Джон Норман

Пираты Гора

Глава первая. КРОВАВАЯ ОТМЕТИНА

До меня уже доносился запах моря, величественной Тассы, мифы о которой утверждают, что у нее нет другого берега.

Я выбрался из зарослей тростника и, зачерпнув пригоршню воды, попробовал ее на язык. Тасса должна быть где-то недалеко.

Я снова налег на широкое весло и двинул вперед свое, едва достаточное для одного человека, узкое и легкое суденышко из связанного болотной лианой длинного и гибкого, пустотелого воскского тростника.

Внезапно справа от меня на глубине каких-нибудь двух-трех футов я заметил быстро промелькнувшее желтоватое брюхо водяного тарлариона, вероятно, охотившегося на воскских карпов или черепах. Через мгновение у поверхности воды показалась и тут же снова ушла в глубину целая стая его неизменных спутников, питающихся крохами с его стола, — маленьких, не больше шести дюймов, тарларионов-мусорщиков, состоящих, казалось, только из прожорливой пасти и хвоста.

Слева, из прибрежного тростника, оглашая все вокруг пронзительными криками, вспорхнула ярко раскрашенная птица и, быстро набирая высоту, взмыла в небо. Однако уже через минуту она снова ринулась вниз и затерялась среди тонких, едва шевелящихся под легким ветром стеблей, очевидно вернувшись к своему гнезду, устроенному где-нибудь у самой кромки воды. Только одно из живущих в заболоченной дельте Воска существ — хищный ул, крылатый ящер, — осмеливается совершенно безбоязненно подниматься в небо.

Впереди уже в нескольких футах трудно было что-нибудь разглядеть в сумерках; иногда я даже с трудом различал слегка приподнятый над водой изогнутый нос моего маленького суденышка, осторожно продирающегося сквозь сложное переплетение стеблей тростника и густой болотной растительности.

Близился к концу четвертый день, оставшийся до осеннего равноденствия, с которого, согласно общепринятому горианскому календарю, начинается месяц се'кара. По календарю Ко-ро-ба, который, как и большинство горианских городов, ведет летосчисление по годам правления глав городской администрации, это будет одиннадцатый год правления моего отца — Мэтью Кэбота. По календарю Ара, уходящий год был первым после восстановления в должности Марленуса — убара убаров, — однако в целях упорядочения обычного для горианской хронологии хаоса принято считать этот год 10119-м после Контасты Ара, или, другими словами, со времени основания Ара.

Оружие мое лежало здесь же, в лодке, рядом с заполненной питьевой водой тыквенной бутылью и жестянкой с хлебом и куском вяленого мяса боска. У меня был короткий меч в ножнах, щит, шлем и завернутый в кожу длинный горианский лук из желтой древесины ка-ла-на, увенчанный на концах рогом боска, с тетивой из переплетенных с пенькой прочных шелковых волокон, и целая связка стрел. Такой лук не пользуется у горианских воинов особым расположением, но они тем не менее отдают ему должное. По величине он превышает рост среднего человека; его дальняя от лучника сторона плоская, а сторона, обращенная к нему, — полукруглая, В ширину он обычно достигает полутора дюймов, а толщина его в центральной части около дюйма с четвертью. Он представляет собой грозное оружие, и стрельба из него требует значительных сил: многие, в том числе — как это ни покажется удивительным — даже воины, не смогли бы натянуть его тетиву. Он обладает изумительными характеристиками стрельбы: из него можно одну за другой выпустить девять стрел, пока выпущенная первой не коснется земли, а убойная сила просто невероятна: стрела в начале полета способна пробить насквозь четырехдюймовую доску, за две сотни ярдов пригвоздить к стене человека, а за четыре сотни ярдов убивает даже толстокожего боска. Скорострельность — девятнадцать стрел за один горианский эн, что составляет около восьмидесяти земных секунд, и предполагается, что достаточно тренированный, хотя и не обладающий выдающимися способностями лучник поражает всеми девятнадцатью стрелами цель размером с человека, находящуюся от него на расстоянии двухсот пятидесяти ярдов.

Однако это грозное оружие имеет свои серьезные недостатки, и поэтому на Горе значительно большей благосклонностью пользуется уступающий по точности стрельбы и скорострельности арбалет. Длинный лук может быть использован только в положении стон или, в крайнем случае, с колена, что превращает лучника в отличную мишень для противника. Им также сложно пользоваться с седла и он не годится для стрельбы в небольших, замкнутых пространствах, например, при сражении внутри какого-либо помещения, и не может быть заранее заряженным, что с успехом способен предоставить стреляющему арбалет. Арбалет — превосходное оружие для убийцы. При значительно меньшей по сравнению с длинным луком скорострельности, — поскольку зарядка его происходит путем натяжения тетивы сложным приводным механизмом, — он не требует значительных физических усилий и, таким образом, им может пользоваться любой, даже самый слабый человек. А кроме того, на коротких дистанциях он не требует столь высокого умения и мастерства в обращении.

Нетрудно заметить, почему имеющий широкое распространение арбалет считается, по общему мнению, более действенным оружием, нежели длинный лук, хотя и уступает ему в дальности полета стрелы, точности поражения цели и скорострельности. В умелых руках длинный лук значительно эффективнее арбалета, но лишь немногие люди обладают необходимой силой и глазомером, чтобы использовать его как подобает. Я лично горжусь своим мастерством в обращении с этим достойным оружием.

Опершись на одно колено, я продолжал осторожно вести вперед свое маленькое, послушное суденышко.

«Но ведь это оружие крестьян», — услышал я снова всплывшие в моей памяти слова и рассмеялся. Их не раз повторял мне Тэрл Старший, мой бывший учитель и наставник в обращении с оружием, когда нам случалось беседовать с ним на эту тему в Ко-ро-ба, моем родном на этой планете городе Башен Утренней Зари. Я окинул любовным взглядом длинный, тяжелый, обернутый кожей лук из гибкого ка-ла-на, покоящийся на дне лодки. И улыбка тронула мои губы.

Длинный лук действительно служит основным оружием крестьян, и они нередко пользуются им с завидным мастерством. Уже сам факт, что длинный лук является оружием простолюдинов, позволил многим горианцам, особенно тем, кто не знаком с ним близко, относиться к нему с пренебрежением. Горианские солдаты набираются, как правило, из городской касты воинов. Крестьяне же, живущие в деревнях довольно изолированно, обрабатывающие свои небольшие клочки земли, составляют более низкий кастовый слой, и потому крестьянин рассматривается горожанами как существо необразованное, темное, суеверное, злобное и кровожадное, упрямое и утопающее в грязи, мало чем отличающееся от животного. Им приписываются все смертные грехи человечества, однако я знаю, что в каждом крытом соломой конусообразном доме, служащем крестьянину и его семье жилищем, на грязном полу у очага непременно хранится Домашний Камень. Сами же крестьяне, рассматриваемые повсеместно большинством населения планеты как низшая каста, называют свою касту быком, на котором покоится священный Домашний Камень Гора, и я думаю, в этом они правы.

К тому же крестьяне, за исключением случаев крайней необходимости, редко используются в качестве вооруженной силы, что является еще одной немаловажной причиной, почему их длинный лук пользуется значительно меньшей известностью в городах, чем он того заслуживает.

Горианцы, по моему мнению, часто, хотя и не всегда, склонны обосновывать свои соображения историческими и культурными традициями, неизменно приобретающими в их толковании определенную рациональность и правдоподобность. Доказательством тому, например, могут служить нередко слышанные мной утверждения, будто крестьяне используют длинный лук только потому, что им, мол, не хватает сообразительности сделать арбалет, как будто они не могут продать часть своего урожая или животных, чтобы купить на вырученные деньги арбалеты, если только они, конечно, пожелают их приобрести. Кроме того, тяжелое с бронзовым наконечником копье и короткий обоюдоострый меч традиционно считаются более достойным — имеющим первостепенную важность — оружием горианского воина, или, по крайней мере, считающего себя настоящим воином горианца; точно так же, по традиции, вести боевые действия, поражая врага на расстоянии, не сходясь с ним в достойном мужчины поединке, а выпуская быстрые, почти невидимые человеческим глазом стрелы, считается делом презренным. Сельские жители в героических горианских сказаниях обычно и выступали в качестве стрелков из лука. Мне приходилось слышать от воинов, что они скорее предпочли бы быть отравленными женщиной, нежели пасть от стрелы.

Сам я, вероятно, потому, что родился и вырос на Земле, а не на Горе, не был, к счастью, склонен к подобным предубеждениям и использовал длинный лук, не ощущая при этом стыда, без малейшего ущемления чувства собственного достоинства. Я считал длинный лук великолепным оружием и выбрал его себе без каких-либо колебаний.

Справа, футах в сорока — пятидесяти от меня вскрикнула птица, судя по всему, болотный гант — небольшая рогатая птица с широким клювом и перепончатыми лапами. Местные девушки иногда охотятся на них с помощью деревянных дротиков.

В некоторых городах, как, например, в Порт-Каре, длинный лук почти совершенно неизвестен, не имеет он широкого признания и в Аре — крупнейшем из городов известной мне части Гора. Зато он довольно распространен на Тентисе, особенно в его гористых районах, а также в Ко-ро-ба, моем родном городе, украшенном Башнями Утренней Зари. В этом смысле между городами есть, конечно, существенные различия, но в основном длинный лук их жителям мало знаком. Довольно распространенный короткий прямой лук степняков, безусловно, не идет с ним ни в какое сравнение, зато частенько используется в спортивных состязаниях и для охоты, например, на толстогривого квалая, табука-однорога или на беглых рабов.

Снова ярдах в пятидесяти раздался крик болотного ганта, но на этот раз справа от меня.

День близился к вечеру. То там, то здесь виднелись нависшие над стеблями осоки небольшие облачка болотных насекомых, но они не досаждали мне: в это время года большинство видов горианских кровососущих насекомых занято выведением потомства. Мне на глаза попался розовый зарлит — огромная, не меньше двух футов длиной муха с четырьмя прозрачными, размахом в целый ярд крыльями. Монотонно жужжа, она на какое-то время зависла надо мной, шевеля мохнатыми лапами, и, спланировав, легко заскользила по поверхности воды.

Спускаясь на речных баржах вниз по течению Воска, я за последние несколько дней оставил позади сотни пасангов. Когда течение реки замедлилось и она постепенно разделилась на многочисленные мелководные рукава, теряющиеся среди образуемых морскими приливами заливных болот, скрадывающих дельту могучей реки при ее впадении в Тассу, мне пришлось приобрести у одного из местных ренсоводов кое-какие съестные припасы и эту лодку, на которой я вынужден был продолжать свой путь в одиночку, протискиваясь сквозь густое переплетение болотного тростника, осоки и дикого ренса.

Вдруг на одном из стеблей ренса, сразу под распустившимися лепестками его соцветия, я заметил привязанный обрывок белой репсовой материи.

Я наклонился, чтобы рассмотреть его поближе, огляделся и некоторое время сидел, прислушиваясь. Затем осторожно обогнул растение и медленно двинулся дальше.

До меня снова донесся крик болотного ганта, на этот раз раздавшийся где-то у меня за спиной.

Мне не удалось найти никого, кто мог бы проводить меня по дельте Воска. Владельцы речных барж никогда не заводят свои широкие, с низкой посадкой, неповоротливые суда в ее заболоченное мелководье. Протоки Воска, меняющие свою глубину в зависимости от времени года, часто превращаются в совершенно непроходимые, протянувшиеся на многие сотни миль рукава. Во многих местах они становятся слишком мелководными даже для маленьких барж, передвижение на которых сквозь заросли тростника и осоки, переплетенные гибкой болотной лозой, превращается тогда в сплошное мучение. Но не это является главной причиной, по которой я не сумел найти себе проводника среди выращивающих ренс крестьян. Дело в том, что дельта Воска является владением Порт-Кара, расположенного в нескольких сотнях пасангов на северо-запад от нее, на берегу мелководного Тамберского пролива, за которым и лежит море — блистательная Тасса.

Порт-Кар — перенасыщенный людьми, грязный, запущенный, злонравный город — часто именуют Тарном-над-Морем. Название это является символом жестокости и пиратства. Целые флотилии кораблей Порт-Кара курсируют по безбрежным водам Тассы, нападая на попадающиеся им на пути чужие суда и свозя рабов отовсюду — от горного массива Та-Тассы в южном полушарии Гора до северных, покрытых вечными льдами озер, а на запад пираты добираются до плоскогорного острова Кос и скалистого, изрытого нескончаемым лабиринтом пещер Тироса.

Об одном из рабовладельцев Порт-Кара — некоем Самосе — поговаривают даже, что он является агентом самих Царствующих Жрецов.

Именно туда, в Порт-Кар, я и направлялся — в единственный из горианских городов, благожелательно принимающий чужестранцев, хотя никто, кроме изгнанников, отщепенцев, беглых убийц, воров, бандитов и прочих головорезов, не решился бы искать приют среди населяющих его отбросов общества.

Мне вспомнился Самос, развалившийся в мраморном кресле, кажущийся праздно-ленивым, но эта его лень больше напоминала сытость хищника, умиротворенно переваривающего сожранную им жертву. Плащ он, как правило, носил простой, темный, завязывая его на манер порткарцев узлом на левом плече. Капюшон его плаща был всегда отброшен назад, открывая крупную, массивную голову с редкими прилизанными седыми волосами. Его задубевшее на ветрах красное лицо покрывала сеть глубоких морщин, а в ушах виднелись небольшие золотые кольца. Во всем его облике ощущались сила, властность, опыт и жестокость. Я почувствовал в нем тогда нечто от плотоядного животного, слишком сытого, чтобы охотиться и убивать. Больше я не искал с ним встречи, хотя от пользующихся моим доверием людей я слышал, что он действительно состоит на службе у Царствующих Жрецов.

Я не был чрезмерно удивлен, обнаружив привязанный к стеблю ренса клочок репсовой материи, поскольку дельта Воска была обитаема. Человек не отдал ее всецело во власть ула и тарлариона. Здесь попадались кое-где небольшие поселения, жители которых занимались выращиванием ренса и таким образом сводили концы с концами. Так что обнаруженный мной клочок материи вполне мог служить указателем кому-нибудь из лодочников.

Кстати, из ренса изготавливается и бумага. Само растение имеет длинный, толщиной до четырех дюймов корень, лежащий горизонтально под поверхностью воды, от которого вниз отходят достигающие дна более мелкие ответвления, а вверх поднимаются до дюжины стеблей, пятнадцати — шестнадцати дюймов длиной, увенчанных обычно одиночным шишковидным соцветием.

Помимо использования в качестве сырья для изготовления ренсовой бумаги, растение имеет и иное, довольно широкое употребление. Его тяжелый, мясистый корень, легко поддающийся изгибу, часто идет на изготовление домашней утвари и различных частей деревянных станков и механизмов, а в высушенном состоянии служит превосходным топливом. Из его стеблей, которые можно скорее назвать стволами, ренсоводы делают легкие лодки и мачты к ним, а из волокон плетут веревки и ткут своеобразную, довольно грубую материю, часто идущую на изготовление парусов. Мякоть ствола съедобна и вместе с рыбой составляет для ренсоводов основную пищу. При необходимости используется она и для проконопачивания днищ лодок, хотя более употребительными являются все же пакля и деготь, покрываемые сверху слоем жира.

Для изготовления ренсовой бумаги стебель распускают на тонкие узкие волокна, причем наиболее предпочтительны те, которые лежат ближе к его сердцевине. Затем волокна укладывают двумя слоями — один вдоль, другой поперек и длительное время вымачивают в воде, отчего выделяемая волокнами клейкая субстанция пропитывает и надежно приклеивает слои друг к другу, превращая их в однородную структуру. Полученный таким образом лист осторожно вынимается из воды и сушится на солнце, после чего его грубая поверхность полируется размельченной скорлупой болотных ракушек либо крошкой из рога кайилы. Затем бумага сматывается в плотные рулоны, обычно листов по двадцать в один рулон, что позволяет довольно длительное время хранить ее защищенной от непогоды и продлевает общий срок ее службы. Различается до восьми степеней качества ренсовой бумаги. Продажа ее осуществляется, как правило, здесь же, на берегах Воска, но иногда ренсоводы на узких лодках спускаются в море, чтобы обменять свой товар у перекупщиков, живущих на побережье Тамберского пролива. Однако ренсовая бумага вовсе не единственный на Горе тип употребляемого для письма материала. В обиходе чаще используется линованная бумага из древесины, в больших количествах производящаяся в Аре, а также изготавливаемые во многих городах калька и пергамент.

Тут мне на глаза попался еще один привязанный к стеблю ренса лоскут белой материи, на этот раз большего размера, чем первый. Я решил, что это следующая путевая отметка, и продолжал движение. Крики болотных гантов, напоминающие резкий, низкой тональности свист, раздавались теперь чаще и, казалось, несколько ближе. Я внимательно огляделся по сторонам, но за стоящими плотной стеной зарослями ренса, тростника и осоки, конечно, не смог разглядеть птиц.

Вот уже шестнадцатый день, как я, неустанно работая веслом, продвигался по дельте Воска, медленно приближаясь к Тассе. Я снова попробовал воду на вкус: она стала более соленой, да и морской запах теперь чувствовался сильнее.

На душе у меня повеселело, и я повел лодку вперед с удвоенной энергией. К этому времени мои запасы питьевой воды были на исходе, да и желтый хлеб, давно засохший, подходил к концу.

Вдруг я остановился: впереди на стебле ренса был привязан клочок красной материи.

Теперь я уже знал, что две предыдущие встреченные мной отметки были не простыми путевыми указателями, а пограничными предупредительными знаками. Я очутился там, где мое плавание, возможно, было нежелательным, на территории, принадлежащей, должно быть, какой-нибудь маленькой ренсоводческой общине.

Жизнь ренсоводов, несмотря на ценность производимого ими продукта и выгодный товарообмен, несмотря на защищающие их болота и изобилие рыбы, позволяющие им, казалось бы, вести безбедное существование, при ближайшем рассмотрении оказывается далеко не легкой. И не только потому, что им приходится постоянно опасаться нападения акулы или плотоядного угря — весьма многочисленных обитателей нижней части дельты реки Воск, не говоря уже об агрессивных водяных тарларионах и крылатых, коварных по своей натуре хищных улах. В гораздо большей степени им приходится опасаться человека, и прежде всего — человека из Порт-Кара.

Как я уже упоминал, Порт-Кар рассматривает долину Воска как часть своей территории, находящейся у него в безусловном подчинении. В связи с этим вооруженные банды то одного, то другого находящихся в постоянной вражде убаров Порт-Кара довольно часто входят в дельту реки, чтобы собрать полагающуюся им дань. Когда им удается отыскать какую-либо небольшую ренсоводческую общину, подати взимаются со всей возможной жестокостью, часто забирается все, что представляет собой хоть малейшую ценность. Чаще всего в качестве дани требуют колоссальное количество рулонов ренсовой бумаги; уводятся юноши, чтобы стать гребцами на торговых галерах, и девушки, которым уготована судьба рабынь в многочисленных тавернах города.

Я не мог отвести взгляда от привязанного к стеблю ренса клочка красной материи; он напоминал мне цвет крови, и у меня не было никаких сомнений в том, что он означает. Дальше следовать запрещено.

Внимательно оглядевшись, я снова двинул свое легкое суденышко сквозь заросли, оставляя позади предупреждающе знак. Я должен попасть в Порт-Кар.

Крики болотного ганта за моей спиной не утихали.

Глава вторая. ЧТО МОГУТ ОЗНАЧАТЬ КРИКИ БОЛОТНОГО ГАНТА

В просвете среди зарослей тростника, в каких-нибудь пятидесяти ярдах от себя я увидел девушку.

Почти одновременно она с изумлением заметила меня.

Она стояла в маленьком репсовом ялике, не больше, чем моя собственная лодка, футов семи в длину и двух в ширину, со слегка загнутыми кверху носом и кормой.

В руке у нее была используемая для охоты на птиц изогнутая метательная палка вроде бумеранга. Многие девушки владеют этим оружием с завидным мастерством. Подбитые птицы складываются в лодке. Впоследствии на ренсовых островках их ощипывают и готовят в пищу.

Я медленно направился к девушке. Позволив лодке скользить по течению, положил весло на борт и стал рассматривать незнакомку.

Вокруг не прекращались крики болотных гантов. Я заметил, что охота девушки была удачной: на корме лежали четыре птицы.

Она следила за моим приближением, но не казалась чрезмерно напуганной.

Взгляд ее голубых глаз был ясным и открытым; темно-русые густые волосы доходили до плеч, несколько, возможно, широковатых, но все равно довольно красивых, а вот ноги у нее, недостаточно длинные, в лодыжках были излишне полны и тяжеловесны. На ней было короткое желто-коричневое, типичное для ренсоводов платье без рукавов, держащееся на обоих плечах и достаточно свободное, чтобы не стеснять движений. Волосы были стянуты темно-красной репсовой лентой, из чего я заключил, что ее община поддерживает торговые контакты с другими.

Репс — это белое волокнистое вещество, содержащееся в семенах небольшого кустарника, разводимого во многих областях южнее Ара. Дешевая репсовая материя вырабатывается на ткацких мануфактурах в городах. Она хорошо поддается окраске и, будучи довольно прочной и доступной по цене, весьма популярна среди низших слоев общества. Охотившаяся на гантов девушка, несомненно, была местной, и остров, на котором обитает их община, должен находиться где-то неподалеку. Я также предположил, что именно жители ее поселка установили предупреждающие отметки.

Она стояла выпрямившись в легком ренсовом ялике и легко удерживала равновесие. Я поймал себя на мысли, что лично мне бы с трудом удалось устоять на ногах в тростниковой лодке.

Она не сделала никакой попытки уплыть и спокойно наблюдала за моим приближением. Весла у нее не было, но рядом стоял воткнутый в ил длинный шест, которым она управляла своим яликом.

— Не бойся меня, — сказал я. Она не ответила.

— Я не причиню тебе вреда, — продолжал я.

— Разве ты не видел предупреждающих знаков? — спросила она, — Белых и кровавой отметки?

— Я не причиню зла ни тебе, ни твоим людям, — сказал я и улыбнулся. — От вашего болота мне нужен только кусочек шириной в мою лодку, — сказал я, — да и то только на время, необходимое, чтобы по нему проплыть. — Это был перифраз известной на Горе поговорки, с которой путешествующие странники обращались к владельцам территорий, по которым пролегал их путь: «Только на размах крыльев моего тарна, только на расстояние между лапами моего тарлариона, только на ширину моего собственного тела и на время, не большее, чем мне пройти». Однако так сложилось, что на горианском языке незнакомец и враг обозначаются одним и тем же словом.

— Ты из Порт-Кара? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

— Откуда ты? — допытывалась она.

На моей одежде, щите и шлеме не было никаких знаков отличия. Красное одеяние воина, которое я носил, совершенно выгорело от долгого пребывания под солнцем, а смешавшись с засохшей на нем солью от водяных брызг, окончательно потеряло свой цвет.

— Ты разбойник, — заявила она. Я промолчал.

— Куда ты направляешься? — продолжала она расспрашивать.

— В Порт-Кар, — ответил я.

— Взять его! — воскликнула она.

Тут же со всех сторон раздались устрашающие крики, и отовсюду, вынырнув из зарослей тростника и осоки, показались немедленно окружившие меня легкие лодки из связанных стеблей ренса с гребцами и сидящими на носу людьми — по одному в каждой лодке, — вооруженными направленными на меня трехзубыми острогами.

Обнажать меч или брать в руки другое оружие было бессмысленно. Я не сделаю и несколько ярдов, что смогут отдалить меня от бросившихся мне в погоню врагов, как буду не просто убит, а превращен в решето их острогами.

Девушка хлопнула руками по коленям и залилась довольным хохотом.

Оружие у меня забрали, одежду сняли и бросили на дно лодки, лицом вниз. Болотной лианой мне связали за спиной руки, а затем, для пущей безопасности, и ноги.

Девушка легко перебралась в мою лодку, расставив ноги над моим телом. Ее собственный ялик был привязан к одной из ренсовых лодок, выскочивших из зарослей. Упираясь шестом в дно, она повела мою лодку по едва заметному среди переплетающихся стеблей ренса и осоки проходу. Остальные последовали за ней.

В одном месте девушка остановила мое суденышко, и ее спутники замедлили свой ход. Она, а также двое других ее сопровождающих откинули назад головы и вдруг издали громкий, низкой тональности свист, удивительно похожий на крик болотного ганта. Ей немедленно ответили таким же свистом, раздавшимся в нескольких ярдах от нас, и вскоре к нам присоединилась еще одна показавшаяся из зарослей ренсовая лодка с характерно загнутыми кверху носом и кормой.

Ренсоводы, как я слышал, общаются друг с другом условными сигналами, похожими на крики болотных птиц. Теперь я знал, каких именно.

Глава третья. ХО-ХАК

Ренсовые острова, на которых проживают ренсоводческие общины, обычно довольно малы, редко больше чем две на две сотни футов. Они состоят из плотно подогнанных друг к другу и густо переплетенных между собой ренсовых стеблей и держатся на плаву. Как правило, такой пастил имеет толщину восемь-девять футов и возвышается над поверхностью воды фута на три. Когда стебли, составляющие нижнюю часть такого плавучего острова, ломаются или повреждаются, сверху настилается новый ряд стеблей. Так, с периодичностью в несколько месяцев, верхние слои настила постепенно перемещаются вниз, пока сами не становятся, в свою очередь, нижним, наиболее подверженным разрушению слоем.

Чтобы предотвратить нежелательное перемещение такого острова, его при помощи болотных лиан привязывают к расположенным по соседству толстым корням ренса. Входить в воду для привязывания лианы опасно из-за многочисленных подстерегающих человека хищников, и делается это очень быстро несколькими людьми одновременно, один из которых опутывает лианой корень, а другие, опустившись вместе с ним под воду, защищают пловца, держа наготове свои остроги и отгоняя ими непрошеных гостей, а в случае, если нежелательные визитеры оказываются излишне настойчивыми или представляют собой действительно серьезную угрозу — такие, например, как водяной тарларион или длиннотелая девятижаберная акула, — охраняющие всегда способны отвлечь внимание хищников и удержать их на безопасном расстоянии, пока их товарищ не выберется на плавучий остров.

При необходимости переместить остров удерживающие его лианы перерубаются, и члены общины разделяются на тех, кто направляет остров длинными шестами, и тех, кто расчищает путь, двигаясь впереди на ренсовых лодках. Большинство из действующих шестами располагаются по краям острова, но и внутри его, ближе к центральной части, имеются четыре сквозных прямоугольных отверстия, опустив шесты сквозь которые можно управлять. Эти центральные отверстия, прорубленные через все составляющие островной настил слои, дают возможность человеку передвигать все сооружение — хотя и довольно медленно — в одиночку, без помощи стоящих по краям гребцов, что особенно ценно при нападении врага.

При возникновении опасности все жители острова прячутся в тростниковом строении — большом шалаше, расположенном в самой середине острова над отверстиями. В этом случае все остальные, разбросанные по территории острова ренсовые хижины разрушаются, чтобы не дать возможности высадившемуся неприятелю использовать их в качестве прикрытия, а запасы продовольствия и воды — доставляемой с верхней части дельты реки, где она пригодна для питья, — переносятся в центральное строение, достаточно прочное, чтобы уберечь его защитников от копий или острог, скажем, других враждующих с ними ренсоводов.

Однако эта своеобразная плавучая крепость совершенно беззащитна перед организованным нападением хорошо вооруженных воинов, таких, например, как налетчики из Порт-Кара, от которых, собственно, она и должна защищать; а ударов, которым ее стены способны противостоять, выдерживать практически не приходится: ренсоводы редко нападают на себе подобных. Я слышал, что вот уже более пятидесяти лет между мелкими сообществами не ведется никаких враждебных действий; как правило, их общины довольно изолированы одна от другой, и им вполне хватает проблем со «сборщиками податей» из Порт-Кара, чтобы еще портить друг другу жизнь. Когда остров приходится перемещать в условиях осады, ныряльщики группами по два-три человека покидают его через центральные сквозные отверстия, чтобы преградить дорогу нападающим и дать своим время для отступления, что, безусловно, подвергает жизнь ныряльщиков громадной опасности как со стороны подводных хищников, так и со стороны неприятеля, находящегося в лодках. В экстремальных ситуациях члены общины оставляют остров и предают его огню, а сами перебираются в лодки, чтобы затеряться среди болота. Оказавшись в безопасности, они связывают лодки вместе и начинают кропотливую работу по переплетению стеблей ренса, давая жизнь новому острову.

— Значит, ты направляешься в Порт-Кар? — внимательно разглядывая меня, спросил Хо-Хак.

Он восседал в гигантской раковине воскского сорпа, представляющей для этих людей, как я догадался, подобие королевского трона.

Я стоял перед ним на коленях, раздетый, со связанными руками и ногами. Помимо этих основных пут, мне на шею набросили петлю из болотной лианы, оба конца которой держали стоящие по бокам от меня люди. При выходe из лодки ноги мне были развязаны, но только для того, чтобы меня легче было подталкивать по рейнсовому острову, среди вопящей толпы женщин и детей к трону Хо-Хака, где меня немедленно поставили на колени и снова накрепко стянули лианой лодыжки.

— Да, — ответил я, — моей целью было добраться до Порт-Кара.

— Мы не любим людей из Порт-Кара, — сказал Хо-Хак.

Горло его охватывал тяжелый ржавый металлический ошейник со свисавшим с него обрывком цепи. Я догадался, что у ренсоводов не оказалось приспособлений, чтобы его снять. Хо-Хак, должно быть, носил его многие годы. В прошлом он, несомненно, был рабом, вероятно, сбежавшим с галер Порт-Кара и нашедшим себе убежище в дельте у поддержавших его в трудную минуту ренсоводов. Теперь, по прошествии лет, он занял среди них главенствующее положение.

— Я не из Порт-Кара, — ответил я.

— Из какого ты города? — спросил Хо-Хак. Я промолчал.

— Зачем ты направляешься в Порт-Кар? — продолжал допытываться Хо-Хак.

И снова я не ответил. Моя личность — то, что я Тэрл Кэбот, — и моя миссия — то, что я нахожусь на службе у Царствующих Жрецов, — было вовсе не тем, во что следует посвящать остальных. Возвращаясь из Сардара, я знал только то, что должен попасть в Порт-Кар и установить контакт с Самосом — первым наиболее могущественным рабовладельцем Порт-Кара, настоящим бичом Тассы и, судя по разговорам, доверенным лицом Царствующих Жрецов.

— Ты разбойник, — заметил Хо-Хак.

Я пожал плечами.

На моем щите и одеянии, забранных теперь у меня, действительно отсутствовали опознавательные знаки.

Хо-Хак перевел взгляд на лежащее перед ним облачение воина, щит, шлем, меч в ножнах и обмотанный в кожу лук из гибкой древесины ка-ла-на.

Правое ухо Хо-Хака задвигалось. Уши у него были необычными, очень крупными, с непомерно длинными мочками, оттягиваемыми вдетыми в них небольшими, но тяжелыми серьгами. Он был в прошлом рабом, это несомненно, и, судя по его натруженным рукам и широкой спине, долгое время служил на галерах, однако несомненно и то, что он не был обычным рабом, а принадлежал к экзотикам и первоначально предназначался для иной, более высокой участи, нежели прозябание на скамье галеры.

Горианскими рабовладельцами культивируются и воспитываются различные типы так называемых экзотиков, которые значительно отличаются от обычных разновидностей рабов, таких, например, как рабы-мусорщики или рабыни страсти. Экзотики могут быть воспитаны практически для любой цели, но, к несчастью, чаще всего их предназначение сводится лишь к тому, чтобы служить забавой. Хо-Хак вполне мог быть одним из них.

— А ты — экзотик, — заметил я ему.

Уши Хо-Хака развернулись ко мне, но он не казался рассерженным. У него были карие глаза и такие же темно-коричневые длинные волосы, собранные на макушке и перевязанные клочком репсовой материи. Как и большинство ренсоводов, он носил длинную тунику без рукавов, сшитую из того же репса.

— Да, — ответил он, — меня готовили для сборщика податей.

— Я это заметил.

— Но я порвал ему глотку и убежал, — добавил Хо-Хак. — А потом меня схватили и отправили на галеры.

— И ты опять убежал.

— Точно, — ответил Хо-Хак, поглядывая на свои большие ладони, крепкие и сильные. — И при этом убил шестерых.

— И после этого ты пришел сюда, — сделал я заключение.

— Да, — сказал он, — после этого я пришел сюда, — он взглянул на меня, и его уши снова зашевелились. — И я принес с собой воспоминания о десятках лет, проведенных на галерах, и ненависть ко всему, что связано с Порт-Каром.

К этому времени вокруг нас собрались, наверное, все члены общины. Рядом со мной стояла светловолосая девушка, увиденная мною первой и послужившая той приманкой, на которую я попался. Она стояла, гордо распрямив плечи, высоко подняв голову, как свободная женщина рядом с жалким рабом, обнаженным и коленопреклоненным. Ее теплое бедро находилось возле самой моей щеки. Через плечо у нее были перекинуты четыре подбитые на охоте птицы; шеи у них были свернуты и головы безвольно свисали с ее груди и спины. Здесь присутствовали и другие женщины, и кое-где среди взрослых я заметил детей.

— Он или из Порт-Кара, или направлялся туда, — сказала она, поправляя висевших на плече гантов, — по той причине, которая только и может вести человека в этот город.

Хо-Хак долго молчал, его широкое обветренное лицо оставалось спокойным.

До меня доносился топот бегающего где-то поблизости домашнего тарска и веселые крики играющего с ним ребенка.

Слышал я и присвист прирученных болотных гантов, свободно разгуливающих по ренсовому острову, оставляющих его только для поисков пищи и всегда возвращающихся обратно. Дикие болотные ганты, будучи пойманными даже птенцами, не поддаются одомашниванию. Однако если птенцы, вылупившиеся в неволе из яиц, собранных из плавающих по болоту гнезд гантов, не видят в первую неделю после появления на свет своих взрослых сородичей, они начинают воспринимать ренсовый остров как свой родной дом и не выказывают по отношению к человеку никакого страха. Ведут они себя совершенно естественно, улетая и возвращаясь к тому месту, которое они считают своим гнездовищем, позволяя человеку брать себя в руки. Однако в случае уничтожения репсового острова, предоставленные сами себе, они быстро адаптируются к новым условиям и полностью дичают.

Здесь же находилось несколько человек довольно представительного вида, возглавляющих, как я предположил, другие, находящиеся по соседству ренсоводческие общины. Подобный остров вмещает, как правило, не больше пятидесяти — шестидесяти жителей. Я решил, что выслеживание и поимка меня осуществлялась совместными действиями нескольких общин. Обычно, как я уже упоминал, подобные сообщества держатся довольно изолированно друг от друга, но вовсе не сейчас, — в преддверии осеннего равноденствия и начала месяца се'кара, первое число которого отмечается ренсоводами как праздник. К этому времени большая часть ежегодных работ по выращиванию и переработке ренса закончена, бумага скатана в рулоны, закрытые ренсовыми чехлами и перетянутые веревками, и готова на продажу.

В период между се'кара и зимним солнцестоянием — в первый день месяца се'вар — бумага будет продана или обменяна, для чего ее или доставляют к морю, или дожидаются прибытия оптовых покупателей, входящих в дельту на узких баржах, с рабами на веслах, чтобы иметь возможность купить товар подешевле.

Первое се'вара также является праздником, но отмечаемым уже каждым островом отдельно от остальных. После продажи урожая ренса и изделий из него общины больше не стремятся держаться поближе друг к другу, поскольку теперь они представляют собой слишком заманчивую цель для «сборщиков податей» из Порт-Кара. Хотя, как мне кажется, собираясь вместе в се'кара, они также подвергаются серьезному риску: хранящиеся в это время на островах непроданные запасы ренсовой бумаги уже сами по себе являются настоящим, хотя и несколько громоздким сокровищем.

Однако нечто странное было в том, что на острове Хо-Хака одновременно присутствовали главы пяти или шести соседних общин: подобное количество собирающихся вместе ренсовых островов является большой редкостью во время празднования начала се'кара. Обычно в нем участвуют не более двух-трех общин, члены которых пьют ренсовое пиво, получаемое из перемолотой, вымоченной, перекипяченной и перебродившей мякоти ренсового стебля, поют, затевают различные игры и ухаживают друг за другом, поскольку молодежи, обитающей на ренсовых островах, редко предоставляется возможность встретить ровесников даже из соседней общины. И все же почему так много ренсовых островов собралось здесь, в непосредственной близости друг с другом, пусть даже в преддверии празднования? Ужт конечно, поимка одинокого путешественника не могла привлечь к себе такого внимания, тем более что они собрались вместе прежде, чем я попал на их территорию.

— Это шпион, — сказал один из стоящих рядом с Хо-Хаком, высокий крепкого телосложения мужчина с острогой в руке, на лбу которого была узкая повязка с украшавшими ее перламутровыми пластинками воскского сорпа.

Интересно, кому надо было шпионить на ренсовых островах?

Хо-Хак продолжал молчать и лишь переводил задумчивый взгляд с меня на лежащее перед ним оружие.

Я пошевелился, разминая затекшие члены.

— Не двигайся, раб! — крикнула мне стоявшая рядом девушка.

Накинутые мне на шею петли болотной лианы немедленно затянулись.

Руки ее вцепились мне в волосы и безжалостно рванули мою голову назад.

— Он из Порт-Кара, — повторила она, не отпуская моих волос, — или собирался туда попасть!

Она посмотрела на Хо-Хака, ожидая его решения.

Хо-Хак, однако, не только не ответил, но, казалось, вообще не замечал ее присутствия.

Она раздраженно отпустила от себя мою голову.

Хо-Хак был всецело поглощен разглядыванием моего обернутого в кожу лука из дерева ка-ла-на.

Женщины ренсоводов, находясь дома, не прячут своих лиц под покрывалом, как это принято среди горианок, особенно горожанок. Мало того, они вполне способны выполнять любую мужскую работу: рубить ренс и обрабатывать его, охотиться на мелкую дичь — и вообще самостоятельно поддерживать свое существование. В среде ренсоводов не так много обязанностей, с которыми они не могли бы справиться. Их знания и умения уважаются в повседневной жизни маленькой общины. В связи с этим они редко проявляют сдержанность в праве голоса и выражении собственного мнения.

Хо-Хак наклонился и развернул гибкий желтый лук, рассыпав по матерчатой ренсовой подстилке легкие, с заостренным концом стрелы.

У двух-трех присутствующих мужчин вырвалось невольное изумленное восклицание. Я догадался, что им доводилось видеть короткие прямые луки, но с длинным луком встречаться не приходилось.

Хо-Хак встал. Лук по высоте превосходил многих из собравшихся вокруг нас мужчин.

Он протянул лук светловолосой девушке.

— Натяни его, — распорядился он.

Та раздраженно сбросила с плеча подбитых гантов и взяла лук.

Схватив его левой рукой у самой середины и уперев его нижний конец у ступни левой ноги, правой рукой она тщетно пыталась натянуть его тугую, из переплетенных с пенькой шелковых волокон тетиву. Она старалась изо всех сил.

Наконец она в ярости вернула лук Хо-Хаку.

Тот обернулся ко мне, сопровождая взгляд характерным легким движением ушей.

— Это крестьянский лук, не так ли? — спросил он. — Его, кажется, называют большим или длинным луком?

— Да, — ответил я.

— Много лет назад, — сказал он, — в одном селении на Тентисе, сидя у огня, я слышал рассказы об этом луке.

Я промолчал.

Он протянул лук парню с повязкой, украшенной перламутровыми сорпскими пластинами.

— Натяни его, — приказал ен.

Тот передал свою острогу стоящему рядом человеку и уверенно взял лук. Через секунду его самоуверенности поубавилось, затем его лицо покраснело от напряжения, налилось кровью, на шее вздулись вены, и он с криком отчаяния отбросил лук Хо-Хаку.

Хо-Хак поймал его и еще раз внимательно оглядел. Затем он взялся за лук и, уперев его нижний конец в стопу левой ноги, натянул тетиву.

У присутствовавших вырвался восторженный, смешанный с благоговением крик.

Я откровенно восхищался им. В этом человеке была сила, и не просто сила, позволившая ему легко, без видимого напряжения натянуть тетиву, накопленная, должно быть, за долгие годы пребывания на галерах, но сила, заслуживавшая настоящего уважения.

— Отлично! — не удержался я.

Хо-Хак отыскал среди рассыпанных на подстилке стрел кожаный нарукавник и застегнул его на левом предплечье так, чтобы рука его не была оцарапана тугой тетивой, затем поднял такой же кожаный наладонник и продел в него большой и указательный пальцы руки, предохраняя их от того, чтобы мясо на них не было содрано отпущенной тетивой, потом взял стрелу, правильно приладил ее и натянул тетиву так, что наконечник стрелы почти дошел до лука.

Он направил стрелу в небо, примерно под углом в пятьдесят градусов.

Последовал отрывистый, чистый, мелодичный звук отпускаемой тетивы, и стрела ушла вверх.

Со всех сторон послышались восторженные крики.

Стрела исчезла в небе, казалось, просто растворилась в сияющей голубизне.

Хо-Хак опустил лук.

— Значит, это именно с ним крестьяне защищают свои владения, — задумчиво произнес он.

Мы посмотрели в лицо друг другу. Затем он бережно положил лук на кожу, в которую тот был завернут, расстеленную сейчас на матерчатой репсовой подстилке.

Хо-Хак снова окинул меня изучающим взглядом.

— Ты умеешь обращаться с этим луком? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— Смотрите, чтобы он не убежал, — сказал Хо-Хак.

Я почувствовал прикосновение к спине двух острог.

— Он не убежит, — ответила девушка, похлопывая рукой по стягивающим мою шею путам. Я почувствовал прикосновение к горлу ее пальцев. Она дернула за лиану. Ее ненависть ко мне была очевидна, и вела она себя так, будто сама захватила меня в плен.

— Ты крестьянин? — обратился ко мне Хо-Хак.

— Нет, я воин.

— Но этот лук явно крестьянский, — заметил один из удерживающих конец стягивающей мне шею лианы.

— Я не крестьянин, — повторил я. Хо-Хак посмотрел на парня с повязкой из перламутровых украшений.

— С таким луком, — сказал он ему, — мы могли бы жить здесь спокойно, в безопасности от молодчиков из Порт-Кара.

— Это крестьянское оружие, — пренебрежительно ответил парень с повязкой на голове.

— Ну и что? — спросил Хо-Хак.

— А я, — гордо ответил тот, — ренсовод.

— И я тоже! — воскликнула девушка. Остальные поддержали их одобрительными криками.

— А кроме того, — заметил один из присутствующих, — у нас нет ни металла для наконечников, ни дерева для изготовления самого лука. Ка-ла-на не растет в дельте. Да и веревок нет настолько прочных, чтобы выдержать натяжение такого лука.

— Кожи тоже нет, — добавил стоящий рядом с ним.

— Мы можем набить достаточное количество тарларионов, — сказал Хо-Хак, — и использовать их кожу. А зубы акулы — как острия стрел.

— Но здесь нет материала для самого лука — ни ка-ла-на, ни пеньковой веревки, — возразил еще один.

— Все это мы можем закупить, — ответил Хо-Хак.

Парень с повязкой на голове, тот, что не смог натянуть тетиву, рассмеялся.

— Нет, Хо-Хак, — сказал он, — ты не родился для ренсоводства.

— Да, — ответил тот, — это верно.

— А мы все здесь — потомственные ренсоводы, — сказал парень.

За моей спиной зазвучали одобрительные голоса.

— Мы не крестьяне, — гордо заключил парень с повязкой, — мы — выращиватели ренса!

Последовал новый мощный всплеск одобрения.

Хо-Хак снова расположился на изящной формы раковине гигантского воскского сорпа, служившей ему троном в этом маленьком плавучем ренсовом королевстве, затерявшемся среди болот дельты Воска.

— Что вы собираетесь делать со мной? — спросил я.

— Подвергнем его пыткам в дни празднества, — предложил парень с перламутровой повязкой на лбу.

Уши Хо-Хака оттопырились до предела и стояли перпендикулярно голове.

— Мы не из Порт-Кара, — с укоризной ответил ему Хо-Хак.

Парень с повязкой пожал плечами и огляделся. Очевидно, его предложение не вызвало особого энтузиазма. Нельзя сказать, что это было мне неприятно. Он снова пожал плечами и опустил взгляд на пол.

— Так какова же будет моя судьба? — спросил я.

— Мы не звали тебя сюда, — ответил Хо-Хак, — не приглашали пересечь линию кровавой отметки.

— Верните мне мои вещи, — предложил я, — и дайте возможность продолжить путь, тогда все ваши проблемы исчезнут сами собой.

Хо-Хак усмехнулся.

Стоящая рядом со мной девушка расхохоталась, ей громогласно вторил парень с повязкой на лбу, тот, что так и не сумел натянуть тетиву моего лука. Остальные также заливались хохотом.

— Обычно, — сказал Хо-Хак, — тем, кого мы поймали, людям из Порт-Кара, мы предоставляем сделать выбор.

— Какой выбор? — поинтересовался я.

— Мы, конечно, бросим тебя тарлариону, — ответил Хо-Хак.

У меня мороз пробежал по телу.

— И выбор твой прост, — продолжал Хо-Хак. — Или мы бросим тебя живого, или же ты пожелаешь, чтобы мы тебя сначала убили.

Я отчаянно попытался освободиться от стягивающих меня пут. Стоявшие вокруг ренсоводы равнодушно наблюдали за мной лишенным всяких эмоций взглядом. Я боролся, наверное, несколько минут, однако все мои усилия были напрасны. Лиана была слишком прочна. Я прекратил бессмысленную борьбу. Они надежно меня обезопасили. Я был всецело в их руках. Стоящая рядом девушка не переставала хохотать, с лиц остальных тоже не сходили улыбки.

— От тебя не останется никаких следов, — заметил Хо-Хак.

Я посмотрел ему в лицо.

— Никаких, — повторил он. Я снова попытался освободиться, и снова — безрезультатно.

— Такая смерть будет для него слишком быстрой, — недовольно произнесла девушка. — Он из Порт-Кара.

— Правильно, — поддержал ее парень с повязкой. — Давайте подвергнем его пыткам.

— Нет, — ответила девушка и посмотрела на меня с каким-то бешенством. — Давайте лучше оставим его у нас в качестве ничтожного раба.

Хо-Хак окинул ее задумчивым взглядом.

— Разве это не самая прекрасная месть порт-карцам? — процедила она сквозь зубы. — Это ничтожество будет служить нам, как бессловесная скотина, как тягловое животное.

— Тогда уж лучше бросить его тарлариону, — возразил парень с украшенной перламутром повязкой. — Мы от него просто избавимся, и все.

— Я говорю, — настаивала светловолосая, — давайте осрамим его, а заодно и весь Порт-Кар. Пусть днем работает и подвергается наказаниям, а на ночь будем его привязывать. После каждого часа работы будем избивать его розгами и плетьми, пусть это покажет ему всю нашу ненависть к Порт-Кару и тем, кто в нем живет!

— А почему вы так ненавидите жителей Порт-Кара? — спросил я у нее.

— Замолчи, раб! — завопила она и обеими руками вцепилась в петли лианы у меня на шее, затягивая их еще сильнее. Я почувствовал, что задыхаюсь. Лица вокруг меня начали бледнеть и расплываться. Я стал терять сознание.

Тут ее хватка ослабла. Она убрала руку.

Я жадно принялся ловить губами воздух и, закашлявшись, упал на плетеную подстилку. За моей спиной послышались недовольные крики. В бок уперлась чья-то острога.

— Я предлагаю бросить его тарлариону, — сказал парень с повязкой на лбу.

— Нет, — глухо ответил я. — Нет!

Хо-Хак посмотрел на меня. Он казался удивленным.

Я и сам был поражен. Произнесенные слова словно принадлежали не мне, кому-то другому.

— Нет, нет, — бормотал я, роняя слова, будто сами выходящие у меня из груди.

Сердце мое сжалось от страха, на лице выступил холодный пот.

Хо-Хак уже не скрывал своего удивления. Его большие уши наклонились в мою сторону с очевидным любопытством.

Я не хотел умирать.

Справившись с хриплым, судорожным дыханием, я встряхнул головой.

— Но ведь ты — воин, — заметил Хо-Хак.

— Да, — ответил я, — да, я знаю.

В эту минуту я с безнадежным отчаянием хотел сохранить уважение этого спокойного, сильного человека, именно его, бывшего раба, восседавшего теперь передо мной на троне, на этой раковине гигантского воскского сорпа.

— Зубы тарлариона действуют быстро, воин, — попытался подбодрить меня Хо-Хак.

— Я знаю, — ответил я.

— Если хочешь, — сказал он, — мы можем тебя сначала убить.

— Я… я не хочу умирать.

Я низко наклонил голову, сгорая от стыда. В этот момент мне казалось, что я окончательно потерял собственное лицо, что двигавшие мной моральные законы преданы, что Ко-ро-ба, мой родной город, обесчещен и даже меч, который я так верно хранил, запятнан позором. Я не смел посмотреть Хо-Хаку в лицо. Б его глазах, в глазах их всех — и в своих собственных! — я теперь мог быть только ничтожеством, только рабом.

— Я был о тебе лучшего мнения, — заметил Хо-Хак. — Я думал, ты настоящий воин. Я не мог ему ответить.

— Теперь я вижу, — продолжал Хо-Хак, — что ты действительно из Порт-Кара.

Я не мог поднять голову от стыда. Мне казалось, что теперь я никогда не смогу ее поднять.

— Ты просишь оставить тебя рабом? — спросил Хо-Хак. Вопрос был жестоким и прямым.

Я попытался взглянуть на Хо-Хака, но глаза мои застилали слезы. Я смог различить только презрение на его широком, спокойном лице. Я опустил голову еще ниже.

— Да, — едва слышно произнес я, — я прошу оставить меня рабом.

Вокруг меня поднялся невообразимый смех; смеялись все — и особенно радостно тот, в повязке с перламутром на лбу, но больнее всего для меня было слышать презрительный смех девушки, стоящей рядом со мной, едва не касающейся бедром моей щеки.

— Ты — раб, — указал на меня Хо-Хак.

— Да, — ответил я и добавил, — хозяин.

Слово застряло у меня в горле. Но все горианские рабы именно так обращаются к свободным мужчинам, а свободных женщин называют «госпожа», и это, конечно, правильно, поскольку должны же они кому-то принадлежать.

Последовал новый взрыв смеха.

— Ну вот, — сказал Хо-Хак, — а теперь мы, наверное, бросим тебя тарлариону.

Смех вокруг перешел в вопли.

Я почувствовал дурноту.

В эту минуту мне казалось уже безразличным, бросят они меня тарлариону или нет. Мне казалось, я потерял нечто более ценное, чем жизнь. Как я смогу смотреть в глаза кому-нибудь из них? Самому себе? Почетной смерти я предпочел позорное рабство.

Я сгорал от стыда. Теперь они действительно смогут бросить, меня тарлариону. По горианским традициям, раб — это животное, и хозяин вправе распоряжаться им по своему усмотрению, главное — чтобы это доставило ему удовольствие. Но сейчас я чувствовал себя совершенно разбитым, униженным, мне все уже было безразлично.

— Кто-нибудь хочет взять себе этого раба? — донесся до меня голос Хо-Хака.

— Отдай его мне, Хо-Хак, — услышал я. Чистый, звенящий голос принадлежал светловолосой девушке.

В поднявшейся буре смеха отчетливо слышались раскаты презрительного пыхтения парня, того, что носил на лбу повязку, украшенную перламутром воскского сорпа.

Но девушка!… Я странным образом чувствовал себя маленьким и ничтожным рядом с ней, каким-то пустым местом, ощущая в то же время каждую клеточку ее тела, гордого и свободного. Каким же жалким и презренным животным должен был выглядеть сейчас я — раб, обнаженный и связанный, стоящий на коленях у ее ног.

— Он твой, — услышал я слова Хо-Хака. Новая волна стыда охватила меня.

— Принесите ренсовой пастилы! — скомандовала она. — И развяжите ему ноги. Шею тоже освободите.

Одна из женщин отделилась от группы зрителей и пошла за пастилой, а двое мужчин принялись снимать стягивающую мои лодыжки болотную лиану. Руки у меня оставались связанными.

Через минуту женщина вернулась, неся полную пригоршню влажной ренсовой пастилы. Испеченная на разогретых камнях мякоть ренсового стебля — ренсовая пастила — представляет собой некое подобие пирога, часто посыпаемого растолченными в порошок семенами.

— Открой рот, раб, — приказала девушка.

Я повиновался, и она затолкала всю пастилу мне в рот.

— Ешь, — скомандовала она. — Глотай!

Едва сдерживая подступающую тошноту, я с болезненными усилиями принялся жевать приторную, сладковатую массу.

— Теперь ты всегда будешь есть из рук своей хозяйки, — сказала девушка.

— Я всегда буду есть из рук моей хозяйки, — повторил я.

— Как твое имя, раб? — спросила она.

— Тэрл, — ответил я.

Последовал сильный удар по лицу.

— У раба нет имени, — жестко сказала она.

— У меня нет имени, — повторил я. Она обошла вокруг меня.

— Спина у тебя широкая, — заметила она. — Ты сильный, но глупый, — она рассмеялась. — Я буду называть тебя Боском.

Боски — крупные рогатые жвачные животные, обитающие на горианских равнинах. К югу от экватора их многочисленные стада — неизменные спутники народов фургонов, но разводятся боски и на северных фермах, где крестьяне используют их в качестве тягловой силы.

— Я — Боcк, — сказал я. Вокруг рассмеялись.

— Ты мой боcк! — с хохотом повторила она.

— Я думал, ты предпочтешь мужчину в качестве раба, — заметил тот, с повязкой из перламутровых пластин, — гордого, не боящегося смерти.

Девушка запустила руки в мои волосы и, откинув мне голову назад, плюнула в лицо.

— Трусливый раб! — процедила она сквозь зубы.

Я уронил голову. Все, что она говорила, было правдой. Я испугался смерти. Предпочел ей рабство. Я не могу быть мужчиной. Я потерял свое лицо.

— Ты годишься только на то, чтобы быть рабом у женщины, — заметил Хо-Хак.

— Знаешь, что я с тобой сделаю? — спросила меня хозяйка.

— Нет, — ответил я. Она рассмеялась.

— Через два дня, на празднестве, я выставлю тебя в качестве приза для девушек, — сказала она.

Eе слова заглушили крики, выражающие всеобщее удовольствие.

Плечи у меня окончательно поникли; я весь дрожал от сжигающего меня стыда.

Девушка собралась уходить.

— Следуй за мной, раб! — повелительно бросила она.

Я с трудом поднялся на ноги и сквозь строй глумящихся, тычками провожающих меня ренсо-водов, пошатываясь, побрел за девушкой, моей владелицей, моей госпожой.

Глава четвертая. ХИЖИНА

Я стоял на коленях на носу легкой лодки и резал ренс, а девушка, хозяйка лодки, устроившись на корме, правила шестом. Сезон уборки ренса закончился, но часть его срезали также осенью и зимой и хранили затем на крыше до весны. Этот ренс не годился для изготовления бумаги, но его использовали в пищу, для плетения циновок и добавляли к покрытию острова.

— Режь здесь, — скомандовала девушка, направляя лодку к новым зарослям.

При уборке ренса стебли его зажимаются левой рукой, а правая рука наискось наносит удар маленьким кривым ножом.

Мы буксировали за собой небольшой плот, на котором лежала уже целая гора ренсовых стеблей. Резать я начал еще до рассвета, а сейчас было далеко за полдень, но я продолжал работать без передышки, бросая пушистые цветущие верхушки растений в воду, а длинные гибкие стебли на плот. Девушка поправляла неудачно легшие на плот стебли и равномерно распределяла груз по всей ширине плота. Я продолжал действовать как автомат.

Девушка не видела необходимости одевать раба, поэтому единственным моим одеянием, пожалуй, можно было считать обмотанную у меня вокруг шеи лиану.

Она стояла позади меня босая, в короткой, спущенной с плеч для большей свободы движений желто-коричневой тунике. На руке у нее сверкал золотой браслет, а волосы были стянуты сзади лиловой лентой. Как у всех девушек, при резке ренса подол туники был высоко подобран на бедрах, чтобы легче было управлять лодкой и двигаться. Меня охватило сексуальное желание. Ее довольно полные лодыжки уже начали казаться мне просто восхитительными, а ноги — сильными и прекрасными. Бедра ее были сладостны, живот словно создан для мужских ласк, а великолепные, тяжелые, сводившие с ума груди то и дело с дерзкой настойчивостью вываливались из широких прорезей ее туники, полные бесстыдства.

— Как ты смеешь смотреть на свою госпожу, раб? — крикнула она.

Я с трудом отвернулся.

Есть хотелось неимоверно. Утром, на рассвете, она положила мне в рот горсть ренсовой пастилы. В полдень, когда солнце стояло в зените и палило что есть мочи, она взяла еще одну горсть пастилы из кожаной сумки у нее на поясе и сунула мне в рот, снова не давая мне возможности сделать это самому. Однако, хотя сейчас уже перевалило далеко за полдень и я был голоден, мне не хотелось просить ее, чтобы она накормила, тем более таким способом.

Я срезал следующий стебель, отбросил цветущую головку и кинул его на плот.

— Туда, — указала девушка и перевела лодку на новое место.

Она не делала никаких попыток скрыть от меня свои выступающие, несколько тяжеловатые прелести, скорее наоборот, выставляла их напоказ, использовала свою красоту, чтобы еще больше унизить меня, увеличить мои страдания.

Этим утром, до того, как рассвело, она надела мне ошейник.

Я провел ночь под открытым небом, уснув прямо на плетеной поверхности репсового острова, в двух шагах от ее крохотной хижины. Запястья у меня были связаны с лодыжками, а другой конец стягивающей мне шею болотной лианы был прикреплен к глубоко воткнутому в ренсовые слои острова гребному шесту.

— Просыпайся, раб, — разбудила она меня на рассвете, грубо ткнув ногой. Затем небрежно, словно имела дело с животным, она развязала мне руки и ноги.

— Иди за мной, — бросила она.

У края острова, где среди других лодок виднелось и ее суденышко вместе с плотом для транспортировки срезанного ренса, она остановилась и обернулась ко мне.

— На колени! — приказала она, глядя мне в глаза.

Я опустился на колени, и она накормила меня, вытащив горсть репсовой пастилы из сумки, висевшей у нее на боку.

— Встань! — снова приказала она. Я поднялся на ноги.

— Говорят, в городах у рабов есть ошейники, — сказала она. — Это так?

— Да, — ответил я.

Она взяла кусок лианы и, издевательски улыбаясь, несколько раз обвила вокруг моей шеи гибкое растение и закрепила его впереди.

— Ну вот, — с довольным видом произнесла она, — теперь и у тебя есть ошейник.

— Да, теперь и у меня есть ошейник, — подтвердил я.

— Скажи: я — твой раб, госпожа, — потребовала она.

У меня сжались кулаки. Она стояла совсем рядом, все еще держа руки у меня на плечах и смеясь мне в глаза.

— Я твой раб, — неохотно повторил я.

— Госпожа! — напомнила она.

— Госпожа! — эхом отозвался я. Она рассмеялась.

— Я вижу, ты находишь меня красивой, — заметила она.

Я не мог этого не признать.

И тут она с какой-то дикой яростью неожиданно ударила меня, так что я застонал от боли.

— Так ты осмеливаешься домогаться меня? — закричала она. — Меня, свободной женщины! Целуй мне ноги, раб! — срывающимся голосом прошипела она.

Стоя на коленях, я сделал так, как она велела.

Она снова рассмеялась.

— А теперь садись в лодку, раб, — распорядилась она. — И привяжи к ней плот. Сегодня мы будем заниматься заготовкой ренса. И пошевеливайся, мой раб!

Я срезал еще один стебель ренса, отрубил цветущую головку и бросил его на плот. Потом следующий. И так — снова и снова, час за часом, без передышки.

Хотя время было далеко за полдень, солнце палило нестерпимо. Над болотом поднимались густые испарения.

— Если ты не будешь исполнять мои приказы быстро и точно, тебя бросят тарлариону, — продолжала она свои наставления. — Ты — мой раб. Убежать отсюда невозможно. Тебя все равно поймают.

Я молча слушал ее.

Руки у меня ныли и покрылись кровоточащими волдырями.

— Режь здесь, — распорядилась она и направила лодку к новым зарослям.

Она права. Убежать отсюда невозможно. Голый, без оружия, совершенно один, без чьей-либо помощи и еды, далеко бы я не ушел. Ренсоводам, которых здесь наверняка сотни, если не тысячи, не составит никакого труда настигнуть меня и прервать мое едва начавшееся бегство, если их в этом не опередит тарларион.

Но больше всего у меня страдала душа. Когда-то у меня было собственное, гордое лицо, и потеря его меня уничтожила. Я лгал себе и знал это. Я сам выбрал позорное рабство вместо возможности умереть с честью. Теперь я знал себе цену, и мне было так тошно, что сделалось уже все равно, жив я или умер. Мне даже было безразлично, что, видимо, мне до конца жизни придется оставаться жалким рабом для мужчин, женщин и детей на этих ренсовых островах. Я это заслужил. Как я мог бы взглянуть в лицо свободному человеку, если мне противно было смотреть на себя самого?

Солнце жарило немилосердно, кольца лианы раскалились, и шея под ними стала красной и скользкой от пота и грязи. Я просунул палец под ошейник и немного оттянул его от горла.

— Не смей его трогать, — сурово сказала девушка.

Я убрал руку.

— Режь здесь, — указала она, и я снова принялся рубить ренс, пополняя его запасы для своей госпожи.

— Жарко, — сказала она. Я обернулся.

Она ослабила шнурок, стягивающий ее тунику. Я снова восхитился совершенством ее форм.

— Режь ренс, раб, — рассмеялась она. Я вернулся к прерванной работе.

— Тебе очень идет этот ошейник, — сказала она.

Я не ответил. Подобный «комплимент» больше подошел бы какой-нибудь девушке-рабыне, для меня же он был очередным оскорблением.

Я снова заработал ножом, обрезая цветущую головку ренса и бросая стебель на плот.

— Если ты снимешь ошейник, ты умрешь, — сказала она. Я промолчал.

— Ты понял? — спросила девушка.

— Да, — отозвался я.

— Госпожа, — добавила она.

— Я понял, госпожа.

— Вот и хорошо. Ты понятливый раб, — заметила она. — И очень хорошенький.

Я заскрипел зубами.

Короткий нож заработал быстрее, срезая цветущие головки с ренсовых стеблей.

— Хорошенький мой раб, — заметив мою реакцию, повторила она. Я затрясся от ярости.

— Пожалуйста, не говори со мной, — попросил я.

— Я буду разговаривать с тобой, когда мне того захочется, мой хорошенький раб, — ответила она.

Я дрожал от едва сдерживаемой ярости, от унижения, от ее презрения ко мне. Мне хотелось задушить ее. Но задушить в своих объятиях. А еще лучше — зацеловать до смерти.

— Режь, мой хорошенький раб!

И я опять, дрожа от ярости, сгорая от стыда, резал стебель за стеблем, бросая их на плот.

За спиной у меня раздавался ее издевательский смех.

И снова — стебель за стеблем, охапка за охапкой, цветущую головку — в воду, стебель — на плот. Время словно остановилось.

Солнце было уже низко, насекомые переместились ближе к зарослям осоки. Плещущаяся вода поблескивала вокруг торчащих из нее стеблей тростника расплавленными кружочками золота.

Долгое время никто из нас не произносил ни слова.

— Могу я говорить? — наконец спросил я,

— Говори, — разрешила девушка.

— Почему так много островов собралось вместе? — этот вопрос не давал мне покоя.

— Скоро праздник начала се'кара, — ответила она.

Я знал, что завтра ренсоводы действительно отмечают начало нового месяца, но это мало что объясняло.

— Но почему их так много? — поинтересовался я. — Это необычно.

— Ты слишком любопытен, а рабу любопытство не к лицу, — заметила она, однако продолжала объяснять дальше: — Хо-Хак созвал соседние острова на совещание.

— И сколько их здесь?

— Пять, — ответила она. — Это только из ближайшей части дельты.

— А цель совета? — спросил я.

Она могла говорить со мной совершенно спокойно: я был всего лишь рабом, и бежать мне было некуда.

— Он хочет объединить ренсоводов, — ответила она с изрядной долей скептицизма в голосе.

— Для торговли?

— Не только. Было бы неплохо, выработать стандарты на ренсовую бумагу, иногда вместе собирать урожай и, в случае необходимости, распределять его, помогая соседям. Но самое главное, это дало бы нам возможность установить более высокие цены на бумагу и выручить за нее больше денег, чем нам удалось бы сделать это в одиночку.

— Вряд ли это обрадовало бы Порт-Кар. Она рассмеялась.

— Да, ему бы это не понравилось, — согласилась она.

— А кроме того, объединение островов в какой-то мере дало бы защиту от чиновников Порт-Кара, — высказал я предположение.

— Чиновников? — удивилась она. — Ты имеешь в виду этих сборщиков налогов, что грабят нас от имени правителей города, которые никак не могут поделить между собой власть?

— Да, — ответил я. — И против обычных работорговцев, совершающих свои налеты для захвата новых пленников.

— Зачастую разница между сборщиком налогов и обычным пиратом не столь уж велика, чтобы ее вообще можно было заметить, — в голосе ее послышалась злость.

— Вероятно, в определенные моменты ренсоводам действительно было бы лучше действовать сообща и под единым руководством.

— Мы, ренсоводы, независимые люди, — ответила девушка. — У каждого из нас свой остров и свой глава общины.

— Ты думаешь, план Хо-Хака потерпит неудачу?

— Да, мне так кажется.

Мы развернули лодку и стали возвращаться к ренсовому острову, находившемуся от нас в одном-двух пасангах.

— Могу я говорить? — снова спросил я.

— Говори.

— Ты носишь на руке золотой браслет, — заметил я. — Откуда он у тебя, госпожа?

— Я запрещаю тебе разговаривать! — внезапно выходя из себя, воскликнула она.

Я замолчал.

Мы причалили лодку к острову, и я большими охапками перенес ренс с плота на крытую площадку, где он хранился.

— Сюда, — скомандовала она, указывая на маленькое круглое отверстие, служившее входом в ее крохотную хижину.

Я был удивлен. Я полагал, что мне снова придется провести ночь под открытым небом, привязанным к воткнутому позади ее хижины шесту.

— Залезай, — повторила она.

Я опустился на четвереньки и, наклонив голову, прополз через круглое отверстие, оцарапав плечи краями ренсовых стеблей. Девушка последовала за мной.

Хижина едва достигала восьми футов в длину и пяти в ширину. Стены постепенно переходили в потолок, возвышавшийся над поверхностью острова фута на четыре, не больше. Такие хижины обычно использовались только для сна.

Забравшись в этот шалаш, девушка несколько раз ударила лежавшим на полу металлическим бруском о кремень, держа его над небольшой медной чашей. Высеченные искры упали на сухие лепестки ренса. Пламя быстро занялось, и она, используя как спичку кусочек ренсового стебля, перенесла огонь в крохотную заполненную жиром тарлариона лампу, также находившуюся в неглубокой медной чаше. Я смог рассмотреть ее нехитрые пожитки. Здесь был узел с одеждой и небольшая коробочка для каких-то женских мелочей. У стены лежала скатанная циновка, на которой она, очевидно, спала. Рядом стояли миска, пара чашек и три бутылки из высушенных и выдолбленных тыкв. Б миске лежали скудные кухонные принадлежности; плоская палочка для размешивания пищи и вырезанный из корня ренса небольшой ковшик. Сюда же она положила нож, которым я резал ренс.

— Завтра праздник, — сказала она и вызывающе посмотрела на меня.

В скудном свете крохотной лампы я мог видеть только часть ее лица и контуры тела. Она закинула руки за голову и развязала стягивающую волосы лиловую ленту.

В тесной хижине мы стояли на коленях друг против друга; нас разделяли каких-нибудь несколько дюймов.

— Если ты дотронешься до меня, ты умрешь, — пообещала девушка, рассмеявшись и встряхнув упавшими ей на плечи волосами.

— Завтра на празднике я выставлю тебя в качестве приза для девушек, мой хорошенький раб, — вдруг сказала она. — Повернись.

Я повернулся к ней спиной.

— Руки вместе! — последовала новая команда.

Я повиновался, и она своими не по-женски крепкими руками связала мне запястья гибкой болотной лианой.

— Вот так, мой хорошенький раб. Можешь повернуться.

Видя, что ее обращение вызывает во мне ярость, она старалась еще больше подлить масла в огонь.

— Раб хорошенький, — смеялась она. — Счастлива будет та девушка, которая выиграет на празднике такого хорошенького раба!

Я молчал.

— Мой хорошенький раб, наверное, проголодался? — с издевкой поинтересовалась она. Я не ответил.

Она рассмеялась и снова накормила меня, дав пригоршню ренсовой пастилы. Себе она отщипнула ренсовой лепешки, а затем еще сушеной рыбы. Потом она сделала большой глоток воды из тыквенной бутылки и поднесла ее горлышко к моим губам. Дала мне выпить глоток, затем, смеясь, отняла бутыль, но опять дала напиться.

— Ну, хватит, — наконец сказала она и поставила бутыль к стене. — Пора спать. Хорошенькому рабу нужно выспаться, завтра ему предстоит многое сделать, он будет очень занят.

Она распорядилась, чтобы я лег на бок, и другой лианой связала мне ноги.

Затем расстелила свою циновку, поглядывая на меня и усмехаясь.

Развязала шнурок на тунике, которая и так почти не скрывала ее наготу. Затем, к моему изумлению, дерзко, плавным движением стянула тунику через голову.

Она разделась передо мной так небрежно, словно я был животным.

Я не мог отвести от нее глаз.

Она нахмурилась.

— Я вижу, тебя снова следует наказать, — сказала она.

Я инстинктивно пытался было отодвинуться, но, связанному, мне это не удалось.

Она несколько раз с какой-то непонятной яростью ударила меня.

Не в силах сдержаться, я застонал.

Она отвернулась, сидя на циновке, и, словно забыв о моем существовании, занялась починкой какого-то сплетенного из ренсовых волокон мешка, висевщего на стене. Она отщипывала от ренсового стебля узкие полоски волокон и вплетала их в мешок. Работала она аккуратно и внимательно.

Я наблюдал за ее действиями.

Когда-то я был воином из Ко-ро-ба.

Потом на ренсовом острове в заболоченной долине Воска я узнал себе истинную цену, узнал, кем я был на самом деле, — низким, всего боящимся трусом.

Был воином из Ко-ро-ба.

Стал рабом этой девушки,

— Я могу говорить? — спросил я. Не отрываясь от работы, она кивком головы оказала мне эту милость.

— Госпожа не удостоила меня чести сообщить свое имя. Могу я узнать, как ее зовут?

— Телима, — ответила она, заканчивая ремонт мешка, и, перекусив лишние, свисающие с заплаты края волокон, повесила его на стену, рядом с циновкой. Затем она склонилась над лампой и, прежде чем ее загасить, снова взглянула на меня и повторила:

— Твою госпожу зовут Телима, раб.

Долгое время мы лежали в полной темноте.

Затем я услышал, как она подвинулась на циновке, и скорее ощутил, нежели увидел, как она приподнялась на локте и лежит, вглядываясь мне в лицо.

Спадающие ей на плечи волосы касались моей груди.

И вдруг я почувствовал у себя на животе ее руку.

— Ты уже спишь, мой хорошенький раб? — спросила она.

— Нет, — ответил я и невольно попытался отодвинуться от нее.

— Не бойся, я не причиню вреда моему хорошенькому рабу.

— Пожалуйста, не называй меня так! — взмолился я.

— Замолчи, мой хорошенький раб! — жестко бросила она.

И снова провела рукой у меня по груди.

— Раб, кажется, находит свою госпожу привлекательной? — заметила она.

— Да, — ответил я.

— Вот как! — воскликнула она. — Значит, раб еще не усвоил преподанного ему урока.

— Пожалуйста, не бей меня!

— Тогда его следует наказать снова.

— Не бей меня! — взмолился я. — Пожалуйста!

— Ты действительно считаешь, что я красива? — спросила она и засунула палец мне под ошейник, лениво поглаживая меня.

— Да, — едва слышно прошептал я.

— А разве ты не знаешь, что я — свободная женщина? — холодно и высокомерно поинтересовалась она.

Я не ответил.

— И ты, раб, осмеливаешься желать свободную женщину?

— Нет, — сказал я.

— Ты осмеливаешься домогаться своей госпожи?

— Нет! — воскликнул я. — Нет!

— А почему нет?

— Потому, что я — раб, — ответил я. — Всего лишь раб!

— Верно, — ответила она. — Ты всего лишь раб. Жалкий и ничтожный.

И тут она неожиданно схватила меня за волосы и грубо прижала свои губы к моим.

Я пытался вывернуться, но ее руки крепко держали меня.

Наконец она отвела голову, но я ощущал в темноте ее губы совсем рядом со своим лицом.

Во мне боролись сложные чувства к этой девушке. К той, что связала мне руки и надела на меня ошейник раба. К той, которая била и издевалась надо мной и которой я должен был повиноваться. К той, что кормила меня из рук, как животное, и, как животное, бросила меня ночевать под открытым небом, привязанного к шесту посреди острова. К мучившей меня своей выставленной напоказ красотой и причинившей мне столько страданий своей жестокостью. Я боялся и мучительно хотел ее. Боялся, зная ее безграничную власть надо мной, зная, что она в любой момент по своему желанию может причинить мне физическую боль, избить и даже изуродовать меня, но раны, которые она наносила мне своим высокомерием и презрением, были для меня еще больнее, нежели побои и оковы. И все же я хотел ее, восхитительную, полную жизни. Она сводила меня с ума недоступной близостью своего тела. Но она была свободная, а я — раб. Она могла двигаться, а я лежал связанный по рукам и ногам, с ошейником, стягивающим мне горло. У меня был ошейник, у нее — свобода, полная свобода, и руки, не связанные за спиной впивающейся в кожу лианой, а украшенные изящным золотым браслетом.

Но больше всего меня пугало, что, попроси я ее о малейшем проявлении доброты и человечности по отношению ко мне или хотя бы элементарном знаке внимания — слове, жесте, — мои просьбы будут тут же с издевательством отвергнуты. Чувствуя свое одиночество, снося побои и унижения, я отчаянно нуждался в чем-то, что хоть на мгновение могло бы показать, что я все же человек, мужчина, что мне требуется крупица уважения и понимания. Мне казалось, скажи мне эта издевательски высокомерная женщина, моя хозяйка, перед которой я чувствовал себя совершенным ничтожеством, одно лишь теплое слово, какую-нибудь банальную любезность, и я с радостью бросился бы выполнять любое ее приказание. Но просить ее я не мог — я боялся; боялся, что мне будет отказано во всем: в проявлении человеческих чувств, в восприятии меня как мужчины и вообще в осознании меня как человеческого существа. Но желание, которое она умышленно, настойчиво будила во мне, кричало в моей крови. Я чувствовал в темноте ее тело, ее лицо, губы совсем рядом, в каких-нибудь нескольких дюймах от себя. Она не соблаговолила даже отодвинуться.

И вдруг, к своему ужасу, я почувствовал, как мои губы сами, робко, нерешительно отыскали в темноте губы моей прекрасной хозяйки и прикоснулись к ним.

— Раб! — произнесла она с презрением, подействовавшим на меня как удар хлыста. Я снова откинул голову на пол.

— Да, — сказал я, — я раб.

— Чей? — требовательно допытывалась она.

— Я раб Телимы, — ответил я, — моей госпожи. Она рассмеялась.

— Завтра я выставлю тебя в качестве приза для девушек. Я не ответил.

— Скажи, что тебе это приятно, — потребовала она.

— Пожалуйста! — взмолился я.

— Говори: я рад! — скомандовала она.

— Я рад, — пробормотал я.

— А теперь скажи: я — хорошенький раб. Я попытался разорвать стягивающие меня путы.

Она рассмеялась.

— Даже не пытайся. Телима умеет связывать пленников.

Это была правда.

— Говори! — потребовала она.

— Я не могу, — взмолился я.

— Я приказываю!

— Я… я — хорошенький раб, — через силу выдавил я из себя и, скрежеща зубами, уткнулся лицом в пол, с новой силой переживая собственное ничтожество.

До меня донесся ее тихий смех. В темноте я угадывал очертания ее тела, чувствовал ее волосы у себя на плечах. Ее губы были совсем рядом.

— А теперь я покажу тебе, какая судьба ожидает хорошенького раба, — сказала она.

Внезапно она запустила руки в мои волосы и впилась в меня своими губами. К моему ужасу, губы мои ответили ей; я не мог им противиться. Я почувствовал, как ее зубы сомкнулись у меня на губах, и я ощутил во рту привкус крови, моей собственной крови. Ее язык ткнулся в мой и грубо отодвинул его, словно отшвыривая со своей дороги, и затем по-хозяйски прошелся по моим деснам. Она снова укусила меня так, что я вскрикнул от боли: утром, когда я встану у призового столба, все увидят, что у меня губы искусаны, все поймут, что моя хозяйка завоевала меня — отметина на лице будет тому доказательством.

Я разозлился.

Я получил поцелуй, подаренный рабу-мужчине своей хозяйкой, женщиной!

— Ты будешь двигаться так, как я тебе покажу, — приказала она.

Лежащий на полу, связанный, едва в состоянии пошевелиться, я с ужасом вдумывался в смысл ее слов.

Она со знанием дела оседлала меня и использовала для своего удовольствия.

Глава пятая. ПРАЗДНИК

— Думаю» мне удастся тебя выиграть, — заявила гибкая темноволосая девушка, взяв меня за подбородок, чтобы лучше рассмотреть лицо. Она была грациозной, полной жизни, с горящими, как угли, черными глазами. Ноги у нее были великолепны, а короткая туника еще больше подчеркивала их стройность и красоту.

— Его выиграю я, — сказала другая девушка — высокая сероглазая блондинка, похлопывающая по ладони короткой ветвью болотного та-винограда.

— Нет, он будет моим, — объявила подошедшая темноволосая смуглая девица с переброшенной через плечо рыболовной сетью.

— Нет, моим! — воскликнула еще одна.

— Моим!

— Моим! — донеслось у меня из-за спины. Они расхаживали вокруг меня, рассматривая, как какое-нибудь животное. Или, точнее, — раба.

— Покажи зубы, — потребовала первая, гибкая и темноволосая.

Я открыл рот, чтобы она могла осмотреть мои зубы; остальные тоже деловито заглянули мне в рот.

Затем она ощупала мои мускулы, бедра и ткнула кулаком мне в бок.

— Здоровый, — произнесла она.

— Но, видно, уже бывший в употреблении, — заметила другая.

Они рассмеялись, рассматривая мои губы, почерневшие и вспухшие от зубов Телимы.

— Да, им неплохо попользовались, — согласилась первая девушка.

— Но он еще, вероятно, не раз сгодится для этого, — смеясь сказала другая.

— Наверняка сгодится, — подтвердила первая. Она отошла на шаг и снова окинула меня придирчивым взглядом.

— Да, — сказала она остальным девушкам, — судя по всему, это хороший раб. Очень хороший.

Они рассмеялись.

Затем гибкая девушка подошла ко мне ближе. Я стоял у гребного шеста, воткнутого глубоко в ренсовые слои острова, привязанный к нему за руки и ноги, специально выставленный для всеобщего обозрения. Телима, моя хозяйка, надела мне на голову венок из цветов ренса.

Гибкая темноволосая девушка взглянула на отметину на моем левом плече. Это была начальная буква слова, означавшего на горианском «раб».

— Ты хотел бы быть моим рабом? — спросила она, глядя на меня. — Служить мне? Я не ответил.

— Я могла бы даже быть добра с тобой, — продолжала девушка.

Я отвернулся.

Она рассмеялась.

Ближе подошли и другие девушки, каждая с вопросом, не окажу ли я ей честь согласиться быть ее рабом.

— Очистите здесь место, — долетел до меня мужской голос; это был Хо-Хак.

— Время для состязаний! — услышал я другой голос, в котором узнал голос Телимы, моей хозяйки.

На руке у нее был золотой браслет, а волосы стянуты сзади лиловой лентой. В своей короткой тунике она была просто сногсшибательно красива. Она шла, гордо вскинув голову, похлопывая по руке тонким гибким прутиком.

Хо-Хак жестом пригласил девушек пройти в глубь своего острова.

Я хотел, чтобы Хо-Хак посмотрел на меня, встретил мой взгляд. Я очень уважал его, и мне хотелось, чтобы он снизошел до внимания ко мне, как-то выразил свое сочувствие.

Но он даже не взглянул в мою сторону, словно меня вообще не было на острове, и вместе с Телимой проследовал за другими девушками.

Привязанный к шесту, воткнутому на краю ренсового острова, я остался один.

Телима растолкала меня еще до рассвета и развязала мне руки, чтобы я мог помогать островитянам в подготовке к празднику.

К этому времени располагавшиеся поблизости другие ренсовые острова подогнали к тому, на котором находился я. Мостами для перехода с одного острова на другой служили широкие транспортировочные плоты.

Вместе с прибывшими ренсоводами я закреплял плоты на краях плетеных островов и переносил к отведенному для пиршества месту тяжелые кувшины с ренсовым пивом, наполненные водой тыквенные бутыли, корзины с ренсовой пастилой, нанизанную на прутья рыбу и ощипанных, приготовленных для запекания гантов.

Затем Телима привязала меня к этому воткнутому в поверхность острова шесту и надела мне на голову дурацкий венок.

Так я простоял довольно долго, служа предметом для придирчивого осмотра девушек и мишенью для насмешек и оскорблений каждого, кто проходил мимо.

Часов в десять ренсоводы на скорую руку перекусили, поев рыбы, лепешек и запив их обычной водой. Время для праздничного обеда еще не пришло, настоящий пир начнется ближе к вечеру.

Ко мне подошел маленький мальчик. В руке он держал надкусанную ренсовую лепешку.

— Ты хочешь есть? — спросил он.

— Да, — ответил я.

Он поднес лепешку ближе к моему лицу и стал удивленно наблюдать, как я принялся ее есть.

— Спасибо, — поблагодарил я ребенка.

Тут к нему подбежала какая-то женщина, очевидно, его мать, надавала ничего не понимающему ребенку подзатыльников и, ругаясь, утащила его прочь.

Ренсоводы по-разному провели эти утренние часы. Мужчины удалились на созванный Хо-Хаком совет, откуда уже через несколько минут донеслись шумные споры и даже возмущенные крики. Замужние женщины занялись приготовлением пищи, а юноши и девушки, образовав две противоположные группировки, посмеивались друг над другом, обменивались шутками и всячески старались привлечь к себе внимание. Дети играли вместе: мальчики — с сетями или копьями из болотного тростника, девочки — с куклами, а те, что постарше, соревновались в метании над водой кривых охотничьих бумерангов.

После того как совещание закончилось, ко мне подошел присутствовавший на нем парень с повязкой на голове, украшенной перламутровыми пластинами, — тот самый, что не мог натянуть тетиву лука.

Меня удивило, что через левое плечо у него была переброшена широкая лента из тонкого белого шелка.

Он не заговорил со мной, а лишь постоял, презрительно усмехаясь, и пошел дальше. Сгорая от стыда, я отводил от него взгляд.

Было уже около полудня.

Девушки, собиравшиеся соревноваться, уже внимательно меня осмотрели и обменялись замечаниями.

Хо-Хак и Телима созвали их всех вместе, чтобы договориться о правилах состязаний.

С того места, где я стоял, мне были видны соревнования: гонки на ренсовых лодках, метание бумерангов и забрасывание рыболовных сетей. Все это сопровождалось громким смехом, подбадривающими криками и аплодисментами. Это был настоящий праздник.

Наконец девушки — участницы соревнований и наблюдавшие за их поединками мужчины, выступавшие в качестве судей, развернули свои лодки и направили их к острову.

Высадившись на его поверхность, все они подошли ко мне, за исключением, пожалуй, Хо-Хака, решившего поговорить с резчиками ренсового корня.

Девушки, человек сорок-пятьдесят, собрались вокруг меня и стояли, переглядываясь и глупо хихикая.

Я смотрел на них с тоской.

— Тебя уже выиграли, — объявила мне Телима.

Девушки посмеивались, подталкивая друг дружку локтями, но ни одна из них ничего не говорила.

Я беспомощно поерзал в охватывающих мое тело петлях болотной лианы.

— Попробуй угадать, кому ты достался? — предложила Телима.

Я пожал плечами.

Девушки снова захихикали.

Тогда вперед выступила та, гибкая, темноволосая и длинноногая, и встала рядом со мной, касаясь меня своими бедрами.

— Может, ты будешь моим рабом? — призывно прошептала она.

— Я принадлежу тебе? — спросил я.

— Может быть, — загадочно ответила стоящая тут же сероглазая девушка. — А может быть, ты будешь моим.

— Так чей же я раб? — воскликнул я.

Девушки сгрудились вокруг меня, и каждая, по-хозяйски похлопывая меня рукой, сообщала мне на ухо, что она-то и есть моя госпожа.

Мне это надоело.

— Чей я раб? — закричал я.

— Узнаешь, когда начнется пир, — пообещала Телима. — В самый разгар праздника.

Девушки рассмеялись, стоявшие позади мужчины их поддержали.

Меня охватило безразличие, и я молча ждал, пока Телима отвязывала меня от шеста.

— Венок с головы не снимай, — строго предупредила она.

— Что я должен делать?

— Отправляйся помогать женщинам готовить праздничное угощение.

Все вокруг рассмеялись; я повернулся, собираясь уходить.

— Подожди, — сказала она. Я остановился.

— За столом ты, конечно, будешь нам прислуживать, — заметила она и, смеясь, добавила: — И пока ты не узнаешь, кому ты принадлежишь, ты будешь обслуживать каждую из нас, как свою хозяйку. И ты будешь очень стараться. Если тебе не удастся понравиться своей новой госпоже, ты будешь сурово наказан. Учти это!

Слова ее были встречены новым взрывом хохота.

— А теперь иди помогай женщинам, — распорядилась она.

Я хмуро посмотрел ей в лицо.

— Скажи, кто моя хозяйка, — взмолился я.

— Об этом ты узнаешь на пире, в самый разгар праздника! — с неожиданным гневом ответила она. — А теперь убирайся к женщинам, ты, раб!

Я повернулся и под провожающий меня общий смех побрел помогать женщинам готовить еду.

Поздним вечером пир был в самом разгаре. Большая часть угощений была уже съедена.

Острова освещались небольшими факелами, сделанными из промасленных ветвей болотного та-винограда, привязанных к воткнутым в поверхность островов шестам.

Сидящие скрестив ноги мужчины и женщины расположились в два правильных круга: мужчины — образуя большой, внешний круг, женщины, лицом к ним, — малый, внутренний. Здесь же сидели и дети, многие из них уже спали, расположившись прямо под открытым небом. Повсюду слышались оживленные разговоры, пение, смех. Думаю, ренсоводам разных островов нечасто приходилось встречаться е соседями, поэтому им было о чем поговорить. Подобные совместные празднества безусловно имели для них важное значение.

В течение большей части праздничного ужина меня использовали как обслуживающего ренсоводов раба, что особенно нравилось девушкам, соревновавшимся за право обладания мною, но кто из них выиграл это право, я до сих пор не знал.

Мне приходилось разносить чаши с кусками жареной рыбы и мяса, нанизанных на прутья подрумяненных гантов, корзины с пастилой и лепешками и бесчисленные тыквенные бутыли с пивом.

Затем ренсоводы затянули какую-то песню, и ко мне подошла Телима.

— Иди к шесту, — приказала она.

Я оглянулся. Шест не был похож на тот, к которому меня привязывали утром. Это скорее был настоящий столб, толстый и очищенный от коры ствол дерева, установленный посередине места, вокруг которого расположились пирующие ренсоводы.

Я подошел и встал возле него.

Телима привязала меня к столбу за руки и ноги, набросив, кроме того, несколько петель мне на шею и грудь. Затем она сняла у меня с головы венок, который я носил в течение всего дня, и заменила его свежим.

Ренсоводы тем временем продолжали петь, сопровождая нестройные звуки ритмичными хлопками в ладоши. Среди них я заметил Хо-Хака, также старательно выводящего мелодию и прихлопывающего в такт в ладоши. Неподалеку от него расположился парень с повязкой на голове, украшенной перламутровыми пластинами.

Телима, любуясь плодами своей работы, отступила от меня на шаг и рассмеялась.

Внезапно ренсоводы перестали петь.

Наступила тишина.

Затем вдруг послышался глухой дробный звук барабана. Я заметил мужчину, колотящего двумя толстыми палочками в большой выдолбленный ренсовый корень. Звук разрастался, набирая силу и темп, и вдруг, дойдя до какого-то кульминационного момента, стих так же внезапно, как и пение.

Сидевшие девушки, смеясь и подталкивая друг друга, стали нерешительно подниматься на ноги и выходить в круг.

Юноши и молодые мужчины криками подбадривали их.

Одна или две девушки, хихикая, хотели было ускользнуть, но юноши смеясь поймали их и тоже ввели в круг.

Девушки, очевидно, в предвкушении чего-то важного для них, волнующиеся, с сияющими глазами, многие в бусах и с надетыми в честь праздника простыми коваными браслетами, неловко переминались с ноги на ногу.

Юноши кричали и хлопали в ладоши.

Многие из них, я видел, не могли отвести глаз от Телимы.

У нее единственной, как я заметил, браслет на руке был из золота.

Она не обращала внимания ни на кого из них, во всяком случае, старалась это показать.

Ренсоводческие общины изолированы друг от друга и ведут обособленную жизнь. Молодые люди редко встречают сверстников или сверстниц с соседних ренсовых островов. Мне вспомнились утренние заигрывания юношей и девушек, их обмен шутками и стремление привлечь к себе внимание. Так происходило их знакомство и взаимная оценка.

Тут снова раздались глухие ритмичные барабанные звуки, но на этот раз к ним присоединился тонкий голосок тростниковой свирели и мелодичные аккорды какого-то незнакомого мне музыкального инструмента, представляющего собой выдолбленный ренсовый корень с натянутыми на него струнами.

Телима первой начала в ритм музыке притоптывать ногой и медленно двинулась по кругу. Руки ее были приподняты над головой, глаза закрыты.

Постепенно к ней присоединились другие, даже самые робкие девушки.

Танцы ренсоводов, насколько мне известно, не совсем обычны для Гора. В них есть что-то дикое и одновременно величественное. Их стилизованные движения напоминают повседневные действия жителей ренсовых островов: забрасывание рыболовных сетей, управление лодкой, плетение из стеблей всевозможных предметов быта, охоту на болотных гантов. Однако постепенно движения девушек стали иными, к ним начали добавляться элементы женской жизни, изображающие ухаживание за ребенком, рабыню Порт-Кара, добивающуюся благосклонности своего хозяина. В движениях девушек появилась некоторая свобода, отражающая определенные черты их характера, но все они позволяли судить об исполнительнице как о конкретной женщине, ищущей себе мужчину и старающейся обратить на себя внимание своего избранника. Даже наиболее скромные и застенчивые, те, что хотели сначала убежать, стали более откровенны в выражении своих чувств и стремлений и под дробную монотонную музыку кружились в каком-то экстатическом самозабвении.

Жизнь на репсовых островах очень трудна, а праздник бывает только раз в году.

Заигрывания парней утром и демонстрация себя девушками вечером сродни ухаживаниям в более цивилизованном мире моей родной Земли и играют в жизни ренсоводов трудно переоценимую роль.

Детство девушки заканчивается, когда она на празднестве впервые выходит в круг.

Неожиданно прямо перед собой я увидел раскачивающуюся под музыку, двигающуюся словно в забытьи, с высоко поднятыми руками и запрокинутой головой, гибкую темноволосую девушку, ту самую, с длинными ногами. Она извивалась в пароксизме страсти, плотно сжав бедра, и вдруг, протянув ко мне скрещенные в запястьях, словно скованные наручниками руки, с какой-то злостью прошипела: «Раб!» — и гневно плюнула мне в лицо.

«Неужели мне суждено попасть к ней в руки?» — с ужасом подумал я.

Затем на ее месте появилась другая девушка — высокая сероглазая блондинка, — и, двигаясь с неподражаемой грацией, словно музыка жила в каждом ее дыхании, в каждом биении ее сердца, она приблизилась почти вплотную ко мне, едва не прижимаясь ко мне своим стройным телом.

— Может, это я твоя хозяйка, как ты думаешь? — спросила она и, не дожидаясь ответа, также презрительно плюнула мне в лицо.

После этого передо мной прошла целая череда сменяющих одна другую девушек, издевавшихся надо мной и отходящих в сторону, плюнув мне в лицо.

Мужчины смеялись и, хлопая в ладоши в такт музыке, подбадривали их.

Однако большую часть времени на меня, привязанного к столбу, вообще не обращали внимания, и девушки танцевали для наблюдавших за ними юношей, стараясь стать для них привлекательными и желанными.

Через некоторое время я увидел» как одна из девушек оставила круг. Голова ее была откинута назад, взгляд блуждал, волосы сплошным потоком струились по плечам, а дыхание было глубоким и взволнованным. Едва она вышла из круга, к ней направился юноша. Они встретились в нескольких ярдах от танцующих, и я увидел, как юноша, без всяких протестов со стороны своей избранницы, набросил на нее рыболовную сеть и повел за собой. Вскоре они исчезли в темноте, направляясь к одному из переброшенных плотов на другой, соседний остров, подальше от толпы, шума и танцев.

Еще одна девушка покинула круг и с радостно-блестящими глазами исчезла в темноте вместе с подошедшим к ней юношей.

Танец становился все более неистовым. Девушки безостановочно кружились в свете факелов под подбадривающие их крики зрителей, а музыка все нарастала, набирая мощь и ускоряя и без того уже ставший сумасшедшим темп. Все вокруг напоминало дикую, буйную, варварскую феерию звуков, красок и движений.

Вдруг передо мной появилась танцующая Телима.

Я едва не вскрикнул, пораженный ее красотой.

Она показалась мне сейчас самой красивой женщиной из всех, кого я когда-либо видел.

Ее руки были высоко подняты, и, танцуя, она с улыбкой смотрела прямо мне в лицо.

Ее красота подействовала на меня сильнее удара хлыста. Но каждое ее движение было наполнено беспредельным пренебрежением ко мне.

Она возбуждала во мне нестерпимое желание; я же был для нее объектом забавы, унизительных насмешек и презрения.

Она развязала меня.

Я продолжал неподвижно стоять у столба, среди несущихся вокруг меня потоков дикой, варварской музыки и плывущих в ее ритмичных волнах возбужденных девушек.

— Иди в хижину, — приказала Телима. — Я — твоя хозяйка.

Я поднял на нее полный изумления взгляд.

— В хижину! — повторила она и плюнула мне в лицо.

Я невольно отшатнулся и, опустив голову, побрел мимо кружащихся, смеющихся мне вслед девушек к хижине Телимы.

Здесь я вытер с лица ее плевок и, опустившись на четвереньки, пролез в круглое, не рассчитанное на мужчину входное отверстие хижины.

Оказавшись один, я сел на пол и опустил голову на руки.

Снаружи доносилась музыка, смех и веселые крики девушек, танцующих под ночным небом Гора.

Я просидел так довольно долго.

Затем в хижину забралась Телима, ведя себя так, словно меня здесь и не было.

— Зажги лампу, — наконец бросила она.

Я несколько раз ударил небольшим металлическим бруском о кремень, держа его над медной чашей с высушенными лепестками ренсовых цветов. Лепестки занялись пламенем, и я, поднеся к нему тонкий стебель, зажег его и перенес огонь в заправленную маслом тарлариона лампу. Хижина осветилась слабым мерцающим желтоватым светом.

Телима жевала ренсовую лепешку.

— Сегодня я не буду тебя связывать, — заявила она и, засунув остатки лепешки в рот, начала раскладывать на полу плетеную циновку. Затем, как и прошлой ночью, кинув на меня безразличный взгляд, она развязала пояс на тунике, стянула ее через голову и бросила в угол хижины в ноги.

Доев лепешку, она рукой вытерла рот и распустила стягивающую волосы ленту.

Затем она растянулась на циновке и, опершись на локоть, посмотрела на меня. Колени ее были приподняты.

— Ласкай меня, — приказала она.

— Не буду, — ответил я.

В ее взгляде появилось изумление.

И в это мгновение снаружи раздался дикий, полный ужаса женский крик. Музыка мгновенно стихла, и среди внезапно начавшейся суматохи, беготни и испуганных воплей я различил металлический лязг оружия.

— Работорговцы! — кричал кто-то истошным голосом. — Работорговцы!

Глава шестая. РАБОТОРГОВЦЫ

Одним прыжком я выскочил из хижины: сработала реакция тренированного воина.

Через мгновение Телима была рядом со мной.

Я увидел движущуюся по краю острова тонкую цепочку факелов.

Мимо пробежал ребенок. Центр острова, где еще несколько минут назад сидели ренсоводы, опустел, и сейчас там только одиноко возвышался столб с валяющимися возле него лианами, которые незадолго до того стягивали мои руки.

Повсюду слышались отчаянные крики, заглушаемые грохотом монотонно ударяемых о щиты мечей.

В свете привязанных к шестам догорающих факелов я увидел фигуры двух устремившихся навстречу неприятелю ренсоводов. Послышался треск ломающихся о щиты тонких тростниковых копий. Какой-то ренсовод, шатаясь, словно пьяный, двигался спиной к нам и, не дойдя двух шагов, упал прямо у наших ног. В груди у него я увидел торчащую арбалетную стрелу, которую он сжимал обеими руками.

Откуда-то доносился плач ребенка.

В свете движущихся факелов я различил темные силуэты высоких узконосых галер с сидящими на веслах рабами.

У Телимы вырвался дикий вопль; она закрыла лицо руками и заметалась от страха.

Моя рука поймала ее за запястье и сомкнулась на нем, как металлический наручник. У нее не было сил сопротивляться, и я потащил ее в противоположный, утопающий в темноте конец острова.

Однако уже через несколько шагов мы наткнулись на в панике бежавших нам навстречу ренсоводов — мужчин, женщин и детей, спотыкающихся, падающих и бегущих вновь. За спиной у них я заметил сверкающие в свете факелов металлические наконечники длинных копий.

Мы бросились в другую сторону.

Вдруг в темноте раздался протяжный звук трубы, и мы в замешательстве замерли на месте. На нас тут же обрушился целый град стрел, вызвавший у несчастных жертв душераздирающие вопли и новую волну панического ужаса.

Мы снова бросились бежать, то и дело натыкаясь на падающих прямо нам под ноги раненых или на мечущихся, обезумевших от страха ренсоводов.

За спиной у нас не умолкали звуки охотничьих труб и грохот ударяемых о поверхность щита мечей.

Вдруг женщина, бегущая перед нами, остановилась и закричала, указывая на что-то рукой:

— У них сети! — с трудом разобрал я ее слова. Мы бежали прямо в ловушку.

— Стойте! — закричал я подталкивающим меня сзади. — Здесь сети!

Однако остановить обезумевшую толпу мне не удалось, и большинство людей, спасаясь от наводящих на них ужас звуков труб и грохота мечей, бежали прямо в западню. Это были не маленькие рыболовные сети, а целая стена сетей, опоясывающая остров, насколько хватало глаз, и перекрывающая дорогу к спасению.

Сквозь ячейки сети торчали наконечники копий, вонзающихся в тело каждого, кто к ним приближался.

С другого конца острова до меня также донесся испуганный, заставивший меня похолодеть от ужаса крик:

— Осторожно! Здесь сети!

Бежать было некуда.

Вскоре среди мечущихся фигур ренсоводов все чаще стали попадаться люди из Порт-Кара — кто в шлемах, со щитом и мечом в руке, кто с дубинками и ножами, а кто и с кнутами и целой перевязью цепей на плече. За ними следовали, освещая им дорогу, рабы с факелами.

Тут я заметил парня-ренсовода с повязкой на голове, украшенной перламутровыми пластинами, — того самого, что не смог натянуть тетиву большого лука. Длинная белая шелковая повязка все так же свисала с его левого плеча. Рядом с ним стоял бородатый воин из Порт-Кара, принадлежащий, судя по золоту его шлема, к высшему офицерскому составу. Парень — ренсовод что-то быстро говорил ему и, указывая рукой, отдавал какие-то инструкции другим порткар-цам. Бородатый офицер слушал его молча, а его подчиненные торопливо выполняли распоряжения парня. В руке у него я заметил небольшой кожаный мешочек, похожий на кошель, очевидно, набитый золотом.

— Это Хенрак! — воскликнула Телима. — Хенрак!

Так я впервые узнал имя парня с повязкой из перламутровых пластин на голове.

Рядом со мной упал человек с пробитой копьем грудью.

Обхватив Телиму за плечи, я потянул ее прочь. Некоторые из ренсоводов пытались оказать нападающим какое-то сопротивление, но их тонкие плетеные щиты и легкие, больше подходящие для охоты на крупную болотную рыбу тростниковые копья не могли сравниться с мечами и боевыми копьями воинов. Их поединки оканчивались, едва успев начаться. Большинство же островитян вели себя, как охваченные паническим ужасом животные.

Я увидел упирающуюся девушку, которую налетчики из Порт-Кара тащили за волосы по направлению к галерам. Руки ее были связаны за спиной, а разорванная туника едва держалась на плече. Это была та самая девушка, что еще утром насмехалась надо мной, одна из тех, что так издевательски выражали ко мне свое презрение. Теперь она была обречена на ту же судьбу, что ожидала меня.

Я потащил Телиму дальше. Она испуганно бежала за мной, крича и спотыкаясь на каждом шагу.

Тут я увидел, что сети, окружающие остров, начали медленно сходиться, двигаясь по направлению к центру острова, а находящиеся за ними воины стали настойчивее отгонять копьями толпящихся ренсоводов.

Я услышал девичий крик за спиной.

Это оказалась та высокая сероглазая блондинка, запомнившаяся мне еще утром, та, что насмехалась надо мной, когда я стоял, привязанный, у столба, а танцуя, одна из первых подошла плюнуть мне в лицо. Сейчас она пыталась освободить руки от связывающих их веревок, за которые ее тянули два воина. Третий, подойдя сзади, ударом хлыста рассек ей тунику и сорвал с ее плеч обрывки тонкой материи. Девушка, крича от боли, упала на колени. Пинком ее бросили лицом вниз, и один из воинов связал ей за спиной руки, а другой — ноги.

Сзади на нас налетела какая-то визжащая девушка. Я оглянулся.

Это была гибкая, темноволосая девушка с восхитительными ногами. Я хорошо запомнил ее, стоя у позорного столба. Это она танцевала, едва не прижимаясь ко мне бедрами, помахивая передо мной своими словно скованными наручниками руками, а затем, издеваясь, плюнула мне в лицо. После Телимы я считал ее самой дерзкой и самой желанной из моих мучительниц.

Натолкнувшись на нас, она с диким выражением лица оглянулась вокруг и, не переставая визжать, снова бросилась куда-то в темноту.

Не выпуская Телиму из рук, я мучительно обдумывал, как нам можно спастись.

Вокруг, едва не сбивая нас с ног, метались мужчины, истерично визжащие и плачущие дети, и все больше, казалось, появлялось на острове людей из Порт-Кара и следовавших за ними, освещающих им факелами дорогу рабов.

Я схватил Телиму за руку и потащил ее в глубь острова.

Здесь при тусклом свете догорающих факелов я увидел Хо-Хака, яростно отбивающегося шестом от наседающих на него воинов, раздающего удары направо и налево. Несколько порткарцев уже лежали, но отчаянно сопротивляющегося Хо-Хака все еще окружало не менее десятка вооруженных мечами воинов, против которых он был так же бессилен что-либо сделать, как против зубов громадной акулы, окажись он в ее пасти.

Хо-Хак, мокрый от пота, с оттопыренными ушами, с ошейником, с которого свисал обрывок металлической цепи, стоял, тяжело дыша, широко расставив ноги и держа наготове обломок шеста.

— Тарларионы! — хрипло крикнул он недругам. — Хищные тарларионы!

Те рассмеялись.

Затем двое воинов с разных сторон одновременно набросили на него широкие прочные сети для ловли рабов, и остальные нападающие, не давая ему времени выпутаться, тут же бросились к нему и, свалив с ног, принялись избивать кто чем — кулаками, ногами, плоской стороной мечей и тупыми концами копий.

Телима закричала, и я потащил ее дальше.

Мы снова бежали, проталкиваясь через мечущихся людей.

На краю острова мы остановились. Поблизости, всего в нескольких ярдах от острова, догорали на воде тростниковые лодки. В отбрасываемом ими на воду кроваво-красном свете я заметил испускающего предсмертные вопли, из последних сил барахтающегося на поверхности воды ренсовода, у самой головы которого маячила окровавленная пасть тарлариона.

— Вот еще двое! — услышал я у себя за спиной.

Мы обернулись, и я увидел бегущих к нам четверых воинов с длинной сетью в руках.

Мы снова бросились в глубь острова, в самую гущу мечущихся с истошными воплями теней.

Около столба, к которому я был привязан на празднике, теперь лежали десятки связанных по рукам и ногам ренсоводов — мужчин, женщин и детей. Они были уже раздеты и приготовлены к доставке на галеры. Время от времени воины приволакивали сюда очередную упирающуюся и подгоняемую грубыми пинками жертву и, связав ее, бросали к товарищам по несчастью. Пленников охраняли два воина с обнаженными мечами, а находившийся тут же учетчик вносил в длинный список каждую новую жертву. Среди прочих я увидел здесь же высокую сероглазую блондинку, заплаканную и отчаянно пытающуюся снять с себя путы.

Она посмотрела на меня.

— Помоги! — закричала она. — Спаси меня. Я взял Телиму за руку и увел подальше от света факелов.

— Я не хочу быть рабыней! — неслось мне вслед. — Не хочу!

Нас то и дело толкали спотыкающиеся в темноте, отчаянно пытающиеся отыскать хоть какое-нибудь укрытие ренсоводы.

Мое внимание привлек шум борьбы, и, обернувшись, в слабом свете факелов я увидел, как двое воинов, протащив мимо нас окровавленного, но продолжающегося сопротивляться ренсовода, швырнули его к лежащим на земле товарищам.

Вслед за этим мы услышали крик, и на свет выскочила бегущая быстро, как табук, стройная темноволосая девушка, та, с длинными, сводившими меня с ума ногами. За ней, постепенно приближаясь, гигантскими прыжками гнался воин из Порт-Кара. В воздух взвилась широкая сеть, опустилась на молодое стройное тело, сковывая его движения, с каждым шагом все больше опутывая ноги. Девушка упала, истошно крича и отчаянно пытаясь выбраться из этой западни. Подскочивший воин придавил коленом девушку к полу и туго связал ей за спиной руки, а потом и ноги. Затем он ножом распорол тонкий материал туники и отбросил ее обрывки в сторону, а сеть с запутавшейся в ней девушкой перекинул через плечо и направился к галерам.

Ему досталась хорошая добыча.

Думаю, скоро девушке снова предоставится возможность танцевать перед каким-нибудь мужчиной, вкладывая в каждое свое движение переполняющее ее сладострастие, касаясь бедрами наблюдающего за ней мужчину и закинув за голову руки. Только вот на этот раз ей не придется имитировать, будто ее запястья скованы наручниками, на них действительно будут цепи, а на ногах — кандалы. И не закончит она танец, плюнув в лицо наблюдавшему за ней мужчине, а, замирая от страха, будет дожидаться малейшего одобрения с его стороны.

— Там! — услышал я крик Хенрака, указывающего в нашу сторону. — Возьмите эту девчонку! Я хочу eel

Телима с ужасом увидела, как к нам побежал какой-то воин.

Мы бросились в сторону и тут же столкнулись еще с несколькими порткарцами, подскочившими к нам сзади. На нас со всех сторон посыпались удары; один пришелся мне по голове и сбил меня с ног. Падая, я успел заметить спину скрывающейся в темноте Телимы. Я немедленно вскочил, рванулся было за ней, и тут новый удар, значительно более сильный, очевидно, тупым концом копья, пришелся мне прямо в висок. В глазах потемнело, я упал, сильно ударившись лицом о плетеную поверхность ренсового острова. Через минуту мне удалось подняться на четвереньки; на полу я заметил поблескивающую лужицу крови. Голова гудела, перед глазами все плыло, и я с трудом разглядел в нескольких шагах от себя воина, связывающего веревкой руки какой-то лежащей перед ним девушки. Рядом стоял раб, держащий над головой небольшой факел. У меня похолодело внутри, однако присмотревшись, я увидел, что пойманная девушка — не Телима. Я облегченно перевел дыхание и огляделся. Мимо пробежали несколько ренсоводов. Затем какой-то ребенок. Прошел воин, сопровождаемый несущим за ним факел рабом. На меня, кажется, никто не обращал внимания. Тут на голову притаившегося поблизости от меня ренсовода словно из ниоткуда упала охотничья сеть, и выскочившие из темноты два воина, навалившись на отчаянно сопротивляющегося человека, принялись связывать ему руки.

Я вскочил на ноги и побежал в том направлении, где скрылась Телима.

Внезапно прямо передо мной из темноты вырос воин из Порт-Кара и, желая напугать меня, выставил вперед короткий острый меч. Это было большой ошибкой с его стороны. Знай он, что перед ним такой же воин, как и он сам, он никогда не позволил бы себе ничего подобного, но тут ему не повезло. Я поймал его за руку, и через мгновение запястье его хрустнуло. Он взвыл от боли. Я вырвал у него из рук меч. За его спиной появился другой воин и, увидев, что происходит, замахнулся на меня копьем, целясь мне в грудь. Я схватил древко и резко рванул его к себе, одновременно выставив вперед меч, и почувствовал, как его лезвие входит в тело не успевшего отпустить копье человека. Прием был элементарный; ему с первых шагов обучают каждого воина, вступившего на путь изучения боевого искусства.

Раб, державший факел над головой падающего на землю окровавленного хозяина, счел за благо поскорее удалиться.

Тут я услышал легкий шелест сети у себя над головой и, бросившись на пол, быстро откатился в сторону еще до того, как сеть успела опуститься на меня. Вслед мне донеслись проклятия, послышался топот ног, и, не давая мне подняться, передо мной возник человек с занесенным у самого моего лица ножом. Я перехватил его руку и, потянув к себе, насадил его на лезвие своего меча. Не успело его тело коснуться пола, я уже вскочил на ноги и, скользнув под направленным на меня копьем, сильным ударом отвел его наконечник в сторону и одним махом вонзил клинок в горло державшего его воина.

Затем, не дожидаясь, пока к ним подоспеет подмога, я нырнул в темноту и бросился туда, где я в последний раз видел скрывающуюся Телиму и откуда сейчас доносился отчаянный женский крик.

— Помогите! — слышалось из темноты. В отблеске факелов я заметил лежащую на полу, связанную по рукам и ногам девушку,

— Помогите! — еще громче закричала она, — На помощь!

Я рывком усадил ее. Это была не Телима. Я так и оставил рыдающую девушку связанной.

В нескольких ярдах от меня, у самого края острова, виднелся еще один отбрасывающий тусклый свет факел.

Я бросился к нему.

Телима!

Она лежала на груди, со связанными за спиной руками. Наклонившийся над ней воин уже заканчивал надевать путы ей на ноги.

Одним прыжком я оказался рядом и, отшвырнув воина в сторону, мощным ударом кулака расплющил ему нос. Выплевывая из окровавленного рта выбитые зубы, воин, поднимаясь на ноги, потянулся к рукояти меча. Не давая ему времени окончательно опомниться, я схватил его за пояс и за шиворот, рывком поднял над головой и швырнул в воду, прямо перед вынырнувшим из нее с разинутой пастью тарларионом. Мощные челюсти ящера с хрустом сомкнулись, и чудовище вместе со своей испускающей душераздирающие вопли жертвой ушло в глубину.

Державший факел раб с не менее истеричным криком со всех ног бросился наутек.

Телима перевернулась на бок; в ее обращенных ко мне глазах светилась мольба.

— Я не хочу быть рабыней, — глотая слезы, бормотала она.

Медлить было нельзя: с минуты на минуту здесь появятся другие воины.

Я подхватил девушку на руки.

— Я не хочу быть рабыней, — захлебываясь от рыданий, причитала она. — Не хочу! Не хочу!

— Замолчи, — приказал я, оглядываясь по сторонам. Пока что поблизости никого не было.

Вдруг слева от меня бездонная глубина ночи осветилась багровым заревом: запылал один из привязанных к нашему ренсовых островов.

Я отчаянно прикидывал в уме, как нам можно выбраться отсюда.

С одной стороны — бесконечные болота и протоки, кишащие акулами и водяными тарларионами; полосы, оставляемые на воде их плавниками и выставленными над поверхностью чудовищными, уродливыми головами, расчерчивали реку у самой кромки острова.

С другой стороны — разгоняющие темноту факелы людей из Порт-Кара, в свете которых то и дело мелькали все новые группы связанных мужчин и женщин, — сопровождаемых вооруженными работорговцами.

Кроваво-красный отсвет вспыхнул справа: загорелся следующий остров. Скоро огонь по плотам, образующим переходные мостки с одного острова на другой, перекинется к нам.

И тут меня осенило.

Плот — вот что нам нужно!

Я схватил Телиму в охапку и торопливо направился вправо, держась у самого края нашего острова и стараясь добраться до соединяющегося с ним соседнего. Эта часть острова, по которой с сетями прошли захватчики, была очищена от людей, и нам на пути не встретились ни ренсоводы, ни порткарцы, хотя за спиной, на некотором отдалении, я видел движущиеся факелы налетчиков, которые, дойдя до центральной части острова, разделились на две группы, одна из которых направилась в левую сторону, а вторая — в правую, в нашу.

Откуда-то из темноты донесся голос Хенрака:

— Поймайте девчонку! Она нужна мне! — кричал он.

Мы добрались до одного из плотов, который еще утром, незадолго до рассвета, я помогал привязывать к нашему острову; я усадил на него, в самом центре, Телиму и принялся перерубать удерживающие его лианы.

Цепочка факелов, двигавшаяся в нашем направлении, быстро приближалась.

Лиан, привязывающих плот к обоим островам, было восемь — по четыре с каждой стороны, Я уже перерубил шесть из них, когда услышал чей-то оклик.

— Стой! — закричал человек.

Я даже не подумал прислушаться к этому приказу, потому, что ближайший остров, на который был перекинут отвязываемый мной плот, уже занялся огнем, и пожар, быстро распространяясь, подходил вплотную к нам. Скоро огонь будет слишком хорошо освещать это опасное место.

Я продолжал методично заниматься своим делом, перебегая от одной сцепки лиан к другой.

Человек, пытавшийся остановить меня, был один — вероятно, охранник, обходивший считавшуюся очищенной от ренсоводов территорию.

Его копье вонзилось в поверхность плота в каких-нибудь нескольких дюймах от меня. Я обернулся. Человек быстро приближался, на ходу обнажая меч. Погиб он от собственного копья. Оно легко вошло ему в грудь.

Я внимательно огляделся. Никого больше пока видно не было.

Перерубая одну из последних лиан, я оступился, и моя нога на секунду ушла в воду. В то же мгновение я почувствовал острую боль и, выдернув ногу, заметил сорвавшегося с моей лодыжки крохотного тарлариона, быстро ушедшего в глубину. Вода вокруг словно закипела, покрывшись рябью от множества замелькавших у самой поверхности проворных желтовато-коричневых тел. Из глубины тростников донеслось глухое ворчание большого тарлариона, иногда достигающего в длину футов тридцати, а то и больше, рядом с которым непременно должно будет появиться гибкое, угреподобное тело девятижаберной акулы.

Ругаясь про себя на чем свет стоит, я рванул последнюю лиану, выдрал из поверхности острова большой клок сплетенных ренсовых стеблей, и накрыл ими лежащую Телиму.

Двигающиеся факелы были рядом.

Я ухватил еще пучок ренса и уложил его в центре плота. Затем, упираясь ногой, я оттолкнул неповоротливый плот от ренсового острова и забрался под лежащую на плоту груду ренсовых стеблей, рядом с Телимой. Плот медленно, словно нехотя, двинулся по течению.

Вскоре на нас упал свет приближающихся факелов; мы были в нескольких шагах от налетчиков из Порт-Кара.

Заметив дикий страх в глазах девушки, я закрыл ей рот ладонью и навалился на нее всем телом, не давая ей пошевелиться.

Люди с факелами прошли мимо.

Плот с грудой ренсовых стеблей на нем, никем не замеченный, медленно удалялся от пылающих островов.

Глава седьмая. Я ВЫХОЖУ НА ОХОТУ

Затерянные в зарослях тростника и осоки, в непроницаемой темноте болот, куда не достигал отсвет от пылающих в нескольких сотнях ярдов от нас ренсовых островов, мы с Телимой — она, все еще связанная по рукам и ногам, а я в венке из мелких ренсовых цветов, — сидя на плоту, наблюдали за движением факелов по не тронутой пожаром поверхности островов и прислушивались к доносившимся оттуда крикам мужчин, женщин и детей.

Налетчики из Порт-Кара подожгли все скопище островов с дальней от пришвартованных галер стороны, чтобы огонь выгнал тех, кому удалось скрыться, проделав норы в уходящих глубоко под воду слоях переплетенного ренса или притаившись в центральных сквозных отверстиях, предназначенных для установки длинных шестов и транспортировки острова. Нашедшим себе такие убежища приходилось сейчас выбирать между перспективой сгореть заживо либо оказаться в лапах работорговцев. Мы увидели, как несколько ренсоводов, нашедших себе оказавшееся столь ненадежным укрытие, пробежали по отделяющим пылающие острова мосткам и в конце концов были пойманы захватчиками. Затем плоты, удерживающие один остров рядом с другим, были разрублены, и течение отнесло охваченные пламенем острова.

Позже, примерно за час до восхода солнца, были прочесаны в поисках ренсоводов два других, примыкающих к центральному, острова и после тщательных обысков также преданы огню.

К тому времени, когда первые лучи солнца упали на серую гладь дельты Воска, основная задача налетчиков по захвату рабов была выполнена. Теперь старые рабы, отбросив ставшие ненужными факелы, занялись погрузкой на узкие, с высокими бортами речные галеры рулонов ре-нсовой бумаги, которые они, очевидно, стащили в одно место со всех четырех островов прежде, чем поджечь их. Бумага была погружена в первую очередь и уложена с особой тщательностью так, чтобы ее не могло намочить водой, а затем уже на галеры пинками загнали пленников и рабов, расположив их на оставших свободными местах в проходах между скамьями гребцов, и утрамбовали, как рыбу в бочках, побросав людей друг на друга.

В набеге участвовало шесть кораблей. К носу каждого из них на верхней палубе было привязано по самой красивой девушке, чтобы по прибытии кораблей в Порт-Кар каждому из встречающих было понятно, что набег оказался удачным. Мне не показалось странным, что темноволосая длинноногая девушка, так самозабвенно отплясывавшая передо мной на празднестве, оказалась сейчас привязанной к носу флагманского, стоящего первым корабля. Думаю, если бы работорговцам удалось захватить Телиму, это место сейчас принадлежало бы ей. На верхней палубе второго корабля виднелась связанная сероглазая блондинка, а у носа третьей галеры — та низкорослая стройная девушка, которую я впервые увидел с рыболовной сетью на плече.

Я посмотрел на Телиму, сидящую у моих ног, связанную, не сводящую глаз с далеких, стоящих под погрузкой живого товара галер. Выражение ее лица было безразличным и отсутствующим. Рука моя легла ей на плечо. Теперь она была моей.

На острове, в самом центре, там, где до сих пор возвышался столь знакомый мне позорный столб, еще оставалась небольшая группа захваченных в плен ренсоводов, представлявших собой сейчас жалкое зрелище. Со всех сторон их в два ряда опоясывала охотничья сеть. Кое-кто из пленников цеплялся руками за крепкие волокна сети, бросая вокруг полные тоски и отчаяния взгляды, однако находящиеся поблизости охранники с копьями в руках надежно обеспечивали порядок. Здесь же стояли несколько арбалетчиков. Чуть поодаль я заметил Хенрака, с плеча которого все еще свисала широкая полоса тонкой белой шелковой материи. В руках он сжимал увесистый кожаный мешочек, очевидно, наполненный золотыми монетами. Он о чем-то оживленно переговаривался с бородатым офицером в позолоченном шлеме.

Ренсоводы внутри огороженного сетями довольно большого пространства все еще были в одежде. Их поймали последними. Их здесь было, наверное, не меньше сотни. Одного за другим их выпускали из сетей, и рабы, которые перед этим занимались погрузкой галер, теперь следили, как пленники снимают с себя одежду, затем связывали их по рукам и ногам и переносили на борт корабля, присоединяя их к своим уже находящимся здесь товарищам по несчастью.

Остров был весь завален мусором, объедками закончившегося столь неожиданно празднества, обломками разрушенных хижин и тростниковых копий и раздавленных под ногами горшков и тыквенных бутылей, вытекшее из которых вино смешалось с кровью лежащих тут же мертвых, изуродованных людей.

Два диких болотных ганта, стараясь держаться подальше от людей, бродили по острову, подбирая разбросанные повсюду остатки пищи.

Высоко в небе неторопливо пролетел хищный ул — крылатый ящер, держа путь на запад.

Вскоре после того, как взошло солнце, погрузка пленников на галеры была окончена. Рабы скатали каждую сеть отдельно и аккуратно уложили вдоль бортов. Затем они заняли свои места на длинных скамьях для гребцов и без малейшего возражения дали приковать к ним себя своим хозяевам. Последними на борт корабля поднялись Хенрак со все еще развевающимся на плече легким шелковым шарфом и бородатый офицер. Хенрак после такой операции станет в Порт-Каре богатым человеком: работорговцы города — люди умные и предусмотрительные — довольно редко предают и обращают в рабство таких вот, как Хенрак, иначе у них на болотах было бы значительно меньше подобных союзников.

До меня донесся грохот поднимаемых якорных цепей. Вскоре над водой показались облепленные тиной изогнутые трехлапые якоря, легкие и широколопастные, совсем не такие, что используются на длинных морских галерах и круглых кораблях.

Старший офицер, стоящий на мостике флагманского судна, взмахнул рукой.

Я услышал приглушенную расстоянием команду загребного мастера, по которой длинные весла, стоявшие до тех пор почти параллельно воде в каком-нибудь футе над ее поверхностью — настолько тяжело нагружены были галеры, — одновременно опустились в воду и после короткого движения лопастей к корме судна, роняя цепочки сверкающих на утреннем солнце капель, снова взлетели над водой.

Сидящая глубоко в воде галера, неповоротливая и медлительная, с трудом отошла от ренсового островa. Ярдов через пятьдесят она развернулась и взяла курс на Порт-Кар. Команды, с каждым paзом звучащие все тише, раздавались с прежней ритмичностью, и согласно им опускались в воду и взлетали над ней длинные весла.

Затем от острова отошла вторая галера и, в точности повторив все действия первой, также легла на курс на Порт-Кар. За ней последовали остальные.

Я стоял на плетеном ренсовом плоту и смотрел на удаляющиеся галеры. У самых моих ног, высунувшись из груды наваленных на плот стеблей, лежала Телима. Я сорвал с головы дурацкий венок, который весь день носил и вспомнил о котором только сейчас. Часть цветков на венке была в крови от раны, полученной мной во время налета. Я посмотрел на Телиму, которая тут же отвернулась, едва поймав мой взгляд, и швырнул венок в болото.

У меня ушло довольно много времени на то, чтобы без весел или шеста добраться до ренсового острова. На плоту валялись какие-то обрывки сетей, которыми я перевязал пучок длинных стеблей тростника и, действуя ими как веслом, как-то ухитрился подогнать плот к берегу.

Телима все еще лежала неподвижно, уставившись безучастно в пустоту.

Подойдя к краю острова, я привязал плот к нему и прислушался.

Все было тихо.

При моем приближении пара диких болотных гантов стремительно взмыла в небо и кружилась над островом до тех пор, пока не убедилась, что я не обращаю на нее никакого внимания. После этого птицы снова опустились на остров, правда, уже на дальнюю его часть.

Я увидел одиноко торчащий в самом центре острова позорный столб, к которому я еще недавно был привязан, разрушенные хижины, разбросанный повсюду мусор и объедки, среди которых лежали распростертые на плетеной поверхности острова тела убитых ренсоводов.

Я перенес Телиму на относительно чистое место и усадил неподалеку от столба.

Когда я наклонился к ней, она отшатнулась, но я притянул ее к себе и снял с нее веревки.

— Сними с меня ошейник, — сказал я. Не слушающимися ее пальцами она развязала узел на стягивающей мне шею лиане.

— Ты свободен, — прошептала она.

Я отвернулся. Интересно, осталось на острове что-нибудь съедобное, кроме этой набившей мне оскомину ренсовой пастилы? Не может быть, чтобы пирующие ренсоводы подмели все подчистую. Да и питьевой воды неплохо бы отыскать.

Я неторопливо двинулся по острову, стараясь идти так, чтобы солнце было у меня за спиной и по тени я мог бы следить за действиями девушки.

Не успел я сделать и пары шагов, как заметил, что она потихоньку подкралась к валявшемуся обломку охотничьего трезубца в ярд длиной и быстро схватила его.

Я повернулся и посмотрел ей в лицо.

Она замерла на месте. Затем, словно очнувшись, она подняла оружие и, держа его наперевес, двинулась ко мне. Я спокойно ждал, поворачиваясь к ней лицом всякий раз, когда она пыталась зайти мне за спину. Наконец с криком она ринулась ко мне, занеся трезубец для удара, но удара не последовало, поскольку я, шагнув ей навстречу, перехватил древко у самой ее руки и, вывернув, отшвырнул его в сторону.

Она отступила назад, прижимая ладони к дрожащим губам.

— Не пытайся больше убить меня, — сказал я. — У тебя ничего не получится. Она покачала головой.

— Этой ночью, — сказал я» — мне показалось, что ты очень боишься попасть в рабство.

Она подошла ближе.

Только когда я развязал ей руки здесь, на острове, я увидел не замеченную мной прежде выжженную у нее на плече начальную букву слова «кеяджера», что на горианском означает «рабыня». Все это время она искусно скрывала от меня клеймо: днем — под туникой, а ночью, в хижине — лежа на другом плече, и у меня не было возможности его разглядеть.

— Раньше тебе уже пришлось быть рабыней, — сказал я.

Она опустилась на колени и, закрыв лицо руками, разрыдалась.

— Насколько я понимаю, — продолжал я, — тебе каким-то образом удалось удрать из рабства. Содрогаясь от рыданий, она кивнула.

— Я уплыла, — едва слышно пробормотала она, — на двух связанных бревнах. Сначала по каналам, потом добралась до болот.

Считалось, что рабыне невозможно убежать из Порт-Кара, но как и все подобные утверждения, они справедливы лишь наполовину. Однако побег из изрезанного многочисленными каналами Порт-Кара, защищенного с одной стороны Тамберским проливом и безбрежной Тассой, а с другой — бесконечными болотами, кишащими акулами и тарларионами, действительно редко оканчивается успешно. Не пройди Телима суровую школу жизни в ренсоводческих общинах, ей бы никогда не добраться сюда живой. Хо-Хаку, насколько я знаю, также удалось бежать из Порт-Кара. Несомненно, где-то есть и другие счастливчики.

— Ты, наверное, очень храбрая женщина, — сказал я.

Она отняла руки от заплаканного, красного от слез лица.

— И ты, должно быть, ненавидела своего хозяина.

В ее глазах блеснула ярость.

— Как тебя звали, когда ты была рабыней? — допытывался я. — Какое имя дал тебе хозяин?

Она не ответила и только ниже опустила голову и вздрагивающие плечи.

— Он называл тебя просто хорошенькой рабыней, не так ли?

Она вскинула на меня глаза и тут же, упав лицом на плетеную поверхность острова, разрыдалась с новой силой.

— Да! — воскликнула она. — Да! Да!

Я оставил ее и, поднявшись на ноги, снова направился в глубь острова. Набрел на остатки ее хижины и разбросанные поблизости почти не тронутые скудные пожитки девушки. Больше всего меня порадовала тыквенная бутыль с водой и кожаная сумка с едой, прежде висевшая у девушки на поясе. Под разодранным половиком я обнаружил ее тунику, так демонстративно снятую ею, когда мы остались на ночь в хижине одни, за какие-нибудь мгновения до того, как она приказала ласкать себя, и перед тем, как нас выгнало наружу известие о нападении. Я поднял тунику и вместе с остальными вещами отнес девушке, все так же рыдающей у столба.

Подойдя к ней, я бросил тунику у ее ног.

Она посмотрела на нее, не веря своим глазам. Затем подняла на меня удивленный взгляд.

— Одевайся, — сказал я.

— Разве я не твоя рабыня? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

Она натянула тунику, а я тем временем вытряхнул на пол содержимое сумки с продуктами. Здесь оказалось немного ренсовой пастилы, несколько кусков сушеной рыбы и пара лепешек.

Мы поделили еду поровну.

Телима с понурым видом опустилась на колени напротив меня.

— Ты останешься со мной? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

— Ты отправишься в Порт-Кар?

— Да.

— Но почему? Мне кажется, ты там не живешь.

— У меня там дела. Она помолчала.

— Могу я спросить, как тебя зовут? — поинтересовалась она.

— Боcк, — ответил я.

На глаза ей снова навернулись слезы.

У меня не было желания сообщать, что меня зовут Тэрл Кэбот. Имя это ничего не говорит жителям некоторых городов Гора. Но чем меньше людей будут знать, что Тэрл Кэбот ищет возможность попасть в Порт-Кар, тем лучше.

Запасов ренса на острове предостаточно, лиан тоже, поэтому мне не составит большого труда смастерить себе лодку, на которой я смогу добраться до Порт-Кара. Девушка тоже не пропадет. Она сильная и смелая, закаленная выпавшими на ее долю испытанияжи. Сделает себе лодку и отправится в глубь дельты, где отыщет какую-нибудь маленькую ренсоводческую общину, которая не откажется принять ее к себе.

С этими мыслями я дожевал последний кусок сушеной рыбы. Телима поднялась на ноги и, оглянувшись, направилась к краю острова.

Я увидел, как она взяла за руки одно из лежащих на острове мертвых тел и потащила его к воде.

Я вытер руки об обрывок валяющейся рядом туники и подошел к ней.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Мы, ренсоводы — люди воды, — ответила она. — Мы выходим из воды и после смерти должны возвращаться обратно.

Я кивнул.

Она столкнула мертвое тело в воду. К нему тут же направился тарларион.

Я помогал девушке в ее нелегком, скорбном занятии. Много раз нам приходилось возвращаться с центра острова к его берегам, но погибших ренсоводов, казалось, не становилось меньше.

Наконец, отодвинув в сторону обломки одной из хижин, я наткнулся на тело ребенка.

Я невольно опустился перед ним на колени и разрыдался.

Телима подошла и остановилась у меня за спиной.

— Это Зекиус, — тихо сказала девушка.

Она нагнулась, чтобы взять ребенка. Я убрал ее руки.

— Он тоже из ренсоводов и должен вернуться в воду.

Я молча поднял ребенка и понес его к краю острова.

Здесь я посмотрел на запад, в том направлении, куда двинулись галеры работорговцев из Порт-Кара.

Тело ребенка было легким, словно невесомым.

Я поцеловал его в лоб.

— Ты знал его? — спросила Телима. Я опустил тело в воду.

— Он был единственным на острове, проявившим ко мне доброту, — ответил я.

Это был тот самый ребенок, что принес мне, привязанному к столбу, лепешку, и получивший за это нагоняй от своей матери.

— Принеси мне оружие, — сказал я Телиме. Она кивнула.

— Тяжело груженным галерам, наверное, понадобится много времени, чтобы добраться до Порт-Кара? — поинтересовался я.

— Да, они приплывут не скоро, — ответила она.

— Неси оружие, — сказал я.

— Но там же больше сотни воинов, — заметила она внезапно повеселевшим голосом.

— И самое главное, не забудь длинный лук и стрелы, — напомнил я.

Она вскрикнула от радости и немедленно убежала.

Я снова посмотрел на запад, в ту сторону, куда уплыли галеры. Затем перевел взгляд на воду у края острова: поверхность ее, окрашенная кровью, уже была спокойна.

Я начал собирать стебли ренса, выдирая наиболее длинные из плетеной поверхности острова: лодка должна быть прочной, способной выдержать длительное плавание.

Глава восьмая. ЧТО ПРОИСХОДИЛО НА БОЛОТАХ

Когда ренсовых стеблей было собрано достаточно, Телима своими ловкими крепкими руками принялась делать из них лодку, а я занялся проверкой своего вооружения.

Все это время она хранила мое оружие надежно спрятанным под верхним слоем острова.

У меня снова был мой меч — прекрасный короткий обоюдоострый меч, клинок которого прошел специальную термическую обработку по горианской технологии, и обтянутый шкурой боска щит с двойной ременной перевязью внутри, специально подогнанной мне по руке; и шлем, обычный боевой шлем с прорезями для глаз, лишенный вычурных украшений, зато удобный и добротный, с толстыми кожаными прокладками под голову. Здесь оказалась и моя вылинявшая под солнцем, покрытая белесыми пятнами соли туника, которую с меня сняли, едва я ступил на остров, еще до того, как я предстал перед Хо-Хаком.

Но самое главное, у меня в руках снова был длинный лук из желтоватой гибкой древесины ка-ла-на, с наконечниками из рога боска, между которыми протянулась упругая прочная тетива из вплетенных в пеньку шелковых волокон, и целый колчан стрел.

Я пересчитал и рассортировал стрелы. Пятьдесят из них оказались колчанными стрелами, едва достигающими ярда в длину, и два десятка стрел были полетными, длиной дюймов в сорок, не меньше, предназначенными для стрельбы на большие расстояния. И те, и другие имели металлические наконечники и оперение из крыла воскских чаек. Нашлись среди них и кожаный наладонник с отделениями для большого и указательного пальцев правой руки, и кожаный нарукавник, предохраняющий левое предплечье и запястье при движении отпущенной тетивы.

Я проинструктировал Телиму, что лодку ей следует делать шире обычной и более устойчивой. Я не был ренсоводом, и мне стоило большого труда удержаться в их подвижных, маневренных суденышках, тем более что стрельба из длинного лука производится, как правило, из положения стоя, а это только усложняло мою задачу: обращение с ним требовало большого мастерства и сноровки, ведь это не какой-нибудь малый охотничий тачакский лук, легкий и простой в использовании.

Сплетенная Телимой лодка мне понравилась. Работала девушка быстро, и вскоре после возвращения на остров мы уже снова отошли от него, и Телима, отталкиваясь длинным шестом, повела лодку в направлении скрывшихся за зарослями тростника галер работорговцев из Порт-Кара.

Стрелы обоих типов лежали у меня вдоль бортов. Длинный лук я держал на коленях. Зарядить его и приготовить к стрельбе не займет много времени.

Я был совершенно спокоен.

Кормчий на идущей последней галере был зол. Ему то и дело приходилось сбиваться с ритма, подавая команды гребцам.

Идущие впереди галеры также замедлили ход, а затем и вовсе остановились. Весла были подняты на борт.

Иногда передвигаться по болотам среди густых зарослей ренса и осоки тяжело даже узкой и маневренной, сплетенной из ренса лодке, не говоря уже о нагруженных до предела длинновесельных галерах.

С борта флагманского корабля спустили на воду легкую плоскодонную лодку. Двое рабов, стоящих на ее тупой, словно обрубленной корме, отталкивались шестами, а двое других, устроившись на носу с мечами в руках, должны были делать проход в высящихся сплошной стеной зарослях. Работа предстояла долгая: проход требовался достаточно широкий, чтобы в него могла вместиться не только сама галера, но и выступающие по обеим ее сторонам весла гребцов.

Шестая галера стала медленно разворачиваться в подветренную сторону. Капитан, кипя от негодования, обернулся к стоящему у руля кормчему и сурово прикрикнул на него.

Тот, склонившись на рулевую балку и натянув закрывающий голову шлем на самые глаза, очевидно, задремал под полуденным солнцем и не обращал на окрики никакого внимания.

Капитан, ругаясь на чем свет стоит, взлетел по лестнице на заднюю палубу и, едва сдерживаясь от ярости, рванул за плечо кормчего, желая привести этого бездельника в чувство.

И тут он увидел его глаза.

Руки кормчего разжались, и мертвое тело с глухим стуком опустилось на дощатую палубу.

Ярость капитана уступила место пришедшему ей на смену ужасу.

Он испуганно закричал, созывая на заднюю палубу находившихся внизу воинов.

Стрела, выпущенная из тугого длинного лука из гибкой древесины ка-ла-на, прошила насквозь голову человека и, пролетев еще с сотню ярдов, не замеченная никем, скрылась в болотах.

Не думаю, чтобы в тот момент кто-нибудь из порткарцев смог определить, из какого оружия был убит их рулевой.

Этого человека, лежащего сейчас у их ног с двумя небольшими рваными треугольной формы отверстиями по обеим сторонам головы, из которых медленно стекала кровь, еще минуту назад они видели живым.

Не понимая, что происходит, они испуганно переглянулись.

На болотах по-прежнему стояла тишина, не нарушаемая ни единым звуком. Хотя нет, кое-кто, наверное, обратил внимание на пришедший откуда-то издалека крик болотного ганта.

Быстро, беззвучно, с мастерством и энергией девушки, выросшей на репсовых островах, Телима неутомимо управляла лодкой, безошибочно ориентируясь в стоящих сплошной стеной зарослях, пользуясь малейшей протокой, чтобы ближе подойти к застрявшим в тростнике галерам. Мы уже находились в каких-нибудь нескольких ярдах от них. Я ясно различал скрип весел в уключинах, окрики старших загребных мастеров, громкие разговоры томящихся от безделья воинов и стоны рабов, быстро заглушаемые ударами плетей.

Телима неслышно провела среди тростника лодку мимо шестой, пятой, четвертой галеры. Затем мы двинулись по идущей в нужном направлении узкой протоке и миновали третью и вторую галеры, а вскоре поравнялись и с первой.

На всем протяжении этого отрезка пути мы слышали громкие крики капитанов, передававших с корабля на корабль сообщение о случившемся на шестой галере и собственные — ошибочные — предположения на этот счет.

Скрытым густыми зарослями тростника и осоки путем нам удалось подойти к первой галере почти вплотную. Это был флагманский корабль налетчиков из Порт-Кара. Воины, столпившиеся на задней палубе, на скамьях для гребцов, высовывавшиеся из-за высоких бортов галеры, всматривались в линию выстроившихся за ними кораблей, пытаясь выяснить по доносящимся с них крикам, что там происходит. Даже закованные в цепи рабы встали со своих мест и с любопытством оглядывались назад. На небольшом капитанском мостике, у самого носа судна, стояли заросший бородой старший офицер и Хенрак. Офицер настойчиво потребовал от находившегося на задней палубе старшего кормчего доклада обо всем, что слышно с задних галер. Здесь же, на носу, стояла связанная, выставленная на всеобщее обозрение голая гибкая темноволосая девушка, также пытающаяся бросить взгляд назад, а внизу, у самого носа галеры, замерли в спущенной на воду лодке четыре раба, делавшие до этой минуты проход в зарослях тростника.

Не опасаясь быть замеченным среди уходящих высоко вверх ренсовых стеблей, я встал в лодке во весь рост. Ноги мои были напряжены и стояли на одной линии с выбранной мною целью; тело также было развернуто под прямым углом к галере; голова находилась прямо над левым плечом. Я тщательно вложил оперение стрелы из крыла воскских чаек в тетиву и оттянул ее так, что удерживающие ее пальцы правой руки дошли у меня до самого подбородка, а наконечник стрелы дошел до рукояти лука. В этом положении я на мгновение замер. И отпустил тетиву.

Древко стрелы прошло сквозь тело человека, мелькнуло за его спиной белым оперением и скрылось далеко в болотах.

Человек не издал ни звука; закричала привязанная неподалеку от него девушка.

Через мгновение послышался всплеск воды.

Рабы, стоящие в лодке под самым носом высокобортной галеры, завопили от ужаса.

Тут же до моего слуха донесся глухой рев водяного тарлариона и новый, на этот раз гораздо более громкий всплеск воды, вслед за которым послышался резкий хруст костей и голодное сердитое чавканье.

Человек не кричал; он умер прежде, чем успел коснуться воды.

Кричала привязанная к носу галеры девушка, невольная свидетельница устроенного тарларионами кровавого пиршества, каждый из которых стремился оторвать себе кусок столь неожиданно свалившейся к ним буквально на голову жертвы. При виде этой чудовищной картины девушка забилась в истерике. Рабы в лодке также словно обезумели от страха и, пытаясь оттолкнуть шестами кружащих вокруг них тарларионов, едва не перевернули свое неустойчивое суденышко, что только добавило всеобщей паники. Крики теперь неслись отовсюду. Старший офицер в золоченом шлеме и не отстающий от него ни на шаг Хенрак, все еще с белым шелковым шарфом на левом предплечье, бросились к борту галеры и, всматриваясь в воду, перегнулись через поручни.

Телима осторожно отвела лодку от охваченного паникой судна и снова направила ее среди болотной поросли к стоящей последней галере. Пока мы беззвучно двигались вдоль отделенной стеной тростника узкой протоки, вслед нам неслись истеричные вопли привязанной к носу галеры девушки и крики качающихся в лодке обезумевших рабов, привести в чувство и успокоить которых удалось не сразу даже с помощью свистящих в воздухе бичей.

— Продолжать рубить! Рубить! — донесся до меня приказ старшего офицера, и вслед за тем послышались все более ускоряющиеся удары мечей по стеблям тростника.

На протяжении всей второй половины дня и постепенно спустившегося вечера мы с Телимой осторожно, как крадущийся за добычей слин, кружили вокруг длинного ряда галер, выбирая себе в удобные для нас моменты очередную жертву.

Первым делом я уничтожил на галерах всех кормчих, и после этого уже никто не осмеливался больше подниматься на заднюю палубу корабля. В помощь рубившим тростник рабам в лодку были спущены несколько воинов, но они, незащищенные, очень быстро пали жертвой моего не знающего промаха лука, и вскоре очисткой прохода для галер занимались только оставляемые мной в живых рабы.

Когда часть пути для кораблей была расчищена, капитаны снова заняли свои места для командования над сидящими на веслах рабами. Однако они тоже не замедлили испытать на себе меткость моих стрел, и после их смерти желающих взять на себя руководство управлением галерами не нашлось.

С наступлением темноты на кораблях зажгли факелы.

Это только упростило мне задачу в подборе очередных жертв.

Факелы затушили, и галеры погрузились в непроглядную темноту, наводящую на застывших в ожидании людей из Порт-Кара еще больший ужас.

Мы наносили удары в самые неожиданные для врага моменты, из непредсказуемых для него мест. Телима зачастую сопровождала наши нападения криком болотных гантов. В отличие от меня, человека в этих местах случайного, работорговцы Порт-Кара были отлично осведомлены о роли этих сигналов в общении между собой членов ренсоводческих общин. Меня радовала доведенная до совершенства способность Телимы подражать голосу птиц, хотя, думаю, у находящихся на борту кораблей налетчиков это ее умение вызывало совершенно иную реакцию. Наверное, мало удовольствия доставляли вглядывающимся в беспросветную ночную тьму людям эти заставляющие их поминутно вздрагивать и сжиматься от страха звуки, неизвестно от кого исходящие — от обычной птицы или от невидимого врага, о численности которого они могли только строить самые невероятные предположения. С уверенностью они могли сказать лишь то, что их корабли окружены ренсоводами, мастерски использующими длинный лук, а то, что их смертоносное оружие было именно длинным луком, они догадались, когда выпущенная мной очередная стрела пригвоздила одного из находившихся у румпеля матросов к противоположному борту его галеры. С наступлением сумерек они решили, наконец, открыть ответный огонь и усыпали дождем выпущенных из арбалетов стрел окружавшие их заросли, но нам их действия не причинили большого вреда, поскольку Телима держала наше суденышко в постоянном движении. Иногда им, правда, удавалось, проследив очередность смены мест, из которых был сделан каждый мой новый выстрел, довольно точно вычислить наше местоположение, но в большинстве случаев они ориентировались на всплески тарларионов, принимая их за движущуюся лодку в тростнике, либо на крики самых настоящих гантов, и тогда они принимались наугад палить по болотам, как правило, в совершенно противоположном от нас направлении.

Мы с Телимой съели захваченные нами с острова ренсовые лепешки и запили их водой.

— Сколько стрел у тебя осталось? — спросила она.

— Десять.

— Это очень мало.

— Верно, но зато теперь мы действуем под покровом темноты.

Я срубил несколько тонких гибких плетей лиан и сделал у них на концах петли.

— Что это тебе даст? — спросила девушка.

— Ну-ка, поплыли к четвертой галере, — вместо ответа распорядился я.

По нашим предположениям, численность воинов на галерах в общей сложности должна быть порядка ста человек, по крайней мере, не намного больше. Ведя счет убитым и наблюдая за передвигавшимися под прикрытием высоких бортов судна людьми, мы пришли к заключению, что воинов осталось, вероятно, человек пятьдесят, причем, как мы заметили, в основном они были сосредоточены на первом и последнем кораблях.

Телима беззвучно подвела лодку к четвертой галере.

На ночь галеры были подведены вплотную друг к другу, так, что нос одной практически касался кормы впереди стоящей, что давало возможность беспрепятственно переходить с корабля на корабль и в случае нападения неприятеля на одну из галер позволяло воинам с крайних кораблей прийти на помощь товарищам. Такая постановка кораблей фактически превращала разрозненные суда в единый плацдарм с узкими, удобными для обороны проходами с одного корабля на другой.

Подобная тактика предполагает оборону от нападения одной-двух небольших ренсоводческих общин, как правило, насчитывающих семьдесят-восемьдесят человек, передвигающихся на лодках. При этом наиболее уязвимыми по сравнению со стоящими в середине оказываются крайние, в меньшей степени защищенные корабли, почему количество охраняющих их воинов значительно больше, нежели на всех остальных, расположенных в центре, судах. Кроме того, при нападении противника сбоку, по всей длине выстроенных в единую линию кораблей, он становится отличной мишенью для арбалетчиков, рассредоточенных по всему ряду судов, действия которых и ведение прицельной стрельбы становятся значительно менее эффективны при атаке неприятеля в лоб — на стоящие первым или последним корабли.

При таком положении дел наиболее естественным для порткарцев было ожидать нападения противника на крайние суда, где старший офицер и сосредоточил большинство своих воинов.

Двигаясь так тихо, как только может двигаться плетеная ренсовая лодка, мы подошли к самому борту четвертой галеры.

Не имея в своем распоряжении людей, чтобы напасть открыто, мне оставалось только действовать короткими, быстрыми набегами, сея вокруг панику, в результате которой зачастую случается не меньше жертв, чем при столкновении с противником в бою.

Стоя в лодке у самого борта судна, я произвел негромкий царапающий звук — сам по себе вполне безобидный и ничего не значащий, но в безбрежной темноте именно такие, не имеющие объяснения, непонятные звуки и пугают больше всего.

Тут же прямо над головой я услышал тяжелое дыхание человека и отметил для себя, где он стоит.

Беззвучно, резким движением я набросил eму на шею петлю из гибкой лианы и, перетащив его через борт, сбросил в болото, где и удерживал его, отчаянно сопротивлявшегося, до тех пор, пока не почувствовал, как мощная хватка тарлариона вырывает его у меня из рук.

Прикованные к скамьям рабы завопили от ужаса.

До меня донесся приближающийся топот десятков ног спешащих на крики перепуганных рабов.

В темноте ничего нельзя было разобрать, но я услышал, как двое воинов, не удержавшихся на узких переходах с одной галеры на другую, в общей суматохе были сброшены вниз.

Вопли вокруг стали еще громче.

Кто-то приказал принести факел.

Телима поспешно отвела лодку в заросли тростника.

Я поднял лук и уложил на тетиву одну из оставшихся стрел.

Едва показался человек, несущий факел, я тщательно прицелился прямо ему в сердце — и через мгновение он уже вместе с факелом падал в воду, отброшенный ударом стрелы через дальний от меня борт галеры.

Все вокруг снова погрузилось в темноту.

Послышались новые требования принести факелы, но я не заметил, чтобы кто-нибудь поспешил выполнять приказание.

Паника разрасталась.

Сквозь крики и шум я уловил звон мечей.

— Они на корабле!

— Противник на борту! — неслись отовсюду истерические крики.

Прозвучала команда: «К бою!», и ночь наполнилась воплями раненых и торжествующими криками раздающих удары.

Телима завела лодку ярдов на тридцать в заросли тростника, и я смог встать в полный рост, с луком наготове, на случай, если кто-то решится принести факелы.

Желающих пока не находилось.

Наиболее яростный звон мечей доносился со скамей для гребцов; здесь стоял сплошной вопль боли и отчаяния. Слышно было, как скованные цепями рабы пытаются, грохоча кандалами, забраться под скамьи.

Послышался новый глухой удар упавшего в воду тела.

Кто-то, вероятно, из старших офицеров, запросил подмогу у соседних галер, ссылаясь на многочисленность высадившегося на борт его корабля неприятеля.

На соседних судах раздалась команда, приказывающая воинам перейти на четвертую галеру и отбить нападение противника.

Не повышая голоса, я отдал распоряжение Те-лиме снова подойти к кораблям и, отложив длинный лук, взял в руки меч. Через минуту мы опять были у четвертой галеры, и я, тихо взобравшись на борт судна, без разбору вонзал и вытаскивал меч в мелькавшие вокруг меня тела, пока схватка между находящимися на корабле не разгорелась с новой силой.

После этого я вернулся на лодку.

Я проделал этот трюк несколько раз, поочередно высаживаясь то с одного, то с другого борта четвертой и третьей галер.

Когда мне показалось, что звона мечей и воплей умирающих уже достаточно, я сказал Телиме, что, пожалуй, теперь можно и поспать.

Она, казалось, удивилась, но послушно отвела лодку подальше от охваченных яростным сражением галер и защищающих их, насмерть стоящих против «значительно превосходящего их числом» неприятеля экипажей.

Когда суденышко наше затерялось среди зарослей тростника и осоки, в нескольких ярдах от кораблей, Телима воткнула шест глубоко в ил и лианой привязала к нему лодку.

В темноте я чувствовал, как она стоит на коленях у кормы лодки, застыв в напряженном ожидании.

— Как ты можешь сейчас спать? — спросила она.

Мы прислушались к разносящимся над черными водами дельты крикам и лязгу оружия.

— Нужно — значит, могу, — ответил я. — Подойди сюда.

Она немного помедлила, но затем пересела ближе. Я взял длинную лиану и связал ей руки за спиной и ноги. После этого я уложил ее на дно лодки и, захлестнув ей на шею петлю, привязал ее к носовой части нашего суденышка, а ноги — к корме.

Телима — девушка умная и гордая — понимала значение этих мер предосторожности и позволила мне связать себя без лишних вопросов и возражений.

Но сам я чувствовал себя отвратительно.

Я, Тэрл Кэбот, ненавидел себя за то, что не испытываю больше доверия или элементарного уважения к людям. Все, что я сделал за сегодняшний день, я сделал только ради ребенка — единственного существа, проявившего ко мне хоть какую-то доброту, единственного, достойного жить на этом свете и убитого теми, кто жить на нем недостоин. Я сделал это не потому, что слишком высоко ценил свою собственную личность. Наоборот, я слишком хорошо знал себе цену и не заблуждался на этот счет. Я — тот, кто предпочел позорное рабство почетной смерти. Я трус. Трус, предавший все, что мне было дорого, поправший все моральные устои. Я испытал унижения и презрение, выбранные для себя мной самим. Я не мог больше смотреть себе в лицо, я вообще не хотел себя видеть тем, кто я есть на самом деле. До сих пор я был мальчишкой и пребывал в заблуждении на свой счет; теперь же, внезапно повзрослев за эти несколько дней, я смог наконец посмотреть на себя трезвым взглядом, и то, что я увидел, ошеломило меня. Я обнаружил в глубине себя задатки труса и предателя, способность всепрощения по отношению к самому себе, эгоизм и жестокость. Я недостоин больше носить красное одеяние воина, недостоин служить Домашнему Камню своего города, Ко-ро-ба, — нe достоин ничего. Я — отверженный. Я — одиночка.

Это была последняя мысль, с которой я погрузился среди разносящихся в ночи стонов, криков и бряцания оружия в избавляющие меня от мучительных раздумий, благостные объятия сна.

Я проснулся, дрожа от сырой утренней прохлады, слыша, как легкий ветерок перебирает слабо шуршащие стебли тростника и осоки у самого борта качающейся на воде лодки. Откуда-то издалека донеслось глухое недовольное рычание выходящего на охоту водяного тарлариона. Над самой лодкой промелькнула череда диких болотных гантов, обменявшихся на лету резкими пронзительными криками. В вышине, окидывая болота хищным взглядом, медленно один за другим пролетели четыре ула.

Я еще полежал в лодке, ощущая спиной туго переплетенные стебли ренса и скользя глазами по серому безрадостному предутреннему небу.

Было прохладно и сыро.

Я потянулся и сел на колени.

Телима уже проснулась, но лежала, разумеется, связанная, там же, где я ее уложил.

Я снял с нее стягивающие лианы, и она молча, с болезненной гримасой принялась растирать затекшие руки и ноги.

Я разделил с ней пополам оставшиеся у нас съестные припасы.

Завтракали мы молча.

Наконец, расправившись с последней ренсовой лепешкой и вытерев губы тыльной стороной руки, она сказала:

— У тебя осталось всего девять стрел.

— Думаю, сейчас это уже не имеет значения, — ответил я.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Давай подойдем к галерам, — распорядился я.

Она отвязала лодку от воткнутого в ил шеста, вытащила его и повела наше легкое, послушное судно к смутно виднеющимся кораблям, кажущимся в серой, хмурой предрассветной дымке совершенно покинутыми.

Стараясь держаться под прикрытием зарослей, мы медленно обогнули все шесть сцепленных вместе галер.

Мы прождали не меньше часа, наблюдая за кораблями; никакого движения на борту заметно не было.

Я приказал Телиме подвести лодку к шестой, последней, галере. Перебросил через плечо длинный лук, надел колчан с оставшимися стрелами и нацепил на пояс меч — верный мой клинок, с которым я не расставался со времен осады Ара.

Мы приближались очень осторожно, стараясь ни единым звуком не привлечь к себе внимания, а подойдя к корме шестой галеры, вообще прекратили движение и несколько минут настороженно прислушивались.

Все было тихо.

Тогда я молча, жестом приказал Телиме ocторожно поцарапать концом шеста перила со стороны кормы галеры.

Она коснулась шестом деревянной поверхности перил и несколько раз провела по ним.

Никакой реакции с корабля не последовало.

Тогда я насадил на шест свой лежащий в лодке шлем и приподнял его над бортом галеры.

Опять никакой реакции. Я не услышал ни единого звука.

Я заставил Телиму отвести лодку от корабля и несколько минут внимательно наблюдал за ним, держа лук наготове.

Затем снова жестом приказал Телиме подойти к носу шестой галеры и встать у самой ее носовой балки. Здесь, конечно, находилась девушка, связанная, несчастная, но, думаю, она настолько должна была быть измучена за прошедшую ночь, что вряд ли сейчас заметит наше присутствие. К тому же в том положении, в котором она привязана, она вообще не сможет обернуться, чтобы нас увидеть.

Я положил на дно лодки длинный лук и снял с плеча колчан со стрелами. Щит тоже оставил: когда я начну взбираться на борт корабля, он мне будет только мешать. А вот шлем, обычный шлем горианского воина, без излишних украшений и каких-либо опознавательных знаков, с одними только узкими прорезями для глаз, я надел.

Затем осторожно, без излишнего шума взобрался на борт галеры и, приподняв голову над деревянными перилами, внимательно осмотрелся.

За исключением привязанной к носовой балке девушки, поблизости никого не было.

Находясь под прикрытием кормовой части пятой галеры и скрытый носовой палубой шестого корабля, я быстро перемахнул через перила.

С рабами я мог держать себя спокойно: для них я — хозяин.

— Молчи. Ни звука! — бросил я связанной девушке.

Вопль застыл у нее в горле, когда она меня увидела. Глаза наполнились ужасом, но крикнуть она не посмела.

Рабы, прикованные к скамьям, изможденные, уставшие за ночь, не сводили с меня безумного, затравленного взгляда.

— Молчать! — приказал я им. Они не издали ни звука.

Между скамьями гребцов в несколько рядов лежали брошенные как попало на пол пленники, захваченные с ренсовых островов.

— Кто здесь? — спросил один из них.

— Тихо! Заткнись! — не предвещающим любопытствующему ничего хорошего голосом потребовал я.

Затем, обернувшись к Телиме, знаками показал ей, что мне нужен щит, лук и стрелы.

С трудом дотянувшись до корабельных перил, она передала мне все необходимое.

Потом я вполголоса приказал ей привязать лодку у самого борта галеры, возле якорной цепи, и подняться на корабль.

Через минуту она уже стояла на носовой палубе галеры рядом со мной.

— Плоскодонка ушла, — сказала она.

Я не ответил. Я и сам уже обратил внимание, что плоскодонной лодки нигде не видно.

Я протянул Телиме лук, который все это время держал наготове, и надел на руку щит.

— Иди за мной, — сказал я ей.

Я знал, что до конца натянуть лук она не сможет. Но знал я и то, что стрела, выпущенная мне в спину даже из наполовину натянутой тетивы, направленная умелой рукой Телимы, пронзит меня насквозь. Пожелай она убить меня, она не промахнется.

Я пристально посмотрел ей в глаза, но она не опустила голову и выдержала мой взгляд.

Я отвернулся.

Людей из Порт-Кара на шестой галере видно не было, но едва я перешел на кормовую палубу пятой галеры, я тут же наткнулся на их распростертые на полу тела. Из груди некоторых из них торчали стрелы, выпущенные из длинного лука, но большинство воинов погибли от ран, нанесенных мечом или копьем. А сколько из них в темноте были выброшены за борт?

Я кивнул Телиме на воинов, убитых из лука.

— Вытащи стрелы, — сказал я.

Я пользовался стрелами с узколопастными наконечниками без насечек, довольно легко извлекаемыми из раны. Подобная стрела глубоко проникает в тело жертвы, чего не скажешь, например, о стреле с широколопастным наконечником или тачакской стреле с наконечником, снабженным засечками, входящим в тело не столь глубоко, зато не дающим возможности быть извлеченным из раны. Широколопастный же наконечник, не закрепленный на древке стрелы намертво, даже при извлечении стрелы все равно остается в теле человека.

Беззвучно двигаясь за мной галере, Телима одну за другой вытаскивала из груди поверженных нами жертв окровавленные стрелы, пополняя ими наши запасы.

Так мы и шли: я — со щитом на руке, держа меч наготове, и Телима — с длинным луком на плече и все увеличивающейся охапкой стрел в руке, большинство из которых было окрашено кровью.

Мы переходили с одной галеры на другую, но нигде не встретили ни одного из оставшихся с живых налетчиков из Порт-Кара.

Те, кому посчастливилось уцелеть в этой бойне, очевидно, уплыли на плоскодонной лодке. Под покровом темноты они, вероятно, воспользовались всеобщей суматохой, или, наоборот, дождались, пока яростное сражение вслепую с невидимым, но, несомненно, одерживающим победу противником утихнет, захватили лодку, уже спущенную на воду и, не желая испытывать судьбу, пустились наутек. Они, конечно, предположили, что с наступлением дня нападавшие вскоре покинут — если не затопят — их корабли, но, очевидно, не станут рисковать, чтобы выяснить это, подвергаясь опасности стать жертвой не знающего промаха длинного лука.

Не думаю, чтобы плоскодонка смогла вместить больше восьми, от силы десяти человек, не будучи опасно перегруженной. Не хотелось также думать о том, каким образом отвоевывали себе места на этой лодке кандидаты в пассажиры, но многие лежащие сейчас на носовой палубе первой галеры, очевидно, отчаянно боролись за это право.

— Они все погибли! — пробормотала Телима срывающимся от волнения голосом. — Все до одного!

— Отправляйся на корму, — распорядился я.

Она ушла, унося с собой лук и стрелы.

Я стоял на носовой палубе, пристально вглядываясь в простирающиеся вокруг болота.

Надо мной, лицом к носовой балке, стояла связанная гибкая темноволосая девушка, ноги которой произвели на меня такое впечатление. Руки ее были стянуты за спиной и привязаны к брусу. Несколько витков веревки, глубоко впиваясь в тело, проходили у нее по шее, груди и животу, — очень похоже на то, как был привязан к столбу я сам, когда она с таким злорадством выплясывала передо мной.

— Кто здесь? — умоляющим голосом произнесла она, стараясь повернуть голову в мою сторону. — Пожалуйста, скажите!

Я не ответил и, бросив последний взгляд на болота, направился по проходу между скамьями гребцов к кормовой палубе. Рабы на скамьях даже не пошевелились, когда я проходил мимо них.

Я поднялся по мостику, ведущему на кормовую палубу.

Взглянул на сияющее от радости лицо Телимы.

— Спасибо тебе, воин, — прошептала она.

— Принеси веревку, — приказал я.

Она удивленно посмотрела на меня.

Я указал на большой моток веревки, лежащий у самого борта.

Она отложила длинный лук и стрелы, спустилась на нижнюю палубу и принесла оттуда моток веревки.

Я отрезал от него три длинных куска.

— Давай сюда руки, — приказал я. Она повернулась и протянула мне сложенные за спиной руки. Я связал их первым куском веревки. Затем поставил ее на колени на кормовую палубу, двумя ступенями ниже рулевой палубы, где располагалось кресло кормчего. Вторым куском веревки я связал ей лодыжки, а на третьем сделал петлю, набросил ей на горло и конец его привязал к креплению кормового якорного люка, у левого борта галеры.

Затем я устроился на палубе и разложил перед собой стрелы. Их было двадцать пять. Некоторых воинов сила удара стрелы выбросила за борт; остальных убитых вместе со стрелами сбросили в воду их товарищи. Из двадцати пяти восемнадцать стрел оказались более короткими и не обладающими такой убойной силой, как длинные, у меня осталось только семь стрел, предназначенных для ведения стрельбы на длинные расстояния.

Я осмотрел стрелы, положил рядом с ними длинный лук и снова, переходя с одного корабля на другой, отправился на шестую галеру.

И снова рабы, прикованные к скамьям для гребцов, заслышав мои шаги, боялись пошевелиться.

— Воды, — едва слышно пробормотал какой-то раненый ренсовод.

Я не остановился.

Каждый раз, переходя на новую галеру, я видел у носовой балки голую девушку, выставленную на всеобщее обозрение в знак удачно совершенного набега и привязанную таким образом, что она могла видеть только небо над болотами и не знала, что происходит у нее за спиной.

Связанной на носу второй галеры стояла высокая сероглазая блондинка, та, что танцевала передо мной, привязанным к позорному столбу, с издевательской грацией и медлительностью, а у носовой балки третьей галеры я увидел низкорослую смуглую темноволосую девушку, впервые появившуюся передо мной с рыболовной сетью на плече. Она тоже поплясала передо мной на празднестве, а прежде чем удалиться, плюнула мне в лицо.

Переходя с галеры на галеру, видел я и пленных ренсоводов, связанных по рукам и ногам и брошенных как попало между скамьями гребцов.

Тяжелый горианский шлем, лишенный каких бы то ни было украшений и опознавательных знаков, с узкой прорезью для глаз, надежно скрывал мои черты. Никто не узнавал воина, по-хозяйски расхаживающего по палубам кораблей.

Никто вообще не раскрыл рта.

Я не слышал даже скрежета цепей. Тишину нарушал лишь звук моих собственных шагов да звуки, сопровождающие пробуждение жизни на болотах.

Дойдя до кормовой палубы шестой галеры, я гордым взглядом окинул всю цепь кораблей.

Теперь они были моими.

Откуда-то до меня донесся детский крик.

Это странным образом ударило мне по нервам.

Я быстро добрался до носовой палубы шестой галеры и отвязал от якорной цепи гибкую лиану, удерживающую у борта галеры сплетенную Телимой ренсовую лодку. Забравшись в нее, я выдернул из ила воткнутый рядом с лодкой шест и направил ее к первой галере.

Рабы на борту кораблей, вдоль которых я проплывал, молчали, как убитые, боясь пошевелиться.

Я оставил лодку у носа первой галеры, привязав ее с правого борта как раз под носовой балкой. Затем я поднялся на галеру, прошел на корму и устроился в кресле кормчего.

Телима, стоящая на коленях, связанная по рукам и ногам, с веревочной петлей на шее, не спускала с меня глаз.

— Я ненавижу ренсоводов, — сказал я ей, усаживаясь в кресле.

— Именно поэтому ты спас их от людей из Порт-Кара? — поинтересовалась она.

Во мне поднялась волна раздражения.

— Я никого не спасал. Я разделался с налетчиками за смерть ребенка — единственного среди вас, кто проявил ко мне доброту.

— Значит, ты сделал вcе это только из-за ребенка?

— Вот именно.

— А теперь ты сам проявляешь не меньшую жестокость к другому такому же ребенку, связанному, который, может быть, голоден или умирает от жажды?

Это была правда. Я все еще слышал детский плач. И даже мог на слух определить, что доносится он со второй галеры.

Я раздраженно поднялся с кресла кормчего.

— Теперь все вы, как и прикованные к скамьям гребцов рабы, принадлежите мне, — сказал я ей. — Если я захочу, я отвезу вас в Порт-Кар и продам там всех до одного. Я единственный на галерах, у кого есть оружие, и я достаточно силен, чтобы удержать вас в повиновении — связанных и закованных в цепи. Я здесь хозяин!

— Ребенок лежит связанный, — сказала Телима. — Ему больно. Он, наверное, хочет пить и голоден.

Я зашагал ко второй галере. Отыскал ребенка — мальчишку лет пяти-шести, голубоглазого и светловолосого, как большинство ренсоводов. Я развязал его и взял на руки. Затем разыскал его мать и приказал ей накормить ребенка и дать ему воды.

После этого я отвел их обоих на первую галеру и приказал стоять на нижней гребной палубе, сразу у мостика, ведущего на кормовую палубу, где они все время будут у меня на виду и не смогут незаметно освободить остальных.

Я снова устроился в кресле.

— Спасибо, — поблагодарила меня Телима.

Я ей не ответил.

В глубине души я испытывал беспредельную ненависть к ренсоводам за то, что они сделали меня рабом. Но самое главное — они оказались настолько бесчеловечны, что заставили меня узнать о себе вещи, знать которых я не хотел. Они растоптали мои светлые представления о самом себе, ошибочные, иллюзорные, ничем не обоснованные, но столь дорогие моему сердцу, позволявшие мне уважать себя, считать человеком.

Они отшвырнули эти мои заблуждения, которые я так долго принимал за истину, и показали мне мое настоящее лицо. Заставили суть моего характера проявиться в полной мере. И оказалось, что я вовсе не тот, кем привык считать себя. Я оказался рабом. Предпочел позорное рабство почетной смерти. Здесь, на болотах дельты Воска, я утратил столь долго носимую мной личину Тэрла Кэбота. Я узнал, что в глубине души я был одним из порткарцев.

Сидя в кресле, я обнажил меч и положил его на колени.

— Я здесь убар, — сказал я, глядя в лицо Телиме.

— Да, — ответила она, — ты здесь убар.

Я перевел взгляд на раба, сидящего первым от прохода на скамье гребцов у правого борта.

Мы поневоле смотрели друг на друга: я — сидя в кресле кормчего, лицом к носу корабля, и он — лицом к корме, прямо напротив кресла своего нового хозяина, служить которому он будет беспрекословно, как единственному убару на корабле — этой крохотной плавучей деревянной стране, затерявшейся среди безбрежных болот дельты Воска.

Цепи от кандалов на его ногах, как и цепи всех остальных рабов, соединялись с длинным, проходящим по всей длине судна круглым металлическим брусом. Раб был босым, и тело его прикрывало давно потерявшее форму вылинявшее тряпье. Седые волосы торчали клочками, а на шее виднелся широкий металлический ошейник.

— Вы наш новый хозяин? — обратился он ко мне.

Некоторое время я молча разглядывал его.

— Сколько ты уже здесь рабом? — спросил я.

— Шесть лет, — с трудом пытаясь скрыть свое изумление, ответил он.

— А что делал до этого? — продолжал я расспрос.

— Рыбачил, ловил угрей.

— Где?

— На острове Кос.

Я перевел взгляд на его соседа.

— А ты чем занимался? — спросил я у него.

— Я крестьянин, — ответил он.

Это был крупный, широкоплечий человек с рыжими косматыми густыми волосами и, конечно, тоже в ошейнике.

— Из какого ты города? — продолжал я.

— У меня был свой собственный участок земли, — с гордостью ответил крестьянин.

— И Домашний Камень?

— Да, мой собственный. Стоял у меня в доме.

— И возле какого города находилось твое владение?

— Неподалеку от Ара, — ответил он.

— Мне приходилось бывать в Аре, — заметил я.

Я окинул взглядом окрестности. Затем снова посмотрел на ловца угрей, сидевшего первым загребным.

— Ты был хорошим рыбаком? — поинтересовался я.

— Да, — уверенно ответил он. — Хорошим. Я перевел взгляд на крестьянина.

— Где ключ от ваших кандалов? — спросил я.

— В подлокотнике вашего кресла, — ответил он.

Я обследовал широкие подлокотники кресла и на правом из них с внешней стороны обнаружил подвижную деревянную защелку. Я подвинул ее вперед, и она открыла какой-то запор, отбросивший верхнюю часть подлокотника. Внутри оказалось довольно обширное углубление, в котором среди каких-то тряпок и обрывков веревки я увидел тяжелый металлический ключ.

Я взял его и отпер замки на кандалах рыбака и крестьянина.

— Вы свободны, — сказал я им. Они не двинулись с места и продолжали сидеть, удивленно глядя на меня.

— Вы — свободные люди, — повторил я. — Вы больше не рабы.

Внезапно, с громким смехом, рыжеволосый гигант вскочил на ноги.

— Я Турнок, — хлопая себя в грудь кулаком, воскликнул он. — Крестьянин.

— Ты, наверное, умеешь обращаться с длинным луком? — поинтересовался я.

— Да, в этом оружии я знаю толк, — согласился он,

— Я в этом не сомневался, — ответил я. Второй только что освобожденный мною мужчина также поднялся со скамьи.

— А меня зовут Клинтус, — сказал он. — Я рыбак. Умею водить корабли по звездам. Знаю, как обращаться с сетью и трезубцем.

— Вы оба свободны, — снова сказал я.

— Я — ваш человек! — воскликнул рыжеволосый гигант, — и останусь с вами!

— Я тоже остаюсь, — заявил рыбак.

— Хорошо, — согласился я. — Найдите среди пленных ренсоводов человека по имени Хо-Хак и приведите его сюда.

— Будет сделано, — ответили они.

Я хотел устроить над ним суд.

Телима, стоящая на коленях несколькими ступенями ниже, связанная по рукам и ногам, с петлей на шее, подняла на меня глаза.

— И как соблаговолит мой убар распорядиться своими пленниками? — спросила она.

— Я всех вас продам в Порт-Каре, — ответил я. Она улыбнулась.

— Конечно, — ответила она. — Ведь ты можешь поступить с нами так, как пожелаешь.

Во мне снова вспыхнула ярость.

Я вскочил на ноги и приставил меч ей к горлу.

Она не опустила голову и не отшатнулась назад.

— Я вызываю столько неудовольствия у моего убара? — поинтересовалась она.

Я с шумом вогнал лезвие меча в ножны, рывком поставил девчонку на ноги, лицом к себе, и взглянул ей в глаза.

— Мне не составит никакого труда убить тебя, — едва сдерживаясь, сказал я. — Ты даже не можешь себе представить, как я тебя ненавижу!

Я замолчал. У меня не было слов. Как я мог объяснить ей, что она явилась тем орудием, что разрушило, уничтожило меня? Именно она превратила меня в нечеловека, в ничтожество, показала мне всю мою трусость и отсутствие элементарного благородства, разрушила, втоптала в грязь образ, который я по глупости столько лет считал своей истинной натурой. Теперь я был полностью опустошенным и чувствовал, как эту душевную пустоту начинают заполнять лишь обида и негодование за те издевательства и унижения, через которые меня заставили пройти, горечь и злоба на эти выпавшие на мою долю испытания.

И повинна во всем этом была она, девчонка, стоящая сейчас передо мной на коленях.

— Ты уничтожила меня! Уничтожила! — едва сдерживаясь, процедил я сквозь зубы и, пнув ногой, сбросил ее по ступеням лестницы, ведущей на кормовую палубу.

Женщина и ребенок, стоящие рядом, испуганно вскрикнули.

Телима, скатившись по лестнице, с большим трудом снова поднялась на колени,

Когда она посмотрела на меня, в глазах ее стояли слезы.

— Нет, мой убар, — покачала она головой, — ты не уничтожен.

Я раздраженно уселся в кресло.

— Если кто-то и уничтожен, — продолжала она, — то это только я сама.

— Хватит болтать глупости! — резко оборвал я ее. — Замолчи!

Она послушно опустила голову.

— Как будет угодно моему убару, — пробормотала она.

Мне было стыдно, что я проявил к ней подобную жестокость, но я не хотел этого показывать. В глубине души я знал, что это я, я сам предал себя, нарушил все моральные устои воинской чести, осквернил свой собственный Домашний Камень и меч, который я так долго носил. Я сам виновен в том, что произошло. Я, а не она. Но все во мне сопротивлялось подобному признанию, искало» на кого можно было переложить хотя бы часть моей вины, того, кто обрек меня на это предательство. И таким человеком безусловно была Телима; она виновата в этом больше, чем кто-либо другой. Она подвергла меня самым жестоким унижениям, заставила пресмыкаться перед ней, это она искусала мои губы, наложив на них хозяйский след своих зубов.

Я постарался отделаться от переполнявших меня мыслей и выбросить их из головы.

Вскоре передо мной появились Турнок, освобожденный мной крестьянин, и Клинтус, рыбак, тащившие связанного по рукам и ногам Хо-Хака в неизменно болтающемся на нем ошейнике со свисающим с него обрывком цепи.

Они поставили его на колени внизу, у ступеней, ведущих на рулевую палубу и к моему креслу.

Я снял свой шлем.

— Я знал, что это ты, — сказал Хо-Хак. Я не ответил.

— На галерах было больше сотни воинов, — продолжал он.

— Ты, Хо-Хак, неплохо дрался там, на острове, — заметил я.

— Видимо, недостаточно хорошо, — сказал он и поднял на меня глаза. — Ты действовал в одиночку? — спросил он.

— Нет, — ответил я и кивнул на Телиму, стоящую на коленях с низко опущенной головой.

— Ты достойно вела себя, женщина, — обратился к ней Хо-Хак.

Она подняла к нему заплаканные глаза и улыбнулась сквозь слезы.

— А почему та, что тебе помогала, стоит на коленях связанная у твоих ног? — спросил Хо-Хак.

— Потому что я ей не доверяю, — ответил я. — Как не доверяю ни одному из вас.

— И что ты собираешься с нами сделать? — поинтересовался Хо-Хак.

— Тебя, например, брошу тарлариону, — ответил я. — Не боишься?

— Нет, — покачал он головой.

— Ты смелый человек, Хо-Хак.

Я не мог не признать, что он, связанный, находящийся полностью в моей власти, держится спокойно и уверенно.

Он посмотрел мне в лицо.

— Дело не в том, что я смелый, — ответил он. — Скорее я просто знаю, что ты не бросишь меня тарлариону.

— Откуда, интересно, ты можешь это знать?

— Человек, способный с помощью одной лишь женщины драться против целой сотни воинов, не может так поступить, — ответил он.

— Я продам вас всех в Порт-Kape! — зарычал я. — Всех до единого!

— Может быть, — сказал Хо-Хак. — Хотя я так не думаю.

— Я одержал эту победу не ради тебя или твоих людей, — сказал я. — Наоборот, именно вам я хочу отомстить за то, что вы сделали меня рабом! Хочу, чтобы вы побыли в моей шкуре, а я еще получу кучу денег, доставив такой груз в Порт-Кар.

— Надеюсь, все это не так, — возразил Хо-Хак.

— Он сделал все это ради Зекиуса, — сказала Телима.

— Но ведь Зекиус был убит на острове, — удивился Хо-Хак.

— Зекиус принес ему ренсовую лепешку, когда он стоял у позорного столба.

Хо-Хак взглянул на меня: в глазах у него сверкнули слезы.

— Я благодарен тебе, воин, — сказал он. Я не мог понять этой его реакции.

— Уберите его отсюда! — приказал я Турноку и Клинтусу, и те, подхватив Хо-Хака под руки, уволокли его с глаз долой, оставив где-то на второй галере среди остальных связанных пленников.

Я был зол.

Хо-Хак не попросил у меня пощады. Не стал унижаться. Показал себя в десять раз более достойным человеком, чем я.

Я ненавидел ренсоводов, ненавидел этих прикованных к скамьям рабов, ненавидел всех людей, за исключением, пожалуй, этих двоих, что я освободил.

Хо-Хак, рожденный и выросший в рабстве, уродливый экзотик, выращенный на потеху окружающим, десятки лет просидевший прикованным к веслу в темном, зловонном гребном трюме какого-нибудь грузового судна из Порт-Кара, показал себя сейчас передо мной в десять раз более достойным мужчиной, чем я.

Я ненавидел его и всех ренсоводов, вместе взятых.

Я посмотрел на сидящих лицом ко мне рабов. Любой из них, в тяжелых кандалах, избитый и едва ли не умирающий от голода, казался мне менее ничтожным, чем я сам.

Я больше недостоин двух женщин, что я знал и любил: Талены, некогда по глупости снизошедшей до того, чтобы стать свободной спутницей человека, оказавшегося в минуту испытания подлым трусом, и Беллы, Элизабет Кардуэл, урожденной жительницы Земли, по ошибке и собственному заблуждению подарившей свою любовь тому, кто недостоин даже ее презрения. Не могу я больше рассчитывать и на уважение своего отца, Мэтью Кэбота, главы городской администрации Ко-ро-ба, и моего учителя и наставника Тэрла Старшего, и моего маленького верного друга Торма из касты писцов. Я никогда больше не смогу посмотреть в лицо ни Крону из Тарны, ни Андреасу с Тора, ни Камчаку из племени тачаков, ни Ремиусу с Хо-Сорлом из Ара, — никому из тех, кого я знал. Все они теперь должны испытывать ко мне только презрение.

Я с ненавистью посмотрел на Телиму.

— Что ты собираешься с нами сделать, мой убар? — спросила девушка.

Она что, решила насмехаться надо мной?

— Ты преподнесла мне хороший урок, показав, что я ничем не отличаюсь от тех, из Порт-Кара, — сказал я.

— Тогда ты, мой убар, наверное, сделал неправильные выводы из этого урока, — заметила она.

— Замолчи! — прикрикнул я на нее. Она уронила голову.

— Если кто-то здесь и есть из Порт-Кара, — пробормотала она, — то это я, Телима.

Доведенный до бешенства ее насмешками, я подскочил к ней и ударил по лицу тыльной стороной ладони.

Голова девушки дернулась в сторону.

Я сгорал от стыда, но не подал вида и как можно спокойнее снова устроился в кресле.

У нее на губах показались капли крови.

— Только Телима, — едва слышно повторила она.

— Молчать! — закричал я. Она подняла на меня глаза.

— Телима сделает все, как пожелает ее убар, — ответила она.

Я посмотрел на Турнока с Клинтусом.

— Я иду в Порт-Кар, — объявил я.

Турнок скрестил руки на груди и низко склонил голову. Клинтус тем же жестом выразил свое согласие.

— Вы — свободные люди, — продолжал я. — Вам нет необходимости сопровождать меня.

— Я пойду за тобой даже на край света, — прогудел своим низким голосом Турнок.

— Я тоже, — присоединился к нему Клинтус.

Я окинул их взглядом, таких непохожих друг на друга: Турнок — голубоглазый широкоплечий гигант с руками, как весла грузовой галеры, и Клинтус — сероглазый, значительно более хрупкого телосложения человек; однако он был первым загребным и, значит, обладал недюжинной силой, вероятно, несравненно большей, нежели можно было предположить по его комплекции.

— Сделайте плот, — сказал я, — достаточно большой, чтобы мог выдержать несколько человек, соберите на него еду, питье и все то ценное, что мы найдем здесь и решим взять с собой.

Они тут же принялись за работу.

Оставшись один в кресле кормчего, я уронил голову на ладони.

Я был убаром здесь, полноправным и единовластным, но трон этот казался мне слишком жестким. Я бы с удовольствием отдал его за заблуждения к иллюзии, мечты Тэрла Кэбота, так бесчеловечно развеянные.

Когда я отнял руки от лица, я уже чувствовал себя сильным и жестоким.

Я был один, но руки мои оставались крепки и еще могли держать верный горианский клинок.

Здесь, в этой крохотной, затерявшейся среди серых болот стране, состоящей из нескольких кораблей, я был убаром и безраздельным правителем.

Я знал теперь, что представляет собой человек; я понял это по самому себе. И увидел, каким глупцом был все это время, храня верность надуманным моральным принципам и идеалам.

Что может возвыситься над силой стального клинка?

Разве честь — не притворство, а верность и храбрость — не обман, не иллюзия для того, кто не знает, насколько эфемерны, непрочны эти пустые понятия, которыми забивают головы глупцам?

Разве не мудр тот, кто, тщательно выследив добычу, выждав нужный момент, способен взять все, что захочет?

Да и плоды поступков мудрого человека не столь призрачны, как красивые, но пустые слова — приманка для доверчивых идиотов.

В мире есть только золото, власть, стальной клинок и тела красивых женщин.

Все остальное — чепуха, иллюзия.

Тот, кто понял это, — сильный человек.

Я был одним из тех, кто достоин занять свое место в Порт-Каре.

— Плот готов, — доложил Турнок, вытирая ладонью блестевшее oт пота лицо.

— Мы нашли на галерах пищу и воду, кое-какое оружие и золото, — добавил Клинтус.

— Хорошо, — сказал я.

— Здесь много ренсовой бумаги, — заметил Турнок. — Мы тоже возьмем ее с собой?

— Нет, — ответил я, — ренсовая бумага мне не нужна.

— А как быть с рабами? — продолжал уточнять Турнок.

Я посмотрел на носовую балку первой галеры, к которой стояла привязанной гибкая темноволосая красавица, так издевательски-настойчиво соблазнявшая меня своими бесконечно длинными ногами. Затем я перевел взгляд на носовую палубу второй галеры, украшенную связанной сероглазой блондинкой, а потом и на третью, где виднелась смуглая черноволосая девушка, та, которую впервые я увидел с рыболовной сетью на плече. Как изумительно, с какой страстью извивались они передо мной, привязанным к позорному столбу, с каким презрением плевали они мне в лицо среди всеобщего веселья и ликования.

Посмотрим, столь же ли самозабвенно они будут отплясывать, скованные рабскими кандалами.

Я рассмеялся.

Клинтус и Турнок ждали моей команды.

— Приведите девчонок, привязанных к носу второй и третьей галер, — распорядился я.

На лице Турнока появилась кривая ухмылка.

— Да, они настоящие красавицы, — заметил он со знанием дела.

Они оба удалились, а я направился по проходу между скамьями гребцов к носовой палубе первой галеры.

Девушка, привязанная к носовой балке, стояла, обращенная лицом вперед, и не смогла меня увидеть.

— Кто здесь? — спросила она. Я не ответил.

— Пожалуйста, — взмолилась она, — скажите, кто здесь?

— Замолчи, рабыня, — бросил я ей недовольным тоном.

У нее вырвался легкий горестный стон.

Острием меча я разрубил путы, стягивающие ее ноги, затем перерезал петлю, наброшенную ей на шею, и, вложив меч в ножны, немного ослабил веревки у нее на запястьях, все еще оставляя ее руки связанными за спиной, вокруг балки.

Когда она уже могла стоять на затекших от неподвижности ногах, я резким рывком развернул ее лицом к себе.

Увидев мою черную, распухшую губу, мои глаза, она тут же узнала меня и беспомощно закричала.

Я усмехнулся и, схватив ее за шею, с силой прижал ее губы к своим.

Никогда еще мне не приходилось видеть, чтобы женщину переполнял такой ужас, а ее опущенные плечи выглядели столь жалко, что я рассмеялся.

Затем демонстративно вытащил из ножен меч и концом лезвия коснулся ее подбородка, поднимая ей голову. Когда я стоял у позорного столба, она с таким же презрением подняла мне голову, чтобы лучше рассмотреть мои черты.

— Ты красива, не так ли? — спросил я. В ее обращенных ко мне глазах застыл ужас. Я опустил острие меча и поднес его к горлу девушки. Она судорожно отвернулась и закрыла глаза. Какое-то мгновение я помедлил, давая ей почувствовать, как лезвие меча натягивает нежную кожу у нее на горле, и затем разрубил веревки, стягивающие ее заведенные вокруг носовой балки руки.

Она бессильно опустилась на пол.

Не сводя с меня наполненного безумным страхом взгляда, она отчаянно пыталась подняться на затекшие, отказывающиеся служить ей ноги.

Лезвием меча я указал ей на дощатый пол палубы, приказывая встать на колени.

Она затрясла головой и, согнувшись, пошатываясь на нетвердых ногах, подбежала к поручню у борта галеры и перегнулась через него.

Огромный тарларион, увидев упавшую на воду тень человека, тут, же взметнул над поверхностью болота свою усеянную чудовищными зубами пасть и, с хрустом сжав мощные челюсти, снова тяжело погрузился под воду. Рядом показались еще два-три его хищных собрата.

Девушка невольно отшатнулась от поручней и, откинув голову назад, разразилась диким криком.

Затем снова обернулась ко мне.

Лезвие моего меча неумолимо указывало на дощатый пол палубы у моих ног.

— Пожалуйста! — выдавила она из себя сквозь слезы.

Лезвие меча не шелохнулось.

Она, шатаясь, подошла и тяжело опустилась передо мной на колени, протянув ко мне скрещенные в запястьях руки. Я не стал сразу связывать ее, а медленно обошел вокруг, окидывая хозяйским глазом эту доставшуюся мне добычу. Она уже не казалась мне столь красивой и желанной, как прежде. Наконец, натешившись созерцанием ее смиренного вида, я поднял с палубы обрывки веревки и связал ей руки. Она подняла голову и с мольбой в глазах принялась заискивающе вглядываться мне в лицо.

Я плюнул ей в лицо, и она низко опустила голову, вздрагивая всем телом от сотрясавших ее рыданий.

Затем повернулся и направился вдоль скамей для гребцов к лестнице, ведущей на кормовую палубу.

Девушка, понурив голову, шла, за мной.

Обернувшись, я увидел, как она тыльной стороной ладони вытирает с лица мой плевок. Подойдя к лестнице, она встала рядом с ней, низко склонив голову.

Я поднялся по ступеням на кормовую палубу и устроился в кресле кормчего — на этом троне, возвышающемся над моими владениями.

Высокая сероглазая блондинка и смуглокожая черноволосая девушка, та, что ходила с рыболовной сетью на плече, уже стояли на коленях на дощатом настиле палубы, у подножия ведущих к моему креслу ступеней.

Девушка, которую я привел, также опустилась на колени.

Кивнув на блондинку и смуглокожую, я посмотрел на Клинтуса и Турнока.

— Нравятся? — спросил я.

— Красавицы! — воскликнул Турнок. — Просто красавицы!

Девушки невольно вздрогнули.

— Да, — согласился Клинтус. — Хотя они обычные ренсоводки, за них можно будет получить неплохие деньги.

— Пожалуйста! — взмолилась блондинка. Я посмотрел на Клинтуса и Турнока.

— Они ваши, — сказал я им.

— Вот это да! — воскликнул Турнок и поднял с полу обрывок веревки. — Руки! — рявкнул он, обращаясь к высокой сероглазой блондинке, которая тут же, еще ниже наклонив голову, испуганно протянула ему скрещенные в запястьях руки. Через мгновение каким-то сложным крестьянским узлом Турнок связал их вместе.

Клинтус, легко наклонившись, также поднял кусок веревки и спокойно взглянул на смуглокожую девушку, ответившую ему полным ненависти взглядом.

— Руки! — не повышая голоса, приказал он.

Девушка нехотя, с угрюмым выражением лица протянула к нему скрещенные запястья и тут же с удивлением взглянула ему в лицо, почувствовав неожиданную силу, скрытую в его худых руках.

Я усмехнулся; Клинтусу, думаю, не составит большого труда справиться с этой, пусть даже выросшей среди ренсоводов, девчонкой.

— Как хозяева собираются поступить с нами? — робко спросила стоящая поодаль гибкая темноволосая девушка.

— Вы будете выставлены на продажу на невольничьем рынке в Порт-Каре, — ответил я.

— Нет, только не это! — воскликнула она.

Сероглазая блондинка невольно вскрикнула, а смуглокожая брюнетка, рыдая, уронила голову на палубу.

— Плот готов? — обратился я к Турноку.

— Готов, — прогудел гигант.

— Мы привязали его к тростниковой лодке, прямо под этой галерой, — добавил Клинтус.

Из подлокотника кресла я взял моток веревки и завязал конец ее на шее гибкой темноволосой девушки.

— Как тебя зовут? — спросил я у нее.

— Мидис, если хозяин не против, — ответила она.

— Не против. Мне будет приятно называть тебя этим именем, — ответил я.

Турнок взял у меня из рук тот же моток веревки и, не разрезая его, сделал на веревке петлю, набросил ее на шею сероглазой блондинки и протянул моток Клинтусу, знаком указавшему смуглой девушке занять свое место в этом небольшом караване.

— Как твое имя? — спросил Турнок у высокой сероглазой девушки.

— Тура, — ответила она, — если хозяин не против.

— Тура! — воскликнул он, хлопая руками себя по коленям. — Вот это да! А я — Турнок!

Подобное совпадение, казалось, не слишком польстило девушке.

— Я крестьянин, — с гордостью сообщил ей Турнок.

В глазах девушки мелькнуло скорее презрение, нежели уважение.

— Всего лишь крестьянин? — прошептала она.

— Крестьянин, — загрохотал Турнок над притихшим болотом, — это тот бык, на чьей спине покоится Домашний Камень всего Гора!

— Но ведь я — ренсоводка! — простонала девушка.

Ренсоводы считали себя более высокой кастой, чем простые крестьяне.

— Чепуха! — прогудел Турнок. — Сейчас ты всего лишь рабыня.

Девушка, уткнув лицо в связанные руки, горько разрыдалась.

Клинтус, к тому времени уже закрепивший петлю на шее смуглокожей девушки, бросил моток оставшейся веревки на палубу.

— А как твое имя? — спросил он у нее.

— Ула, — ответила девушка, робко поднимая на него глаза, — если хозяин не против.

— Не против, — кивнул Клинтус. — Мне безразлично, как тебя называть.

Девушка низко опустила голову.

Я обернулся к женщине с ребенком, руки которым я развязал еще раньше, и знаком приказал им отойти в сторону.

Телима, стоящая у ступеней на нижней палубе, связанная по рукам и ногам, подняла голову.

— Насколько я помню, — сказала она, — ты собирался взять всех нас в Порт-Кар, чтобы там выставить на продажу.

— Замолчи, — сказал я ей.

— В противном случае, — продолжала она, — я предполагаю, что ты хочешь затопить галеры на болотах, чтобы мы пошли на корм тарларионам.

Во мне опять начало закипать раздражение. Она смеялась надо мной!

— Именно такое решение должно было прийти в голову человеку из Порт-Кара, — сказала она.

— Заткнись! — приказал я.

— Слушаюсь, мой убар, — отозвалась она. Я снова повернулся к женщине с ребенком.

— Когда мы уйдем, — сказал я, — освободи всех этих людей. Передай Хо-Хаку, что я забрал с собой нескольких его женщин. Думаю, это не слишком большая плата за все, что мне пришлось пережить.

— Убар, — напомнила мне Телима, — не должен ни держать ответ перед кем бы то ни было, ни давать каких-либо разъяснений.

Я схватил ее за грудки и поднял над палубой так, что ее лицо оказалось вровень с моим.

Она не казалась особенно испуганной.

— Ты уже сбросил меня с лестницы, — сказала она. — Теперь, наверное, снова зашвырнешь куда-нибудь?

— Говорят, язык у ренсоводки длиннее самой дельты Воска, — заметил Клинтус.

— Так и есть, — ответила Телима. Я снова опустил ее на колени и повернулся к женщине с ребенком.

— Этих рабов, прикованных к скамьям, я тоже собираюсь освободить.

— Они опасные люди, — со страхом глядя на них, покачала головой женщина.

— Все люди опасны, — ответил я и, подойдя к одному из сидящих на скамье рабов, протянул ему ключ. — Когда мы отойдем от галер, но не раньше того, снимешь кандалы с себя и со всех остальных, — сказал я.

Тот держал в руке ключ, не веря своим глазам.

— Да, — наконец ответил он. Рабы с таким же недоумением смотрели на меня.

— Ренсоводы, — продолжал я, — несомненно, помогут вам выжить на болотах, если, конечно, вы захотите остаться. Если же нет, они помогут вам уплыть подальше от Порт-Кара.

Никто из рабов не проронил ни звука.

Я собрался уходить.

— Убар мой, — раздалось у меня за спиной. Я обернулся к Телиме.

— Я твоя рабыня? — спросила она.

— Я тебе еще на острове сказал, что нет, — ответил я.

— Тогда почему ты меня не развяжешь? — поинтересовалась она.

Чертыхаясь про себя, я подошел к ней и лезвием меча перерубил все связывающие ее веревки.

Она встала на ноги в этой своей безбожно короткой ренсоводческой тунике и потянулась.

Когда она так делала, это сводило меня с ума.

Затем она сладко зевнула и, встряхнув головой, принялась растирать затекшие запястья.

— Мне, конечно, трудно судить, — заметила она, — но, думаю, мужчина нашел бы Мидис довольно соблазнительной девушкой.

Мидис со связанными руками, с накинутой на шею веревочной петлей, возглавляющая наш небольшой невольничий караван, подняла голову.

— Но разве Телима, — продолжала моя бывшая хозяйка, — менее привлекательна, чем Мидис?

Мидис, к моему удивлению, возмущенно фыркнула и негодующе взглянула на Телиму. Я думаю, она считала себя первой красавицей на ренсовом острове.

— Я стояла на носу первой галеры, — заметила она Телиме.

— Если бы меня захватили в плен, — возразила Телима, — это место, несомненно, было бы моим.

— Вот еще! — снова фыркнула Мидис.

— Просто я не позволила этим увальням поймать себя в сети, как какую-нибудь маленькую дурочку, — продолжала Телима.

Мидис от негодования лишилась дара речи.

— Когда я тебя обнаружил, — напомнил я Телиме, — ты лежала на земле, лицом вниз, связанная по рукам и ногам.

Мидис сердито хохотнула.

— И тем не менее, — продолжала свои убеждения Телима, — я несомненно во всех отношениях лучше, чем Мидис.

Мидис, вне себя от злости, затрясла у нее перед лицом связанными руками.

— Вот! — закричала она. — Смотри! Он именно Мидис выбрал своей рабыней! Мидис, а не Телиму! Это лучше всего говорит о том, кто из нас самая красивая!

Телима ответила ей взглядом, полным ненависти.

— Ты слишком толстая, — заметил я Телиме. Мидис радостно рассмеялась.

— Когда я была твоей хозяйкой, — напомнила Телима, — ты не считал меня слишком толстой.

— Тогда у меня хватало других забот, — ответил я. — Зато теперь это сразу бросается в глаза. Мидис снова залилась счастливым смехом.

— Я уже давным-давно научилась никогда не верить тому, что говорят мужчины, — надменным тоном произнесла Телима.

— Вот трепло, — усмехнулся Клинтус. — Язык длиннее самой дельты Воска.

Телима уже прохаживалась между тремя связанными вместе девушками.

— Да, — словно сама себе заметила она, — неплохой улов.

Она остановилась напротив Мидис, возглавлявшей невольничий караван.

Та пренебрежительно выпрямила спину и гордо откинула голову, с демонстративной снисходительностью позволяя сопернице получше рассмотреть себя.

И вдруг Телима, к ужасу Мидис, звучно похлопала ее по ягодицам.

— Нет, слишком костлява, — вынесла наконец Телима свое суждение.

— Хозяин! — обиженным тоном обратилась ко мне Мидис.

— Ну-ка, открой рот, рабыня! — распорядилась Телима.

Мидис, со слезами на глазах, послушно открыла рот, и Телима с нарочитой тщательностью заглянула в него, небрежно поворачивая голову девушки то так, то этак.

— Хозяин! — снова жалобно простонала Мидис.

— Рабыня, — поставил я ее в известность, — обязана терпеливо сносить любое оскорбление, которое пожелает нанести ей свободный человек.

Телима отступила на шаг назад, чтобы ей лучше было рассмотреть бывшую подругу.

— Да, Мидис, — подвела она наконец итог своим тщательным исследованиям. — Все указывает на то, что из тебя получится хорошая рабыня.

Мидис рыдала, утирая глаза связывающими ей руки веревками.

— Ну хватит, — сказал я. — Нам пора.

Клинтус и Турнок уже погрузили на плот все необходимое и, среди оружия, мой шлем, щит, лук и стрелы.

— Подождите, — сказала Телима.

Она, к моему изумлению, сбросила с себя тунику и заняла место позади Улы, третьей девушки в нашей невольничьей связке.

— Я буду вашей четвертой рабыней, — сказала она.

— Нет, — ответил я, — не будешь.

Она кинула на меня раздраженный взгляд.

— Ведь вы направляетесь в Порт-Кар, не так ли? — спросила она.

— Так, — ответил я.

— Самое интересное, — сказала она, — что я тоже еду в Порт-Кар.

— С нами — нет, — сказал я.

— Добавь меня к вашим невольницам, — попросила она. — Я буду вашей четвертой рабыней.

— Ты не рабыня, — ответил я.

Ее глаза снова заблестели от гнева.

— Очень хорошо, — сказала она и, подойдя ко мне, опустилась передо мной на колени, низко склонив голову и протянув мне скрещенные за спиной в запястьях руки.

Во мне снова поднялась волна раздражения.

— Ты — дура! — бросил я ей.

Она взглянула на меня и рассмеялась.

— Ты можешь просто оставить меня там, если пожелаешь, — сказала она.

— Я не хочу делать из тебя рабыню, — ответил я. — Это не в моих принципах.

— Вот как? Я думала, ты больше не придерживаешься никаких принципов.

— Нет, я, наверное, просто убью тебя! — процедил я сквозь зубы.

— Человек из Порт-Кара уже давно бы так и сделал, — сказала она.

— Или действительно возьму тебя с собой и покажу, что значит рабский ошейник!

— Ну, или так! — согласилась она.

— Я не хочу тебя! — сказал я.

— Тогда убей меня, — предложила она.

Я схватил ее за плечи и поднял над палубой.

— Я возьму тебя с собой, — многообещающе произнес я, — и сломлю твой дух!

— Думаю, если захочешь, тебе это удастся, — ответила она.

Я отшвырнул ее в сторону.

Она поднялась на ноги, размазывая слезы по щекам.

— Я буду вашей четвертой девушкой, — прошептала она.

— В связку! — не сдержавшись, рявкнул я. — Рабыня!

— Да, хозяин, — пробормотала она.

Она стояла, замыкая невольничью шеренгу, с гордо поднятой головой, расправив плечи, нисколько не стесняясь собственной наготы и обращенных на нее взглядов.

Я посмотрел на свою бывшую хозяйку, замыкавшую теперь цепь наших рабов.

Я не испытывал неудовольствия от обладания ею; мне хотелось отплатить ей тем, на что в свое время обрекла она меня. Месть сладка, но я не стремился сделать ее своей рабыней; она сама по какой-то не поддающейся осмыслению причине добивалась этого. Вся моя утихшая было прежняя ненависть к ней начала разгораться с новой силой; на память приходила ее несправедливость по отношению ко мне и те унижения, которым она меня подвергала. Теперь я жалел только о том, что с первых же минут, едва мы поднялись на борт корабля, я не связал ее, не избил как следует и сам не объявил ее ничтожной рабыней, не позволив ей добиваться этого самой.

Ее же, казалось, нисколько не тревожило то, прямо скажем, бедственное положение, в котором она оказалась, на которое она сама так настойчиво обрекала себя.

— Почему ты не оставишь ее здесь? — требовательным тоном поинтересовалась Мидис.

— Замолчи, рабыня, — бросила ей Телима.

— Ты тоже рабыня! — закричала Мидис. Она повернулась ко мне; в глазах ее стояли слезы ярости и негодования. — Оставь ее здесь, — взмолилась она. — Я… я буду служить тебе лучше, чем она.

Турнок коротко хохотнул. Сероглазая блондинка Тура и смуглокожая Ула открыли рты от изумления.

— Ну, это мы еще посмотрим, — заметила Телима.

— Зачем она тебе нужна? — со слезами в голосе допытывалась у меня Мидис.

— Как зачем? Ты что, совсем глупая? — притворно удивилась Телима. — Разве не знаешь?

— Я буду, — захлебываясь от гнева, воскликнула Мидис, — буду служить ему лучше, чем какая-либо другая!

— Посмотрим, — пожала плечами Телима.

— Нам все равно понадобится кто-то, чтобы готовить, убирать и быть на побегушках, — заметил Клинтус.

Телима наградила его ненавидящим взглядом.

— Верно, — согласился я.

— Телима, — сказала моя бывшая хозяйка, — не какая-нибудь прислуживающая рабыня.

— Правильно, — согласился я, — она будет рабыней-посудомойкой.

Она презрительно фыркнула.

— Я бы даже сказал, — хохотнув, заметил Турнок, — она будет рабыней не только для мытья посуды, но и для мытья полов!

Он расхохотался, и стало заметно, что в верхнем ряду у него не хватает переднего зуба.

Я поднял голову Телиме и посмотрел в лицо.

— Верно, — сказал я. — Ты будешь и посудомойкой, и уборщицей.

— Как пожелает хозяин, — улыбнувшись, ответила она.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — А называть тебя я буду хорошенькой рабыней.

Вопреки моим ожиданиям, это ее, по-видимому, не слишком огорчило.

— Красивая рабыня, пожалуй, больше бы соответствовало истине, — заметила она.

— Ты, Телима, странная женщина. Она пожала плечами.

— Ты, вероятно, полагаешь, что твоя жизнь со мной будет легкой и приятной? — поинтересовался я.

Она смело посмотрела мне в глаза.

— Нет, — покачала она головой, — я так не считаю,

— Я думал, ты никогда больше не пожелаешь оказаться в Порт-Каре, — заметил я.

— Я бы пошла за тобой даже в Порт-Кар, — сказала она.

Этому я не поверил.

— И напрасно, — сказал я. — Тебе следует опасаться меня.

Она посмотрела на меня, но особого страха в ее глазах я не заметил.

— Я порткарец, — сказал я.

— А разве мы не оба из Порт-Кара? — не сводя с меня глаз, спросила она.

Я вспомнил ее жестокость и унижения, которым она меня подвергала.

— Да, — согласился я, — пожалуй, так и есть.

— Ну что ж, хозяин, — сказала она, — значит, едем в наш город!

Глава девятая. ПОРТ-КАР

Сидя в пага-таверне в Порт-Каре, я наблюдал за девушкой, под щелканье бича исполнявшей на небольшой квадратной арене между столами какой-то замысловатый танец.

— Ваша пага, — обратилась ко мне обслуживавшая мой стол нагая рабыня, ставя передо мной объемистую кружку. — Подогретая, как вы проcили.

Она опустилась на колени позади низкого столика, за которым я сидел, по горианскому обычаю скрестив ноги.

В два глотка осушив кружку, я снова протянул ее рабыне, даже не взглянув в ее сторону.

— Еще, — сказал я.

— Да, хозяин, — ответила она, тут же поднимаясь на ноги и унося мою кружку.

Пагу я любил пить теплой; от нее быстрее начинает разливаться по телу приятная истома.

Девушка на арене исполняла танец плетей.

На ней была полупрозрачная накидка, подпоясанная тонкой цепочкой, с которой свисали мелкие, разменом с бусины, металлические шарики, перемежающиеся драгоценными камнями. Такие же шарики, издающие при каждом движении девушки своеобразный мелодичный звон, украшали ее ошейник и ножные и ручные браслеты.

Квадратную арену освещали свисающие прямо над ней с потолка корабельные фонари, привнося в таверну неповторимую атмосферу портовой набережной, на которой она располагалась.

Танец девушки сопровождался щелканьем бича и артистичными криками, искусно отражающими мучительную боль, испытываемую получающей удары рабыней.

Танцовщицы Порт-Кара не зря считаются лучшими на всем Горе. За ними специально приезжают и скупают практически для всех городов планеты, предлагая за них колоссальные деньги. Но они действительно стоят того — рабыни до мозга костей, воспитанные в неволе, привыкшие и нашедшие в ней своеобразное жестокое удовольствие; они красивы и обаятельны, хитры и опасны, чувственны и соблазнительны. Чертовски соблазнительны!

— Ваша пага, хозяин, — сказала обслуживавшая меня рабыня.

Не удостоив ее взглядом, я взял из ее руки кружку.

— Уходи, — приказал я ей.

— Да, хозяин, — ответила она, пятясь назад и оставляя после себя лишь легкий звон цепей.

Я снова отхлебнул пагу.

Итак, я был в Порт-Каре.

Четыре дня назад, поздно вечером, проведя больше двух cyток на болотах, мы, наконец, достигли каналов города.

Мы вышли к одному из тех каналов, что подходят к самой дельте Воска.

Канал был перегорожен крепкими металлическими воротами, запирающимися на массивные деревянные брусья, и тщательно охранялся.

Телима испуганно смотрела на ворота, нижняя часть которых уходила глубоко под воду.

— Когда я убегала отсюда, — сказала она, — здесь таких ворот не было.

— А сейчас ты бы смогла убежать? — спросил я.

— Нет, покачала она головой, — не смогла бы.

Ворота за нашей спиной наглухо закрылись.

Девушки, наши рабыни, направляя шестами наш плот по каналу, потихоньку плакали у нас за спиной.

Когда мы проходили под окнами протянувшихся вдоль каналов домов, из них то и дело высовывались люди и, окинув взглядом цаших рабынь, выкликали свою цену.

Ничего удивительного в этом я не видел. Девушки действительно были красивы и правили шестами с той легкостью и изяществом, что доступны, пожалуй, только выросшим на болотах ренсоводам. Нам оставалось только поздравить себя с такими пленницами.

Мидис, Тура, Ула, Телима.

Мы уже не держали их привязанными друг к другу за горло, но по нескольку петель веревки на шее у каждой из них оставили, что должно было символизировать рабский ошейник. Помимо этого, при входе в город мы не старались как-то ограничить свободу наших пленниц, за исключением того, что привязали их одну к другой за правые лодыжки. Телима уже получила клеймо несколько лет назад, Мидис, Туре и Уле еще предстояло через это пройти.

Я продолжал наблюдать за танцовщицей.

Пожалуй, мы уже завтра могли бы их клеймить и надеть на них ошейники.

Вдруг дверь таверны с шумом распахнулась и внутрь зала вломились человек двадцать-тридцать матросов, из которых больше всех буйствовал бородатый, широкоплечий, с изуродованным ухом и злобным взглядом прищуренных, глубоко сидящих глаз парень.

— Паги! Паги! — загалдели они, переворачивая попадающиеся им на пути столы, сбрасывая на пол все, что на них находилось, отшвыривая сидевших за ними посетителей и затем составляя эти же столы вместе и устраиваясь за ними.

Обслуживающие рабыни тут же побежали к ним с кувшинами.

— Это Сурбус, — донеслись до меня брошенные кем-то вполголоса слова.

Бородатый парень со злобным взглядом прищуренных глаз, ведущий себя как лидер среди пришедших с ним, схватил за руку подошедшую обслуживающую рабыню и толкнул ее в одну из ниш у себя за спиной. Мне показалось, что это та же девчонка, что обслуживала мой столик, хотя я не был в этом уверен.

К матросам подбежала вторая девушка с кувшином паги на плече. Парень вырвал у нее из рук кувшин и едва ли не половину его тут же влил себе в глотку, а девушку толкнул вслед первой, к нишам в стене зала. Рабыня, исполнявшая танец плетей, перестала танцевать и, испуганно прижав ладони к лицу, опустилась на пол. Кто-то из пришедших вместе с Сурбусом, насколько позволяла ему длина рук, обхватил нескольких обслуживающих рабынь вместе с принесенными ими кувшинами и потянул свою добычу к нишам. Большинство его приятелей, однако, остались за столами, барабаня по ним кулаками и громогласно требуя себе выпивки.

Я уже слышал о Сурбусе. Он был хорошо известен среди занимающихся пиратством капитанов Порт-Кара, этого бедствия блистательной Тассы,

Я отхлебнул обжигающей горло паги.

Да, этот парень был пиратом, работорговцем, грабителем и убийцей, человеком жестоким и бесчестным, негодяем без стыда и совести, достойным представителем своего города. Я не испытывал к нему ничего, кроме отвращения.

И тут мне пришло в голову, что я ничем от него не отличаюсь. Мне вспомнилось мое собственное ничтожество, трусость и подлость. Я тоже был человеком из Порт-Кара. Я узнал, что под личиной благородства в каждом человеке скрывается сердце слина и тарлариона, что под маской высоких идей и моральных устоев таятся когти и зубы хищника, готовые в любой момент ухватить добычу. Мне стали понятны алчность и себялюбие жителей Порт-Кара. Они, по крайней мере, не пытаются выдать себя за кого-то другого. Да в Порт-Каре, если разобраться, больше честности и благородства, чем во всех остальных городах, вместе взятых. Это единственный город, жители которого не таят сердца хищника под шкурой боска, не унижаются до ханжества и лицемерия. Они познали суровую и мрачную правду жизни, открывшую им, что в мире существует только золото и власть, тела женщин и сталь клинка. Они привыкли считаться только со своими собственными интересами, ведут себя с тем эгоизмом и жестокостью, какие диктуют им склонности их характера, не искореженного надуманными моральными нормами и ограничениями. Они берут то, что могут взять, поступают так, как им хочется.

Теперь это и мой город; я принадлежу ему душой и телом, я достоин его — человек, потерявший свое лицо, предпочтившии позорное рабство свободе умереть с честью.

Я снова отхлебнул паги.

За спиной у меня послышался испуганный крик, и из ниши, куда ее втолкнул Сурбус, вынырнула девушка, размазывая по лицу текущую из носа кровь, и, не разбирая дороги, бросилась в зал. Нетвердо держащийся на ногах Сурбус поспешил за ней.

— Помогите! Спасите меня! — обращалась девушка к каждому, кто встречался ей на пути, но посетители лишь отвечали ей довольными ухмылками, а некоторые даже пытались ее поймать.

Она подбежала к моему столу и упала передо мной на колени. Это была та самая, что подносила мне пагу.

— Пожалуйста, — пробормотала она сквозь сотрясающие ее рыдания, — защитите меня, — и она протянула ко мне свои скованные цепями руки.

— Нет, — покачал я головой. Сурбус уже был рядом с ней; он запустил руку в волосы девушки и рванул ее к себе.

Затем посмотрел на меня хмурым ожидающим взглядом.

Я спокойно отпил паги; все это меня не касалось.

В глазах девушки, обращенных ко мне, блеснули слезы. Новый рывок Сурбуса поставил ее на ноги, а следующий отшвырнул назад, к нише в стене.

Присутствующие рассмеялись. Я продолжал прихлебывать пагу.

— Ты правильно поступил, что не вмешался, — заметил мне сидящий вблизи небритый мужчина. — Это Сурбус.

— Один из лучших меченосцев Порт-Кара, — добавил его сосед.

— Вот как? — ответил я.

Порт-Кар — отвратительный, собравший в себе все пороки населяющих его людей город, бич блистательной Тассы или, как его еще называли, Тарн Моря, — представлял собой бессистемную массу строений, каждое из которых скорее напоминало крепость, отделенную от соседней одним из сотен пересекающих город во всех направлениях каналов. Стены домов также показались бы стороннему наблюдателю необычными: те из них, что выходили на дельту реки или Тамберский пролив, составляли наружную часть крепости, окон не имели, и их совершенно гладкую поверхность нарушали лишь проделанные в самой верхней части, под крышей, узкие бойницы. Каналы, выходившие к реке или проливу, за последние годы были оснащены тяжелыми металлическими воротами. Башни, столь часто встречающиеся в каждом северном городе, в Порт-Каре практически полностью отсутствуют. Другой его особенностью является то, что это единственный из известных мне на Горе городов, выстроенный не свободными гражданами, а рабами. И это несмотря на то, что возведение стен родного города, по горианским понятиям, традиционно рассматривалось как одна из привилегий людей свободных.

В политическом аспекте Порт-Кар представлял собой доведенную до полного хаоса систему отношений между несколькими конфликтующими убарами, каждый из которых имел своих сторонников и стремился всеми возможными способами упрочить и расширить сферы своего влияния. Номинально в подчинении убаров — а фактически в значительной степени независимо от них, — действовала олигархия крупных торговцев, или капитанов, как они себя называли, которые на заседаниях своего высшего органа правления — Совета капитанов — решали все важнейшие вопросы городской жизни и, в первую очередь, вопросы, связанные с флотом.

Самос, наиболее крупный работорговец, являвшийся, насколько мне известно, доверенным лицом Царствующих Жрецов, также входил в состав городского Совета. Прежде я намеревался наладить с ним контакт; теперь от этого, конечно, мне следовало отказаться.

Существовала в Порт-Каре — единственном из городов Гора — и каста воров, наводившая ужас на не способных постоять за себя жителей трущоб и окраин города. Члены касты распознавали друг друга по так называемой «воровской отметине», представлявшей собой крохотное, в форме трезубца, клеймо, выжигаемое ими на лице чуть ниже правого виска.

При подобном положении дел могло показаться, что раздираемый противоречиями и политическими междоусобицами город представляет собой легкую добычу для каждого, кто пожелает напасть на него извне, однако все обстояло совершенно иначе, и при малейшей угрозе жители города мгновенно забывали о личных распрях и защищали город с остервенением загнанного в угол урта. К тому же невозможно было обеспечить проведение по заболоченным участкам долины реки Воска воинских соединений, достаточно крупных для длительной осады города.

Сама дельта реки защищала Порт-Кар надежнее его стен.

Ближайшие к Порт-Кару участки суши, за исключением, конечно, крохотных островков, разбросанных по болотам, располагались примерно в сотне пасангов к северу. Теоретически эти территории могли бы быть использованы в качестве стратегического плацдарма для переброски, накопления и последующего одновременного наступления воинских подразделений, но практически подобная задача едва ли могла бы считаться выполнимой: эти отрезанные друг от друга участки твердой земли, находящиеся в нескольких сотнях пасангов от ближайшего, за исключением, конечно, самого Порт-Кара, населенного пункта, стали бы объектом немедленного нападения объединенного флота Порт-Кара либо его воздушной эскадры — специально обученных для внезапного разгрома врага тарнсменов. Одного из командующих такой эскадрильей Ха-Кила, уроженца города Ар, я встречал еще в Тарии, в доме Сафрара, торговца. Сейчас под командованием Ха-Кила уже наверняка насчитывалось не менее тысячи готовых выступить в любой момент воинов. А сколько таких эскадрилий имеется в распоряжении Порт-Кара? Нет, попытки захватить город обречены на провал. Нападающим даже не удастся подойти к стенам города-крепости; они будут уничтожены еще на болотах.

Я отхлебнул очередной глоток паги. Люди, ввалившиеся в таверну вместе с Сурбусом, продолжали бесчинствовать, но порядок мало-помалу восстановился, несмотря на два разбитых корабельных фонаря и груду перебитой посуды, осколки которой хрустели под ногами. Аккорды музыкантов в углу постепенно становились все более слаженными, а девушка на арене нашла в себе силы вернуться к прерванному танцу. Обслуживающие зал рабыни уже с меньшим страхом разносили кувшины с пагой. Доносящиеся откуда-то удары хлыста, сопровождающиеся женсними криками и смехом мужчин за столами, раздавались все реже.

Интересно, теперь, когда каналы города перегорожены еще и воротами, рабам все равно удается убежать из Порт-Кара? Это было бы невероятно!

Ближайшая земля, находящаяся в сотне пасангов к северу, голая и лишенная какой бы то ни было растительности, рассматривалась как один из аванпостов Порт-Кара и регулярно патрулировалась охотниками за рабами и специально обученными для этого слинами.

Злобный, жестокий шестиногий слин с громадными, ничего не упускающими глазами, относящийся к классу млекопитающих, однако внешне напоминающий скорее громадную, покрытую шкурой ящерицу, безусловно являлся надежным, не знающим усталости охотником. Он без труда мог обнаружить по запаху след, оставленный несколько дней назад, и, будучи отпущен с поводка, безошибочно отыскивал жертву и разрывал ее на куски.

Нет, шансов ускользнуть в северном направлении у раба нет никаких.

Для них остается только дельта реки с ее бесконечными болотами, вызывающей беспредельную жажду духотой и подстерегающими на каждом шагу тарларионами.

Да, нюх у охотничьего слина что надо; а если его специально натаскать на поимку беглых рабов — спасения от него не будет.

Вообще все органы чувств развиты у этого зверя просто удивительно.

Тачаки на юге, кстати, тоже используют слина для поимки рабов, ну и, конечно, для охраны своих стад.

Я почувствовал, что постепенно начинаю пьянеть; мысли становились отрывочными, не связанными между собой.

Море; ах да, я думал о море.

Может ли Порт-Кар подвергнуться нападению с моря?

Мысль ускользала; музыка, аккорды которой все громче барабанили у меня в голове, пульсировали в крови, не давала сосредоточиться.

Мимо стола промелькнула обслуживающая рабыня.

— Еще паги! — крикнул я, и бокал мой был тут же наполнен.

Только Кос и Тирос располагали флотом, способным сравниться по мощи с флотилией Порт-Кара.

Конечно, в море имелись и другие населенные острова, многочисленные, но мелкие, вытянувшиеся к северо-востоку от Коса в длинную, напоминающую ятаган цепь, начинающуюся в четырех сотнях пасангов от Порт-Кара. Острова, однако, были разделены между собой и держались крайне обособленно, что не позволяло их правительствам выработать не только единую политику, но даже принять общее сколько-нибудь важное решение. Да и суда, которыми они располагали, годились лишь для плавания в мелких прибрежных водах.

Девушка на арене между столами исполняла уже танец пояса, некогда виденный мной в Аре, в доме Кернуса, работорговца.

Только Кос и Тирос располагали флотом, достаточно мощным, чтобы сравниться с Порт-Каром, но обе стороны, включая Порт-Кар, традиционно воздерживались от крупномасштабных морских баталий, считая, что опасность развязывания их слишком велика, а результат непредсказуем. Обе стороны, включая Порт-Кар, устраивало постоянное, приносящее определенную выгоду и преимущества состояние легкой, не разжигаемой всерьез войны, боевые действия в которой, как правило, не мешали осуществлению определенных торговых сделок, нередко сопровождающихся контрабандными операциями. Налеты одной стороны на другую числом в несколько десятков кораблей велись регулярно, но более крупных акций с вовлечением в боевые действия, скажем, сотен судов ни объединенный Совет правительств обоих островов, ни Порт-Кар себе не позволяли уже более столетия.

Нет, решил я, с моря Порт-Кар также неуязвим.

И тут я рассмеялся, поскольку мне вдруг пришло в голову, каким образом Порт-Кар может быть захвачен. Однако теперь это был мой город, мой — и мне предстояло его защищать, а не разрушать.

— Еще паги! — крикнул я.

Тарнсмены, да-да, обычные наездники на тарнах могут с воздуха забросать, забить его потоком горящих стрел. Но для этого нападающих должны быть тысячи, десятки тысяч, а такой численностью летающей кавалерии не располагает даже Ар, даже сам славный город Ар. А без этого каким еще образом может быть захвачен Порт-Кар со своими нагроможденными как попало, прилепившимися друг к другу строениями, нет, настоящими крепостями, каждая из которых способна обороняться самостоятельно?

Нет, Порт-Кар простоит еще не одну сотню лет.

Но даже если он и будет каким-либо образом разрушен, жителям его, оставшимся в живых, достаточно лишь вернуться на кораблях на то же самое место и, согнав сюда рабов, возвести их руками новый город, дав ему название Порт-Кар.

На Горе, подумалось мне, да и на всех остальных планетах, всегда будут существовать такие вот города, как Порт-Кар.

А девчонка эта, танцовщица, весьма недурна. И очень соблазнительна. И вообще, женщины Порт-Кара самые красивые на всем Горе.

Да, тарнсмены смогут разрушить; они зальют Порт-Кар потоками огня.

Справа от меня шумная ссора двух матросов из команды Сурбуса перешла в потасовку. Сидящие за столами их товарищи, наблюдавшие за ними, громко требовали, чтобы дерущимся принесли хлыстовые ножи.

Мне вспомнился мой собственный тарн, это хоть на кого способное нагнать ужас чудовище, мой Убар Небес, и сердце мое наполнилось теплом.

Я протянул руку, и кружка снова была наполнена.

Нахлынули горькие воспоминания об Элизабет Кардуэл» Велле, как ее называли на Горе, так помогшей мне в Аре в осуществлении миссии, возложенной на нас Царствующими Жрецами. По возвращении в Сардар я много времени провел в размышлениях о том, как обеспечить ей безопасность. Несмотря на всю мою любовь к ней — чувство, испытывать которое я теперь недостоин, — я не мог пойти на поводу своих желаний и оставить ее на этой полной опасностей планете. Она уже безусловно известна Другим, этим существам, испокон веков находящимся в жестокой конфронтации с миром Царствующих Жрецов и даже с самой Землей. Жизнь ее здесь никогда не будет спокойной, а одно лишь знакомство со мной — на что я так безрассудно в свое время согласился — превратит ее пребывание здесь в смертельно опасную авантюру. Когда мне наконец удалось снова живой и невредимой доставить ее в Сардар, я поделился с ней этими своими соображениями и сказал, что вместе с Миском, одним из Царствующих Жрецов, устрою ей возвращение на Землю.

— Нет! — в отчаянии воскликнула она.

— Я уже принял решение, — сообщил я. — Ради твоей безопасности, ради сохранения самой твоей жизни ты снова будешь возвращена на Землю, где тебе не придется больше подвергать себя опасностям этого мира.

— Но это и мой мир! — закричала она. — Мой так же, как и ваш! Я люблю его, и вы не имеете права высылать меня отсюда!

— Ты будешь возвращена на Землю, — повторил я.

— Но я люблю тебя, — пробормотала она.

— Извини, мне нелегко все это делать, но я должен, — я чувствовал, как на глаза мне наворачиваются слезы. — Ты должна забыть меня, забыть этот мир.

— Ты просто не хочешь оставлять меня рядом с собой! — снова закричала она.

— Ты ведь знаешь, что это неправда, — ответил я. — Я люблю тебя.

— У тебя нет никакого права высылать меня из этого мира, — повторяла она. — Он мой так же, как и ваш!

Ей, конечно, трудно было расставаться с этим прекрасным, полным жизни, приключений и одновременно чрезвычайно опасным миром и возвращаться на Землю, в каменные коробки, в толчею серой безликой толпы, в однообразную скуку ее повседневных торгашеских, всепродажных забот. Однако там для нее действительно было бы безопаснее. Она могла бы затеряться среди людской суеты, возможно, выйти замуж, устроить наконец свою личную жизнь и поселиться где-нибудь в большом доме со всеми удобствами и техническими новшествами.

— Ты не можешь отобрать у меня этот мир! — повторяла она.

— Я уже принял решение.

— Ты не имеешь права принимать за меня подобные решения.

— Наверное, ты права. Но это уже сделано.

Ее обращенный ко мне взгляд был полон отчаяния.

— Это уже решено, — кивнул я. — Завтра ты вернешься на Землю. Твоя работа здесь закончена,

Я попытался было поцеловать ее, но она отвернулась и, старательно сдерживая слезы, вышла из комнаты.

Мои мысли снова вернулись к боевому тарну, к моему Убару Небес.

Когда-то он убил тех, кто попытался взобраться к нему в седло.

А вот той ночью позволил Элизабет Кардуэл — женщине! — оседлать его и улететь на нем из Сардара.

Через четыре дня он вернулся. Один.

Вне себя от гнева я оттолкнул от себя птицу и навсегда распрощался с ней.

Потерял существо, которое столько лет стремился уберечь и защитить.

Как много лет назад потерял Талену, некогда бывшую моей свободной спутницей.

Двух женщин любил и обеих потерял.

Уткнувшись головой в стол, я плакал, плакал и чувствовал, что веду себя как последний дурак.

Я выпил еще паги, и мне стало легче.

Порт-Кар, кажется, единственный хозяин на Тассе. Власть его беспредельна.

Матросы его оставят за спиной любого, кто пожелает помериться с ними силой.

Они, пожалуй, лучшие мореходы во всем Горе.

Я даже почувствовал некоторое раздражение против этих матросов из Порт-Кара, столь недосягаемых в своем мастерстве кораблевождения.

И тут же рассмеялся, ощутив внезапный прилив гордости: да разве я сам не из Порт-Кара? Разве это не мой город?

Разве мы, жители его, не можем позволить вести себя как захотим? Взять, что пожелаем? Как уже взяли этих девчонок-ренсоводок, просто связав их и объявив своими рабынями!

Я рассмеялся, вспомнив, как еще минуту назад размышлял о способах уничтожения Порт-Кара. Моего города! Моего! Я заливался хохотом.

Двое подвыпивших матросов уже перенесли выяснение отношений между собой на арену в центре зала. Они застыли с хлыстовыми ножами в руках и пожирали друг друга ненавидящими взглядами. Девушка, танцевавшая на этой арене, стояла теперь в стороне, рядом с музыкантами. А у арены собрались зрители, делающие на дерущихся денежные ставки.

Хлыстовой нож требует в обращении высокого мастерства и большой сноровки; это, насколько мне известно, единственное оружие, придуманное в Порт-Каре.

При свете корабельных фонарей я заметил на щеке стоящего ко мне лицом матроса клочья содранной, свисающей у подбородка кожи. Подошедшая ближе танцовщица, со стиснутыми кулаками и диким блеском в глазах, криками подбадривала одного из противников.

Но оба матроса, едва держащиеся на ногах, были слишком пьяны, чтобы показать настоящее искусство, и их неловкие, с трудом контролируемые действия лишь вызывали презрительные замечания сидевших за столами, считавших для себя оскорбительным наблюдать за столь грубым обращением с оружием.

Наконец один из матросов был ударом ножа отброшен на пол и опустился на четвереньки, пошатываясь и откашливаясь кровью.

— Добей его! — в восторге закричала танцовщица. — Добей!

Однако его противник, пьяный до бесчувствия, не внемля ее призывам, под громкий смех присутствующих тут же сам растянулся на полу.

Танцовщица бросилась к тому парню, который еще подавал признаки жизни.

— Убей его ты! — закричала она, сжимая кулаки. — Ну, давай же!

Но парень, все так же отплевываясь кровью, на четвереньках побрел прочь с поля битвы. Ему даже удалось отползти на несколько шагов, пока он, зацепившись за один из столиков, не повалился на пол и не захрапел.

Танцовщица, очевидно, во что бы то ни стало вознамерившаяся довести поединок до победного конца, снова принялась теребить того парня, что упал первым.

— Ну, вставай же! — кричала она. — Добей его! Добей!

И тут же взвизгнула совершенно иначе: на плечи ей, со свистом рассекая воздух, опустилась длинная пятихвостая плеть.

— Танцевать, рабыня! — недовольно бросил ей владелец таверны, ее хозяин.

Испуганно озираясь, девушка немедленно выскочила на арену и замерла в начальной позиции танца, отставив назад ногу, подняв над головой руки и стараясь не обращать внимания на стекающие у нее по щекам слезы.

— Играть! — крикнул хозяин музыкантам, сопровождая свои слова новым взмахом хлыста.

Те, словно давно дожидались его приказа, тут же бойко ударили по струнам. Танец начался.

Я посмотрел на танцовщицу, затем обвел глазами лица всех сидящих в этом полутемном зале таверны — смеющихся, раскрасневшихся от выпитого вина. Ни одно из этих лиц, на которые натыкался мой взгляд, не казалось мне человеческим; все они скорее напоминали морды каких-то двуногих животных.

А я, сидящий за столом рядом с ними, на кого я сам был сейчас похож?

Стараясь избавиться от охватившего меня чувства одиночества, я присоединился к раздающемуся вокруг меня гоготу.

— Еще паги! — крикнул я.

И тут же разрыдался, вспомнив, как я когда-то любил двух женщин и обеих потерял.

Остановившимся взглядом я наблюдал, как извивается на арене под светом тускло мерцающих корабельных фонарей гибкое, чувственное, соблазнительное и коварное тело рабыни.

Во мне начала медленно разгораться ярость.

Почему мне, любившему в разное время двух женщин, пришлось потерять их обеих? Любить — и потерять?

Движения танцовщицы становились все медленнее, наполнялись какой-то мучительной чувственностью и безысходностью страсти.

Значит, если не любишь, то нельзя и потерять? Раз нет привязанности, нет и потери? Так просто?

Я рассмеялся.

Я поклялся, что никогда больше не потеряю ни одну женщину.

Женщины, как не раз уже говорилось, по природе своей рабы.

Как можно потерять раба? Разве это потеря?

Танцовщица, двигаясь широкими кругами по залу, была уже у самого моего стола. Сейчас она, казалось, танцевала только для меня.

— Хозяину нравится? — вдруг услышал я ее шепот.

Наши глаза встретились.

На ней был ошейник. Я был свободен. Ее одеяние служило лишь украшением. Мой пояс оттягивал тяжелый боевой меч.

Но в то мгновение, когда наши глаза встретились, я увидел в глазах женщины страстное стремление ощутить власть надо мной, мужчиной, поработить меня себе, заставить подчиняться, и тут же по выражению ее лица понял, что она догадалась, что это ей не удастся, что ей, женщине, это не по силам, и вовсе не потому, что на ней ошейник, а я — свободен, а потому что изначально я сильнее, а она принадлежит к тем, кому остается только подчиняться. К женщинам. К рабыням.

— Убирайся, — бросил я ей.

В ее взгляде сверкнула злость, сменившаяся разочарованием, затем испугом, и она быстрым движением переместилась к следующему столу.

Я проводил хмурым взглядом ее извивающееся, соблазнительное, коварное, порочное тело, наполненное желанием и порождающее желание в смотрящем на него; тело, ищущее того, кто будет им обладать.

Это тело и есть женщина, сказал я себе и рассмеялся.

Женщина — пустое слово, один лишь звук.

Ей ничто не принадлежит в этом мире; одеяние, ошейник, украшения и даже само это сладострастно извивающееся тело принадлежит не ей, а ее хозяину, тому, кто незадолго до этого прошелся плетью по этой выгнутой спине.

Я рассмеялся.

Люди из Порт-Кара знают, как обращаться с женщинами, знают, как держать их в узде.

Рабыни они, рабыни!

Ничто! Пустое место!

И я любил двух женщин и потерял обеих.

Больше этого не повторится. Клянусь, больше я не потеряю ни одной!

Я шатаясь поднялся на ноги и отшвырнул от себя стол.

Я плохо помнил, что еще происходило в этот вечер, но некоторые моменты отложились у меня в памяти.

Припоминаю, что я был очень пьян, рассержен и одновременно испытывал жалость к себе.

— Я из Порт-Кара! — кричал я, словно стараясь уверить в этом самого себя.

Затем вытащил из-за пояса серебряную монету, из тех денег, что мы отыскали на галерах, и бросил ее хозяину таверны, получив в обмен большой кувшин паги, такой, в которых разносят вино обслуживающие рабыни. Затем, помню, я брел по узкой пешеходной дорожке вдоль канала, пока не очутился перед помещением, занимаемым нами с Турноком, Клинтусом и рабынями.

Я забарабанил кулаками в дверь.

— Пага! — объявил я во всеуслышание. — Я принес паги!

Загрохотали задвижки, дверь открылась, и на пороге появился Турнок.

— Пага! — с довольным видом подтвердил он, увидев у меня в руках большой кувшин.

Мидис, стоя на коленях в углу, начищавшая медный обод моего щита, встретила меня изумленным взглядом. На шее у нее были завязаны несколько петель веревки, символизировавшие ее рабство. Выдал я ей и обычную шелковую тунику рабыни, значительно более короткую, нежели та, что она носила на ренсовом острове, и в которой она так сладострастно вытанцовывала передо мной, привязанным к позорному столбу.

— Отлично, капитан, — обрадованно приветствовал меня Клинтус, латавший разложенную на полу рыболовную сеть. — Пага — это как раз то, что сейчас нужно, — усмехнулся он при виде кувшина.

Он приобрел сеть этим утром, вместе с трезубцем — традиционным оружием рыбаков дельты и всего западного побережья. Рядом с ним, подавая нитяные волокна для сети, сидела черноволосая Ула, также в короткой шелковой тунике рабыни, со стягивающей горло веревкой, заменяющей ей ошейник.

Тура, сероглазая блондинка, примостилась у горы стружек: Турнок даже в Порт-Каре каким-то чудом ухитрился отыскать довольно толстую ветвь ка-ла-на и теперь пытался смастерить из нее длинный лук. Я знал, что ему удалось достать и два рога боска, и кусок кожи, и несколько прочных шелковых волокон, и даже целый моток пеньки. Неудивительно, если через два-три дня у него тоже будет длинный лук. Из остатков ветви выточил он и бумеранг, пробуя который, Тура подбила этим вечером воскскую чайку.

— Добро пожаловать, капитан моего хозяина, — приветствовала она мое появление, бросая робкий взгляд в сторону Турнока. Тот отвесил ей легкий подзатыльник, оставив на волосах девушки несколько мелких стружек. Тура, смеясь, низко наклонила голову.

Подобная непочтительность вывела меня из себя.

— Где кухонная рабыня? — загрохотал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно суровее.

— Я здесь, хозяин, — тут же откликнулась Телима, входя в комнату и опускаясь передо мной на колени.

На шее у нее также были завязаны несколько петель заменяющей ошейник веревки.

Она единственная из четверых девушек носила тунику не из шелка, поскольку относилась к самой низкой категории рабынь — рабыням-посудомойкам, — а из грубой репсовой материи, в некоторых местах уже отблескивающей жирными пятнами. Она выглядела уставшей, а лицо и глаза ее покраснели от пламени очага. Мне доставляло огромное удовольствие наблюдать за громыхающей котелками и кастрюлями гордой Телимой, бывшей моей хозяйкой, ставшей теперь обычной кухонной рабыней.

— Чего изволит хозяин? — спросила она.

— Организуй стол, рабыня, — распорядился я.

— Да, хозяин, — послушно ответила она.

— А ты, Турнок, — продолжал я, — свяжи всех рабынь.

— Да, мой капитан, — прогудел здоровяк. Мидис, робко прижимая руки к губам, поднялась на ноги.

— Что хозяин собирается сделать с нами? — дрожащим голосом спросила она.

— Мы пойдем ставить на вас клейма и надевать ошейники! — рявкнул я.

Девушки обменялись испуганными взглядами.

Турнок уже заканчивал связывать им руки, протягивая веревку от одной девушки к другой.

Прежде чем выйти на улицу, мы с Клинтусом и Турноком откупорили кувшин и, наполнив кубки, с заздравными тостами перелили их содержимое в свои желудки. Затем заставили проглотить по кубку паги и наших отплевывающихся, кашляющих и отфыркивающихся рабынь. Мне припоминается застывшее на лице Мидис испуганное выражение, с которым она, захлебываясь, старательно глотала обжигающую жидкость.

— А потом, когда вернемся, закатим пир! — воскликнул я.

Мы с Клинтусом и Турноком опорожнили еще по кубку, и затем я, пошатываясь, вышел на улицу, ведя за собой привязанную первой Мидис, и попытался отыскать ближайшую кузницу.

Дальше у меня в памяти следует провал, зато я отлично помню, как мы с Клинтусом рассматриваем в кузнице гравировку на ошейниках, сделанную специально для наших уже прошедших клеймение рабынь. На ошейнике Улы значилось: «Я являюсь собственностью Клинтуса». Турнок пожелал сделать следующую надпись: «Тура, рабыня Турнока». У меня было два ошейника, для Мидис и для Телимы, оба со словами: «Я принадлежу Боску».

Помню еще Мидис, уже с клеймом на бедре, стоящую спиной ко мне; я надеваю ей ошейник, решительно защелкиваю на нем замок и, потянув девушку к себе, целую ее в затылок.

Она поворачивается ко мне лицом, все еще со слезами на глазах, вцепившись руками в надетый ошейник.

Мне было смешно.

Она хромала; очевидно, нога у нее еще горела после впившегося ей в тело раскаленного металлического клейма. Она узнала: она рабыня, животное, и должна носить на теле соответствующую отметку.

И ошейник — этот символ рабства и принадлежности определенному хозяину.

Слезы катятся у нее по щекам. Она протягивает мне руки, я подхватываю ее и вывожу на улицу. Слышу, как сзади ведет всхлипывающую Туру Турнок, а за ними раздаются шаги Клинтуса.

Мидис сзади то и дело натыкается на меня — или я на нее? — и скоро туника у меня на плечах становится мокрой от ее слез.

— Кажется, Мидис, это я выиграл тебя, — говорю я, — а не ты меня.

— Да, хозяин, — бормочет она. — Это вы меня выиграли. Я — ваша рабыня.

Меня снова разбирает смех.

Ну разве не смешно услышать это от нее, той, которая еще так недавно издевалась надо мной, привязанным к позорному столбу.

Я запрокидываю голову и громко хохочу.

Она заливается слезами.

Этой ночью мы попировали на славу.

Клинтус после нашего возвращения снова куда-то уходил и вернулся с четырьмя музыкантами, долго протиравшими заспанные глаза, однако, увидев пару серебряных монет, они проснулись окончательно и выразили готовность играть, если понадобится, до самого утра. Вскоре они, однако, налакались до такого же состояния, как и мы, и их пришлось долго убеждать прекратить настойчивые потуги снова и снова сыграть что-нибудь связное, но я был благодарен им за искреннее желание разделить с нами нашу затянувшуюся трапезу.

Затем Клинтус принес еще две больших бутыли ка-ла-на, связку вяленых угрей, кусок веррского сыра и целый пакет красных маслин, доставляемых в город из оливковых рощ Тироса.

Мы приветствовали его громкими криками.

Телима вынесла жареного тарска, обильно политого соусом и украшенного перцем.

Она сама прислуживала нам за столом, подавая пагу мужчинам и ка-ла-на женщинам. Она разрезала тарска и сыр, очистила и разложила по тарелкам угрей; она бегала от одного конца стола к другому, обслуживая не только нас, своих хозяев, но и ставших нашими гостями музыкантов. Девушки командовали ею так же, как мужчины. Она была всего лишь кухонной рабыней, посудомойкой, и значит, принадлежала к гораздо более низкой категории рабынь, чем они, К тому же, думаю, Телима с ее красотой, мастерством и высокомерием не пользовалась большой любовью островитянок, и теперь им доставляло удовольствие уязвить ее и унизить.

Я сидел, скрестив ноги, у низкого столика, обняв за плечи стоящую рядом на коленях Мидис и потягивая пагу.

Когда Телима в очередной раз подошла наполнить мне бокал, я поймал ее за руку.

— Как получается, — поинтересовался я, — что какая-то кухонная рабыня носит на руке золотой браслет?

Мидис тут же подняла голову и, поцеловав меня в шею, угодливо заглянула мне в глаза.

— Пусть хозяин отдаст этот браслет Мидис, — заискивающим голосом прошептала она. На глаза Телимы навернулись слезы.

— Может быть, позже, — ответил я. — Если ты сумеешь доставить мне удовольствие.

Она снова коснулась губами моего плеча и бросила презрительный взгляд в сторону Телимы,

— Подай мне вина, рабыня, — потребовала она и принялась демонстративно долго, ласкаясь ко мне всем телом, целовать меня в губы, пока Телима со слезами на глазах наполняла ей кубок.

Я заметил, как по другую сторону стола Ула потянулась робкими губами к Клинтусу, благосклонно принявшему ее поцелуй. Турнок проявил нетерпение и сам сжал Туру в объятиях. Девушка взвизгнула в притворном испуге, но уже через мгновение я со смехом увидел, как ее губы ищут губы Турнока.

— Что скажет хозяин? — заранее уверенная в ответе, поинтересовалась Мидис. Я посмотрел ей в лицо.

— Хозяин хочет напомнить тебе, — сказал я, — как ты издевалась над ним, когда он стоял, привязанный к позорному столбу.

В глазах девушки промелькнул ужас.

— Разве ты уже забыла, как танцевала передо мной?

Она невольно отшатнулась.

— Пожалуйста, хозяин, — пробормотала она, опуская голову.

Я повернулся к музыкантам.

— Знаете ли вы музыку к танцу любви новообращенной рабыни?

— Так, как его исполняют в Порт-Каре? — поинтересовался их руководитель.

— Да, — ответил я.

— Конечно, — кивнул он.

Когда мы были в кузнице, я приобрел еще кое-что и теперь хотел сделать девушкам сюрприз.

— Встать! — прогудел Турнок, и Тура поспешно вскочила на ноги.

По молчаливому приказу Клинтуса поднялась Ула.

Я достал принесенные ножные кандалы и защелкнул их у Мидис на лодыжках. Затем сорвал с нее прикрывавший тело клочок шелковой материи и помог ей подняться на ноги.

— Играйте, — сказал я музыкантам. Танец любви новообращенной рабыни имеет в различных городах Гора много вариаций, но основная его тема — выражение своей любви и покорности рабыней, с нетерпением ожидающей минуты, когда она окажется в объятиях своего нового господина.

Музыканты ударили по струнам и под крики и хлопки Клинтуса и Турнока их девушки медленно закружились перед ними.

— Танцуй, — приказал я Мидис.

Скованная страхом, со слезами на глазах, гибкая темноволосая девушка грациозным движением подняла руки над головой.

Она снова танцевала передо мной, поводя из стороны в сторону плотно сдвинутыми бедрами и воздев над головой соприкасающиеся тыльной частью запястья, ладонями наружу. Однако теперь она не просто мастерски исполняла танец закованной в цепи рабыни; на запястьях у нее действительно были наручники, а на ногах — кандалы. И я не думал, что на этот раз она закончит танец плевком мне в лицо.

Все было совершенно наоборот.

— Пусть хозяин сочтет меня привлекательной, — не удержавшись, взмолилась она дрожащим голосом.

— Не мучь ее так, — обратилась ко мне Телима.

— Убирайся на кухню, посудомойка! — огрызнулся я, и Телима, в заляпанной жиром грубой репсовой тунике, опустив голову, вышла из комнаты.

Музыка становилась все неистовее.

И тут Ула, танцевавшая перед не сводившим с нее взгляда Клинтусом, с какой-то неожиданной дерзостью сорвала с себя прикрывающий ее тело шелк и протянула руки к своему хозяину.

Тот поднялся на ноги и увел тяжело дышащую девушку за собой.

Я рассмеялся.

И тут Тура, эта простая девчонка-ренсоводка, также широким взмахом руки сбросила с себя тонкое шелковое одеяние, открывая свое тело наблюдающему за ней Турноку — какому-то крестьянину, недостойному ее, — и тот, рассмеявшись, подхватил ее на руки и вынес из комнаты.

Я обнажил меч.

— Этим танцем решается моя жизнь? — дрожащим голосом пробормотала Мидис.

— Вот именно, — ответил я.

Танцевала она великолепно. Казалось, каждая клеточка ее тела двигалась так, чтобы доставить мне удовольствие, а глаза неотрывно следили за выражением моего лица, пытаясь прочесть по нему, что ее ожидает. Наконец она без сил опустилась на пол и прижалась лицом к моим сандалиям.

— Пожалуйста, пусть хозяин найдет меня привлекательной, — взмолилась она. — Пусть скажет, что я ему нравлюсь.

Я сознательно томил ее ожиданием, неторопливо вкладывая меч в ножны.

— Зажги светильник, — наконец распорядился я.

Она с благодарностью взглянула на меня, понимая, однако, что проверка еще не окончена, и легкими шажками подбежала к медной чаше, наполненной сухим мхом и мелкими древесными стружками. Затем она умелым движением высекла искру, ударив металлическим бруском по кремню, и когда крохотное пламя побежало по мелким сухим щепочкам, перенесла его в наполненный жиром тарлариона светильник.

Я сам бросил на пол, в угол, рядом со вделанным в стену кольцом для привязывания рабов, шкуры любви.

Музыканты, сжимая в кулаке по серебряной монете, один за другим оставили, комнату.

Позже, вероятно, за час до рассвета, масло в светильнике начало догорать.

Мидис, лежавшая у меня на плече, приподняла голову.

— Мидис сделала все как нужно? — спросила она, вглядываясь мне в лицо. — Хозяин доволен своей рабыней?

— Да, — устало ответил я, глядя в потолок, — я доволен тобой.

Я чувствовал пустоту во всем теле.

Довольно долго мы лежали молча, наконец она снова заговорила.

— Хозяин правда доволен своей Мидис?

— Доволен, — нехотя ответил я.

— Значит, Мидис — первая рабыня у него в доме?

— Первая.

Она нерешительно посмотрела на меня и прошептала:

— А Телима только кухонная рабыня, посудомойка. Почему она носит золотой браслет?

Я ответил ей долгим взглядом, затем тяжело поднялся на ноги, натянул на себя тунику, подпоясал ее ремнем с неизменно висящим на нем мечом и отправился на кухню.

Телима сидела на полу, у очага, опустив голову на колени. Я едва смог различить ее в полутьме, да и то лишь по отбрасываемым на ее лицо отблескам догорающих в печи углей.

Она встретила мое появление вопросительным взглядом тускло мерцающих глаз.

Не говоря ни слова, я снял у нее с руки браслет.

На глазах у нее показались слезы, но она не сделала попытки мне помешать.

Я развязал веревку, обматывавшую ее шею, — и протянул принесенный с собой ошейник.

— «Я принадлежу Боску», — прочла она, с трудом разбирая в скудном освещении выгравированные на металле буквы.

— Я не знал, что ты умеешь читать, — заметил я.

Мидис, Тура и Ула, как все женщины-ренсоводки, были неграмотными. Телима опустила голову. Я надел ей ошейник и застегнул его.

— Давно уже я не носила ошейника, — задумчиво пробормотала она.

Интересно, как ей удалось во время побега или позже, уже на островах, избавиться от ошейника? Хо-Хак, например, до сих пор носит ошейник, оставшийся на нем со времен его рабства на галерах. У ренсоводов не было приспособлений, позволявших разрезать или разрубить металлическую полосу на горле. Вероятно, Телиме каким-то образом удалось обнаружить и стащить ключ от своего ошейника.

— Телима, — поинтересовался я, возвращаясь мыслями к Хо-Хаку, — а почему Хо-Хак так разволновался, когда мы заговорили о том мальчике, Зекиусе?

Она не ответила.

— Конечно, он должен был его знать, — продолжал я, — но почему это его так обеспокоило?

— Это был его сын, — сказала Телима.

Я повертел золотой браслет в руках и положил его на пол. Затем вытащил из-за пояса снятые после танца с Мидис наручники, надел один из них Телиме на левую руку, пропустил цепь через вделанное в стену кухни широкое кольцо и застегнул второй наручник у нее на правой руке. Потом снова поднял с пола браслет.

— Странно, что у девушки с ренсового острова может быть золотое украшение, — заметил я. Телима ничего не сказала.

— Отдыхай, кухонная рабыня, — бросил я ей на прощание. — Завтра у тебя будет много работы.

У двери я обернулся. Долгое время мы смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

— Хозяин доволен? — наконец нарушила молчание Телима. Я не ответил.

В комнате я кинул браслет Мидис, которая на лету поймала его и тут же с радостным возгласом нацепила его на руку и принялась рассматривать его со всех сторон.

— Не сажай меня на цепь, — попросила она.

Не обращая внимания на ее жалобный тон, я зацепил один из снятых с нее ножных кандалов за вделанное в стену кольцо для рабов, а второй конец защелкнул у нее на лодыжке.

— Спи, Мидис, — сказал я, укрывая ее шкурами любви.

— Хозяин, Мидис понравилась вам? — спросила она.

— Да, Мидис, — ответил я, прикоснувшись к ее лицу и откидывая с него прядь упавших волос. — Ты мне понравилась. А теперь спи.

Она поплотнее закуталась в шкуры.

Я вышел из комнаты и по ступеням спустился на улицу. Вокруг было темно. До рассвета оставалось не меньше часа. Я побрел по узкой пешеходной дорожке вдоль канала и, пройдя несколько шагов, вдруг порывисто опустился на землю и окунул голову в прохладную воду, тускло мерцающую в темноте. Где-то поблизости шарахнулся в сторону испуганный урт. Я снова окунул голову в воду и, отфыркиваясь, поднялся на ноги.

Голова гудела: паги, пожалуй, я сегодня перебрал.

Здания по ту сторону канала утопали в темноте, хотя кое-где сквозь оконце, столь узкое, что скорее напоминало то ли бойницу, то ли просто трещину в кирпичной кладке, наружу отбрасывал лолоску света какой-нибудь горящий внутри дома факел.

Я замерз и чувствовал себя одиноким и несчастным. Все вокруг было чужим, и не только в Порт-Каре, но и во всех мирах, освещаемых всеми солнцами мироздания.

Ноги сами привели меня к таверне, откуда началась для меня сегодняшняя ночь.

Я немного постоял на пороге и открыл тяжелую дверь.

Музыканты и танцовщица ушли, я думаю, уже давным-давно.

Посетителей в таверне оставалось очень немного, да и те либо сидели, уронив голову на стол, залитый пагой, либо лежали, завернувшись в плащи, прямо на полу, по углам зала. Только двое-трое завсегдатаев ухитрились каким-то образом застыть в сидячем положении, упершись остановившимся, невидящим взглядом в наполовину опорожненные бокалы. Девушки, за исключением тех, что продолжали обслуживать посетителей в нишах, скрытых от посторонних взглядов длинными занавесами, уже находились, вероятно, в помещении для рабов, где-нибудь поблизости от кухни. Хозяин таверны при моем появлении приподнял голову от прилавка, где рядом с ним стоял бокал и почти пустой кувшин паги.

Я бросил ему на прилавок медную монету, и он наполнил мне бокал.

Пустых столов хватало, и я выбрал себе наименее грязный.

Пить не хотелось, я хотел просто побыть один; не хотелось даже думать, просто посидеть в одиночестве.

Откуда-то из ниши доносились сдавленные рыдания.

Это меня раздражало, не хотелось, чтобы что-то мешало. Я поставил локти на стол, подперев руками голову.

Я ненавидел Порт-Кар и все, что с ним связано. И себя я ненавидел, потому что я тоже был из Порт-Кара, Это я понял прошедшей ночью. Не знаю, что именно так на меня подействовало, но забыть ее мне вряд ли когда-нибудь удастся. Она перевернула мне всю душу. Все теперь в этом городе вызывало у меня отвращение, казалось мерзким и безобразным.

Вдруг занавес над входом в одну из ниш рывком отошел в сторону, и в освободившемся проеме появился Сурбус, капитан из Порт-Кара. Я поглядел на него с неприязнью; сейчас его заросшее клочковатой бородой лицо с близко посаженными, злобно прищуренными глазами казалось мне особенно уродливым. Я уже успел наслышаться о нем с первой минуты моего появления в этом городе. Я знал, что он пират и рабовладелец, вор и убийца, знал, что он жесток и беспощаден, — настоящий порткарец, как я их себе всегда представлял, и тем не менее, глядя на этого человека, я испытывал к нему особенное отвращение.

Он бросил перед собой связанную по рукам и ногам рабыню — ту самую, что обслуживала меня прошлым вечером, пока в таверну не ворвался Сурбус со своими головорезами. Вчера я не успел ее как следует рассмотреть, заметил лишь, что она чрезмерно худа и не слишком привлекательна. Блондинка С голубыми, если не ошибаюсь, глазами. Не похожа на обычную рабыню, хотя я к ней, повторяю, не присматривался. Помню, что она подбежала ко мне, ища защиты, но я, конечно, отказал ей.

Сурбус перебросил связанную девушку через плечо и подошел к стойке.

— Я недоволен ею, — заявил он владельцу.

— Прошу прощения, благородный Сурбус, — залепетал хозяин таверны. — Я непременно сам накажу ее плетьми!

— Я недоволен ею! — раздраженно повторил Сурбус.

— Вы хотите ее уничтожить?

— Вот именно.

— Она стоит пять серебряных тарсков, — заметил хозяин.

Сурбус достал из кошелька пять серебряных монет и одну за другой выложил их на прилавок.

— Я заплачу за нее шесть, — предложил я владельцу.

Сурбус окинул меня хмурым взглядом.

— Я уже продал ее вот этому благородному господину, — ответил владелец. — Не вмешивайся, чужестранец. Этот человек — Сурбус.

Капитан пиратов откинул голову и расхохотался.

— Вот именно, я — Сурбус.

— А я — Боcк из дельты Воска.

Сурбус с любопытством поглядел на меня и снова рассмеялся. Он отвернулся от прилавка и, сбросив девушку с плеча, поставил ее перед собой. Я заметил, что глаза ее распухли от слез и она стоит, пошатываясь, словно готова вот-вот лишиться чувств.

— Что ты собираешься с ней сделать? — спросил я.

— Бросить ее у ртам.

— Пожалуйста, Сурбус, — едва слышно взмолилась девушка, — прошу вас.

— Я брошу тебя уртам! — злорадно поглядывая на нее, повторил ее новый владелец.

С глухим стоном она закрыла глаза.

Гигантские водяные урты, покрытые темно-серой шерстью, с черными бусинками-глазами, в качестве мест обитания выбирали обычно какие-нибудь мусорные свалки, держась поблизости от городских каналов и пожирая все подряд, независимо от того, попадалось им живое существо или мертвечина.

— Брошу уртам! — видя ее ужас, еще громче расхохотался Сурбус.

Я наблюдал за ним, этим работорговцем, пиратом, вором и убийцей. Мне казалось, что в нем воплотились все самые мерзкие черты, присущие человеку. Я чувствовал, как меня все сильнее захлестывает отвращение к нему, отвращение и непреодолимая ненависть.

— Ничего подобного, — сказал я ему. Он посмотрел на меня с безграничным удивлением.

— Ты этого не сделаешь, — добавил я, обнажая меч.

— Она моя, — заявил Сурбус, — и я волен поступать с ней так, как захочу.

— Сурбус часто уничтожает таким образом тех женщин, которыми он остался недоволен, — подтвердил хозяин таверны.

Я с ног до головы оглядел их обоих.

— Она принадлежит мне, — настойчиво повторил Сурбус.

— Bерно, — согласился хозяин таверны. — Ты сам, чужестранец, только что был свидетелем ее продажи. Теперь она является его собственностью и он волен распоряжаться ею по своему усмотрению.

— Эта девчонка — моя, — в голосе Сурбуса начало проявляться раздражение. — Какое право ты имеешь вмешиваться?

— Основное право каждого живущего в Порт-Каре, — ответил я, — поступать так, как ему хочется.

Сурбус отшвырнул от себя девушку и привычным движением обнажил меч.

— Ты глупец, чужестранец, — вынес свою оценку моим действиям владелец таверны. — Ведь это же Сурбус, один из лучших фехтовальщиков Порт-Кара.

Несмотря на замечание хозяина таверны, наш поединок с лучшим фехтовальщиком Порт-Кара оказался на удивление коротким.

После первого же выпада я вытащил из-под ребер своего противника глубоко вошедшее туда лезвие моего меча и оттолкнул от себя тело, неподвижно распростершееся на полу.

Владелец трактира смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Кто ты? — наконец выдавил он из себя.

— Я Боcк, — ответил я. — С воскcких болот.

Присутствующие, те, кого смог разбудить наш громкий спор и его продолжение на мечах, поднялись из-за столов и теперь смотрели на меня с не меньшим изумлением, чем владелец таверны.

Держа меч в руке, я обвел их вопросительным взглядом, заглянув каждому в лицо, но никто из них не принял мой вызов.

Тогда я оторвал кусок туники у лежащего у моих ног Сурбуса, обтер меч и вложил его в ножны.

Из груди поверженного мной противника с глухим хрипом вырвалось едва слышное дыхание, на губах запеклась кровавая пена. Я знал, что жить ему осталось считанные минуты, но не испытывал к нему ни малейшего сострадания или жалости.

Он был для меня вместилищем всех пороков человечества.

Я подошел к рабыне и перерезал стягивающие ее тело веревки. Кандалы, в которых она была, когда подавала мне пату, были сняты, очевидно, пока она находилась в нише, чтобы они не мешали ей ублажать Сурбуса.

Я оглядел зал таверны. Владелец все так же стоял позади прилавка, а посетители не делали никаких попыток на меня напасть, хотя многие из них, вероятно, были из команды самого Сурбуса.

Я посмотрел на их лежащего на полу капитана.

Его глаза, в которых отражалась мучительная боль, были обращены ко мне; рука, судорожно сжатая в кулак, приподнята. Он, казалось, хотел что-то сказать, но у него уже не оставалось на это сил.

Я отвернулся.

Хорошо, что Сурбус умирает. Пусть вместе с ним умрет то зло, что он носил в себе.

Я взглянул на рабыню; да, особой привлекательности в ней не найдешь: костлявая, худое, слишком тонкое лицо, узкие, понуро опущенные плечи. Глаза бесцветные, какого-то водянистого оттенка. Волосы редкие, засаленные. Такая рабыня большой прибыли не принесет.

Тут, к моему удивлению, она опустилась рядом с Сурбусом на колени и приподняла ему голову. Его глаза были так же обращены ко мне. Он снова попытался было что-то сказать.

— Пожалуйста, — обратила ко мне девушка свой умоляющий взгляд.

Я недоумевал. Он — средоточие всех человеческих пороков. Она, скорее всего, просто сумасшедшая. Неужели она не понимает, что он действительно бросил бы ее, связанную, на растерзание уртам?

Его руки снова едва заметным движением протянулись ко мне. Осмысленное выражение в глазах Сурбуса постепенно пропадало. Губы двигались, но не могли произнести ни звука.

— Пожалуйста, у меня не хватит сил, — с прежней мольбой в голосе настаивала девушка.

— Да что он хочет? — с нетерпением спросил я.

Он был отъявленным негодяем, пиратом, работорговцем, вором и убийцей; воплощением всех человеческих пороков. Я не испытывал к нему ничего, кроме отвращения.

— Он хочет увидеть море, — ответила девушка.

Я промолчал.

— Пожалуйста, — повторила она, — у меня не хватит сил.

Я наклонился над умирающим, перебросил его руку себе через плечо, с помощью девушки приподнял его и понес мимо кухонь, по узким лестницам на крышу здания. Она оказалась довольно пологой, и мы смогли подойти к самому ее краю, поддерживая за руки истекающего кровью, умирающего Сурбуса.

Утро было серым и холодным, но заря уже начинала заниматься.

Мы терпеливо ждали.

И рассвет наконец пришел. Солнечные лучи заскользили по рассыпанным в небе облакам, пробежали по городским стенам, вырвались из-за крыш зданий Порт-Кара, сияющей волной обрушились на воды Тамберского пролива и веселой рябью заиграли на морской глади блистательной Тассы.

Рука Сурбуса соскользнула с плеча девушки и потянулась ко мне. Я посмотрел на него. Он слабо кивнул. Глаза его уже не казались наполненными болью. Губы Сурбуса шевельнулись, но он тут же закашлялся, из горла хлынула кровь, голова его опрокинулась набок, и внезапно потяжелевшее тело безвольно повисло у нас на плечах.

Мы опустили его на крышу.

— Что он сказал? — спросил я. Девушка улыбнулась.

— Он поблагодарил вас, — ответила она. — Сказал: «Спасибо».

Я стоял, не в силах отвести глаз от сверкающей в лучах солнца блистательной Тассы.

— Люди Порт-Кара настолько любят море? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Очень любят. Я посмотрел на нее.

— И что ты теперь будешь делать? — поинтересовался я. — Куда пойдешь?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Опять пойду к хозяину таверны.

Я протянул руку и коснулся ее щеки.

— Тебе не стоит возвращаться, — сказал я. — Пошли со мной.

У нее на глазах заблестели слезы.

— Спасибо, — едва слышно пробормотала она.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Лума, — ответила девушка.

Мы спустились с крыши.

В кухнях меня поджидал хозяин таверны.

— Сурбус мертв, — сказал я ему. Он кивнул.

Тело его, я знал, будет опущено в канал, и воды вынесут его в море.

— Ключ, — указал я ему на ошейник Лумы.

Владелец таверны принес ключ и снял с девушки ошейник.

Она с заметным удивлением провела рукой по горлу, впервые, очевидно, за многие годы не стягиваемому жесткой полоской металла.

Когда нужно будет, я куплю ей другой ошейник, с соответствующей надписью о том, кому она принадлежит.

Мы вышли из кухни и, едва оказавшись в центральном зале таверны, остановились.

Здесь, поджидая меня, стояли семьдесят-восемьдесят вооруженных мужчин. Все — матросы Порт-Кара. Многих из них я узнал. Прошлым вечером они были здесь вместе с Сурбусом.

Я отстранил от себя девчонку и обнажил меч.

Вперед вышел высокий худощавый человек, довольно молодой, но с обветренным солеными ветрами, изборожденным морщинами лицом. У него были серые глаза и большие грубые ладони.

— Я Таб, — представился он, — первый помощник Сурбуса.

Я молча наблюдал за ним.

— Ты дал ему в последний раз увидеть море? — спросил Таб.

— Да, — ответил я.

— Значит, ты наш человек, — сказал он.

Глава десятая. СОВЕТ КАПИТАНОВ

Я занял свое место в зале, где обычно проходили заседания Совета капитанов Порт-Кара.

Приближалась к концу Первая переходная стрелка, следующая за месяцем енкара, начинающимся в день весеннего равноденствия, отмечающего в Порт-Каре, как и в большинстве гори-анских городов, начало нового года. По летосчислению Ара наступивший год был 10120-м. Я находился в Порт-Каре уже почти семь горианских месяцев.

Никто не выступил против того, чтобы я занял место Сурбуса. Его люди сами выдвинули меня.

И вот я, тот, кто некогда был Тэрлом Кэботом, воином из Ко-ро-ба, заседал теперь в составе Совета капитанов наравне с пиратами и торговой олигархией этого мрачного, зловещего города, настоящего бедствия для блистательной Тассы.

Вся власть в Порт-Каре фактически находилась в руках Совета.

Номинально над Советом стояли пять убаров города — Чанг, Этеокль, Нигель, Сулиус Максимус и Генрис Севариус, — каждый из которых отказывался признать законность и правомочность власти своих соперников.

Являясь одновременно капитанами, убары автоматически входили в состав Совета, где их места были представлены пятью, как правило, пустовавшими тронами, обращенными к расположенным полукругом креслам, на которых восседали сами капитаны. От имени каждого убара выступал его заместитель, писец, стул которого находился позади трона представляемого им убара. Сами же убары редко появлялись на заседаниях Совета, опасаясь предательского нападения наемников своих конкурентов.

Сидя за длинным столом, возвышающимся перед пустующими тронами убаров, секретарь Совета капитанов монотонно зачитывал протокол последнего заседания.

В состав Совета обычно входило около ста двадцати капитанов; иногда их могло быть немного больше, иногда, наоборот, несколько меньше.

Право быть принятым в состав членов Совета капитанов принадлежало владельцу не менее пяти кораблей. Сурбус, таким образом, не являлся одним из имеющих значительный вес капитанов, хотя в его распоряжении и находилось семь судов, перешедших теперь ко мне. Эти пять кораблей, дающих право их владельцу войти в состав Совета Капитанов, могли быть либо так называемыми круглыми кораблями с вместительными трюмами, удобными для перевозки грузов, либо длинными кораблями, или кораблями-таранами, предназначенными для ведения боевых действий. И те и другие преимущественно являются весельными судами, но оснастка круглых кораблей более основательна, с большей площадью парусов и двумя мачтами. Именуемое «круглым» судно — что, конечно, не означает его круглую форму, — обладает отношением длины бимсаnote 1 к длине киля приблизительно один к шести, в то время как на боевых галерах это соотношение выдерживается порядка одного к восьми.

Следует добавить, что эти пять кораблей должны относиться, по крайней мере, к среднему классу судов. То есть, пользуясь единицами измерения, принятыми на Земле, они должны обладать водоизмещением не менее 100-150 тонн. Я вычислил это значение, исходя из горианской единицы измерения веса, за которую принят один вейт, равняющийся десяти стоунам. Стоун, в свою очередь, равен четырем земным фунтам. Круглое судно среднего класса способно взять на борт груз весом от пяти до семи с половиной тысяч горианских вейтов. Такая система измерения веса принята во всех горианских городах Торговой палатой, единым в данной области законодательным органом Гора. Эталон стоуна, представляющий собой металлический цилиндр, хранится неподалеку от Сардара. Четыре раза в год на больших ярмарках, устраиваемых ежесезонно в окрестностях Сардара, эталон стоуна выставляется вместе с весами, чтобы официальные представители каждого города получили возможность сравнить собственный, имеющий хождение в их городе стоун с эталоном. Стоун Порт-Кара после сравнения с эталоном хранится в специальном помещении Арсенала, находящегося в ведении Совета капитанов.

Средний класс длинного судна, или корабля-тарана, определяется исходя не из его грузоподъемности, а по длине его килевой части, которая должна быть от восьмидесяти до ста двадцати горианских футов, и ширине бимсового перекрытия, достигающей обычно десяти-пятнадцати горианских футов. Интересно отметить, что земной и горианский фут имеют практически одинаковую длину, восходя первоначально к одной единице измерения, длине ступни взрослого мужчины. Эталон горианского фута — круглый металлический стержень — хранится так же, как и эталон стоуна.

После смерти Сурбуса ко мне, по требованию людей, входивших в состав его команды, перешли не только его корабли, но и его имущество, накопленные богатства и рабы. В качестве недвижимости ко мне перешел его напоминающий скорее крепость дворец. Он располагался на восточной, граничащей с болотами окраине Порт-Кара. Внутренняя акватория дворца способна была вместить семь крупных кораблей и соединялась с центральными каналами, протянувшимися через весь город до самого моря. Имение было надежно защищено с одной стороны неприступными стенами и болотами, а с другой, помимо стен, — широкими каналами, путь по которым преграждали массивные, закрывающиеся на толстые деревянные брусья ворота.

Когда мы с Клинтусом, Турноком и нашими рабынями впервые попали в Порт-Кар, мы обосновались неподалеку от этого места. Ближайшей к нему пага-таверной и оказалась та, где наша неожиданная встреча с Сурбусом так круто перевернула судьбу каждого из нас.

От монотонного голоса секретаря, зачитывающего протокол последнего заседания, неудержимо клонило в сон.

Я оглянулся по сторонам, пробежав глазами по креслам, полукругом огибающим пять обращенных к ним тронов. Хотя в состав Совета входило около ста двадцати членов, на заседаниях редко присутствовало больше семидесяти-восьмидесяти человек, как пришедших лично, так и приславших вместо себя своих доверенных лиц. Многие были в море, а некоторые считали более достойным для себя какой-либо иной способ времяпрепровождения.

Ярдах в пятнадцати от себя, ближе к тронам, я заметил сидящего офицера, того самого, бородатого, что руководил налетом на острова ренсоводов. Хенрака, предавшего своих собратьев по общине, я не видел в Порт-Каре и не знал, удалось ли ему выбраться из болот или он так и нашел там свою смерть.

Угрюмое выражение лица длинноволосого, заросшего бородой офицера вызвало у меня улыбку.

Звали его Лисьяк.

Он недавно вошел в состав городского Совета, приобретя необходимый для этого пятый корабль всего лишь четыре месяца назад.

Потеряв на болотах шесть своих галер со всем их грузом, командой и рабами, он снискал себе широкую известность по всему Порт-Кару. Как он объяснял, на его суда напали ренсоводы, не меньше тысячи человек, поддержанных к тому же пятью сотнями наемников, специально обученными воинами, так что поделать он ничего не мог, и им с горсткой его ближайших помощников просто посчастливилось выбраться живыми из этой мясорубки. Я, конечно, мог бы уточнить некоторые детали этой истории, но и без меня в городе хватало людей, с недоверием относящихся к объяснениям злоключений незадачливого капитана, которые, не вдаваясь в поиски действительных причин происшествия, посмеивались над ним за его спиной.

Однако, несмотря на все насмешки, на позолоченном шлеме он носил теперь и гребень из шерсти слина, свидетельствовавший о его принадлежности к членам Совета.

Он получил свой недостававший пятый корабль в качестве подарка от одного из убаров Порт-Кара — Генриса Севариуса, считавшегося пятым по родословной линии их семейства. Говорили, что Генрис Севариус еще не достиг совершеннолетия и что на это время исполнение его обязанностей, как убара, было возложено на его регента, Клаудиуса, выходца с Тироса. Лисьяк, насколько мне известно, был клиентом дома Севариусов в течение всего пятилетнего периода регентства Клаудиуса, вступившего в эту должность после убийства Генриса Севариуса Четвертого и за последующие годы успевшего прибрать в доме всю власть к своим рукам.

Надо сказать, что многие капитаны поддерживали довольно тесные отношения с тем или иным убаром города и выполняли его конфиденциальные поручения.

Сам я не торопился завязать отношения с каким-либо определенным правителем, не видя необходимости искать его покровительства и не имея желания предоставлять ему в обмен свои услуги.

Я заметил, что Лисьяк наблюдает за мной. Выражение его лица казалось несколько удивленным. Я подумал, что он, вероятно, видел меня в ночь набега среди мечущихся в панике ренсоводов, но едва ли у него хватило бы смелости предположить, что какой-то раб, находившийся во владении ренсоводческой общины, и капитан, входящий в состав высшего городского Совета, — одно и то же лицо.

Он нахмурился и отвел взгляд.

Самоса, первого рабовладельца Порт-Кара, я видел на заседаниях Совета только один раз. Говорили, что он является доверенным лицом Царствующих Жрецов. Первоначально я направлялся в Порт-Кар именно для того, чтобы установить с ним контакт; теперь же я, конечно, предпочитал этого не делать.

Ему еще не представлялось случая видеть меня в лицо, но мне уже довелось встретиться с ним на торгах на Куруманском невольничьем рынке в Аре, меньше года тому назад.

За те семь месяцев, что я находился в Порт-Каре, я прочно стал на ноги. От службы Царствующим Жрецам я отошел. Пусть найдут себе других глупцов, желающих ради них рисковать своей шкурой. Если уж драться, то только за свое собственное благо. Моя война — это только моя, и трофеи в ней принадлежат мне.

Впервые в жизни я был богат.

Впервые понял, что вовсе не презираю ни богатство, ни власть.

А что еще может служить стимулом для действительно мудрого человека? Ну, пожалуй, еще тела женщин, тех, что он решит сделать своими, тех, кому он позволит служить себе развлечением.

За эти дни я не нашел ничего достойного уважения, и, собственно, не испытывал той удивительной любви к морю, что отличала людей Порт-Кара.

Впервые я увидел его с крыши пага-таверны, на рассвете, держа в руках умирающего от нанесенной мной раны человека.

Тогда море показалось мне удивительно красивым, и это мнение у меня не изменилось, но до безудержной любви к морю мне было еще далеко.

Когда Таб, прежде бывший правой рукой Сурбуса, спросил, что он может для меня сделать, я посмотрел на него и ответил:

— Научи меня любить море.

Над своими владениями я поднял свой собственный флаг, поскольку в городе не было единого флага. Собственный флаг имелся у каждого из пяти убаров и большинства капитанов. На моем знамени была изображена голова черного боска, хорошо выделяющаяся на фоне из вертикальных чередующихся зеленых и белых полос, символизирующих ренс, выращиваемый на болотах, с которых вышел Боcк, ныне один из капитанов Порт-Кара.

Приятно поразило меня то, что Лума, спасенная мной от Сурбуса, оказалась из касты писцов и благодаря этому умела, конечно, читать и писать.

— А считать ты умеешь? — спросил я у нее.

— Да, хозяин, — ответила она.

Я назначил ее старшим учетчиком своего дома.

Каждый вечер она входила в центральный зал, опускалась на колени перед моим стоящим на некотором возвышении креслом и, сверяясь со своими записями, давала мне полный отчет о делах прошедшего дня, часто сопровождая его своими предложениями и рекомендациями.

Я обнаружил, что эта незаметная, малопривлекательная девушка обладает блестящими, математическими и организационными способностями, позволяющими ей без труда ориентироваться в моих многочисленных торговых начинаниях и взаимоотношениях с партнерами.

Она была самой ценной моей рабыней.

Ей удалось в значительной степени увеличить мои богатства.

Я позволил себе сделать по отношению к ней некоторые послабления, небольшие, правда: я разрешил ей носить голубое одеяние писцов, которое хотя и было таким же прозрачным, как и обычные туники рабынь, зато гораздо длиннее и почти прикрывало колени девушки. А вот ошейник я оставил — из простого металла, с обычной для остальных рабынь выгравированной надписью: «Я принадлежу Боску».

Некоторые из служащих моего дома из числа свободных людей выражали недовольство по поводу подобного возвышения рабыни, поэтому я требовал от нее всей возможной почтительности, на которую имеет право рассчитывать человек свободный при общении с рабом, и, передавая служащим ее рекомендации, неизменно подчеркивал, что делала она это самым приниженным образом. Это в некоторой степени уменьшало их раздражение, но многие продолжали ворчать. Каждый из них, вероятно, опасался, что ее острый ум и проницательность смогут отыскать малейшую ошибку в их подсчетах, и всячески старались их избежать. Я думаю, они ее даже побаивались, зная ее безупречность в работе и то, что она являлась доверенным лицом хозяина дома, капитана Боска.

У Мидис теперь было не меньше сотни различных шелковых накидок, колец и бус, которые ей нравилось оплетать вокруг усеянного драгоценными камнями ошейника.

Как-то я заметил, что она не сводит глаз с Таба, и жестоко ее наказал. Таба я не убил; он был ценным помощником.

Клинтус и Турнок казались довольны своими рабынями, Улой и Турой, у которых теперь тоже не было недостатка в украшениях. У обоих мужчин хватило ума остаться в составе моих людей; с моей помощью они безусловно смогут добиться большего, нежели самостоятельно.

Телиму я держал на кухне вместе с другими кухонными рабынями, отдав старшему кухонному мастеру указания оставлять ей самую примитивную и наименее приятную работу. Кроме того, я распорядился, чтобы именно она прислуживала мне каждый вечер за ужином, и получал особое удовольствие, наблюдая за подающей мне вино моей бывшей хозяйкой, падающей теперь с ног от усталости после долгого, изнурительного дня, суетящейся возле моего стола в грязной, заляпанной жиром короткой репсовой тунике рабыни-посудомойки. После ужина ей еще предстояло, ползая на четвереньках, щеткой и скребком вычистить полы моей комнаты и подготовить ее к моему отходу ко сну, а затем вернуться на кухню и перемыть оставленную для нее самую грязную посуду. Только после этого ее заковывали на ночь в кандалы.

Ужинал я обычно в компании Клинтуса и Турнока, приходивших со своими рабынями. Иногда к нам присоединялся Таб.

Капитаны, как правило, не принимали пищу вместе со своими людьми.

Что-то отвлекло меня от размышлений, и я вернулся к заседанию Совета капитанов.

Один матрос, который попал в плен на остров Кос, но сумевший убежать оттуда, докладывал членам Совета, что косцы готовят громадную флотилию для выступления против Порт-Кара, в состав которой будут входить также корабли Тироса.

В сообщении матроса было мало интересного; Кос и Тирос, когда их взаимное противостояние находилось в мирной фазе, неизменно принимали решение объединить силы и напасть на Порт-Кар. Подобные разговоры велись постоянно, но ожидаемого напряжения в жизнь порткарцев они не вносили. За последнюю сотню лет объединенная флотилия Коса и Тироса лишь раз решилась войти в территориальные воды Порт-Кара, но и тут их ожидала неудача: разыгравшийся шторм разбросал столь тщательно собранный флот союзников и позволил их противникам без большого труда отбросить их на безопасное расстояние. Обе стороны, как я уже упоминал, вели, конечно, непрекращающиеся мелкомасштабные боевые операции друг против друга, но число задействованных в них кораблей редко превышало десять-двенадцать штук. Вылазки одной из сторон тут же вызывали ответную реакцию второй, и в подобное противостояние в конце концов были втянуты все соперничавшие партии и группировки Порт-Кара; кстати, участие в вылазках позволяло забыть отступающие на второй план внутренние распри. Вовлечение же в боевые действия более крупных сил таило в себе громадную опасность из-за непредсказуемых последствий и непременно должно было бы положить конец торговым отношениям между противниками, продолжавшим, несмотря на противостояние, развиваться и приносить прибыль, всем враждующим сторонам. Не сомневаюсь, что Кос и Тирос также были наполнены слухами о готовящемся на них нападении Порт-Кара. У побывавших в переделке матросов, конечно, чесались руки дать ответный, решающий бой, но они, к счастью, не имели права голоса на заседаниях Совета, что позволяло удерживать конфликт в определенных рамках.

Вскоре члены Совета перешли к проблемам большей важности, касающимся необходимости устройства в Арсенале крытых доков, способных принять дополнительно до сотни галер с зерном.

Будет, вероятно, нелишним еще раз подчеркнуть, что флотилия Порт-Кара по количеству входящих в нее кораблей была примерно сопоставима с объединенным флотом Коса и Тироса — двух наиболее мощных морских держав Тассы.

При этом владение кораблями распределялось следующим образом: в распоряжении пяти убаров Порт-Кара — Чанга, Этеокля, Нигеля, Сулиуса Максимуса и Генриса Севариуса — находилось около четырехсот кораблей. Ста двадцати капитанам, входящим в состав городского Совета, принадлежало в общей сложности более тысячи кораблей. Кроме того, как орган городской власти, они держали под своим контролем еще тысячу кораблей, специализирующихся на доставке в город продовольствия, топлива и рабов, а также ведущих охрану морских подступов к городу и сопровождающих караваны транспортных судов. Помимо этого насчитывалось не меньше двух с половиной тысяч капитанов, не имеющих возможности войти в состав городского Совета. Таким образом, с учетом владельцев одного-двух кораблей, Порт-Кар в общей сложности располагал флотилией в пять тысяч судов. Не все из них, правда, были предназначены для ведения боевых действий. Длинных кораблей или кораблей-таранов, полагаю, насчитывалось только полторы тысячи. Хотя, с другой стороны, при всей своей медлительности в передвижении и меньшей маневренности, круглые корабли в морских сражениях также не являлись совершенно никчемными: на их широких палубах и надстройках вполне можно было разместить не только легкие катапульты, но и тяжелые метательные машины с цепным приводом, не говоря уж о лучниках, арбалетчиках и копьеносцах, вооруженных дротиками и пращами, способными обеспечить обстрел большой плотности. При этом дополнительной защитой находящимся на борту людям служили такелаж и паруса, убирающиеся на вступающем в сражение корабле и складывающиеся на палубе и вдоль фальшбортов.

Члены заседания Совета проголосовали за необходимость постройки дополнительных крытых доков, позволяющих увеличить количество одновременно принимаемых грузовых судов.

После этого перешли к рассмотрению спора между мачтостроителями и рабочими по изготовлению оснастки об очередности их торжественного выхода в море на праздновании начала горианского Нового года, отмечаемого первого ен'кара. В этом году традиционно соблюдаемый порядок был нарушен, и членам заседания Совета пришлось выслушать многочисленные доводы, выдвигаемые обеими сторонами, в результате чего единодушным голосованием было решено впредь, начиная со следующего года, и мачтостроителям, и изготовителям оснастки выходить торжественным маршем в море одновременно, бок о бок. Я усмехнулся: вряд ли это поистине мудрое решение предотвратит неразбериху и в следующем году.

Мне вспомнилось сообщение матроса о готовящихся выступить против Порт-Кара Косе и Тиросе, но я отмахнулся от этой мысли.

Следующим пунктом повестки дня было рассмотрение требования такелажников повысить им заработную плату до уровня строгальщиков весел. Я проголосовал за поддержание этих требований, однако большинством голосов они были отклонены.

Сидящий рядом со мной капитан, окинув меня хмурым взглядом, проворчал:

— Стоит только повысить плату кому-то одному, как сразу начнется цепная реакция, — заметил он. — И скоро какие-нибудь лесорубы захотят получать столько же, сколько плотники, а то и кораблестроители!

Нужно сказать, что все требующие хоть какого-либо мастерства работы выполняются вольнонаемными рабочими. Жители Порт-Кара могут позволить рабам возводить свои дома и стены родного города, но никогда, не подпустят их к строительству кораблей. При этом заработная плата различных категорий рабочих отличается весьма значительно: у раскройщиков парусов, например, она составляет порядка четырех медных тарновых дисков за день, а у высококлассных, нанимаемых Советом капитанов проектировщиков судов доходит и до одной золотой монеты в день. Длительность рабочего времени на Горе составляет примерно двенадцать часов. Однако время, уходящее непосредственно на работу, значительно меньше. Вольнонаемный горианец, как правило, человек, не отличающийся трудолюбием. Совсем не отличающийся. Ему нравится поговорить, и он не любит, когда его торопят. Обеденный перерыв растягивается у него на два часа и столько же времени уходит на промежуточное питие паги, что весьма напоминает земной «перекур». Увольнения, из-за большого объема работ, нечасты, а кроме того, рабочим одной специальности, таким, например, как такелажники, удалось организовать в своих рядах определенные союзы, напоминающие земные средневековые цеха, которые следят за правомерностью политики, проводящейся городскими властями по отношению к рабочим своей специальности. У них есть свои денежные фонды, сформированные из членских взносов входящих в союз рабочих, средства из которых направляются на различные цели, в частности, семьям получивших производственную травму, а также на предоставление займов особо нуждающимся и выплату пособий по нетрудоспособности. Подобные союзы довольно сильны, их влияние на органы городской власти значительно, и, думаю, в скором времени такелажникам удастся добиться от Совета капитанов согласия повысить им заработную плату. К слову сказать, город никогда не проводил жесткой политики по отношению к рабочим Арсенала и уважал тех, кто строит корабли. А кроме того, профессиональные союзы редко имели возможность организовать достаточно длительную забастовку: Арсенал мог перенести спуск на воду строящегося корабля с этого месяца на следующий, а союз не мог столь долгое время выплачивать бастующим деньги из собственных фондов, куда они при провале забастовки, конечно, уже не вернутся. Сами же рабочие редко способны были выработать стратегию длительного давления на органы городской власти и больше думали о том, на какие деньги поесть сегодня и завтра, нежели планировали, сколько они могли бы получить через месяц. А самое главное, несмотря на свои угрозы останoвить работы в Арсенале, они сами до конца в них не верили и не стремились их осуществить: им нравилось строить гордые и красивые корабли, в этом был смысл их жизни.

И все же интересно, почему Кос и Тирос решили направить свой флот против Порт-Кара? Что изменилось? Насколько я мог проследить за последними событиями, все оставалось по-прежнему. Нет, успокаивал я себя, это только слухи, слухи, которые каждый год занимают внимание жителей Порт-Кара и, конечно, обсуждаются на заседаниях городских Советов Коса и Тироса. Мне вспомнилось, что остальные члены Совета капитанов также не придали большого значения словам выступавшего матроса.

В зал заседаний попытался проникнуть Терситус, наполовину слепой сумасшедший кораблестроитель, как всегда, не расстающийся со своими мало кому понятными проектами и чертежами.

По знаку ответственного секретаря, сидящего посредине длинного, возвышающегося перед пятью пустующими тронами убаров стола, двое людей встали и вывели Терситуса из зала.

Как-то ему уже позволили представить вниманию Совета свои чертежи, но его планы оказались, мягко говоря, слишком фантастическими, чтобы их можно было принять всерьез. Этот безумец осмелился предложить пересмотреть традиционно установившуюся конструкцию тарнского корабля, сделать более высоким киль, установить дополнительный носовой парус и удлинить весла, усадив за каждое из них вместо одного двоих, а то и троих гребцов. Предлагал он и поднять над ватерлинией таранный брус корабля.

Откровенно говоря, мне интересно было бы услышать пояснения и рекомендации самого Терситуса, но прежде чем успели перейти к обсуждению, большинству членов Совета стало понятно, насколько радикальны предлагаемые им изменения, они тут же объявили их совершенно абсурдными и отказались от дальнейшего их рассмотрения.

Терситус, несмотря на его явно прогрессирующее в последние годы безумие, в свое время считался безусловно талантливым конструктором, и к его предложениям внимательно прислушивались, однако со временем его идеи становились совершенно безрассудными. Взять хотя бы это предложение изменить изящную, гармоничную треугольную форму паруса на трапециевидную, дающую якобы выигрыш в увеличении площади паруса, зато превращающую грациозный, гордый корабль в нечто бесформенное, поистине уродливое. Нет, этот человек явно выжил из ума.

Отстраненный пять лет назад от работы в Арсенале, Терситус предлагал свои идеи на Косе и Тиросе, но и там его проекты встретили полнейшее непонимание. В результате он снова вынужден был вернуться в Порт-Кар и после долгих, бесплодных мытарств по инстанциям со своими набившими всем оскомину предложениями, забытый и обнищавший, он обрел себе пристанище, как поговаривали, где-то на окраине города, у одного из многочисленных обводных каналов, по соседству с крысами. Бывшие коллеги, памятуя его талант и прежние заслуги, еще испытывали к нему некоторое сочувствие и при встрече где-нибудь в захудалых городских тавернах оплачивали ему глоток-другой паги, но даже они не воспринимали всерьез его планов и проектов.

Не стоило и мне тратить на него времени; я постарался выбросить мысли о нем из головы.

После своего прибытия в Порт-Кар я совершил уже пять путешествий. Четыре из них были торговыми. До сих пор у меня не было ссор с капитанами других кораблей. Как истинный боcк, я не искал себе лишних проблем, но, столкнувшись с ними, в сторону не сворачивал. Все четыре путешествия были на поддерживающие свободные торговые отношения с Порт-Каром острова Тассы, имеющие статус свободных портов и управляемые членами Торгового союза. Таких островов на Тассе было довольно много, и три из них, ближайшие — Телетус, Табор и Сканьяр, — я посетил в первую очередь. Несколько поодаль от них лежали Фарнациум, Халнес и Асферикс. Я еще не решился забираться так далеко на юг, чтобы достигнуть Янды или Ананго, или на север, к Ханджеру и Скинджеру, как оставил неоткрытым для себя и расположенный на западе Торвальдсленд. Все эти небольшие острова имели на своем побережье открытые для беспрепятственной торговли свободные порты — Лудиус, Хельмутспорт, Шенди и Бази, — что делало возможным поддержку посреднических торговых отношений с Тиросом и Косом, а также с материком и его основными городами — Аром, Тором, Тентисом, Ко-ро-ба, Тарией и многими другими. Я брал в плавания различные грузы, хотя в этот ранний период моей торговой деятельности я остерегался брать с собой что-либо особо дорогостоящее. Я воздержался от загрузки своих кораблей драгоценными камнями и металлами, коврами и гобеленами, дефицитными медицинскими препаратами и редкими ароматическими средствами. Я довольствовался тюками репсовой материи, небольшими партиями тем-древесины и древесины ка-ла-на. Один раз, правда, я захватил с собой несколько десятков закованных в цепи рабов, а в другой набил трюм шкурами северного слина, но сколько-нибудь стоящие товары я начал брать с собой только на четвертый раз, хотя в каждом плавании мне удавалось распродать грузы с выгодой для себя. Дважды нас выслеживали пираты Тироса, рыскавшие по Тассе на своих зеленых, выкрашенных под цвет воды кораблях, но ни разу они не решились вступить с нами в бой. Мы полагали, что, увидев, насколько глубоко наши суда сидят в воде, грабители предполагали, что трюмы наших кораблей набиты объемными и громоздкими товарами, и решали подождать заслуживающей большего внимания добычи. Опасность подобных стычек действительно едва ли оправдывается несколькими десятками стволов каких-нибудь строительных деревьев или отделочных камней.

Люди у меня на кораблях были в основном многоопытными пиратами и головорезами. Не думаю, чтобы их прельщала перспектива честным путем зарабатывать себе на жизнь. Им, конечно, более заманчивым казалось потрепать какого-либо торговца с Коса или невольничьи галеры с Тироса. Но уже первых двух матросов, решившихся оспорить у меня право на капитанство, я убил на глазах у остальных членов команды, а оставшимся дал возможность высказать все свои недовольства. Не пожелавшим продолжать службу под моим началом я позволил беспрепятственно уйти и распорядился, чтобы Лума каждому из них выдала на прощанье в качестве подарка полстоуна золота. К моему удивлению, не многие ушли с кораблей. Я, конечно, далек от мысли, что они решили оставить пиратство, но они, полагаю, испытывали чувство определенной гордости от службы под командованием того, кто после нашумевшего инцидента в таверне считался теперь одним из лучших мастеров владения мечом в Порт-Каре.

— И когда же мы наконец выступим против Коса и Тироса? — неизменно допытывался Таб.

— Они не сделали мне ничего плохого, — отвечал я.

— Сделают, — настаивал он. — Это только вопрос времени.

— Вот тогда и выступим.

На берегу мои матросы словно перерождались и неизменно затевали в тавернах шумные ссоры и потасовки. Это казалось особенно странным, поскольку на борту они показывали себя серьезными, дисциплинированными людьми.

Я старался обходиться с ними по справедливости.

В портах я предпочитал держаться от команды в стороне и позволял им выпустить пар так, как у каждого из них лежала к тому душа. Платил я им не скупясь, и во владениях моих они всегда могли выбрать себе рабыню, которые по праву считались у меня самыми красивыми в городе.

Я приобрел и рабыню, так обольщающе танцевавшую передо мной в таверне, заплатив за нее сорок золотых, и назвал ее Сандрой, дав имя в честь одной из известных мне девушек с Земли. Я надел на танцовщицу свой ошейник и, отдав должное ее умению развлекать мужчин, распорядился заниматься этим и далее.

Пятое мое плавание — на легкой, быстрой галере — было скорее познавательным: мне хотелось удовлетворить свое любопытство и собственными глазами увидеть Кос и Тирос.

Оба они лежат в четырех сотнях пасангов от Порт-Кара, причем Тирос — на сотню пасангов южнее Коса. Тирос — остров гористый и известен своими обширными, разветвленными пещерами и бесчисленными стаями заполняющих их вартов — похожих на летучих мышей существ, достигающих по величине размеров небольшой собаки, которые при специальном обучении могут даже использоваться для охоты или нападения на людей.

Кос также гористый остров, но западная его часть постепенно переходит в равнины. Здесь довольно много мест, где произрастает та-виноград, а когда мы, затаившись, ночью лежали в дрейфе неподалеку от побережья острова, мне удалось услышать удивительный по своей красоте пересвист косианских летучих рыб, сопровождающий их брачные игры. Эта небольшая по размеру подвижная рыбка на самом деле весьма опасна: три шипа ее спинного плавника по крошечным каналам выделяют яд. Она действительно способна перемещаться по воздуху; ее боковые плавники довольно длинны и скорее похожи на крылья, что позволяет рыбешке выпрыгивать из воды и какое-то время лететь над ее поверхностью, спасаясь от зубов малого водяного тарлариона, нечувствительного к ее ядовитым шипам. Их нередко называют еще поющими рыбами, поскольку взрослые особи, самцы и самки, в брачный период высовывают голову над водой и наполняют воздух тонким мелодичным, как звуки свирели, свистом. Печень летучих рыб считается деликатесом. Мне также довелось ее отведать — хотя, признаться, она не произвела на меня должного впечатления, — на пиру в Тарии в доме торговца Сафрара. В свое время он, насколько я припоминаю, занимался изготовлением и перепродажей ароматических масел на Тиросе, но, будучи впоследствии выгнанным с острова за воровство и мошенничество, направился в Порт-Кар, а оттуда — в Тарию.

Пока я находился в этих путешествиях, остальные мои корабли продолжали совершать коммерческие рейсы между уже посещенными мной островами. Каждое мое возвращение в Порт-Кар неизменно бывало встречено сообщением Лумы о том, что богатства мои за время моего отсутствия еще больше увеличились. К сожалению, в последние два месяца мне чаще приходилось оставаться на берегу и заниматься подготовкой и организацией своих торговых экспедиций, нежели принимать в них участие самому, но я ожидал, что в скором времени я все равно отправлюсь в плавание по Тассе. Забыть ее действительно оказалось невозможно.

В морскую практику Порт-Кара я ввел некоторые новшества и вместо традиционно используемых рабов на гребных круглых кораблях нанимал для себя свободных матросов. Кстати сказать, на боевых судах, кораблях-таранах, в Порт-Каре, на Тиросе, Косе или где-либо в известных городах Гора в качестве гребцов никогда не использовались рабы; на веслах сидели только вольнонаемные матросы. Большинству рабов на своих галерах я даровал свободу, и оказалось, что основная их масса пожелала остаться со мной, признав во мне своего капитана. Тех, кого я по каким-либо причинам не хотел освобождать, я продал или обменял на людей, которых отпустил на свободу и которые также в большинстве своем остались у меня матросами. В этом, думаю, не было ничего удивительного, как, впрочем, и в том, что оставшиеся служили мне с большим рвением теперь, получив от меня свободу, нежели будучи моими рабами. Я заметил, что многие из них начали старательно обучаться обращению с оружием и даже платили за уроки своим наставникам, что делало их не просто членами команды на судах, но настоящими воинами, а круглые торговые корабли мои превращало в грозные боевые галеры. Капитаны Порт-Кара стали обращаться ко мне с предложениями заняться доставкой их грузов на моих кораблях, однако я предпочитал торговать своими собственными, купленными и доставленными мной самим товарами. В последнее время я начал замечать, что кое-кто из капитанов также начал набирать на свои корабли вольнонаемных матросов, но они, казалось, не поняли сути того, что сделал я — даровал свободу предоставленным мне в рабство людям.

Внимание мое снова было привлечено к ходу заседания Совета капитанов.

Поступило предложение основать в северных лесах новый заказник, чтобы получать лесоматериалы для нужд Арсенала в больших количествах. Порт-Кар уже имел несколько участков леса. Существует узаконенная церемония основания подобного заказника, включающая в себя его официальное учреждение и открытие, сопровождаемое звуками трубы. Заказники тщательно охраняются и окружены по периметру глубоким рвом, препятствующим проникновению на территорию заказника крупных животных и браконьерствующих рубщиков леса. Есть здесь и лесничие, следящие за состоянием деревьев и ежегодно отмечающие в документах результаты обмера толщины их стволов и темпы роста. Они также отвечают за вырубку деревьев и подготовку места для посадки новых, ухаживают за молодыми деревьями и зачастую придают их стволам определенную форму, что особенно важно для деревьев, идущих на строительство каркаса корабля, его носа и кормы. Подобные заказники обычно располагаются поблизости от рек, чтобы удобнее было сплавлять срубленные бревна к морю. Порткарцы нередко приобретают пиленый лес и у северных лесных жителей, как правило, занимающихся заготовкой лесоматериалов зимой и доставляющих их к морю на санях. Цена на лес в этом случае во многом зависит от погоды, и если покров снега в зимние месяцы оказался невелик, стоимость лесоматериалов сильно возрастает, Порт-Кар полностью зависит от поставок северного леса. Турская древесина идет на изготовление балок и каркасов, обшивку корпуса и палубных строений; ка-ла-на используется для изготовления поручней и рей; тем-древесина идет на весла и судовые рули, а определенные хвойные породы деревьев, так называемый корабельный лес, идут на изготовление мачт и балочных перекрытий, а также служат отделочным материалом и используются для палубного покрытия.

Собрание высказалось за организацию дополнительного заказника. Я воздержался от голосования; вполне вероятно, что члены собрания совершенно правы, но сути проблемы я не знал, и мне казалось, что гораздо важнее научить строителей экономно и бережно использовать регулярно поступающие материалы, значительная часть которых идет в отходы, нежели увеличивать объемы поставок, что позволит рабочим обходиться с ними еще безалабернее. В общем, я не был убежден в правильности принятого собранием решения.

Но почему же Кос и Тирос готовятся выступить против Порт-Кара? Что произошло? Нет, не может быть. Все это беспочвенные слухи. Болтовня! Назойливо возвращающаяся мысль вызывала раздражение. Я снова и снова старался выбросить ее из головы.

Лучше стоит подумать, какие корабли мне следует приобрести для своей флотилии. Денег на покупку двух новых вполне хватает. Это будут, конечно, круглые корабли, с низкой посадкой, вместительными трюмами и широкими парусами, с хорошей, тщательно подобранной командой. Я уже даже наметил для них маршруты плавания: к Янде и Тарвальдсленду. Каждый такой корабль будет, конечно, сопровождаться небольшой, подвижной галерой. Если все пойдет как надо, вложенные деньги быстро себя окупят.

Внезапно у меня за спиной появился мальчик и вложил мне в руки записку. Я обернулся; это был мальчишка-посыльный при Совете капитанов, в красно-желтой тунике и с тщательно причесанными длинными волосами.

Сложенный вчетверо листок бумаги был запечатан расплавленным воском. Я пригляделся; на поверхности воска отсутствовали какие-либо следы личной печати отправителя.

Я развернул бумагу.

Послание было коротким, выведенным печатными буквами. «Я хотел бы увидеться с вами», — говорилось в записке. Подпись «Самос» также была сделана крупными печатными буквами.

Я скомкал бумагу в руке.

— Кто передал тебе записку? — спросил я у мальчишки.

— Какой-то мужчина, — ответил он. — Я его не знаю.

Я посмотрел на Лисьяка, откинувшегося в кресле и положившего на подлокотник свой позолоченный шлем с капитанским гребнем из шерсти слина.

Он с любопытством наблюдал за мной.

Я не был уверен, что послание действительно отправлено Самосом.

Если записка его, значит, он узнал, что Тэрл Кэбот находится сейчас в Порт-Каре. Но каким образом он смог это выяснить? И что еще удивительнее, как он сумел догадаться, что Боcк, этот торговец и забияка, каким меня знали в Порт-Каре, и человек, некогда бывший воином из Ко-ро-ба, — одно и то же лицо?

Если так, значит, нет ничего удивительного, что он хочет увидеться со мной и несомненно напомнит о моей службе Царствующим Жрецам.

Но я больше ни у кого на службе не нахожусь. Я служу теперь только самому себе.

Я почувствовал раздражение.

Почему я должен держать перед кем-то ответ в своих действиях?

Да плевать я хотел на эту записку!

В этот момент в зал заседаний Совета капитанов ворвался человек.

На лице у него застыло какое-то безумное выражение.

Я тотчас узнал его: это был Хенрак, тот самый, что предал своих общинников-ренсоводов и, стоя с белой шелковой повязкой на руке, наблюдал, как их вылавливали, чтобы обратить в рабство.

— Арсенал! — закричал он диким голосом. — Арсенал горит!

Глава одиннадцатая. ГРЕБЕНЬ ИЗ ШЕРСТИ СЛИНА

Капитаны с воплями вскакивали со своих мест. Их массивные стулья с грохотом падали на пол. Ответственный секретарь что-то кричал, очевидно, отдавая какие-то распоряжения, но его никто не слушал. Все помчались к дверям, ведущим в коридор и дальше — на внутреннюю вымощенную камнем площадь, расположенную перед зданием Совета.

Я увидел испуганно мечущихся мальчишек-посыльных, пытающихся в начавшейся неразберихе подобрать разлетевшиеся по полу бумаги и путающихся у всех под ногами.

И тут я обратил внимание, что Лисьяк, развалившийся в кресле с надетым на подлокотник шлемом с капитанским гребнем из шерсти слина, не двинулся с места.

Заметил я также, что писец, обычно сидевший на стуле по правую руку от неизменно пустующего трона Генриса Севариуса Пятого и выполнявший на заседаниях Совета роль его доверенного лица, уже исчез.

Снаружи через распахнутые настежь массивные двери в зал доносились тревожные крики и лязг оружия.

Лисьяк с перехваченными сзади алой лентой волосами неторопливо поднялся.

Он водрузил на голову шлем и обнажил меч.

Мой клинок также оставил ножны.

Однако Лисьяк с мечом наготове зашагал к выходу и, бросив на меня быстрый взгляд, выскочил из зала через боковую дверь.

Я оглянулся.

В углу, там, где кто-то второпях обронил на пол светильник, уже занималось пламя.

Повсюду валялись опрокинутые стулья, исписанные, залитые чернилами листы бумаги.

Ответственный секретарь в оцепенении стоял за окончательно опустевшим центральным столом, за которым в правильном порядке возвышались предназначавшиеся для правителей города пять тронов с широкими спинками.

К секретарю подходили обменивающиеся испуганными взглядами писцы; чуть поодаль сбились в кучу несколько мальчиков-посыльных.

Тут в комнату ввалился какой-то весь залитый грязью капитан. Из груди у него торчала стрела. Едва держась на ногах, он сделал два-три неверных шага и, цепляясь за спинки кресел, замертво повалился на пол. Следом за ним, группами по четыре-пять человек, появились еще несколько возбужденно переговаривающихся, размахивающих оружием капитанов. Некоторые из них, очевидно, получившие легкие ранения, были в крови, но все они передвигались самостоятельно.

Я вышел в центр зала, к пустующим тронам.

Жавшиеся друг к другу мальчики-посыльные встретили меня испуганными взглядами.

— Потушите огонь, — сказал я им, кивнув на расползающееся по полу пламя от упавшего светильника.

Мальчики бросились выполнять приказание.

— Соберите и сохраните все записи заседаний Совета, — обратился я к ответственному секретарю.

Тот очнулся от оцепенения.

— Да, капитан, — ответил он и стал поспешно собирать исписанные листы, словно только и ждал моего распоряжения.

Я вложил меч в ножны и, подхватив громадный стол, расплескивая стоявшие на нем в медных чашечках чернила, поднял его высоко над головой.

Вокруг раздались изумленные крики.

С трудом переставляя ноги, я медленно двинулся к двери.

Отбиваясь от наседающего неприятеля и падая, сквозь дверной проем в зал отступили еще несколько капитанов.

Они были последними из тех, кому удалось спастись.

Напрягшись изо всех сил, я швырнул длинный стол над их головами.

Всем своим чудовищным весом он обрушился на наступавших, показавшихся в дверном проеме, подминая их под себя и ломая им кости. Зал тут же наполнился стонами и душераздирающими воплями.

— Несите кресла! — приказал я капитанам.

Большинство из них были ранены; но те, кто мог держаться на ногах, подносили все новые и новые тяжелые кресла и швыряли их в дверной проем, загораживая ими проход в зал.

Выпущенные нападающими из арбалетов стрелы разлетались по всему залу, вонзались в спинки кресел и легко расщепляли их своими металлическими наконечниками.

— Столы! Несите столы! — распорядился я.

Капитаны, писцы, мальчишки-посыльные, облепив столы по четыре — шесть человек, потащили их к дверному проему и свалили поверх нашей баррикады.

Кое-кто из нападавших пытался взобраться на нее, но сначала им пришлось помериться силами с Боском, взобравшимся на вершину нашего не слишком надежного сооружения.

Для самых настойчивых наиболее сложным препятствием оказался меч Боска.

Уже четверо нападавших один за другим скатились по нагромождению стульев и столов и остались неподвижно лежать на полу.

Выпущенные из арбалетов стрелы целым роем просвистели у меня над головой.

Я рассмеялся и спрыгнул с нашей баррикады. Желающих перебраться через нее больше не находилось.

— Ну что, сможете удержать эту нашу позицию? — спросил я у окружающих меня капитанов, писцов и мальчишек-посыльных.

Ответ был утвердительным и единодушным.

— Хорошо, — заметил я и оглянулся на боковую дверь, через которую ускользнул Лисьяк и, как я предполагал, тот, что выступал на заседаниях Совета представителем интересов Генриса Севариуса. Некоторые из писцов и посыльных также выбрались через эти двери,

— Присматривайте за этой дверью тоже, — сказал я оказавшимся рядом со мной капитанам.

Они тут же поспешили к двери, позвав себе на помощь нескольких писцов, а мы с двумя капитанами направились к расположенной в дальнем конце зала узкой винтовой лестнице, ведущей на крышу здания. Вскоре мы уже оказались на ее пологих черепичных склонах, украшенных по краям небольшими башенками с декоративными бойницами.

Отсюда нашим глазам открылись поднимающиеся в лучах предзакатного солнца густые клубы дыма, серой пеленой затянувшие пристань и здание арсенала.

— В бухте не видно кораблей ни Тироса, ни Коса, — задумчиво произнес стоящий рядом со мной капитан.

Я это уже заметил.

Взмахом руки я указал на причалы:

— Эти принадлежат Чангу и Этеоклю? — спросил я.

— Да, — ответил капитан.

— А те, — кивнул я на причалы, расположенные дальше к югу, — находятся в собственности Нигеля и Сулиуса Максимуса?

Порыв ветра отнес дым в сторону, и мы смогли увидеть горящие у пристани корабли.

— Верно, — подтвердил второй капитан.

— Там, наверное, до сих пор идет сражение, — заметил его товарищ.

— Да, и в основном вдоль причалов, — уточнил его собеседник.

— А владения Генриса Севариуса, патрона капитана Лисьяка, похоже, остались нетронутыми, — заметил я.

— Похоже на то, — процедил сквозь зубы первый капитан.

Снизу, с улиц, донеслись звуки трубы, заглушающие крики людей. В руках у некоторых прохожих были знамена с символикой дома Севариусов. Они призывали людей выходить на улицы и присоединяться к ним.

— Генрис Севариус, — кричали они, — единственный законный убар Порт-Кара!

— Севариус решил провозгласить себя единым убаром, — сказал первый капитан.

— Скорее это решил Клаудиус, его регент, — заметил второй.

К нам подошел еще один капитан.

— Внизу пока спокойно, — сообщил он.

— Смотрите! — пробормотал я, указывая на каналы, протянувшиеся между выстроившимися рядами серых зданий. По ним медленно двигались боевые корабли, неторопливо приближающиеся к стенам здания городского Совета.

— Смотрите туда! — вдруг воскликнул первый капитан, пристально вглядывающийся в примыкающие к площади перед зданием Совета узкие улицы. Присмотревшись, мы различили перебегающих под прикрытием домов, подтягивающихся к площади арбалетчиков, а позади них, несколько поодаль, двигались воины в полном боевом снаряжении.

— Похоже, Генрис Севариус еще не стал единовластным хозяином Порт-Кара, — усмехнулся один из капитанов.

По каналу, огибающему площадь с дальней от нас стороны, в направлении здания городского Совета двигался корабль-таран среднего класса. Его мачта вместе с длинной реей была опущена на палубу, паруса, конечно, скатаны и уложены вдоль фальшборта. Такое положение оснастки общепринято при прохождении галеры внутри города или приготовлении ее ко вступлению в бой. По правому борту в носовой части корабля, возле укрытий для лучников и копьеносцев, развевалось на ветру полотнище флага с чередующимися вертикальными зелеными и белыми полосами, на фоне которых хорошо различалась черная голова боска.

Мне удалось разглядеть, как Турнок со своим длинным луком, а за ним Клинтус с сетью и трезубцем на плече, Таб и многие другие мои люди быстро перебирались с борта судна на берег и бежали через площадь к зданию городского Совета.

— Вы можете уже сейчас в общих чертах оценить ущерб, нанесенный Арсеналу? — обратился я к капитанам.

— Больще всего, вероятно, пострадают склады со стройматериалами и кровля доков, — ответил один из них.

— Весельные и смоляные склады тоже, — добавил другой.

— Да, пожалуй, — согласился первый.

— Ветер был не слишком сильным, — пояснил второй.

Я тоже надеялся, что нанесенный ущерб этим и ограничится, верил, что работающим в Арсенале, — а их не меньше двух тысяч человек, — удастся справиться с пожаром.

Пожар всегда считался главной опасностью для Арсенала, поэтому большинство складов, цехов и машерских было построено из камня и покрыто жестью или черепицей. Деревянные строения, вроде всевозможных времянок и сараев, возводились на безопасном друг от друга расстоянии. На территории самого Арсенала имелось множество бассейнов, способных при возникновении пожара обеспечить достаточным количеством воды. Рядом с бассейнами, специально на случай пожара, в особых, выкрашенных красной краской ящиках хранились кожаные ведра. Некоторые из бассейнов были достаточно велики, чтобы по ним могли перемещаться небольшие галеры. Такие бассейны соединялись между собой в единую систему, по которой внутри Арсенала между цехами обеспечивалось перемещение тяжелых грузов. Система внутренних каналов Арсенала в двух местах соединялась с системой городских каналов, а в двух других местах имелись выходы в Тамберский пролив, позади которого лежала блистательная Тасса. Каждый из этих выходов был перегорожен массивными решетчатыми воротами.

Следует упомянуть, что бассейны, как правило, строились двух типов: располагающиеся под открытым небом, предназначенные для вымачивания древесины и проведения внутренних судовых ремонтных работ, и крытые бассейны, где осуществлялись сложные монтажные и плотницкие работы, а также ремонт внешней части судна.

Сейчас мне уже казалось, что огня, полыхавшего над территорией Арсенала, и поднимающегося над ним дыма стало как будто меньше. Причалы Чанга, Этеокля, Нигеля и Сулиуса Максимуса, расположенные в южной и западной частях города, полыхали куда сильнее, чем Арсенал.

Поджог Арсенала, безусловно, был диверсией. Очевидно, с его помощью планировалось выманить капитанов из зала заседаний и завлечь в подготовленную для них снаружи засаду. Едва ли в интересы Генриcа Севариуса входило причинить Арсеналу серьезный ущерб. Стань он убаром Порт-Кара, и Арсенал составил бы значительную, если не основную часть его богатств.

Мы с тремя капитанами стояли на покатой крыше здания и долгое время молча наблюдали, как пылают у причалов корабли.

— Я пойду в Арсенал, — наконец сказал я, поворачиваясь к одному из капитанов, — а вы проследите, чтобы писцы подготовили подробный отчет о нанесенном ущербе. А кроме того, пусть капитаны выяснят боевую обстановку в городе, вдвое увеличат количество патрульных кораблей и расширят границы патрулирования на пятьдесят пасангов.

— Но ведь ни Кос, ни Тирос… — начал было тот.

— Увеличьте количество патрульных кораблей и расширьте зону патрулирования, — повторил я.

— Будет сделано, — ответил он.

Я повернулся к другому капитану.

— Сегодня заседание членов Совета должно возобновить свою работу, — распорядился я.

— Это невозможно, — возразил он.

— Это нужно сделать к вечеру, — продолжал я.

— Хорошо, — согласился он. — Я разошлю посыльных с факелами по всему городу.

Я окинул взглядом Арсенал и горящие в южной и западной частях города причалы.

— Не забудьте пригласить и капитанов Чанга, Этеокля, Нигеля и Сулиуса Максимуса, — сказал я.

— Убаров? — удивленно воскликнул мой собеседник.

— Капитанов, — поправил я его. — Отправьте за ними по одному посыльному с охранником, как приглашают обычных капитанов.

— Но ведь они — убары, — прошептал капитан.

— Если они и после этого не явятся, — кивнул я на догорающие вдали корабельные пристани, — Совет не будет считать их даже капитанами.

Глаза капитанов были устремлены на меня.

— Теперь Совет капитанов представляет собой главную власть в городе, — сказал я.

Капитаны обменялись понимающими взглядами и кивнули в ответ.

— Это правильно, — выразил один из них общее мнение.

Власть капитанов в Порт-Каре практически не уменьшилась. Переворот, имевший целью уничтожить их всех разом, быстро, как удар убийцы, провалился. Выскользнувшие из приготовленной ловушки, забаррикадировавшиеся в зале заседаний капитаны остались в живых. А иные из членов Совета, к счастью для себя, вообще в этот день не присутствовали на заседании. Кроме того, корабли большинства владельцев обычно стоят причаленными неподалеку от их домов или владений, во внутренних водоемах или с наружной стороны здания. Корабли, что находились у городских причалов, пострадали также не сильно. Казалось, горели только пристани, принадлежавшие четырем убарам.

Я бросил взгляд на бухту и, через узкий, грязный Тамбер — на сияющие вдали просторы неповторимой Тассы.

В любой данный момент времени большинство кораблей Порт-Кара находится в море. Пять моих сейчас, например, тоже в плавании, а два стоят под погрузкой. Команды принадлежащих капитанам кораблей по возвращении на берег также поддержат своих начальников, а значит, и Совет капитанов. Конечно, довольно много кораблей, принадлежащих убарам, также находятся сейчас в море, но люди, опасающиеся за свою власть в городе, обычно держат в порту значительно больший процент своих судов, нежели обычный капитан. Думаю, силы четырех убаров — Чанга, Этеокля, Нигеля и Сулиуса Максимуса — в результате сегодняшнего инцидента уменьшились примерно наполовину, и если это так, в их распоряжении осталось примерно сто пятьдесят кораблей, большинство из которых сейчас в море.

Сомневаюсь, чтобы убары даже в такую минуту могли объединиться и скоординировать свои действия. К тому же, если понадобится, Совет капитанов данной ему властью сумеет один за другим задержать и конфисковать корабли убаров по мере их возвращения на берег.

Я давно знал, что затянувшийся период полной анархии, вытекающей из разделения власти между пятью не способными договориться между собой убарами, их состязание в жадности при назначении постоянно увеличивающихся налогов, неразбериха в законодательстве — все это идет не на пользу городу, но, что еще важнее, вредит моим собственным интересам. Я решил сосредоточить деньги и власть над этим не способным к порядку городом в своих руках. По мере претворения в жизнь моих проектов я не слишком расстраивался, когда тот или иной убар отказывал мне в выгодной сделке или сотрудничестве. Я не нуждался в чьей-либо протекции и предпочитал действовать самостоятельно. Вот почему я был так заинтересован, чтобы власть над городом полностью перешла к Совету Капитанов. Сейчас для этого наступил очень удачный момент: попытка переворота не удалась, а власть и влияние других убаров в значительной мере ослаблены. Теперь можно было ожидать, что Совет, состоящий из таких же капитанов, как я, явится политической структурой, в рамках которой мои проекты и устремления получат дальнейшее развитие. Под эгидой Совета Капитанов я смогу увеличить влияние дома Боска в политической жизни Порт-Кара.

И потом я мог бы стать лидером городского Советa.

Я ожидал, что занимаемая мною позиция получит поддержку и одобрение как со стороны людей самостоятельных, мудрых, не привыкших идти у событий на поводу, вроде меня, так и со стороны неизбежных, но порой весьма полезных глупцов, в изобилии имеющихся и в Порт-Каре, рассчитывающих на возможное существование правительства здравомыслящего, занятого разрешением проблем города, а не своих собственных.

В этом, кажется, интересы людей разумных и наивных глупцов совпадают.

Я снова обернулся к стоящим рядом капитанам.

— Итак, господа, до вечера, до двадцати часов.

Они поклонились и покинули крышу.

Оставшись один, я еще раз окинул взглядом полыхающие вдали зарева пожаров.

Да, подумалось мне, такой человек, как я, может высоко подняться в подобном городе, где правят эгоизм и бесхозяйственность, алчность и жестокость.

Некоторое время спустя я уже шагал вдоль улиц к Арсеналу, чтобы на месте разобраться в том, что там произошло.

Было около девятнадцати часов.

Над нашим подвалом, в зале заседаний слышались шаги по деревянному настилу полов и звуки передвигаемых стульев.

На заседание Совета пришли все капитаны за исключением наиболее ярых сторонников Севариусов. Мне сообщили, что даже убары Чанг, Этеокль, Нигель и Сулиус Максимус либо уже заняли свои места, либо вот-вот явятся в зал заседаний.

Человек на дыбе рядом со мной снова закричал.

Это был один из тех, кого нам удалось поймать.

— К нам уже поступило сообщение о размерах ущерба на причалах Чанга, — доложил подошедший писец, подавая мне документы. Я знал, что пожар в этом районе продолжает распространяться к южным границам Арсенала. В такой ситуации донесения о понесенных повреждениях не могут быть полными.

Я посмотрел на писца.

— Как только будут доставлены свежие сведения, мы тут же сообщим их вам, — сказал он.

Я кивнул, и он поспешно направился в зал.

Пожары на территориях Этеокля, Нигеля и Сулиуса Максимуса к этому часу были потушены практически полностью, лишь во владениях последнего продолжали полыхать склады с тарларионовым маслом. Тяжелый запах гари распространился по всему городу. Насколько я мог судить, больше всех от пожара пострадал Чанг — он потерял около тридцати кораблей. Урон, понесенный остальными убарами, оказался не столь велик, однако их власть и могущество существенно уменьшились.

Судя по поступившим сообщениям, а также по тому, что довелось увидеть мне самому, Арсенал пострадал незначительно. Ущерб сводился к разрушению одного и частичному повреждению другого склада стройматериалов, да еще сгорели небольшое хранилище со смолой, два крытых судоремонтных дока и мастерская по производству весел, причем расположенный поблизости склад готовых весел, как оказалось, не пострадал.

Несколько поджигателей были схвачены на месте и теперь, вопя, корчились на дыбах в подвалах, расположенных под залом заседаний Совета капитанов. Однако большинству поджигателей удалось ускользнуть под прикрытием целого отряда арбалетчиков и укрыться во владениях Генриса Севариуса.

Двое рабов, стоящих неподалеку от меня, неторопливо поворачивали лебедку дыбы. Слышался сухой скрип дерева, звук защелки, фиксирующей очередной зуб шестереночного колеса, и чудовищные вопли вздетого на дыбу человека.

— Количество патрульных кораблей удвоено? — спросил я у подошедшего ко мне капитана.

— Да, — ответил он, — и зона патрулирования расширена на пятьдесят пасангов. Человек на дыбе снова завопил.

— Какова военная обстановка в городе, капитан?

— Люди Генриса Севариуса укрылись в его владениях. Принадлежащие ему корабли и причалы хорошо охраняются. Часть наших людей наблюдает за ними, остальные находятся в резерве. Если сподвижники Севариуса покажутся за пределами его владений, мы встретим их мечами.

— А что слышно в городе?

— Выступлений в поддержку Севариуса не наблюдается. Люди на улицах требуют передать всю власть Совету капитанов.

— Отлично, — заметил я.

Ко мне подошел один из писцов.

— Перед Советом хочет выступить представитель дома Севариусов, — сообщил он.

— Он входит в состав членов Совета? — спросил я.

— Да, — ответил писец. — Это Лисьяк. Я усмехнулся.

— Ну что ж, пусть его проводят в зал. И обеспечьте надежную охрану, чтобы толпа не растерзала его на улице.

— Да, капитан, — улыбнулся в ответ писец. Стоящий рядом капитан задумчиво покачал головой.

— Но ведь это все-таки представитель Генриса Севариуса, узурпатора, — заметил он.

— Совет еще вынесет свое решение по этому вопросу, — ответил я.

В глазах капитана появилась легкая усмешка.

— Ну что ж, это правильно, — сказал он.

Я жестом приказал двум рабам повернуть лебедку дыбы еще на один оборот. Снова раздался скрип дерева, и защелка опустилась за очередным зубцом колеса. Вздетый на дыбе человек с растягиваемыми руками и ногами уже мог только хрипеть и выражал боль лишь одними глазами. Поворот колеса еще на один зубец — и его конечности выскочат из суставов.

— Что удалось узнать? — поинтересовался я у писца, стоявшего рядом с дыбой с вощеной дощечкой и палочкой для письма.

— Ничего нового. Говорит то же, что и другие. Утверждает, что их наняли люди Генриса Севариуса. Кто-то из них должен был убивать капитанов, а кто-то поджигать причалы и Арсенал, — писец поднял на меня глаза. — Предполагалось, что сегодня ночью Генрис Севариус станет единственным убаром Порт-Кара и каждый из его людей получит по слитку золота.

— А как насчет Тироса и Коса? Писец ответил недоуменным взглядом.

— Никто из них ни словом не обмолвился о каких-либо островах, — сказал он.

Это взбесило меня: слишком маловероятно, чтобы заговор был делом рук только одного из пяти убаров Порт-Кара. Я ожидал, что в течение этого дня или по крайней мере ночью получу сообщение о приближении флотилии Тироса и Коса. Могло ли быть так, в который раз спрашивал я себя, чтобы попытка переворота обходилась без поддержки со стороны сил этих двух островов? Мне казалось это просто невероятным.

— Что ты знаешь об участии в перевороте Тироса и Коса? — спросил я у негодяя, висевшего на дыбе. Это был один из арбалетчиков, прятавшихся у выхода из здания городского Совета и стрелявших в выбегавших из зала заседаний ничего не подозревающих капитанов.

Глаза у этого молодца выкатывались наружу, на лбу от напряжения набухли багровеющие жилы, ноги и руки стали белыми, кожа на суставах лопнула и сочилась кровью.

— Севариус, — едва слышно бормотал он. — Севариус.

— Кос и Тирос должны были напасть? — повторил я.

— Да! Да! — пробормотал он.

— А Ко-ро-ба, Ар, Тентис, Тария, Тор?

— Да, да!

— И Телетус, Табор, Сканьяр?

— Да, да, они тоже!

— Фарнациум, Халнес, Асферикс, Янда, Анан-го, Ханджер и Скинджер? — перечислял я все известные мне географические названия. — Лудиус, Хельмутспорт, Шенди, Бази?

— Да, да! — завыл человек на дыбе. — Они все, все собирались напасть!

— И Порт-Кар?

— Да, и Порт-Кар, — перешел он на нечленораздельный вопль. — Порт-Кар тоже!

Я с отвращением махнул рукой рабам, и они вытащили из лебедок удерживающие штифты.

Цепи загрохотали, колеса вернулись в исходное положение, натяжение веревок ослабло, и существо на дыбе начало что-то бессвязно бормотать, захлебываясь смехом и слезами.

Еще до того, как рабы сняли его с дыбы, человек потерял сознание.

— Вряд ли из него можно еще что-то вытянуть, — произнес кто-то у меня за спиной голосом ларла.

Я обернулся.

На меня смотрело хорошо известное в Порт-Каре, всегда хранящее бесстрастное выражение лицо.

— Тебя не было сегодня на дневном заседании Совета, — сказал я.

— Не было, — согласился он.

Сонные глаза человека разглядывали меня с какой-то животной бесцеремонностью.

Это был крупный мужчина. Левое плечо его украшали две веревочные петли — символ Порт-Кара; обычно его носят только за пределами города. Плащ его был грубошерстным с капюшоном, откинутым назад. Широкое лицо его, испещренное частыми, глубокими морщинами, как у многих жителей Порт-Кара, носило на себе многочисленные следы близкого знакомства с Тассой, — было покрыто плотным загаром, просоленным и задубевшим на ветрах. Голову его облепляли редкие седые волосы, в ушах покачивались тонкие золотые серьги.

Если бы ларл мог превратиться в человека и сохранить при этом все свои инстинкты, ловкость, хитрость и жестокость, я думаю, он был бы очень похож на Самоса, первого из работорговцев Порт-Кара.

— Я приветствую благородного Самоса, — поздоровался я.

— Мое почтение, — ответил он.

И тут мне пришло в голову, что этот человек никак не мог находиться на службе у Царствующих Жрецов. Я вдруг с дрожью в сердце осознал, что он мог служить только Другим, являться доверенным лицом только живущих в своих далеких стальных мирах тех, Других, что с беспощадной настойчивостью борются за разрушение этого мира и уничтожение Земли!

Самос неторопливо огляделся, осматривая дыбы, на многих из которых еще висели пленники.

Свет факелов отбрасывал на стены подвала мрачные, таинственные тени.

— Кос и Тирос замешаны в попытке переворота? — спросил он.

— Эти люди признают все, что мы спрашиваем, — сухо ответил я.

— Но доказательств тому нет?

— Нет.

— И все же я склонен подозревать Кос и Тирос в соучастии.

— Я тоже.

— Но эти марионетки, — Самос кивнул на распятых на дыбе пленников, — ничего об этом не знают?

— Похоже, что так.

— А ты бы открыл свои планы подобным ничтожествам?

— Нет.

Он удовлетворенно кивнул, отвернулся и вдруг, бросил мне через плечо:

— Ты тот, кто называет себя Боском, не так ли?

— Да, это я.

— Тебя можно поздравить: сегодня ты командовал всем Советом и сослужил ему хорошую службу.

Я не ответил. Он снова повернулся ко мне лицом.

— А ты знаешь, кто является старшим капитаном Совета? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я.

— Я, Самос, — сказал он. Я промолчал.

Самос обернулся к одному из писцов, стоящему возле ближайшей дыбы.

— Снимите этих людей и держите их в кандалах, — распорядился он. — Возможно, завтра мы вернемся к их допросу.

— А что вы собираетесь сделать с ними дальше? — спросил я,

— Нашим галерам требуются гребцы, — ответил он.

Я кивнул. Значит, они станут рабами.

Тут я вспомнил о записке, полученной мной перед тем, как Хенрак ворвался в зал заседаний с сообщением о пожаре в Арсенале. Она до сих пор лежала у меня в кошельке, который я ношу на поясе.

— Позволит ли достопочтенный Самос обратиться к нему с вопросом? — спросил я его.

— Да, — ответил он.

— Не посылал ли благородный Самос записку мне с пожеланием увидеться и поговорить? Самос бросил на меня удивленный взгляд.

— Нет, — ответил он. Я коротко поклонился.

Самос, старший из членов Совета капитанов Порт-Кара, повернулся и вышел из подвала.

— Самос только этим вечером приплыл со Сканьяра, — пояснил стоявший рядом писец. — Он высадился на берег под вечер, не раньше.

— Понятно, — ответил я.

Кто же тогда отправил эту записку? Очевидно, кто-то еще в Порт-Каре хочет поговорить со мной.

Время приближалось к двадцати часам.

Капитан Лисьяк, представитель и доверенное лицо Генриса Севариуса, уже довольно долго выступал перед собравшимися членами Совета. Он стоял перед тронами убаров, перед длинным, некогда гладким столом, поверхность которого, изрубленная мечами и пробитая наконечниками стрел, являла теперь впечатляющее доказательство утренней схватки с арбалетчиками.

Этой ночью здание городского Совета надежно охранялось. Подручные капитанов патрулировали все подходы к нему и дежурили даже на крышах здания.

Лисьяк принялся расхаживать перед длинным столом. За спиной у него развевался плащ, а свой шлем с капитанским гребнем из шерсти слина он держал в руке.

— Итак, — подвел Лисьяк итог своей речи, — я принес вам известие о вашей амнистии Генрисом Севариусом, убаром Порт-Кара.

— Генрис Севариус, — заметил выступающий от имени Совета Самос, — слишком добр к нам. Лисьяк в ожидании опустил глаза.

— Ему даже может показаться, — подчеркивая каждое слово, продолжал Самос, — что Совет проявляет к нему меньшую доброту, не желая принимать его снисходительные уступки.

Лисьяк вскинул голову.

— В его руках больше власти, чем у любого из вас! — воскликнул он, вглядываясь в лица восседающих на тронах убаров. — Больше, чем у любого! — Его голос сорвался на крик.

Я окинул взглядом убаров: Чанга, приземистого, как всегда невозмутимо спокойного; худощавого, узколицего Этеокля, мастера плести интриги; высокого, смуглого, длинноволосого Нигеля, похожего на сурового военачальника откуда-нибудь с Торвальдсленда; и Сулиуса Максимуса, который, как поговаривают, пишет стихи и изучает свойства различных ядов.

— А сколько у него кораблей? — поинтересовался Самос.

— Сто два! — с гордостью ответил Лисьяк.

— У капитанов, членов Совета, — сухо заметил Самос, — больше тысячи кораблей только в личном пользовании. А кроме того, в ведении Совета находится еще около тысячи кораблей, принадлежащих городу.

Лисьяк стоял напротив Самоса, набычившись, бросая на него хмурые взгляды.

— Таким образом, — подытожил Самос, — в распоряжении членов Совета находится больше двух тысяч кораблей.

— В городе еще много других кораблей! — сердито заметил Лисьяк.

— Вы, наверное, имеете в виду корабли Чанга, Этеокля, Нигеля и Сулиуса Максимуса? — с тонкой усмешкой уточнил Самос.

В зале раздались мрачные смешки.

— Нет! — крикнул Лисьяк. — Я имею в виду две с половиной тысячи кораблей мелких капитанов, не входящих в состав Совета!

— Однако люди на улицах, я слышал, требуют передать всю власть городскому Совету, — возразил Самос.

— Я не хочу спорить, — надменно вскинул голову Лисьяк. — Признайте Генриса Севариуса единственным полноправным убаром Порт-Кара, и вам будет гарантирована жизнь и полное прощение.

— В этом и состоит ваше предложение? — уточнил Самос.

— Да, — ответил Лисьяк.

— А теперь послушайте предложение Совета, — сказал Самос. — Генрису Севариусу и его регенту Клаудиусу надлежит немедленно сложить оружие, после чего они будут лишены кораблей, слуг, ценностей, владений и всего имущества, и, закованные в цепи, как рабы, они предстанут перед Советом, чтобы заслушать вынесенный им приговор.

Бешенство охватило Лисьяка; судорожно сжимая рукоять меча, не в силах вымолвить ни слова, он оцепенело уставился на Самоса, первого работорговца Порт-Кара.

— Возможно, — словно в раздумье продолжал Самос, — жизнь им будет сохранена, и им позволят занять причитающиеся им места на принадлежащих городу галерах.

Зал наполнился криками в поддержку сказанного.

Лисьяк испуганно оглянулся.

— Я требую парламентской неприкосновенности! — крикнул он.

— Она тебе гарантируется, — ответил Самос и, повернувшись к стоящему у окна за спиной посыльному, распорядился: — Проводи капитана Лисьяка до владений Генриса Севариуса.

— Слушаюсь, благородный Самос, — ответил мальчик.

Лисьяк, окинув зал полным ярости взглядом, круто развернулся и зашагал за выходящим из комнаты мальчиком-посыльным.

Самос тяжело поднялся со своего широкого кресла.

— Итак, — официальным тоном произнес он, — является ли, по мнению Совета, Генрис Севариус убаром или хотя бы капитаном Порт-Кара?

— Нет! — раздались отовсюду единодушные голоса. — Не является!

Громче всех, я думаю, кричали сейчас остальные четверо убаров.

Когда шум стих, Самос повернулся к тронам четверки правителей города.

Они смотрели на него с нескрываемым беспокойством.

— Достопочтенные капитаны, — обратился к ним Самос.

— Убары! — тут же недовольно поправил его Сулиус Максимус.

— Убары, — согласился Самос, спрятав улыбку в легком полупоклоне.

Напрягшиеся было правители города — Чанг, Этеокль, Нигель и Сулиус Максимус — с видимым облегчением откинулись на спинки тронов.

— Да будет вам известно, убары, — снова продолжал он заседание, — что я, Самос, первый работорговец Порт-Кара, выношу на рассмотрение уважаемого Совета предложение взять ему в свои руки всю полноту власти в Порт-Каре — законодательной, исполнительной и судебной.

— Нет! — вскакивая с места, закричали убары.

— Это приведет к гражданской войне! — взвизгнул Этеокль.

— Итак, прошу выразить свое отношение к вынесенному мной предложению, — сказал Самос.

Зал буквально взорвался от единодушного крика.

— Власть — Совету капитанов! — требовали присутствующие. К ним присоединились и писцы, и разместившиеся на галерке, не имеющие права голоса на заседаниях младшие капитаны, и даже мальчишки-посыльные.

— Власть — Совету капитанов! — кричали они все, как один.

Я, с улыбкой на губах, спокойно сидел на своем широком кресле.

— Кроме того, — продолжал Самос, — предлагаю принять постановление о расторжении всех договоров между лицами, занимающими ответственные посты в городе, и их клиентами, и перезаключении их только на основе обоюдного согласия сторон и взаимовыгодного сотрудничества, предусмотрев хранение копии подобного договора в архиве городского Совета.

— Вам не удастся лишить нас власти! — потрясая кулаками, перебил Самоса Сулиус Максимус. — Не удастся!

— Далее, — продолжал Самос, — предлагаю принять постановление о санкциях для нарушителей распоряжений Совета, дела которых будут рассматриваться впредь на заседаниях Совета.

Предложение было принято с большим энтузиазмом.

Убар Чанг, закинув через плечо полу плаща, вместе со своими людьми вышел из зала заседаний.

За ним, с видом высокомерного презрения, неторопливой, размеренной походкой зал покинул Нигель.

— А теперь, — сказал Самос, — я попрошу ответственного секретаря опросить относительно моих предложений всех капитанов по списку.

— Антистен, — выкрикнул секретарь первое имя.

— Антистен принимает предложения, — ответил человек в третьем ряду, сидящий в нескольких ярдах от меня.

Не в силах больше сдерживаться, намотав конец плаща на одну руку и стиснув рукоять меча другой, бормоча под нос проклятия, к длинному столу быстро приблизился Этеокль. Он выхватил из ножен меч и пригвоздил им к столу зачитываемый секретарем список капитанов.

— Есть еще власть в Порт-Каре! — воскликнул он.

Самос не торопясь обнажил свое оружие и положил его на колени.

— В этом зале, — сказал он, — тоже есть власть.

Почти все присутствующие обнажили мечи и положили их на колени.

С мечом в руке я поднялся на ноги и с подчеркнутым вниманием посмотрел на Этеокля.

Он взглянул на меня и, разразившись новым потоком брани, рывком вытащил свой меч из поверхности стола, с силой вогнал его в ножны и с гордо поднятой головой зашагал из зала.

Я снова опустился на свое кресло.

На смену подчеркнуто спокойно, с наигранной улыбкой с трона поднялся Сулиус Максимус. Один из его людей тут же расправил на нем плащ, чтобы лучше была заметна золотая застежка у него на плече. Второй держал в руках его шлем.

Сулиус Максимус неторопливо подошел к длинному столу и остановился напротив ответственного секретаря.

— Я лучше пойду писать поэму, — сообщил он, — этакую элегию о свержении власти убаров в Порт-Каре.

Он ухмыльнулся и вышел из зала. Этот, отметил я, будет самым опасным.

Я вложил меч в ножны.

— Бежар! — выкликнул секретарь следующее имя.

— Бежар принимает предложения Самоса, — ответил смуглолицый длинноволосый капитан, сидевший во втором ряду, справа, через два кресла от меня.

— Боcк, — продолжал опрос секретарь,

— Боcк, — ответил я, — воздерживается.

Самос и некоторые из капитанов бросили на меня быстрые взгляды.

— Воздерживается, — записал в своих документах секретарь.

На этот момент у меня не было оснований поддерживать программу, предлагаемую Самосом и всем Советом. Его предложения пройдут, это не вызывало никаких сомнений. Более того, они как нельзя лучше соответствовали моим самым насущным интересам. Но официально воздерживаясь, я сохранял полезную сейчас двойственность в отношении своих намерений и политических пристрастий. Это предоставляло мне большую свободу действий. Кроме того, я считал, что пока рано с полной уверенностью говорить о том, чья возьмет.

Как я и предполагал, выдвинутая Самосом программа действий была принята подавляющим большинством голосов. Кое-кто воздержался, кто-то, очевидно, опасавшийся тайной мести убаров, голосовал против, но в целом решение об упразднении института убаров и передаче верховной власти в городе Совету капитанов было принято.

В ту ночь члены Совета заседали непривычно долго; на обсуждение их выносились все новые и новые вопросы.

Еще до рассвета началась осада владений Генриса Севариусa, а его причалы были заблокированы кораблями Совета. Усиленное патрулирование производилось вокруг владений остальных убаров. Было сформировано несколько комиccий, в основном в составе писцов, для сбора различной статистической информации стратегического, товарного и коммерческого характерa, тщательно засекреченной и необходимой для решения вопросов, связанных с обороной города. Комиссиям вменялось в обязанность составить подробные списки капитанов города всех рангов и представить полный перечень принадлежащих им кораблей, а также произвести учет запасов всех стратегически важных в жизни города материалов и продовольствия, таких, например, как лесоматериалы, зерно, соль и тарларионовое масло. Были обсуждены — без вынесения окончательного решения — вопросы, связанные с налогообложением и сводом законов и поправок к ним, внесенных убарами, и учрежден судебный орган при Совете капитанов, заменивший собой действовавший до сих пор суд убаров. Было сформировано военизированное подразделение, которому надлежало находиться в непосредственном подчинении Совета и следить за охраной правопорядка. Предполагалось, что это небольшое по численности личного состава подразделение будет обладать ограниченными полномочиями и выполнять строго определенные функции, подобно тому подразделению, которое уже существует на территории Арсенала. Именно внешней охране Арсенала надлежало стать одной из основных обязанностей вновь образованного подразделения. Правда, городской Совет уже располагал огромным количеством кораблей, экипажи которых безусловно преданы своим капитанам, но не следует забывать, что эти силы по природе своей морские, а в распоряжении Совета уже находился военно-морской флот. События же этого дня показали, что городу неплохо бы иметь подразделения сухопутных войск, которое можно было бы быстро поднять по тревоге. Нельзя все время надеяться на толпу, которая в этот день поднялась на защиту городского Совета. Так или иначе, если Совет капитанов действительно намеревается стать верховной властью Порт-Кара, ему необходимо иметь свою армию.

Следует упомянуть и еще об одном инциденте, произошедшем на заседании Совета.

Уже рассветало, и бледные солнечные лучи начали робко пробиваться сквозь узкие, расположенные высоко под потолком окна зала заседаний. Я вытащил из кошеля записку, полученную якобы от Самоса, хотя сам он это отрицал, и еще раз пробежал ее глазами. Ничего нового в ней я не обнаружил. Развлечения ради я спалил ее на пламени свечи, стоявшей на столе неподалеку от меня. В лужице воска осталась только горка серого пепла.

— Подозреваю, — словно издалека донесся до меня голос Самоса, — что Кос и Тирос также замешаны в этой попытке переворота.

Я бы не удивился, если бы это оказалось правдой.

Его слова вызвали гул присутствующих. Подозрения Самоса вполне совпадали с мнением капитанов. Казалось действительно маловероятным, чтобы Севариус мог решиться на проведение подобного переворота в одиночку, без поддержки каких-либо внешних сил, наиболее вероятными из которых являлись Кос и Тирос.

— Что касается меня лично, — сказал Самос, — я устал от этой затянувшейся войны с Тиросом и Косом.

Капитаны, по крайней мере, те из них, кто еще не спал, переглянулись.

— Теперь, когда Совет взял на себя всю полноту власти в Порт-Каре, — продолжал Самос, похлопывая ладонью по подлокотнику своего кресла, — почему бы нам не заключить с ними мирное соглашение?

Его предложение меня озадачило.

Все капитаны окончательно сбросили с себя дремотное состояние и оторвали головы от сложенных перед ними на столах ладоней.

— Порт-Кар испокон веков ведет войну с Тиросом и Косом, — откинувшись на спинку кресла, удивленно заметил один из капитанов.

Я не ожидал от Самоса подобного предложения. Интересно, каковы были его мотивы?

— Как вам известно, — начал Самос, — Порт-Кар не пользуется среди остальных городов Гора ни особой любовью, ни почетом, ни хотя бы элементарным уважением.

В зале раздались смешки.

— Но правильно ли нас понимают при этом? — поинтересовался Самос. — Не заблуждаются ли они на наш счет?

Язвительный хохот, прокатившийся по рядам присутствующих, свидетельствовал, что заблуждение при этом едва ли возможно.

Даже я усмехнулся. Порт-Кар был слишком хорошо известен остальным городам Гора.

— Давайте рассмотрим нашу торговлю, — предложил Самос. — Разве не увеличится ее объем втрое, если Порт-Кар сумеет снискать себе славу города миролюбивого и радушного по отношению к своим соседям?

Зал наполнился гоготом; люди барабанили кулаками по столу. В зале не осталось ни одного спящего или равнодушного. Даже мальчишки-посыльные заливались безудержным хохотом.

В постепенно наступившей тишине спокойный, негромкий голос Бежара, темнокожего длинноволосого капитана, отвечающего на поставленный Самосом вопрос, показался еще более неожиданным.

— Несомненно, — сказал он.

В зале воцарилась полная тишина. Не осталось, мне кажется, никого, кто не затаил бы дыхания, чтобы лучше услышать слова Самоса.

— Я предлагаю Совету, — сказал Самос, — заключить мир с Тиросом и Косом.

— Нет! — тут же раздались громкие крики. — Никогда!

Когда волнение улеглось, Самос тихо произнес:

— Конечно, выдвигаемые нами условия будут отклонены.

Капитаны обменялись недоуменными взглядами, затем на их лицах появились понимающие улыбки, а некоторые из них рассмеялись.

Я усмехнулся. Самос действительно проницательный человек. Маска великодушия действительно может оказаться для нас весьма полезной. Люди могут поверить, что теперь, с приходом к власти Совета капитанов, Порт-Кар полностью изменит свою политику. А что этому может служить лучшим доказательством, нежели подобный жест в отношении своих извечных противников — Коса и Тироса? Если стремление продолжать конфликт останется только за островами, может статься, их теперешние союзники окажутся вынужденными сократить либо совсем отказать им в своей поддержке, а возможно даже, решат предоставить ее Порт-Кару. Нельзя не принимать во внимание и городов, обычно придерживающихся нейтралитета. Едва ли в этой ситуации они выкажут свое расположение Тиросу и Косу, скорее будут склонны стать на сторону Порт-Кара. По крайней мере, корабли Порт-Кара смогут после этого беспрепятственно заходить в порты, которые до сих пор оставались для них закрытыми. И кто знает, может быть, торговые корабли других городов начнут посещать Порт-Кар, когда станет известно, что это гостеприимный и миролюбивый город.

Расчеты Самоса показались мне весьма разумными.

— Ну, а что, если наше предложение мира будет принято? — поинтересовался я.

Капитаны недоуменно посмотрели на меня, кое-кто из них нерешительно рассмеялся, но большинство с нетерпением ожидали ответа Самоса.

— Думаю, это слишком маловероятно, — усмехнулся он.

— Ну а все же? — настаивал я.

По моему лицу скользнул холодный, лишенный каких-либо эмоций взгляд его серых, водянистых глаз. Я не мог угадать, что у него на душе. Губы его растянулись в кривой ухмылке.

— Значит, мирное соглашение будет подписано, — развел он руками.

— И мы будем его соблюдать? — не унимался я. — Возможен ли вообще мир между Порт-Каром и Тиросом с Косом?

— Эти вопросы мы сможем обсудить на последующих заседаниях Совета, — прервал нашу дискуссию Самос.

Присутствующие поддержали его смехом и грубыми замечаниями.

— Момент сейчас для выдвижения нами мирных инициатив весьма удобен, — продолжал развивать свои планы Самос. — Во-первых, Совет капитанов только что взял власть в свои руки, а во-вторых, судя по сообщениям верных мне людей, убар Тироса на этой неделе посетил остров Кос.

По залу прокатился недовольный ропот. Подобный визит главы Тироса не предвещал для Порт-Кара ничего хорошего. Сейчас с большей вероятностью, чем когда-либо, переговоры между двумя островами могли означать заговор против Порт-Кара. Иначе зачем еще устраивать встречу двум убарам? Тем более что в обычное время в их отношениях наблюдается не больше теплоты, чем между Порт-Каром и каждым из них в отдельности.

— Значит, они все же могут готовить свой флот для выступления против нас, — пришел к выводу один из капитанов.

— Конечно, — согласился Самос, — а мы, хотя и выступаем с мирными инициативами, должны предусмотреть и такой вариант.

По рядам прошел гул одобрения.

— А что об этом говорят ваши шпионы? — спросил я. — Ведь если они настолько хорошо информированы, что знают маршруты движения убара Тироса, от них, вероятно, не скрыть и факт объединения флотов Коса и Тироса?

Ладонь Самоса инстинктивно потянулась к рукояти меча, но он заставил себя сдержаться и, сжав ее в кулак, поместил на подлокотнике своего кресла.

— Для человека нового в Совете капитанов вы рассуждаете слишком быстро, — сухо заметил он.

— Похоже, быстрее, чем способен уследить достопочтенный Самос, — парировал я.

Интересно, подумалось мне, какие дела могут быть у Самоса с Тиросом и Косом?

— Флотилии Тироса и Коса еще не объединились, — неторопливо произнес Самос. Мне было хорошо заметно, что ему вовсе не хочется об этом говорить. — Еще не объединились, — задумчиво повторил он.

Присутствующие затаили дыхание.

Если он об этом знал, почему же не сказал раньше?

— Тогда, возможно, Самос предложит, чтобы мы прекратили патрулирование Тассы? — поинтересовался я.

Самос ответил мне холодным, как сталь, взглядом, твердым и пронзительным, как гори-анский клинок.

— Нет, — процедил он, — этого я не предлагаю.

— Отлично, — заметил я. Капитаны переглянулись.

— Да будет мир в Совете и между всеми нами, — поднял руку ответственный секретарь, сидящий за длинным столом перед снова пустующими тронами убаров Порт-Кара.

— В пиратстве я заинтересован, думаю, меньше, чем многие из моих коллег, — сказал я. — Поскольку мои занятия носят сугубо коммерческий характер, я бы только приветствовал заключение нами мира с Тиросом и Косом. Мне кажется вполне правдоподобным, что эти две державы действительно устали от войны, как нам здесь говорит Самос. Если все обстоит именно так, они, вероятно, могли бы принять предложенный нами почетный мир. Заключение мирного договора, смею заметить, открыло бы для наших кораблей не только порты Тироса и Коса, но и их союзников. Таким образом, мир, уважаемые капитаны, может оказаться для нас очень выгодным, — я перевел взгляд на Самоса. — Если, конечно, он будет предложен нами искренне и условия его будут соблюдаться.

Самос бросил на меня странный взгляд.

— Предложение мира будет искренним, — сказал он.

Я был поражен.

Капитаны начали вполголоса обмениваться мнениями.

— Боcк хороню говорил о преимуществах, которые принесет нам заключение мира, — сказал Самос. — Давайте хорошенько поразмыслим над его словами. Думаю, не многие из нас больше любят кровь, чем золото.

Шутка вызвала дружный смех.

— Если мирный договор будет заключен, — поставил вопрос Самос, — кто из вас не будет соблюдать его условия?

Он внимательно осмотрел зал.

К моему удивлению, противников мира не нашлось.

Тогда мне показалась возможность заключения мира между тремя нашими сильнейшими на Тассе морскими державами такой простой и вполне реальной. Неожиданно для себя я поверил Самосу. Мне передалось всеобщее настроение, рождавшее мысль о том, что если мира на Тассе удастся добиться, Порт-Кар будет его поддерживать.

Война между нами длилась так долго.

Смеха в зале слышно не было.

Я застыл в своем широком капитанском кресле, не сводя глаз с Самоса и не переставая удивляться ему. Странный он человек, человек-хищник, ларл. Я не мог разгадать его намерений.

— Но наше предложение мира, — неожиданно заметил Самос, — конечно, будет отвергнуто.

Капитаны переглянулись; на их лицах появились кривые ухмылки.

Я снова находился в Порт-Каре.

— Для осуществления нашей идеи, — продолжал развивать свои мысли Самос, — нам необходим посланник мира, который бы отправился на Кос, где именно сейчас находятся убары Тироса и Коса.

Я его уже почти не слушал.

— Это должен быть человек рангом не ниже капитана, который входил бы в состав членов городского Совета, чтобы подлинность его заявлений не могла вызвать сомнений.

С этим нельзя было не согласиться.

— Это должен быть человек дела, пользующийся весом и хорошей репутацией среди членов Совета.

Я поскреб пальцем пепел в застывшей восковой лужице — все, что осталось от сожженной мной на свече записки. Воск затвердел и стал желтоватого цвета. Солнце уже взошло, я чувствовал себя уставшим.

— К тому же, — говорил Самос, — это должен быть человек, не боящийся выражать свое мнение, умеющий говорить, достойный быть представителем Совета.

Самос, похоже, тоже устал, и голос у него был утомленный.

— А кроме того, — продолжал Самос, — этот человек должен быть неизвестен на Тиросе и Косе, чтобы не вызывать у них раздражения, не являться их заклятым врагом.

Сонливость тут же оставила меня.

Я все понял.

Да, Самос вовсе не глуп, усмехнулся я. Он, имеющий такой вес в Совете, мог без проблем освободиться от моего присутствия, назначив меня послом.

— И такой человек есть, — подвел итог Самос. — Это Боcк — тот, кто прибыл в Порт-Кар из дельты Воска. Пусть он и будет посланником мира на Тиросе и Косе. Я предлагаю назначить Боcка!

Наступило молчание.

Меня порадовала реакция зала. До сих пор я не отдавал себе отчета, насколько ценит меня Совет капитанов.

Антистен, первый в списке капитанов, первым и нарушил молчание.

— Я не думаю, что это обязательно должен быть капитан, — сказал он. — Отправка с подобной миссией капитана равнозначна приговору eго к пожизненному пребыванию на рабской cкамье где-нибудь на галерах Тироса или Коса. По залу прошел гул одобрения.

— А кроме того, — продолжал Антистен, — на мой взгляд, это вообще не должен быть человек из Порт-Кара, один из нас, тех, кто носит на воем плече две веревочных петли. Нашими поcланниками вполне могут выступить купцы, путешественники или капитаны других городов, если им за это, конечно, хорошенько заплатить.

— Пусть так и будет! — раздались голоса в зале. Все посмотрели на меня. Я усмехнулся.

— Для меня большая честь, что достопочтенный Самос вспомнил обо мне, несомненно, самом младшем и наименее обеспеченном из всех присутствующих здесь капитанов, — сказал я. — Быть поcланником мира — чрезвычайно ответственная обязанность, тем более, когда речь идет о наших вековечных противниках — Тиросе и Косе.

Капитаны криво усмехнулись, обменялись по-имающими взглядами.

— Итак, Боcк, вы отклоняете мое предложение? — уточнил Самос.

— Просто я считаю, — пояснил я, — что это для меня непомерно большая честь. Миссия слишком ответственна, ее должна выполнить знаменитая особа, тот, кто действительно выделяется среди нас и может вести переговоры с убарами Тироса и Коса на равных.

— У вас есть такая кандидатура? — поинтереcoвался ответственный секретарь.

— Это — Самос, — ответил я. В зале раздался смех.

— Я благодарен за выдвижение, — ответил Самос, — но мне едва ли кажется разумным назначать посланником мира того, кто является старшим капитаном Совета, вынуждать его оставить город именно в это трудное для нас время, когда Порт-Каре со дня на день может разгореться война.

— Он прав, — поддержал Самоса Бежар.

— Следовательно, вы отклоняете мое предложение? — уточнил я.

— Да, — ответил Самос, — отклоняю.

— Давайте не будем посылать капитана, — вмешался Антистен. — Пошлем кого-нибудь из Ара или Тентиса, того, кто мог бы говорить от нашего имени.

— Антистен — мудрый человек, — сказал я. — Он правильно оценивает связанный с выполнением этого поручения риск. Но многие адресованные нам слова Самоса также звучат справедливо. И главное здесь — это утверждение, что посланник мира действительно должен быть капитаном, иначе очень трудно будет доказать всю серьезность наших намерений, если не Тиросу и Косу, то их союзникам и поддерживающим нейтралитет городам и портам на островах блистательной Тассы, как, впрочем, и остальным городам на континенте, с которыми нам следует улучшать торговые отношения.

— И кто же из нас поедет? — нетерпеливо поинтересовался Бежар.

Зал снова утонул в раскатах хохота.

Когда наступила тишина, я негромко произнес:

— Могу поехать я, Боcк. Капитаны переглянулись.

— Значит, ты не отказываешься от моего предложения? — спросил Самос.

— Нет, просто я считаю, что подобную ответственную миссию следует возложить на человека более достойного.

— Не принимайте на себя этой миссии, — сказал Антистен.

— Какой будет цена за выполнение этой задачи? — спросил Самос.

— Я хочу за это галеру, — ответил я, — корабль-таран тяжелого класса.

Такого судна у меня еще не было.

— Считайте, что корабль ваш, — ответил Самос.

— Если вы, конечно, сможете за ним вернуться, — хмуро добавил сидевший рядом капитан.

— Не соглашайтесь, — повторил Антистен.

— Он безусловно вернется, — сказал Самос, — ведь ему будет обеспечена дипломатическая неприкосновенность.

Капитаны угрюмо молчали.

Я усмехнулся.

— Не надо, Боcк, — настаивал Антистен. — Не соглашайтесь, капитан!

У меня уже созрел в голове план. Без этого я ни за что бы не вызвался. Для меня, как для торговца, была привлекательна сама возможность достижения мира на Тассе. Если бы удалось убедить Кос и Тирос в целесообразности заключения мирного соглашения, а Порт-Кар — в необходимости его соблюдать, это позволило бы мне в короткий срок значительно увеличить собственные богатства. Кос и Тирос уже сами по себе являются важными рынками с практически неограниченным полем деятельности, не говоря уже о городах, выступающих их союзниками. А кроме того, даже если возложенная на меня миссия и обречена на провал, я все равно стану богаче на целую галеру, корабль-таран тяжелого класса — наиболее грозное судно из всех, что бороздят воды блистательной Тассы. Конечно, все это сопряжено с огромным риском, но я приму необходимые меры предосторожности. Уж на Тирос или Кос я бы ни за что не бросился очертя голову.

— Кроме того, — продолжал я диктовать свои условия, — в качестве сопровождения мне потребуются еще пять кораблей-таранов тяжелого или среднего класса, причем команды для них я подберу сам.

— После завершения вашей миссии эти корабли будут возвращены городу? — спросил Самос.

— Конечно.

— Вы их получите.

Мы обменялись внимательными взглядами. Интересно, неужели Самос действительно считает, что ему так легко удастся избавиться от меня, Боска, осмелившегося бросить вызов старшему из капитанов городского Совета и первому из рабовладельцев Порт-Кара? Если он и в самом деле на это рассчитывает, он очень ошибается. Я усмехнулся. Я и сам не верил, что он может быть настолько наивен.

— Вам не следует ехать, капитан. Останься, Боcк! — настойчивость Антистена уже походила скорее на просьбу, чем на дружеский совет.

Я поднялся с кресла.

— Капитан Антистен, поверьте, я очень признателен вам за заботу, — сказал я и повернулся к остальным членам Совета. — Я думаю, вы вполне можете закончить заседание без меня. Я хотел бы вернуться к себе. Эта ночь оказалась слишком долгой.

Я подобрал свой плащ, шлем, на котором теперь тоже красовался капитанский гребень из шерсти слипа, и покинул зал заседаний.

У выхода меня ждали Турнок, Клинтус и еще многие из верных мне людей.

Глава двенадцатая. ЧТО ЗА РЫБА ЛОВИТСЯ В КАНАЛАХ ПОРТ-КАРА

Подходил к концу вечер третьего дня после неудавшегося переворота, организованного Генрисом Севариусом. Я ждал, когда будут готовы к выходу в море корабли, выделенные для выполнения возложенной на меня миссии.

Исполняя свои обязанности капитана, я целыми днями кружил по городу в сопровождении Турнока, Клинтуса и небольшого отряда своих людей: до тех пор, пока военное подразделение при Совете капитанов окончательно не сформировано, охрана правопорядка города ложилась на плечи самих капитанов и их людей.

Еще до окончания экстренного заседания Совета, в ночь после неудавшегося переворота рабы под руководством специалистов Арсенала начали возводить стены вокруг владений Генриса Севариуса. Его причалы все еще были заблокированы с моря принадлежащими городу кораблями.

Стоя на верхушке недавно возведенной стены, в сотне ярдов от одного из наиболее высоких зданий Севариуса, о котором поговаривали, что это его дворец, мы с Клинтусом, Турноком и группой моих людей при тусклом свете трех горианских лун вели наблюдение за боковыми воротами владений бывшего убара. Пространство вдоль стены шириной ярдов в двадцать было вымощено булыжником и хорошо просматривалось; дальше, огибая владения Севариуса, параллельно стене проходил один из городских каналов. В нашу задачу входило перекрывать доступ осажденным к каналу и лишать их тем самым возможности бегства через городскую сеть каналов к морю.

Вдруг при слабом свете лун мы увидели, как пять человек, озираясь, вышли из широких, обитых жестью ворот Генриса Севариуса и торопливо направились к каналу. Они волокли за собой большой, туго перевязанный мешок.

— Остановить людей Севариуса! — приказал я. — Остановить предателей!

— Быстрее! — закричал один из несущих мешок. Я узнал его голос. Это был Лисьяк, ближайший помощник Клаудиуса и человек, выполнявший поручения и пользовавшийся покровительством Генриса Севариуса. Узнал я и другого, испуганно обернувшегося к нам человека. Им оказался Хенрак, тот самый, что предал своих товарищей по ренсоводческой общине.

— Скорее! — крикнул я своим людям, и мы с Турноком, Клинтусом и остальными спрыгнули со стены, служившей нам наблюдательным пунктом, поспешив к берегу канала.

Люди, тащившие мешок, собирались бросить его в воду.

Турнок на мгновение остановился и натянул тетиву своего лука. Стрела пронзила одного человека насквозь, и он растянулся на земле, конвульсивно содрогаясь всем телом.

Остальные поспешно столкнули мешок в воду и тут же бросились назад, к воротам.

Над самой головой у меня просвистела выпущенная из арбалета стрела.

Убегавшие были уже у самых ворот. Однако не все они успели спрятаться за безопасными стенами: еще дважды Турнок натягивал тетиву своего лука, и еще двое спасавшихся бегством остались лежать на земле, у самого портала. Скрыться удалось лишь двоим: Лисьяку и Хенраку.

Я увидел, как по темной поверхности воды к мешку устремились сверкающие серебристой шкурой гибкие тела хищных уртов. Медлить было нельзя.

— Нож! — скомандовал я, и мне дали нож.

— Не надо, капитан! — тревожно воскликнул Турнок.

Я зажал нож в зубах и прыгнул в воду. Когда я подплывал, мешок уже тонул, наполняясь водой. Я подпрыгнул под него, быстро разрезал ножом горловину и нащупал чьи-то связанные веревкой руки. Стрела со свистом вошла в воду у самого моего лица, и вслед за этим раздался пронзительный pванувшегося в сторону смертельно раненого урта. В воде послышался хруст и возня терзаемого хищными зубами тела: урты набросились на раненого собрата.

С ножом в зубах я извлек из мешка связанного по рукам и ногам человека, стараясь держать его голову над поверхностью воды. Изо рта у него торчал кляп, глаза были выпучены.

Это оказался юноша лет шестнадцати-семнадцати. Вместе с ним я доплыл до края канала. Один из моих людей лег на живот и, протянув руки, ухватил парня под мышки.

У меня над головой мелькнула сеть Клинтуса, раздался рассерженный визг отгоняемого урта и затем Клинтус несколько раз ткнул трезубцем в бурлящую вокруг меня черную воду. Вдруг ногу мою словно стальными тисками, утыканными иголками, схватили хищные челюсти. Меня потащило вниз. Я с силой вонзил пальцы в ушные впадины урта и оторвал его голову от своей ноги. Животное рванулось из моих рук, пытаясь вцепиться мне в горло. Я разжал кулак, и, когда оно бросилось на меня, схватил его рукой за шею, сзади, за мощными хищными челюстями. Затем я вытащил зажатый в зубах нож и с остервенением раз десять вонзил его лезвие в извивающееся темно-серое тело.

— Он уже давно мертв! — крикнул мне Клинтус.

Я с омерзением отшвырнул от себя тело мертвого урта, и оно тут же исчезло под водой, раздираемое безжалостными зубами его собратьев.

Рядом со мной на воду упал конец брошенной Клинтусом сети. Я ухватился за нее слабеющими руками. Через минуту меня, дрожащего от холода, захлебывающегося и истекающего кровью, уже вытащили на берег и отвели за окружную стену. Здесь, у разведенного часовыми костра, я снял мокрую одежду и набросил себе на плечи предложенный Турноком плащ. Кто-то протянул мне пагу в кожаной фляге.

Внезапно мне стало смешно.

— Что с вами? — спросил один из моих помощников.

— Радуюсь, что остался жив, — ответил я. Люди вокруг рассмеялись. Турнок дружески хлопнул меня по плечу.

— Мы тоже рады, капитан.

— А что у вас с ногой? — спросил кто-то из стоящих на посту наблюдателей.

— Все в порядке, — отмахнулся я, делая очередной глоток из фляги.

Оказалось, что я могу опираться на раненую ногу; ни одна из длинных рваных ран не была глубокой. Мой врач быстро их залечит.

— Где там наш улов? — поинтересовался я.

— Идите за мной, — улыбнувшись, ответил воин.

Вместе с несколькими из моих людей мы направились к следующему костру, ярдах в пятидесяти от нашего.

Там, завернувшись в длинный воинский плащ, прижавшись спиной к стене, сидел у огня юноша. Он уже был развязан и без кляпа. У него были светлые волосы и голубые глаза.

— Ты кто? — спросил его Турнок. Юноша испуганно опустил голову.

— Как тебя зовут? — допытывался Клинтус. Юноша не отвечал.

— Его бы следовало хорошенько взгреть, — недовольным тоном заметил Турнок.

Юноша поднял голову и окинул нас гордым и сердитым взглядом.

— Ого! — усмехнулся Турнок.

— Это ваши люди? — обратился ко мне юноша.

— Мои, — ответил я.

— А вы кто? — продолжал он допрос.

— Боcк, — усмехнулся я.

— Член Совета капитанов?

— Да.

Мне показалось, что в его голубых глазах на мгновение мелькнуло испуганное выражение.

— Так кто ты такой? — поинтересовался я. Он опустил голову.

— Раб, — ответил он. — Всего лишь только раб.

— Покажи руки, — потребовал я. Он неохотно протянул свои ладони. Кожа на них была нежной и гладкой.

— Клеймо на нем есть? — спросил я у воинов.

— Нет, — ответили они.

— Как же тебя зовут? Он снова опустил голову.

— Ну что ж, — сказал я. — Поскольку мы выудили тебя из канала, с этого момента тебя будут звать Фишnote 2. И раз уж ты раб, на тебя наденут ошейник, поставят на тело клеймо и отведут в мои владения.

Мальчишка, казалось, едва сдерживался от переполняющей его ярости.

Я подал знак, и мои люди увели его. Со мной остались только Клинтус и Турнок.

Этот мальчишка, подумалось мне, может оказаться для меня весьма полезным. Попадись он в руки кого-либо из Совета капитанов, его несомненно подвергли бы пыткам и публичной казни или, в лучшем случае, отправили на галеры. В моих же владениях его настоящее имя можно будет сохранить в тайне. В свое время я найду ему применение. Ясно одно: я ничего бы не выиграл, передав его Совету.

— Кто этот мальчишка? — спросил Турнок, провожая глазами тающую в темноте завернутую в плащ хрупкую фигуру юноши.

— Конечно, Генрис Севариус, — ответил я.

Глава тринадцатая. БОСК СТАНОВИТСЯ ПИРАТОМ

— Перекрасьте мои корабли в зеленый цвет, — приказал я.

Близилась к концу Пятая переходная стрелка; прошло уже четыре месяца после неудавшейся попытки переворота от имени Генриса Севариуса.

К этому времени флаг Боска, пирата, развевающийся за кормой моего судна, уже наводил ужас на каждого, кто бороздил воды блистательной Тассы.

Сейчас я расскажу о том, как это начиналось.

Четыре месяца назад на своем самом быстроходном корабле-таране, в сопровождении еще двух собственных боевых судов и пяти кораблей-таранов тяжелого класса, переданных мне для выполнения возложенной на меня миссии, я направился к окруженной мощными заградительными сооружениями гавани Телнуса, являющегося главным городом Коса. На острове есть еще три города — Селнар, Темос и Джад, но Телнус самый крупный из них.

На берегу я нанял баркас, а свою шлюпку отправил обратно на корабль.

Перед тронами убаров Тироса и Коса я должен буду предстать в одиночество.

Таково было мое желание, и это являлось частью разработанного мной плана.

Я до сих пор хорошо помню, как стоял перед ними в тронном зале дворца.

Насколько смог подробно, я изложил убарам Тироса и Коса основной смысл предложения Совeта капитанов Порт-Кара и раскрыл перед ними перспективы торговли и мирного сотрудничества между двумя их крупнейшими государствами блистательной Тассы и несправедливо пользующимся дурной славой Порт-Каром, стоящим в дельте реки Воск.

Пока я говорил, убар Коса — Луриус из Джада и убар Тироса — Чембар из Кастры, по прозвищу Морской Слин, сидели на тронах молча. Они не задали ни одного вопроса; они просто слушали меня.

Следует сказать, что столицей Тироса является Кастра; другой единственный действительно крупный город носит название Тентиум.

В стороне, под шелковым покрывалом, в богатых одеждах, украшенных драгоценными камнями, со свитой Чембара, сидела дочь убара Тироса Вивина. На Косе она оказалась вовсе не случайно. Ее доставили сюда специально для того, чтобы Луриус мог полюбоваться на нее и, если найдет ее приятной, оставить ее в качестве свободной спутницы, или официальной жены. Таким образом, она должна была стать связующим звеном между двумя островами.

Покрывало на лице Вивины было прозрачным, и это позволяло мне увидеть, что она ослепительно красива, хотя и слишком юна для замужества. Я перевел взгляд на заплывшего жиром Луриуса из Джада, убара Коса, который бесформенным мешком расплылся на троне. Вот, значит, как обстоит дело, подумалось мне. В противовес Луриусу, Чембар из Кастры, убар Тироса, был худощавым, пучеглазым человеком с тонкими нервными руками. Я не сомневался, что он очень умен и мастерски владеет оружием. У Тироса, сказал я себе, очень умелый и опасный правитель.

Оба убара терпеливо слушали мою речь.

Когда я закончил, Чембар, поглядев на Луриуса, поднялся с места и с видимым безразличием произнес:

— Прикажите захватить его корабли!

— Попробуйте, — усмехнулся я. — Вы обнаружите, что они давно выведены из гавани Телнуса.

Луриус, колыхая необъятных размеров животом, неуклюже вывалился из кресла и затряс кулаком.

— Тарларион! — завопил он. — Тарларион из Порт-Кара!

— Ваше восклицание позволяет мне сделать вывод, что вы отклоняете наши мирные предложения, — подвел я итог нашей встречи.

Луриус от возмущения едва не задохнулся.

— Ваша догадка верна, — ответил Чембар, снова устраиваясь на троне.

— Тогда позвольте с вами распрощаться, — сказал я.

— А вот уйти вам, я думаю, не удастся, — усмехнулся Чембар.

— Заковать его в цепи! — взвизгнул Луриус. Я удивленно посмотрел на них обоих.

— Я требую дипломатической неприкосновенности, — как можно спокойнее сказал я.

— Вам в ней отказано! — брызгая слюной, с багровым от ярости лицом, закричал Луриус.

Я почувствовал, как мне выворачивают за спиной кисти и защелкивают на них наручники.

— Вам был предложен мир, — с укоризной произнес я.

— А мы отказываемся принять его! — закричал Луриус.

Я услыхал смех девушки, Вивины, которую происходящее, очевидно, забавляло. Некоторые из придворных также засмеялись.

Луриус, тяжело дыша, снова опустился на свой трон.

— В рабство его! В рабство! — бормотал он. — Выставить на продажу на невольничьем рынке!

Девушка весело смеялась.

— Может быть, оказавшись в темных гребных трюмах, прикованным к скамье для рабов, ты, мой бравый капитан из Порт-Кара, увидишь, что ты не так смел и сообразителен, каким хочешь здесь казаться, — тяжело отдуваясь, предрекал Луриус.

— Посмотрим, убар, — ответил я. Я почувствовал рывок цепи на руках и повернулся, чтобы оставить зал.

— Подожди, — услышал я за спиной голос Чембара.

Я снова повернулся к убарам,

— Я хочу тебе представить, — сказал Чембар, указывая на разряженную девушку под прозрачным покрывалом, — мою дочь Вивину.

— Я вовсе не желаю быть представленной этому тарску из Порт-Кара, — с презрительной гримасой процедила девушка сквозь зубы.

— Давай не будем забывать о правилах приличия, моя дорогая, — напомнил ей Чембар.

Девушка гордо вскинула голову и, положив затянутую в перчатку маленькую ладонь на протянутую ей Чембаром руку, спустилась с небольшого возвышения, на котором находились троны Луриуса и Чембара. С недовольным выражением лица она остановилась передо мной.

— Позвольте представить вам, капитан, — с показной учтивостью произнес Чембар, — убару Вивину.

Девушка отвесила едва заметный поклон.

— Польщен, — в свою очередь поклонился я, — весьма.

— Тарларион, — снова процедила девушка.

Она окинула меня презрительным взглядом и, сопровождаемая Чембаром, вернулась на свое место.

— Сверхъестественная красота, ваше высочество, которую, простите меня за дерзость, едва ли может скрыть ваше покрывало, в самом деле достойна убары острова Кос, — сказал я. Луриус осклабился.

Девушка позволила себе снисходительную улыбку,

— …или ошейника рабыни в Порт-Каре, — как ни в чем не бывало добавил я.

Луриус, потрясая кулаками, вскочил на ноги. Девушка, залившись краской под шелковым прозрачным покрывалом, сверкая глазами, также вскочила с кресла и устремила в меня свой обвиняющий пальчик.

— Убейте его! — кричала она. — Убейте!

Я услышал, как за спиной у меня два клинка со свистом выскочили из ножен.

Но Чембар смеялся. Он жестом приказал охранникам спрятать оружие. Луриус, взбешенный, смотрел на него с немым удивлением. Девушка, вне себя от ярости, опустилась в свое кресло.

— А ведь обнаженная, — продолжал я демонстрировать силу своего воображения, — она несомненно будет выглядеть еще прекраснее.

— Убейте его! — прошипела она.

— Нет, — улыбаясь ответил Чембар.

— Я только хотел сказать, — извинился я, — что ваша несравненная красота напомнила мне подносящих пагу рабынь в тавернах Порт-Кара, обслуживающих посетителей обнаженными. Многие из них действительно красивы.

— Убейте его! Убейте! — бормотала она.

— Нет, — смеялся Чембар.

— Не смей говорить со мной так, будто я рабыня! — воскликнула она.

— А ты себя ею не считаешь? — поинтересовался я.

— Какая наглость! — закричала она.

Я с убедительным видом кивнул Луриусу, оторопело уставившемуся на меня выпученными глазами.

— В Порт-Каре мне служат и многие свободные женщины, — заметил я.

— Как ты смеешь, тарларион! — крикнула она. — Я буду убарой Коса!

— Ну, желаю вам счастья, ваше высочество, — посочувствовал я.

Я бы и руками развел, не будь они скованы.

Она от возмущения даже не нашлась, что ответить.

— Здесь вы будете убарой, — продолжал я гнуть свое. — В моем доме вы были бы кухонной рабыней.

— Убейте его! — завопила она.

— Тише, — сказал ей Чембар. Девушка умолкла.

— Как ты, наверное, знаешь, — сказал Чембар, — Вивина обещана Луриусу, убару Коса.

— Я не знал, что обещание уже дано, — ответил я.

— Этим утром я дал свое слово, — кивнул Чембар.

Луриус оскалил зубы.

Девушка кипела от бешенства.

В зале раздались звуки вежливого похлопывания кулаком по плечу, что символизирует у гориан аплодисменты, хотя их воины в этом случае гремят оружием.

Чембар улыбнулся и поднял руку, призывая придворных к тишине.

— Этот союз, — сказал он, — свяжет между собой оба наших острова. Следующим этапом укрепления наших отношений послужит создание объединенной флотилии, что позволит нам нанести в Порт-Кар достойный визит.

— Понимаю, — ответил я.

— Уже сейчас, — продолжал Чембар, — обе наши флотилия находятся в боевой готовности.

— И когда произойдет их объединение? — поинтересовался я.

— К началу Шестой переходной стрелки.

— А вы не боитесь раскрывать передо мной свои планы? — спросил я.

— Ну, ведь здесь мы все — друзья, — усмехнувшись, пожал плечами Чембар.

— Но некоторые — рабы, — многозначительно добавила девушка.

— Вот именно, — подтвердил я, глядя ей в лицо, — рабы.

Ее глаза сверкнули.

— Вы как-то связаны, — продолжал я удовлетворять свое любопытство, — с Генрисом Севариусом, одним из убаров Порт-Кара?

Чембар усмехнулся.

— Мы имеем дело с его регентом Клаудиусом, — ответил он.

— А с самим Генрисом Севариусом?

— Ну, он всего лишь мальчишка.

— Но в его руках определенная власть.

— Нет, он ничего собой не представляет. Вся власть сосредоточена в руках его регента, Клаудиуса.

— Понятно, — снова повторил я.

— Хорошенько запомните это имя, капитан. Скоро Клаудиус станет единственным убаром Порт-Кара.

— Не без помощи Тироса и Коса. И, как я подозреваю, этот убар будет вашим ставленником.

— Совершенно верно, — рассмеялся Чембар.

— Но вы не можете не знать, что Клаудиус и сторонники Генриса Севариуса не пользуются в Порт-Каре поддержкой.

— Наша информация, капитан, надежнее, чем вы, очевидно, себе представляете, — усмехнулся Чембар. — Уверяю вас, мы сумеем вывести Клаудиуса из его теперешнего затруднительного положения.

— Вы, кажется, неплохо осведомлены о том, что происходит в Порт-Каре, — заметил я.

— Да, — согласился Чембар. — И кстати, если хотите, можете познакомиться с нашим главным агентом, тем, кто в свое время поведет наши флотилии к Порт-Кару.

— С удовольствием познакомлюсь, — ответил я. От группы богато одетых придворных, стоящих несколько поодаль от тронов убаров, отделился старавшийся до сих пор держаться неприметно человек.

У него были длинные черные волосы, стянутые сзади алой лентой.

В левой руке он держал позолоченный шлем, украшенный гребнем из шерсти слина, отличительным знаком капитана Порт-Кара.

Я ожидал, что этим человеком окажется Самос.

— Я Лисьяк, — сказал он. — Ты, Боcк, конечно, помнишь меня.

Я усмехнулся, вспоминая, как он с горсткой своих людей поспешно удирал от нас из владений Генриса Севариуса. Это происходило на следующую ночь после того, как я спас брошенного ими в канал юношу, за день до увеличения нами числа охранников у возведенной вокруг имения опального убара стены. Не думаю, чтобы после этого еще кому-нибудь из сторонников Клаудиуса удалось бежать.

— Я даже помню тебя раньше, чем ты думаешь, — сказал я.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Ты ведь тот самый капитан, на которого в дельте Воска напали бесчисленные ренсоводы и который вынужден был, бросив все свои корабли и богатства, спасаться от них бегством, — уточнил я. — Не так ли?

— Этот человек опасен, — предупредил Лисьяк Чембара. — Я советую его убить.

— Нет, — ответил Чембар. — Мы продадим его в рабство и получим от него хоть какую-нибудь пользу.

Девушка, убара Вивина, откинула назад голову и весело рассмеялась.

— Он очень опасен, — повторил Лисьяк. Чембар посмотрел на меня.

— На деньги, что мы получим от вашей продажи, — сказал он, — будет приобретено кое-какое снаряжение для наших кораблей. Сумма, конечно, будет небольшая, но зато вы сможете почувствовать, что не остались в стороне от столь важного мероприятия, как организация объединенного флота Тироса и Коса, и внесли посильный вклад в его будущую силу и славу. Я не ответил.

— Надеюсь также, — продолжал Чембар, — что вы окажетесь не единственным из капитанов Порт-Кара, сидящих на веслах на наших галерах.

— Кажется, вы не оставляете за мной права выбора, — ответил я. — Позвольте мне, по крайней мере, удалиться отсюда.

— С удовольствием, — сказал Чембар. — Но вы кое-что забыли.

— Вот как? Что именно?

— Вы забыли попрощаться с убарой Вивиной, — напомнил Чембар.

Я с удивлением посмотрел на него.

— Вы ведь с ней больше не увидитесь, — пояснил он.

Я обернулся к девушке.

— Я не часто спускаюсь в гребные трюмы круглых кораблей, — с издевкой уточнила она. В комнате раздался смех.

— А вы вообще бывали когда-нибудь в трюмах галер? — поинтересовался я.

— Конечно, нет, — гордо встряхнула она головой.

Естественно, высокородные госпожи совершают плавания по морю в специально оборудованных, роскошных каютах, расположенных в кормовой части корабля.

— Не огорчайтесь, — посоветовал я ей, — может быть, когда-нибудь у вас появится такая возможность.

— Что вы хотите этим сказать? — огрызнулась она.

— Это просто шутка, — успокоил ее Чембар.

— И когда же высокородная убара собирается поднять чашу свободной спутницы в честь союза с Луриусом, достопочтенным убаром Коса? — поинтересовался я.

— Сначала я вернусь на Тирос, — поделилась убара Вивина своими планами, — где будут сделаны все необходимые приготовления. Затем на кораблях, груженных сокровищами, мы отправимся в праздничный вояж к бухте Телнуса, где я официально приму предложение руки Луриуса и выпью с ним вино свободного союза.

— Позвольте пожелать вам, убара, приятного и лишенного опасностей плавания, — с легким поклоном произнес я. — Счастливой вам жизни.

Она кивнула в ответ и рассмеялась.

— Вы упомянули о кораблях с сокровищами, — заметил я.

— С колоссальными сокровищами, — уточнила она.

— Значит ли это, что одного вашего тела для благородного Луриуса недостаточно? — полюбопытствовал я.

— Негодяй! — крикнула она. — Тарск!

Чембар рассмеялся.

— Уведите его прочь! — закричал Луриус, стиснув подлокотники трона и весь подавшись вперед.

— Прощайте, убара, — с поклоном произнес я.

— Прощай, раб! — процедила она сквозь зубы.

Меня резко дернули за цепи, сковывающие руки за спиной, и поволокли, спотыкающегося, из тронного зала высокородных особ.

Когда на следующее утро с восходом солнца меня, закованного в кандалы, в сопровождении многочисленной охраны вывели из дворца Луриуса, убара Коса, улицы города еще были пустынны. Ночью, видимо, прошел небольшой дождь, и на булыжной мостовой местами сверкали лужицы. Попадающиеся на пути лавки были заперты на засовы, древесина которых еще выглядела потемневшей от ночного дождя. Сквозь окна домов кое-где пробивался слабый свет. Я обратил внимание на согнутую фигуру какого-то крестьянина, встреченного нами у самых ворот города, пришедшего, очевидно, продавать свои овощи, готовый суп или тур-па, и явившегося слишком рано. Он казался спящим и едва ли нас заметил. Это был крупный мужчина, настоящий гигант, в грубом, натянутом до самых глаз крестьянском плаще. Рядом стоял его прислоненный к стене завернутый в шкуры длинный лук. Когда мы проходили мимо, человек зябко поежился во сне и плотнее запахнул на себе плащ, из-под которого теперь высовывалась только его жесткая растрепанная рыжая шевелюра.

Я молча усмехнулся.

У пристани меня без лишних церемоний приковали к целой веренице рабов.

К восьми часам стали сходиться капитаны круглых кораблей и начали торговаться со старшим надсмотрщиком о цене на гребцов. Надсмотрщик, на мой взгляд, хотел получить слишком много за свой товар, учитывая, что мы предназначались только для использования на скамьях галер. Я, однако, воздержался высказывать по этому поводу свои соображения. К тому же он наверняка получил указания продать нас как можно дороже. Кос, очевидно, не жалел ни сил, ни средств на снаряжение своей флотилии. В подобной ситуации каждая медная монета приобретала для острова совершенно особое значение, поскольку вкладывалась сейчас в дело упрочения будущей славы и могущества.

Меня же занимали в этот момент совершенно иные проблемы, и больше всего раздражало хозяйское отношение ко мне будущих владельцев, осматривавших меня, похлопывающих руками и заглядывающих в рот, дабы исследовать качество зубов. Очевидно, я был в неплохой форме, если меня решили выставить на продажу в качестве гребца на галеры.

Поблизости от помоста с выставленными на нем на продажу рабами сидел, скрестив ноги, рыбак, занятый починкой разложенной перед ним сети. Рядом, у его ног, лежал трезубец. Заметив подошедших к помосту новых рабов, он откинул с лица длинные пряди черных волос и проводил вновь прибывших внимательным взглядом своих серых глаз.

— Ну-ка, пожми мне руку, — потребовал один из капитанов. — Я беру к себе только сильных людей.

Он протянул мне кисть руки.

Я сжал ее в ладонях.

Через мгновение он взвыл от боли.

— Хватит, раб! — приказал надсмотрщик, охаживая меня плетью по плечам.

Я разжал кулак; ломать руку человеку я вовсе не хотел.

Тот стоял напротив меня, смущенно потирая руку и с недоверием окидывая взглядом мою, очевидно, производящую на него менее сильное впечатление фигуру. Затем, вероятно, решив, что я все же не слишком хорош для его корабля, он отправился осматривать следующие кандидатуры будущих гребцов на галеры.

— Выкинешь еще что-нибудь подобное, — пообещал надсмотрщик, — и я тебе глотку перережу.

— Сомневаюсь, что вы порадуете этим Луриуса и Чембара, — заметил я.

— Да, тут ты прав, — усмехнулся надсмотрщик.

— Сколько вы хотите за этого раба? — поинтересовался следующий подошедший капитан с тщательно подстриженной щегольского вида бородкой.

— Пятьдесят медных тарнских дисков, — ответил мой продавец.

— Это слишком много, — заметил капитан. Я был с ним совершенно согласен, но заводить об этом спор со своим надсмотрщиком не стал.

— Такова назначенная за него цена, — пожал плечами надсмотрщик.

— Хорошо, — сказал капитан и жестом приказал стоящему у него за спиной писцу отсчитать моему продавцу пятьдесят медных монет.

— Могу я спросить, — обратился я к капитану, — имя моего нового хозяина и название его корабля?

— Я Тенрикс, — ответил он, — Тенрикс из Темоса. А корабль мой называется «Звезда Темоса».

— И когда мы отходим? — спросил я. Он рассмеялся.

— Раб, ты задаешь вопросы, как пассажир.

Я улыбнулся.

— Мы выйдем в море с вечерним отливом, — сказал он.

— Спасибо, хозяин, — поблагодарил я его.

Тенрикс в сопровождении писца двинулся дальше вдоль ряда рабов. Я заметил, что рыбак уже закончил свою работу и тоже собрался уходить. Он аккуратно сложил залатанную сеть и перебросил ее через плечо. Затем он поднял с земли трезубец и, даже не оглянувшись, побрел с пристани.

Старший надсмотрщик пересчитал полученные пятьдесят медных монет.

Я неодобрительно покачал головой.

— Это слишком много, — сказал я ему. Он пожал плечами и усмехнулся.

— Раз кто-то выкладывает требуемую сумму, — сказал он, — значит, цена приемлемая.

— Да, — согласился я, — пожалуй, вы правы.

Я не был особенно разочарован, увидев «Звезду Темоса». Это, конечно, оказался круглый корабль. Я с удовольствием разглядывал его широкие палубы. Его трюмы должны быть очень глубоки и вместительны. Такой корабль будет двигаться медленно.

Меня даже не расстроила выданная мне в качестве обеда корка хлеба с луковицей и пригоршней гнилого гороха; не думаю, чтобы мне пришлось долго так питаться.

— Сомневаюсь, что грести на таком корабле покажется тебе пустячным делом, — заметил гребной мастер, пристегивая мои кандалы к тяжелому брусу, лежащему вдоль скамей.

— Что-то рабов у вас маловато, — с нескрываемым сожалением сказал я.

— А кроме того, — усмехнулся он, — сомневаюсь, что тебе покажется пустячным делом мне угодить.

— Что же рабов у вас так мало? — никак не мог успокоиться я.

Мастер повернул ключ в замке на моих кандалах и, хохоча во все горло, отправился на кормовую палубу, где и уселся на своем кресле, лицом к нам.

У него перед креслом, поскольку корабль был действительно велик, сидел темп-мастер — громадного роста широкоплечий мужчина с перетянутыми кожаными ремнями запястьями. Перед ним стоял громадный медный барабан, ударами в который темп-мастер по ходу движения судна отмечает ритм для гребцов.

— Весла наружу! — раздалась команда старшего мастера.

Все гребцы выставили весла в бортовые проемы.

Над головами у нас, на верхней палубе, раздавались крики матросов, отдающих швартовы и отталкивающих корабль от пристани тремя традиционно принятыми для этого длинными шестами. Паруса не будут подняты на реях, пока судно не выйдет из гавани.

Я услышал скрип рулей, ощутил едва заметный крен судна, услышал глухой плеск воды о проконопаченный, пахнущий смолой борт.

Мы отошли от земли.

Огромные глаза, нарисованные по обеим сторонам на носу корабля, теперь, наверное, уже смотрят в сторону моря. На всех кораблях Гора, независимо от типа или класса, к которому они принадлежат, всегда изображаются глаза — на деревянной голове тарна, возвышающейся над носовой палубой боевых кораблей-таранов, или прямо по обеим сторонам носовой части круглых судов, таких, например, как «Звезда Темоса». Это последнее, что делают с кораблем перед его первым спуском на воду. Изображенные на бортах судна глаза отражают веру горианских матросов в то, что корабль является чем-то живым, одушевленным. Поэтому ему необходимы глаза, чтобы он мог видеть море.

— Приготовиться! — приказал старший гребной мастер.

Весла замерли в горизонтальном положении.

— Весла на воду! — последовала команда.

Темп-мастер ударил обмотанной кожей деревянной колотушкой в стоящий перед ним громадный медный барабан.

Весла, все, как одно, погрузились лопастями в воду.

Я покрепче уперся ногами в деревянный брус под скамьей и изо всех сил налег на рукоять весла.

Корабль медленно, как упитанная, пышнотелая, тяжелая и неповоротливая птица, начал нехотя двигаться к проходу между двумя высокими круглыми башнями, охраняющими вход в гавань Телнуса, столицы острова, города, в котором находится трон убара Коса.

Мы уже два дня были в море.

Сейчас, как и четыре раза в день, мы ели из жестяных мисок брошенную в них горсть гнилого гороха, луковицу и ломоть хлеба. Затем по очереди передавали друг другу кожаный бурдюк с водой.

Весла были втянуты внутрь.

Нам не приходилось грести до изнеможения, как обычно. Все два дня мы шли под попутным ветром, который начал стихать только вчера под вечер.

На «Звезде Темоса», как на большинстве круглых кораблей, мачты были установлены намертво, в отличие от боевых галер, на которых мачты можно было снимать. Грот-мачта располагалась примерно посередине судна, а фок-мачта находилась ярдах в четырех-пяти впереди. Паруса на обеих мачтах имели треугольную форму, а рея фок-мачты была вполовину короче реи грот-мачты.

До сих пор мы шли с хорошей для тяжелого корабля скоростью, но ветер постепенно слабел.

Этим утром нам уже несколько часов пришлось просидеть на веслах.

Время перевалило за полдень.

— Как я догадываюсь, — произнес, подходя ко мне сзади, гребной мастер, — ты был капитаном в Порт-Каре.

— Да, я капитан, — согласился я.

— Был капитаном в Порт-Каре, — уточнил он.

— Для Порт-Кара я так и остался капитаном.

— Ну, здесь не Порт-Кар, — заметил он. — Да и ты не капитан.

Я пристально посмотрел ему в лицо.

— Порт-Кар находится везде, куда доходит его сила и власть.

В глазах гребного мастера появилось удивление.

— Я просто заметил, что ветер стихает, — пояснил я свою мысль. Он побледнел.

— Да, ветер стихает, — согласился он. В этот момент с верхушки грот-мачты до нас донесся крик впередсмотрящего:

— Два корабля слева по борту!

— Весла наружу! Приготовиться! — тут же поступила команда гребного мастера, торопливо направившегося к своему креслу.

Я быстро смахнул в рот остатки хлеба и гороха и поставил миску под скамейку.

Затем вытолкнул весло в бортовой проем и установил его в уключину.

Над головой у нас, по верхней палубе, забегали десятки ног.

Вскоре, перекрывая крики людей, раздалась команда капитана Тенрикса:

— Право на борт!

Судно стало медленно забирать вправо. И тут же раздался новый, на этот раз испуганный, крик наблюдателя:

— Еще два корабля! Справа по борту!

— Прямо руля! — закричал Тенрикс. — Поднять все паруса! Гребцам — полную скорость!

Едва «Звезда Темоса» легла на прежний курс, гребной мастер приказал темп-мастеру задавать для нас, гребцов, максимально быстрый ритм работы.

С верхней палубы спустились два матроса с плетьми в руках и стали за спиной мастера.

Я усмехнулся.

Избитые или нет, гребцы могли работать только в меру своих сил, а этого явно не будет достаточно.

С верхушки грот-мачты донесся новый крик; теперь в нем слышался уже неприкрытый ужас:

— Два корабля прямо за кормой! — извещал наблюдатель.

Тяжелые ритмичные удары обмотанных кожей колотушек темп-мастера по медному барабану молотом отдавались в голове.

Примерно через полчаса я услышал голос Тенрикса, обращавшегося к впередсмотрящему:

— Ты еще не можешь различить их флаг? — спрашивал он.

— Он белый с вертикальными зелеными полосами! — прокричал в ответ наблюдатель. — И на нем изображена голова боска!

Один из сидевших спиной ко мне гребцов бросил на меня через плечо быстрый взгляд.

— Как твое имя, капитан? — вполголоса спросил он.

— Боcк, — ответил я, все так же налегая на весло.

— Ай-й-й! — воскликнул он.

— Грести! Не останавливаться! — крикнул мастер.

Матросы с плетьми спустились с кормовой палубы и стали в проходе между скамьями гребцов, ожидая только приказа пустить плети в дело, но их присутствие, насколько я заметил, не прибавило рабам старания.

— Они приближаются! — донесся сверху чей-то голос.

— Быстрее! — прозвучала следующая команда.

Темп-мастер выжимал из гребцов предельную скорость; долго они так выдержать не могли.

Еще через четверть часа я услышал то, чего с таким нетерпением ожидал:

— Еще два корабля! — сообщил наблюдатель.

— Где? — спросил Тенрикс.

— Прямо по курсу!

— Право на борт! — скомандовал Тенрикс. — В половину угла!

— Правые весла — суши! Левые — работать! — приказал старший мастер.

В несколько ударов весел «Звезда Темоса» развернулась вправо на восемь делений компаса.

— Полный вперед! — распорядился старший мастер.

— Что нам делать? — услышал я шепот сидящего спиной ко мне раба.

— Греби, — ответил я.

— Молчать! — крикнул один из стоящих рядом матросов и одарил каждого из нас ударом хлыста. Затем, видимо, начиная поддаваться панике, они, едва сознавая, что делают, принялись вдвоем охаживать всех нас плетьми. Двое из рабов выпустили из рук весла, еще несколько человек сбились с ритма.

Гребной мастер бросился в проход между скамьями и, вырвав из рук матросов кнуты, отправил их наверх.

Он был хорошим гребным мастером.

— Суши весла! — приказал он, давая гребцам настроиться на новый ритм. — Приготовиться! Весла на воду!

Темп-мастер снова принялся отбивать ритм. «Звезда Темоса» начала набирать скорость.

— Быстрее! — распорядился спустившийся с верхней палубы офицер.

Едва ли он знал физические возможности гребцов лучше, чем мастер; этот-то наверняка выжимал из рабов все, что мог. Уже сейчас выдерживать задаваемый темп-мастером ритм было практически невозможно. Рабы начали задыхаться.

— Уменьшить темп на пять ударов в минуту, — распорядился гребной мастер.

— Идиот! — услышал я реакцию офицера.

Он бросился по ступеням к кормовой палубе и сильным ударом в лицо вышвырнул гребного мастера из его кресла.

— Максимальный темп! — крикнул он темп-мастеру. — Еще быстрее!

Удары колотушки посыпались в медный барабан как горох.

Офицер удовлетворенно крякнул и снова поднялся на верхнюю палубу.

Заданный офицером темп не снижался, и уже через пару минут сначала двое гребцов сбились с ритма, затем запутались лопастями весел еще несколько человек.

Темп-мастер, подчиняясь приказу, продолжал отсчитывать удары с заданной частотой. Гребцы не в силах были выдерживать навязываемый ритм и опускали весла на воду в том темпе, в котором им позволяли собственные возможности. Удары барабана начинали им только мешать.

Гребной мастер, размазывая по лицу кровь с разбитых губ, поднялся на ноги.

— Суши весла! — крикнул он и, обращаясь к темп-мастеру, добавил: — Снизить темп на десять ударов от максимальной скорости!

Мы подхватили этот ритм, и «Звезда Темоса» снова двинулась вперед.

— Быстрее! — донесся сверху приказ офицера. — Быстрее!

— Это не боевой корабль! — крикнул ему старший мастер. — Он не может идти с такой скоростью!

— Тогда ты умрешь! — пообещал ему офицер. — Можешь в этом не сомневаться!

Темп-мастер испуганно продолжал отмерять ритм, заданный гребным мастером; сам мастер, с окровавленным лицом, едва сдерживаясь от сотрясающей его нервной дрожи, направился по проходу между скамьями рабов.

Он остановился напротив меня и посмотрел мне в лицо.

— Здесь командую я, — сказал я ему.

— Я знаю, — ответил он.

В эту минуту в гребной трюм сбежал по ступеням офицер. Глаза его дико блуждали, в руке сверкало лезвие обнаженного меча.

— Кто из этих капитан из Порт-Кара? — крикнул он.

— Это я.

— Ты тот, кого называют Боском? — уточнил он.

— Да.

— Я пришел убить тебя.

— На вашем месте я бы этого не делал, — посоветовал я.

Его занесенная над моей головой рука на мгновение задержалась.

— Если со мной что-нибудь произойдет, — пояснил я, — мои парни очень расстроятся.

Рука, сжимающая меч, медленно опустилась.

— Снимите с меня цепи, — приказал я ему.

— Где ключ? — обратился он к старшему мастеру.

С меня сняли кандалы, и я поднялся со скамьи. Рабы были поражены, но продолжали ритмично налегать на весла.

— Тех из вас, кто останется со мной, я выпущу на свободу, — пообещал я.

У рабов вырвался единодушный радостный крик.

— Сейчас я здесь отдаю приказы, — продолжал я. — Вы будете делать все, что я скажу.

Последовал новый ликующий крик.

Я протянул руку, и офицер вложил в нее меч, рукоятью в ладонь.

Я кивнул ему на свое место на скамье, имея в виду, что он может его занимать.

Офицера перекосило от ярости, но он благоразумно повиновался.

— Они готовятся взять нас на абордаж! — донесся чей-то крик с верхней палубы.

— Весла внутрь! — машинально распорядился гребной мастер.

Весла мгновенно оказались внутри гребного трюма.

— Весла наружу! — скомандовал я.

Весла вытолкнули наружу, и тотчас по правому борту раздался оглушительный скрежет, треск ломающегося дерева и крики людей. Вырванные из рук гребцов весла, прежде чем быть перемолотыми снаружи в щепы, дробили рабам ребра и руки, сбрасывали их со скамей, крушили все вокруг. Последовал мощный толчок, и на какое-то мучительно долгое мгновение судно резко накренилось вправо, зачерпывая гребными проемами в бортах воду. Затем оно выровнялось, но в его покачивании на волнах появилось что-то беспомощное, подавленное.

На мой взгляд, битва была окончена.

Я посмотрел на офицера.

— Возьмите ключ и освободите рабов, — сказал я.

Сверху доносился голос Тенрикса, приказывавшего своим людям взять оружие и приготовиться отбить атаку.

Офицер, двигаясь вдоль скамей для гребцов, одного за другим освобождал прикованных к ним рабов.

Я взглянул на мастера.

— В гребном деле ты показал себя хорошим специалистом, — сказал я. — Но сейчас здесь много раненых. Попробуй, может, управляться с ними у тебя получится не хуже.

Он кивнул и направился к пострадавшим во время сближения кораблей.

Я тяжело опустился на скамью и вытащил из-под нее свою миску, как оказалось, заполненную теперь водой, где среди размокших горошин плавали две корки хлеба — остатки моей трапезы. Я решил, что пропадать добру не стоит, тем более, что морская вода не способна была еще больше испортить горох, и так едва пригодный в пищу, и принялся жевать хлеб, время от времени выглядывая через гребной проем наружу.

«Звезда Темоса» уже была окружена восемью кораблями, два из которых — настоящие боевые галеры — относились к классу тяжелых. Ни с одной, ни с другой стороны пока не было брошено ни одного копья или дротика, не выпущено ни одной стрелы.

Затем я услышал, как капитан Тенрикс отдал своим людям команду не оказывать сопротивления.

Доносившиеся сверху звуки свидетельствовали, что на борт «Звезды Темоса» поднимаются новые люди.

Я расправился с жалкими остатками своего обеда и, сунув миску под скамью, с офицерским мечом в руке поднялся на верхнюю палубу.

— Капитан! — радостно воскликнул Турнок.

Рядом, усмехаясь, стояли Таб и Клинтус.

С облепивших «Звезду Темоса» кораблей послышались радостные крики и лязг оружия.

Я поднял над головой меч в ответном приветствии.

— Благодарю вас, капитан, — обратился я к Тенриксу.

Он кивнул.

— Ваше мастерство, — продолжал я, — произвело на меня сильное впечатление. Вы действительно отличный капитан.

В его глазах появилось удивление.

— И команда у вас подобрана с толком, и корабль хороший.

— Что вы собираетесь с нами сделать? — поинтересовался он.

— «Звезда Темоса» нуждается в небольшом ремонте, — ответил я. — Думаю, вы сумеете его обеспечить на Тиросе или на Косе.

— Так мы свободны? — недоверчиво спросил он.

— Платить за гостеприимство капитана тем, что забираешь его корабль, было бы для пассажира слишком неучтиво, — заметил я.

— Благодарю вас, Боcк, — с достоинством ответил он. — Спасибо, капитан из Порт-Кара.

— Но рабов я, конечно, освобожу. Они пойдут с нами. Надеюсь, ваша команда сумеет сама справиться с парусами или добраться до берега на веслах?

— Да, все будет в порядке.

— Доставьте бывших рабов — и раненых, и здоровых — на борт наших кораблей, — обратился я к Клинтусу. — Через час я хочу быть уже на пути к Порт-Кару.

Клинтус жестом подозвал к себе нескольких матросов и передал им мое распоряжение.

— Капитан, — услышал я у себя за спиной. Я обернулся: рядом стоял гребной мастер.

— Вы хорошо справляетесь со своим делом, — сказал я ему. — На боевой галере вам тоже на шлась бы работа.

— Но ведь я был вашим врагом, — напомнил он.

— Зато теперь, если хотите, можете быть в числе моих друзей, — предложил я.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Я буду.

Я повернулся к Табу и Турноку.

— Я привез мир Тиросу и Косу, — заметил я им, — и за это меня отправили на галеры.

— Может, тебе нужно было нести им не мир, а войну? — поинтересовался Таб. Я рассмеялся.

— Теперь, я надеюсь, они обидели тебя в достаточной степени, чтобы мы могли направить против них свои корабли? — продолжал он.

— Да, теперь мы можем выступить против них, — сказал я.

Радостные возгласы вырвались в ответ у стоящих вокруг людей, считавших, что корабли Боска без толку бороздят воды блистательной Тассы.

— Боска задели! — рассмеялся Турнок. — Теперь тем, кто это сделал, не поздоровится! Берегитесь, Тирос и Кос!

— Да, — повернулся я к Тенриксу, — предупредите их, пусть остерегутся. Капитан коротко кивнул.

— И что мы собираемся сейчас делать, капитан? — спросил Клинтус.

— Возвращаемся в Порт-Кар, — ответил я. — Насколько я помню, там должна ожидать меня боевая галера тяжелого класса за выполнение мной миссии на Косе.

— Верно! — воскликнул Турнок.

— Ну, а что мы будем делать, когда придем в Порт-Кар? — не унимался Клинтус.

— Перекрашивать наши корабли в зеленый цвет, — ответил я, многозначительно глядя ему в глаза.

Зеленый цвет на Тассе считается цветом пиратов. Они покрывают зеленой краской корпус кораблей, их паруса, мачты и даже снасти. В ярких солнечных лучах, отражающихся от морской поверхности, зеленый цвет наименее различим в бескрайних просторах блистательной Тассы.

— Наконец-то! — радостно воскликнул Таб.

Остальные поддержали его ликующими криками.

Взглянув на поднявшегося на палубу офицера, меч которого был у меня в руках, я рассмеялся и с силой вогнал острие клинка в доски палубы у самых его ног.

— Ваше оружие! — бросил я ему на прощание.

Затем я перебрался через поручни «Звезды Темоса» и поднялся на палубу одной из тяжелых боевых галер.

За мной перебрались некоторые из моих людей, освобождавших абордажные крючья и веревки, удерживавшие наши корабли у бортов «Звезды Темоса».

— Курс — на Порт-Kap! — скомандовал я.

— В Порт-Кар! — радостно подхватили мои матросы.

Вот как случилось, что корабли Боска были теперь перекрашены в зеленый цвет.

Через месяц переоборудованные корабли Боска — одна легкая галера, два корабля среднего и один тяжелого класса — уже бороздили воды Тассы. А к концу второго месяца флаг Боска уже был известен от Янды до Торвальдсленда и от дельты Воска до тронных залов Тироса и Коса.

Богатства мои значительно увеличились, а количество судов засчет захваченных мной в качестве трофеев возросло настолько, что они уже не вмещались в акватории моих владений. На деньги, добытые мною мечом на просторах Тассы, я приобрел себе длинную пристань со складами в западной части Порт-Кара. Но даже это не позволяло мне разместить на берегу всю свою флотилию, и, чтобы избежать проблем, связанных со швартовкой, я вынужден был продать большинство захваченных мной круглых кораблей и часть боевых галер легкого класса. Круглые корабли я старался с полной загрузкой задействовать в торговле, в основном полагаясь при этом на советы Лумы, моей рабыни, выполняющей роль старшего учетчика моего дома. Корабли-тараны, обычно группами по три-четыре судна, действовали у меня против Тироса и Коса, донимая их своими вылазками; сам же я по большей части возглавлял группу из пяти тяжелых боевых галер, курсировавших по безбрежным водам Тассы в поисках крупной добычи.

Но все это время я не забывал и о флотилии круглых судов, нагруженных сокровищами, которая должна была отправиться с Тироса на Кос. Мне повсюду мерещились сундуки, набитые благородными металлами и драгоценными камнями, которые должны сделать Вивину более желанной для ее убара.

Я отправил верных мне людей на Тирос, Кос и во многие другие порты Тассы.

Думаю, теперь мне были известны расписания выхода судов из портов Тироса и Коса и перевозимые ими грузы даже лучше, чем членам Советов обоих островов.

Так что не было ничего удивительного в том, что я, Боcк, вышедший из болот, в период Пятой переходной стрелки года 10120 от основания города Ар, через четыре месяца после неудавшегося переворота в Порт-Каре, стал адмиралом целой флотилии из восемнадцати своих собственных тяжелых боевых кораблей и двадцати судов, принадлежащих городу, доверенных мне по решению Совета для транспортировки грузов, которыми я мог пользоваться в удобное для себя время. И вот почему я стоял сейчас на капитанском возвышении на кормовой палубе своего флагманского корабля «Дорны» — гордости и украшения моей эскадры.

— Слева по курсу корабли! — донесся до меня голос наблюдателя.

— Мачту долой из мачтовой скважины, — приказал я Табу. — Паруса снять и уложить вдоль фальшборта. Приготовиться к бою!

Глава четырнадцатая. КАК БОСК ПОВЕЛ ДЕЛА НА ТАССЕ

Необходимо понимать, что корабль уже сам по себе — оружие. «Дорна» как боевой корабль является довольно типичным представителем судов своего класса, поэтому мне бы хотелось остановиться на ее описании подробнее.

Конечно, воды Тассы бороздят многочисленные суда, отличающиеся друг от друга и своими размерами, и формой корпуса, и палубными надстройками, но главным отличием между ними служит устройство банки гребца, или скамьи для сидящих на веслах. Все корабли делятся на так называемые одноместные, то есть со скамьями, предназначенными для одного гребца, двухместные и трехместные, со скамьей соответственно для двух и трех человек. Подобные различия в конструкции определяются функциональным назначением каждого конкретного корабля, поскольку место, занимаемое располагающимися перпендикулярно оси судна скамьями, рассчитанными на трех гребцов, оставляет в гребном трюме несравненно меньше свободного места, нежели расположенные в том же порядке скамьи, предназначенные для одного человека. Следует также заметить, что, как это ни покажется странным на первый взгляд, корабли с трехместной конструкцией гребной скамьи по мощностным характеристикам не намного превосходят корабли с одноместной банкой, зато значительно уступают им в маневренности. «Дорна» поэтому, как и большинство тарнских судов, принадлежала к кораблям одноместной конструкции.

Опять-таки как большинство боевых галер, она имела вытянутую, несколько приплюснутую с боков форму и относительно высокую посадку. Обшивка у нее гладкая, и дощатый настил укреплен по краям и на стыках бронзовой полосой, хотя на некоторых кораблях он удерживается клиньями. Толщина самого настила, в зависимости от места его расположения, колеблется от двух до шести дюймов, а чтобы его упрочить, в настильной части вдоль всего корабля проложены четырехдюймовые рейки. У нее одна съемная мачта и одна длинная свободно крепящаяся рея. Парус треугольный, так называемого латинского типа. Длина киля — сто двадцать восемь горианских футов, а ширина бимса — шестнадцать, что, собственно, и позволяет отнести «Дорну» к классу тяжелых кораблей. Высота ее надводного борта, или расстояние от палубы до ватерлинии, составляет пять горианских футов. Это длинное низкобортное подвижное судно.

Киль у нее спрямленный, что при ее высокой посадке, даже принимая во внимание ее размеры, позволяет швартовать ее на мелководье. Подобная возможность для горианцев имеет немалую ценность, поскольку среди мореходов является общепринятым с наступлением сумерек подводить судно к берегу, разбивать на земле лагерь, где они смогут переночевать, а утром снова пускаться в путь.

Носовой таран «Дорны» — мощный, отделанный металлом заостренный выступ в форме клюва тарна — расположен прямо под ватерлинией. В задней своей части, для предотвращения глубокого проникновения в тело атакуемого корабля, таран имеет ограничитель — щит, выполненный в традиционной форме хохла тарна. Вся конструкция корабля и его конфигурация направлены на то, чтобы обеспечить прочность его носовой, таранной части, и при нанесении удара сосредоточить максимальную мощь на таране, или шпоре, как его еще называют. Так что корабль уже сам по себе действительно является оружием.

Нос у «Дорны» вогнут и опущен вниз, что не позволяет противнику нанести лобовой удар, а корма полукруглая. На корме установлены два руля, или пера, управление которыми вынесено на румпель. Ахтерштевень, или выступающая над водой хвостовая часть судна, выполнен таким образом, чтобы по возможности точнее повторить хвостовое оперение тарна, с тем лишь различием, что хвост судна не поднят, как у птицы, а опущен, словно стелется над водой. Раскраска хвостовой части корабля, как и носовой, копирующей голову тарна, как правило, максимально приближена к естественной расцветке птицы, имеющей бесчисленное количество сочетаний и оттенков.

Моя «Дорна», конечно, была полностью окрашена в зеленый цвет.

Помимо носовых и кормовых, расположенных под верхними палубами помещений, на «Дорне» в центральной части имелись две небольшие, футов двенадцати высотой, палубные надстройки. Здесь же находились помещенные на турелях две легкие, быстрозарядные катапульты, две тяжелые, с механическим цепным приводом, и восемь инерционных метательных установок. К вооружению, конечно, следует отнести и так называемые стригущие ножи, расположенные по обоим бортам корабля между носовой его частью и первым гребным люком. Это длинные стальные серповидные клинки, крепимые непосредственно к остову корaбля. Изобретенные Терситусом из Порт-Кара, они быстро снискали себе широкую популярность и теперь, насколько я знаю, устанавливаются на всех строящихся судах, независимо от того, какому городу судно принадлежит.

Хотя, как я уже говорил, бимс «Дорны» равняется шестнадцати горианским футам ширина ее палубы составляет двадцать один юрианский фут, что объясняется формой со длинного прямо угольного гребного трюма с расположенными по обеим его сторонам весельными портами, заменяющимися на некоторых судах металлическими уключинами. Гребные банки, или скамьи гребцов, несколько приподняты относительно нижней палубы и установлены на несущей балке бортовой части каркаса корабля, расширяющегося кверху от места гребца. Сам гребной трюм смещен ближе к носу, что позволяет не только увеличить размеры кормовой палубы, но и делает, по представлениям горианских судостроителей, всю весельно — рычажную систему корабля более маневренной и эффективной.

Поначалу размеры и вес весел приводят в недоумение, однако на самом деле конструкция весла и его крепление в уключине направлены на максимальное облегчение управления им. Следует упомянуть хотя бы о том, что весло при его длине в двадцать семь — тридцать футов и весе порядка тридцати стоунов — что составляет около ста двадцати фунтов, — крепится в уключину примерно на расстоянии одной четверти от края, обращенного внутрь судна. Кроме того, эта чагть весла уравновешивается свинцовым грузом с тем концом весла, который выступает с внешней стороны борта, что значительно облегчает работу гребца.

Гребная палуба галеры открыта для воздуха, что принципиально отличает ее от гребного трюма круглого судна.

Всего на «Дорне» сто двадцать гребных мест, что опять таки является средним количеством для судов этого класса.

В моем распоряжении находилось сейчас тридцать кораблей-таранов: восемнадцать моих собственных и двенадцать взятых мной из Арсенала.

В состав флотилии с сокровищами, включая и ее эскорт, должно было входить семьдесят кораблей: сорок боевых галер и тридцать круглых судов. Из этих сорока кораблей-таранов двадцать пять принадлежали к судам тяжелого класса и пятнадцать — к среднему. У меня же из тридцати галер кораблей-таранов тяжелого класса было двадцать, а среднего — десять. Легкими галерами ни я, ни мой противник не располагали.

Я взял себе за правило никогда не таранить круглые корабли и позаботился, чтобы слухи об этой моей практике получили самое широкое распространение. В гребных трюмах рабских галер уже в течение нескольких месяцев не утихали разговоры о том, что Боcк не только не топит круглые корабли, но, взяв их на абордаж, даже выпускает рабов на свободу. Думаю, если бы я не придерживался подобной тактики, мои действия против круглых кораблей в последние месяцы не были бы столь успешными. А кроме того, я позаботился о распространении слухов о том, что я бываю очень недоволен, узнав о жестоком обращении с рабами на захваченном мной судне и тем более об их убийстве. Это не могло не превратить рабов в гребных трюмах круглых кораблей в моих многочисленных молчаливых союзников. В подобной ситуации едва ли от рабов можно было ожидать, что они при преследовании их судна одним из моих кораблей будут грести в полную силу, а гребной мастер, нисколько не сомневающийся, что его судно вот-вот будет захвачено, вряд ли станет сурово наказывать их за медлительность или грозиться убить. Перед Тиросом и Косом, таким образом, стояла альтернатива: либо использовать на своих круглых судах свободных вольнонаемных матросов, что являлось не только нетрадиционным вариантом решения данного вопроса, но и довольно дорогостоящим, либо привлечь для сопровождения флотилии дополнительное количество кораблей-таранов. Именно этот, последний, менее — хотя и не намного — накладной вариант транспортировки сокровищ в конце концов был принят решениями городских Советов Тироса и Коса. Впрочем, едва ли можно было ожидать, что к охране флотилии, выполняющей подобную задачу, отнесутся с меньшей серьезностью.

В связи с проводимой мной в отношении круглых кораблей тактикой я не мог предполагать, что корабли Тироса и Коса станут ввязываться со мной в сколько-нибудь серьезный поединок. Таким образом, то, что при нормальном положении дел являлось бы соотношением наших сил как семьдесят кораблей против моих тридцати, в подобной ситуации сокращалось до соотношения сорока или пусть даже пятидесяти кораблей неприятеля против моих тридцати. Однако и при таком перевесе на стороне противника я не мог затевать с ним сражение. У меня не было ни малейшего желания ввязываться в бой, пока наши силы с неприятелем по крайней мере не сравняются, но, безусловно, еще лучше было бы иметь над ним численное превосходство. При этом наибольшее значение, как я понимаю, имеет не то, каким общим количеством кораблей располагает флотилия, а то, сколько из них вовлечено в сражение в данном месте и в данное время.

В соответствии с этими мыслями я и начал осуществление намеченного мной плана.

С двенадцатью своими кораблями я стал медленно приближаться к флотилии с сокровищами, двигаясь на северо-запад.

Мачты на моих кораблях были опущены, а паруса вместе с реями сняты и уложены на палубе.

На борту у меня — что, в общем, довольно распространено на Тассе, — находились барабанщики и флейтисты, призванные поднимать боевой дух команды корабля, и сейчас вокруг нас по воде далеко разносились звуки бравурных мелодий, под ритм которых поднимались и опускались весла наших галер.

С капитанского возвышения на корме «Дорны» через подзорное стекло я наблюдал, как на идущих далеко впереди вражеских кораблях-таранах начала убирать мачты. До меня даже донеслись приглушенные расстоянием сигналы труб, передающих с корабля на корабль команду подготовки к бою. Хотя я не мог еще различить самих палуб кораблей, я не сомневался, что приготовления на них идут полным ходом. Лучники сейчас наверняка проверяют свое оружие и с нижних палуб и трюмов уже выносят наверх копья и щиты. В жаровнях раздуваются огни для разогрева смолы и камней, вероятно, уже разложенных в груды рядом с катапультами. Вдоль бортов, наверное, уже выставляются емкости с водой для тушения пожара. Через десять минут верхние палубы корабля опустеют, и на них останутся только эти атрибуты предстоящего сражения, гребные люки будут задраены и корабль будет готов к бою.

Все это было мне слишком хорошо знакомо; подобные приготовления шли сейчас и на моих кораблях.

— Скорость — в четверть максимальной! — приказал я сидящему несколькими футами ниже меня гребному мастеру.

Я не хотел приближаться к неприятельской флотилии слишком быстро.

Командование тиросской флотилии не могло предположить, что мне хорошо известно количество и состав находящихся в их распоряжении кораблей.

Зато оно должно было ожидать, что меня ошеломят сила и мощь, c которыми мне пришлось столкнуться.

Некоторое время я с усмешкой прислушивался к бравурным мелодиям, старательно выводимым моими флейтистами и барабанщиками.

Затем, когда я увидел, что передние боковые корабли, сопровождающие флотилию c сокровищами, ррзвернулись в мою сторону, я отдал музыкантам команду прекратить представление.

Когда они затихли, до нас донеслись столь же бравые мелодии, лихо исполняемые флейтистами и барабанщиками на борту вражеских кораблей.

Я отдал гребному мастеру команду сушить весла.

Я хотел, чтобы со стороны казалось, будто я поражен и нахожусь в нерешительности относительно того, продолжать мне атаку или же лучше самому пуститься наутек.

Я приказал своему трубачу-сигнальщику сыграть команду «Суши весла!» и продублировать ее вывешенными на мачтовых фалах флажками.

Теперь в монотонных воинственных ритмах я уже мог различить команды, отдаваемые на неприятельских судах боевыми трубами, а через подзорную трубу мог без труда наблюдать за вывешиваемыми на мачтовых фалах флажками. Хотя я не знал в точности значений условных сигналов, подаваемых на их кораблях, я нисколько не сомневался в том, что они приняли инсценированные мною действия за проявление нерешительности и стремились, очевидно, навести на меня еще больший ужас, пустившись за нами вдогонку. Я услышал новую серию поданных трубой сигналов, вслед за чем заметил, как от продолжающих двигаться прежним курсом круглых судов отделились несколько тарнских кораблей из состава сопровождения и направились в нашу сторону.

Я сложил подзорную трубу и удовлетворенно рассмеялся. Стоящий рядом Турнок криво усмехнулся.

Все шло как нужно.

— Разворачиваемся! — распорядился я. — Мастер, скорость — половина максимальной.

Следуя своему плану, я даже не подал эту команду остальным кораблям. Я хотел, чтобы все выглядело так, словно мы поспешно пускаемся наутек, и у неприятеля создалось впечатление, будто мои корабли по собственной инициативе решили оставить предполагаемое место сражения, а сам я был настолько испуган, что в суматохе даже забыл предупредить своих товарищей.

Над водой зазвучали призывные сигналы боевых труб: с неприятельских кораблей подбадривающие, с моих — тревожные, требующие разъяснений, что делать дальше. Ритмичные звуки флейты и барабана с кораблей флотилии с сокровищами слышались все яснее.

Выпущенное метательным устройством густооперенное копье, облитое горящей смолой, с шипением ушло в воду в сотне ярдов от нас.

Я снова поднес к глазам подзорную трубу.

В нашем направлении, вытянувшись в ряд, двигалось десятка два тарнских кораблей.

«Дорна» развернулась и в половину максимальной скорости двинулась на юго-восток, в сторону, прямо противоположную от преследующих нас кораблей. Остальные одиннадцать моих судов в полном беспорядке последовали за нами.

Тут я, словно впервые вспомнив об этом, приказал трубачу дать сигнал к отступлению.

Эти двенадцать кораблей, включая, конечно, и «Дорну», были у меня самыми быстроходными. Тот отрыв, который мы имели по отношению к первому из преследующих нас кораблей, позволил бы нам — если бы мы того пожелали, — держаться на безопасном расстоянии от противника бесконечно долго, либо, если бы его корабли оказались быстрее наших, — в чем я искренне сомневался, — он все равно мог бы догнать нас не раньше, чем через несколько часов.

Сейчас мы двигались в половину максимальной скорости.

Я надеялся, что преследователи наши окажутся людьми настойчивыми.

Они изо всех сил старались это доказать.

Еще одно горящее копье с шипением ушло в воду. На этот раз оно упало всего лишь в пятидесяти ярдах у нас за кормой.

Через четверть часа я насчитал в рядах наших преследователей уже тридцать кораблей. Может, их было и больше, но последних я уже не мог различить. Сама флотилия с сокровищами продолжала двигаться в прежнем направлении.

Я с любопытством наблюдал, как выпущенное метательной машиной горящее копье описало в воздухе широкую дугу и упало в воду ярдах в пятнадцати позади и правее кормы «Дорны».

Я усмехнулся.

— Держи скорость три четверти максимальной, — посоветовал я гребному мастеру.

Мои корабли, рассыпавшиеся вокруг, подчеркнуто беспорядочным строем двигались на юго-восток. За каждым из них следовало два-три судна-преследователя. «Дорна», воспринятая неприятелем как флагманский корабль, поскольку возглавляла наш прежний строй при инсценировке неудавшегося нападения, удостоилась чести собрать за собой целых пять преследователей. Через два часа, иногда незначительно увеличивая скорость, иногда снижая, в зависимости от того, хотели мы оторваться от проявляющего излишнюю прыткость противника или, наоборот, подбодрить, когда он начинал, казалось, впадать в уныние, нам удалось выстроить все преследующие нас корабли в длинную цепочку, очередность следования в которой определилась в зависимости от индивидуальных возможностей каждого судна.

К этому времени остальные восемнадцать кораблей моей эскадры уже, конечно, должны были атаковать с севера неприятельскую флотилию с сокровищами, охраняемую теперь лишь десятком боевых тарнских кораблей.

Меня уже даже начала удивлять та настойчивость, с которой наш противник вел преследование.

Перед началом инсценирования нашей атаки я поднял на мачту флаг Боска, надеясь, что это послужит для наших будущих преследователей дополнительным стимулом: Тирос и Кос, несомненно, не поскупились, назначая пену за мою голову. Однако я не мог ожидать, что погоня окажется столь беспощадной и продолжительной.

Очевидно, я недооценивал собственную значимость для жителей этих двух островов.

Я пожал плечами.

Право же, им не следовало быть такими кровожадными.

Наконец незадолго до полудня капитан идущего первым за нами неприятельского корабля понял, что или его просто водят за нос, или он действительно не в состоянии догнать наши корабли.

— Суши весла! — приказал я, наблюдая, как оторвавшийся от остальных неприятельский корабль медленно разворачивается назад.

— Как люди? — спросил я гребного мастера. Это был тот самый мастер, со «Звезды Тимоса».

— Они выносливые, — похвалил он. — Мы ведь не шли с максимальной нагрузкой.

— Пусть отдохнут, — сказал я.

С удаляющегося судна донесся сигнал трубы, и на фалах мачты взвились дублирующие команду флажки. Шедшие следом корабли начали тоже разворачиваться. Отставшие на значительное расстояние корабли, очевидно, увидев в подзорное стекло сигнал флажками, также стали менять направление.

Как только я заметил» что ближайшие к нам неприятельские корабли двинулись в обратном направлении, я немедленно отдал приказ:

— Разворачиваемся! Скорость — максимальная!

Гребцы откликнулись радостными возгласами. Я нисколько не сомневался, что в быстроходности «Дорна» значительно превосходит преследовавший ее до сих пор корабль, удаляющийся сейчас примерно в половину своей максимальной возможной скорости.

Не думаю, что у него будет время развернуться еще раз.

Мы шли без единого выстрела, стараясь ничем не выдать своих намерений.

Мы были уже в пятидесяти ярдах от неприятельского корабля, когда стоящий на корме матрос, бросив взгляд назад, удивленно вскрикнул.

А сколько было крику, когда через какое-то мгновение тяжелый металлический таран «Дорны» мощным ударом разнес в щепы корму неприятельского корабля на фут ниже ватерлинии!

— Задний ход! — тут же скомандовал наш гребной мастер, и «Дорна», все еще содрогаясь от нанесенного ею на полном ходу удара, начала медленно отходить назад.

— Право руля! — распорядился я. — Весла на воду! Полный ход!

Корма неприятельского корабля была уже почти полностью под водой, когда мы проходили мимо него.

Несколько выпущенных из арбалета стрел с глухим звоном вонзились в укрепленные борта «Дорны».

Других выстрелов не последовало.

Впереди нас было еще четыре корабля. До ближайшего оставалась сотня ярдов.

Грохот от столкновения наших кораблей и крики утопающих разнеслись над водой далеко во все стороны.

Мы увидели, как идущий впереди корабль предпринимает отчаянные усилия, чтобы спешно развернуться, но прежде, чем ему это удалось, «Дорна» своим тараном раскрошила ему заднюю часть борта, двигаясь по инерции, смела его со своего пути и понеслась дальше, настигая следующую жертву.

Вслед нам с уходящего под воду судна понеслись отчаянные сигналы боевой трубы, стремящейся предупредить об опасности идущий впереди нас корабль.

Он тоже начал разворачиваться, и мы протаранили его как раз посередине, проломив борт, как яичную скорлупу.

К этому времени оба оставшихся впереди нас корабля были предупреждены об опасности. Капитаны их, более опытные или же не столь отчаянные, как их потерпевшие неудачу предшественники, решили не повторять ошибки и не пытаться спровоцировать нас на лобовую атаку. Они решили применить другую тактику. Корабли их набирали максимально возможную для них скорость.

— Скорость — половина максимальной, — сказал я мастеру.

Он усмехнулся в ответ и вышел размяться на середину гребной палубы.

Через подзорную трубу я внимательно оглядывал горизонт.

Почти все корабли, попадавшиеся мне на глаза, были моими собственными, зелеными. Вдалеке покачивались обломки двух неприятельских судов. Я был бы рад, если бы каждый из моих кораблей, которых я сейчас не видел, как можно дольше продолжал эту игру со своими преследователями. Уведи каждый из них за собой по два-три корабля противника, и наши шансы сравняются. Да, по два-три корабля — именно по стольку и будет приходиться на каждое из моих судов, если между ними разгорится сражение. Но вот сражения-то допускать и не следует. А кроме того, как только неприятельское судно ложится на обратный курс, оно становится совершенно беззащитным перед моими собственными, значительно более быстроходными кораблями.

Я снова направил подзорную трубу на ближайший удаляющийся от меня корабль. Как я и ожидал, с момента, когда я приказал снизить скорость до половины максимально возможной, расстояние между нами существенно увеличилось. Еще через пять-шесть минут его капитан должен решить, что отошел от меня на расстояние достаточное, чтобы успеть развернуться. Он, конечно, должен предполагать сейчас, что, преследуя его, я иду с максимальной скоростью, то есть так, как поступал в данную минуту он сам. Я, однако, продолжал удерживать скорость лишь в половину максимально возможной. Мастер, стоя в проходе между скамьями гребцов, голосом задавал им нужный темп.

Когда я увидел, что впереди идущий тиросский корабль, капитан которого был уверен в том, что он правильно рассчитал мою скорость и разделяющее нас расстояние, начал выполнять разворот, я понял, что пришло время действовать.

— Давай! — крикнул я своему мастеру.

Тот, не теряя ни секунды, начал отсчитывать гребцам максимальный темп.

«Дорна», хищная и прекрасная, полетела над волнами, рванув с места, как сорвавшийся с цепи слин.

Таран ее вонзился в самую середину корабля, проломив ему борт так же, как и его предшественнику.

Через мгновение «Дорна» уже высвобождала свой спрятанный под воду клюв из пронзенного ею тела беспомощно трепещущей жертвы.

Мы вернулись к преследованию оставшегося последним корабля. Он не выказывал попыток совершить разворот. Расстояние между нами было приличным.

— Полный ход, — приказал гребной мастер темп-мастеру и поднялся ко мне на кормовую палубу.

— Сможем ли мы его догнать? — спросил я его.

— Дайте мне свою трубу, — попросил он. Я протянул ему подзорную трубу.

— Ты знаешь этот корабль? — спросил я.

— Нет, — покачал он головой.

Какую-нибудь минуту-другую он внимательно изучал форму корабля, его посадку, ритм движения, весла, после чего вернул трубу мне.

— Да, мы сможем его догнать, — сказал он и, спустившись на рулевую палубу, устроился в своем кресле.

— Скорость — три четверти максимальной, — услышал я отданную темп-мастеру команду.

Я ни о чем его не спрашивал; я знал, что он действительно мастер своего дела.

Время от времени я подносил к глазам подзорную трубу и неизменно отмечал про себя, что расстояние между нашими кораблями постепенно увеличивается.

Однако по прошествии полутора.часа я вдруг заметил, что дистанция между нами со времени моего последнего наблюдения осталась прежней.

Мои гребцы продолжали выдерживать скорость в три четверти максимальной.

Гребной мастер снова поднялся ко мне на палубу. На этот раз он даже не попросил у меня подзорной трубы.

— У него на борту сто тридцать два весла, — сказал он» — но сам корабль у него тяжелее и в глубине посадки нам не уступает.

— Кажется, он сбросил скорость, — заметил я.

— Да, сейчас он идет примерно на три четверти, — согласился мастер, — так же, как и мы. Нельзя идти долго на пределе. Здесь он допустил ошибку. Теперь даже на свои три четверти мы его догоним.

— Спасибо, мастер, — поблагодарил я.

Он кивнул и вернулся на свое место.

Вскоре нашему противнику стало ясно, что оторваться от нас ему не удастся. Значит, рано или поздно ему придется вступить в бой.

Еще через четверть часа я заметил, что он начинает готовиться к развороту.

— Скорость — четверть максимальной, — сказал я старшему мастеру, а затем, четырьмя минутами позже, отдал приказ: «Сушить весла!»

Оба корабля — наш, «Дорна», и неприятельский — замерли один против другого, неподвижные, отвечающие лишь легкому колебанию волн Тассы.

Нас разделяло ярдов четыреста.

Поскольку главным оружием этих кораблей служит их таран и стригущие ножи, самым опасным для них является лобовая атака. Поэтому при создании подобной ситуации в бою, когда в море встречаются лишь два неприятельских корабля, их поединок складывается из того, что оба они начинают кружить друг около друга, обмениваясь снарядами, стремясь зайти противнику в корму и выбирая удобный момент для нанесения удара. Я нисколько не сомневался, что «Дорна» — корабль более легкий, с высокой посадкой и коротким килем — окажется более послушным рулю, маневренным и подвижным, и рано или поздно ему удастся достать своего противника.

Думаю, капитан неприятельского корабля также нисколько не заблуждался на этот счет. Его действия со всей очевидностью свидетельствовали, что он стремится избежать сражения. Теперь же, кажется, у него не оставалось выбора.

Он вел себя так, как я и ожидал.

Его весла заработали на полную мощность, и тяжелый корабль устремился к нам с такой скоростью, что таран его, мощный тарнский клюв, поднялся над водой, высекая из ее поверхности белую пену.

Я рассмеялся.

Мы поймали этот корабль, доказали ему преимущество «Дорны» и ее гребного мастера.

Противник не слишком хотел вступать в сражение.

— Рулевые — четверть поворота на правый борт! — приказал я.

— Да, капитан! — ответили они.

— Мастер, — сказал я, — по-моему, теперь у нас свидание с флотилией Тироса и Коса.

— Да, капитан, — усмехнулся он и, обращаясь к темп-мастеру, добавил: — Скорость максимальная!

Таран неприятельского корабля прошел мимо нас. Мы проскользнули один возле другого так быстро, что не успели даже обменяться выстрелами.

Через какое-то мгновение неприятрльстсил корабль был уже в сотне ярдов у нас за кормой.

Я рассмеялся.

Обернувшись, я наблюдал, кaк он разворачивается по направлению к Косу.

Я помог ему уклониться от сражения, если, конечно, оно должно было состояться.

— Рулевые — держать направление на флотилию с сокровищами, — распорядился я.

— Да, капитан, — откликнулись они.

— Скорость — половина максимальной, — сказал я гребному мастеру.

— Да, капитан, — кивнул он.

С флотилией с сокровищами все обстояло именно так, как я ожидал. Из сорока сопровождающих ее боевых кораблей тридцать, увлекшись преследованием, позволили себе удалиться на непростительно большое расстояние. Четыре из них я потопил, а пятый вывел с театра боевых действий. Подобная история повторилась с каждым из моих одиннадцати заманивавших неприятеля в ловушку кораблей. Некоторым из судов противника, уцелевшим при возвращении к флотилии, удалось сгруппироваться, образовав бригаду из десяти-одиннадцати кораблей. Они, безусловно, продолжали представлять собой определенную угрозу, но к флотилии с сокровищами они еще не подошли. Остальные же суда противника были либо потоплены, либо повреждены настолько, что не в состоянии были продолжать движение. Сама флотилия и оставшиеся у нее в качестве прикрытия десять наиболее быстроходных судов, пока их увлеченные преследованием товарищи бороздили воды блистательной Тассы, подверглись молниеносному, беззвучному, абсолютно неожиданному нападению остальных моих восемнадцати боевых кораблей. Используя в основном довольно простую тактику так называемой «двойной атаки» — заключающейся в том, что два действующих в паре корабля, нападая на одиночно стоящий корабль противника, подходят к нему с разных направлений, вынуждал его тем самым подставить незащищенный борт или корму либо одному, либо другому из нападающих, — моим матросам удалось меньше чем за час уничтожить или вывести из строя семь из десяти оставшихся в качестве прикрытия боевых кораблей. Еще двоим позволено было убежать с поля боя, а последний, десятый, так и продолжал уклоняться от поединка, держась — даже сейчас! — среди круглых кораблей. Кстати, большинство круглых кораблей благоразумно отошли подальше от места, на котором разыгралось сражение, хотя из тридцати первоначально входивших в состав флотилии круглых кораблей после окончания сражения мы смогли собрать лишь двадцать два, да еще один подобрали по дороге и пригнали назад наши возвращающиеся корабли.

Вести какие-либо действия против захваченных мной круглых кораблей я вовсе не собирался. Они были моими. Гораздо больше я был заинтересован в том, чтобы вернуть и те семь круглых судов, которым удалось от нас ускользнуть. Поэтому, как только к месту сосредоточения флотилии вернулось достаточное число моих кораблей, я начал организовывать преследование оставшихся тиросцев. Вывешенными на мачтовых фалах флажками и сигналами боевой трубы я отдал соответствующие распоряжения находящимся поблизости от меня кораблям, а те, в свою очередь, передали их более дальним. Я откомандировал для преследования десять своих кораблей и направил пять из них к Косу, предполагая, что, вероятнее всего, именно это направление изберут для себя ускользнувшие суда противника. Остальным пяти кораблям предстояло следовать прямо противоположным курсом, растянувшись — как и первая пятерка — в ряд на максимально возможное расстояние. Если поиски обеих пятерок не увенчаются успехом, через два дня они должны будут вернуться в Порт-Кар.

Отдав необходимые указания и распрощавшись с уходящими на задание судами, мы стали дожидаться возвращения последнего из моих одиннадцати участвовавших в отвлекающем маневре кораблей.

С его приходом для охраны и конвоирования флотилии с сокровищами у нас уже было двадцать судов — более чем достаточно, чтобы справиться с возможно решившими вернуться боевыми кораблями противника.

Я приказал установить мачту и закрепить ее в мачтовой скважине, после чего поднялся на смотровую площадку.

Вид двадцати трех только что обретенных мною круглых кораблей доставил мне истинное удовольствие.

Круглые корабли, как, впрочем, и корабли-тараны, имеют между собой некоторые отличия, но в основном это — как я уже говорил, — двухмачтовые, с намертво закрепленным мачтовым стволом корабли, несущие два треугольных паруса. Несмотря на то, что на борту каждого круглого судна есть гребцы — как правило, рабы, — они большей частью передвигаются под парусом. Определяется это не только тяжестью самого судна, но и его возможностью двигаться чуть ли не прямо против ветра, чего лишены корабли-тараны, обладающие для этого слишком мелкой посадкой и малой yстойчивостью. Двигаясь против ветра даже под большим углом, боевой корабль практически невозможно удержать от крена на подветренный борт и захлестывания водой его гребных люков, что зачастую приводит к трагическим результатам. Поэтому боевые корабли, как правило, идут под парусом только при благоприятном ветре. По сравнению с кораблем-тараном круглое судно меньше боится непогоды, а следовательно, и длительных переходов. Обладая большой вместительностью, оно способно принять на борт значительный груз. Конструкция корабля определяется его предназначением: круглого — транспортировкой грузов на большие расстояния, корабля-тарана — охотой и уничтожением неприятельского судна. В отличие от крепкого, добротного, медлительного круглого корабля, боевому нужна прежде всего скорость и маневренность; это не извозчик, это — хищник.

Рассматривая корабли через подзорную трубу, я не мог сдержать усмешку.

В самом центре между двадцатые тремя круглыми судами на волнах покачивалась длинная багрово-красного цвета галера, над которой развевался пурпурный флаг Коса. Судно поражало своей красотой, а золотая кайма по краю знамени свидетельствовала о том, что оно принадлежит главнокомандующему флотилии с сокровищами.

Я сложил подзорную трубу и по узкой веревочной лестнице спустился на палубу.

— Турнок, — сказал я, — передай флажками команду: «На абордаж! «

— Да, капитан, — ответил тот.

Экипажем «Дорны» сообщение было воспринято с радостью.

Как я и предполагал, команды круглых кораблей практически не оказали нам сопротивление. Причин тому было предостаточно. Во-первых, их согнали всех вместе, лишив возможности маневрирования. Во-вторых, они ни в коей мере не могли сравниться с моими кораблями-таранами, которым в боевом отношении проигрывали по всем статьям. Но самое главное, гребцы-рабы к этому времени уже знали, что они окружены кораблями Боска, и рассчитывать на их поддержку в рукопашной не приходилось.

Мои люди захватывали одно судно за другим, не сталкиваясь с большими трудностями.

По численности вольнонаемного состава матросов круглые суда значительно уступали моим кораблям. Имея на борту от ста до двухсот сидящих на веслах рабов, сама команда круглого судна редко насчитывает больше двадцати-тридцати пяти человек, являющихся к тому же обычными матросами и офицерами, а никак не воинами. На «Дорне» же, напротив, число свободных матросов, включая работающих веслами, достигало двухсот пятнадцати человек, подавляющее большинство которых прекрасно владело оружием.

Через час я уже ступил на трап, переброшенный с «Дорны» на палубу флагманского корабля, к тому времени полностью очищенного от не пожелавшего сдаться неприятеля.

Я был встречен высоким худощавым человеком с коротко подстриженной бородой и наброшенной на плечи пурпурной накидкой.

— Я Ренциус Хо-Бар из Телнуса, — высокомерно произнес он, — главнокомандующий объединенной флотилией Тироса и Коса, которой доверена транспортировка сокровищ.

— Наденьте на него кандалы, — распорядился я. Адмирал сжал от ярости кулаки. Я повернулся к Клинтусу, попавшему на флагманский корабль раньше меня.

— Не удалось отыскать перечень имеющегося на борту груза? — спросил я.

Он протянул мне небольшого формата книжицу, отделанную по краю золотым шнурком, завязанным и скрепленным на обложке восковой печатью, на которой красовались инициалы Чембара, убара Тироса.

Адмирал, уже в наручниках и кандалах, соединенных длинной цепью, стоял неподалеку.

Я сломал восковую печать, разорвал шнурок и, раскрыв блокнот, погрузился в чтение перечня груза.

Его можно было читать, как поэму.

Время от времени то с одного корабля, то с другого доносились ликующие крики, когда мои матросы выпускали на свободу сидевших на гребных скамьях рабов.

Все вольнонаемные, наоборот, будут закованы в цепи — как простые матросы, так и офицеры: на гребной скамье большого различия между ними не будет.

— Адмирал, — требовательным тоном обратился ко мне главнокомандующий захваченной нами флотилии.

Это отвлекло меня от чтения.

Я взглянул на адмиральский флаг с расшитой золотом каймой.

— Снимите его, — приказал я, — и повесьте на его место флаг Боска.

— Да, капитан, — ответил Турнок.

— Но послушайте! — негодующим тоном воспротестовал было главнокомандующий.

— И этого заберите отсюда, — кивком указал я на него.

Бородатого адмирала немедленно увели. Я захлопнул книжицу.

— Если эти записи верны, в чем у нас нет никакой причины сомневаться, — заметил я Клинтусу, — мы и все капитаны Порт-Кара являемся теперь владельцами несметных сокровищ.

— Да, — рассмеялся он, — их здесь хватит, чтобы сделать всех нас богатейшими из людей.

— Более разумным было бы потратить эти сокровища на увеличение числа кораблей Арсенала Порт-Кара.

— Но ведь Арсенал не потребует так много? — с сомнением в голосе поинтересовался Клинтуc.

Я рассмеялся.

— Арсеналу полагается восемнадцать тридцатых из общего количества добытых нами сокровищ, — сказал я. — Ведь восемнадцать кораблей из нашей флотилии принадлежат ему.

Впоследствии по решению городского Совета я оставил себе двадцать тридцатых, или две трети стоимости всех сокровищ.

Ко мне подошел один из матросов.

— Разрешите обратиться? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— Убара Вивина, — сказал он, — просит позволения увидеться с вами.

— Очень хорошо. Передайте, что ей дозволено меня увидеть.

— Да, капитан, — ответил матрос.

Я снова раскрыл книжку с перечнем сокровищ.

Когда я поднял голову, я заметил, что Вивина уже стоит передо мной, и, вероятно, стоит уже довольно долго.

Встретив мой взгляд, она вздрогнула.

Я рассмеялся.

Она поднесла руку к губам. На ней был ослепительно переливающийся на солнце, отделанный золотом окрыляющий убор из тончайшего пурпурного шелка и ниспадающая на лицо темно-алая вуаль.

Какое-то мгновение она смотрела на меня широко раскрытыми от ужаса глазами.

Затем она постаралась взять себя в руки к держать себя со мной, как подобает женщине ее положения.

— Я — Вивина из Кастры, с острова Тирос, — представилась она.

— А меня можешь называть просто Боском, — откликнулся я. — Я один из капитанов Порт-Кара.

Позади девушки, в одеяниях почти столь же роскошных, как у нее самой, стояли две ее фрейлины, также, несомненно, благородного происхождения.

— Как я догадываюсь, — с известной долей высокомерия произнесла она, — я являюсь вашей пленницей.

Я не ответил.

— Вы, конечно, понимаете, что жестоко поплатитесь за свои действия, — продолжала она. Я рассмеялся.

— Как вам известно, я приняла официальное предложение Луриуса, убара Коса, стать его свободной спутницей. Следовательно, вы можете ожидать, что предложенный за меня выкуп будет достаточно велик.

Я кивнул Клинтусу на стоящих позади Вивины девушек.

— И много здесь этого добра? — поинтересовался я.

— Сорок штук, — усмехнулся он.

— Странно, что они не занесены в перечень находящеюся на борту груза, — заметил я. Усмешка Клинтуса стала шире. Девушки встревоженно переглянулись.

— За моих девушек вам тоже предложат выкуп, — сочла нужным внести ясность Вивинa. — Хoтя он, конечно, будет несколько меньшим, чем мой.

Я ответил ей удивленным взглядом.

— А почему ты так уверена, что тебя будут держать здесь ради выкупа? — поинтересовался я. На ее лице отразилось полное недоумение,

— Ну-ка, сними свою вуаль, — сказал я.

— Нет, нет! — закричала она. — Никогда! Я пожал плечами.

— Ну, как хочешь, — сказал я, возвращаясь к изучению перечня находящегося на борту груза.

— Что вы собираетесь с нами сделать? — спросила она.

Я обернулся к Клинтусу.

— Удостой убару Вивину чести быть привязанной к носу этого корабля — флагманского корабля флотилии с сокровищами, — распорядился я.

— Нет! — крикнула она.

— Да, капитан, — ответил Клинтус. Двое стоящих рядом матросов подхватили ее под руки.

— Девушек ее тоже распределите по кораблям, — продолжал я, — Двадцать из них отправьте на наши суда — причем самую красивую привяжите на носовой палубе «Дорны», — а остальных распределите по захваченным нами круглым кораблям.

— Да, капитан, — кивнул Клинтус.

Широкие ладони матросов легли на плечи стоящих за спиной Вивины девушек; они вскрикнули от ужаса.

Я снова попытался сосредоточиться на бесконечном перечне находящихся на борту грузов.

— Капитан, — обратилась ко мне Вивина.

— Да? — поднял я голову.

— Я… я… — запинаясь пробормотала она, — я согласна снять перед вами свою вуаль.

— В этом нет никакой необходимости, — пожал я плечами.

Я передал Клинтусу книжку с перечнем грузов, подошел к Вивине, вытащил заколки, удерживающие ее вуаль, и сдернул шелковую материю с лица девушки.

— Ты — животное! — закричала Вивина. — Животное!

Я жестом приказал матросам снять вуали с остальных девушек.

Да, они стоили того, чтобы на них посмотреть.

Я пристально вгляделся в лицо Вивины. Она была очень красива.

— Выставить ее на нос судна, — распорядился я и снова взял у Клинтуса книжку с перечнем грузов.

Через час мы были готовы поднять паруса и ваять курс на Порт-Кар. Я подозвал к себе стоящего в цепях Ренциуса Хо-Бара, адмирала перевозившей сокровища флотилии.

— Я собираюсь отправить один из круглых кораблей на Кос, — сказал я. — Вы, вместе с несколькими захваченными нами матросами, займете места на скамьях гребцов. Помимо этих наших пленников я дам вам десять людей из числа ваших свободных, двое из которых станут на руль, семеро пойдут матросами и один — гребным мастером. Сокровища с этого корабля, естественно, будут перенесены на борт других взятых нами в качестве добычи Порт-Кара круглых судов. Выделят вам и провизию, в количестве, достаточном для пятидневного перехода. Надеюсь, этого времени вам хватит, чтобы добраться до Телнуса.

— Вы очень благородны, — с мрачным видом процедил адмирал сквозь зубы.

— Я ожидаю, что по возвращении в Телнус, — продолжал я, — вы сделаете максимально подробный отчет о том, что здесь произошло.

— Да, уж этого мне избежать не удастся, — криво усмехнулся адмирал.

— Чтобы ваша информация была максимально полной — по крайней мере, в этом аспекте, — ставлю вас в известность, что семи кораблям с сокровищами из состава вашей флотилии удалось от меня ускользнуть, хотя я не теряю надежды их догнать. Что касается ваших боевых кораблей, один из них, флагманский, нами захвачен, а восемнадцать или двадцать, по докладам моих капитанов, пущены на дно или получили серьезные повреждения. Таким образом у вас остается десять-двенадцать кораблей, все еще бороздящих воды Тассы.

В этот момент с ближайшего круглого корабля донесся голос наблюдателя:

— Вижу двенадцать парусов! — кричал он. — Двенадцать парусов справа по носу корабля!

— А вот, кстати, и ушедшие от нас корабли! — заметил я.

— Они будут драться! — воскликнул адмирал. — Победа еще не за вами!

— Вы так считаете? — спросил я. — Тогда они скоро опустят мачты. Хотя я сомневаюсь, что они решат вступить в бой.

Адмирал стиснул кулаки; глаза его метали молнии.

— Турнок, — распорядился я, — просигналь семнадцати из двадцати моих кораблей выйти навстречу нашим друзьям. Еще два корабля пусть подежурят у дальнего конца флотилии с сокровищами, а «Дорна» пока останется здесь. Семнадцати встречающим кораблям не вступать в бой, пока к ним не присоединится «Дорна», и, как бы ни развивались события — если сражению все же суждено состояться, — ни при каких условиях не удаляться от флотилии дальше, чем на четыре пасанга.

— Да, капитан, — пророкотал в отает Турнок и, перебравшись по трапу на палубу «Дорны», направился к корме.

Через мгновение на фалах грот-мачты «Дорны» взметнулись сигнальные флажки.

Боевые приготовления на наших кораблях шли полным ходом. Вскоре семнадцать из них начнут кружить вокруг флотилии c сокровищами, охраняя ее со всех сторон. На «Дорне» матросы сидели на веслах, дожидаясь, когда я ступлю на ее палубу, и люди уже стояли с топорами наготове, чтобы тут же перерубить удерживающие ее у борта флагманского корабля канаты.

— Они убирают мачты! — донесся сверху голос наблюдателя.

Еще через четверть часа суда противника уже можно было различить невооруженным глазом. Мои корабли начали выстраиваться в боевой порядок.

Противник находился уже в четырех пасангах от нас. Я приготовился перейти на «Дорну» и взять на себя командование, как только он приблизится к тиросцам на расстояние двух пасангов.

Я приказал снять с адмирала кандалы, чтобы он тоже мог подняться на капитанское возвышение на палубе своего собственного корабля и вместе со мной наблюдать за приближающимися галерами.

— Вы все же считаете, что они подойдут к нам на два пасанга? — спросил я.

— Они будут драться! — уверенно ответил он.

Вивина, приготовленная к тому, чтобы ее выставили на всеобщее обозрение на носовой палубе корабля, в сопровождении двух матросов также наблюдала за действиями галер.

Отчаянный, полный разочарования крик девушки смешался с яростным воплем адмирала.

— Нет! Нет! — в один голос закричали они; адмирал — сжимая кулаки, девушка — прижимая руки к груди.

Двенадцать галер, неторопливо развернувшись, взяли курс на Кос.

— Заберите адмирала, — сказал я Турноку. Адмирала увели.

Я посмотрел на Вивину. Наши глаза встретились.

— А ее привяжите к носу корабля, — приказал я.

Глава пятнадцатая. ТРИУМФАЛЬНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ БОСКА В ПОРТ-КАР

Возвращение в Порт-Кар было действительно. триумфальным.

На мне было темно-алое адмиральское одеяние с золотыми нашивками на рукавах, в тон ему накидка и фуражка с кистями.

На боку у меня висел меч, украшенный драгоценными камнями, не длиннее того, что я носил в годы, когда находился на службе у Царствующих Жрецов. По прибытии в Порт-Кар от старого меча мне пришлось отказаться и приобрести себе новый. Я просто не мог им больше пользоваться: его сталь хранила в себе слишком много воспоминаний. Теперь, когда я стал мудрее, он наводил меня на мысли о прежней жизни и о тех глупостях, которые я успел в ней совершить. А кроме того, что гораздо важнее, со своей простой рукоятью и гладким, лишенным граненой насечки лезвием он был недостаточно величествен для человека, занимающего мое положение: одного из самых значительных людей величайшего горианского города-порта. Я — Боcк, простой, но строптивый человек, пришедший из болот в наводящий на жителей Гора ужас Порт-Кар и ошеломивший, потрясший горианские города своим мечом, хитростью и коварством, как теперь потрясаю их своим могуществом и богатством.

Несмотря на потерю семи круглых кораблей, команды четырех из которых оказались настолько глупы, что отправились в Телнус, на Кос, моя флотилия, первоначально состоящая из десятка судов, выросла больше чем в пять раз. Что ж, в мире по-прежнему хватает глупцов. Есть глупые и мудрые, и теперь, возможно, впервые в жизни я с полной уверенностью могу причислить себя к последним.

Я стоял на носу длинного багрово-красного флагманского корабля — настоящего украшения моей флотилии. На улицах города и даже на крышах домов собрались бесчисленные толпы. Я приветственно поднял руку, и ко мне понеслись восторженные крики зрителей. Корабли, выстроившись за мной в великолепную, строгую, длинную линию — сначала «Дорна», затем боевые корабли и уже за ними круглые, весельные, — медленно двигались вдоль центральных улиц города, совершая по его широким каналам круг почета.

Букеты цветов усыпали воды каналов, падали на палубы наших проходящих торжественным строем кораблей.

Повсюду нас сопровождали оглушительные ликующие крики.

Я объявил, что из имеющегося у нас на борту сокровища каждому рабочему Арсенала будет выделена золотая монета, а каждый житель города получит серебряную.

Не в силах удержаться от радостной улыбки, я снова помахал им рукой.

Рядом со мной, в качестве главной, выставленной на всеобщее обозрение добычи, вызывавшей глумление и презрительные крики, стояла связанная по рукам и ногам, словно обычная девушка-рабыня, Вивина — убара острова Тирос.

Немногие, подумалось мне, могли бы похвастаться такой победой, таким триумфом.

Тут я поймал себя на мысли — сколь ни жалким это могло показаться, — что мне не терпится предстать во всем блеске моего нового одеяния и привезенных сокровищ перед Мидис, моей излюбленной рабыней. Теперь я смог бы предоставить ей такие украшения и одежды, которым позавидовали бы даже убары. Я уже представлял себе изумление на ее лице от осознания того недосягаемого величия, которого добился ее хозяин, воображал то рвение, с каким она будет мне служить.

Я чувствовал себя полностью удовлетворенным.

Как просто, думал я, стать настоящим мужчиной, сильным и могущественным, хищным, уверенным в себе и пользующимся уважением. Нужно только отбросить никчемные колебания и стягивающие тебя путы бессмысленных условностей, надеваемые на себя глупцами и слабаками, становящимися их пленниками, рабами, лишающими себя возможности процветания и удачи. Я лично по прибытии в Порт-Кар впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему свободным.

Я снова поднял руку к толпе. К моим ногам полетели цветы. Я взглянул на связанную девушку на носу корабля — мою добычу, мой главный приз — и снова обратил внимание на восторженные крики приветствовавшей меня толпы. Я Боcк — тот, кто может делать все, что он захочет, взять все, что пожелает. Я расхохотался.

Был ли еще когда-либо триумф такой, как этот, в Порт-Каре?

Я привел с собой пятьдесят восемь кораблей, главный из которых, флагманский, уже сам по себе является настоящим сокровищем, Вивину, стоящую сейчас связанной, как простая рабыня, «Дорну» и остальные корабли, составлявшие мою первоначальную флотилию, не говоря уже о груженных сокровищами двадцати семи круглых кораблях, представлявших собой сказочно богатую казну Коса и Тироса. И, связанная, на носу идущего первым флагманского корабля стояла высокородная красавица, которой некогда судьбой предназначалось стать убарой острова Кос, а ныне обреченная на клеймение и рабский ошейник.

Я поднял руку к захлебывающейся от восторженных криков толпе.

— Вот он, Порт-Кар, — сказал я Вивине.

Она не ответила.

Люди на берегу продолжали неистовствовать и забрасывать цветами величественно двигающуюся меж высящихся по обеим сторонам центрального канала домов нескончаемую цепь кораблей.

Я стоял среди падающих вокруг меня цветов с поднятой в приветственном жесте рукой.

— Если бы я поместил тебя в какой-нибудь общественной пага-таверне, — кивнул я на беснующуюся на берегу толпу, — сотни из них стояли бы у ее дверей только ради возможности быть обслуженными той, кому некогда предназначалось стать убарой Коса.

— Лучше убей меня, — сказала она.

Я помахал рукой столпившимся на берегу.

— Что с моими девушками? — спросила она.

— Они — рабыни, — ответил я.

— А я? — спросила она.

— Тоже рабыня, — ответил я.

Она закрыла глаза.

В течение пяти дней, потребовавшихся нам из-за медлительности передвижения круглых кораблей, чтобы добраться до Порт-Кара после стычки с везущей сокровища флотилией, я, конечно, не держал Вивину и ее девушек связанными на носу кораблей и поставил их так только дважды — после одержанной мной победы и при вхождении в Порт-Кар.

Я вспомнил, как в первый вечер, довольно поздно, при свете факелов, Вивине приказали спуститься с носа флагманского корабля и привели ее ко мне.

Я принял ее в адмиральской каюте.

— Если не ошибаюсь, — заметил я, перекладывая лежащие на адмиральском столе бумаги, — в тронном зале убара Коса ты говорила, что тебе не приходилось бывать в гребных трюмах круглых судов.

Она посмотрела на меня с недоумением. Находившиеся в каюте мужчины рассмеялись. Женщины столь высокого положения плавают на кораблях — будь то боевые или круглые суда — не иначе, как в надежно защищенных, уютно обставленных каютах, и у нее, конечно, было самое роскошное помещение на флагманском корабле этой поистине бесценной флотилии — на этом самом корабле.

— Если память мне не изменяет, я спросил тебя тогда, приходилось ли тебе когда-нибудь бывать в трюме круглого корабля?

Она продолжала молчать.

— Ты, насколько я припоминаю, ответила, что нет, и тогда я сказал, что, вполне вероятно, однажды у тебя появится такая возможность.

— Нет, — пробормотала она, — пожалуйста, не надо!

Я обернулся к стоящим рядом со мной мужчинам.

— Спустите на воду лодку, — сказал я им, — и отвезите эту женщину на самый большой из круглых кораблей, на тот, где сидят на веслах захваченные офицеры с золотой флотилии. И посадите ее в трюме на цепь рядом с драгоценностями.

— Пожалуйста, — взмолилась она. — Прошу вас!

— Надеюсь, — заметил я, — условия плавания не покажутся тебе неподобающими.

Она собралась с духом и гордо выпрямилась.

— Я в этом уверена, — ответила она.

— Можете отвести Вивину в ее апартаменты, — сказал я охранявшим ее матросам.

— Пойдем, — бросил ей один из них.

Она повернулась и с достоинством, как подобает убаре, последовала за ним.

Однако перед тем, как оставить каюту, она снова обернулась.

— Насколько я понимаю, — сказала она, — закованными в цепи на нижних палубах круглых судов держат только рабынь?

— Совершенно верно, — ответил я.

Она гневно отвернулась и вышла из каюты.

И вот теперь, совершая триумфальный почетный проход вдоль центральных улиц Порт-Кара, стоя на носу флагманского корабля, я снова видел ее перед собой.

Я заметил, что она открыла глаза.

Она медленно проплывала мимо столпившихся на берегу, наблюдавших с крыш домов мужчин, женщин и детей, показывающих на нее пальцами, глумящихся и насмехающихся.

Я поднял две упавших к моим ногам талены и продел их под веревки у нее на шее.

Это вызвало у зрителей взрыв восторга.

— Нет, — взмолилась она, — только не талены.

Талена — это цветок, ассоциируемый горианцами со страстью и красотой. Гирлянды тален обычно надеваются победителям соревнований. Иногда девушки-рабыни, пылающие страстью к своему хозяину, но боящиеся об этом сказать вслух, вплетают в волосы талены, чтобы их повелитель знал, что они испытывают к нему не предполагающую взаимности любовь. Помещение тален под веревки на шее Вивины, было, конечно, только насмешкой, намекающей на ее вероятное предназначение — стать рабыней наслаждения.

— Как ты собираешься со мной поступить? — спросила она.

— Когда сокровища будут подсчитаны и оценены, что займет, вероятно, около четырех-пяти недель, — ответил я, — ты со своими девушками, в кандалах, вместе с полным перечнем драгоценностей и некоторыми их образцами предстанешь перед Советом капитанов.

— Мы являемся добычей? — спросила она.

— Да, — ответил я.

— Значит, капитан, — холодно заметила она, — впереди вас ждет, наверное, целый месяц триумфа.

— Да, — ответил я, снова приветственно помахивал рукой собравшимся на улицах горожанам.

— А что с нами будет после Совета капитанов? — спросила она.

— Это ты сможешь узнать после его окончания, — ответил я.

— Отлично, — сказала она и отвернулась.

Цветы сыпались на палубу нескончаемым дождем, сопровождаемым потоком насмешек над связанной женщиной.

Был ли еще когда-нибудь в истории Порт-Кара подобный триумф, снова спросил я себя и радостно рассмеялся: нет, не было! И ведь это только начало, кульминационный момент наступит через четыре-пять недель на моем официальном представлении в Совете капитанов и принятии высочайшего звания заслуженного капитана Порт-Кара.

— Да здравствует Порт-Kap! — крикнул я бурлящей от возбуждения толпе.

— Да здравствует Порт-Кар! — единодушно откликнулись ликующие горожане. — И да здравствует Боcк, адмирал Порт-Кара!

— Слава Боску! — кричали мои приверженцы, — Слава адмиралу Порт-Кара!

Минуло пять недель со дня моего триумфального вступления в Порт-Кар.

Наконец в зале заседаний Совета капитанов состоялось мое официальное представление и подведение итогов нашей победы.

Я встал и высоко поднял кубок с пагой, принимая поздравления моих приверженцев.

Зазвенели заздравные кубки, и мы осушили их до дна.

Это были пять недель нескончаемых, следовавших один за другим званых приемов и праздничных пиров. Даже по самым скромным подсчетам учетчиков, богатство захваченных нами сокровищ превзошло самые дикие, самые необузданные ожидания. И вот сейчас, в этот вечер настал кульминационный момент сияния моей славы, когда после моей официальной презентации на заседании Совета капитанов и объявления результатов подсчета награбленной нами добычи верхушка Совета за проявленное мной мастерство и героические деяния присудила мне высочайшее, страстно желаемое мной звание заслуженного капитана Порт-Кара.

Сейчас, несколько часов спустя после окончания заседания Совета, в самый разгар празднества у меня на шее пылала широкая алая лента с золотой медалью, на лицевой стороне которой был отчеканен силуэт боевого корабля с поднятыми треугольными парусами, по абрису его обегала сделанная курсивом надпись «Совет капитанов Порт-Кара».

Я выплеснул на пол остатки паги из кубка.

Да, я действительно заслуженный капитан Порт-Кара.

Гордость распирала мою грудь. Когда содержимое трюмов круглых кораблей было извлечено, подробно описано и оценено, ко мне потянулись сотни людей с выражением готовности стать моим доверенным лицом или клиентом. Я получил десятки предложений о сотрудничестве и участии в спекулятивных и коммерческих предприятиях. Бесчисленные толпы людей приходили ко мне, чтобы поделиться своими планами и идеями. Мои охранники ежедневно спроваживали полусумасшедших изобретателей и судостроителей с их абсурдными проектами модернизации кораблей, как будто столь быстрые, маневренные, изумительной красоты корабли можно еще больше усовершенствовать.

Тем временем, пока я усердно занимался пиратством, военные и внутриполитические предприятия самого Совета также приносили свои заслуженные плоды. Был, например, сформирован Совет охраны общественного правопорядка или, короче, Совет охраны, в функции которого на бумаге входило осуществление охраны Совета капитанов, а на деле представлявшего собой органы городской полиции. Был основан также Совет Арсенала, остававшийся по традиции обособленной структурой со своей юрисдикцией внутри, скрытой от посторонних глаз организации. С другой стороны, после неудавшегося переворота сторонников Генриса Севариуса влияние четырех убаров — Чанга, Этеокля, Нигеля и Сулиуса Максимуса — значительно сократилось, и они вынуждены были отказаться от выполнения сколь-нибудь заметной роли в городском Совете. Впервые за долгие годы в Порт-Каре начал действовать независимый от политического влияния группировок городской Совет, слово которого стало законом не только на бумаге, но и на деле, хотя, конечно, внутри его продолжали образовываться новые группировки различных инспекций и подразделений, занимающихся разработкой свода законов и судебными разбирательствами, определяющих меры пресечения, взыскания и налогообложения. Однако, повторяю, впервые можно было рассчитывать, что закон будет един для всех живущих по обе стороны Большого канала. Позднее сторонники Генриса Севариуса были вытеснены Советом со всех занимаемых ими постов, лишены принадлежавших им в пределах городской черты владений и вынуждены были переместиться в единственную оставшуюся безопасной для них громадную крепость, представлявшую собой настоящий бастион, стены которо-то доходили до самого Тамберского пролива и вмещали в себя водное пространство, достаточное, чтобы разместить около двух десятков оставшихся в их распоряжении кораблей. Взятие подобного бастиона обошлось бы недешево, в связи с чем Совет предпочел занять выжидательную позицию и постановил окружить крепость на суше двойными стенами, а выход к морю заблокировать арсенальными судами. Таким образом, крепость могла продержаться лишь то время, на которое ее защитникам хватит запасов продовольствия и рыбы, находящейся в акватории, ограниченной морскими воротами цитадели. В дальнейших своих действиях Совет уже мог не принимать ее защитников во внимание. Они стали пленниками, обычными заключенными, одним из которых, по мнению Совета, следовало считать и самого Генриса Севариуса, этого мальчишку, лишь по общему недосмотру занявшего кресло убара.

Я оглянулся. Прислуживающий раб, Фиш, высоко поднял над головой громадное серебряное блюдо, на котором возвышался целиком зажаренный тарск с хрустящей корочкой на боку, аппетитно поблескивающей при свете факелов, начиненный всевозможными приправами, со свисающей у него изо рта веточкой лармы, с гарниром из тур-па, залитым горячим, еще дымящимся соусом.

Присутствующие приветствовали его появление восхищенными возгласами.

Этого мальчишку, Фиша, я спас совершенно случайно, когда мы, наблюдая за крепостью Генриса Севариуса, заметили, как Лисьяк, Хенрак и несколько других приспешников Севариуса тайно вынесли за морские ворота крепости большой мешок и бросили его в канал. Из этого мешка мы и вытащили мальчишку.

Фиш поставил перед нами блюдо. По лицу мальчишки обильно струился пот. На нем была единственная в городе красного цвета рабская туника. Я сам надевал на него серебряный ошейник и поставил у него на плече собственное клеймо.

Сидевшие за столом приказали ему сразу нести и второго тарска, которого он в течение всего этого вечера медленно поворачивал на вертеле над пылающими углями. Тот поспешно удалился.

Не просто ему было привыкнуть к рабскому ошейнику. Старшему кухонному мастеру частенько приходилось прикладывать к нему руку.

Однажды, на третью неделю его пребывания в качестве раба в моем доме, дверь в мои приемные покои с треском распахнулась, и на пороге появился он, бледный, едва переводящий дыхание, а в двух шагах позади, с хлыстом в руке, переминался с ноги на ногу старший кухонный мастер.

— Простите! — умоляюще воскликнул кухонный мастер.

— Капитан! — настойчиво обратился ко мне мальчишка.

Кухонный мастер в гневе тут же сграбастал его за волосы и занес над ним свой огромный кулак.

Я жестом приказал ему повременить.

Кипя от ярости, кухонный мастер отступил на шаг назад.

— Что тебе нужно? — обратился я к мальчишке.

— Видеть вас, капитан, — ответил тот.

— Хозяин! — поправил его кухонный мастер.

— Капитан! — настойчиво повторил мальчишка.

— Обычно, — сказал я ему, — для того, чтобы увидеть своего хозяина, работающие на кухне рабы получают сначала разрешение у своего надсмотрщика.

— Я знаю, — ответил мальчишка.

— Почему же ты так не сделал? — удивился я.

— Я пытался, — с вызовом ответил мальчишка, — много раз.

— А я, — сказал кухонный мастер, — ему отказывал.

— Что ему нужно? — спросил я у мастера.

— Он мне не говорит, — ответил тот.

— Как же ты мог рассчитывать, — обратился я к мальчишке, — что мастер сумеет определить, стоит или нет позволить тебе меня увидеть?

Мальчишка потупил глаза.

— Я хотел говорить только с вами, — ответил он.

Против этого у меня не было возражений, но, как хозяин дома, я настаивал на соблюдении прерогатив старшего мастера, который на кухне должен был представлять мою власть.

— Если хочешь говорить, — сказал я мальчишке, — делай это в присутствии Телиуса.

Мальчишка с вызовом посмотрел на кухонного мастера.

Затем он опустил глаза и сжал кулаки. Судорожно сглотнув, он посмотрел мне в лицо.

— Я бы хотел научиться владеть оружием, — едва слышно прошептал он.

Я был поражен. Даже Телиус, старший кухонный мастер, не нашелся, что ответить.

— Я бы хотел научиться владеть оружием, — снова, уже настойчивее, повторил мальчишка.

— Рабов не обучают боевому искусству, — заметил я.

— Ваши люди, — сказал мальчишка, — Турнок, Клинтус и другие, обещали, что будут учить меня, если вы дадите свое разрешение.

Он снова опустил глаза.

Старший мастер презрительно фыркнул, услышав столь абсурдную идею.

— Ты бы лучше научился как следует работать на кухне, — недовольно заметил он.

— Он хорошо выполняет свои обязанности? — спросил я.

— Нет, — ответил кухонный мастер. — Он лентяй. Глупый и медлительный. И часто получает кнута.

В глазах мальчишки вспыхнули искры гнева.

— Я не глупый, — ответил он.

Я посмотрел на мальчишку с деланным участием, словно при таком положении дел ничем не мог ему помочь.

— Как тебя зовут? — спросил я. Он поднял на меня глаза и недовольно ответил:

— Фиш.

Я сделал вид, что только теперь вспомнил его имя.

— Ах да, Фиш, — сказал я и добавил: — Тебе нравится твое имя?

— Нет, — ответил он.

— А как бы ты хотел, чтобы тебя называли, — спросил я, — если бы у тебя была возможность самому выбрать себе имя?

— Генрис, — ответил он.

Кухонный мастер громко расхохотался.

— Довольно громкое имя для кухонного работника, — заметил я.

Он ответил мне полным гордости взглядом.

— Такое имя, — продолжал я, — мог бы носить сам убар.

Гордость в глазах мальчишки сменилась раздражением; он снова потупил взгляд.

Я знал, что Турнок, Клинтус и другие чувствовали расположение к этому мальчишке. Как я слышал, он частенько убегал с кухни, чтобы полюбоваться проходящими по каналу кораблями и понаблюдать за тренировочными поединками воинов. Однако Телиус держал мальчишку в ежовых рукавицах. Старший кухонный мастер вполне оправдывал мои к нему симпатии.

Я посмотрел на мальчишку: светлые волосы, открытый, искренний взгляд голубых глаз, в которых читалась сейчас безмерная мольба и нетерпение.

Он был крепким, ладным парнем и со временем, при соответствующей подготовке, вполне мог бы научиться неплохо владеть мечом.

Из всего моего персонала, помимо меня, только двое — Турнок и Клинтус — знали подлинное имя мальчишки. Сам он, конечно, не догадывался, что нам известно, кто он на самом деле. С назначенной Советом наградой за его голову у него, безусловно, хватало причин держать в тайне свое происхождение. С другой стороны, у него вообще не было личности: он был Фиш, мальчишка-раб, пустое место, и как раб мог рассчитывать лишь на ту индивидуальность, которую пожелает — если вообще пожелает — предоставить ему его хозяин. По горианским законам, раб — это животное, бесправное, зависящее от хозяина не только в выборе своего имени, но и обязанное ему самой своей жизнью, которой его владелец вправе распоряжаться, как ему заблагорассудится.

— Этот мальчишка-раб, Фиш, — сказал я кухонному мастеру, — без разрешения явился в мои покои и, по моему мнению, выказал недостаточное уважение своему старшему мастеру.

Мальчишка смотрел на меня, едва сдерживая подступающие к глазам слезы.

— Поэтому, — сказал я, — он заслуживает сурового наказания.

Мальчишка опустил глаза и сжал кулаки.

— Но начиная с завтрашнего утра, — продолжал я, — если его обязанности по кухне будут выполняться им в полном соответствии со всеми вашими требованиями, то — только при этом условии — ему будет позволено в течение одного часа в день заниматься тренировкой с оружием.

— Капитан! — не удержавшись, воскликнул мальчишка.

— И этот час, — продолжал я, — будет выделяться ему в вечернее время, после выполнения им всей дневной работы.

— Да, капитан, — ответил старший кухонный мастер.

— Я буду работать, Телиус! — воскликнул мальчишка. — Буду работать лучше всех!

— Ладно, парень, — сказал Телиус. — Посмотрим.

Мальчишка взглянул мне в лицо.

— Спасибо, капитан, — с благодарностью произнес он.

— Хозяин, — поправил его Телиус.

— А можно, — обратился ко мне мальчишка, — я буду называть вас «капитан»?

— Ну, если хочешь, — пожал я плечами.

— Спасибо, капитан! — радостно-воскликнул он.

— А теперь убирайся отсюда, — приказал я.

— Да, капитан! — гаркнул он и двинулся вслед за кухонным мастером.

— Раб! — позвал я его. Мальчишка обернулся.

— Если ты продемонстрируешь умение обращаться с оружием, — сказал я, — возможно, я поменяю тебе имя.

— Спасибо, капитан, — ответил он.

— Возможно, мы будем называть тебя Публиусом, — поделился я своими предположениями, — или Телиусом.

— Пощадите! — взмолился Телиус. — Только не это!

— А может, — продолжал я, — и Генрисом.

— Спасибо, капитан, — ответил мальчишка.

— Но тому, кто носит такое имя, нужно быть его достойным, — заметил я, — нужно уметь обращаться с оружием очень хорошо!

— Я буду! — воскликнул он. — Обязательно буду!

Он повернулся и, едва сдерживая переполнявшую его радость, выскочил из комнаты.

Старший мастер посмотрел на меня и усмехнулся.

— Никогда еще, капитан, я не видел, — сказал он, — чтобы раб так торопился получить наказание.

— Я тоже, — признался я.

Сейчас, на праздновании своей победы, я выпил изрядное количество паги. То, что я позволил мальчишке брать уроки обращения с оружием, сказал я себе, было проявлением минутной слабости. Больше такие моменты повторяться не должны.

Мальчишка принес с кухни второго зажаренного тарска.

Нет, повторил я про себя, мне не следует выказывать подобной снисходительности к рабам. Впредь я не позволю себе подобной слабости.

Я провел ладонью по широкой алой ленте со сверкающей на ней золотой медалью с рельефным изображением корабля.

Я — Боcк, пират, адмирал Порт-Кара и, возможно, один из богатейших и самых могущественных людей всего Гора.

Нет, впредь подобные минуты слабости недопустимы.

Я небрежно отвел свой серебряный, украшенный рубинами кубок назад, и Телима, стоявшая рядом с моим напоминавшим трон креслом, тут же налила туда паги,

Я окинул взглядом стол: Турнок со своей рабыней Турой и Клинтус со своей рабыней Улой пили и, о чем-то переговариваясь, весело смеялись. И Турнок, и Клинтус были неплохими людьми, но они — глупцы. Они слабаки. Мне вспомнилась их привязанность к этому мальчишке, Фишу, и то, как они помогали ему в обучении обращению с оружием. Нет, такие, как они, — слабые люди. В них нет того, что делает человека руководителем.

Я откинулся на спинку кресла и, держа кубок в руке, оглядел комнату.

Она была уставлена столами, за которыми пировали, отмечая мою победу, мои приверженцы.

В углу зала играли музыканты.

Перед моим столом, самым большим в зале, оставалось значительное свободное пространство, на котором в течение всего вечера выступали всевозможные артисты с довольно простыми, но иногда доставлявшими некоторое удовольствие даже мне номерами: факиры, кинжалоглотатели, акробаты, жонглеры и рабы, сражающиеся тупыми копьями, сидя один у другого на плечах,

— Выпьем! — крикнул я, заглушая разговор за столами.

Кубки одновременно взметнулись вверх и были осушены до дна.

Я кинул взгляд вдоль длинного стола и в самом его конце, справа от себя, увидел сидящую Луму — мою рабыню и одновременно старшую учетчицу. Бедная, тощая, услужливая Лума, подумал я, и какая она жалкая в этой своей тунике писца, не способной закрыть ее ошейника. Каким скудным приобретением ты была для пага-таверны. Однако она обладала блестящими способностями к вычислениям и, превосходно разбираясь в коммерческих делах моего дома, помогла значительно увеличить мои богатства. Именно в благодарность за это я позволил ей в этот вечер присутствовать на празднестве и сидеть в конце большого стола. Никто из свободных мужчин или женщин, конечно, не сидел рядом с ней, и, кроме того, чтобы остальные мои писцы и приверженцы не были возмущены ее присутствием, она сидела в кандалах, а цепь от ее ошейника была вторым концом прикреплена к ножке стола. Именно таким вот образом Лума, та самая, которая, возможно, имела для процветания моего дома самое большое значение, за исключением, конечно, меня самого, пусть даже сидя в одиночестве, закованная в цепях, но разделяла вместе со своим хозяином его заслуженную победу.

— Еще паги, — бросил я через плечо, поднимая кубок.

Телима тут же его наполнила.

— Тут есть певец, — заметил один из сидящих за столом людей.

Я недовольно поморщился, меня никогда особенно не интересовали всякие представления.

— Это настоящий певец, — осторожно заметила мне стоящая рядом Телима.

То, что она заговорила, вызвало во мне еще большее раздражение.

— Принеси с кухни та-винограду, — сказал я ей.

— Пожалуйста, мой убар, — попросила она, — позвольте мне остаться.

— Я тебе не убар, — недовольно заметил я. — Я твой хозяин.

— Пожалуйста, хозяин, — взмолилась она, — разрешите Телиме остаться.

— Оставайся, — раздраженно бросил я. Разговоры за столом стихли.

Певец был ослеплен, как поговаривали, Сулиусом Максимусом, считавшим, что слепота певца повышает качество его пения. Сам Сулиус Максимус, изредка пописывавший стихи, — довольно, надо признаться, любительские, — и разбиравшийся в ядах, считался человеком высокой культуры, и к его мнению в данных вопросах всячески прислушивались. Но как бы то ни было, присутствовала ли крупица истины в его суждениях или нет, певец навсегда остался в вечно окружающей его темноте, наедине со своими песнями. У него теперь были только они.

Я поднял на него глаза.

На нем было одеяние его касты, касты певцов, и по нему нельзя было разобрать, из какого он города. Большинство из них странствовали, бродили с одного места в другое, получая за свои песни хлеб и приют. Как-то, много лет назад, я тоже знавал одного певца, Андреаса из Тора.

В зале наступила такая тишина, что было ясно слышно потрескивание факелов.

Певец прикоснулся к струнам своей лиры.

"Я спою об осаде Ара, Блистательнейшего Ара.

Я расскажу о стенах Славного города Ар,

О давно минувшей осаде Бесстрашного города Ара.

О шпилях высоких на башнях Славного города Ар."

У меня не было никакого желания слушать эту песню. Я сидел и глядел в свой наполненный пагой кубок.

Певец продолжал:

"Я спою о прекрасной Талене,

О гневе убара Марленуса,

Убара бесстрашного Ара,

Из славного города Ар."

Мне совершенно не хотелось слушать эту песню. Меня раздражал восторг, написанный на лицах присутствующих, их внимание и безмолвное восхищение этим пустым набором слов, бессмысленными звуками, срывающимися с губ слепца.

"О том расскажу, чьи кудри

горели, как шкура ларла,

О нем, кто пришел однажды

Под стены города Ар.

О нем, о Тэрле Бристольском…"

Я взглянул на Телиму, стоящую рядом с моим похожим на трон креслом. Ее глаза были подернуты влагой, а взгляд, казалось, растворился в словах песни. Она — всего лишь девчонка с ренсоводческих плантаций, напомнил я себе. Ей наверняка никогда прежде не доводилось слышать певца. И ведь хотел отправить ее на кухню, а не отправил. А теперь еще и чувствую ее руку на своем плече. И делаю при этом вид, что ничего не замечаю.

Факелы уже догорали, а певец все рассказывал о вероломстве Па-Кура, предводителя убийц, возглавившего орды захватчиков, напавших на Ар после того, как из города был украден Домашний Камень; он пел о знаменах и черных шлемах, о взмывших вверх штандартах и о солнечных лучах, сверкающих на воздетых к небу стальных клинках, об осажденных башнях и героических деяниях их защитников, о ни на минуту не прекращающих посылать свой смертоносный груз катапультах из древесины ка-ла-на, о несмолкающем грохоте барабанов и реве рогов, о звоне клинков и предсмертных криках людей; он пел о любви горожан к своему городу и — такой глупый, так мало знающий о людях — о храбрости человека, о его верности и преданности; пел о поединках, продолжавшихся и внутри самого Ара, у центральных ворот, о сошедшихся в смертной схватке, взвившихся над башнями наездниках на тарнах и о поединке на крыше арского Цилиндра правосудия между Па-Куром и тем, о ком, собственно, и была эта песня, — Тэрлом Бристольским.

— Почему мой убар плачет? — шепотом спросила Телима.

— Молчи, рабыня! — огрызнулся я и сбросил ее руку со своего плеча. Она поспешно подалась назад, словно только сейчас заметив, где лежала ее ладонь.

Певец закончил свой рассказ.

— Скажи, — обратился я к нему, — а был ли в действительности такой человек — Тэрл Бристольский?

Изумленный, певец обратил ко мне свой невидящий взгляд.

— Не знаю, — ответил он. — Возможно, это всего лишь песня.

Я рассмеялся.

Протянул кубок Телиме, и она снова наполнила его.

Я встал с кресла и поднял кубок; собравшиеся тут же последовали моему примеру.

— На свете есть только золото и меч! — провозгласил я.

— Золото и меч! — хором подхватили мои приверженцы. Мы выпили.

— И песни, — добавил слепой певец. Над залом повисла тишина. Я взглянул на певца.

— Да, — сказал я, протягивая к нему кубок, — и песни.

По залу прокатилась волна одобрительных криков. Мы снова выпили.

— Хорошенько угостите этого певца, — усаживаясь в кресло, бросил я прислуживающим за столами рабам и повернулся к Луме, рабыне и моему первому помощнику в делах, сидевшей в конце стола в цепях и ошейнике.

— Завтра, — сказал я ей, — перед тем, как певец снова отправится в путь, наполнить его капюшон золотом.

— Да, хозяин, — ответила Лума.

Над столами поднялась буря восторженных криков; все восхищались моей щедростью и благородством, многие из гостей с силой ударяли сжатой в кулак правой рукой по левому плечу, что по горианской традиции означает аплодисменты.

Две прислуживающие рабыни помогли певцу подняться со стула, на котором он сидел, и проводили его к столу, в дальний конец зала.

Я снова отхлебнул паги.

Во мне нарастало раздражение.

Тэрл Бристольский жил только в песнях. Не было такого человека. В конце концов, в мире есть только золото и меч, да, может, тела женщин, ну еще, возможно, песни — эти бессмысленные звуки, которые иногда приходится услышать, срывающиеся с губ всяких слепцов.

Я снова был Боском — пришедшим из зловонных болот, пиратом, адмиралом Порт-Кара.

Я провел ладонью по широкой алой ленте с сияющей на ней золотой медалью с рельефным изображением корабля, который обегала сделанная курсивом надпись «Совет капитанов Порт-Кара».

— Сандру сюда! — приказал я. — Привести сюда Сандру!

Гости поддержали меня одобрительными криками.

Я обежал взглядом зал. Это было настоящее празднование моей победы. Раздражало только то, что Мидис не разделяла его вместе со мной. Она заболела и упросила позволить ей остаться в моих покоях. Таба тоже не было.

Послышался звон привязываемых к щиколоткам рабынь колокольчиков, и передо мной, своим хозяином, предстала Сандра — лучшая танцовщица Порт-Кара, впервые увиденная мной в одной из пага-таверн и приобретенная мной впоследствии, в основном для развлечения гостей, у ее тогдашнего владельца. Я окинул ее равнодушным взглядом.

Чего только она не предпринимала, чтобы понравиться мне, но все ее попытки были напрасны.

Она хотела быть первой девушкой, но я держал ее для своих гостей. Первой девушкой моего дома была Мидис, темноволосая, стройная красавица с умопомрачительными ногами — рабыня, пользующаяся моим наибольшим расположением. А Таб был моим первым капитаном.

Однако Сандра тоже вызывала у меня определенный интерес.

У нее было узкое продолговатое лицо и темные манящие миндалевидные глаза. Ее черные как смоль волосы были сейчас подобраны и заколоты на затылке. Она стояла, завернувшись в длинный лоскут прозрачного, тускло мерцающего в свете факелов золотисто-желтого шелка.

Ну что ж, подумал я, подобное соперничество не принесет Мидис большого вреда.

И усмехнулся приближающейся Сандре.

Она не сводила с меня глаз; стремление показать себя во всей красе и удовольствие от моего внимания преобразило ее.

— Можешь танцевать, рабыня, — бросил я ей.

Это должен был быть танец шести плетей.

Движением плеч она сбросила с себя шелковое покрывало и опустилась на колени в промежутке между столами, в центре зала, как раз перед тем местом, где сидел я. На ней были цепи, сходящиеся от щиколоток и запястий к ошейнику. К ошейнику же были прикреплены колокольчики, звеневшие при каждом ее движении. Она подняла голову и посмотрела на меня долгим взглядом. Музыканты начали играть. Шестеро из моих людей, с длинными кнутами в руках, приблизились и стали вокруг нее. Она плавно опустила руки и слегка развела их в стороны. Концы четырех черных хлыстов, полностью напоминавших рабовладельческие кнуты, были закреплены на ее запястьях и лодыжках, а еще два — уложены вдоль ее спины. Мужчины с хлыстами в руках стояли теперь по бокам от нее, по трое с каждой стороны. Она, таким образом, казалась зажатой между ними пленницей.

Я взглянул на Туру. Мне вспомнилось, что она была поймана на ренсовом острове, попав обеими руками в охотничью веревочную петлю, совсем как это изображала сейчас Сандра. Тура наблюдала за ней с неподдельной тревогой.

Сандра, демонстрируя свое гибкое тело, начала с кошачьей грацией потягиваться, словно пробуждающаяся ото сна женщина.

Она вела себя так, будто не знала, что она связана.

Из-за столов послышались легкие смешки.

Когда она стала опускать руки, стараясь прижать их к телу, в какой-то кратчайший миг ей это удалось; она нахмурилась, выглядя озабоченной, изумленной, но уже через секунду ей было позволено двигаться так, как она пожелает.

Я рассмеялся.

Она была превосходна.

Затем, все еще коленопреклоненная, она потянулась рукой к надменно поднятой голове, чтобы вытащить удерживающие ее волосы выполненные в форме рога каийлы заколки.

И снова хлыст, на этот раз привязанный к ее правому запястью, на краткое мгновение задержал ее руку. Она сердито нахмурилась. Смех в зале стал громче.

В конце концов, после нескольких попыток, ей удалось вытащить заколки из волос, и они рассыпались по ее плечам густой черной волной.

Затем она снова подняла руки, делая волосам новую укладку, но тут внезапно хлысты оттянули ее руки от головы, и черный веер волос снова закрыл ее тело.

На этот раз она разозлилась не на шутку и принялась упрямо поднимать свои волосы, но хлысты крепко держали ее запястья и сковывали ее движения.

Наконец, в гневе и, казалось, охваченная ужасом, она словно впервые осознала, что ее удерживают рабские оковы, и, яростно сопротивляясь, поднялась на ноги.

Музыка заиграла громче.

Танцовщицы Порт-Кара, подумалось мне, действительно самые лучшие во всем Горе.

Подняв тускло мерцающую в свете факелов золотисто-желтую шелковую накидку, с распущенными густыми черными волосами, она стала медленно, словно преодолевая натяжение хлыстов, кружиться в такт музыке, все убыстряя свои движения, сопровождаемые мелодичным перезвоном привязанных к ее щиколоткам и ошейнику колокольчиков. Она изгибалась и воздевала вверх руки и иногда казалась почти свободной, но каждую минуту удерживающие ее черные хлысты возвращали девушку в прежнее положение, доказывая, что она полностью находится в их власти. Время от времени она пыталась броситься то к одному, то к другому из стоящих рядом с ней мужчин, но остальные тут же натягивали свои хлысты, превращая ее кажущиеся свободными движения в замысловатый, полный грации танец рабыни, марионетки, полностью зависимой от того, что в данную секунду позволит ей сделать тот или иной привязанный к ней хлыст. Она извивалась и кричала, но вырваться из плотной сети хлыстов не могла.

Наконец, когда, казалось, охватившие девушку страх и отчаяние дошли до предела, мужчины постепенно начали укорачивать длину опутавших ее оков, а когда у нее совершенно не осталось возможности пошевелиться, они быстро стянули хлыстами ноги своей захваченной в плен жертвы и подняли ее извивающееся тело высоко над головами, демонстрируя свою добычу сидящим в зале.

Над столами понеслись восторженные крики, гости с силой ударяли кулаком правой руки по левому плечу. Танцовщица действительно была выше всяких похвал.

Затем мужчины церемониальным шагом поднесли свою добычу к моему столу и поставили ее, связанную, напротив меня,

— Это — рабыня, — торжественно провозгласили.

— Да! — крикнула танцовщица. — Рабыня! Музыка резко оборвалась.

Внезапно воцарившуюся тишину разорвал гром криков и аплодисментов. Я был доволен.

— Отпустите ее, — сказал я мужчинам.

Те сбросили с нее хлысты, и она быстро, как кошка, подбежала к моему креслу и стала рядом со мной на колени, все еще тяжело дышащая, мокрая от пота, с сияющими от возбуждения глазами.

— Твое выступление было не лишено интереса, — заметил я.

Она прижалась щекой к моему колену.

— Ка-ла-на сюда! — приказал я.

Принесли кубок с вином. Взяв ее за волосы, я запрокинул ей голову и стал лить вино в ее раскрытый рот, заливая повернутое ко мне лицо, грудь и увешанный колокольчиками ошейник.

— Вам понравилось? — наконец смогла произнести она.

— Да, — ответил я.

— Не посылайте меня обратно к вашим людям, — взмолилась она. — Оставьте Сандру для себя.

— Посмотрим, — ответил я.

— Сандра хочет доставить хозяину еще большее удовольствие, — продолжала она. Хитрая стерва, подумал я про себя.

— Вы использовали Сандру только один раз, — не унималась она. — Это так мало, — она пристально смотрела мне в лицо, — Сандра лучше. чем Мидис.

— Мидис, — ответил я, — очень хороша.

— Сандра лучше, — прельщала она, — попробуйте Сандру, и вы убедитесь.

— Может быть, — сказал я и, отпустив ее волосы, позволил ей стоять на коленях у своего кресла. Я заметил, что обслуживающие столы рабыни поглядывают на нее с ревностью и нескрываемой ненавистью. Она же, как удовлетворенная кошка, застыла на коленях, грациозно выгнув спину.

— Золото, капитан, — доложил один из хранителей моих сокровищ.

В этот день чествования моей победы я подготовил для своих приверженцев сюрприз.

Хранитель опустил к подножию моего кресла тяжелый кожаный мешок, доверху набитый золотыми монетами — все до одной двойного веса — Коса, Тироса, Ара, Порт-Кара, даже далекого Тентиса и затерявшейся где-то на юге, отрезанной от остальных городов Тарии. Мало кто из присутствующих, за исключением сидевших поблизости, увидел, что было в мешке.

— Послать за рабыней из Тироса! — приказал я.

За столами раздались сдержанные смешки.

Я поднял кубок и заметил, что он не наполнен. Я раздраженно оглянулся и окликнул проходящую мимо обслуживающую столы рабыню.

— Где Телима? — недовольно спросил я.

— Минуту назад она была здесь, — ответила рабыня.

— Она пошла на кухню, — добавила вторая. Странно, я не давал ей разрешения уходить.

— Позвольте, я налью вам паги, — попросила Сандра.

— Нет, — ответил я, убирая от нее кубок, и, обращаясь к одной из рабынь, сказал: — Наказать Телиму плетьми и направить сюда. Меня нужно обслужить.

— Да, хозяин, — ответила рабыня, торопясь выполнить мое приказание.

Сандра, надув губы, опустила глаза.

— Не раздражай меня, — бросил я ей, — иначе тоже получишь плетей.

— Я только хотела обслужить вас, хозяин, — покорно ответила она.

Я расхохотался. Нет, она действительно хитрая стерва.

— Ты хотела налить мне паги? — спросил я. Она подняла на меня взгляд, и внезапно ее глаза засияли, а губы чувственно приоткрылись.

— Нет, — с придыханием ответила она, — вина.

Я окинул ее понимающим взглядом и уcмехнулся.

Тут послышался звон цепей и, к удовольствию всех присутствующих, ко мне подвели Вивину.

Я услышал шорох у себя за спиной и увидел, что Телима снова стоит на прежнем месте. Глаза у нее были заплаканы. Она несомненно получила четыре-пять плетей от старшего кухонного мастера, от которых ее старая репсовая туника служила плохой защитой. Я протянул ей свой кубок, и он был тут же наполнен.

Я снова посмотрел на Вивину.

Внимание всех присутствующих было приковано к ней. Даже некоторые из рабов, прислуживающих в дальнем конце зала, осторожно подошли поближе. Я заметил среди них и своего мальчишку-раба Фиша.

Я внимательно рассматривал стоящую передо мной девушку. Она была самой главной моей добычей.

Сегодня я уже представлял ее вместе с ее девушками-фрейлинами, закованных в цепи, перед Советом капитанов Порт-Кара, на котором были официально зачитаны результаты подсчета привезенных мною сокровищ и продемонстрированы их образцы, одними из которых несомненно являлись убара Вивина и ее фрейлины.

В узких серебристых туниках, с руками, стянутыми за спиной позолоченными цепями, они были очень красивы и стояли на коленях, как рабыни удовольствия, среди слитков золота, драгоценных камней, многочисленных отрезов шелка и бочонков со специями. Та, которой предназначалось быть убарой острова Кос, стала добычей Порт-Кара.

— Мои приветствия Вивине, — обратился я к ней.

— Это имя — вы хотите, чтобы меня по нему знали впредь? — спросила она.

В этот вечер, после возвращения с заседания Совета капитанов, я надел ей ошейник и поставил клеймо.

Сейчас же на ней, кроме клейма и ошейника, были только кандалы.

Она была очень красива.

— Сними с нее кандалы, — сказал я приведшему ее человеку.

Тот быстро исполнил приказание.

— Развяжи ей волосы, — распорядился я.

Волосы были развязаны и под восхищенные крики присутствующих густой волной упали ей на плечи.

— На колени, — приказал я. Она опустилась на колени.

— Тебя будут звать Виной, — сказал я. Она опустила голову, признавая данное ей мною имя. Затем она посмотрела на меня.

— Примите мои поздравления, хозяин, — сказала она. — Это прекрасное имя для рабыни.

— Итак, как твое имя? — поинтересовался я.

— Вина, — ответила она.

— Кто ты? — спросил я.

— Рабыня.

— В чем состоят твои обязанности, рабыня? — продолжал я.

— Об этом хозяин мне еще не сообщил, — ответила она.

Я внимательно наблюдал за ней. К тому времени на всех ее девушках уже были надеты ошейники и поставлено клеймо. Сейчас они сидели на цепях в моем доме. Я еще не решил, как с ними поступить. Возможно, отдам их своим офицерам и охранникам. Они могли бы быть выставленными в качестве приза на соревнованиях или послужить поощрительной наградой за верную службу для моего персонала. Также я забавлял себя идеей об открытии собственной пага-таверны в центральной части города — и назвать ее, к примеру, «Таверной сорока фрейлин». Б Порт-Каре не найдется больше ни одного владельца подобного заведения, в котором посетители обслуживались бы высокородными красавицами Тироса.

Но все мое внимание было сосредоточено на этой девушке Вине, некогда бывшей Вивиной и собиравшейся стать убарой Коса, а ныне — обычной рабыне в доме Боска, рабовладельца из Порт-Кара.

— Какие одеяния тебе принести? — спросил я у нее.

Она подняла на меня глаза.

— Это будет туника рабыни-горничной? — поинтересовался я. Она молчала.

— Или, — продолжал я, — ты предпочитаешь духи и шелка рабыни наслаждения? На ее губах появилась усмешка.

— Насколько я понимаю, — холодно заметила она, — меня в любом случае будут использовать в качестве рабыни наслаждения.

Я не ответил и, достав из стоящего у моего кресла кожаного мешка, наполненного по большей части золотом, кусок сложенной материи, бросил ее девушке.

Она поймала легкую полупрозрачную накидку, и в ее глазах появился испуг.

— Нет! — воскликнула она.

— Надевай, — приказал я.

— Нет! Нет! — гневно закричала она, зажав в руке клочок материи.

Она бросилась было бежать, но была тут же остановлена моими людьми. Она снова повернулась ко мне лицом.

— Нет! Нет! — продолжала бушевать она.

— Надевай! — повторил я.

Вне себя от гнева, она накинула на себя одеяние.

По залу прокатился громкий хохог.

Убара Вивина стояла передо мной в одеянии рабыни-посудомойки.

— На Косе, — сказал я ей, — ты была бы убарой. В моем доме ты будешь рабыней-посудомойкой.

Едва сдерживая переполняющую ее ярость, краснея от стыда, в короткой тунике рабыни-посудомойки Вивина стояла под обращенными к ней со всех сторон взглядами присутствующих.

Зал сотрясался от громогласного хохота.

— Старший кухонный мастер! — позвал я.

— Я здесь, капитан! — отозвался Телиус, появляясь из-за столов.

— Подойди сюда, — приказал я. Мастер приблизился к столу.

— Это наша новая кухонная служанка, — указал я ему на девушку.

Он с хохотом обошел вокруг нее, сжимая в руке кнут.

— Красивая, — одобрительно заметил он.

— Смотри, чтобы она хорошо работала, — инструктировал я.

— Она будет, — пообещал он. Вивина не спускала с меня пылающего бешенством взгляда.

— Фиш! — позвал я. — Где раб-мальчишка Фиш?

— Я здесь! — воскликнул он, показываясь из угла комнаты, откуда он вместе с другими рабами потихоньку наблюдал за тем, что происходит в зале.

Я указал ему на девушку.

— Ты находишь эту рабыню привлекательной? — спросил я.

На его лицо отразилось полное недоумение.

— Да, — робко ответил он.

— Хорошо, — произнес я и повернулся к стоящей посреди зала Вивине. — Ты нравишься этому рабу. Фишу, — сказал я. — Значит, он будет пользоваться тобой.

— Нет! — закричала она. — Нет! Нет!

— Ты можешь ею пользоваться, — сказал я мальчишке.

— Нет! — не унималась она. — Нет! Нет! Нет! Нет!

Она бросилась на колени и, рыдая, протянула ко мне руки.

— Он всего лишь какой-то раб! — глотая слезы, кричала она. — А я должна была стать убарой Коса! Убарой!

— Он будет тобой пользоваться, — настойчиво повторил я.

Не переставая захлебываться рыданиями, она закрыла лицо руками.

Смех в зале стал еще громче. Я с удовлетворением оглянулся по сторонам. Из всех присутствующих не смеялась только Лума. В ее глазах блестели слезы. Во мне поднялась волна негодования. Завтра же, подумал я, она будет наказана плетьми.

Стоя рядом со мной на коленях, Сандра заливалась хохотом. Поймав ее за волосы, я резким рывком отбросил ее от себя. Она тут же принялась целовать мне руку, но я снова отшвырнул ее от себя. Уже через мгновение ее щека опять терлась о мою ладонь.

Мальчишка Фиш поглядывал на девушку Вину с легким состраданием. Они оба были еще слишком молоды: ему, вероятно, было около семнадцати, ей на вид — пятнадцать — шестнадцать. Поколебавшись с минуту, он подошел к ней и помог встать на ноги.

— Я — Фиш, — сказал он.

— Ты всего лишь какой-то раб! — закричала она, не желая даже взглянуть на него.

Он взял ее за ошейник и, осторожно потянув за него вверх, заставил ее посмотреть ему в лицо.

— Кто ты? — спросил он.

— Я — убара Вивина! — раздраженно бросила она.

— Нет, — покачал он головой. — Ты — рабыня.

— Нет! Нет, — истерично повторила она.

— Да, — сказал он, — и я тоже — раб.

И тут он, ко всеобщему удивлению, держа ее лицо в своих ладонях, едва коснувшись, поцеловал ее в губы.

Она смотрела на него сквозь застилающие ее глаза слезы.

К ее губам, губам девушки, воспитанной в духе высокородных женщин, в отрезанных от окружающего мира покоях дворца на Тиросе, я полагаю, впервые прикасались губы мужчины. Она несомненно ожидала получить этот первый поцелуй, стоя в обвивающих ее тело шелках свободной спутницы, под сияющими золотистым огнем светильниками над ложем косского убара. Но именно здесь, а не в мраморном дворце убара Коса ей довелось встретить этот первый в ее жизни поцелуй. Не убарой приняла она его, и не убаром был он ей подарен. Этот поцелуй был встречен ею во дворце Порт-Кара, во владениях ее врагов, под чадящими на стенах варварскими факелами, стоя перед развалившимся за столом ее хозяином. И не в шелковых одеяниях свободной спутницы и убары стояла она, а в короткой измятой тунике рабыни-посудомойки, со стягивающим ее горло рабским ошейником. И губы, прикоснувшиеся к ее лицу, тоже были губами ничтожного раба.

К нашему удивлению, она не выказала никакого сопротивления поцелую мальчишки.

Он продолжал держать ее лицо в своих ладонях.

— Я — раб, — сказал он.

К нашему всеобщему несказанному изумлению, она, при всей своей холодности, высокомерии и неприступности, ответила ему долгим взглядом и подняла, с величайшей робостью, свои губы к его лицу, чтобы он, если ему это приятно, мог коснуться их снова.

И он снова осторожно и бережно тронул их своими губами.

— Я тоже рабыня, — едва слышно произнесла она. — Меня зовут Вина.

— Ты достойна быть убарой, — сказал он, удерживая ее лицо в своих ладонях.

— A ты — убаром, — прошептала она.

— Я думаю, — сказал я ей, — ты найдешь объятия мальчишки Фиша, пусть и на рабской подстилке, более подходящими для себя, чем заваленную шкурами постель толстяка Луриуса, этого убара, в жены которому ты предназначалась.

Она посмотрела на меня со слезами на глазах.

— На ночь, — распорядился я, обращаясь к старшему кухонному мастеру, — скуешь их одной цепью.

— Покрывало одно? — спросил он.

— Да, — ответил я.

Девушка снова разразилась рыданиями, но Фиш, осторожно поддерживая ее за руку, вывел ее из зала.

Глядя на них, я рассмеялся.

Остальные поддержали меня дружным хохотом.

Шутка удалась на славу: действительно — не только сделать рабыней-посудомойкой девчонку, которой предназначалось стать убарой всего Коса, но и бросить ее в постель самому обычному мальчишке-рабу! Об этом еще долго будут рассказывать не только во всех портах Тассы, но и по всему Гору! Как посрамлены будут Кос и Тирос — извечные враги моего Порт-Кара! Какое это удовольствие — унизить врага! Как приятно иметь власть, богатство, успех!

Нетвердой рукой я полез в стоящий у моих ног мешок и, набрав полную горсть золотых монет, швырнул их в зал, с улыбкой наблюдая, как падают на пол золотые кружочки, попавшие ко мне из Ара, Тироса, Коса, Тентиса, Тарии и самого Порт-Кара! Приверженцы мои с диким хохотом, расталкивая друг друга, полезли под столы, подбирая раскатившиеся по всему залу золотые монеты. И каждая из них — двойного веса!

— Паги! — крикнул я, поднимая кубок, мгновенно наполненный Телимой,

Жаль только, что Мидис с Табом не могут сейчас разделить со мной весь этот триумф. Я стоял, покачиваясь и держась рукой за стол.

— Паги! — потребовал я, и Телима снова наполнила мой кубок. И тогда опять полез в мешок и, зачерпнув пригоршню золотых кружочков, с диким хохотом швырнул в самый дальний конец зала, криком подбадривая бросившихся подбирать их, ползающих по полу на четвереньках моих приверженцев.

Я пил и расшвыривал монеты, пил и расшвыривал.

Зал наполнился безудержным хохотом и ликующими воплями.

— Да здравствует Боcк! — доносилось до меня со всех сторон. — Слава Боску, адмиралу Порт-Кара!

Я с остервенением швырял пригоршни все новых золотых кружочков в зал, и все громче звучали в ответ прославляющие меня голоса моих при верженцев.

— Да! — кричал я и сам. — Да здравствует Боек!

И все подносил и подносил Телиме свой ненасытный кубок.

— Слава Боску! — стояло у меня в ушах. — Слава адмиралу Порт-Кара!

— Да! — хрипел я. — Да здравствует Боек! Да здравствует!

До меня донесся какой-то словно исполненный страха крик, и я, повернувшись, сквозь застилавшую мне глаза мутную пелену разглядел сидящую на краю стола, прикованную к нему Луму. Она смотрела на меня. В ее глазах застыл ужас.

— Ваше лицо! — воскликнула она. — Что с вашим лицом?

Пошатываясь на нетвердых ногах, я недоуменно уставился на нее.

В зале внезапно воцарилась тишина.

— Нет, — пробормотала она, встряхивая головой. — Ничего. Уже ушло.

— Что случилось? — спросил я.

— Ваше лицо… — едва слышно ответила она.

— Что с ним? — не понял я.

— Нет-нет, ничего, — она опустила глаза, г. — Что с ним такое? — потребовал я ответа.

— На мгновение, — пробормотала она, — я подумала… мне показалось… что это лицо Сурбуса.

Кровь ударила мне в голову.

— А-аа! — завопил я вне себя от ярости и изо всех сил отшвырнул ногой стол, за которым я сидел, сметая с него блюда и кубки с паги. Тура и Ула истерично закричали. Сандра, в ужасе закрыв лицо руками, с диким воплем кинулась прочь, звеня совершенно неуместными в начавшейся панике колокольчиками. Лума, ошейник которой был цепями прикован к ножке перевернутого мной стола, упала вместе с ним на пол, тщетно пытаясь выбраться из-под сыплющихся на нее объедков. Рабыни заметались по залу.

Бешенство клокотало во мне. Я схватил стоящий у подножия кресла мешок с золотом и, высоко подняв его над головой, со всего размаху швырнул его в середину зала, усеивая золотым дождем копошащихся на полу, подбирающих монеты моих приверженцев.

И тут же, круто развернувшись, я нетвердой походкой зашагал из зала.

— Адмирал! — доносились до меня чьи-то крики. — Адмирал!

Я зажал в кулаке висящую у меня на шее золотую медаль с изображением боевого корабля и бегущей вокруг него надписью «Совет капитанов Порт-Кара».

Грохоча сапогами по выложенному паркетом полу, крича от распиравшего меня бешенства, я зашагал к своим покоям.

Из зала, перекрывая звуки начавшейся свалки, доносились испуганные вопли.

Наконец я добрался до своей комнаты и ударом ноги распахнул дверь.

Мидис и Таб отпрянули друг от друга.

Я едва не задохнулся от гнева и дико завопил, брызгая слюной из широко раскрытого рта и пытаясь вытащить из ножен меч.

— Вы хотели доконать меня, — с трудом удалось произнести мне. — Ну что ж, Мидис, готовься к расплате.

— Нет, — вступился Таб. — Это моя вина. Это я заставил ее.

— Нет, нет! — воскликнула Мидис. — Это я, я во всем виновата!

— Пытать, я буду тебя пытать, — бормотал я. — Я посажу тебя на кол! — мне кое-как удалось взять себя в руки. Я повернулся к Табу. — Ты был неплохим человеком, Таб, — сказал я ему, — поэтому тебя пытать я не буду. Защищайся, — указал я ему на меч.

Таб пожал плечами. Он не стал обнажать оружие.

— Вы можете просто убить меня, — сказал он.

— Защищайся! — крикнул я.

— Хорошо, — ответил он и вытащил меч. Мидис, рыдая, бросилась между нами на колени.

— Нет! — причитала она. — Убейте лучше Мидис!

— Я убью тебя прямо у нее на глазах, — бросил я Табу. — А потом подвергну ее пыткам.

— Да, да, убейте Мидис, — рыдала она. — Только дайте ему уйти! Пусть он уйдет!

— Но почему, почему ты это сделала? — закричал я. — Почему?

— Я люблю его, — рыдая, пробормотала она. — Люблю!

Я расхохотался.

— Ты любишь? Ты не можешь любить, — бросил я ей. — Ты ведь Мидис — маленькая, ничтожная, эгоистичная, тщеславная дрянь! Ты не можешь любить никого, кроме себя!

— Я люблю его, — прошептала она. — Люблю.

— А меня ты не любишь? — спросил я.

— Нет, — покачала она головой. — Не люблю.

— Но ведь я дал тебе так много… всего, — я чувствовал, как слезы подступают у меня к глазам. — И разве я не дал тебе самое большое удовольствие?

— Да, — ответила она. — Вы дали мне очень многое.

— А удовольствие? — допытывался я. — Разве ты не получила наивысшего наслаждения?

— Да, — ответила она, — получила.

— Тогда почему? — закричала я.

— Я не люблю вас, — ответила она.

— Нет, ты любишь! — кричал я. — Любишь!

— Нет, — сказала она, — не люблю. И никогда не любила.

Слезы покатились у меня по щекам. Я снова спрятал меч в ножны.

— Забирай ее, — сказал я Табу. — Она твоя.

— Я люблю ее, — сказал он.

— Забирай ее! взорвался я. — И чтоб я тебя больше не видел! Убирайтесь отсюда!

— Мидис, — хрипло пробормотал Таб.

Она бросилась к нему, и он обнял ее за плечи. Так он и оставил мою комнату: обнимая девушку и продолжая сжимать в руке забытый, все еще обнаженный меч.

Я принялся бродить из угла в угол. Затем устало опустился на каменное ложе, устеленное шкурами, и стиснул голову руками.

Сколько я так просидел — не знаю.

Внезапно мое внимание привлек донесшийся с порога комнаты легкий шорох.

Я поднял голову.

В дверях стояла Телима.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Ты пришла натирать полы в комнате? — недовольно спросил я.

Она улыбнулась.

— Это было сделано раньше, — ответила она, — чтобы вечером я смогла прислуживать на празднестве.

Мидис больше не принадлежит мне. Она предпочла мне другого. Я потерял ее. Я навсегда потерял ее.

— Мидис, — повторял я, не в силах остановиться. — Мидис!

Затем, несколько успокоившись, я встал на ноги и, вытерев лицо краем туники, долго стоял, борясь со сжимающими горло спазмами, уперев невидящий взгляд в стену. Бесцельно походив по комнате, я опустился на покрывающие каменное ложе шкуры и низко опустил голову.

— Это очень тяжело — любить и не быть любимым, — пробормотал я, обращаясь к Телиме.

— Я знаю, — прошептала она. Я задумчиво посмотрел на нее. Ее волосы были аккуратно расчесаны.

— Ты причесана, — заметил я. Она улыбнулась.

— Одна из кухонных работниц, — ответила она, — нашла сломанный гребень, брошенный Улой.

— И она разрешила тебе его взять, — заметил я.

— Мне пришлось выполнить за нее много работы, — сказала Телима, — чтобы она позволила мне в одну из ночей, которую я сама выберу, воспользоваться им.

— Возможно, эта новая девчонка, — сказал я, — чтобы понравиться этому мальчишке, Фишу, тоже когда-нибудь пожелает им воспользоваться.

Телима улыбнулась.

— Тогда ей тоже придется много работать за ту девушку, — ответила она. Я рассмеялся.

— Иди сюда, — позвал я ее. Она послушно подошла и снова стала передо мной на колени. Я прикоснулся ладонями к ее лицу.

— И это моя гордая Телима, моя прежняя хозяйка, — сказал я, глядя на нее, босую, стоящую передо мной на коленях, в измятой, заляпанной жирными пятнами тунике посудомойки, со стягивающим ей горло стальным рабским ошейником.

— Да, мой убар, — прошептала окр,

— Хозяин, — строго поправил я ее,

— Хозяин, — послушно повторила она. Я стащил с ее руки золотой браслет и внимательно оглядел его.

— И как ты посмела, рабыня, — спросил я, — носить его в моем присутствии?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Я хотела сделать тебе приятное, — прошептала она.

Я отшвырнул браслет в сторону.

— Кухонная рабыня, — сказал я. Она низко опустила голову; из глаз у нее закапали слезы. — Ты рассчитываешь добиться моего расположения, — заметил я, — явившись сюда в такую минуту. Она подняла на меня глаза,

— Нет, — покачала она головой.

— Но твой трюк не удался.

Она снова покачала головой.

Я взял ее за ошейник, вынуждая ee смотреть прямо мне в глаза.

— Ты достойна своего ошейника, — продолжал я выговаривать ей.

Ее глаза вспыхнули; в них появилось что-то от прежней Телимы.

— На тебе тоже ошейник! — ответила она.

Я сорвал висевшую у меня на шее широкою алую ленту c золотой медалью, на лицевой стороне которой с раздутыми парусами бежал по волнам отчеканенный корабль, и отшвырнул ее в угол комнаты.

— Ты — дерзкая рабыня! — сказал я. Она не ответила.

— Ты явилась сюда, чтобы еще больше помучить меня!

— Нет, нет! — воскликнула она.

Я поднялся на ноги и толкнул ее на холодный пол.

— Ты хочешь занять место первой девушки! — закричал я.

Она медленно поднялась, продолжая смотреть себе под ноги.

— Нет, — тихо произнесла она, — не для того я пришла сюда в эту ночь.

— Хочешь стать первой девушкой! — кричал я. — Хочешь, я знаю!

Внезапно она подняла на меня горящие злобой глаза.

— Да! — крикнула она. — Хочу! Я хочу стать первой девушкой в этом доме!

Я расхохотался, услышав от нее самой это признание собственной вины.

— Ты, рабыня-посудомойка! Стать первой! — смеялся я. — Я сейчас же отправлю тебя на кухню, где тебя хорошенько угостят плетьми!

Она смотрела на меня со слезами на глазах.

— А кто будет первой девушкой? — спросила она.

— Сандра, конечно, — ответил я.

— Она очень красива, — согласилась Телима.

— Может быть, ты видела ее танец? — поинтересовался я.

— Да, — ответила Телима, — она очень, очень красивая.

— Ты умеешь так танцевать? — спросил я.

— Нет, — жалобно улыбнулась она.

— Сандра, кажется, действительно старается во всем мне угодить, — заметил я. — Она хочет мне понравиться.

Телима заглянула мне в лицо.

— Я тоже стараюсь тебе понравиться, — прошептала она.

Я рассмеялся над ней, над гордой Телимой, подвергающей себя таким унижениям.

— Ты прекрасно научилась пользоваться всеми хитрыми уловками рабыни, — заметил я. Она уронила голову на грудь.

— Неужели на кухне тебе так не нравится? — продолжал я издеваться.

Сквозь пелену слез на глазах она обожгла меня гневным взглядом.

Я отвернулся.

— Можешь возвращаться на кухню, — бросил я ей.

Через секунду я почувствовал, что она собирается уходить.

— Подожди! — окликнул я ее, и она, остановившись у самой двери, обернулась.

И тут у меня вырвались слова, пришедшие, казалось, откуда-то из самых глубин моего сердца, из тех глубин, о существовании которых я даже не подозревал. Ни разу с тех пор, когда я стоял перед Хо-Хаком на ренсовом острове связанный, на коленях, подобные столь мучительные слова не всплывали в моем сознании.

— Я так несчастен, — сказал я. — И так одинок.

У нее снова потекли слезы по щекам.

— Я тоже одинока, — прошептала она.

Мы медленно, словно невольно, подошли друг к другу и протянули руки. Наши ладони соприкоснулись. И тут слова, вместе со слезами, потекли сами собой, и мы заговорили разом, перебивая один другого.

— Я люблю тебя, — пробормотал я.

— И я люблю тебя, мой убар, — воскликнула она. — Я так давно тебя люблю!

Глава шестнадцатая. ТЕМНОЙ НОЧЬЮ В ПОРТ-КАРЕ

Я держал в руках милое, любящее существо без стягивающего ее горло ошейника.

— Убар мой, — прошептала Тешима.

— Хозяин, — поправил я ее.

Она укоризненно отшатнулась от меня.

— Неужели тебе не хотелось бы быть моим убаром, а не хозяином?

— Хотелось бы, — ответил я, глядя ей в лицо.

— Ты и тот и другой сразу, — сказала она, снова осыпая меня поцелуями.

— Убара моя, — бормотал я.

— Да, — шептала она, — я твоя убара и твоя рабыня.

— Но ошейника на тебе, кстати, нет, — заметил я.

— Это хозяин снял его, чтобы ему удобнее было покрывать поцелуями мою шею.

Я кивнул, соглашаясь, и крепко прижал ее к себе. Она вскрикнула.

— Что-то не так?

— Все в порядке, — рассмеялась она.

Я провел рукой у неe по спине и ощутил под ладонью покрытые корочкой следы от плети кухoнного мастера.

— Несколько часов назад я доставила неудовольствие своему хозяину, — напомнила она, — и меня наказали плетьми.

— Ну, извини, — пробормотал я, не найдя ничего более умного. Она рассмеялась.

— Убар мой, ты иногда бываешь таким глупым, — призналась она. — Я ушла без разрешения, и меня за это, конечно, наказали. Так что все правильно.

По-своему она была права, но логика ее меня удивляла.

— Я довольно часто заслуживаю наказания, — поведала она, — но далеко не всегда его получаю. — Она снова рассмеялась.

Нет, она, конечно, горианка до глубины души. Во мне хотя бы частично продолжал жить землянин. Я крепче прижал к себе Телиму. И ведь никогда, никогда, твердил я себе, ты не сможешь даже всерьез рассматривать вопрос об отправке этой женщины на Землю. Это будет равнoсильно ее убийству. В этой запруженной толпами людей пустыне, с их лицемерным эгоизмoм и бессмысленной жестокостью, она мгновенно зачахнет, завянет, как редкий, прекрасный болотный цветок, вырванный с корнем и втиснутый среди безжизненных камней.

— Ты все еще расстроен, мой убар? — спросила она.

— Нет, — ответил я, целуя ее.

Она ласково провела ладонью у меня по щеке.

— Не будь таким грустным, — попросила она. Я огляделся и нашел золотой браслет. Поднял его и снова надел ей на руку.

Она вскочила на ноги, приминая лежащие на полу шкуры, и вскинула вверх левую руку.

— Я убара! — воскликнула она. — Убара!

— Обычно, — заметил я, — на убарах надето еще хоть что-нибудь кроме браслета.

— Даже в постели? — удивилась она.

— Ну, этого я не знаю, — решил я не уточнять эти тонкости.

— Я тоже, — призналась она и тут же, окинув меня лукавым взглядом, поспешила утешить: — Ничего, я спрошу об этом новую девушку на кухне.

— Все ясно: ты просто распутная девка, — с грустью констатировал я, потянувшись к ее лодыжке.

Она поспешно отступила назад и подбоченилась, царственно попирая брошенные на пол меха.

— Как смеешь ты, раб, обращаться с подобными словами к своей убаре? — высокомерным тоном вопрошала она.

— Это я — раб?

— А кто же?

Я бросился отыскивать снятый с нее ошейник.

— Нет, нет! — кричала она, смеясь и утопая в мехах. — Не нужно! Я нащупал ошейник.

— Ты никогда на меня его не наденешь! — закричала она и умчалась от меня.

Я, естественно, тут же решил нацепить на нее ошейник и кинулся вдогонку.

Она, хохоча, носилась по комнате, увертываясь от меня, но в конце концов я все же загнал ее в угол и, прижимая к стене своим телом, защелкнул на ней ошейник. Затем поднял ее на руки, отнес на середину комнаты и снова бросил на шкуры.

Она дернула за ошейник, словно хотела сорвать его с себя, и раздраженно посмотрела на меня.

Я сжал ее запястья.

— Тебе никогда меня не приручить, — процедила она сквозь зубы. Я поцеловал ее.

— Хотя, может, когда-нибудь тебе это и удастся.

Я заглушил ее слова следующим поцелуем.

— Наверное, даже очень скоро, — призналась она, а после очередного поцелуя добавила: — Мне даже страшно, как быстро я сдаюсь.

Притворившись, будто смех мой приводит ее в ярость, она вдруг начала отчаянно сопротивляться.

— Но сейчас тебе меня не взять, — бормотала она.

Я усмехнулся и дал ей возможность самой довести себя до изнеможения, а затем стал осторожно, едва касаясь, трогать ее напряженно извивающееся тело ладонями, губами, покрывать его поцелуями под аккомпанемент ее стонов и сдавленных криков, неторопливо подводя ее к высшему пику наслаждения. И за секунду до этого мгновения, почувствовав ее доведенное до предела мучительное ожидание и готовность выплеснуть наружу переполняющую ее радость и томление, я снял с нее ошейник, чтобы она могла встретить этот момент свободной женщиной.

— Я люблю тебя, — наконец нашла в себе силы пробормотать она.

— Я тоже люблю тебя, Телима.

— Но иногда ты должен любить меня как простую рабыню, — не удержалась она от рекомендаций.

— Все тебе не так, — посетовал я.

— Просто каждой женщине нужно, чтобы иногда ее любили как убару, — тоном мудрой наставницы продолжала инструктировать меня Телима, — а иногда как рабыню.

Я тут же начал воплощать в жизнь только что приобретенные мной знания.

Потом мы долго лежали в объятиях друг друга.

— Убар мой, — обратилась ко мне Телима.

— Да?

— Почему на празднестве, когда пел слепой певец, ты плакал?

— Просто так, — ответил я, — без причины. Мы лежали на шкурах рядом, обнявшись и глядя в потолок.

— Когда-то, несколько лет назад, — вспоминала она, — я уже слышала песню о Тэрле Бристольском.

— На болотах?

— Да, певцы иногда посещают и ренсовые острова. Но я слышала песню о Тэрле Бристольском и раньше, еще когда была рабыней в Порт-Каре, в доме моего тогдашнего хозяина.

Телима всегда была немногословной, вспоминая о времени, когда была рабыней. Я знал, что она ненавидела своего бывшего хозяина, что ей удалось убежать, и чувствовал, что рабство оставило в ее душе глубокий, мучительный след. На болотах я имел несчастье на себе испытать частицу продолжавшей тлеть в ее сердце ненависти. Рана, нанесенная ей прежним владельцем, очевидно, оказалась так глубока, что породила в ней ответное желание поиздеваться над любым другим мужчиной, подвергнуть его унизительным оскорблениям, что делало для нее месть еще более сладкой.

Странная она женщина.

Интересно, откуда все же у нее этот золотой браслет? И что самое странное: она, девушка из Богом забытой ренсоводческой общины, оказалась грамотной, сумела прочесть надпись на ошейнике, когда я его на нее надевал.

Но я снова не заговорил с ней об этих вещах, а наоборот, стал прислушиваться к ее словам.

— Еще девчонкой, на ренсовом острове, и потом, рабыней в клетке моего хозяина, я часто по ночам лежала без сна и думала об этих песнях и о героях, о которых в них говорится.

Я отыскал ее руку.

— Чаще всего я размышляю о Тэрле Бристольском.

Я продолжал молчать.

— Как ты думаешь, такой человек где-то есть? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

— А раньше разве он не мог существовать?

Она перекатилась на живот и заглянула мне в лицо. Я все еще лежал на спине, уставившись в потолок.

— В песнях — мог, — сказал я. — Такие люди могут встречаться только в песнях.

— А в жизни разве героев не бывает? — рассмеялась она.

— В жизни — не бывает, — ответил я. Она подавленно замолчала.

— В жизни есть только человеческие существа, жалкие и ничтожные, — добавил я.

Долгое время я тоже молчал, остановив на потолке свой невидящий взгляд.

— Человеческие существа слабы, — наконец, словно откуда-то издалека, донесся мой собственный голос. — Они жадны и эгоистичны, тщеславны и самолюбивы. Они злобны и завистливы, уродливы и достойны лишь презрения, — я посмотрел на нее. — Они продажны и жестоки. Нет, таких героев, как Тэрл Бристольский, на свете нет.

— На свете есть только золото и меч, — рассмеялась она.

— И тела женщин, — добавил я.

— И песни.

— Да, и песни.

Она положила голову мне на плечо.

Мы начали уплывать куда-то в темноту, в тишину и спокойствие.

Вдруг я различил где-то вдалеке глухие, едва слышные удары большого гонга. Вслед за ними, несмотря на столь ранний час, в доме послышался какой-то шум. Шаги людей по коридорам, их громкие разговоры.

Я стряхнул с себя остатки сна, сел на постели и стал натягивать на себя одежду.

Кто-то бежал по коридору, приближаясь к моей комнате.

— Меч, — сказал я Телиме.

Она вскочила на ноги и принесла меч, лежавший у стены, куда я отшвырнул его несколько часов назад, когда чуть было не убил ее.

Я вложил меч в ножны и надел их на пояс. Шаги были совсем рядом, и через секунду в дверь комнаты постучали.

— Капитан! — услышал я голос Турнока.

— Войди, — разрешил я.

Он ворвался в комнату и остановился у порога, с горящими бешенством глазами, в которых отражался отсвет принесенного им факела, и с растрепанными, торчащими во все стороны волосами.

— Вернулись патрульные корабли, — срывающимся голосом сообщил он. — Объединенная флотилия Тироса и Коса в часе отсюда!

— Подготовьте мои корабли к отплытию, — приказал я.

— На это нет времени! — воскликнул он. — Капитаны разбегаются! Все, кто может, спешат оставить Порт-Кар!

Я хмуро посмотрел на него.

— Бегите, капитан! — крикнул он. — Бегите!

— Ты можешь идти, Турнок, — сказал я.

Он смущенно взглянул на меня, нерешительно потоптался у порога и, вздохнув, вышел из комнаты. Я услышал, как где-то на пути у него испуганно вскрикнула женщина.

— Забирай свои корабли и людей, которые еще с тобой остались, — помогая мне собираться, бормотала Телима. — Погрузи в них свои сокровища и беги отсюда, мой убар.

Я окинул ее внимательным взглядом; она была сейчас очень красива.

— Беги! — воскликнула она. — Пусть Порт-Кар умрет!

Я подобрал с полу медаль на широкой алой ленте, с отчеканенным на ее лицевой части боевым кораблем в окружении надписи «Совет капитанов Порт-Кара», и положил его в свой кошель.

— Беги, не теряй времени! — сказала Телима. — Пусть Порт-Кар сгорит! Пусть он умрет!

— Ты очень красива сейчас, — сказал я ей.

— Пусть он умрет! — она разрыдалась.

Шагая по коридору, я еще слышал ее рыдания.

У меня было странное ощущение, будто я наблюдаю за собой со стороны.

Я точно знал, что именно буду делать, и понятия не имел, почему я это делаю.

В центральном зале, где еще недавно пир стоял горой, я неожиданно для себя застал своих офицеров.

По-моему, они были в полном составе.

Я посмотрел на их лица: широкоплечего, громадного Турнока, быстрого, всегда спокойного Клинтуса, опытного гребного мастера и многих других. Большинство из этих людей были отъявленными головорезами, грабителями и убийцами. Что же заставило их собраться в этом зале?

Боковая дверь открылась, и в комнату быстро вошел Таб.

— Прошу прощения, капитан, — извинился он. — Я занимался проверкой кораблей.

Мы обменялись оценивающими взглядами. Я улыбнулся.

— Я счастлив, что под моим началом служат люди столь усердные и старательные, — сказал я.

— К вашим услугам, капитан, — ответил он.

— А я как раз отдаю Турноку приказы подготовить корабли к выходу в море, — заметил я.

— Ваши приказы выполняются еще до того, как вы их отдаете, — расплылся в улыбке Турнок, демонстрируя дырку во рту вместо правого верхнего зуба.

— Что будем делать? — спросил один из моих капитанов.

Что им можно было сказать? Если объединенная флотилия Тироса и Коса действительно находится на подступах к Порт-Кару, тогда нам не оставалось ничего, кроме как спасаться бегством или принимать бой. Хотя ни к тому, ни к другому мы не были по-настоящему готовы. Даже если бы я сразу по возвращении в город пустил на это все сокровища, добытые мной во время последнего плавания, мы к настоящему времени не сумели бы подготовить флотилию, способную сравниться по мощи с той, что, очевидно, надвигалась сейчас на нас.

— Какова, по-твоему, численность флотилии Тироса и Коса? — спросил я Таба.

— Четыре тысячи судов, — без колебаний ответил он.

— И сколько из них боевых кораблей?

— Все.

Его предположение вполне согласовывалось с докладами моих агентов. Согласно полученным мной сообщениям, флотилия должна была состоять из четырех тысяч двухсот кораблей, две тысячи пятьсот из которых принадлежат Косу и тысяча семьсот — Тиросу. При этом тысяча пятьсот из них являются галерами тяжелого класса, две тысячи — среднего класса и семьсот — легкого.

Я усмехнулся.

Обо всем, кажется, смогли проинформировать меня агенты, вот только дата выхода вражеской флотилии в море осталась им неизвестной. И все же я не мог их в этом обвинить. Едва ли кто широко афиширует подобные вещи. К тому же корабли могут быть снаряжены и готовы к отправке в очень короткие сроки, особенно если все необходимое, включая экипажи судов, находятся под рукой. Мы с членами Совета, по-видимому, ошиблись в определении урона, который мы нанесли Тиросу и Косу захватом их кораблей с сокровищами, и того, каким образом это повлияет на развитие их военных планов. Мы не предполагали, что они начнут боевые действия еще до наступления весны, а то и лета. Сейчас, в се'кара, уже не сезон, чтобы спускать на воду корабли. Большинство переходов, за исключением, конечно, плаваний на круглых судах, делаются, как правило, начиная с конца весны и до начала осени. В се'кара, тем более в конце месяца, море очень неспокойно. Да, наши противники захватили нас совершенно не подготовленными. Сейчас их нападение было особенно опасным. В том, как нанесен был этот дерзкий, самоуверенный удар, чувствовалась рука не Луриуса, убара Коса, а Чембара из Кастры, убара Тироса, этого Морского Слина.

Я восхищался этим человеком. Это настоящий капитан.

— Что будем делать, капитан? — снова спросил офицер.

— У вас есть какие-нибудь предложения? — усмехнувшись, повернулся я к нему.

— По-моему, у нас только один выход, — удивленно начал он, — погрузить на борт ваши сокровища и рабов, благо корабли уже наготове, и скорее удирать отсюда. Мы вполне сильны и сумеем захватить себе какой-нибудь небольшой остров на севере. Там вы сможете стать нашим убаром, а мы — вашими людьми.

— Многие из капитанов давно лелеют эту мечту, — заметил второй офицер, — и готовы хоть сейчас осесть где-нибудь на северных островах.

— Или на южных, — подхватил стоящий рядом с ним.

— Тасса широка, — заметил их товарищ, — выбор у нас есть.

— А как же Порт-Кар? — поинтересовался я.

— А что за него держаться? Домашнего Камня у него все равно нет.

Я усмехнулся.

Это верно. Порт-Кар единственный из городов Гора не имел Домашнего Камня. Не знаю, то ли жители не любили его, потому что у него не было Домашнего Камня, то ли у него не было Домашнего Камня именно потому, что город не пользовался любовью.

Офицеры яснее ясного предлагали оставить город на разграбление и уничтожение матросам Тироса и Коса.

Ничего удивительного: Порт-Кар — город без Домашнего Камня.

— И многие из вас считают, — спросил я, — что у Порт-Кара нет Домашнего Камня?

Собравшиеся удивленно переглянулись: каждый знал, что Камня нет.

Воцарилось молчание.

Затем Таб сказал:

— Я думаю, нашему городу можно было бы иметь свой Домашний Камень.

— Но он его еще не имеет, — уточнил я.

— Нет, — покачал он головой.

— Интересно, — мечтательно произнес один из капитанов, — каково это — жить в городе, у которого есть свой священный Камень?

— А как город приобретает свой Домашний Камень? — спросил я.

— Люди решают, что он у него будет, вот и все, — пожал плечами Таб.

— Правильно, — сказал я. — Именно так у города и появляется свой Камень,

Присутствующие снова обменялись взглядами.

— Пришлите ко мне мальчишку-раба, Фиша, — распорядился я.

Приказ мой не прибавил капитанам понимания происходящего, но один из них отправился за Фишем.

Я знал, что никто из рабов не убежит. Им это не удастся. Тревога поднялась ночью, а в это время суток рабов, по горианскому обычаю, где-нибудь запирают. Я ни на шаг не отступал от этой традиции; даже Мидис, после того, как она в достаточной степени ублажила меня на шкурах любви, я всегда пристегивал цепью к кольцу, вделанному в основание моего ложа. Фиш сейчас тоже сидел на цепи на кухне, вместе с Виной.

Через минуту мальчишку, бледного и испуганного, привели в зал.

— Выйди на улицу, — приказал я, — найди какой-нибудь камень и принеси сюда. Он недоуменно взглянул на меня.

— Давай быстро! — прикрикнул я. Он мигом выскочил из зала.

Мы терпеливо, в полном молчании ждали, пока он не вернулся. В руках он держал камень размером с мой кулак — обычный голыш, серый с прожилками.

Я взял у него камень.

— Нож, — потребовал я.

Мне протянули нож, и я вырезал им на камне заглавные буквы названия Порт-Кара.

Покончив с этим занятием, я поднял камень над головой, так, чтобы его могли видеть все присутствующие.

— Итак, что у меня в руке? — обратился я к ним.

— Домашний Камень Порт-Кара, — едва слышно ответил Таб.

— Ну, — взглянул я в лицо офицеру, предлагавшему нам спасаться бегством, — можем мы теперь убегать?

Тот, не отрываясь, смотрел на камень у меня в руке, как на какое-то чудо.

— У меня еще никогда не было Домашнего Камня, — пробормотал он.

— Но теперь, когда он у нас есть, — допытывался я, — можем ли мы бежать отсюда?

— Нет, — не совсем уверенно ответил офицер. Я снова обвел глазами присутствующих.

— Так есть у нас теперь свой Камень или нет? — спросил я их.

— Я признаю этот камень своим священным Домашним Камнем, — торжественно произнес мальчишка-раб, Фиш.

Никто не засмеялся. Даже то, что первым признал Камень Порт-Кара мальчишка, раб, не вызвало у присутствующих раздражения: говорил он как настоящий убар.

— Я тоже признаю, — решительно кивнув головой, пробубнил Турнок.

— И я! — сказал Клинтус.

— И я! — воскликнул Таб.

— И я! — все, как один, закричали остальные.

И вдруг зал наполнился радостными криками, лязгом оружия и поздравлениями. Сотня мечей одновременно вылетела из ножен и замерла в воздухе, отдавая честь Домашнему Камню Порт-Кара. Я с удивлением заметил слезы, заблестевшие на глазах бывалых моряков, и ликование, какого прежде мне не доводилось видеть на их суровых, сдержанных лицах.

Я отыскал глазами Турнока.

— Освободите всех рабов, — приказал я. — Пусть бегут по всему городу, на пристань, в таверны, на рынки, площади — повсюду! Пусть всем сообщат эту новость! Пусть каждый узнает, что Порт-Кар обрел священный Домашний Камень!

Люди с радостью бросились выполнять мое распоряжение.

— Офицерам, — продолжал я, — вернуться на свои корабли! Выставить их в один ряд у входа в гавань, в четырех пасангах к западу от причалов Севариуса!

— Турноку и Клинтусу, — распорядился я, — остаться в моем имении.

— Нет! — в один голос воскликнули они.

— Оставайтесь в имении! — настойчиво повторил я.

Они тревожно переглянулись.

Я не мог послать их на смерть. У меня не было никакой надежды, что Порт-Кару удастся собрать достаточно кораблей, чтобы отразить нападение объединенной флотилии Тироса и Коса.

Я сжал в кулаке Домашний Камень и зашагал по коридорам, прочь из зала.

Выйдя из здания на широкую площадку, протянувшуюся до внутреннего искусственного озера, соединяющегося с одним из городских каналов, я приказал приготовить себе легкий, быстрый баркас с вырезанным у него на носу тарларионом.

Даже сюда доносились крики людей на улицах, сообщавших друг другу об обретении Порт-Каром своего Домашнего Камня, и виднелись отсветы многочисленных факелов, освещающих город как днем.

— Убар мой, — услышал я за спиной и почувствовал, как мне на плечо легла ладонь Телимы. — Ты нe собирается уходить из города?

— Прислушайся, — сказал л. — Слышишь, чго они кричат, там, на улицах?

— Кричат, что у Порт-Карa появился Домашний Камень, — пробормоталa она. — Но ведь это чушь, у Пора-Кара никогда не было и не будет священного Камня.

— Если люди хотят, чтобы у Порт-Кара был священный Камень, значит, так и будет.

— Беги отсюда, — всхлипнула она, — беги!

Я поцеловал ее и запрыгнул в баркас, уже поданный к берегу.

— К зданию Совета капитанов, — приказал я.

Гребцы налегли на весла. Возвышавшаяся над баркасов вырезанная голова тарлaриона развернулась в сторону канала и преграждающих выход из моего имения ворот.

Я обернулся к Телимe и махнул ей рукой. Она продолжала стоять у выхода из дома, в своем грязном одеянии кухонной рабыни.

Она подняла руку над головой.

Я сел на скамью у кормы баркаса.

На одном из весел я заметил мальчишку-раба, Фиша.

— Это занятие для мужчины, Фиш, а нe для мальчишки.

— А я мужчина, капитан, — ответил он, старательно налегая на весло.

Я увидел, как девушка Вина вышла ьз дома и остановилась рядом с Телимой.

Фиш не обернулся.

Баркас несся по каналам Порт-Кара к зданию Совета капитанов.

Повсюду на улицах виднелось множество факелов, в окнах горел свет.

Над ночным городом стоял гул, среди которого можно было разобрать только два слова — «Домашний Камень».

Известие распространялось среди жителей Порт-Кара, как пламя по сухому хворосту, и, как ласковый огонь, согревало им сердца.

На узких мостках, проложенных вдоль канала, в нерешительности стоял какой-то человек с узелком, надетым на переброшенное через плечо копье.

— Это правда, адмирал? — закричал он, увидев меня. — Правда, что у Порт-Кара есть теперь Камень?

— Если ты хочешь, чтобы это было правдой, — ответил я, — значит, это правда.

Человек проводил изумленным, недоверчивым взглядом проплывающий мимо него баркас.

Когда через некоторое время я оглянулся, то увидел, что этот человек, уже сбросивший со своего копья узелок, шагает за нами. На пути ему попадались другие горожане, с которыми он, размахивая руками, говорил о чем-то, и которые, я видел, разворачивались и шли следом за ним.

Ближе к центру города каналы были запружены лодками, в основном баркасами с вырезанными на носу тарларионами. Все они были доверху завалены вещами и беспорядочно сновали во всех направлениях. Каждый, кто мог, казалось, старался поскорее выбраться из обреченного города.

Я слышал, что сотни владельцев кораблей покрупнее уже оставили город и что пристани забиты людьми, горящими стремлением убраться отсюда подальше и предлагающими за это капитанам кораблей баснословные деньги. Да, ловкому человеку такая ночь может принести целое состояние.

— Плывите за адмиралом! — призывал матрос, стоящий на носу моего баркаса. — Плывите за адмиралом!

В окнах домов мелькали испуганные лица. Люди торопливо шагали по узким проходам вдоль каналов. В свете факелов в черной воде то и дело мелькали сверкающие бусинки глаз переполошившихся уртов, суетящихся нисколько не меньше людей.

— Плывите за адмиралом! — старался перекричать охваченных паникой людей матрос на носу моего баркаса.

Мы сцепились веслами с какой-то подошедшей слишком близко лодкой и долго оттаскивали наши суденышки, принося друг другу взаимные извинения.

Над водой стоял детский плач, нарушаемый испуганными голосами женщин и суровыми окриками мужчин.

Лодочники и пешеходы, те, мимо кого мы проплывали, старались как можно ближе подойти к нам, чтобы самим спросить:

— Это правда, адмирал, что у Порт-Кара есть теперь священный Домашний Камень?

Известие это было столь неожиданно для них, столь невероятно, что им необходимо было лично услышать от меня:

— Если вы хотите, чтобы это было правдой, значит, это правда!

Я видел, как то и дело то один, то другой лодочник разворачивал свой баркас и пристраивался к следующей за ними длинной веренице судов самых различных форм и размеров.

— Куда вы направляетесь? — донесся до меня голос человека, высунувшегося из окна.

— Наверное, к зданию городского Совета, — ответили ему из толпы. — Говорят, теперь у Порт-Кара есть свой священный Домашний Камень!

Я видел, как вытянулось от удивления лицо человека в окне. Какое-то мгновение он оторопело провожал глазами текущую мимо стен его дома толпу, затем исчез, и через минуту из освещенного окна нам вослед понесся его прокатившийся по залам дома изумленный и радостный вопль:

— Камень! У Порг-Кара есть свой Домашний Камень!

Едва нос нашего баркаса коснулся берега у площади перед зданием городского Совета, я, нe дожидаясь пока матросы отдадут шнартовы, спрыгнул на мостовую и направился ко входу в зал.

У дверей под навесом стояли четверо охранников, салютовавших мне ударом древка своих пик о плиты мостовой.

Я прошагал мимо них и вошел в зал Совята.

На столах стояли светильники. Повсюду были в беспорядке разбросаны бумаги. Из семидесяти-восьмидесяти человек, обычно присутствующих на заседании городского Совета, представленного ста двадцатью капитанами, в зале сейчас находилось человек тридцать-сорок. И даже когда я входил, еще двое из ниx оставили зал.

Согнувшийся над длинный столом ответственный секретарь встретил меня усталым, измученным взглядом.

Капитаны сидели молча.

Среди них я заметил Самоса, сидящего, обхватив руками свою облепленную седыми редкими волосами голову.

Еще двое капитаног поднялись со своих мест и вышли из зала.

Уходя, один из них на мгновение задержался у кресла Самоса.

— Готовьте свои корабли, капитан. Послушайтесь моего совета. Времени почти не осталось.

Самоc жестом попросил оставить его одного.

Я занял свое место.

— Прошу предоставить мне слово, — обратился я к ответственному секретарю, словно это было обычное заседание.

Секретарь озадаченно посмотрел нa меня.

Капитаны подняли головы.

— Говорите, — разрешил секретарь.

— Многие ли из вас, — спросил я у капитанов, — готовы выступить на защиту своего города?

— Сейчас не время для шуток, капитан, — сурово заметил темноволосый смуглолицый Бежар. — Большинство из членов Совета уже сбежали. И это не считая сотен младших капитанов. Круглые корабли и галеры десятками отходят от причалов. Люди, все, кто может, бегут отсюда. Все охвачены паникой. Мы не сможем найти кораблей, чтобы выступить на защиту Порт-Кара.

— Люди бегут, — согласился Антистен. — Они не хотят сражаться. Они достойны своего города.

Самос оторвал руки от лица и посмотрел на меня.

— Люди бегут из города, — грустно повторил Бежар.

— Да нет же! — воскликнул я. — Они здесь, снаружи, на улицах! Слышите?

Капитаны прислушались. Сквозь толстые стены и расположенные высоко под потолком узкие окна в зал заседаний врывался гул тысячеголосой толпы, продолжающей прибывать к зданию городского Совета.

Бежар выхватил меч из ножен.

— Они пришли убить нас! — испуганно воскликнул он.

Самос приподнял руку.

— Нет, — сказал он. — Тише! Слушайте!

— Что они говорят? — спросил кто-то из капитанов.

В зал ворвался один из мальчиков-посыльных.

— Там столько людей! — закричал он. — Прямо здесь, на площади! Их тысячи! С факелами!

— Что они там кричат? — спросил Бежар.

— Они говорят, что у Порт-Кара теперь есть свой Домашний Камень! — радостно сообщил мальчик.

— У Порт-Кара нет священного Камня, — отмахнулся Антистен.

— Есть, — сказал я.

Капитаны удивленно посмотрели на меня. Самос откинул голову назад и громко расхохотался.

Остальные капитаны дружно вторили ему.

— У Порт-Кара просто не может быть Камня! — произнес сквозь смех Самос.

— Есть. Я сам его видел, — сказал голос у меня за спиной.

Я был поражен.

Я оглянулся и, к своему несказанному удивлению, увидел стоящего рядом мальчишку-раба, Фиша. Рабам не позволялось входить в зал заседаний. Как же ему удалось пробраться следом за мной мимо стоящих у дверей охранников?

— Связать этого раба и всыпать ему плетей! — раздраженно бросил секретарь.

Самос коротким жестом призвал его к спокойствию.

— Ты кто такой? — обратился он к юноше.

— Я раб, — ответил тот. — Меня зовут Фиш. Капитаны рассмеялись.

— Но я сам видел Домашний Камень Порт-Кара, — настойчиво повторил юноша.

— У Порт-Кара нет священного Камня, — проворчал Самос. — И никогда не было.

И тогда я медленно вытащил из-под накидки то, что все это время прятал. Присутствующие замолчали. Все глаза были устремлены на меня. На неторопливо разворачиваемый мной клочок шелковой материи.

— Вот он, Камень Порт-Кара, — сказал юноша. Капитаны молчали.

— У Порт-Кара нет своего Камня, — отмахнулся от него Самос.

— Я попрошу всех капитанов пройти к выходу из здания городского Совета, — сказал я.

Все последовали за мной, и вскоре мы остановились на мраморных ступенях, выходящих на широкую площадь у здания Совета капитанов. Площадь была запружена людьми, а там, где она подходила к каналам, виднелись плотно стоящие одна к другой, качающиеся на волнах лодки, освещенные бесчисленными факелами.

— Это Боcк, — пронеслось над головами людей, — Боcк, адмирал!

Я вгляделся в эти тысячи обращенных ко мне лиц.

И затем, не говоря ни слова, высоко поднял над головой руку.

На ладони у меня лежал небольшой серый с прожилками голыш.

— Я видел его! Видел! — закричал стоящий поблизости человек. — Я видел Домашний Камень Порт-Кара! — Он разрыдался.

— Домашний Камень! — прокатилось над толпой тысячеголосое эхо и вернулось к стенам здания Совета капитанов диким ревом ликования.

Я видел слезы на глазах женщин и мужчин, видел, как отцы семейств повыше поднимали своих детей, чтобы они смогли увидеть Камень.

— Да, — услышал я утопающий в гуле толпы голос Самоса, стоящего рядом со мной, — теперь я и сам вижу, что у Порт-Кара есть Камень.

— И ведь вы не убежали, — сказал я, — ни вы, ни капитаны, до последней минуты остававшиеся в зале, ни эти люди.

Он ответил мне изумленным взглядом.

— Думаю, — продолжал я, — у Порт-Кара всегда был священный Камень. Просто до этой ночи никто не мог его отыскать.

Мы посмотрели на ликующих людей, толпившихся на площади, обнимавшихся друг с другом, не стесняясь текущих у них по щекам слез.

Самос усмехнулся.

— Да, капитан, — сказал он, — я думаю, вы правы.

Рядом с собой я заметил Фиша, размазывающего по лицу слезы и кричащего от радости ничуть не тише остальных.

— Да, капитан, — задумчиво повторил Самос, глядя на охваченных единым порывом горожан, — вы абсолютно правы.

Глава семнадцатая. ЗАЩИТА БОСКОМ ПОРТ-КАРА

Я стоял на раскачивающейся площадке впередсмотрящего, расположенной у самой верхушки грот-мачты «Дорны», с подзорной трубой в руках.

Вид отсюда был изумительный. От одного края горизонта до другого, насколько хватало глаз, выстроились в ряд корабли, тысячи кораблей, желтые и алые паруса которых, словно знамена, реяли в ярких лучах утреннего солнца.

Порт-Кар выставил все корабли, какие только смог найти.

В той спешке, с которой готовились суда к выходу в море и разрабатывались наши планы защиты города, я даже затруднялся сказать, сколько кораблей находится у нас в распоряжении. По самым приблизительным подсчетам, мы располагали, по-видимому, двумя с половиной тысячами кораблей, тысяча четыреста из которых были круглыми, также выставленными нами против приближающейся сейчас с запада объединенной флотилии Тироса и Коса, насчитывающей до четырех тысяч двухсот судов — боевых кораблей. Мы спустили на воду больше семисот кораблей Арсенала, уже готовившихся к консервации на зиму. Как я уже говорил, судоходными на Горе, по крайней мере для боевых кораблей, считаются весенние и летние месяцы и самое начало осени, поэтому нет ничего неожиданного в том, что значительная часть боевых кораблей сейчас находилась у причалов. Из семисот кораблей Арсенала триста сорок кораблей оказались боевыми галерами, а триста шестьдесят — круглыми. Затем к нашей флотилии добавилась тысяча четыреста судов, в основном небольших торговых кораблей младших капитанов. Флотилия пополнилась и тремястами пятьюдесятью кораблями членов городского Совета, оставивших Порт-Кар до того, как я привез капитанам священный Камень. Большинство из этих кораблей, к счастью, оказались боевыми. Мои собственные корабли пополнились судами, предоставленными капитанами — членами Совета. Позднее я был приятно поражен предложением принять под свое командование еще тридцать пять кораблей, выделенных мне бывшими убарами Порт-Кара: двадцать галер от приземистого, всегда невозмутимого Чанга и пятнадцать от смуглолицего длинноволосого Нигеля, похожего на сурового военачальника откуда-нибудь с Тарвальдсленда. Оказалось, это все, что осталось у них после пожаров на их причалах в месяце ен'кара. Ни единая галера, однако, не была выделена нашей флотилии из числа кораблей Этеокля, Сулиуса Максимуса и Клаудиуса, управлявшего владениями Севариуса.

Если бы не обнаружение, если можно так выразиться, Домашнего Камня Порт-Кара, я сомневаюсь, чтобы нам удалось выставить против Тироса и Коса больше четырехсот-пятисот кораблей.

Я в последний раз окинул взглядом величественную панораму и по узкой веревочной лестнице спустился на палубу. И тут же увидел рядом с грот-мачтой Фиша.

— Я ведь приказал тебе оставаться на берегу! — воскликнул я.

— Накажете меня позже, капитан, пожалуйста! — с мольбой в голосе ответил он.

Я чертыхнулся и обратился к стоявшему поблизости офицеру.

— Дай ему меч, — распорядился я.

— Спасибо, капитан! — едва не подпрыгнул юноша от радости.

Я зашагал к кормовой палубе.

— Рад видеть тебя, — приветствовал я старого знакомого, гребного мастера.

— Здравствуйте, капитан, — откликнулся мастер.

С кормовой палубы я поднялся на капитанский мостик.

За кормой «Дорны» в сотне ярдов одна от другой расположились четыре боевых галеры Порт-Кара, за ними в ряд — еще четыре, и еще. «Дорна», таким образом, возглавляла формирование из шестнадцати довольно близко размещенных кораблей. Это звено было одним из пятидесяти подобных формирований, предназначенных для выполнения особых задач в соответствии с разработанным нами планом и насчитывающих в своем составе восемьсот кораблей.

Нападающие, чтобы не дать порткарцам ускользнуть из набрасываемой ими на город сети, выбрали для своей флотилии другой боевой порядок, разместив свои расположенные на большом расстоянии друг от друга корабли в четыре следующие один за другим ряда. При таком построении наши формирования из шестнадцати кораблей, действующие самостоятельно, но способные оказывать друг другу поддержку, могли без особого труда прорвать неприятельские ряды в пятидесяти местах. Как только линия наступающих будет разорвана, нашим формированиям предстоит рассыпаться на заранее предусмотренные пары, которые после этого будут нападать на неприятельские суда с тыла. Каждая пара будет выбирать себе отдельно стоящий вражеский корабль и, разделавшись с ним, переходить к следующему. Корабли противника не смогут реагировать на действия этих автономных пар судов с достаточной скоростью и следить за их маневрированием, поэтому даже столь значительное численное превосходство флотилии Тироса и Коса при данной тактике не будет иметь решающего значения. Кроме того, я надеялся, что после прорыва линии неприятельских судов нашими пятьюдесятью шестнадцатикорабельными формированиями противник ответит тем, что развернет свои суда носом к ним, поэтому я оставил на запасных позициях еще пятьдесят пар кораблей, которые вступят в бой через полчаса после начала первой нашей атаки и также будут действовать в обращенном к ним теперь тылу неприятеля. Я хорошо помнил, какой урон нанесла врагу «Дорна» в подобной ситуации. Был предусмотрен также и вариант возможности перегруппирования наших кораблей, прорвавших неприятельскую линию, и их распределения в новые шестнадцатикорабельные формирования, которые могли бы вторично пробиваться через способные перестроиться к тому моменту ряды вражеских судов. Они могли бы повторить эту тактику несколько раз в зависимости от ее эффективности. Лично я, однако, сомневался, что нам удастся воспользоваться этим маневром больше одного раза, поскольку после изменения линии неприятельских судов уже не будут достигать своей прежней протяженности, что в значительной степени снизит результативность действий наших расположенных ближе к краям формирований. Я склонен был предполагать, что после первого прорыва неприятельских линий между кораблями разгорится стихийно протекающее сражение, и возлагал значительно большие надежды на пары автономно действующих судов. Предложенная мною тактика действующих попарно кораблей и строгий запрет ввязываться в бой даже с равными силами противника, как мнe сообщили, оказалась совершенно новой для горианских традиций ведения морских сражений, хотя сам принцип попарно действующих судов стар так же, как и применяемый на них треугольный парус. К тому же это давало возможность распределять корабли таким образом, чтобы боевая галера подстраховывала действующее с ней в паре круглое судно. Разработал я и сигналы, позволяющие кораблям общаться между собой и ставить друг друга в известность о том, что они собираются предпринять.

Таким образом, в первых двух волнах запланированной мною атаки были задействованы пятьдесят формирований из шестнадцати кораблей и пятьдесят пар кораблей, выступающих через полчаса после начала сражения. Итого девятьсот судов, после чего у меня оставалось еще сто восемьдесят пять боевых галер и почти тысяча четыреста круглых кораблей.

Я отдал команду стоявшим за мной кораблям выдвигаться вперед. Сигнальщики ответили флажками, что приняли мое сообщение. Сотни весел одновременно вспенили воду у бортов боевых галер, и вскоре они оставили «Дорну» далеко позади.

Я бы предпочел двинуться в бой вместе с ними, но как командующий сражением не мог себе этого позволить.

После первых двух волн планируемой мной атаки примерно через час должна будет последовать третья волна наступающих, состоящая из выстроенных в длинный ряд имеющихся в моем распоряжении тысячи четырехсот круглых кораблей. Я очень надеялся, что к тому времени, когда они вступят в бой, первые две атаки нанесут неприятелю достаточно серьезный урон, чтобы правильные ряды, в которые будут выстроены оставшиеся у него суда, оказались не слишком длинны. Тогда мои выступающие третьей волной круглые корабли сумеют обойти флотилию Тироса и Коса по флангам, окружить ее и обрушить на нее огонь из всех имеющихся в нашем арсенале метательных средств, начиная от горящих дротиков и копии и кончая тяжелыми камнями. Когда же корабли Тироса и Коса перенесут часть своего внимания на эти круглые суда, которые они не смогут не счесть относительно легкой добычей, они обнаружат на них не ожидаемых изможденных невольников, а граждан Порт-Кара или сидящих на веслах раскованных рабов, получивших в руки оружие вместе с предложением сражаться с неприятелем за даруемую им свободу. Согласие на подобное предложение выразили все, лишь рабы — выходцы с Тироса и Коса были предусмотрительно отстранены от участия в сражении и оставлены на берегу закованными в кандалы. Помимо сидящих на веслах вооруженных людей, трюмы и палубы кораблей были забиты множеством тренированных воинов и умеющих обращаться с оружием горожан. На каждом судне имелась специально обученная абордажная команда со всем необходимым оборудованием — от крючьев до абордажных мостков.

Эти последние очень напоминают обычные деревянные корабельные сходни пятифутовой ширины и отличаются от них тем, что в той части, которая предназначена для перебрасывания на вражеский корабль, в доски острием наружу набито множество длинных гвоздей, намертво впивающихся в палубу атакуемого судна и глубже входящих в нее под ногами перебегающих по мосткам нападающих. Обычно именно круглые, предназначенные для грузовых перевозок корабли с их малочисленной командой и сидящими на веслах рабами являются наименее защищенными от нападения и всячески стремятся избежать сближения с неприятелем и рукопашной схватки. Но сейчас, я думаю, наш противник будет немало удивлен, когда после нападения своих боевых галер на наши круглые корабли — перед каковым искушением он, конечно же, не сможет устоять, — встретит на каждом из них целые отряды обученных, хорошо вооруженных людей и очень быстро обнаружит, что превратился из нападающего в подвергающегося нападению. Не сомневаюсь, что очаг сражения в подобной ситуации не замедлит переместиться с круглого корабля на вражескую галеру. Следует также учесть, что в морских баталиях противники редко ставят себе целью потопить вражеский корабль, а стремятся захватить его в качестве добычи, поэтому корабли довольно редко идут на таран и уж, по крайней мере, не стремятся нанести судну — которое рассматривается как их будущая добыча, — непоправимый ущерб. Подобной стратегии, несомненно, следовало ждать от Тироса и Коса и в данном случае. В связи с этим на каждом круглом судне у нас был заранее подготовлен экипаж матросов, которым после захвата нами неприятельской галеры надлежало взять управление ею на себя.

Четвертая волна атаки будет состоять из пятидесяти наших кораблей, которые с поднятыми мачтами вступят в бой через час после атаки круглых судов. Двигающиеся в кильватере круглых судов, боевые корабли с неопущенными мачтами, как я полагаю, будут приняты неприятелем за нашу новую группу круглых судов, поскольку боевые галеры вступают в сражение с опущенными мачтами. Я надеялся, что команды боевых кораблей Тироса и Коса, увидев паруса над новой партией судов, сочтут их одной из разновидностей круглых кораблей, как правило, тяжеловесных и медлительных, не сумеют правильно оценить скорость и маневренность, с которой к ним приближаются эти новые суда, и слишком поздно придут в себя, обнаружив, что в бой вступили несущиеся на них смертельно опасные корабли-тараны. Я полагал, что этот ход окажет действенную помощь нашим отвлекающим на себя внимание неприятеля круглым кораблям, и был уверен, что противник, не догадывающийся об этой надвигающейся на него замаскированной опасности, даст подойти к себе кораблям-таранам на слишком близкое, недопустимо близкое расстояние — а тогда ему поздно уже будет что-либо предпринимать.

В заключение мною была предусмотрена пятая волна атаки, в которой примут участие две небольшие эскадры по сорок боевых кораблей в каждой. Им следовало напасть на неприятеля с противоположных направлений — с севера и с юга. Не думаю, чтобы эта атака оказалась действительно сокрушительной для противника, но в суматохе морского сражения, когда нет ясного понимания замыслов неприятеля, точного расположения и численности находящихся в его распоряжении кораблей, подобное нападение с флангов может оказать неоценимое психологическое воздействие. Главнокомандующий объединенной флотилией Тироса и Коса — Чембар, как я полагаю, — не мог знать ни точного количества, ни диспозиции наших кораблей. На самом деле до восхода солнца, когда были окончены подсчеты имеющихся в нашем распоряжении кораблей и сделаны предварительные наброски их вступления в бой, мы в этом не были уверены. Я надеялся, что у Чембара возникнет предположение, будто большинство из ускользнувших из Порт-Кара кораблей не успело отойти далеко от берега, все это время кружило где-нибудь поблизости и теперь решило вступить в бой. Этот наш ход не мог не вызвать опасений, так как Чембар не имел ни малейшего представления о том, сколько еще, откуда и какой мощности ударов ему следует ожидать.

Подобную атаку — психологическую, как я ее называл, — следовало производить в последнюю очередь, когда ряды неприятельских кораблей уже потеряют свою правильность и строгость, станут значительно короче, и каждый из находящихся в них получит возможность увидеть все прибывающие новые свежие силы. Неожиданность направления атаки, во фланги неприятелю, также оказывала нам неоценимую услугу: каждый капитан, и Чембар в том числе, больше всего боится атаки во фланг, поэтому будет стремиться развернуть свой корабль носом к нападающему. Поскольку же атаки нашими кораблями будут производиться с разных направлений, перед капитанами встанет неумолимый вопрос: какому из кораблей-таранов подставить свой незащищенный бок?

Первая волна наших кораблей уже к тому времени прорвет все четыре ряда неприятельских судов, разделится на пары и рассыплется в тылу флотилии союзников во всех направлениях.

Вот уже вслед за первой двинулась вторая волна наших кораблей.

«Дорна» оставалась на месте, продолжая покачиваться на волнах, которые становились все круче.

Помимо запланированной пятиволновой атаки у меня еще оставалось сто пять тарнских кораблей в резерве, которые я рассчитывал ввести в бой подобно судам пятой волны: двумя группами с направлений, которые я им укажу в зависимости от того, как сложится к тому времени боевая обстановка.

— Может, опустим мачту, капитан? — спросил один из офицеров.

— Нет, — ответил я.

Мне бы хотелось иметь возможность наблюдать за ходом сражения откуда-нибудь с максимально высокого места, с площадки впередсмотрящего, например.

Осень чувствовалась во всем: и в резких порывах холодного ветра, сбивающего пену со вздымающихся волн, и в тяжелых серых облаках, медленно, но неумолимо затягивающих небо. На севере горизонт превратился в сплошную черную полосу. Я вспомнил, что перед рассветом выпал иней.

— Уберите паруса, — сказал я офицеру.

Тот немедленно отдал команду матросам.

Вскоре они взобрались по веревочным лестницам на мачту и, рассыпавшись по рее, начали снимать с нее и скатывать треугольный парус.

Я внимательно осмотрел поверхность моря с наветренной стороны корабля.

— Что нам делать теперь? — спросил офицер.

— Ждать, — ответил я, направляясь к кормовым отсекам.

— А вы, простите, что собираетесь делать? — поинтересовался он.

— Лично я хотел бы немного вздремнуть, — признался я. — Разбудите меня через полчаса.

После недолгого сна я почувствовал себя значительно лучше. В каюту мне принесли немного сыра и хлеба, и, наскоро перекусив, я поднялся на палубу.

Ветер крепчал и стал более холодным. «Дорну» немилосердно бросало на волнах, и ее уже с трудом удерживали два — носовой и кормовой — якоря.

Мне подали мой адмиральский плащ, и я перекинул его через левое плечо вместе с висящей на кожаном ремне подзорной трубой. Затем я вложил в кошель на ремне пару кусков сушеного мяса тарска и крикнул впередсмотрящему, чтобы он спускался вниз и освободил для меня свою площадку. Взобравшись на мачту, я поскорее завернулся в плащ и принялся осматривать панораму боя, жуя сушеное мясо, что хоть немного помогало забыть о холоде.

Мясо оказалось довольно соленым, и я поискал глазами бурдюк с водой, непременно имеющийся на площадке каждого наблюдателя. Вода была покрыта тонкой корочкой льда, и я чувствовал, как тают прозрачные кристаллы у меня на губах. Черная полоса на севере небосклона разрослась и темнела широкой зловещей каймой.

Я перенес внимание на то, что делалось передо мной.

Сражение было в самом разгаре.

Пока я наблюдал, мимо меня прошла боевая линия вступающих в бой круглых кораблей, идущих под малыми, так называемыми штормовыми парусами, туго надутыми северным ветром. Галерам, использующим треугольный парус, будь то круглые суда или корабли-тараны, — хотя последние имеют возможность сворачивать парус, — довольно сложно убавить паруса в зависимости от нарастающей силы ветра. Это не прямоугольный парус, и обращаться с ним сложнее, поскольку он не позволяет изменять положение паруса относительно направления ветра. Его можно лишь убрать и заменить другими парусами, меньшим по размеру, подходящим для условий, в которых находится галера. При этом парус заменяется вместе с реей, длина которой и определяет размер самого паруса. Существует три основных разновидности треугольного паруса: крупный, используемый при слабом попутном ветре и хорошей погоде; средний, рассчитанный на плавание при ветре крепчающем либо идущем с отклонением по отношению к нужному курсу; и малый, или штормовой, устанавливаемый при нахождении судна в море в крайне неблагоприятных погодных условиях. Именно этот парус был поднят сейчас над вступающими в бой круглыми судами. Если бы они шли под парусом больших размеров, крепчающий ветер заставил бы их сильнее зарываться в волны, погружаясь, возможно, до самых весельных проемов в бортах.

Видя проходящие мимо меня корабли, я усмехнулся. Верхние палубы их были пусты, но я знал, что в трюмах, на нижних палубах, в кормовых и носовых отсеках теснятся, ожидая, когда им можно будет вступить в бой, сотни вооруженных людей.

Я взглянул на часы и снова приставил к глазу подзорную трубу.

Первая волна моих кораблей прорывала строй противника, чтобы, пока его корабли разворачиваются для ответного удара, поорудовать у неприятеля в тылу. Готовились вступить в схватку суда, вышедшие второй волной и к этому времени подошедшие вплотную к неприятелю.

Оставалось лишь гадать, многие ли из находящихся сейчас на борту не вернутся больше на берег.

Я поежился и плотнее закутался в плащ. На площадке наблюдателя становилось все холоднее.

В голову начали закрадываться странные мысли: «Кто я? Что я здесь делаю? Какое отношение имею ко всему, что происходит сейчас вокруг меня, к этим людям, умирающим и убивающим друг друга?» Я не знал, что на это сказать. Просто не мог найти ответа. Знал лишь, что очень одинок, весь продрог и тоже, вместе с остальными, хотя и несколько иначе, принимаю участие в этой бойне.

Хорош ли предложенный мною план — я тоже не знал. Существовала тысяча факторов, обстоятельств, предугадать которые было невозможно, но каждый из которых мог оказать серьезное, если не решающее влияние на исход битвы.

Я не ожидал победы в этот день.

Сейчас мне уже казалось полным идиотизмом то, что я не убежал из обреченного Порт-Кара. Более мудрые так и поступили, набив трюмы своих кораблей сокровищами и рабами — всем, что могли увезти с собой. Почему я не поступил точно так же? А эти, другие, что остались вместе со мной? Может, все мы, собравшиеся на этом участке моря — законченные идиоты, решившие устроить этот безумный спектакль, прежде чем распрощаться с жизнью? Разве есть на свете что-либо более ценное, чем жизнь человека? Разве не следует со всех ног бежать от того, что может подвергнуть жизнь малейшей опасности, а если оно уже пришло — валяться в ногах победителя, умоляя его сжалиться и сохранить тебе жизнь, пусть даже ценою рабства? Мне вспомнилось, как однажды на болотах дельты Воска именно так, униженно пресмыкаясь перед захватившими меня в плен ренсоводами, я и спас себе жизнь. Что же изменилось? Почему я, тот же самый трус и раб, обряженный теперь в адмиральские одежды, посылаю теперь тысячи, десятки тысяч людей на смерть — или на победу? — не зная ничего ни о жизни, ни о войне, ни о самой смерти?

Среди этих людей, несомненно, есть более достойные, нежели я, чтобы взять на себя ответственность за судьбы людей, чтобы иметь право решать, кому из них жить, а кому умирать. Что они подумают обо мне в последние минуты жизни, захлебываясь в холодных водах Тассы или истекая кровью на дощатых палубах неприятельского корабля? С проклятием или с благословением вспомнят мое имя? И какое право имел я обрекать их на смерть своими громкими призывами, своими красивыми, но такими ничтожно глупыми словами — я, тот, кто предпочел позорную жизнь раба возможности умереть честно?

Я должен был умолять их бежать отсюда. А вместо этого показал им Домашний Камень.

— Смотрите, адмирал! — донесся до меня голос матроса, наблюдавшего через подзорную трубу за ходом сражения с кормовой палубы. — «Верна»! Она прорвалась.

Я поднес к глазам подзорную трубу,

Далеко на западном крыле наших войск я различил знакомый строгий силуэт своего корабля «Верна». Она прорвалась сквозь ряды неприятельских судов и готовилась напасть на них с тыла. Рядом с ней виднелась ее неразлучная сестра «Тела». Позади них волны расправлялись с тонущим, лежащим на боку судном из объединенной флотилии Тироса и Коса, а еще дальше за кормой «Телы» и «Верны» покачивались на воде обломки еще одного, очевидно, уже ушедшего на дно вражеского корабля.

«Верной» командовал не имеющий себе равных Таб.

Отличная работа, подумалось мне.

Второй волне моих кораблей, вышедших через полчаса после вступления в бой первой, удалось подойти незамеченными к повернувшимся к ним кормой врагам, готовящимся отразить новую атаку прорвавших их ряды кораблей. Сражение кипело уже повсеместно, и наиболее мощные его очаги находились у первой и последней линии неприятельских кораблей, протяженность которых к этому времени значительно уменьшилась.

К месту сражения быстро приближались, готовясь взять его в кольцо, идущие под парусом круглые корабли.

Я оглянулся.

Сзади к «Дорне» не спеша подходили еще пятьдесят кораблей, над палубой каждого из которых был поднят штормовой парус, — четвертая волна нашего наступления. Да, в той неразберихе, что творилась сейчас в стане врагов, я думаю, едва ли было возможно вовремя распознать идущие под парусом боевые галеры и перестроиться, чтобы встретить их атаку. У наших галер, безусловно, будет достаточно времени, чтобы подойти к противнику вплотную, прежде чем он сумеет сориентироваться.

Вслед за этим с севера и юга ударят еще две группы по сорок кораблей в каждой, после чего у меня останется небольшая резервная флотилия в сто пять боевых кораблей, которую также можно будет использовать для удара с противоположных направлений.

В составе этой резервной группы дополнительно выступят и десять круглых кораблей из Арсенала. О том, что находится у них на борту, не знают даже мои самые высокопоставленные чины офицерского состава.

После этого можно будет говорить о том, что в бой брошены все силы, которые я планировал задействовать.

И только погодные условия запланировать я не мог.

Я снова посмотрел на север. Затем исследовал поверхность моря через подзорную трубу. Зрелище было неутешительным: все вокруг затягивала сплошная черная мгла, на фоне которой были особенно хорошо заметны белые барашки волн, сбиваемые резкими порывами ветра.

Настоящая осенняя погода.

В своих планах я не мог предсказать, что подарит нам капризный характер Тассы, в чем проявится ее крутой нрав и переменчивость в настроении.

Холод на смотровой площадке донимал немилосердно. Чтобы не стучать зубами, я принялся жевать следующий кусок сушеного мяса.

Когда я наклонился за бурдюком, чтобы запить мясо водой, я заметил, что она совсем замерзла.

Чертыхаясь, я снова поднес к глазам подзорную трубу и устремил ее на запад.

Вот уже три часа, как я сидел на смотровой площадке грот-мачты «Дорны» под резкими порывами пронизывающего ветра и, сжимал в окоченевших руках подзорную трубу, наблюдал за ходом сражения.

Все корабли первой волны наступления прорвались сквозь ряды неприятельских судов, повернувшихся теперь носом к ним и готовящихся к следующей атаке. Они, конечно, не могли предположить, что следующий удар будет нанесен им сзади, и подставляли корму второй набегавшей волне кораблей, вслед за которой от одной стороны горизонта до другой протянулись штормовым валом надвигавшиеся круглые корабли, выстроенные мной в одну боевую линию. Объединенная флотилия Тироса и Коса потеряла к этому моменту уже сотни судов и яростно набросилась на обычно беззащитные круглые корабли, стараясь взять реванш за то смятение, которое внесли в их ряды корабли первых двух волн наступления. Могу себе представить их реакцию, когда из трюмов столь беспечно взятых на абордаж круглых судов им навстречу вырвались сотни хорошо вооруженных, тренированных воинов. Часть круглых судов, которым не «посчастливилось» быть взятыми на абордаж неприятельскими боевыми галерами, не имея возможности состязаться с ними в скорости, состязались в находящемся у них на борту вооружении и поливали врага стрелами, копьями, дротиками, камнями и деревянными, пропитанными смолой горящими зажигательными ядрами, выпускаемыми из многочисленных катапульт.

Я был горд своими людьми, их мастерством и самоотверженностью. Враг заметался. Как я и предполагал, в подобной суматохе он не сумел вовремя отличить приближающиеся под парусом боевые галеры четвертой волны от обычных, тяжелых, медлительных в своем передвижении круглых кораблей и подпустил их на опасное для себя, непозволительно близкое расстояние, когда времени для боевого маневрирования у него уже не оставалось.

В окутывавшей полнеба темноте я ясно различал множество объятых пламенем кораблей. Мощные порывы ветра сбивали с трудом слушающиеся руля корабли в группы по десять — двадцать судов, переносили огонь с корабля на корабль, превращая их в сплошные пылающие деревянные острова.

Море ревело и стонало, как раненый зверь, не желающий выпускать из лап свою жертву.

Пятая волна запланированного наступления запаздывала.

На «Дорне» выбрали якоря и затем бросили их вторично, подальше один от другого, но корабль продолжало швырять на волнах. Снасти скрипели, не желая поддаваться ветру, но чувствовалось, что канаты на пределе.

Участвующую в пятой волне атаки группу судов, нападающих с севера, возглавлял худощавый длинноволосый Нигель, пятнадцать кораблей которого дополнили еще двадцатью пятью кораблями-таранами из Арсенала. Командование над группой судов, наносящих удар с юга, было доверено Чангу, у которого помимо двадцати своих кораблей находилось еще двадцать судов из Арсенала. Таким образом, каждый из них располагал четырьмя десятками боевых галер. Но ни атаки первого, ни второго я не видел.

Сто пять резервных судов вместе с теми десятью круглыми кораблями, о грузе которых не подозревал никто из моего высшего офицерского состава, уже давно вышли на исходную позицию и с нетерпением дожидались моего сигнала.

А я до сих пор не знал, могу ли доверять этим убарам — Нигелю и Чангу!

Головной корабль резервной группы судов покачивался от «Дорны» на расстоянии слышимости звуковой команды. Через подзорную трубу я хорошо видел стоящего на капитанском возвышении кормовой палубы Антистена — того самого капитана, имя которого неизменно открывает список членов Совета капитанов. Всегда первый — завидная судьба!

Позади головного корабля выстроились в четыре ряда остальные суда, между которыми виднелись тяжело вздымающиеся на волнах, глубоко сидящие в воде, убравшие даже штормовые паруса десять круглых кораблей из Арсенала. Даже эти устойчивые ширококилевые суда расходившаяся Тасса немилосердно, словно наслаждаясь своей мощью, легко швыряла из стороны в сторону.

Я снова направил подзорную трубу на запад, туда, где над морем поднимался черный дым от горящих кораблей.

Корабли Тироса и Коса везде, где только возможно, поспешили отойти подальше от оказавшихся для них не по зубам, коварных в своих неожиданных сюрпризах круглых судов и перенесли все свое внимание на наши боевые галеры. Я усмехнулся. Чембар, безусловно, великолепный главнокомандующий: он стремился навязать противнику только ту тактику ведения боя, в которой был силен сам. Теперь он пытался использовать численное превосходство кораблей своей флотилии, нападая на противника лишь тогда, когда имел двух-трехкратный перевес в силе. Круглые корабли он оставил на потом, рассчитывая разделаться с ними также с применением тактики численного перевеса.

Я спрятал подзорную трубу и подул на окоченевшие руки. Было очень холодно, и мне казалось, что сейчас именно от погоды в значительной мере зависит исход этой партии, разыгранной нами на игровой доске, где фигурами служили люди и корабли, сражающиеся и умирающие, тонущие и догорающие.

Ветер настойчиво пытался сбросить меня со смотровой площадки.

Вдруг палуба корабля огласилась радостными криками. Я оглянулся. Стоящий на носу наблюдатель с подзорной трубой о чем-то возбужденно говорил сгрудившимся позади него офицерам, указывая руками куда-то вперед. Гребцы на нижней палубе радостно загудели.

Я поднес к глазам свою подзорную трубу. С севера и с юга, схватывая остатки объединенной неприятельской флотилии в «клещи», приближались корабли пятой волны запланированного мною наступления.

У меня отлегло от сердца.

Чангу приходилось бороться со встречным северным ветром, но он упорно вел корабли среди беснующихся волн. Нигель, опытный военачальник, двигаясь под попутным ветром, наоборот, всячески сдерживал свои корабли, подстраиваясь под скорость движения своего напарника, и стремился нанести удар по врагу одновременно с ним, зная, как важна в подобном маневре слаженность.

Я забросил на плечо тонкий кожаный ремешок подзорной трубы, засунул в рот последний кусок сушеного мяса и стал спускаться по узкой веревочной лестнице.

Едва ступив на палубу, я тут же подал рукой сигнал Антистену, внимательно следившему за мной с кормы головного корабля резервной группы. На мачте его корабля немедленно взвился условленный флаг.

Я поднялся на капитанский мостик на кормовой палубе.

Под удивленные крики всех находящихся поблизости дощатый настил палубы всех десяти круглых кораблей был поднят и убран в сторону.

Трюмы кораблей были полны тарнов — громадных, яркой окраски птиц, населяющих в основном гористые местности Гора. На головах большинства птиц были надеты кожаные колпаки. Почувствовав свежий ветер и быстро заполняющий трюмы кораблей холодный воздух, они расправляли мощные крылья и выпрямляли закованные в цепи когтистые лапы.

На голове одного из тарнов колпака не было, и ремни его наклювника были распущены.

Он запрокинул вверх хищную голову и огласил все вокруг пронзительным криком, от которого наблюдателей бросило в дрожь сильнее, чем от пронизывающего осеннего ветра.

Люди со страхом переглянулись.

Перемещать тарнов куда-нибудь по воде чрезвычайно сложно. Я даже не знал, смогу ли удерживать их в повиновении над морем. Обычно даже стрекало для тарнов не может заставить птицу удалиться от берега за пределы видимости.

Я снял с плеча висящую на ремешке подзорную трубу и отдал ее кому-то из матросов.

— Спустите на воду шлюпку, — сказал я офицеру.

— В такой шторм? — удивился он.

— Быстрее! — поторопил я его.

Лодку спустили на воду. На одном из весел, словно это место предназначалось для него, сидел Фиш, мальчишка-раб. Гребной мастер занял место за рулем.

Мы направились к первому круглому кораблю и подошли к нему с подветренной стороны.

Вскоре я уже стоял на палубе.

— Вы — Теренc, капитан наемных тарнсменов из Трева? — обратился я к высокому худощавому человеку.

Он утвердительно кинул. Трев — настоящий бандитский город, расположенный высоко на скалистых склонах Вэлтая. Большинство гориан даже не знает, где он находится. Некогда тарнсмены Трева с успехом отбили даже натиск наездников на тарнах из самого Ара. Жители Трева не выращивают продукты питания, но в стесненных обстоятельствах совершают массовыe набеги на соседей и подчистую забирают их урожай. Они живут лишь одними грабежами. О жителях Трева говорят как о самых надменных к безжалостных людях Гора — Они гордятся тем, с каким страхом относятся к ним окружающие. Женщин себе они добывают исключительно набегами на соседние города, откуда доставляют их в свое затерянное в горах логово уже своими рабынями. Говорят, что в город можно попасть только верхом на тарне. Как-то мне довелось быть знакомым с одной девушкой из Трева. Звали ее Вика.

— Если не ошибаюсь, на ваших кораблях должны находиться сто тарнов с наездниками? — сказал я.

— Совершенно верно, — ответил Теренс. — И к каждому тарну привязана веревка с узлами, рассчитанная на пятерых матросов Порт-Кара.

Я заглянул в раскрытый трюм корабля. Хищный, изогнутый как ятаган клюв тарна, на голове которого не было колпака, повернулся в мою сторону. Черные глаза птицы тускло мерцали. Прекрасный экземпляр, настоящий боец. И все же жаль, что на его месте сейчас не Убар Небес. Птица имела красно-коричневый, довольно распространенный среди тарнов окрас. А вот мой тарн был черным как смоль от когтей до кончиков крыльев. Эго была прекрасная птица c широченными крыльями, одинакoвo великолепными как при состязании в скорости, так и в сражении.

Даже странно, насколько близким своим другом я считал это дикое, своенравное существо.

— Мне причитается сотня стоунов золота за использование этих птиц и предоставление моих людей, — сказал Теренс из Трева.

Меня охватила ярость.

Я выхватил из ножен меч и приставил к его горлу.

— Я бы попросил вас немного подождать, — многозначительно произнес я. Теренс рассмеялся.

— Такой способ уговора мы, тревцы, понимаем лучше всего, — ответил он. Я опустил клинок.

— Из всех тарнсменов Порт-Кара, — заметил я, — из всех капитанов вы единственный, кто согласился на это опаснейшее предприятие.

В Порт-Каре был еще один человек, который, я надеюсь, не побоялся бы подвергнуть себя такому риску, но его с тысячей верных ему людей вот уже несколько недель не было в городе. Я имею в виду Ха-Кила, того, что носил на шее на золотой цепочке тарнскую монету города Ар. Когда-то он пошел на убийство, чтобы добыть денег и купить на них шелка и ароматические мази одной женщине. Но та предпочла ему другого. Она убежала вместе с ее избранником. Ха-Кил выследил их, убил мужчину, а женщину продал в рабство. После этого дорога в Ар ему была заказана, и он выбрал для себя Порт-Кар. Я знаю, он принял бы мое предложение, но сейчас, насколько мне известно, он и его люди были наняты городом Тор и отбивали у степных племен охоту досаждать его жителям своими набегами. Ха-Кил и его люди всегда были готовы предложить свои услуги тем, кто мог за них хорошо заплатить. В свое время, как сообщали наши агенты, он был даже на службе у Других, у тех, что оспаривают у Царствующих Жрецов право на эту планету и на саму Землю. Некогда мне удалось познакомиться с этим человеком в доме Сафрара, торговца из Тарии.

— Просто мне очень хотелось получить сотню стоунов золота, — признался Теренс. — Сам исход сражения меня не интересует.

— Безусловно, — покачал я головой и внимательно посмотрел ему в лицо. — Деньги, конечно, немалые, но, по-моему, недостаточные, чтобы подвергать себя тем опасностям, с которыми вам предстоит встретиться. Мне трудно поверить, что вы прилетели только чтобы заработать сотню стоунов золота. Тем более что Домашний Камень Порт-Кара вовсе не является вашим камнем.

— Я — из Трева, — пожал он плечами. — Этим, по-моему, все сказано. Пожалуй, он был прав.

— Дайте мне стрекало для тарнов, — сказал я.

Он протянул мне оружие.

Я сбросил с плеч адмиральский плащ и с удовольствием накинул на себя предложенную одним из матросов ветровку.

С неба начал срываться мокрый снег.

Тарн вряд ли способен удалиться от берега настолько, чтобы потерять его из виду. Тут бессильно даже стрекало. Вот почему птиц доставили сюда с кожаными колпаками на головах. Поскольку инстинкты требовали от них всегда находиться от земли в пределах видимости, я даже не представлял себе, как они себя поведут сейчас, в окружении воды, когда колпаки будут сняты. Возможно, их вообще не удастся заставить покинуть корабль. А может быть, потрясение окажется для них настолько сильным, что они просто потеряют рассудок. Я знаю, тарны сбрасывали с себя наездников, пытавшихся заставить их перелететь Тассу. И все же я надеялся, что тарны, оказавшись посреди моря внезапно для себя, сумеют каким-то образом приспособиться к обстановке. Надеялся, что высокий интеллект птицы, брошенной в совершенно неожиданные, экстремальные для нее условия, возьмет верх над природными инстинктами.

Вскоре мне предстояло узнать, насколько мои надежды были оправданы.

Я взобрался в седло тарна, на голове которого не было кожаного колпака. Птица ответила пронзительным криком, и я крепче пристегнул ремни безопасности. Стрекало висело у меня на запястье правой руки. Ветровик я обмотал вокруг шеи.

— Если мне удастся удержать ее под контролем, — сказал я Теренсу, — следуйте за мной и придерживайтесь полученных инструкций.

— Может, все же мне полететь первым? — спросил тарнсмен из Трева.

Я рассмеялся.

Что, интересно, может заставить некогда бывшего тарнсмена из Ко-ро-ба, города Башен Утренней Зари, уступить первенство кому-то там из Трева, своему традиционному врагу?

Но я ему этого, конечно, не сказал.

Я просто сказал:

— Нет, не нужно, — и жестом приказал снять с правой лапы птицы удерживающие ее цепи.

Через луку седла у меня была перекинута пара наручников и моток веревки. Я заткнул их за пояс и натянул поводья.

Одним мощным ударом крыльев тарн вытолкнул свое тело из трюма. Он выбрался на палубу, сложил крылья и, осмотревшись, пронзительно закричал. Остальные десять птиц в трюме испуганно завозились, грохоча тяжелыми цепями.

Порывы ветра бросали снег прямо в лицо.

Я снова осторожно натянул поводья, и птица, широко взмахнув крыльями, опустилась на длинную рею грот-мачты.

Голова ее была высоко поднята, каждый мускул ее вздрагивающего тела был напряжен. Она долгое время вертела головой, тревожно вглядываясь в безбрежные просторы.

Я не торопил ее.

Я поглаживал ее по шее и тихо разговаривал спокойным доверительным голосом.

Затем я снова натянул поводья.

Птица не двинулась с места; ее лапы намертво сомкнулись вокруг реи.

Стрекала я не трогал, продолжая поглаживать птицу и разговаривать с ней.

Прошло еще несколько минут.

И тут я внезапно рванул поводья и испустил громкий боевой клич. Хорошо тренированная птица рефлекторно оторвалась от насеста и широкими взмахами крыльев стала набирать высоту.

Я снова был в седле!

Птица поднималась, пока я не отпустил поводья, и затем начала кружиться над морем. Ее движения были такими же быстрыми и уверенными, словно она описывала круги над горными вершинами Валтая или каналами Порт-Кара.

Я проверил, как она слушается поводьев. Реакция была точной и быстрой.

И вдруг я совершенно неожиданно почувствовал, что птица дрожит от радостного возбуждения, испытывая новые, неизведанные для нее ощущения полета над этой грозной, бескрайней, пугающей и манящей стихией.

Я видел, как внизу, на кораблях, уже начинают снимать колпаки с остальных тарнов и распускать ремни на их наклювниках. В седла на спинах птиц взбирались наездники. Я видел, как птицы поднимались на палубу, как привязывались к тянущимся от их седел веревкам матросы, показавшие себя лучшими меченосцами. С луки седел каждого тарнсмена гроздьями свисали бурдюки, заполненные тарларионовым маслом и заткнутые также пропитанными маслом тряпками. В нужный момент, я знал, эти тряпки послужат надежным фитилем для наших зажигательных бомб.

Вскоре позади меня летела уже сотня наездников. На веревках, свисающих с их седел, покачивалось по пять вцепившихся в них матросов.

Сверху мне хорошо было видно, как врезались с флангов в группу судов противника карабли Чанга и Нигеля, тесня их ближе друг к другу.

Внизу, в самом центре остатков вражеской флотилии, я заметил громадный, гребцов на двести, корабль главнокомандующего, с парусами желтого цвета — государственного цвета Тироcа. С обеих сторон от него, спереди и сзади, покачивалось по десять охраняющих его тарнских кораблей.

Это был корабль Чембара.

На борту у него, помимо гребцов, которые, конечно, были свободными людьми, наверняка находилось еще не меньше сотни лучников, сотни матросов и, наверное, такого же числа офицеров и вспомогательного персонала.

Я натянул поводья. Тарн начал терять высоту.

Флагманский корабль сразу же оказался в сaмом центре кружащихся вокруг него, спускающихся птиц.

Мой тарн опустился прямо на кормовую палубу корабля.

Я выбрался из седла и обнажил меч.

Изумленный, стоявший на капитанском возвышении Чембар, убар Тироcа, Морской Слин, тоже вытащил меч из ножен.

Я сoрвал с плеч закрывающий лицо ветровик.

— Это ты! — вне себя от ярости закричал Чомбар.

— Да, это я. Боск, капитан из Порт-Кара,

Наши клинки встретились.

За спиной я слышал боевые кличи и вопли, лязг оружия, cвист рассекающих воздух стрел. Это мои матросы, мой воздушный десант опускался на палубу корабля и вступал в бой с его охраной.

Птицы кружились над кораблем непрерывно, зависая над ним лишь на то короткое мгновение, что требовалось матросам, чтобы перерубить удерживающую их веревку, и тут же уступали место следующей. Птицы, освобождавшиеся от своей ноши, устремлялись к соседним кораблям, на которые тарноводы сбрасывали заполненные тарларионовым маслом горящие бурдюки. Я не думал, что эти зажигательные бомбы смогут нанести какой-либо существенный урон, но на определенный эффект все же рассчитывал. Планируя эту атаку, я в основном полагал, что она окажет довольно сильное психологическое воздействие на неприятеля своей неожиданностью, посеет в нем страх перед непривычными для него способами ведения боя, деморализует его и внесет в его ряды панику и неразбериху, которые многократно усилятся потерей им главнокомандующего.

Я поскользнулся на покрытой налетом льда палубе, и это едва не стоило мне жизни: лезвие меча Чембара мелькнуло в дюйме от моего горла. Однако я тут же вскочил на ноги, и поединок разгорелся с новой силой.

Вскоре мы уже мерялись силой напрямую, схватив друг друга за руку, удерживающую меч, и стараясь ее вывернуть.

Наконец я с силой отшвырнул адмирала от себя, ударив его спиной и головой о заднюю стойку борта кормовой палубы. Краем глаза я успел заметить какое-то мимолетное движение за спиной, но кем бы ни был бросившийся ко мне человек, ему пришлось встретиться с одним из подстраховывавших меня матросов. Между ними разразился поединок. Чембар оставался странно неподвижным, и я на мгновение испугался, что сломал ему позвоночник. Я выпустил его сжимающую меч руку и со всего размаха двинул ему кулаком в живот, а когда он начал опускаться вперед, встретил его таким же мощным ударом в челюсть. Оглушенный, он осел на палубу. Прикрывающие меня матросы с трудом удерживали неприятеля, ринувшегося на помощь своему командующему. Нужно было спешить. Я вытащил из-за пояса наручники и защелкнул их у Чембара на запястьях. Затем захваченной с собой веревкой привязал их к правой лапе тарна.

Чембар отчаянно пытался подняться на ноги, но я удерживал его, поставив ногу ему на грудь.

Мои матросы теснили защитников корабля к борту, вынуждая их прыгать в ледяную воду. Неприятель не был готов к такой атаке, она застигла его врасплох, и оказываемое сопротивление было слабым. Кроме того, моих людей высадилось на корабль человек на сто больше.

Прыгнувшие за борт матросы плыли к ближайшим кораблям Тироса, опасавшимся подойти к нашему охваченному сражением судну. Вместо этого они принялись обстреливать его из арбалетов.

К флагманскому кораблю начали возвращаться первые тарны, сбросившие на неприятеля весь запас зажигательных бомб. Свисающие с их седел веревки заскользили по палубе. Мои матросы по пять человек хватались за них, птицы взмывали в небо и уносили с собой людей.

— Подожгите корабль! — приказал я.

Матросы бросились в трюмы, чтобы поджечь судно снизу.

Новая партия тарнов закружилась над кораблем и, дав возможность матросам ухватиться за веревки, — уже человек по шесть, по семь, — понесла их над водой.

Между досками палубы начал подниматься дым.

Один из кораблей Коса подошел вплотную к нашему кораблю, зацепив его своим бортом. Мои матросы, не давая нападающим перебросить абордажные мостики, принялись отталкивать подошедшее судно веслами. Противник, наоборот, стремился надежнее прикрепится к кораблю и забрасывал на палубу и поручни абордажные крючья.

— Смотрите!! — вдруг раздался чей-то возглас.

Все устремили взгляды наверх.

Над грот-мачгой подошедшего корабля развивался бело-зеленый полосатый флаг Боска.

Из груди матросов вырвался единодушный радостный крич.

— Это Таб! Таб! — кричали они.

Это действительно была «Верна», подошедшая нам на помощь. Мельком на глаза мне попался и сам Таб: в разорванной тунике, мокрый от пота даже на студеном ветру, он с мечом в руке отдавал какие-то распоряжения, стоя на капитанском возвышении кормовой палубы.

С другой стороны к нашему кораблю приближалась «Тела», неразлучная спутница «Верны». Тяжелые поперечные защитные балки, далеко выступавшие у нee за бортами и предохранявшие судно от тарана, теперь были спилены, и она могла подойти поближе.

Наши матросы, не теряя времени, начали взбираться на борт обоих кораблей.

Я отослал тарнсменов, вернувшихся за оставшимися матросами.

Языки пламени уже вырывались через прогоревший местами палубный настил.

Последние из неприятельских матросов спрыгнули с горящего судна в воду и поплыли к ближайшим кораблям Тироса и Коса. Я видел, как бросившиеся в в оду первыми их товарищи уже поднимались на борг подбирающего их судна.

На палубе флагманского корябля остались только мы с Чембаром.

Я взобрался о седло.

Выпущенная из арбалета стрела просвистела у меня над головой и вонзилась в объятый пламенем борт корабля.

Чембар вскочил на ноги и, потрясая кулаками, закричал, обращаясь к своим лучникам на покачивающихся в отдалении кораблях:

— Стреляйте в меня! — кричал он. — Стреляйте!

Выстрелов не последовало.

Я натянул поводья, тарн легко оторвался с палубы флагманского корабля и, борясь со встречным ветром, стал быстро набирать высоту, унося над волнами беспомощно болтающегося на веревке, скованного наручниками, как простой раб, главнокомандующего объединенной флотилии Тироса и Коса, убара Тироса — Чембара из Кастры, Морского Слина, ставшего пленником Боска, капитана из Порт-Кара, командующего флотом.

Глава восемнадцатая. ВОЗВРАЩЕНИЕ БОСКА ДОМОЙ

Когда мы коснулись обледеневшей палубы «Дорны», мои матросы бросились нам навстречу, оглашая воздух приветственными криками.

— Заберите этого пленника, — распорядился я, — и закуйте его в цепи на нижней палубе. Совет решит, как с ним поступить.

Матросы ответили новым радостным криком.

Сжимая в бессильной ярости кулаки, Чембар бросил на меня полный ненависти взгляд и, круто развернувшись, вслед за двумя матросами зашагал к лестнице, ведущей на нижние палубы.

— Среди рабов на галерах ему самое место, — заметил гребной мастер.

— Адмирал! — раздался у нас над головой голос наблюдателя. — Корабли Тироса и Коса разворачиваются! Они убегают!

Я был потрясен настолько, что не мог произнести ни слова.

Люди вокруг меня кинулись поздравлять друг друга.

— Отзовите наши корабли, — наконец распорядился я. — Пусть возвращаются.

В руках сигнальщиков замелькали флажки, передавая команду, тут же подхваченную и переданную дальше сигнальщиками других кораблей.

— Поднять якоря! — скомандовал я, — Установить штормовые паруса!

Матросы бросились выполнять мое распоряжение.

Я стоял на продуваемой ветрами палубе «Дорны». Вернувшиеся с круглого корабля матросы захватили оттуда и мой адмиральский плащ, в который я поспешил плотнее закутаться. Принесли мне и флягу с подогретой пагой.

— Глоток за победу, — кивнул гребной мастер.

Я усмехнулся. Победителем я себя не чувствовал. Я вообще не чувствовал ничего, кроме пробирающего до костей холода.

Я с удовольствием отхлебнул обжигающей паги.

Рея была спущена, и к ней привязали малый треугольный штормовой парус, после чего рею снова с помощью канатов и блоков подняли и укрепили в верхней части грот-мачты. Гребцы тем временем по команде мастера развернули корабль кормой к ветру. Рулевые грудью наваливались на румпель, пытаясь удержать судно в этом положении. Не дожидаясь, пока парус будет установлен окончательно, старший мастер подал команду гребцам и начал отсчет ритма, по которому они налегали на весла. Судно медленно двинулось вперед, разворачиваясь по ветру, и тут мощный порыв, захлестнувший паруса, накренил корабль так, что его носовая часть на мгновение скрылась под набежавшей громадной волной, а затем снова взметнулась вверх, казалось, к самому небу, окатывая залившей судно ледяной водой все верхние палубы.

Подаваемые старшим мастером команды утонули в завываниях ветра.

Штормовой парус надулся так, что оставалось только гадать, что окажется менее прочным — канаты, которыми он был привязан, или удерживающая его рея. Мачта, однако, выдержала, и «Дорна», постепенно набирая скорость, понеслась над волнами.

Корабль оказался сильнее шторма.

Не знаю, насколько сокрушительной оказалась наша победа — в том, что мы ее одержали, не было никакого сомнения, — но думаю, для жителей Порт-Кара это было не так важно. Главное, что победа осталась за ними, и сегодняшний день — двадцать пятое сe'кара — наверняка будет отмечаться ими и как день рождения города, обретения им священного Домашнего Камня, и как день первого боевого крещения, которое они прошли все вместе, несмотря на все, что их разделяло. Добытая в жестоком бою победа не могла пройти для них бесследно, не сплотить и не объединить их, что, в конце концов, не могло не изменить и сам их город, некогда считавшийся бичом блистательной Тассы. Нет, этот день будет всегда отмечаться в Порт-Каре как праздник, это победа не только над общим врагом, это победа над тем, что разделяло его жителей, и те, кто участвовал в сегодняшнем сражении, навсегда останутся друг для друга товарищами и братьями. Раны, полученные в сегодняшнем бою, матросы будут с гордостью показывать своим детям и внукам, сопровождая их подробными рассказами о том, как ковалась эта победа, И с каждым годом их рассказы будут становиться все более героическими и все меньше похожими на правду, пока не превратятся в песни.

Но разве умалит это значение самой победы? И разве станут от этого песни недостойными того, чтобы их петь? Нет, песня — это заслуженная гордость матросов сегодняшним днем. Все ли из тех, кто вышел сегодня в море, смогут подхватить ее? Нет, многие из них не вернутся на берег. Но пели бы они эту песню, если бы судьба даровала им жизнь? Безусловно. Так не значит ли это, что мы, оставшиеся в живых, должны петь эти песни и за них, ушедших? В их честь. В их память.

Я подошел к тарну, принесшему меня на «Дорну», и набросил на тело дрожащей от холода птицы свой адмиральский плащ.

Рядом стоял Фиш, мальчишка-раб.

Я посмотрел ему в глаза и с изумлением для себя заметил понимание им того, что я должен был сейчас сделать.

— Я пойду с вами, — сказал он.

Я знал, что корабли Этеокля и Сулиуса Максимуса не присоединились к нашей флотилии, знал я и о том, что с последнего, наиболее крупного имения Генриса Севариуса блокада была снята, и участвующие в ней корабли вошли в состав нашей флотилии. Не было у меня сомнений и в наличии обмена информацией между Клаудиусом, регентом Генриса Севариуса, и Тиросом и Косом. Не мог я отрицать и возможности существования подобных связей с Тиросом и Косом и у наших убаров, Этеокля и Сулиуса Максимуса. Действия их были, безусловно, тщательно скоординированы. Кто знал, что сейчас творится в городе? Оба убара вместе с Клаудиусом, регентом Генриса Севариуса, могли уже давно провозгласить свой приход к власти в Порт-Каре в качестве какого-нибудь триумвирата. Власть их, конечно, долго не продержится. Порт-Кар устоял в сражении с неприятелем, и как только шторм утихнет, то есть через несколько часов, а может, и через день-другой, корабли вернутся в город. Но в настоящее врмя, когда оба убара и Клаудиус ещe не знают о том, что флотилии Порт-Кара удалось избежать разгрома, чего они, конечно, никак не ожидали, они вполне могли насаждать в городе свой режим правления, избавляясь от всех, кто им неугоден.

Интересно, мои владения в городе еще целы?

— Я иду с вами, — повторил Фиш.

За пояс у него был заткнут меч, который я попросил у одного из офицеров одолшить ему перед боем.

— Нет, — покачал я головой, — ты еще ребенок.

— Я уже мужчина, — решительно ответил он.

Я усмехнулся.

— А зачем, собственно, тебе идти со мной?

— Мне это необходимо.

— Эта девочка, Вина, так много для тебя значит?

Он невольно вспыхнул и смущенно опустил голову.

— Вообще-то она всего лишь простая рабыня, — ковыряя носком сандалии палубу, заметил он.

— Вот именно, — поддакнул я.

— И ведь настоящему мужчине не подобает проявлять серьезное беспокойство о какой-то там рабыне, — с некоторым вызовом продолжал он.

— Ты абсолютно прав, — подтвердил я.

— Вот поэтому я иду не из-за нее, — раздраженно бросил он, — а сопровождаю вас.

— Да почему тебе необходимо меня сопровождать? — не выдержал я.

— Потому что вы мой капитан, — недоуменно ответил он.

— Оставайся здесь, — со всей возможной мягкостью сказал я.

Он выхватил меч, который я ему дал.

— Испытайте меня! — потребовал он.

— Спрячь его, — отмахнулся я. — Это не игрушка.

— Защищайтесь! — крикнул он, делая выпад в мою сторону.

Клинок мой мгновенно вылетел из ножен, и я парировал его удар. Двигался он гораздо проворнее, чем я мог ожидать.

Вокруг тотчас собрались люди.

— Все в порядке, — успокоил их один из зрителей. — Они просто меряются силой.

Я провел серию атак. Юноша отбил их. Это произвело на меня впечатление. Я-то надеялся коснуться его мечом.

Мы двигались по покрытой тонкой коркой льда палубе, обмениваясь ударами. Через минуту-другую я вложил меч в ножны.

— За это время я уже четыре раза мог тебя убить, — сказал я.

Он удрученно уронил меч; в глазах его сквозило отчаяние.

— Но усвоил ты уроки хорошо, — продолжал я. — Мне приходилось драться с воинами, гораздо менее искусными, чем ты.

Он не смог сдержать улыбки.

Некоторые из матросов ударили правым кулаком по левому плечу.

Они с теплотой относились к юноше Фишу. Иначе как бы ему удалось заполучить место в баркасе, когда я плыл по каналам Порт-Кара к зданию Совета капитанов, или оказаться на борту «Дорны»? А сидеть на веслах в шлюпке, доставившей меня в ходе сражения к круглому кораблю? Нет, они определенно испытывали к нему теплые чувства. Мне он тоже был небезразличен. Я видел в нем, этом мальчишке с рабским клеймом, в ошейнике и одеянии кухонного раба, молодого убара.

— Тебе нельзя идти со мной, — сказал я. — Ты еще слишком молод, чтобы умереть.

— А в каком возрасте мужчина становится готовым принять смерть? — спросил он.

— Знаешь, чтобы идти туда, куда иду я, и делать то, что придется делать мне, нужно быть последним глупцом, — признался я.

Он криво усмехнулся. Я увидел у него на глазах слезы.

— Да, капитан, — согласился он. — Но ведь каждый человек, если пожелает, может позволить себе вести себя как дурак, — резонно заметил он. — Разве не так?

— Ну, если у него есть страстное желание почувствовать себя последним дураком… — развел я руками.

— Кстати, капитан, ваша птица уже отдохнула, и мы можем отправляться в путь.

— Принесите этому молодому глупцу шерстяной плащ, — обратился я к одному из матросов, — и ремень с ножнами.

— Слушаюсь, капитан! — с готовностью откликнулся тот.

— Ты уверен, что сможешь выдержать несколько часов полета, держась только за веревку с завязанными на ней узлами? — спросил я.

— Уверен, капитан, — ответил юноша,

Через какое-то мгновение тарн уже уносил нас прочь от качающейся на волнах «Дорны», мощными взмахами крыльев бросаясь навстречу ветру. Продев ноги в веревочную петлю, вцепившись ладонями в узлы, сделанные на зеревке, чтобы не скользили руки, юноша летел под самым моим седлом. «Дорна» внизу, быстро уменьшающаяся в размерах, отчаянно боролась с волнами, а вслед за ней тянулись оставшиеся на плаву круглые и боевые корабли, спешащие укрыться от приближающегося шторма.

Кораблей Тироса и Коса уже не было видно.

Теренс из Трена, наемный командир наездников на тарнах, отказался возвращаться в Порт Кар прежде, чем туда вернется флотилия. Пределы города могут быть сейчас наводнены и другими тарнеменами, выступающими на стороне неприятеля: убарами и Клаудиусом, регентом Генриса Севариуса.

— Люди из Трева храбры, — говорил он, — но не сошли с ума.

Порывы ветра нещадно трепали птицу, но она настойчиво летела вперед. Я не знал, насколько силен шторм, но надеялся, что его эпицентр находится хотя бы в нескольких пасангах в стороне. Из-за ветра птица не могла лететь прямо к Порт-Кару, нам приходилось лавировать, и мы очень скоро потеряли из виду продирающуюся сквозь бушующие волны флотилию. Время от времени птица, покрытая коркой льда, не выдерживала нагрузки и с пугающей стремительностью теряла высоту, но, отыскав подходящую струю ветра, снова и снова поднималась вверх и продолжала упорно работать крыльями.

Мальчишка Фиш, в насквозь промокшей и обледеневшей одежде, с волосами и лицом, тоже покрывшимися коркой льда, болтался на веревке под брюхом тарна.

Один раз ослабевшая птица опустилась настолько низко, что веревка, за которую держался юноша, и его ноги прочертили пенящуюся дорожку по угрюмо вздымающимся серым волнам, и все же птице, послушной моим командам и натянутым поводьям, удалось, хотя и с большим трудом, подняться на несколько ярдов над водой.

Так мы и летели, обдаваемые срывающимися с гребней волн солеными брызгами, к которым примешивался сыплющийся сверху мокрый снег.

Постепенно снег сменился дождем, сначала крупным, проливным, потом более мелким, моросящим, затем прекратился и дождь, и в лицо бил один лишь пронизывающий ветер, а еще немного погодя серая поверхность Тассы внезапно заиграла в скупых лучах осеннего солнца.

Птица вышла из полосы шторма.

Вдали показались мелкие островки, а затем и скалистое побережье, заросшее кустарником и деревьями ка-ла-на.

Я постепенно отпустил поводья, и птица, осторожно сбрасывая скорость и высоту, сделала над землей широкий низкий круг, давая Фишу возможность спрыгнуть на землю, а затем опустилась сама. Я выбрался из седла и, когда птица стряхнула с себя воду, набросил на нее свой адмиральский плащ. Мы с юношей развели костер. Теперь можно было высушить одежду и обогреться.

— Мы вернемся в Порт-Кар после наступления темноты, — сказал я.

— Конечно, — кивнул он.

Мы с Фишем находились в залитом тусклым светом центральном зале моего дома, где еще вчера вечером отмечали мою победу.

Единственным источником освещения огромного зала служила жаровня, в которой еще продолжали тлеть угли, отбрасывая на стены кроваво-красный отблеск.

Наши шаги гулко разносились по пустым коридорам.

Тарна мы оставили снаружи, на лужайке внутреннего двора.

Город был погружен во тьму.

Тарнсменов нигде не было видно.

Мы облетели весь город, вглядываясь в темные улицы между мрачных строений, оживляемые лишь отблеском трех лун, отражающихся в многочисленных каналах.

После этого мы пришли в мое имение и стояли теперь, оглядываясь, в центральном зале казавшегося совершенно опустевшим дома.

Мечи у нас в руках — у меня, адмирала, и у мальчишки раба — были обнажены.

Мы внимательно оглядели все вокруг, но никого не встретили ни в комнатах дома, ни в коридорах.

Из дальнего угла зала, утопающего в темноте, донесся какой-то шорох.

Мы осторожно приблизились.

Здесь на коленях стояли привязанные спина к спине и ко вделанному в стену рабскому кольцу две девушки. Во рту у каждой был огромный кляп. В глазах у обеих застыло выражение ужаса. Увидев нас, они подались нам навстречу и, стараясь привлечь наше внимание, завертели головами.

Это были Вина и Телима.

Фиш бросился к ним, но я удержал его за плечо и жестом приказал спрятаться у входа в зал, за дверью, где бы его совершенно не было видно.

Сам я, стараясь производить как можно больше шума, направился к женщинам. Я не освободил их. Они сами позволили схватить себя, использовать как приманку. Вина, конечно, еще слишком молода, но Телима, выросшая среди ренсоводов, испытавшая на себе все прелести рабства, могла бы, кажется, придумать что-то, чтобы спрятаться и не сидеть сейчас подсадным гантом.

В том, что это приманка, я не сомневался. Подойдя, я отвесил ей звучный подзатыльник.

— Ну что, глупая рабыня? — приветствовал я ее.

Расширенными от ужаса глазами она пыталась дать понять мне, что вокруг были враги, выжидавшие только момент, чтобы на меня наброситься.

— Что же ты молчишь? — продолжал глумиться я, разглядывая кляп у нее во рту.

Бедная девушка могла только глухо протестующе сопеть в свое оправдание.

Кляп был сделан на совесть. Плотно скатанную репсовую материю во рту удерживали широкие кожаные ремни, туго завязанные на затылке. Во всем чувствовалась рука специалиста. Не думаю, что сидение с таким кляпом во рту могло доставить кому-нибудь большое удовольствие.

— Наконец-то хоть кто-то нашел способ заставить замолчать девчонку-ренсоводку, — выразил я свое сочувствие.

На глаза Телимы навернулись слезы. Она яростно извивалась, давая выход переполнявшим ее страху и обиде.

Я снисходительно похлопал ее по плечу.

В глазах девушки ярость боролась с отчаянием.

Я отвернулся от девушек, но продолжал стоять рядом.

— Ну что ж, — говорил я, словно размышляя вслух, — пожалуй, стоит вас освободить.

В это мгновение я услышал, как где-то за дверью раздался громкий свист, вслед за которым по коридорам загрохотали десятки бегущих ног. В зал вломились люди; в руках у многих были факелы.

— Взять его!

В человеке со шлемом на голове, украшенным капитанским гребнем из шерсти слина, я по голосу узнал Лисьяка. Сам он, однако, не спешил броситься ко мне.

Вместо него это сделали его приспешники.

В зале к этому времени собралось уже, наверное, человек сорок.

Я встретил их с мечом в руке, двигаясь быстро, постоянно меняя позицию, стараясь держаться как можно ближе к обеим девушкам, чтоб нападавшие на меня спиной были повернуты к двери.

В отличие от своих противников, я видел быстро перемещающуюся среди них тень, так же старательно взмахивающую мечом, как и они сами, но старавшуюся не приближаться к свету факелов. Видел я, как тень надела на себя шлем, сделавший ее совершенно неотличимой от всех остальных. Те, у кого за спиной тень на мгновение появлялась, тоже не успевали ее заметить и беззвучно сползали на пол с перерезанным горлом, не в силах даже понять, что произошло.

Нападавшие же были слишком увлечены схваткой, чтобы заметить, как быстро тают ряды их товарищей у них за спиной.

У них не было времени вертеть головой по сторонам; я им его не давал.

Вокруг меня уже лежали на полу девять воинов.

Тут в коридорах снова раздались чьи-то голоса, и зал осветился множеством факелов. Темнота отступила.

Обнаруженный противником, Фиш дрался уже рядом со мной, и мы могли прикрывать друг друга.

— Ну, раб, теперь-то ты понимаешь, что тебе следовало остаться на корабле? — поинтересовался я.

— Все в порядке, — ответил Фиш и, помедлив, добавил: — Хозяин.

Я рассмеялся.

Юноша, отбив направленный в него меч противника, моментально сделал ответный выпад, дюйма на четыре вонзив в грудь нападавшего свой клинок и выдернув его прежде, чем человек успел осознать, что произошло.

В таком сражении, где противников вокруг тебя несколько, наносить глубокие ранения нельзя, иначе не успеешь выдернуть из тела меч.

— Уроки пошли тебе на пользу, — заметил я.

— Спасибо, хозяин, — ответил он, отправляя на пол следующего противника.

Отставать мне было не к лицу, и двое нападавших на меня воинов один за другим последовали примеру противника мальчишки.

Но коридорам снова загрохотали шаги.

Дверь, идущая на кухни, распахнулась, и в зале появилась новая группа людей с обнаженными мечами и с факелами в руках.

«Вот теперь-то нам конец», — промелькнуло у меня в голове.

Особую ярость во мне вызвало то, что людей, как я заметил, привел Самос.

— Значит, я все же был прав, — закричал я ему, — полагая, что ты поддерживаешь связь с врагами Порт-Кара!

Однако, к моему изумлению, люди Самоса набросились на одолевавшего нас неприятеля.

Я заметил, что некоторые из пришедших с Самосом были моими собственными людьми, которых я оставил охранять свое имение. Другие были мне незнакомы.

— Отступаем! — закричал Лисьяк.

Его люди, отбиваясь, стали медленно отходить к двери центрального входа в зал, но пришедшие с Самосом продолжали теснить их, даже когда те оказались в коридоре. После этого они одновременно вернулись в зал н закрыли за собой двери. Мы с Самосом заперли их, задвинув в прочные металлические кронштейны толстий брус.

Самос, мокрый от пота, тяжело дышал. Рукава его туники были оторваны, а на лице виднелись следы засохшей крови.

— Что с флотилией? — спросил он.

— Победа за нами, — отоетил я.

— Это хорошо, — сказал он, убирая меч в ножны. — Мы удерживаем за собой крепостную башню и примыкающую к ней часть стены, ту, что огораживает твои владения от дельты реки. Пошли с нами.

Возле связанных девушек мы остановились.

— Так вот вы где, — хмуро заметил Самос и повернулся ко мне. — Они удрали из башни, чтобы отыскать тебя.

— Им это удалось, — кивнул я.

Я развязал конец веревки, пропущенный сквозь вделанное в стену кольцо для привязывания рабов. Девушки с трудом поднялись на ноги. Их руки, хотя и не связанные теперь вместе, продолжали оставаться стянутыми за спиной. Изо рта у обеих все еще торчали кляпы.

Вина, со слезами на глазах, подбежала к Фишу и уткнулась ему в плечо. Он обнял ее за плечи.

Телима робко, с низко опущенной головой, подошла ко мне и, неожиданно подняв на меня свои смеющиеся глаза, положила голову мне на плечо. Я притянул ее к себе.

— Значит, ты убежала оттуда, где тебя оставили, — сурово заметил Фиш, обращаясь к Вине.

Та ответила ему удивленным взглядом.

Он покачал головой, взял ее за плечи и развернул лицом к кухне. Затем быстрым движением звучно хлопнул ее по едва прикрытому заду плоской стороной меча. Девушка юркнула в коридор.

— Ты, кажется, тоже самовольно оставила свое место, — бросил я на Телиму не менее суровый взгляд.

Она испуганно попятилась.

— Ты хочешь что-то сказать в свое оправдание? — поинтересовался я.

— М-мгу-ммуу-у… — протестующе замотала она головой.

— Все ясно, сказать тебе нечего, — подвел я итог услышанному и шагнул к ней.

«Только попробуй ко мне притронуться!» — казалось, кричали ее глаза.

Я оставил этот красноречивый взгляд без внимания.

В ту же секунду Телима развернулась и опрометью бросилась к выходу. Быстротой своих движений она могла бы соперничать с ветром. Но не со мной. Двух шагов не успела сделать она, как я отвесил ей по заду два звучных, полновесных удара плоской стороной меча.

Ярдов двадцать она пролетела как на крыльях. Затем ей хватило выдержки остановиться и сквозь слезы бросить на меня дерзкий, полный негодования взгляд.

Я сделал к ней еще шаг, и она, не дожидаясь развития событий, благоразумно скрылась в коридоре.

Я не стал ее догонять.

Еще одного такого удара, я знал, гордой Телиме просто не вынести.

— Нужно уметь обращаться с женщинами, — степенно заметил Фиш, мальчишка-раб.

— Ты абсолютно прав, — не менее вдумчиво согласился я.

— Нужно уметь показать им, кто здесь хозяин, — продолжал делиться опытом Фиш.

— Совершенно с тобой согласен, — со знанием дела кивнул я.

Мужчины поддержали нас дружным смехом, и мы, все вместе, плечом к плечу, товарищи по оружию, вышли в коридор, миновали кухни, несколько залов и, оказавшись на улице, направились к крепостной стене.

На следующий вечер мы с Самосом стояли на широком парапете крепостной стены, огибающей мои владения. Высоко над головой у нас на двух брусьях были натянуты толстые проволоки, на которых уложили деревянные щиты, достаточно прочные, чтобы под ними можно было укрыться от арбалетных стрел тарнсменов.

Под рукой у меня лежал длинный лук из гибкой желтой древесины ка-ла-на с натянутой между двумя его роговыми навершиями тугой тетивой, сплетенной из пеньки и прочных шелковых волокон. Надежное оружие позволяло держать осаждающих на приличном расстоянии. Только вот стрел у меня оказалось мало.

Люди наши находились на нижних этажах примыкающей к стене башни. Все устали до предела. Каждый пользовался любой минутой, чтобы хоть немного отдохнуть.

Сейчас только мы с Самосом стояли на посту.

До моего возвращения Самосу со своими людьми пришлось выдержать одиннадцать приступов на крепостных стенах моих владений, произведенных как с воздуха, так и осаждающими с земли. Только за вчерашний вечер, после того, как я вернулся, мы отбили еще четыре атаки. Теперь у нас оставалось только тридцать пять человек: восемнадцать тех, кого привел с совой Самос, и семнадцать моих собственных. — А что тебя заставило прийпи сюда и защищать мои владения? — спросил я.

— А разве ты не знаешь? — удивился он.

— Нет, — пожал я плечами.

— Ну, впрочем, сейчас это не имеет значения, — ответил Самос.

— Если бы не ты и не твои люди, — сказал я, — от моего имения уже давно бы ничего не осталось.

Самос махнул рукой.

Мы выглянули из-за зубчатого парапета, ограждающего проходную часть стены. Отсюда хорошо была видны болога, протянувшиеся, насколько хватало глаз, те самые, откуда я, казалось, так давно пришел в Порт-Кар.

Люди, измотанные до предела, отдыхали на нижних этажах башни. Сейчас каждая минута сна для них была бесценна. Они, как и мы c Самосом, буквально валились с ног от усталости. Ожидание атаки, сражение, снова ожидание и снова сражение, и так без конца, в течение суток! Не каждый способен такое выдержать.

Здесь же находилисъ и женщины, все четыре: Вина с Телимой, Лума, старший учетчик моею домаа, не оставившая его в трудную минуту, и Сандра, танцовщица, побоявшаяся выйти за пределы моего имения, когда началась вся эта неразбериха. Большинство других — мужчины и женщины, рабы и люди свободные — убежали. Убежали даже Турнок с Турой и Клинтус с Улой, на кого я, признаться, очень надеялся! Но я не винил их, не таил зла даже в глубине своего сердца. Просто они оказались мудрее. Оставаться здесь было безумием. В конце концов, решил я, это именно я, а не они, вел себя в этой истории как последний глупец. И все же я не хотел бы находиться сейчас нигде в другом месте, только здесь, на высокой стене, окружающей то, что принадлежало мне на этом клочке земли.

Мы с Самосом стояли на посту.

Я искоса посмотрел на него.

Не мог я понять этого рабовладельца. Почему он пришел защищать мои владения? Чтобы на это решиться, нужно быть не просто безрассудным, а сумасшедшим, нужно и в медную монету не ценить собственную жизнь.

Ведь здесь все чужое для него.

Здесь все принадлежит мне, мне!

— Ты устал, — сказал Самос. — Иди вниз. Я подежурю один.

Я кивнул. Не то было время и место, чтобы хоть в чем-то не доверять Самосу. Сейчас он был на моей стороне. На карту была поставлена не только моя жизнь, но и его. А если он служит убарам, или Клаудиусу, регенту Генриса Севариуса, или этим, с Тироса и Коса, или Царствующим Жрецам, или Другим, — это его дело. Мне на это уже наплевать. Мне вообще все безразлично. Главное — я вернулся домой. К себе домой. И чувствовал себя при этом бесконечно уставшим.

С широкой проходной части крепостной стены я перешел в башню и спустился по ступеням этажом ниже. Запасов воды и провизии здесь хватило бы, наверное, еще на неделю осады, но, боюсь, они нам уже не понадобятся. До наступления темноты наверняка последуют еще атаки, и нам их уже не выдержать.

Я оглядел помещение. Повсюду спали люди. Грязные, небритые. Некоторые из них — Самоса, другие — мои. Рабы, сражавшиеся молотками или шестами, освобожденные мной, рабы, научившиеся владеть оружием. Матросы, гребцы, двое вольнонаемных, так и оставшихся у меня на службе. А вон и мальчишка, Фиш, спит вместе с Виной, положившей голову ему на плечо. Он сегодня хорошо поработал.

— Хозяин, — услышал я приглушенный голос.

Я обернулся. В углу комнаты сидела Сандра, танцовщица. Я с удивлением заметил, что она в шелках наслаждений и с наложенной на лицо косметикой. Она была действительно красива.

Я направился к ней. Она сидела, склонившись над небольшим бронзовым зеркальцем и щеточкой причесывала брови.

Когда я подошел, она подняла на меня испуганный взгляд.

— Как думает хозяин, когда они придут, они убьют Сандру? — спросила она дрожащим голосом.

— Я думаю, нет. Они найдут Сандру красивой и оставят ей жизнь.

Она облегченно вздохнула и снова вернулась к своему зеркальцу, придирчиво рассматривая свою внешность.

Я поднял ее на ноги и заглянул в лицо.

— Пожалуйста, хозяин, не размажьте мне тени под глазами, — взмолилась Сандра.

— Не беспокойся, не размажу, — усмехнулся я. — Да, они найдут тебя очень красивой.

Я поцеловал ее в шею, за ухом, и отпустил.

Походив по комнате, я спустился еще на этаж.

Здесь в полутемном углу я заметил Луму. Она сидела, прислонившись спиной к стене и подтянув колени к подбородку.

Я остановился рядом с ней.

Она поднялась на ноги и прикоснулась ладонью к моей щеке. В глазах у нее блестели слезы.

— Я бы освободил тебя, но, боюсь, они могут убить всех свободных женщин, которых им удастся обнаружить. — Я пощелкал пальцем по ее ошейнику. — Думаю, он поможет тебе остаться в живых.

Она всхлипнула и уткнулась мне в плечо. Я обнял ее за плечи.

— Ты моя храбрая Лума, — говорил я, гладя ее по голове. — Храбрая, верная Лума.

Я притронулся губами к ее щеке и легонько освободился от ее объятий. Затем направился в следующую комнату.

Здесь я увидел Телиму, ухаживающую за двумя ранеными.

Я добрался до дальней стены и опустился на разложенный здесь плащ.

Девушка подошла ко мне и присела рядом, сделав это на манер всех горианских женщин, опустившись на колени и сев на пятки.

— Я думаю, — помолчав, сказала она, — что через несколько часов флотилия вернется, и мы будем спасены.

Она, конечно, знала, — так же, как и я, — что флотилию штормом отнесло далеко на юг, и она не сможет добраться до гавани Порт-Кара еще по крайней мере в течение двух-трех следующих суток.

— Да, — сказал я. — Через несколько часов корабли вернутся, и мы будем спасены.

Она положила руку мне на голову и приблизила ко мне лицо.

— Не плачь, все будет в порядке, — попытался я ее успокоить, прижимая к себе.

— Я тоже причинила тебе боль, я знаю, — сказала она.

— Нет, — покачал я головой. Она помолчала.

— Все это очень странно, — наконец снова заговорила она.

— Что именно?

— То, что Самос оказался здесь.

— А что здесь странного?

Она посмотрела мне в лицо.

— Много лет назад он был моим хозяином. Это сообщение поразило меня.

— Я попала в рабство после одного из налетов, — продолжала она. — Мне было тогда семь лет. На невольничьих торгах меня купил Самос. В течение многих лет я прожила у него, и он относился ко мне со вниманием и заботой. Обращались со мной неплохо и научили многому тому, чему редко обучают рабов. Выучилась я и читать, ты знаешь.

Я вспомнил, как меня поразило открытие, что девушка-ренсовод владеет грамотой.

— Научившись читать, я действительно многое узнала. Начала даже овладевать основами знаний второй ступени.

Уровень безусловно высокий; как правило, предполагалось, что знаниями второй ступени могут обладать лишь представители высших каст.

— Я выросла в том доме, окруженная любовью, хотя и была всего лишь рабыней, а Самос заменил мне родного отца. Мне было позволено общаться со всеми, находящимися и приходившими в дом, и я подолгу разговаривала с писцами и певцами, путешественниками и торговцами. Я подружилась с другими девочками в доме, также обладавшими значительной степенью свободы, хотя и не в той мере, как я. Мы могли беспрепятственно выходить в город, но при этом нас всегда должны были сопровождать охранники.

— И что же произошло потом? — поинтересовался я.

Ее голос стал суровым.

— Говорили, что в день моего семнадцатилетия в моей жизни должны произойти большие перемены. Я ожидала, что меня отпустят на свободу, и я буду принята всеми как дочь Самоса.

— А на самом деле?

— А на самом деле… Утром, на рассвете, за мной пришел старший надсмотрщик за рабами. Меня отвели в загоны для рабов и связали так же, как новых, недавно пойманных на ренсовых островах девушек. Здесь раскаленным железом мне поставили клеймо на теле, а затем положили мне голову на наковальню, надели простой металлический ошейник и заклепали его. Потом, чтобы показать, что я действительно стала рабыней, меня привязали ко вделанным в стeну кольцам и избили плетьми, после чего руки мне развязали, и старший надсмотрщик вместе со своими людьми долго развлекались со мною, используя как им заблагорассудится. Когда это им надоело, на меня надели кандалы, отвели в загоны для рабов и заперли вместе с остальными девушками. Впоследствии они, в большинстве своем такие же девушки из ренсовидческих общин, часто избивали меня, вспоминая, какой свободой я пользовалась в доме и с каким высoкомерием относилась к ним, считая людьми второго сорта. Вначале я думала, что здесь какая-то ошибка, и скоро все переменится и станет на свои места. Однака через несколько дней после жестoких побоев своими соседками я принялась умолять старшего надсмотрщика, чтобы он позволил мне увидеться c Самосом. Он долго отказывался, но наконец все же меня, избитую и связанную, бросили к ногам Самоса.

— И что же он сказал? — спросил я

— Он приказал увести меня прочь.

Я опустил голову, продолжая прижимать ее к себе.

— Меня ввели в курс обязанностей рабыни в доме, продолжала она, — и я вскоре научилась их выполнять. Девушки, с которыми я выросла, теперь не удостваивали меня даже своим вниманием, чего не сакажешь, например, об охранниках, которые прежде защищали нас во время прогулок по городу, а теперь не давали проходу, причем я должна была всячески ублажать их, иначе меня жестоко избивали.

Самос тоже использовал тебя?

Нет, — ответила девушка.

— Самые унизительные задания и поручения, как правило, доставались мне, — продолжала она. — Часто мне не позволялось носить одежду, еще чаще меня били и использовали без малейшей жалости. На ночь меня даже не сажали на цепь, настолько крохотной была клетка, в которой меня запирали и в которой я едва могла пошевелиться. — Она окинула меня взглядом, наполненным безудержной яростью. — С каждым днем во мне росла и крепла ненависть к Порт-Кару, к людям, которые его населяют, к Самосу и его прислужникам, и даже к рабыням, одной из которых была я сама. Я жила одной лишь ненавистью и мечтой о том счастливом дне, когда смогу убежать отсюда и начну мстить всем мужчинам.

— И тебе удалось-таки убежать, — заметил я.

— Да, когда я убирала в комнатах старшего мастера, я обнаружила ключ от своего ошейника.

— Значит, к тому времени ты носила уже снимающийся ошейник?

— После того, как мне исполнилось семнадцать лет, меня начали тренировать как рабыню для наслаждений. Через год наставница доложила, что от занятий мне можно переходить к делу. После этого заклепанный ошейник мне заменили на снимающийся, с восьмиигольчатым замком.

Это, как я уже знал, обычный замок для ошейников рабынь на Горе. Интересно отметить, что количество запирающих штырей в нем соответствует числу букв в горианском слове «кaйджера», означающем «рабыня».

— Удивительно, что надсмотрщик оставил ключ от ошейника рабыни там, где она могла его отыскать, — заметил я.

Она пожала плечами.

— По крайней мере, все так и было, — сказала она. — А рядом с ключом лежал золотой браслет. — Она взглянула на меня. — Я взяла его с собой. Я подумала, что мне, возможно, придется заплатить охранникам. — Она снова опустила голову. — Но я без труда выбралась из дома. Охранникам я что-то придумала насчет поручения, с которым меня послали, и они позволили мне выйти на улицу. Здесь я сняла с себя ошейник и теперь могла двигаться по городу свободнее, но боясь ненужных расспросов. На одной из заброшенных улочек я отыскала несколько бревен, кусок веревки и палку, довольно длинную, чтобы служить шестом, и соорудила нехитрый плот, на котором могла бы по каналам выбраться из города. Тогда на них еще не стояли ворота. Я хотела добраться до дельты Воска. До семи лет я росла на болотах и теперь не боялась возвращаться. Я приглянулась людям из общины Хо-Хака, и они предложили мне остаться у них. Они даже позволили мне оставить у себя браслет.

— Ты все еще ненавидишь Самоса? — спросил я.

— Я думала, что да. Но теперь, когда он появился здесь и помогает нам, я не испытываю к нему ненависти. Хотя все это очень странно.

Я очень устал и чувствовал, что мне необходимо хоть немного выспаться. Мне было приятно, что Телима раскрывает передо мной часть своей судьбы, о которой никогда не говорила раньше. Я чувствовал, что за всем этим кроется нечто, чего я не в состоянии сейчас понять, и что, вероятно, недоступно пониманию самой Телимы. Но я очень устал.

— Ты ведь знаешь, — спросил я, — что крепость будет взята и большинство из нас, по крайней мере, мужчины, погибнут?

— Флотилия успеет прийти.

— Да, — сказал я. — Но если не успеет?

— Она придет.

— Где ошейник, который я снял с тебя в день празднования победы?

— Я принесла его сюда, в крепость, — удивленно ответила она и улыбнулась: — Я не знала, захочешь ли ты освободить меня или видеть, как прежде, рабыней.

— Нападающие рвутся не в гости к нам, они придут с оружием, — сказал я, — Найди ошейник.

— Я должна буду его надеть?

— Да, — кивнул я.

Я не хотел, чтобы она погибла. Если осаждающие крепость найдут здесь свободную женщину, тем более бывшую моей, они, конечно, тут же убьют ее или, что еще хуже, замучают до смерти.

Она отыскала ошейник.

— Надевай, — кивнул я.

— Неужели у нас так мало надежды?

— Надевай его скорее, — поморщился я.

— Нет, — покачала она головой. — Если ты погибнешь, я хочу умереть рядом с тобой, как твоя женщина.

Порт-Кар не признавал отношений вольных спутников, но в городе были свободные женщины, которых рассматривали как женщин определенных мужчин.

— А ты что, моя женщина? — спросил я.

— Да, — ответила она.

— Ну вот и слушай, что тебе говорит тбой мужчина.

Она рассмеялась.

— Если я должна носить этот ошейник, — сказала она, — я хочу, чтобы он был надет рукой моего убара.

Я надел на нее ошейник и поцеловал ее в щеку. В складках ее туники я заметил спрятанный кинжал.

— Ты собираешься им драться? — поинтересовался я.

— Я не хочу без тебя жить! — закричала она.

Я забрал у нее кинжал и отшвырнул подальше. Вскоре туника у меня на груди промокла от ее слез.

Я легонько отстранил ее от себя.

— Жизнь человека — вот что действительно имеет значение, — сказал я. — Только жизнь человека. Только жизнь…

С ошейником на шее она горько плакала в моих объятиях.

А я засыпал. Я уже ничего…

— Они идут! — ворвалось в мое сознание. Сон как рукой сняло. Я вскочил на ноги.

— Убар мой! — закричала Телима. — Вот возьми! Я принесла его в крепость!

К моему несказанному изумлению, она протянула мне меч, с которым я пришел в Порт-Кар.

Не веря своим глазам, я отложил в сторону адмиральский меч.

— Спасибо, — пробормотал я.

Наши губы на мгновение встретились — и вот я уже бежал к лестнице. Меч — в ножны, и по ступеням — вверх, туда, откуда доносились крики и топот множества ног.

Теперь у меня на боку был мой старый меч, тот, что я принес в Порт-Кар, меч, с которым я не расставался столько лет, еще со времен осады Ара, который помнил Тарну и Улей Царствующих Жрецов, равнины народов фургонов и улицы Ара, исхоженные мною вдоль и поперек в те долгие месяцы, когда я находился на службе у Кернуса, владельца крупнейшего в Аре работоргового дома. Рукоять меча не была усыпана драгоценными камнями, а клинок не украшала тончайшая ажурная насечка, как на моем адмиральском мече. Но он был дорог мне не этим. Как же Телима догадалась отыскать его среди моих старых вещей и принести сюда, в крепость? Она как будто и не сомневалась, что я вернусь целым и невредимым. Она права: я не мог умереть, не попрощавшись со старым верным другом.

Воспоминания нахлынули на меня с новой силой, воспоминания о другой, прежней жизни, о времени, когда я был Тэрлом Кэботом.

Да, если тебе суждено умереть, что может быть лучше, чем встретить смерть с таким мечом в руке?

Сражение продолжалось уже на крыше башни.

Последние четыре стрелы были выпущены и унесли с собой жизни четырех наступавших, пытавшихся перебраться через крепостную стену.

Взобравшись на дощатый настил прикрытия, образованного уложенным на натянутую проволоку щитами, мы копьями и мечами отбивали нападение кружащихся над плоской крышей крепостной башни тарнов, управляемых вражескими наездниками. Они огвлекали наше внимание от тех, кто взбирался по приставным лестницам и веревкам на стены. Даже в пылу сражения нам было слышно, как царапают по каменному зубчатому парапету забрасываемые металлические крюки с привязанными к ним веревками. Вскоре над стеной показались вершины новых приставных деревянных лестниц. Снизу из-за стены послышался сигнал трубы, тут же заглушенный боевым кличем и топотом множества бегущих ног.

Положение становилось катастрофическим.

Между зубчатыми бойницами парапета замелькали неприятельские шлемы и зажатые в руках мечи и топоры.

Спрыгнув с дощатого настила прикрытия, стоя на котором мы отбивали нападение вражеских тарнсменов, я побежал к стене.

За спиной я слышал тяжелое дыхание Самоса и крики бросившихся нам на помощь людей.

Краем глаза я заметил мальчишку Фиша, бегущего за мной с копьем наперевес, и через мгновение услышал душераздирающий крик, долгий и протяжный, прервавшийся глухим стуком упавшего на камни тела, донесшимся от подножия башни.

— Остальным оставаться на месте! — приказал я.

На парапете мы отбили наступление тех, кто попытался взобраться на стены.

Мне на глаза попался один из осаждавших, поднимающийся по приставной лестнице на один из этажей крепостной башни.

Вдруг он дико закричал, и его руки соскользнули с деревянных перекладин.

В оконном проеме показалась голова Телимы. В зубах у нее был зажат кинжал, а в правой руке — оставленный мною адмиральский меч, с лезвия которого стекала кровь.

— Уходи отсюда! — крикнул я ей. — Уходи!

Не обращая на меня внимания, она стала быстро взбираться по оставленной противником лестнице. За ней поднимались Лума и Вина. Оказавшись на плоской башенной крыше, девушки принялись собирать громадные камни, которые они только могли поднять, и тащили их к парапету.

Телима дралась рядом со мной. Держа меч обеими руками, она отбивалась от дюжего неприятельского воина, лицо которого закрывал шлем. Мужчина, конечно, был сильнее. Вскоре ему удалось выбить меч из рук Телимы. Он занес уже свой меч над головой девушки, отчаянно пытавшейся решить, поднимать ли ей выбитое из рук оружие или просто броситься наутек, когда мой клинок, вонзившийся в грудь ее противника, избавил ее от этих мучительных раздумий.

Боковым зрением я увидел, как человек, голова которого показалась над парапетом, с душераздирающим криком полетел вниз, сброшенный с лестницы камнем Лумы. Вина щитом, вес которого едва могли выдержать ее маленькие ручки, прикрывала спину сражающемуся мальчишке Фишу. У его ног уже лежал один из противников, и сейчас он расправлялся со вторым.

Я выдернул клинок из груди убитого мною человека и, подняв его окровавленное тело на руки, швырнул со стены на следующего взбирающегося по приставной лестнице неприятеля, которого этот бросок сделал моей очередной жертвой.

Слева от меня мой бывший раб ударом копья сбросил со стены еще одного из осаждающих.

Самос, я заметил, разрубал каждого, кто приближался к нему на расстояние вытянутой руки.

Мы услышали звук трубы, зовущей к отступлению, но, пока противник готовился выполнить команду, нам удалось уложить еще шестерых.

Забрызганные кровью, измученные, с трудом переводящие дыхание, мы обменялись понимающими взглядами.

— Следующая атака, — задыхаясь, произнес Самос, — будет последней.

В живых, помимо нас с Самосом, мальчишки Фиша, троих девушек и, безусловно, Сандры, все это время носа не высунувшей с нижних этажей крепостной башни, осталось всего пять воинов — трое пришедших с Самосом и двое моих собственных: один вольнонаемный, так и оставшийся у меня на службе, и выпущенный мною на свободу бывший раб.

Я бросил взгляд на дельту реки, бескрайним морем разливающуюся за стенами моих владений.

Снизу донесся призывный звук трубы.

На этот раз атаки долго ждать нам не пришлось.

— Желаю удачи, — сказал я Самосу.

Его тяжелое, с хищным взглядом лицо, повернувшись ко мне, не изменило своего всегдашнего выражения сытости и довольства.

Скользнув по мне взглядом, он снова отвернулся.

— Я тоже желаю тебе удачи, воин, — процедил он.

Он произнес это так, будто сказанные слова давались ему с трудом.

Интересно, почему он назвал меня воином?

Я прижал к себе прильнувшую к моему плечу Телиму.

— Когда они пойдут снова, — говорил я ей, — спрячься внизу. Если будешь драться, ты, конечно, погибнешь. Когда они тебя найдут, делай все, как они говорят. Думаю, они сохранят тебе жизнь. — Я перевел взгляд на Луму и Вину. — Вас это тоже касается. Не вмешивайтесь в дела мужчин.

Вина посмотрела на мальчишку Фиша.

— Правильно, — кивнул он. — Иди вниз.

— Не знаю, кто как, — ответила Телима, — а я просто не могу находиться на нижних этажах башни. Воздух там спертый. У меня от него кружится голова, — заявила эта нахалка.

— У меня тоже, — улыбнулась Лума; ну, она-то могла бы и промолчать.

— Точно, — вставила свое идущая у них на поводу маленькая дуреха. — Запах внизу невыносимый.

— Ну что ж, — посочувствовал я, — придется вас выручать. Привяжем вас к лестничным перилам у входа в башню.

— Боюсь, у тебя на это не хватит времени, — заметил выглядывающий за край стены Самос.

Трубач в неприятельском лагере заиграл сигнал к атаке.

Снизу началось движение, послышался топот бегущих ног.

— Быстро вниз! — приказал я девушкам.

Они отошли на шаг и остановились, бросая исподлобья упрямые взгляды, но опасаясь, однако, открыто выказать неповиновение.

— Мы ведь признаем себя вашими рабынями! — наконец дерзко воскликнула Телима. — Если мы вас чем-то не устраиваем, накажите нас плетьми или убейте!

Над головой у нас просвистела выпущенная из арбалета стрела.

— Убирайся отсюда! — крикнул Вине Фиги.

— Если я в чем-то тебе не нравлюсь, накажи меня плетьми или убей, — со слезами в голосе пробормотала она.

— Ну нету у меня с сооой плети, не захватил! — рявкнул я, махнув рукой и отходя подальше от этих трех дур.

Фиш нежно поцеловал Вину и подошел к зубчатому парапету.

Девушки разобрали валяющиеся на полу мечи и, осторожно приблизившись, стали у нас за спиной.

— Прощай, мой убар, — едва слышно пробормотала Телима.

— Прощай, убара, — не оборачиваясь, ответил я.

Тут же все вокруг утонуло в воинственном кличе осаждавших, и над краем стены замелькали концы приставных лестниц и длинных, предназначенных для штурма крепостных стен шестов. Забрасываемые на веревках металлические крюки снова со скрежетом заскользили по каменным плитам стены и зацепились за края бойниц парапета.

До сих пор все атаки осаждающие производили с одной стороны крепостной стены, то есть со стороны площади. Теперь же я заметил группу арбалетчиков, прячущихся за каменными бойницами с той стороны стены, к которой вплотную подходили воды дельты реки и которую поэтому мы считали неприступной и безопасной. Арбалетчики боязливо озирались, опасаясь наших стрел, — не зная еще, что мы израсходовали их все до единой, — но они тем не менее уже стояли на парапете внешней стороны стены, и это свидетельствовало о том, что атаки теперь нам следовало ждать и отсюда.

То, что происходило за внутренней частью крепостной стены, тоже не радовало слух: голоса и крики взбирающихся по лестнице осаждающих звучали все громче, все ближе.

Арбалетчики, видя, что на головы им не обрушился град выпущенных нами стрел, и догадавшись, что это может означать, осмелели. Их предводитель приосанился и с гораздо более уверенным видом принялся отдавать распоряжения стоявшим рядом с ним людям. Он даже перегнулся через край парапета, очевидно, чтобы отдать приказание подниматься следующей группе осаждающих, но тут произошло нечто совершенно неожиданное.

Я вдруг заметил, как какой-то металлический отблеск, какая-то неяркая вспышка света, выпущенная откуда-то с дельты реки, блеснула у него перед закрывающим лицо шлемом и с силой отбросила его голову назад. Перегнувшийся над краем парапета человек секунду помедлил, словно в раздумье, а затем, продолжая наклоняться все ниже и ниже, без единого звука соскользнул со стены.

— Мне больно! — вскрикнула Телима. Я даже не заметил, как сдавил ей руку. Охваченный волнением, я вскочил на ноги.

— Не высовывайся из-за прикрытия! — крикнул Самос.

В это мгновение больше сотни металлических крюков одновременно взлетели над краем стены с обращенной к дельте стороны и, проскрежетав по каменным плитам, зацепились за край бойниц. Один из арбалетчиков бросился к краю стены и высунулся наружу, чтобы выяснить, что там происходит, но сильный удар отшвырнул его назад, и он упал, не успев даже взмахнуть руками. Из толстого шлема, закрывавшего ему лицо, торчала стрела, которая могла быть выпущена только из длинного крестьянского лука.

Арбалетчики в страхе попятились.

Однако на помощь к ним пришли осаждающие, первые ряды которых начали сплошной лавиной перехлестывать через парапет.

Скоро они будут и на крыше башни.

И тут со стороны, выходящей к дельте реки, на стену волна за волной стали выплескиваться еще сотни и сотни людей.

— Ренсоводы! — вырвалось у меня.

За спиной у каждого из появившихся со стороны реки виднелся длинный лук. Слаженными движениями, действуя четко, как на занятии, они быстро выстроились в ряд, единым взмахом извлекли из колчанов стрелы, приложили их к тетиве и одновременно натянули луки, ожидая команды. У меня перехватило дыхание. За спиной выстроившихся в ряд людей, на верхнем выступе парапета я увидел Хо-Хака. Он резко опустил поднятую руку, сопровождая взмах громким криком. В воздух взметнулись сотни стрел, в мгновение ока преодолев расстояние от одного парапета крепостной стены до другого. По соседству от Ха-Хака я заметил взобравшегося на стену Турнока, этого широкоплечего крестьянина с неизменным длинным луком, а рядом — его неразлучного приятеля, Клинтуса, с сетью и трезубцем на плече.

Все вокруг нас словно взорвалось криками отчаяния, душераздирающими воплями и грохотом падающих приставленных к стенам лестниц и шестов. Вторая лавина обрушившихся на головы осаждающих стрел вызвала в их тающих рядах еще больший перепорешедший в настоящую панику. Напададающие — если теперь их еще можно было так назвать — уже не думали об оказании сопротивления, а искали лишь возможности укрыться где-от этой косящей всех подряд смерти. Они прятались и рассыпались по всей длине крепостной стены, протянувшейся от моего дома до занимаемой нами башни. Лучники вытянулись из-за парапета, обращенного к внутренней части имения, и обстреливали двор с отступающими по нему людьми. На мгновение среди мечущейся внизу толпы мне на глаза попался Лисьяк с побелевшим от ярости лицом, сжимахущий в руках свой капитанский шлем, украшенныйй гребнем из шерсти слина, рядом с которым, обернувшись к нам, отступал Хенрак — парень с повязкой на голове из перламутровых пластин, что так давно — или недавно? — продал за золото Порт-Кара своих ренсоводов-общинников. Следом за ними в развевающейся за спиной богатейшей накидке из пятнистых белых шкур морского слина, с мечом в руке шагал человек, лицо которого мне было незнакомо.

— Это Клаудиус! Клаудиус! — воскликнул стоящий рядом со мной мальчишка Фиш.

Так вот он каков, регент Генриса Севариуса, который пытался убить своего подопечного, подумалось мне.

Я заметил, что пальцы юноши, сжатые в кулаки, побелели от напряжения.

Трое человек вместе с толпой скрылись в моем доме.

Турнок, сидящий на парапете, помахал над головой своим луком.

— Капитан! — прокричал он.

Клинтус также взмахнул рукой.

Я поднял руку в ответном приветствии.

Кивнул я и Хо-Хаку, ренсоводу. Я видел, как его люди научились обращаться с длинным луком, и нисколько не сомневался в том, что, выпущенные мной на свободу после моего столь удачно закончившегося сражения с захватившими их работорговцами, они на вырученные от торговли средства приобрели это грозное оружие и сделали его своим, относясь к нему с той же любовью и гордостью, как крестьяне. Не думаю, что после этого ренсоводы останутся столь же беззащитными перед людьми из Порт-Кара, как прежде. Теперь, с таким оружием в руках, они, вероятно, впервые за все время своего существования были действительно свободны, ибо кто же может чувствовать себя по-настоящему свободным, если не способен эту свободу защитить?

— Смотри! — крикнул мне Самос.

С крыши башни нам были хорошо видны не только все мои владения, но и отходящий от громадного внутреннего водоема канал, и даже открытые сейчас ворота.

Я видел, как мечущиеся по двору люди покидают мои владения, но что гораздо важнее — я заметил, что по каналу, опустив мачту, медленно приближается один корабль, а за ним показывается из-за поворота другой.

— Это «Верна»! — закричал я. — И «Тела»!

На носовой палубе «Верны» в надетом на голове шлеме, с копьем в руке стоял Таб.

Я мог себе представить, чего стоило ему привести сюда «Верну» и «Телу». Они, должно быть, шли сюда на поднятых парусах, которые теперь, несомненно, разодраны в клочья. Он рисковал не удержать корабль под беснующимся ветром и сделать его игрушкой волн, которые недолго забавлялись бы с ним, прежде чем превратить в обломки. Остальные корабли, конечно, все еще находятся в сотнях пасангов к югу.

— Да, матросы Порт-Кара действительно мастера своего дела, — задумчиво заметил Самос.

— Так ты тоже любишь этот город? — спросил я.

Самос рассмеялся.

— Еще бы! — ответил он. — Ведь здесь мой Домашний Камень!

Я усмехнулся.

Мы видели, как оба корабля вошли во внутренний водоем в центре моих владений, и лучники, выстроившись вдоль бортов, начали поливать стрелами тех, кто еще прятался среди строений двора.

Продолжать сражение было бессмысленно, силы были слишком неравны, и вскоре мы увидели, как люди начали покидать укрытие и, бросив на землю оружие, опускались на колени.

Я подхватил Телиму на руки; она смеялась и весело кричала.

Потом я по веревке спустился с крыши башни на крепостную стену. Самос и Фиш поспешили следом.

Навстречу уже шли Турнок, Клинтус и Хо-Хак.

Мы обнялись.

— Я вижу, вы все же подружились с длинным луком, — заметил я Хо-Хаку после первого приветствия.

— Ты очень наглядно нам в этом помог, воин, — ответил он.

В двух словах они рассказали, как Клинтус с Турноком, Турой и Улой обратились за помощью к ренсоводам, извечным недругам Порт-Кара, и те, к моему полному недоумению, подвергая риску собственные жизни, поспешили мне на выручку.

Да, что ни говори, я слишком плохо разбираюсь в людях.

— Спасибо, — сказал я Хо-Хаку.

— Не за что, воин, — ответил он.

Только такое вот «не за что» и имеет значение в подобной ситуации, только с нем скрыто настоящее мужество.

Мы спустились с крепостной стены.

— Здесь еще троих поймали, — сообщил подошедший матрос, кивая на мой дом.

Мы с Самосом, Клинтусом, Турноком, Хо-Ха-ком и многими другими вошли внутрь.

В центральном зале в окружении арбалетчиков стояли Лисьяк, Клаудиус и Хенрак.

— Приветствую тебя, Таб, — поздоровался я, входя в зал.

— Здравствуйте, капитан, — ответил он.

К этому времени трое девушек, Лума, Вина и Телима, тоже спустились с башни и присоединились к нам.

Лисьяк, едва завидев меня, вытащил спрятанный в складках одежды кинжал и бросился на меня. Реакция моя была быстрой, а наша стычка короткой. Через минуту он уже лежал на полу, выронив из рук свой шлем, украшенный гребнем из шерсти слила, этим символом принадлежности к Совету капитанов.

— Я богат, — обратился к нам Клаудиус, поднимая глаза от окровавленного тела своего сообщника. — Я могу заплатить за свое освобождение.

— Совет капитанов будет решать, как с тобой поступить, — ответил Самос.

— Сначала этот вопрос буду решать я, — раздался у нас за спиной твердый голос.

Мы обернулись.

В дверях с мечом в руке стоял Фиш, мальчишка-раб.

— Это ты! Ты! — закричал Клаудиус. Самос удивленно посмотрел на юношу и снова повернулся к Клаудиусу.

— Странно, что ты приходишь в такое волнение при виде обычного раба, тем более мальчишки, — заметил ему Самос.

Я вспомнил, какая цена была назначена за голову юного убара Генриса Севариуса.

И вот он стоял перед нами, пусть клейменый, пусть с ошейником и в жалких обносках раба, но все тот же убар, что чувствовалось во всех его движениях и в гордой, царственной посадке головы. Он уже не был мальчиком. Он познал любовь женщины, познал ярость сражения. Он стал мужчиной.

Клаудиус, сбросив с плеч накидку из шерсти белого морского слина и обнажив спрятанный под ней меч, с громким криком бросился на юношу и со всего размаху нанес ему сокрушительный удар.

Юноша отбил его, не нанося ответного удара.

— Как видишь, я не новичок в обращении с мечом, — сказал он. — Поэтому давай сразимся по-настоящему.

Клаудиус оказался неплохим мечником, но вовсе не блестящим.

Вскоре Фиш уже склонился над брошенной на пол накидкой из шерсти белого морского слина и вытер об нее измазанное кровью лезвие меча.

Клаудиус еще мгновение стоял посреди зала, выронив меч и зажимая руками рану на груди, и затем беззвучно упал на каменные плиты.

— Превосходно, — заметил Самос. — Клаудиус мертв. Причем погиб от руки простого раба. Фиш, мальчишка, рассмеялся.

— Ну, а этот, — кивнул Хо-Хак на Хенрака, — из ренсоводов. Поэтому он — мой. Хенрак стоял побелевший как мел.

— На ренсовом острове убили Зекиуса, — сказал, глядя ему в лицо, Хо-Хак. — Это был мой сын.

— Не прикасайся ко мне! — взвизгнул Хенрак.

Он бросился.было бежать, но бежать было некуда.

Хо-Хак неторопливо, с какой-то торжественностью снял с себя оружие и бросил его на пол. Его горло все еще охватывал ошейник, который он носил с тех пор, как был рабом на галерах. С ошейника свисал, позвякивая при каждом его движении, тот же столь знакомый мне обрывок цепи. Непомерно крупные уши Хо-Хака были плотно прижаты к голове.

— Осторожно! — закричала Лума. — У него нож!

Хо-Хак медленно приблизился к Хенраку, пригнувшемуся, словно для прыжка, и выставившему перед собой длинный нож.

Хенрак нанес удар, и Хо-Хак поймал его за запястье. Мощными руками, копившими силу все долгие годы сидения на веслах рабской галеры, Хо-Хак вывернул Хенраку руку, и нож со звоном упал на пол.

После этого Хо-Хак схватил Хенрака за шиворот и за поясной ремень, поднял его над головой и, кричащего, отчаянно вырывающегося, вынес из зала.

Мы вышли следом и с удивлением наблюдали, как он скрылся в башне и затем, какое-то время спустя, появился на крепостной сине, все так же неся Хенрака на вытянутых руках над головой. Он подошел к самому краю парапета, к той стороне стены, что была обращена к подходящим вплотную к ней болотам. Здесь он замер на какое-то бесконечно долгое мгновение, четко вырисовываясь на фоне голубого неба, и, размахнувшись, швырнул дико визжащего Хенрака со стены.

Тарларионов в этой части болот хватало.

— Стояла поздняя ночь.

Мы хорошенько подкрепились и выпили, воспользовавшись запасами, принесенными с «Верны» и «Телы».

Прислуживали нам за столами Вина и Телима, на которых все еще были надеты короткие туники кухонных рабынь. Фиш тоже сидел вместе с нами, и девушки подносили кушанья и ему. Прислуживали нам и Мидис, Тура и Ула, хотя ошейники с них были сняты.

Когда столы были накрыты и мы утолили первый голод, девушки также сели рядом с нами.

Мидис старательно отводила от меня глаза. Она была очень красива. Подойдя к Табу, она опустилась рядом с ним на колени.

— Никогда не думал, — заметил Таб, обнимая ее за плечи, — что могу испытывать хоть какой-то интерес к свободной женщине.

— В крестьянском хозяйстве, — загудел Турнок, словно оправдываясь за то, что отпустил Туру на свободу, — от свободной женщины толку больше. И работает она лучше.

В волосы сидящей рядом с ним Туры был вдет цветок талены.

— Ну а я, — заметил, жуя, Клинтус, — всего лишь бедный рыбак. Иметь рабыню мне не по карману.

Ула рассмеялась и положила голову ему на плечо.

— При ваших настроениях, — сказал Самос, обсасывая крылышко вулоса, — приходится только удивляться, как в Порт-Каре могло остаться хоть несколько рабынь.

Вина и Телима, обе в ошейниках, смеясь, опустили головы.

— Кстати, а где Сандра? — спросил я у Турнока.

— Она пряталась в башне, — ответил он. — Мы нашли ее в вашей комнате с сокровищами.

— Ее там как раз и не хватало, — ядовито заметила Телима.

— Не будем к ней несправедливы, — сказал я и, снова обращаясь к Турноку, поинтересовался: — И что же вы с ней сделали?

— Заперли дверь снаружи, — ответил Тур-нок. — Она, конечно, кричала, пыталась выломать дверь, но запоры там крепкие. Не зря же в этой комнате хранят сокровища.

— Правильно, — согласился я.

«Пусть посидит там пару дней среди золота и драгоценностей. Ей, наверное, это будет приятно», — подумалось мне. Правда, ей доставило бы гораздо больше удовольствия, если бы в комнате была еще вода и питье, но, думаю, недолгое голодание пойдет ей на пользу.

— Когда ее выпустишь оттуда, почему бы тебе не запереть ее в клетке для рабов? — поинтересовалась Телима.

Ну что с нее возьмешь: Телима настоящая горианка.

— Ты хочешь, чтобы я запер ее в клети для рабов? — спросил я.

— Да, — ответила она.

— Почему?

— Ты сам знаешь, — усмехнулась она.

— В своих объятиях я нахожу ее настоящей рабыней, — поделился я своими впечатлениями, — покорной и готовой во всем услужить.

— В твоих объятиях, — опуская глаза, сказала Телима, — я могу быть в гораздо большей степени подходящей рабыней, чем это может когда-либо удаться Сандре.

— Ну что ж, — согласился я. — Пожалуй, стоит провести между вами соревнование.

— Очень хорошо, — саркастически ответила Телима. — Будем соревноваться. Мне бояться нечего. Победа будет за мной.

Я рассмеялся, и Телима ответила мне удивленным взглядом. Я обнял ее за плечи и притянул к себе. Нет, она, конечно, горианка до мозга костей.

— Через два дня, — сказал я, — когда Сандра выйдет из комнаты с сокровищами, я собираюсь отпустить ее на волю и дать ей золота, чтобы она могла идти, куда захочет, и делать, что ей вздумается.

В глазах Телимы отражалось полное недоумение.

— А вот Телиму я не выпущу, — продолжал я.

Ее глаза были широко открыты. Она попыталась вырваться.

— Телиму я навсегда оставлю своей рабыней.

Она рассмеялась и потянулась ко мне губами. Поцелуй получился весьма продолжительным.

— Моя бывшая хозяйка умеет целоваться, — признался я.

— Твоя рабыня так рада, что хозяин не считает ее неприятной, — ответила она.

— А не пора ли отправить кого-нибудь из рабов на кухню? — предложил Фиш.

— Верно, — заметил я и, обращаясь к нему самому и Вине, распорядился: — А ну-ка, вы оба, рабы, отправляйтесь на кухню, и чтобы до рассвета я вас не видел.

Фиш поднял Вину на руки и вышел из-за стола.

В дверном проеме он остановился и под звонкий смех обнимавшей его девушки долго примерялся, как ему лучше пройти в дверь со своей ношей, с той, что некогда была Вивиной, высокородной дамой, которой предназначалось стать убарой Коса и которая сейчас весело болтала ногами, лежа в объятиях Фиша, такого же раба с полоской металла на шее, как и она сама. И все же я искренне сомневаюсь, что Вивина нашла бы более привлекательным для себя ложе убара Коса, нежели девчонка-рабыня Вина — подстилку и покрывало кухонного раба Фиша, выделенные им в доме Боска, капитана из Порт-К ара.

— Я вижу, ты все еще носишь золотой браслет, — обратился Хо-Хак к Телиме.

— Да, — ответила она.

— Именно по нему я и должен был тебя узнать, когда много лет назад ты появилась на болотах, — покачал он головой.

Его слова озадачили Телиму.

Самос поставил на стол опустевший кубок.

— Как обстоит положение дел в городе? — спросил он у Таба.

Выражение лица у того стало серьезным.

— Убары Силиус Максимус и Этеокль вместе со своими людьми уже оставили город. Имение Генриса Севариуса также брошено беглецами.

Здание городского Совета хотя и пострадало, но не разрушено. Город, как мне кажется, удалось спасти. Через четыре-пять дней флотилия уже будет здесь.

— Значит, — подытожил Самос, — Домашний Камень Порт-Кара в безопасности. Он поднял кубок. Мы выпили.

— Уже поздно, — заметил Таб, — и если мой капитан не возражает, я бы хотел удалиться.

— Пожалуйста, — разрешил я. Он коротко кивнул и вместе с Мидис вышел из зала.

— Не думаю, чтобы для ренсоводов было разумным надолго задерживаться в Порт-Каре, — вступил в разговор Хо-Хак. — Думаю, нам лучше уйти из города под покровом ночи.

— Еще раз спасибо вам и вашим людям, — поблагодарил я его.

— Ренсоводческие общины, образовавшие, кстати, конфедерацию, — всегда в твоем распоряжении, — ответил Хо-Хак.

— Спасибо, Хо-Хак.

— Мы перед тобой в неоплатном долгу, — продолжал Хо-Хак, — и за то, что ты спас наших людей от налетчиков из Порт-Кара, и за то, что подружил нас с длинным луком.

— Этот долг уже оплачен, — заверил я его.

— Значит, у нас больше нет долгов друг перед другом?

— Нет, Хо-Хак.

— Тогда будем друзьями, — сказал он, протягивая руку.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Знай, что на болотах у тебя есть друзья.

— Спасибо.

Хо-Хак попрощался с остальными и поднялся из-за стола. Его мощная широкоплечая фигура бывшего гребца на галерах заняла добрую половину дверного проема. Даже здесь, в зале, был слышен его громкий голос, когда он собирал во дворе своих людей.

— С вашего позволения, капитан, — откланялись Клинтус и Турнок. — Уже поздно.

— Спокойной ночи, друзья, — пожелал я.

— Спокойной ночи, — ответили они. Теперь за столом остались только я, Телима и Самос. Огромный зал опустел.

— Скоро утро, — заметил Самос.

— Да, до рассвета час, не больше, — согласился я.

— Давайте набросим плащи и поднимемся на башню, — предложил Самос.

Мы отыскали плащи, вышли из дома, пересекли внутренний двор и по узким ступеням поднялись на башню.

Отсюда нам видны были матросы с «Верны» и «Телы», выставленные Табом на посты. Большие морские ворота, перекрывающие канал, ведущий в город, сейчас были закрыты. Ренсоводы спускались по веревкам с крепостной стены, выходящей к дельте реки, и рассаживались по своим легким, сплетенным из тростника лодкам.

Последним со стены спускался Хо-Хак. Мы подняли руки. Он тоже махнул рукой на прощание и исчез за краем стены.

Болота отливали тусклым светом в неярком предутреннем сиянии трех горианских лун.

Телима посмотрела на Самоса.

— Значит, мне было позволено убежать из вашего дома, — сказала она.

— Да, — подтвердил Самос. — И тебе было позволено взять этот золотой браслет, чтобы Хо-Хак и его люди смогли узнать тебя по нему на болотах.

— Я встретила их очень скоро.

— Они ждали тебя.

— Я не понимаю, — призналась Телима.

— У меня были насчет тебя кое-какие соображения, — задумчиво произнес Самос. — Поэтому я и купил тебя, еще когда ты была ребенком.

— Bы воспитывали меня как свою собственную дочь, — с волнением произнесла Телима. — И вот, когда мне исполнилось семнадцать…

— Да, — перебил ее Самос, — с тобой обращались с крайней жестокостью, как с настоящей рабыней, и затем, через несколько лет, позволили бежать.

— Но почему? — воскликнула она. — Почему?

— Самос, — включился я в их беседу, — это от тебя несколько месяцев назад на заседании Совета капитанов я получил записку, где говорилось о необходимости увидеться и поговорить?

— От меня.

— Почему же ты отказался, когда я у тебя об этом спросил?

— Подвалы здания городского Совета капитанов показались мне неподходящим местом для обсуждения дел Царствующих Жрецов.

— Царствующих Жрецов? — с замирающим сердцем пробормотала Телима. Я рассмеялся.

— Место действительно не совсем подходящее, — признался я. — Но ведь когда записка была отправлена, тебя еще даже не было в городе.

— Верно, — согласился Самос. — Я надеялся, что в случае отказа эта простая уловка поможет мне отрицать связь между этой запиской и мной самим, ее отправившим.

— Впоследствии ты никогда не пытался снова установить со мной контакт, — заметил я.

— Ты не был к этому готов. Да и Порт-Кар нуждался в твоем присутствии.

— Значит, ты состоишь на службе у Царствующих Жрецов, — задумчиво произнес я,

— Да, — согласился он.

— И именно поэтому ты пришел на помощь тому, кто некогда тоже был у них на службе.

— Не только. Ты многое сделал для моего города. Именно благодаря тебе у Порт-Кара есть теперь свой Домашний Камень.

— Это имеет для тебя такое значение? — с удивлением спросил я у этого хищного, жестокого, бесчувственного ларла в облике человека, работорговца и убийцы.

— Конечно, — ответил он.

Мы отвели взгляды друг от друга.

В тающем свете горианских лун, серебрящемся на серой поверхности болот, беззвучно скользили по воде легкие суденышки ренсоводов, исчезающие в чернеющих вдали зарослях тростника.

— Возвращайся на службу к Царствующим Жрецам, — глядя мне в лицо, предложил Самос. Я старательно отводил глаза.

— Не могу. Я этого недостоин.

— В душе каждого человека, будь то мужчина или женщина, есть зачатки трусости и жестокости, злобы и эгоизма, самолюбия и коварства, — всего того мерзкого и уродливого, что мы таим от всех окружающих, а зачастую и от самих себя.

Мы с Телимой удивленно посмотрели на него.

Самос не без некоторой нежности, совершенно для него неожиданной, положил одну руку на плечо мне, а вторую — на плечо Телиме.

— Человеческое существо, — продолжал он, — это хаотическое переплетение подлости и благородства, ненависти и любви, великодушия и эгоизма — всего того, что достойно величайшего презрения и не менее великого восхищения. В основе всех его поступков лежат мотивы высокие и низкие. Все это старые истины, но мало кто их понимает по-настоящему.

Я снова взглянул на болота.

— Значит, меня вовсе не случайно перехватили на болотах, на пути к Порт-Кару.

— Это не было случайностью.

— Хо-Хак тоже состоит на службе у Царствующих Жрецов?

— Он об этом не знает. Но много лет назад, когда он бежал с галер и вынужден был скрываться, я спрятал его у себя в доме, а позже помог ему добраться до болот. Поэтому с тех пор он иногда оказывает мне небольшие услуги.

— И что ты сказал Хо-Хаку насчет меня?

— Что мне стало известно о том, что вскоре один из жителей Порт-Кара будет проплывать по болотам.

— И это все?

— Ну, за исключением того, что им следует выставить Телиму приманкой для твоей поимки.

— Ренсоводы ненавидят людей из Порт-Кара.

— Да, — согласился Самос.

— Они могли убить меня.

— Да, определенный риск у меня, конечно, был.

— Ты с такой легкостью играешь судьбами людей, — заметил я.

— На карту поставлены судьбы миров, капитан, — возразил Самос. Я кивнул.

— Миску, Царствующему Жрецу, что-нибудь об этом известно? — спросил я.

— Нет, — покачал головой Самос. — Он бы этого не допустил. Но Жрецы, со всей их мудростью и проницательностью, слишком мало знают о людях. — Он тоже бросил взгляд на болота. — Есть люди, которые выступают связующим звеном между Царствующими Жрецами и человеком, координируют их действия, служа тем самым общему делу борьбы с Другими.

— А кто это — «Другие»? — спросила Телима.

— Не вмешивайся в разговор мужчин, — оборвал ее Самос.

Телима обиженно насупилась.

— Когда-нибудь я тебе все объясню, — пообещал я.

Самос держался вежливо, но, как ни крути, он оставался рабовладельцем.

— Мы предвидели, — продолжал он, — что твоя человеческая сущность возобладает над перспективой бессмысленной смерти на болотах, заставит тебя пресмыкаться и униженно молить о сохранении тебе жизни.

Сердце мое разрывалось от боли.

— Bcе так и было, — пробормотал я.

— Как говорят воины, ты предпочел позорный ошейник свободе умереть с честью.

У меня на глаза навернулись слезы.

— Я обесчестил свой меч, свой город. Я предал все, чему был верен!

— Ты познал себя, познал свою человеческую сущность.

— Я предал свои принципы! — воскликнул я.

— Именно в такие моменты человек учится понимать, что окружающую его реальность, правду жизни нельзя разложить по полочкам. Она слишком сложна и многообразна, чтобы из нее можно было вывести собственные принципы.

Я внимательно посмотрел на него.

— Мы знали, что если ты не будешь убит, ты станешь рабом. Имелась у нас и кандидатура на роль твоего учителя, который сам прошел через всю жестокость и унижения рабства и горел желанием продемонстрировать тебе, воину, мужчине, все его прелести — тебе, человеку, которому предназначалось действовать в этом средоточии человеческих пороков, в Порт-Каре.

Телима грустно уронила голову.

— Вы хорошо подготовили меня для этой роли, Самос, — пробормотала она.

— Нет, Самос, — покачал я головой, — я не могу больше находиться на службе Царствующих Жрецов. Вы перестарались, и я перестарался, выполняя вашу задачу. Как человек, я полностью уничтожен. Я потерял себя, потерял все, чем я был, все, что имел.

Телима уткнулась лицом мне в грудь.

— Ты тоже считаешь, что этот человек уничтожен? — спросил у нее Самос. — Что он потерял себя?

— Нет, — ответила девушка, — мой убар не уничтожен. Он не потерял себя.

Я с благодарностью потрепал ее по плечу.

— Многое из того, что я позволял себе, было непростительно, — сказал я.

— Так поступает каждый из нас, — рассмеялся Самос. — Или поступил бы, или мог бы поступить: все зависит от обстоятельств, с которыми ему пришлось — или не пришлось — столкнуться на своем пути.

— Если кто и был уничтожен, — едва слышно пробормотала Телима, — то это я.

Во взгляде Самоса появилась не свойственная ему теплота.

— Ты пошла за ним даже в Порт-Кар, — заметил он.

— Я люблю его, — ответила Телима. Я крепче прижал ее к себе.

— Значит, ни один из вас не был ни уничтожен, ни потерян для себя самого, — усмехнулся Самос. — Вы — люди, и вам присуще все человеческое.

— Даже слишком, — уточнил я.

— В борьбе с Другими нельзя не быть человечным, — заметил он.

Услышать от Самоса нечто подобное? Я не верил собственным ушам.

— Вы оба узнали себя лучше, чем прежде, — продолжал он, — и это знание поможет вам глубже понять остальных — их силу и их слабости.

— Скоро рассвет, — словно отвечая собственным мыслям, пробормотала Телима.

— Осталось лишь одно препятствие, — заметил Самос, — и ни один из вас, по-видимому, даже теперь до конца его так и не понимает.

— Что же это? — спросил я.

— Ваше высокомерие, — ответил Самос, — столь развитое в вас обоих, — он усмехнулся. — Теперь, когда вы распрощались с иллюзиями, с собственными представлениями о самих себе и познали истинную суть своего характера, когда разрушены ваши прежние идеалы, ваше высокомерие может толкнуть вас в другую крайность. Ведь вы ни в чем не признаете золотой середины. Вы непременно должны быть или Царствующим Жрецом, или животным. Ваше высокомерие потребует от вас либо рождения новых мифов, новых иллюзий, еще более высоких и прекрасных, либо полного отречения от веры во что бы то ни было. Крайность — основная черта вашего характера. Если уж я не лучший, значит, непременно должен быть худшим, думаете вы. Если нет высоких, поражающих своей красотой идеалов, значит, пусть вообще ничего не будет. — Голос Самоса зазвучал тише и мягче. — Но есть и еще нечто, — продолжал он, — между образом, порождаемым воображением поэта, и чавкающим животным, утопающим в грязи.

— И что же это? — спросил я.

— Человек, — ответил Самос.

Я снова окинул взглядом открывающуюся перед нами панораму. Но теперь я смотрел не на бескрайние серые болота, а на город. На «Верну» «Телу», бок о бок стоящие у берега внутреннего причала в моих владениях, на длинные руки калов, зажатые стенами домов и стремящиеся дотянуться до моря, на взметнувшиеся в небо крыши зданий, нетерпеливо замерших в ожидании первых лучей солнца.

— Зачем я был доставлен в Порт-Кар? — спросил я.

— Чтобы подготовиться к новому заданию.

— Какому заданию?

— Раз ты больше не состоишь на службе у Царствующих Жрецов, это не имеет никакого значения.

— В чем состоит задание? — настойчиво повторил я.

— Нужно построить корабль. Отличный от всех известных до сих пор.

Я посмотрел на него.

— Такой, на котором можно было бы выйти за край этого мира, — ответил Самос.

Это выражение обычно употреблялось, когда речь шла о морских просторах, простирающихся западу от Тироса и Коса, начинающихся в нескольких сотнях пасангов от этих островов. Горианские корабли никогда не выходили в эти воды, а если кому и случалось — ни один из них

вернулся.

Самосу, конечно, не хуже моего была известна ограниченность так называемых знаний первой ступени. Знал он и о шарообразности Гора. Мне всегда было непонятно, почему люди так настойчивы в своих попытках узнать, что лежит к западу от Тироса и Коса. Даже Телиме, ознакомившейся в доме Самоса с основами знаний второй ступени, было известно о том, что понятие «конец мира», принятое в программе горианского образования, является всего лишь фигуральным выражением. Тем не менее для горианцев мир действительно в определенном смысле «кончался» на западе за Тиросом и Косом, как на востоке «кончался» Валтайскими горными хребтами. Именно здесь пролегали границы «известного мира». На севере и на юге изведанные людьми территории переходили в бескрайние ледяные пустыни.

— И кто может построить такой корабль? — поинтересовался я.

— Терситус.

— Но ведь он же сумасшедший.

— Он — гений.

— Нет, я больше не состою на службе у Царствующих Жрецов, — решительно сказал я.

— Ну что ж, — Самос направился к ведущим с башни ступеням, — тогда желаю тебе всего хорошего, — бросил он через плечо.

— Тебе тоже всего хорошего, — ответил я.

Хотя на Телиме был ее собственный плащ, она вся дрожала. Я распахнул свой, адмиральский, и закутал им нас обоих.

Именно так мы и встретили этот рассвет, эти первые солнечные лучи, взметнувшиеся над городскими стенами, пробежавшие по крышам домов, заливая их золотистым светом, перепрыгнувшие узкий Тамберский пролив и нырнувшие в благословенные воды блистательной Тассы.

Note1

Бимс — поперечная балка судна, связывающая бортовые ветви шпангоута. (Примеч. ред)

Note2

Фиш — рыба (англ.)

Content

Джон Норман
Пираты Гора

Глава первая. КРОВАВАЯ ОТМЕТИНА

Глава вторая. ЧТО МОГУТ ОЗНАЧАТЬ КРИКИ БОЛОТНОГО ГАНТА

Глава третья. ХО-ХАК

Глава четвертая. ХИЖИНА

Глава пятая. ПРАЗДНИК

Глава шестая. РАБОТОРГОВЦЫ

Глава седьмая. Я ВЫХОЖУ НА ОХОТУ

Глава восьмая. ЧТО ПРОИСХОДИЛО НА БОЛОТАХ

Глава девятая. ПОРТ-КАР

Глава десятая. СОВЕТ КАПИТАНОВ

Глава одиннадцатая. ГРЕБЕНЬ ИЗ ШЕРСТИ СЛИНА

Глава двенадцатая. ЧТО ЗА РЫБА ЛОВИТСЯ В КАНАЛАХ ПОРТ-КАРА

Глава тринадцатая. БОСК СТАНОВИТСЯ ПИРАТОМ

Глава четырнадцатая. КАК БОСК ПОВЕЛ ДЕЛА НА ТАССЕ

Глава пятнадцатая. ТРИУМФАЛЬНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ БОСКА В ПОРТ-КАР

Глава шестнадцатая. ТЕМНОЙ НОЧЬЮ В ПОРТ-КАРЕ

Глава семнадцатая. ЗАЩИТА БОСКОМ ПОРТ-КАРА

Глава восемнадцатая. ВОЗВРАЩЕНИЕ БОСКА ДОМОЙ

Note1