Наталия ОРБЕНИНА

ЗЛОДЕЙКА

Глава первая

– Стало быть, вы вовсе не верите в привидения, сударь мой? – спросила Аграфена Тихоновна, сложив на груди маленькие полные ручки.

Сидевший напротив полицейский чин вздохнул и развел руки:

– Никак нет, сударыня, приучен службою во всем находить земное толкование.

– Так и я, батюшка, хоть и стара, да из ума еще не выжила! Вовек бы не поверила, если б кто рассказал! – воскликнула собеседница, полненькая благообразная старушка с кружевной наколкой на седой голове.

– Расскажите, как дело было, – предложил околоточный.

– Я, сударь, от страха не знаю с чего начать, все в голове смешалось!

– Я вам помогу. Два дня тому назад ваша прислуга вызвала полицию, потому что в доме появилось непонятное существо, которое не дает вам покою.

– Да, батюшка, не дает, проклятый, все стучит и шуршит – то по углам, то на чердаке. В другой раз слышатся мне будто как шаги, или вроде кто-то ходит по комнатам. А намедни пошла Глашка, ну та, что к вам прибегала, на задний двор, заглянула в заброшенный колодец, а оттуда он на нее глазищами как сверкнет! Вот она и заголосила, чуть ума не лишилась, бедная!

– А вы сами его видели, там, в колодце? – спросил полицейский, с тоской подумав о нервной прислуге, которой вечером да от усталости пригрезилось черт знает что.

– Сама-то? – протяжно повторила хозяйка. – А как же! Тотчас же побежала и заглянула! Страсть какая! – И она размашисто перекрестилась.

– Что же вы там увидели? – допытывался околоточный, все еще надеясь, что история ограничится этим разговором и его место займет батюшка или доктор.

– Да я толком его и не разглядела, больно страшно стало.

– Так существо это еще там, в колодце?

– Не знаю, сударь, мы с Глашей туда не подходили больше. Вроде как возился там кто-то.

– Может, зверь какой, собака, например?

– У собак таких глазищ не бывает! – воскликнула Аграфена Тихоновна.

– Придется пойти посмотреть, кто поселился у вас в заброшенном колодце. Кстати, как давно вы им не пользуетесь? – спросил полицейский, поднимаясь со стула.

– Да, почитай, лет пятнадцать будет, как вода из него ушла. Еще Маша, племянница моя, жива была. Муж ее, Павел Гаврилович – тоже покойничек, царство им небесное, – так вот он-то и бился все с ним, с колодцем, да все без толку!

Они вышли из комнат и двинулись на задний двор, где и находился злополучный колодец. Хозяйка дома немного поотстала, и страж порядка бесстрашно один подошел к колодцу. Полагая, что все услышанное им фантазии и бред, он заглянул в отверстие и тотчас же с ужасом отпрянул назад. Со дна на него глядели горящие глаза, и они, несомненно, принадлежали живому существу.

– Господи, помилуй! – прошептал полицейский.

– Неужто там еще?! – ужаснулась старуха.

Околоточный кивнул и снова приблизился к краю колодца.

– Эй, ты кто такой, зверь или человек?

– Человек я, человек, помогите вылезти, Христа ради! – донеслось из глубины.

– А зачем ты туда полез? – осмелев, спросил полицейский.

Ответом ему было жалобное нечленораздельное мычание.

Послали за дворником и веревкой, и через час существо, беспокоившее старую женщину, было извлечено наружу. Оно оказалось страшным грязным мужиком непонятных лет.

– Бог мой, это же Кондратий! – всплеснула руками Аграфена Тихоновна. – Но что ты там делал?

Кондратий только мычал и мотал косматой головой.

– Вряд ли, просидев трое суток кряду в колодце, он сможет что-либо толком нам сказать, – заметил околоточный. – Заберу его в участок, а там разберемся. Кем вам доводится ваше привидение?

– Насмехаться изволите, сударь! – обиделась старуха. – Никем не доводится, крестьянин он, из имения Машенькиного, которое супруг ее за долги продал. Он всю жизнь тут околачивался, все знания какие-то ищет, книги магические.

– Магические книги? – удивился полицейский. – Зачем ему?

– Так ведь он вроде как колдун! – просто ответила хозяйка.

– Час от часу не легче! С вами не соскучишься! То привидения, то колдуны!

– Колдун и есть! – прохрипел извлеченный из зловонных недр колодца мужик. – Только мне не верят, а зря, потому как я, простой, дикий на вид мужик, могу управлять великой силой! Правда, пока мне не всегда удается эту силу в нужную сторону направить. Зло – оно сильнее, оттого и лучше сотворяется. Вот я всю жизнь свою и маюсь, пытаюсь познавать тайны сии, но они сокрыты для меня! – Кондратий удрученно покачал косматой головой.

– Стало быть, ты свои великие тайны в колодце искал? – устало спросил полицейский, которому вся эта история уже порядком поднадоела.

– Точно так! – обрадованно вскрикнул Кондратий. – Там книги бесценные на дне лежат, гниют, плесень их проедает. А в них и сокрыты ключи от тайн потусторонних! – И он с большим беспокойством стал смотреть на дно колодца.

– Ну, и как же, по-твоему, они там оказались, эти бесценные сокровища?

– Сам не знаю! Только они не там должны были бы быть. Маргарита Павловна сказывала, что на чердак сарая ее покойный батюшка их запрятал, подальше от непутевого любопытного взора.

– Так и покойный был колдуном? – обратился полицейский к хозяйке дома.

– Господь с вами, батюшка! Наоборот, он человек ученый был, говорил, что все это мракобесие, и Кондратия гнал вон, а книги его поганые из имения в город увез да припрятал. Я и не знала, что они там.

Полицейский помолчал, как будто вспомнил что-то, достал папиросу и, раскурив ее, спросил Кондратия.

– А Маргарита Павловна знала, где книги лежат?

Тот молча кивнул, а Аграфена Тихоновна заволновалась:

– Что вы, сударь, она вовсе ребенком тогда была, что она могла понимать!

Но полицейский уже ее не слушал, он нутром почувствовал, что потянулась интересная ниточка.

– Ведь если я вас правильно понимаю, – обратился он к старухе, – речь идет о вашей внучатой племяннице, Маргарите Павловне Прозоровой, которая на прошлой неделе была взята под стражу по подозрению в убийстве супруга своего, господина Прозорова, известного промышленника, не так ли?

Старуха со злым отчаянием смотрела на ненавистного Кондратия, с ужасом понимая, что, сама того не ведая, оказала бедной любимой девочке медвежью услугу.

– Так за что госпожа Прозорова рассказала тебе о том, где спрятаны книги, а? Может, ты ей помог в чем-нибудь? – С этими словами околоточный схватил мужика за грязный рукав и заглянул ему в физиономию.

– Может, и помог, только сам не знаю, как это вышло, – пожал сутулыми плечами Кондратий.

– Да что вы слушаете его, сударь! – заголосила Аграфена Тихоновна. – Он же убогий, сумасшедший он! Вам тут все это подтвердят!

– А это мы в участке выясним. Я думаю, господину следователю будет о чем поговорить с этим любителем таинственного! Ступай! – И он потащил незадачливого Кондратия в полицейский участок.

* * *

Полицейский следователь Константин Митрофанович Сердюков было неприятно удивлен появлению в своем кабинете околоточного с грязным, вонючим мужиком.

– Вы бы, голубчик, первым делом дали ему привести себя в божеский вид, а то мы тут от этого зловония тотчас вымрем!

– Осмелюсь доложить, ваше благородие, этот субъект имеет непосредственное отношение к недавнему делу, то есть к убийству Прозорова.

– Вот как! – Следователь потер свои длинные худые руки и двинулся к столу. – Нуте-с, начнем!

Кондратий с большим беспокойством смотрел из-под лохматых бровей, пытаясь понять, что происходит. Полицейский же подробно изложил историю, случившуюся в доме Аграфены Тихоновны.

– Так! – произнес следователь, вытягиваясь на стуле.

Он был худой, длинный и очень нескладный.

Мундир висел на нем бесформенной тряпкой.

К тому же шевелюра его весьма поредела с годами, поэтому вид у него был скучный и женщины его не любили. Зато сослуживцы ценили цепкий ум Сердюкова и его фантастическое усердие на тяжкой ниве борьбы с душегубцами, ворами и мошенниками.

– Ну, голубчик, – обратился следователь к задержанному, – расскажи-ка нам, как ты помог госпоже Прозоровой отправить ее супруга в мир иной?

– Что вы, ваше высокоблагородие, как можно!

Я и не знал, что муж ее преставился! Да и видел я его от силы раза два в жизни. Поверьте мне, господин следователь!

– Стало быть, не убивал?

Кондратий отчаянно затряс головой.

– А может, подсобил? – Сердюков неожиданно резко перегнулся через стол и пытался разглядеть выражение лица несчастного. Оно выражало крайнюю растерянность и испуг.

«Убийца из него вряд ли получится», – подумал Константин Митрофанович.

– Ну, хорошо, оставим это пока. Тогда расскажи-ка мне, что это за колдовство такое, силы таинственные, которыми ты якобы управляешь?

Кондратий оживился, и взор его стал более осмысленным.

– Ваше благородие, я человек простой, неученый, в обычном, так сказать, понимании. Мои науки иные, они неведомы большинству людей.

Это тайны добра и зла, возможность по разумению человека вершить оное.

– По-моему, человек вершит и добро и, зло уже тысячи лет безо всякого колдовства, – скептически заметил следователь. Мудреная речь неученого мужика вызывала его недоумение.

– Я говорю о возможности человека управлять злом или добром посредством своей воли.

– И удавалось подобное? – оживился Сердюков, в рыбьих глазах которого играла усмешка.

– Было разок, только до сих пор сомневаюсь, сам поверить не могу, что удалось повелевать чужой волей и сделать ее своим орудием. – Кондратий замолчал и уставился в дощатый выщербленный пол.

– А орудием добра или зла довелось побывать? И чья это была воля? Уж не Маргариты ли Прозоровой? – вкрадчиво спросил следователь.

– Не дурак я, понимаю, куда клоните, только к убийству это никакого отношения не имеет. Это совсем другое дело, другое! – Кондратий поднял голову, и глаза его засверкали. – Она пожелала, чтобы ненависть ее обрела, так сказать, материальную силу. Вот я и помог ей, а она вознаградить обещала, книги поумнее отдать. Хотите знать, как это было? Да очень просто. Я дал Маргарите Павловне горстку крупинок соли, просто соли, не яду, Боже упаси! Но в эту соль я вложил ее злость и ненависть. Осталось только дать врагу и ждать результата. И свершилось! – Кондратий аж подскочил на стуле от возбуждения.

– Да что же, наконец, произошло, говори толком! – Сердюков окончательно вышел из себя, слушая эту белиберду.

– Упала она с коня, падчерица ее, Варвара, тяжко упала, ноги теперь не ходят, в колясочке возят, – уже совсем тихо проговорил колдун.

Сердюков с изумлением посмотрел на собеседника. Действительно, несколько лет назад, когда Маргарита еще не была женой Прозорова, его красавица дочь Варя упала на прогулке с лошади и осталась безнадежной калекой. Обстоятельства трагедии были странными. По требованию несчастного отца полиция вела дело, подозревая в злом намерении рабочих с прозоровской галантерейной фабрики. Однако дело заглохло.

Сердюков встал из-за стола, походил по кабинету, который был таким же узким и длинным, как его хозяин, и, остановившись напротив мужика, спросил:

– Значит, ты торжествуешь, твой магический опыт удался? А несчастная, которая во цвете лет стала калекой? Ее судьба тебя не мучит, повелитель зла?!

– Что значит один человек! Песчинка перед возможностью управлять гигантскими потоками человеческих воль! Да я и не знал, смогу ли я.

Важно самому теперь понять, где пределы моих возможностей! – Кондратий вновь возвысил голос и затряс головой, словно утверждая свое колдовское могущество.

– Я полагаю, что в ближайшее время твои горизонты будут сильно ограничены стенами камеры, – жестко заявил следователь.

– А какая моя вина, ваше благородие, коли я дал госпоже Прозоровой только соль, самую простую соль? – Кондратий хитро прищурился и в первый раз улыбнулся щербатым ртом.

Сердюков разозлился. Сумасшедший? Новый пророк, вершитель судеб? Но как странно упала бедная Варя! Черт знает что! Вероятно, госпоже Прозоровой придется поведать о ее взаимоотношениях со своей падчерицей, которая к тому же была ей ровесницей, так как покойный был старше жены раза в два.

* * *

Сердюков ожидал прихода Маргариты Прозоровой. Его угнетал тяжелый дух, который стоял в кабинете после ухода доморощенного колдуна.

Следователь открыл форточку, но слабый поток воздуха с шумной улицы почти не приносил облегчения. Поэтому госпожа Прозорова, доставленная по его приказу, застала Сердюкова в большом раздражении. Это раздражение следователя усугублялось еще и тем, что всякий раз, когда по делу проходила привлекательная нестарая женщина, он совершенно не мог выбрать к ней правильного внутреннего отношения.

Красота настораживала его, внешняя привлекательность уже сама по себе была, по мнению Сердюкова, орудием преступления. Он пытался быть учтивым, но против своей же воли действовал жестко и без сентиментальностей. Вот и теперь с тоской смотрел он на Прозорову, мягко вплывающую в затхлый кабинет. Женщина была невысокого роста, приятной полноты; темное платье ловко облегало пышные пропорциональные формы. Солнечный луч, неожиданно сверкнувший сквозь муть немытого стекла, зажег на ее. голове настоящий пожар из копны пышных рыже-коричневых волос. «Такими волосами украшал своих героинь Тициан», – невольно подумалось следователю. Движения Прозоровой были плавны, и вся она была такая мягкая, округлая, что Сердюков с трудом удержался от желания погладить ее. "Кошка, большая рыжая кошка.

Однако повезло покойничку – на старости лет получить такой огненный цветок!"

– Маргарита Павловна, прошу садиться, – деревянным голосом предложил следователь.

Она кивнула и молча села, аккуратно расправив складки платья, словно была не в Доме предварительного заключения, а на званом балу.

– Мы не виделись два дня, сударыня, у вас было время поразмыслить о произошедших с вами событиях.

– Это для вас два дня, а для меня вечность! – с некоторым нажимом произнесла вдова. Голос у нее был под стать внешности, низкий и мягкий.

– Я понимаю, сударыня, тюрьма не очень удобное место для молодой, изысканной женщины. Я также понимаю и вашу тревогу о младенце, оставленном на попечении родни. Но все, что вы рассказали мне до этого, не вносит ясности в дело, да и кое-что прибавилось! – Сердюков, чтобы придать себе больше уверенности, широкими шагами ходил по кабинету.

– Что же прибавилось? – спросила вдова, но в голосе ее следователь не услышал желанного испуга, который так часто помогал ему в подобных ситуациях.

Остановившись напротив, он внимательно посмотрел в лицо женщины, пытаясь прочесть там следы душевной борьбы или раскаяния. Но лицо было спокойно, хотя прекрасные зеленые глаза все еще хранили следы недавних слез. Маргарита Павловна выдержала его испытующий взгляд и, слегка усмехнувшись, произнесла:

– Вы по-прежнему держите меня за злодейку, отправившую на тот свет своего супруга?

Сердюков вздохнул:

– Я был бы рад иметь факты, опровергающие данные прискорбные для вас утверждения.

Но обстоятельства таковы, что я должен рассматривать все версии происшедшего. Однако нынче я хотел говорить с вами о другом – о вашей падчерице Варваре Платоновне. Не расскажите ли вы мне о том времени, когда вы и Варя не были родственниками, как тогда складывались ваши с ней отношения?

Константин Митрофанович подошел к стулу и наконец сел.

Прозорова помолчала немного и, пожав плечами, произнесла:

– Но ведь вы и без того знаете, что я выросла в доме у Прозоровых, что Варя мне с детства как сестра!

– Прошу вас, чуть подробнее, любая деталь важна сейчас!

– Важна для кого?

– Для вас, дорогая моя, для вас, прежде всего!

Маргарита Павловна вяло кивнула и с неохотой продолжила:

– Вероятно вам известно, что я с десяти лет тесно связана с Прозоровыми. Мой отец, Нелидов Павел Гаврилович, и Платон Петрович Прозоров были дружны с юности. Они оба хотели перевернуть мир, послужить Отечеству, словом, были окрылены великими мечтаниями. Отец мой был во многих начинаниях талантлив, но как часто бывает с подобного рода людьми, он совершенно не мог определить себе достойное место в жизни и метался из стороны в сторону. Платон Петрович высоко ценил друга, пытался помогать, но отец был горд и не терпел подачек. К этому надо прибавить постоянное безденежье и мучительные поиски достойного жалованья. Сколько себя помню, маман всегда была сильно больна, лечение съедало все наши доходы. Имение Гореловка, доставшееся ей по наследству, было заложено-перезаложено, а затем и продано за долги. Потом матушки не стало, отец и я поселились вместе с маминой теткой в ее доме на Васильевском острове. Бедный папа пристрастился к возлияниям, и дело стало совсем плохо. Конец был ужасный!

Растрата казенных денег банка и.., и пуля из пистолета положила конец его земным мучениям!

Маргарита Павловна замолчала, слезы собирались на ее глазах, но она силилась не плакать.

Молчал и Сердюков, который с подобными историями сталкивался постоянно. Наконец Прозорова продолжила свой печальный рассказ:

– Платон Петрович, когда узнал о несчастье, выплатил отцовские долги, выкупил и продал Гореловку, а деньги были положены в банк на мое имя. Я осталась под присмотром материной тетки Аграфены Тихоновны. Но Прозоров очень жалел меня и часто брал в свой дом. Ну а когда и его супруга, мать Вари, скончалась, он и вовсе решил, что две сироты должны расти рядом. Я училась в частном женском пансионе вместе с Варей.

Я проводила в их усадьбе Цветочное все лето, в их доме на Казанской улице – и Рождество, и Пасху. Когда нам исполнилось по шестнадцать лет, Платон Петрович заказал дочери и мне роскошный гардероб, и мы стали выезжать в свет.

– И все эго время вы были дружны с Варварой Платоновной?

– Конечно, мы были как сестры. Но я понимаю, о чем вы хотите спросить. Хотя никто никогда не обращался в доме со мной как с бедной приживалкой, я знала свое место. Я везде сопровождала Варю, я была ее близкой, единственной подругой, с которой она могла обсуждать свои девичьи тайны. Но я всегда оставалась в тени, в тени Вари.

– И вам не было обидно, вы не испытывали унижения?

– Может, и бывало нечто подобное, но ведь лучше Вари стать невозможно, – мягко заметила вдова.

– Отчего же невозможно? – Следователь недоуменно поднял белесые брови.

– Вы ведь видели ее, даже теперь, в инвалидной коляске, она все еще хороша. А тогда это было само совершенство природы. Удивительное лицо, какое-то невероятное смешение кровей!

Их роду достались чуть раскосые глаза и широкие скулы, темные жесткие густые волосы. Платону Петровичу это придает, – она сбилась и поправилась, – придавало некоторую резкость чертам.

А Варе – особую выразительность, если хотите, загадочность. Мужчины просто разум теряли.

Рядом с ней все блекло. К этому надо добавить ум, острый язык, легкую подвижную высокую фигурку и…

– И огромное наследство, миллионы, не так ли?

– Да, Варвара должна была наследовать дело своего отца, все его капиталы, галантерейные фабрики в Петербурге и Москве, мастерские в Цветочном, само Цветочное, дом в Петербурге на Казанской улице.

– А теперь наследовать будете так же вы, как законная супруга, и ваш годовалый сынок Николай? – осторожно уточнил Сердюков.

– Да, муж изменил свое завещание сразу после рождения Коли.

– Вероятно, ваши взаимоотношения с Варварой изменились после того, как вы стали женой ее отца, да и к тому же матерью нового наследника?

– Я мало виделась с ней последнее время. Варя и ее муж, почти не выезжая, жили в Цветочном.

– Давайте все же вернемся в тот день, когда с Варей произошло несчастье. Ведь это было накануне ее свадьбы?

– Да, Варя и Дмитрий Иванович, ее жених, поехали в тот день верхом. Лошадь понесла, Варя не удержалась в седле и упала.

– Но Варвара Платоновна великолепная наездница, как могла она не удержать отлично выезженную лошадь?

Маргарита Павловна пожала плечами:

– Я плохо езжу верхом. Не знаю. Рядом было много других гостей, все видели, что она не удержалась и упала на камни в овраг. Ужасно!

Прозорова вздохнула и стала глядеть в мутное окно, точно припоминая те события.

– А что за крупиночки вы получили как раз накануне от человек по имени Кондратий?

Вдова повернулась к собеседнику с недоумением на лице.

– Ну, те самые, которые должны были помочь вам одолеть ваших врагов?

– Помилуйте, господин следователь, вы верно авантюрных романов начитались! – воскликнула Прозорова.

– Никак нет, вот, извольте видеть, и сам ваш помощник. – И в кабинет по приказу следователя снова ввели мужика.

Маргарита Павловна безучастно посмотрела на свидетеля и произнесла:

– Да, я знаю его. Это крестьянин Кондратий. Он больной человек, он сумасшедший, его лечить надо.

Кондратий хитро смотрел вокруг, кивал головой и смущенно мял руки. На требование Сердюкова повторить рассказ о колдовстве, он испуганно замычал:

– Соль, только соль.

Но присутствие Кондратия все же, вероятно, очень взволновало Прозорову, как ни старалась она казаться невозмутимой. Она заявила, что ей дурно от духоты, и ее отправили в камеру.

Глава вторая

Железная дверь с грохотом захлопнулась. Конвоир глянул в глазок и зашагал прочь. Оказавшись одна в камере, Маргарита присела на железную, привинченную к полу кровать и обхватила голову руками. Самообладание покинуло ее. Чувства раздирали несчастную душу, воспоминания терзали невыносимой болью. Картины недавнего прошлого вставали перед глазами…

Цветочное, такое уютное и гостеприимное!

Парк, дальняя заросшая аллея, а там Митя, милый, ненаглядный Митя! Варя, Господи, Боже ты мой, Варя! Разве могла она выразить словами чувства, которые она питала к Варе. Разве можно словами описать нежную девичью преданность, восторг, восхищение и невыносимую боль утраты, черную зависть и мучительную ревность!

Маргарита не солгала Сердюкову: девушки выросли рядом и очень любили друг друга. Только любовь эта была разной. Варя любила, чтобы Маргоша, так она звала подругу, находилась всегда под рукой – отнести тайком любовную записочку, прочесть с чувством страницы модного романа, со вкусом причесать волосы, забежать к модистке справиться о заказанной шляпке, – всегда для нее было поручение. Впрочем, и сам Прозоров иногда прибегал к услугам своей воспитанницы в решении всяких домашних проблем.

Словом, она была всегда нужна, всегда услужлива, приветлива, скромна и незаметна. Однако домашняя прислуга относилась к ней как к барышне, потому что при всей скромности ее положения в доме, сирота держала себя с достоинством, вызывающим уважение.

Маргарита обожала и самого Прозорова, и его красавицу дочь. В отношении к Платону Петровичу примешивался и детский страх, и безграничное уважение. Немудрено, боялись его многие. Он был строгий хозяин. Когда он сердился, грозный рык его сотрясал весь дом, заставляя трепетать всех домочадцев. Всех, кроме Вари. Варя, любимица отца, избалованная до крайности, единственная могла ему перечить. Правда, это случалось редко.

Сама же Варя казалась Маргарите существом высшего порядка, ибо никто не мог соперничать с ней в невероятной красоте, грациозности движений, остроумии и образованности. По крайней мере, так считали в доме Прозоровых, так думала и Маргарита. Она боготворила Варвару, и очень долгое время жалкая роль наперсницы совсем не угнетала девушку. Маргарита справедливо полагала, что та любовь и преданность семье Прозоровых, которую она искренне чувствовала, является мизерной платой за оказанную ей доброту.

Однако шли годы, остался позади частный пансион, где обе девушки получили прекрасное образование, и надо было думать о замужестве. Поиск жениха для Варвары был осложнен избытком таковых. Претенденты толпились и в столичном доме в Петербурге, и осаждали Цветочное, где семья проводила лето. Прозоров боялся этой толпы светских щеголей, ловцов богатых невест, искателей чужих капиталов. Он с ужасом думал о том, что его дочь изберет в спутники жизни этакого расфуфыренного хлыща, умеющего складно говорить и широко тратить заработанные не своим трудом деньги. Поэтому он постоянно брал девушку с собой на фабрику, в банк, в рабочие бараки, чтобы она знала и ценила свое будущее наследство. Варвара быстро постигала премудрости дела и с возрастом даже стала давать отцу толковые советы.

Она была очень не глупа и понимала, что истинную любовь ей будет трудно найти. Ведь порой невозможно и самому воздыхателю понять, что более заставляет трепетать его сердце, красавица или ее миллионы?

Что и говорить тогда о бедной воспитаннице!

На нее вовсе никто не обращал внимания, несмотря на то что и одета была всегда со вкусом, и манеры имела превосходные, и чудесно играла на рояле, была начитанна и умна. Но кому было до этого дело, ведь за душой у нее не было ничегошеньки. Главным ее сокровищем была она сама.

Мало кто из кавалеров удостаивал ее вниманием.

А ежели и обращались к ней, и обнаруживали живость ума, пленительную улыбку, нежный голос и прочие достоинства девушки, то это ровным счетом ничего не меняло, ибо все меркло на фоне ослепительной Варвары, как меркнет трогательное незатейливое очарование полевых цветов рядом с вызывающей красотой цветов садовых. Поэтому постепенно, незаметно в душу Маргариты стал проникать яд раздумий. "Чем я хуже? Как может она быть столь самодовольной, эгоистичной, не видеть каждодневного моего унижения?

Неужели не прольется и для меня с небес немного счастья?!" – думала девушка с отчаянием. Но Варвара не замечала ничего. Ей, как многим счастливым и удачливым людям, были присущи эгоизм и слепота.

Счастье вспыхнуло неожиданно и даже как-то просто. Просто потому, что оказалось рядом, и называлось счастье Гривин Дмитрий Иванович, управляющий галантерейными мастерскими в Цветочном. Он проживал в аккуратном флигельке, неподалеку от господского дома. Гривин получил университетское образование и желал сделать карьеру. Ко всему надо добавить, что, не хватая звезд с небес, он был не глуп и довольно хорош собой. Роста высокого, ходил, широко расправив недюжинные плечи, на которые чуть спадали светлые мягкие волосы. Серые глаза смотрели спокойно и уверенно, а тонкие губы улыбались, не открывая зубов. Бороды не носил и лицо брил гладко, на английский манер. Дмитрий Иванович происходил из небогатой чиновничьей семьи и рассчитывать в жизни мог только на себя. Прозоров увидел в нем такого работника, который будет служить не за страх, а за совесть, и не ошибся. Гривин очень скоро оправдал его надежды и стал правой рукой хозяина. Постепенно и в доме управляющий стал бывать на правах своего человека.

С Варварой Платоновной у Гривина сложились странные и непростые отношения. Он понимал ее, восхищался ею, оказывал разнообразные услуги, но никогда не позволял себе ни малейшего намека на что-либо большее. А Варе хотелось покорить и его. Так, для увеличения числа любовных жертв.

Гривин был осторожен, он вел свою игру тонко. Ведь раздражать дочь хозяина неудачей нельзя, как нельзя и попасться в глупую ловушку злой кокетки. И то и другое сулило потерей прекрасного места, которым Дмитрий чрезвычайно дорожил. Поэтому он вел себя так, что Варе с ним всегда было чрезвычайно приятно, но схватить за какую-либо ниточку души управляющего ей никогда не удавалось. Гривин ускользал из всех хитроумных ловушек до тех пор, пока хищница сама не отступилась, оценив свою несостоявшуюся жертву по достоинству. Безусловно, жениться на дочери хозяина и взять гигантское наследство – это было бы фантастической удачей.

Но Гривин не относился к породе пустых мечтателей, он был рационален и реально оценивал свои шансы. Однако и он был молод, и ему хотелось любви. Дмитрий постоянно работал, ему не хватало времени на всякие пустяки – тайные встречи, прогулки под луной и прочее, прочее.

Но как он жаждал этих пустяков, боясь сам себе в этом признаться!

Гривин потом никак не мог вспомнить, в какой момент он обратил внимание на Маргариту. Это произошло в то лето, когда у девушек завершилось обучение в пансионе, и они обе снова приехали в Цветочное. Усадьба находилась верстах в тридцати от станции Павловск. Из Петербурга выезжали поездом, а на станцию Дмитрий присылал коляску с кучером и подводы для вещей.

Девушки прибыли после полудня, разморенные долгой дорогой. Управляющий встречал барышень у крыльца старого и уютного дома. Первой выпорхнула Варя, обдав Гривина волной ландышевой эссенции. Следом поднялась Маргарита, протянув молодому человеку свою мягкую, еще совсем не загорелую ручку. Дмитрию показалось, будто он и не видел ее раньше. Он даже не узнал Маргариту в первый момент и остался приятно удивлен. Дмитрий ничем не обнаружил своего интереса к Маргарите, но с этого момента стал искать случая увидеться с ней наедине. И такой случай представился. Стоял знойный полдень, в доме было тихо, и только из гостиной доносились нежные звуки рояля.

Дмитрий бесшумно скользнул в комнату, надеясь, что за инструментом он найдет именно Маргариту. Его ожидания оправдались. Он увидел девушку, легко, даже чуть небрежно, пробегавшую пальцами по клавишам. Волосы беспорядочной медной волной падали на шею и плечи. Солнце, проникавшее в комнату через кружево трепыхавшейся занавеси, делало их еще более яркими. Она не слышала шагов и вздрогнула, когда он оказался рядом.

– Вы испугали меня, Дмитрий Иванович!

Музыка на мгновение замерла.

– Ради Бога, прошу меня простить! Я не хотел, чтобы прервались эти чарующие звуки!

– Ой, не лукавьте! – Она погрозила маленьким пальчиком. – Варвара Платоновна играет лучше меня.

– Вас нельзя сравнивать, вы такие разные, что даже одна и та же музыка звучит у каждой по-особенному. Вы, Маргарита Павловна, придаете музыке удивительную нежность, я бы даже сказал трепетность.

Маргарита улыбнулась благодарно. Она знала, что Гривин не знаток музыки и что он напрочь лишен слуха, но ей приятны были его слова, потому что до сих пор было принято хвалить только музицирование Варвары. Она хотела продолжить игру, но музыка не шла на ум, ноты забывались. Она стала сбиваться и со смехом захлопнула крышку рояля:

– Вы смутили меня, Дмитрий Иванович! Не могу более!

Она встала со стула и прошлась по гостиной.

Дмитрий с удовольствием наблюдал ее кошачью грацию, колыханье легкого летнего платья, манящего своей обманчивой прозрачностью.

Оба были смущены, разговор не клеился. Поговорили о книгах. Маргарита поведала своему собеседнику о том, что обожает сочинения господина Дюма-отца.

– Тогда позвольте мне называть вас Марго… королева Марго.

– Какая же я королева без королевства? – удивилась девушка.

– Вы королева моей души! – И Дмитрий изобразил шутливый галантный поклон, помахав в воздухе воображаемой шляпой.

Маргарита подхватила шутку и ответила глубоким реверансом. Они оба расхохотались и вышли на террасу.

Навстречу ударил жаркий воздух, одуряюще пахло травой.

– Отчего мне кажется, что я только теперь узнал вас? – тихо спросил Дмитрий.

– Вы смотрели на предмет, а не на его тень, – грустно ответила Маргарита.

– Нет, вы несправедливы к себе! – горячо воскликнул Гривин. – Не все то золото, что блестит. – И он осторожно взял ее руку, поднес ее к своим губам и стал целовать пальчики, сначала нежно, а затем все более страстно. Девушка оставалась неподвижна. Гривину очень хотелось впиться губами в пленительную шейку, прячущуюся в кружеве воротничка, добраться до ароматных губ, нетронутых помадой, но он боялся испугать и оскорбить Марго. Наконец она вышла из сладостного оцепенения и, отстранясь, произнесла почти сухо:

– Уж не надеетесь ли вы, Дмитрий Иванович, найти тут легкую добычу?

– Помилуй Бог! – Дмитрий был обижен или сделал вид, что обижен. – Я не хотел вас оскорбить. Я прекрасно понимаю, что за вас есть кому вступиться. Платон Петрович защитит вас от всяческих домогательств, так же как и свою дочь.

Вероятно, я был очень нелеп, может, даже груб, простите меня.

С этими словами Гривин поклонился растерянной Маргарите и быстро пошел прочь. Оставшись одна, бедная девушка разрыдалась. Как глупо все произошло! Не так все представляла она в своих мечтах! Теперь он точно больше не заговорит с ней никогда! Плача, Маргарита бросилась в свою комнату. Она очень боялась, что кто-либо увидит ее слезы, и начнутся расспросы.

Оказавшись у себя, она немного поуспокоилась.

Почему она повела себя столь сурово, хотя Гривин давно будил в ней самые нежные чувства?

Сирота слишком хорошо знала, какая судьба бывает у девушек, живущих на чужих хлебах, если они проявят легкомысленность и поверят красивым словам и посулам. Она боялась такой судьбы. Поэтому Маргарита взяла себя в руки и решила, что поступила правильно. Ей ужасно хотелось поделиться с Варей, и она уже было пошла в комнату подруги, но почему-то передумала. Вероятно, суеверно побоялась спугнуть нечто, что еще не случилось, но могло случиться потом. Если бы она тогда рассказала все Варваре! Вся дальнейшая жизнь пошла бы по-другому!

Прошло несколько дней. Маргарита видела Гривина издалека или мельком. Ей хотелось дать ему понять, что не сердится на него, но случай все не представлялся. Сам же Гривин ничем не обнаруживал своих чувств, что повергало бедняжку в ужасную тоску. И вот однажды, придя в свою комнатку, она обнаружила брошенный через открытое окно букетик незабудок и крохотный конвертик с запиской. В ней говорилось о том, что если бесценная Марго не сердится и простила его, то он, Гривин, просит подарить ему свидание.

Место свидания было выбрано в глухой части парка, в конце заброшенной аллеи. Маргарита от волнения несколько раз прочла письмо, прежде чем поняла его смысл. Сердце заколотилось, ноги подкосились, и она опустилась на кровать. Идти или не идти? Но не успела она задать себе этот вопрос, как уже знала ответ. Теперь надо было решить, какое платье надеть, как зачесать свои чудные волосы. Бедняжка, она и не подозревала, что кавалеры чаще всего вряд ли смотрят на платье, мечтая поскорее сорвать его.

В назначенное время дрожащая от волнения Маргарита появилась в аллее парка. Издалека она увидела высокую фигуру управляющего в светлом сюртуке и мягкой шляпе, удивительно шедшей к его лицу. Дмитрий пришел раньше и ждал, присев на спиленное старое дерево. Маргарита скованно поздоровалась и тоже села на краешек бревна.

– Чрезвычайно благодарен вам, Маргарита Павловна, что откликнулись на мое письмо. Честно говоря, я был просто в отчаянии от своего безрассудства! – с раскаянием в голосе произнес Дмитрий.

– А я была в ужасе от своей строгости, – простодушно ответила девушка.

– Значит, вы совсем не сердитесь на меня?

Она покачала головой в ответ.

– И я не кажусь вам более гнусным коварным обольстителем невинных душ?

Маргарите стало совестно оттого, что Гривин так легко отгадал ее страхи. Какое-то время они сидели молча, потом потихоньку заговорили. Говорили и удивлялись, как чудно понимают друг друга, как знакомы каждому тайные движения души другого человека. И так стало радостно, так тепло от обретения родственной души! Поэтому, когда Гривин случайно вновь коснулся руки Марго, она сама ответила нежным пожатием.

Это был знак, сигнал. И Дмитрий понял его.

Гривин осторожно прикоснулся к губам Марго, она не отстранилась. Тогда его губы уже более решительно завладели ее губами. Обоим показалось, что их первый поцелуй длился вечность.

Дмитрий осыпал поцелуями ее лицо, шею, руки.

Она отвечала робко, нежно, и от этого еще более упоительно.

Было уже совсем темно, когда влюбленные опомнились. Маргариту, вероятно, уже искала вся дворня. Поспешно поднявшись с бревна, она пыталась привести в порядок свое платье и растрепанные волосы. Последний поцелуй, уговор на следующую встречу – и бегом к дому.

Глава третья

К счастью, Маргариту никто не искал. Варвара зачиталась романом, а потом заснула. Поэтому, когда горничная пришла сказать Маргарите, что ее зовет барышня, та уже привела себя в порядок.

– Ты сегодня что-то больно хороша, что с тобой? Уж не влюбилась ли в кого-нибудь? – спросила Варвара, глядя на отражение подруги в зеркале, перед которым Маргарита расчесывала тяжелые черные волосы подруги.

– Пока ты спала, я нынче много гуляла, вот и нагуляла здоровый цвет лица, – отговорилась Маргарита.

– Уж не попался ли тебе на прогулке таинственный возлюбленный с пылкими признаниями? – продолжала допытываться любопытная Варя.

Марго, смеясь, замотала головой. Почему она скрыла свою тайну?

Варвара была проницательна и настойчива.

В другой раз она в два счета вытянула бы из подруги ее секрет. Но теперь ее занимали собственные проблемы.

– Я получила письмо от Бархатова. – Варя кивнула в сторону распечатанного конверта, брошенного на подзеркальник. – Зимой в Петербурге отец приглашал его летом погостить у нас, вот он и едет.

– Может, в конце концов решится на что-нибудь, – произнесла Маргарита, и обе девушки выразительно посмотрели друг на друга в зеркале.

Юрий Владимирович Бархатов был единственным наследником банкирского дома «Бархатов и К°». Молодой человек считался завидным женихом. Он получил образование в Европе, имел бойкий остроумный язык и завидную внешность романтического героя. Когда он появился в доме Прозоровых, большинство соискателей Вариной руки вынуждены были капитулировать. Варвара выделяла Бархатова, и постепенно ей стало казаться, что она влюблена в молодого банкира.

Одно было плохо – сам Юрий не был уверен в своих помыслах. Нет, конечно же, он был человек порядочный и понимал, чего от него ждут, если он всю зиму ездил в дом, где есть девица на выданье, но слабовольно все откладывал и откладывал объяснение. Гордая Варя пребывала в раздражении. Прозоров и подавно. Он не хотел такого зятя. Бархатов никак не проявил себя в деле, всем заправлял его отец, сын же большую часть своей жизни проводил в ресторанах, театрах и светских салонах, где были просто незаменимы его куртуазность и остроумие.

Теперь, вероятно, он решился сделать предложение и едет для этого в Цветочное. Девушки пришли в ужасное волнение. Все нужно было продумать до мелочей. И в какую комнату поместить гостя, чтобы в случае надобности без помех совершать прогулки под луной. И наряды, ведь у гостя такой изысканный вкус! И гонкую беседу, которая должна завести жертву в тупик любовного объяснения. А там и папенька с иконой – благословить. Словом, был разработан целый план, который не оставлял Бархатову никаких шансов ускользнуть от цепей Гименея.

Уже с вечера начались приготовления. Платон Петрович, узнав от дочери о приезде молодого человека, только махнул рукой. Про себя же подумал: «Господи, пронеси и помилуй».

Прозоров не напрасно опасался. Он прекрасно видел, что слабый, но самодовольный и эгоистичный Юрий до смерти боится оказаться под каблуком такой сильной натуры, каковой являлась его дочь.

Бархатов явился через два дня с кучей вещей, столь необходимых молодому человеку, который собирается гостить на природе в компании прекрасных дам. Весь его вид свидетельствовал о том, что он следит за новинками моды. Шикарный светлый костюм, белая панама, изящные сандалии. Легко выпрыгнув из коляски, Юрий грациозно поклонился Прозорову и двинулся облобызать ручку Варваре Платоновне, небрежно опираясь на элегантную трость.

Ему была отведена замечательно обставленная комната, которую накануне Варвара старательно украсила. Вечером, по случаю приезда гостя, был дан званый ужин. Гостями были соседи Прозоровых и Гривин, которому было очень любопытно увидеть покорителя своенравной красавицы. За столом царила возбужденная, приподнятая атмосфера. Гость ораторствовал. Он был чрезвычайно хорош собой, глаза горели из-под темных бровей, щеки пылали от выпитого вина и всеобщего внимания. К ужину он переменил дорожный костюм на еще более изысканное платье, тонкие благородные руки украсил драгоценными перстнями.

Варвару Маргарита одела и причесала с особой тщательностью, и теперь, сидя в уголке стола, как всегда неприметная, она с улыбкой наблюдала за происходящим, но душа ее была далеко.

Девушку настораживала и огорчала таинственность, которая окутала ее роман с управляющим.

* * *

На людях он ничем не выказывал своего особого внимания или расположения, даже наоборот, стал избегать их встреч и разговоров при свидетелях.

– Я боюсь выдать свои чувства, – так пояснил он Марго свое странное поведение.

– Но что преступного в наших чувствах, почему мы должны таиться? – с горечью как-то спросила Маргарита. – Или вы стыдитесь меня?

– На свете нет человека, более достойного любви и уважения, нежели вы, – с жаром возразил Гривин. – Но поймите, милая Марго, мое положение в деле Прозорова еще не столь прочно. Я желал бы гораздо большего, и я уверен, что добьюсь этого, но не сейчас, а, по-видимому, не раньше, чем через год. Платон Петрович не терпит легкомыслия, посему боюсь, что может превратно понять все происходящее в данный момент. Он ценит мою серьезность, и я стремлюсь оправдать его доверие. Ничто не должно заставить его усомниться сейчас во мне, в моих талантах. Я должен только работать и работать.

Тогда я получу право распоряжаться собою. Ко всему прочему, рассчитываю и на изменение своего финансового положения в недалеком будущем, но опять же нужны терпение и благоразумие.

Сказав это, Дмитрий нежно обнял Марго, стараясь поцелуями смягчить неприятный разговор.

Она молча согласилась, но в душе ее поселилась тревога. Он не говорил о любви. Просто как-то в разговорах Гривин стал рассуждать об их совместном будущем, как о деле совершенно решенном. Вероятно, и слова любви будут произнесены только тогда, когда не будет никаких преград.

Истинно благородный человек не может позволить себе пустых обещаний и несбывшихся ожиданий для своей избранницы.

И вот теперь, сидя за столом, Маргарита подумала, что немногословный Гривин кажется ей таким надежным в отличие от красноречивого красавца Батхатова.

Варвара Платоновна, несомненно, являлась украшением общества. Нежно-сиреневое шелковое платье, отделанное брюссельскими кружевами, выгодно подчеркивало достоинства стройной фигуры. Слегка загорелая кожа казалась смуглой в отблеске свечей, украшавших стол. Блеск карих миндалевидных глаз, черные тугие косы, уложенные замысловатым узлом, – все делало девушку просто неотразимой. Юрий, казалось, был пленен окончательно, оставалось решиться и сделать последний шаг к обладанию и этой красотой и.., ее наследством.

Между тем, за столом разгорелся спор. Один из гостей спросил Бархатова, какого он мнения о последних беспорядках, волной прокатившихся по заводам и фабрикам России.

– Я полагаю, – ответил Юрий, откинувшись на спинку стула и с наслаждением раскуривая папиросу, – что в массе своей чернь возбуждается отдельными негодяями, действует, руководствуясь низменными инстинктами вековой ненависти. Правительство должно быть более решительным в пресечении стачек, иначе недалеко и до пугачевщины!

– Позвольте заметить вам, уважаемый Юрий Владимирович, – возразил Гривин, – что правильно подмеченная вами вековая ненависть возникла не на пустом месте, а как следствие жестокого и несправедливого отношения к людям, создающим своим трудом богатства нашего государства.

– Помилуйте, ваши рассуждения попахивают социализмом! – воскликнул Бархатов, разглядывая собеседника через колечки дыма.

– Нет, господа революционеры пугают меня своим радикализмом. Я смотрю на вещи просто и рационально. Человек, чтобы хорошо трудиться, должен получать за это жалованье, способное обеспечить его и семью. Жить в нормальных условиях, словом, вести существование, которое не унижало бы его человеческое достоинство.

– О чьем достоинстве вы говорите, господин управляющий? Все они дики, необразованны, вечно пьяны!

– Верно, необразованны и пьяны, этого отрицать нельзя. Но общество может изменить жизнь этих людей, и это в наших возможностях, а главное, в наших интересах. Сытый и обеспеченный работник не полезет на баррикады!

Гривин старался говорить спокойно, но внутреннее волнение свидетельствовало о том, что эти мысли последнее время постоянно занимали его практичный ум.

Бархатов в сомнении покачал головой и выразительно посмотрел на Прозорова. Как он может допускать подобное вольнодумство своего управляющего? Платон Петрович понял взгляд гостя и ответил с широкой улыбкой человека, которого ничто не смущает и не страшит:

– Именно об этом мы последнее время все толкуем с Дмитрием Ивановичем. И не просто толкуем. Он просто вынудил меня построить новые дома для рабочих мастерских тут, в Цветочном. Вот и Варвара Платоновна хлопочет о больнице, она же иногда учительствует в земской школе.

– Когда я бывал в Англии, то слышал там про одного чудака, который все свое состояние спустил, пытался новую жизнь построить, всех облагодетельствовать, всем помочь, – сказал Бархатов.

– И что из этого вышло? – поинтересовалась Варя.

– Ничего не вышло, разорился вчистую, а ведь был богатый человек. Вольнодумные идеи и погубили его капитал, – пожал плечами Юрий.

– Да и выйти не могло, – мягко, стараясь не горячиться, заметил Дмитрий. – Разве может один человек изменить что-либо? Тут важна роль государства. Вы изволили упоминать Англию.

Я там не бывал, но много читал об их порядках.

Насколько я могу судить, там нет такого бесправия, какое мы можем наблюдать в нашем отечестве.

– Да, – смеясь протянул Прозоров, – Дмитрий Иванович у нас известный поклонник всего английского!

Все заговорили разом, с большим жаром. Ибо ничто так не возбуждает красноречие, как беспокойство за судьбу отечества. Тотчас же нашлись свои западники и славянофилы, голоса стали громкими, речи опасно крамольными. Бархатов перестал быть центром внимания и, досадливо ткнул папиросой в пепельницу. Варвара тоже хотела вступить в дискуссию. Она была начитанная девушка, отец позволял ей даже баловаться запрещенными книжками, поэтому она отличалась самостоятельностью и резкостью суждений. Однако Варя перехватила предостерегающий взгляд Марго и в этот раз решила промолчать, чтобы ненароком не напугать соискателя руки и сердца широтой своих взглядов. Гости расходились заполночь, довольные собой, обильным застольем и гостеприимными хозяевами.

На завтра намечалась поездка в Павловск.

Приготовления к прогулке начались еще накануне. Более всего беспокоила погода. Уехать на целый день и попасть в проливной дождь было бы ужасно обидно. Наутро нарядный экипаж уже поджидал седоков у парадного крыльца. Небесная канцелярия порадовала ярким, но не изнуряющим солнцем и легким приятным ветерком. Павловский парк встретил аллеями могучих елей и стройных берез, живописными изгибами реки Славянки, по берегам которой открывались прелестные пейзажи. Экипаж Прозоровых двигался по аллеям среди таких же нарядных экипажей, колясок, полных гуляющими. По дорожкам двигалась разношерстная публика, убежавшая на встречу с природой от шумной и пыльной столицы. Иногда с гиканьем и свистом проносились велосипедисты, поражая окружающих блеском никелированных рам и изогнутостью посадки. Гривин всякий раз оглядывался вслед молодым людям. Ему тоже чрезвычайно хотелось оседлать такого железного коня. Он принялся рассуждать о том, как удобно было бы передвигаться из усадьбы в мастерские на велосипеде, к тому же и полезно для здоровья!

За веселыми разговорами подъехали ко дворцу.

– Смотрите, смотрите! – воскликнула Варя, приподнимаясь на сиденье.

Перед дворцом великого князя стояла высокая мачта парусного корабля со всей оснасткой. Сам же дворец горделиво красовался над раскинувшимся у его подножия парком.

От дворца двинулись в вокзалу. И здесь Бархатов, следивший за модой во всем, поразил общество. С таинственным видом он извлек из дорожного саквояжа.., роликовые коньки и увлек всю компанию на недавно открывшийся «скейтинг-ринг». Водрузившись на коньки, он с гордым и самодовольным видом продемонстрировал дамам свои умения. Варя и Маргарита преувеличенно восхищались. Самому же герою казалось, что он просто само олицетворение грациозности.

Дмитрий вежливо улыбался, а Прозоров и вовсе расхохотался. Бархатов обиженно скривил губы и хотел было проделать нечто выдающееся, но не удержался, ноги его разъехались в разные стороны, и он упал. Девушки заохали, а Прозоров и Гривин, пряча улыбки, поспешили на помощь.

– А не выпить ли нам лучше по рюмочке коньячку, а, любезный Юрий? – дружески похлопав по плечу молодого человека, предложил Платон Петрович.

Девушки подхватили гостя под руки, чтоб опять не упал ненароком, и вся компания двинулась отобедать в ресторан Павловского вокзала.

Прозоров сделал щедрый заказ, и тотчас же, чтобы не томить посетителей ожиданием, на столе появились разнообразные закуски, водочка в запотевшем графине, легкое столовое вино для дам. Обед прошел весело. Бархатову старались не напоминать о его позорном падении и всячески "ублажали его уязвленное самолюбие. Поэтому он скоро вновь оживился и даже сам стал вышучивать свою неловкость.

Надвигался вечер, №;вместе с ним приближалось время основного действа, ради которого и приезжала большая часть публики именно на Павловский вокзал – знаменитые Павловские концерты. День выдался теплый, поэтому концерт давали на открытой наружной эстраде деревянного музыкального вокзала. Слушатели рассаживались на скамьях, расставленных на площадке перед эстрадой.

Симфонический оркестр, как всегда, был великолепен. Варя и Марго с самых первых тактов оказались захвачены музыкальным потоком. Бархатов слушал, пожалуй, слишком серьезно. Он понимал, что ему придется потом рассуждать о качестве исполнения, и не хотел опять ударить в грязь лицом.

Прозоров и Гривин мужественно боролись с послеобеденной дремой. У Гривина это получалось лучше. Маргарита, украдкой бросая на него взгляд, надеялась подметить на лице возлюбленного отблески нежных чувств, растревоженных чарующими звуками. Ведь их тайный роман начался у клавиш фортепьяно! Музыка родила их любовь! Гривин наконец-то понял Марго и ответил на ее многозначительный взгляд едва заметным движением век и легкой полуулыбкой. В душе у девушки расцвели сады. Ей казалось, что это у нее внутри так громко и мощно звучит оркестр. Целый день они заходились рядом. Варя ходила под руку или с отцом, или с Юрием. А Маргарите в кавалеры достался Гривин. Она просто изнемогала от счастья.

Она ощущала себя невестой!

В антракте публика двинулась в буфет. Многие узнавали знакомых, кланялись, рассматривали наряды, делились новостями. Варя и Бархатов ловили на себе любопытные взгляды. Это будоражило и волновало обоих. Бархатов, поддерживая свою спутницу под шелковый локоток, невольно легонько пожимал его, отчего по телу девушки пробегал электрический ток.

Чудесный концерт завершился. Замер последний звук. Слушатели благодарно били в ладоши, музыканты и дирижер несколько раз выходили на поклон. После концерта вокзал снова ожил не только как музыкальная Мекка, но и в своем обыденном, житейском понимании. Народ хлынул на перрон и с шумом повалил в вагоны поезда.

– Славно, славно! – томно промурлыкал Бархатов, помогая барышням сесть в экипаж. – Божественная музыка, идеальное средство для врачевания измученной души!

– А по мне, так лучше цыганского хора для широкой русской натуры нет ничего! – возразил Прозоров.

Варя тотчас же недовольно зыркнула на отца.

– Да, голос госпожи Паниной несомненно кого угодно за душу возьмет, – примирительно ответил Юрий. Музыкальная дискуссия с невеждами его не увлекала. Да и Платон Петрович поспешил заговорить о другом, чтобы не злить дочь и не вызывать досаду дорогого гостя.

Домой ехали почти молча. Яркие впечатления дня всех утомили. Варя иногда о чем-то тихо перешептывалась с Юрием. Платон Петрович подремывал. Гривин сосредоточенно молчал и более не замечал мечтательного взгляда своей возлюбленной. Она не сердилась, смотрела на звездное небо, на луну, освещающую пыльную дорогу, на спящие в темноте поля и избы, словом, на все то, что является непременным атрибутом романтических мечтаний. Домой прибыли далеко за полночь. Кучер распрягал усталых лошадей. По комнатам забегала прислуга, заждавшаяся припозднившихся господ, засветились керосиновые лампы. Наскоро попили чаю и разошлись по своим комнатам.

А Марго томилась, вспоминая возлюбленного.

И тут девушка услыхала легкое постукивание за отворенным окном. Она уже знала этот условный сигнал. Накинув на плечи огромную вязаную шаль, скрывавшую ее до пят, Марго выскользнула в сад. В темноте деревьев ее ждал Гривин.

Дмитрий чувствовал себя неловко.

– Я вел себя, как истукан, как чурбан с глазами! Прости меня. Но мне трудно притворяться на людях, боюсь выдать нас! – прошептал управляющий.

– О нет! Тебе не в чем себя винить! Это я глупая и неосторожная эгоистка… – страстно проговорила Маргарита, но Дмитрий не дал ей закончить. Их слова потонули в море поцелуев.

Темнота скрывала влюбленных, однако резко открывшееся на втором этаже окно осветило сад и их укромный уголок. У окна показалась широкая и крепкая фигура Прозорова. Он шумно вдохнул влажный ночной воздух и с хрустом расправил могучие плечи. При виде хозяина Гривин вздрогнул и отстранился от девушки. Марго кивнула ему и бесшумно исчезла. А Дмитрий неподвижно простоял под деревом до тех пор, пока Платон Петрович не соблаговолили пойти спать.

* * *

Летом неизменным ритуалом дачной жизни является катание на лодках. Бархатову предстояло пройти и через это испытание. На этот раз кататься поехали втроем: Варя, Юрий и Марго.

Гривин был занят по горло работой в мастерских.

Большая лодка вместила в себя не только гуляющих, но также и огромные плетеные корзины с провизией для пикника, откуда игриво торчали горлышки бутылок. Бархатов деловито потер ладони и налег на весла. Варя и Маргарита после истории с коньками побаивались еще какого-нибудь конфуза с гостем, однако здесь Юрий оказался на высоте. Лодка плавно заскользила по воде. Речушка была мелкой, извилистой, местами сильно заросшей. Из нее попадали в небольшую запруду, откуда подавалась вода для нужд мастерских. Солнце встало почти над головами, когда силы Юрия иссякли. Его рубашка прилипла к спине, на лбу и висках выступил пот. Барышни прятались от яркого солнца под белыми изящными зонтиками. Обе нарядились в открытые и легкие платья, позволив себе пренебречь корсетом по случаю жары и лета. Варя расположилась напротив Юрия и щебетала без умолку. А Марго, сидя на носу, бороздила рукой воду, подцепляя оттуда то водоросли, то кувшинки. Она обожала кувшинки. Ей нравился их особый запах, хруст, с которым ломался тугой и длинный стебель, хорошенькое зеленое рыльце посреди ярко-желтых сочных лепестков.

– А что это у нас Маргарита Павловна сегодня ни словечка не проронила? – заметил Бархатов, утомленный речами Варвары. – Видать отсутствие уважаемого господина управляющего повергло вас в такую меланхолию!

Марго вздрогнула и покраснела. Бархатов не мог знать их тайны, но попал прямо в сердце! Девушка поспешно наклонилась за очередной кувшинкой и вытянула ее из воды.

– И на что тебе они сдались, из них не составишь букета, – резонно заметила практичная Варвара. – Маргоша у нас романтическая натура, она будет ждать идеального возлюбленного, прекрасного рыцаря на белом коне, который объедет весь мир, совершая подвиги в ее честь.

– Мечтания и грезы всегда присущи милым барышням, – промолвил Бархатов, но в его голосе Марго почудились насмешка и скепсис.

О каком рыцаре может мечтать бедная приживалка! Но она не обиделась, ведь он существовал, этот рыцарь! И пусть он не гремел железом доспехов, путь его не устилали битвы с сарацинами и злодеями, он все равно существовал, герой ее жизни!

– Вы тоже мечтаете о благородном рыцаре, прекрасная дама? – шутливо продолжал Юрий, обращаясь к Варе.

– О нет! – засмеялась та в ответ. – Я не витаю в облаках, я твердо хожу по земле.

И выразительно посмотрела на Бархатова. Тот замолчал, обдумывая ее слова. Это уже были не шутки.

Между тем за разговором выбрали место для пикника и пристали к берегу. Молодой человек ловко выпрыгнул первым и, удерживая лодку, помогал дамам сойти на берег. Он взял тяжелые корзины и понес их на небольшую полянку под деревьями. Маргарита поспешила вслед за ним, чтобы побыстрее извлечь содержимое корзин. Варя замешкалась у лодки, и тут раздался всплеск и Варин вопль. Бархатов и Маргарита бросились назад. Оказалось, в воду упал хорошенький ридикюльчик, полный необходимыми для барышни вещицами. Бархатов мужественно снял дорогие сандалии из мягкой кожи, закатал брюки и полез в воду, шаря руками по дну. Маргарита тоже бросилась помогать. Но, наткнувшись на недовольный взгляд подруги, поспешила вернуться к корзинкам. Она села на траву и принялась раскладывать припасы на большой льняной скатерти, стараясь не смотреть в сторону реки.

Варвара и ее спутник, побродив по колено в воде, продолжали оставаться на берегу, скрываемые зарослями ивняка, камыша и осоки. Когда же наконец они приблизились к скатерти-самобранке, как шутливо выразилась Маргарита, весь их вид свидетельствовал о некоей неприятности. Варя поджимала губки и недовольно крутила в руке травинку. Бархатов казался напряженным и раздраженным и даже не пытался этого скрывать. Марго недоумевала. Молодые люди избегали смотреть друг на друга, и это рождало у Марго самые ужасные предположения. Пикник получался невеселым, разговор не клеился, не помогла даже откупоренная Бархатовым бутылка вина.

Неожиданно за кустами раздались голоса, и перед гуляющими оказалась стайка ребятни и несколько женщин-работниц с фабрики. Увидев хозяйскую дочь, они робко приблизились и с почтительным поклоном попросили уделить им внимания. Варвара тотчас же поднялась и подошла к женщинам. Марго всегда удивлялась, как резкая и нетерпимая Варя всегда внимательно и серьезно относилась к нуждам рабочих. Они знали это и часто прибегали к ее заступничеству и помощи. Вот и теперь Варя энергично встряхивала головой, слушая женщин, говорящих наперебой, а лицо ее приняло сосредоточенное выражение. Они жаловались на несправедливые штрафы, которые урезали заработок их мужей-кормильцев.

Бархатов оставался безучастным к происходящему, или даже скорее вызывающе безучастным. Игры в либерализм ему претили.

Маргарита попыталась рассказать Юрию о Вариных благотворительных затеях. Но, видимо, эти рассказы только усугубили раздражение молодого человека. Он с досадой откинулся на спину, всем видом показывая, что подобных глупостей он не одобряет. Девушка растерянно замолчала. Кажется, все, что она говорила о подруге, оказалось невпопад. Повисло неловкое молчание. Бархатов даже и не пытался играть прежнюю роль куртуазного собеседника. А Варя все разговаривала с просительницами. И тут самым неожиданным образом появился Гривин. Он пришел пешком по берегу и жаждал поскорее примкнуть к веселой компании. Марго чуть не вскрикнула от радости, но вовремя сдержалась.

Да и Бархатов, хоть и не выказывал доселе управляющему никакой симпатии, сейчас обрадовался прибывшему как родному. Новый человек прервал тягостное молчание, и между мужчинами завязалась бойкая беседа. Гривин, к тому времени изрядно проголодавшийся, с нескрываемым удовольствием поглощал содержимое корзин, запивая терпким красным вином. Наконец просительницы удалились, и девушка вернулась на полянку. Увидев управляющего, Варя, в отличие от прочих, совсем не выразила радости от его появления. Резким голосом недовольной хозяйки она отчитала Дмитрия Ивановича за его недогляд и произвол мастера, обидевшего рабочих. Улыбка сбежала с лица Гривина. Маргарита готова была рыдать от чувства унижения, которое она испытала вместе с возлюбленным. Да и по лицу Бархатова было видно, что ему неловко присутствовать при этой нелепой сцене. Все, кроме Гривина, понимали, что он попался ей под горячую руку.

– Прикажете выполнять ваши указания, сударыня? – сухо и бесстрастно спросил Дмитрий, и не дожидаясь ответа, приподнял, прощаясь, светлую шляпу:

– Позвольте откланяться, господа!

Варя уже сто раз раскаялась в содеянном, но не знала, как загладить резкость. Марго же подумала о том, как он прав, боясь за свое место и положение в этом доме.

Прогулка была окончательно испорчена.

Они вернулись в имение, и потянулись томительные дни неопределенности и ожидания. Варя и Юрий как будто вели игру. Она заманивала его в хитроумные ловушки, а он позволял себя ловить, но не ловился. Прошло три недели. Семья изнемогала от неопределенности. Бархатов, приехавший с твердым намерением просить руки Прозоровой, все более и более сомневался в правильности своего выбора. Положение его в доме становилось неприличным. Надобно было решиться на что-нибудь. И Бархатов постепенно стал склоняться к мысли об отступлении, но сделать это без ущерба для обеих сторон было весьма проблематично.

Выход нашелся, как это обычно и бывает, неожиданно. Как-то после обеда небольшое общество, расположившись в тени сада, рассуждало о модном поветрии – эмансипации женщин.

Разговор уже почти иссяк, когда Бархатов, лежа в гамаке и вяло помахивая веткой от комаров, с неизменной папиросой во рту, произнес:

– Женщина устроена таким образом, что господствующие в ней эмоции, ее природная сущность не дают ей возможность принимать разумные решения. Она постоянно нуждается в руководителе, в узде, которая бы направляла ее по жизненному пути.

– Женщина женщине рознь. Как, впрочем, и мужчины, среди которых тоже встречаются такие, которые нуждаются в поводыре по жизни, – резко бросил Прозоров. – Моя дочь, к примеру, и меня теперь иногда может в делах заменить.

И не нуждается в узде, ибо она не кобыла, – почти грубо заключил хозяин дома.

С этими словами Платон Петрович встал и двинулся в дом.

Юрий вспыхнул и пробормотал что-то а литературных метафорах. Однако стало понятно, что дело подошло к концу.

К вечеру Бархатов сказал Варе, что получил срочное письмо из дома и неотложные дела позвали его в Петербург. Варя, которая слышала весь разговор, вбежала к отцу в кабинет со слезами на глазах и стала упрекать его в грубости и невоспитанности, которые обидели гостя. Теперь все пропало, он уезжает, ее надежды рухнули!

– И слава Богу, пусть едет! И нечего слезы лить! Ты не слепа, сама видела, что дело не клеится. Не пара он тебе, не пара! Пусть я прослыву грубияном, но я не допущу брака своей дочери с подобным никчемным болтуном!

В глубине души разумная Варя понимала отцовскую правду, но от этого ей было не легче.

– И не было никакого срочного известия, это он на ходу придумал, – продолжал Прозоров. – А вот по-настоящему то, срочное письмо, пришло для твоей Маргариты, тетка ее занемогла, требует к себе. Так что беги к ней, назавтра собралась ехать. – Сказав это, Платон Петрович углубился в счета, разложенные на необъятном письменном столе, а Варвара бросилась в комнату подруги.

Как она сейчас останется одна, с кем же можно будет обсуждать свою неудачу и строить новые планы?

* * *

Маргарита, получив письмо, пришла в ужасное волнение. Она жалела тетку, но приходила в отчаяние при мысли о расставании с возлюбленным.

Отбросив все предосторожности, Маргарита бросилась во флигель управляющего, моля Бога найти его именно там. К счастью, она застала Дмитрия дома. Удивленная прислуга провела Маргариту в комнаты. Дмитрий вышел навстречу, на лице его было написано неудовольствие. Увидев это, бедная Маргарита расстроилась еще больше и не могла удержать слез. Дмитрий прочитал протянутое ему письмо и тоже огорчился. Он не стал пенять девушке за нарушение конспирации, а, нежно обняв, пытался утешить.

– Не плачьте, моя милая, моя бесценная Марго. Даже если вам и не удастся этим летом вернуться в Цветочное, мы все равно скоро свидимся.

Дела часто понуждают меня бывать в Петербурге, я буду навещать вас там. Если позволите, – добавил он шутливо.

Маргарита еще глотала слезы и кивала головой. Гривин притянул ее к себе и посадил на колени. Никогда еще до этого он не позволял себе более смелых ласк, кроме страстных поцелуев во время их тайных свиданий в парке. Его руки погружались в огненно-медные пушистые волосы. Она откинула голову, и уста их соприкоснулись, а потом слились.

В тот момент, когда, казалось, рухнули все преграды, он почувствовал ее испуг и с трудом взял себя в руки.

– Не бойся, Марго, я не причиню тебе зла. – Дмитрий помолчал, собрался с мыслями и произнес:

– Я люблю тебя, и я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Услышав долгожданные слова, Маргарита охнула от счастья и обняла Гривина, скрыв под лавиной волос.

– Ну, теперь ты не будешь чувствовать себя такой несчастной?

– Нет, мой ненаглядный Митя, теперь я буду ждать хоть вечность!

– Вечность – это многовато! А вот годик придется подождать. Ведь это не так долго, всего год!

Мы будем писать друг другу письма.

Они еще долго ворковали, сидя на диване, причем Маргарита с радостью отметила про себя, что теперь они перешли на теплое и дружеское «ты».

Вернувшись к себе, девушка спешно стала собираться к отъезду. В этот момент и вбежала Варя. Они без слов бросились друг другу в объятия, и поток слез снова возобновился. Каждая плакала о своем, правда, Варя полагала, что подруга заливается слезами от сочувствия к ее неудаче.

– Ну, полно, – наконец произнесла Варвара. – Слезы мне не помогут. Как некстати ты уезжаешь!

– Ты же знаешь, Варюша, я не могу оставить Аграфену Тихоновну. Она так добра ко мне! Как только ей полегчает, я вернусь.

– Хорошо, я отпускаю тебя, но поклянись, что будешь отвечать на мои письма каждый день!

– Клянусь, клянусь! – улыбнулась Маргарита, а про себя подумала о другом адресате.

Наутро коляска ожидала Маргариту и Бархатова, чтобы везти их на железнодорожную станцию. Все делали вид, что ничего не произошло.

Прозорову явно было неловко за свою грубость.

Хозяева приглашали приезжать еще, гость благодарил и отвечал, что непременно воспользуется приглашением. Отъезд же Марго искренне огорчил всех. Наконец тронулись. Платон Петрович перекрестился, Варя смотрела вслед несостоявшемуся жениху с двойственным чувством облегчения и досады, любовь опять ей только померещилась.

Гривин помог уложить вещи Маргариты в коляску и, прощаясь, незаметно сильно пожал ее руку. Девушка опустила голову, чтобы не выдать своих чувств.

По дороге Бархатов разговорился со своей попутчицей. Теперь, когда женитьба не висела над ним дамокловым мечом, он стал искренне веселым и непринужденным, что последнее время давалось ему с трудом. Мило беседуя, они подъехали к станции, и Бархатов все спрашивал себя, что помешало ему не увидеть раньше достоинств своей прелестной попутчицы?

Глава четвертая

Аграфена Тихоновна расхворалась не на шутку. До приезда Маргариты за хозяйкой ходили кухарка и горничная Глаша. Маргарита тотчас же послала дворника за доктором. Доктор пробыл недолго, от предложенного чая отказался и, уходя, сказал:

– Что же вы хотите, барышня, годы есть годы. Они берут свое. Но больная наша еще вполне крепка, Бог даст, выправится.

С этими словами и ушел.

Неделю девушка дневала и ночевала у постели родственницы. Но даже искренняя тревога не могла заглушить в ней мучительного ожидания. Наконец пришло долгожданное письмо.

Она прочитала письмо раз, потом другой.

И осталась разочарованной. Нет, конечно, он скучал и жаждал встречи, вспоминал о ней по ночам, тоскливо гулял в одиночестве по их тайной аллее.

Гривин подробно и красочно писал ей о делах в мастерской, о мелочах жизни в Цветочном. А вот о своих чувствах так, словно перу его что-то мешало.

Не каждый человек способен вылить на бумагу свои чувства, утешила себя девушка. Зато ее ответ был полон тоски и страсти, а на страницах остались следы от слез.

Поначалу Дмитрий писал часто и подробно.

Но постепенно его письма стали приходить все реже и реже. Зато Варвара присылала подробные послания чуть ли не каждый день. Марго знала, что происходит в имении, как если бы и не уезжала. Однако в какой-то момент этот поток вдруг прекратился. Девушка все еще не могла оставить больную старушку, и ей оставалось только ждать.

Прошло две недели, прежде чем вновь появился долгожданный конверт. Маргарита жадно схватила его и, увы, узнала руку подруги. Вздохнув, она медленно пошла в свою комнату и, усевшись поудобней, стала читать. Через несколько минут кровь бросилась ей в лицо, в голове застучало, строчки стали прыгать перед глазами.

Варвара писала:

"Прости меня, дорогая, что я так надолго замолчала. Спешу наверстать упущенное. Так много всего произошло, мысли путаются, но я постараюсь быть последовательной. Я писала тебе, как много я передумала после отъезда Бархатова.

Я все пыталась понять, как мне распознать истинное чувство? И не только в себе, но и в другом человеке? Почему поверхностный лоск Юрия я приняла за проявление любви? И сама отвечаю, потому что я жаждала этой любви! Я знаю, что в моем положении брак по расчету – самое разумное решение. Но душа не желает мириться с доводами сухого рассудка! И вот Господь услышал мои мольбы! Он просто открыл мне глаза, и я нашла это великое чувство там, где и не искала.

Оказалось, что он ходит тут, рядом со мною и преданно любит меня уже много лет. Ты не поверишь мне, милая, если я назову тебе это имя.

Это… Гривин! Да, да! Я чувствую, как растет твое удивление и любопытство, поэтому постараюсь изложить все не очень сумбурно".

Маргарита на несколько мгновений оторвалась от ужаснувших ее строк и откинулась в кресле.

Как несправедливо устроен мир! Из толпы воздыхателей Варвара выбрала именно ее возлюбленного! Но почему, почему именно Дмитрий?!

Да потому, что после неудачи с Бархатовым надобно было срочно заполнить образовавшуюся пустоту, найти новую жертву своему уязвленному самолюбию. Но при чем здесь любовь? Любовь Гривина принадлежит ей, Маргарите, и она никому не собирается его уступать! У Вари есть все, у ее ног весь мир. Так нет же! Ей понадобился именно Митя, единственное, что есть у Марго в этой жизни!

Дрожа всем телом, девушка лихорадочно стала читать дальше:

"Все началось как-то вдруг. Вдруг я стала замечать, что наш управляющий подолгу сидит рядом со мной в комнатах или в саду. Молчит, но я чувствую, как внутри его нарастает напряжение, особенно всякий раз, когда мы остаемся одни. Его взгляд становился особенно внимательным и глубоким, когда он смотрел на меня. Сначала я не подала виду, что замечаю в нем перемену. Я стала чаще приглашать его кататься верхом, ты ведь помнишь, он чудесный наездник.

Наши прогулки становились все продолжительней. Однажды, помогая мне сойти с лошади, Гривин случайно обнял меня. Может, это и не был случай. Я смутилась, но не рассердилась. Он же пришел в величайшее волнение.

– Отчего вы так разволновались, Дмитрий Иванович? – спросила я, понимая, что вопрос мой провокационный. – Неужели легкое прикосновение к женскому стану порождает в вас такую бурю чувств?

– Прошу извинить мою неловкость, сударыня. – Гривин поставил меня на землю и отошел в сторону.

– Однако вы не ответили на мой вопрос!

– Вы прекрасно понимаете, Варвара Платоновна, что я не зеленый юнец и вовсе не каждый девичий стан повергает меня в трепет.

– Стало быть, ваши чувства я могу отнести на свой счет? – спросила я его лукаво.

Разговор имел видимость шутки, но мы оба почувствовали, как опасно быстро беседа стала приобретать очень напряженный характер.

– Не надо шутить со мной, Варвара Платоновна! Я не буду в толпе ваших легкомысленных обожателей. Я человек серьезный и обстоятельный, что и ценит во мне ваш отец. И все, что я делаю и чувствую, на самом деле очень серьезно.

Мне сложно говорить с вами, вы дочь моего хозяина, и я боюсь быть превратно понятым. Боюсь оскорбить вас или пасть в ваших глазах. Одно другого хуже.

– Но почему вы думаете, что ваши чувства оскорбят меня? – воскликнула я.

Именно в тот момент и произошло прозрение.

Он любит меня, а я была слепа и глуха! Вот истинная, подлинная любовь! И только его скромность и благородство не давали возможности объясниться.

Гривин молчал. Чувствовалось, как сложно ему произнести самые важные слова. И тогда я решилась ему помочь, понимая, что, может быть, никогда более мы не сможем сказать друг другу правду.

– Вы любите меня, Дмитрий Иванович? – спросила я тихим голосом и сама подивилась своей смелости.

Он странно всхлипнул и бросился к моим ногам. Безумные страсти одолели его. Он не мог говорить, а только целовал мои руки. Я подняла его с колен и посмотрела в лицо. Оно было искажено душевной мукой. Бедный, столько лет он терзался, глядя на толпы моих поклонников! Представь, Маргарита, он показался мне в это мгновение прекрасным, как божество! Дмитрий притянул меня к себе, и я почувствовала блаженство его поцелуя.

Мне кажется, что прошла вечность, прежде чем мы смогли оторваться друг от друга.

– Вероятно, вы пойдете говорить с отцом? – спросила я наконец. Он был так потрясен стремительным развитием событий, что даже не смог сразу ответить. И я понимаю Дмитрия – столько лет не иметь никакой надежды, и вдруг все меняется, как в волшебном сне! – Пожалуй, мне лучше пойти с вами, так вам будет легче объясниться, – предложила я.

Он вновь и вновь покрывал меня поцелуями.

Мне сложно описать тебе, что я ощущала, но, вероятно, это и есть истинное счастье. Не помню, как мы доехали до дому и тотчас же вошли к отцу в кабинет. Гривин был взволнован и ужасно бледен. Меня же просто распирало от радости. Я подбежала к отцу и, прежде чем Дмитрий успел что-либо сказать, воскликнула:

– Папа, Дмитрий Иванович изволит просить моей руки!

– Правильно ли я понял мою дочь, господин Гривин?

– Платон Петрович, я прошу руки Варвары Платоновны! – взволновано начал Дмитрий. – Вы знаете меня не первый год. Я сумею оправдать ваши надежды. Клянусь, что ни ваша дочь, ни вы ни на один день не пожалеете о своем выборе!

Если бы ты видела лицо отца! Ты же знаешь, он всегда строг. Но здесь он просто просиял от счастья! Он подошел к Дмитрию и крепко обнял его:

– Слава Богу! Я рад! А ты, Варвара, наконец научилась ценить настоящих людей, а не пустоголовых щеголей! Дмитрий наш человек, деловой, надежный. Ты будешь за ним как за каменной стеной. С легким сердцем благословляю вас, дети мои!

Отец обнял нас и перекрестил. Кажется, хотелось плакать, но мне не позволили этого. Папа потребовал шампанского, все в доме забегали, принялись поздравлять…"

Маргарита более не могла читать. Она даже не плакала, а просто неподвижно смотрела в стену, а потом упала на пол. Когда сознание вернулось к ней, злополучное письмо оказалось перед глазами и несчастная смогла дочитать его до конца.

"Свадьба назначена через месяц. Скоро я сама буду в Петербурге – надобно заказывать платье.

Я полагаю, что ты мне поможешь во всем, ведь у тебя отменный вкус! Ты сможешь заказать и себе платье, я не мыслю своей свадьбы без тебя, моя подруга, моя сестра! А ежели сможешь приехать уже теперь, я буду счастлива! На днях Дмитрий будет в столице, и я наказала ему зайти к вам, справиться о здоровье тетушки и забрать либо ответ на письмо, либо тебя саму…"

Дмитрий в Петербурге! Он может войти в любую минуту! Все разъяснится, это дурной сон, наваждение! Маргарита вскочила и бросилась вон из комнаты.

Гривин не заставил себя ждать и появился на пороге скромного домика на Васильевском острове уже на следующий день. Маргарита провела этот день как в лихорадке. Ее бросало то в жар, то в холод. Она тысячу раз перебрала в голове все возможные варианты разговора, но когда горничная доложила о приходе гостя, все заготовленные слова и фразы вылетели из головы. Уже сам вид Дмитрия с порога убедил Маргариту, что произошло худшее. Она подошла к нему на ватных ногах и подала безжизненную руку для поцелуя. Гривин поклонился, осведомился о здоровье хозяйки дома и умоляюще посмотрел на Маргариту.

– Я получила письмо от Варвары Платоновны. – Она протянула ему конверт. – Я бы хотела, чтобы вы его прочли.

– Письмо адресовано не мне, – кротко возразил Дмитрий.

– И все-таки прочтите.

Гривин подчинился, и какое-то время в комнате, пока он читал, стояла гробовая тишина. Наконец он произнес:

– Понимаю, что в ваших глазах я выгляжу мерзавцем и обманщиком, понимаю также, что вы не поверите ни одному моему слову, но если мне дозволено будет объясниться, вы поймете, что я оказался в ловушке.

– Говорите, ради Бога! – с отчаянием воскликнула Маргарита.

– Я недаром упомянул слово ловушка. Именно ловушка! Варвара Платоновна мастерица по этой части, и вы сами прекрасно это знаете. Она давно присматривалась ко мне, но мне всякий раз удавалось выскользнуть, не обидев ее женского самолюбия. Иначе Прозоров меня давно бы вышвырнул вон. И тогда конец многолетним трудам, честолюбивым мечтаниям! Когда случилась эта некрасивая история с Бархатовым, я был так увлечен вами, нашим романом, что потерял бдительность, осторожность. Я пропустил тот момент, когда Варвара Платоновна стала скучать и томиться в поисках новой жертвы. Как назло, гостей было мало, вот она снова и обратила свой взор на мою скромную персону. Я был любезен не более обычного. Мои чувства к ней остались прежними. Уважение и почтительная любезность к дочери хозяина, милое приятельство давно знакомых людей – вот, собственно, и все. Остальное существует только в фантазии Варвары и на этих страницах! – Гривин обреченно кивнул на письмо и продолжил:

– Конечно, я не смел отказываться от поездок верхом. Вам известна эта ее страсть. Она может часами бывать в седле, мы часто оказывались очень далеко от дома. Как-то раз мы остановились отдохнуть в тени деревьев, и я, естественно, помог ей слезть с лошади. Когда я протянул к ней руки, Варвара просто сама скользнула в мои объятия. Что мне было делать?

Оттолкнуть ее? Я попытался шутливо изобразить свое волнение, перевести все в игру, насмешку, прежде всего над самим собой. Но Варя не пожелала шутки, видимо, в этот момент она решила для себя все всерьез. Я оказался не хуже других претендентов, а может, даже и более удобный для нее вариант. Свой, близкий человек, правая рука отца, всегда буду, как ей кажется, у нее под каблуком. Понятный, надежный, привлекательный молодой человек, влюбленный в нее до полусмерти – чего еще искать? Миллионов не надо – свое наследство огромное, да я со своим умом и талантом увеличу его в несколько раз.

Видимо, так рассуждала Варвара, когда разыграла эту трогательную сцену объяснения в любви.

– Но ведь вы объяснились ей!

– Я не сказал ей ни слова о любви! Когда она спросила, люблю ли я ее, я потерял дар речи от ужаса и преступно промолчал. Варвара продолжала обнимать меня, а потом посыпались неистовые поцелуи. Я преступник и подлец, что позволил ей все это. Моя растерянность не искупает моей вины. Вместо того, чтобы тотчас же рассказать ей о нас, я струсил и промолчал. Да, я струсил! – закричал Гривин, закрывая лицо руками. – Я испугался потерять место, свой успех.

И только когда мы были уже в кабинете Прозорова, я понял, что я потерял главное – тебя, моя любовь, моя Марго! Я не достоин тебя! Мне нет прощения, гони меня прочь, как бродячего пса!

Ты еще встретишь своего избранника!

– Нет! Никому тебя не отдам! У Варьки и так есть в жизни все, что она пожелает! Не отдам ей свою любовь, не отдам тебя, мой ненаглядный, мой единственный, мой родной!

Они бросились друг другу в объятия и зарыдали от отчаяния и безысходности. Через некоторое время Дмитрий осторожно отстранился и спросил, заглядывая в лицо собеседнице:

– Ты ведь не собираешься открыть нашу тайну своей подруге?

– Но иначе она не отступится от тебя!

– Тогда ты погубишь и меня, и себя! Прозоров не простит никого. Тебя обвинят в черной неблагодарности, а моя репутация будет испорчена так, что придется уехать куда глаза глядят.

– Но что же нам делать? – с ужасом пролепетала девушка.

– Нам остается только одно – по-прежнему любить друг друга.., тайно. Этого никто у нас не отнимет. – Гривин снова привлек Марго к себе, но она оттолкнула его.

– Я не могу быть вашей тайной любовницей!

Уж лучше смерть!

– Смерть! – Гривин вскочил, и глаза его сделались безумными. – Да, именно смерть! Вот что спасет меня от этого позора и твоего презрения!

Пуля положит конец всем мучениям! – Он заметался по комнате, будто пистолет был уже тут.

Несчастной Маргарите показалось, что рассудок его покинул. Она поймала его за руку и, прижав к своей груди, вскричала:

– Нет, я не позволю тебе уйти! И я не сделаю тебя несчастным. Пусть будет все, как ты хочешь. Я ничего никому не скажу, я буду по-прежнему тебя любить. Всегда, даже когда ты женишься на ней, – уже тихо и с усилием произнесла она.

Глава пятая

Маргарита как во сне проводила Гривина и, вернувшись в свою комнату, упала на кровать как подкошенная. Наутро Глаша никак не могла добудиться барышни. Та металась в бреду и забытьи. Аграфена Тихоновна, сама только оправившаяся от недуга, всполошилась и послала за доктором. Доктор долго осматривал больную и качал головой.

– Сильная нервная горячка, видимо, от большого душевного потрясения, – наконец произнес он. – Кто или что так расстроило вашу красавицу? – обратился он к хозяйке дома. Но та только в недоумении разводила руки. Доктор выписал лекарства и пообещал прийти завтра.

Теперь наступила очередь Аграфены Тихоновны сидеть у постели больной. Прислушиваясь к ее крикам, стонам, бреду, старушка постепенно поняла, что произошло. Тем не менее она сообщила Прозоровым о болезни девушки. Тотчас же Платон Петрович прислал денег на лечение, а через пару дней ворвалась взволнованная Варвара. Она прошла в комнату больной, но та при виде гостьи так заметалась на своем ложе, что Аграфена Тихоновна испугалась и увела недоумевающую и огорченную Варю. Прошло две недели, лечение постепенно приносило свои плоды.

Маргарита пришла в себя, но оставалась безучастной и слабой. Она поняла, что старушка разгадала ее секрет и не таилась более. Они подолгу говорили, и эти душевные разговоры со старой доброй женщиной помогали больной залечивать душевные раны.

Варвара прибегала почти каждый день. Прозоровский щегольского вида экипаж фабрики Неллиса теперь частенько стоял у ворот неказистого тетушкиного домика. Ей так недоставало советов наперсницы! Ведь нужно было решить так много проблем! Подвенечное платье, украшения, список гостей, приглашенных на свадьбу, путешествие в медовый месяц! Варя кружила по комнате, треща без умолку, и, когда она наконец уходила, Маргарита в изнеможении опускалась на подушки.

Какая пытка! Какие силы небесные удерживают ее от того, чтобы невеста не узнала правду о своем женихе!

Маргарита надеялась на то, что недуг позволит ей не присутствовать на свадьбе Дмитрия и Варвары. Однако, как только она робко заикнулась об этом, Варя, по-своему искренне любя подругу, заявила, что в таком случае слуги на руках отнесут больную в церковь, где будет происходить венчание. Тогда Маргарита смирилась с ужасной мыслью о том, что ей придется собственными глазами видеть венчание любимого на ненавистной… В первый раз в жизни она подумала о Варваре с ненавистью. Да, именно глухая ненависть черной тучей постепенно подымалась в ее душе. Острым ножом резала сердце ревность.

Тоска и отчаяние вонзали свои острые зубы.

С каким сладострастным упоением она стерла бы Варю с лица земли.

Маргарита испугалась своих мыслей, но они настойчиво посещали ее. В истинное мучение превратилось общение с Варварой. Нужно было лицемерить и врать, что изнуренной переживаниями Маргарите давалось с трудом. В прежние дни проницательная и наблюдательная подруга непременно бы увидела фальшь в отношениях, но Варя была так поглощена собой и предстоящим, что не замечала ничего вокруг.

Между тем, счастливая невеста уехала в Цветочное готовиться к бракосочетанию. Перед отъездом Варвара вырвала у Маргариты клятву – та приедет, даже если будет умирать. Назначенный срок неотвратимо приближался; как ни просила Маргарита Бога о чуде, оно не происходило.

Пришлось ехать.

В Цветочном ее ждала прежняя комнатка, на кровати было разложено новое роскошное светло-зеленое платье из тяжелого бархата, которое было заказано и оплачено Прозоровым вместе с подвенечным нарядом для дочери. Маргариту не порадовало даже оно, хотя доселе у нее не было такого замечательного платья, к тому же так удачно гармонировавшего с цветом ее волос. Только она уныло принялась устраиваться, как послышался стук в дверь, и в комнату заглянул Гривин. Маргарита сильно вздрогнула, хотя и надеялась увидеть его. Дмитрий стремительно вошел и, затворив дверь, обнял девушку. Какое-то время они молча целовались, потом управляющий произнес:

– Я страшно переживал за тебя! Чем мне искупить вину перед тобой? Как приглушить твою боль? – спросил он, заглядывая в ее глаза.

– Люби меня вечно, – просто ответила Маргарита.

– Обещаю тебе! Но и ты не забудь о своем обещании!

– Не беспокойся, никто не узнает нашей тайны. – Марго нежно отстранилась от обожаемого лица. Что привело его сейчас сюда, страстное желание увидеть любимую или страх быть разоблаченным?

* * *

Дом гудел как улей. Гости все прибывали, стояли суета и гам. Взбудораженная Варвара пребывала в бесконечных хлопотах и постоянно требовала Маргариту. Наконец длительный и шумный день завершился, все затихло и замерло. Уставшая Маргарита сидела в саду на скамейке. Если беготня и дневные хлопоты не давали возможности предаваться грустным мыслям, то теперь они обрушились на нее с новой силой. Венчание в воскресенье, через три дня. Как пережить это?! Где взять силы улыбаться невесте и любоваться ее красотой в храме, подойти и непринужденно поздравить жениха, кричать вместе со всеми: «Горько!» и проводить молодоженов в спальню?

Маргарита прикрыла глаза и прислонилась к дереву. В этот момент послышался шорох, и перед скамейкой возник мужик с косматой головой, Девушка открыла глаза и посмотрела на пришельца с недоумением.

– Не узнаете, барышня? – Мужик заулыбался щербатым ртом. Маргарита пожала плечами.

– Кондратий я, Маргарита Павловна, из Горловки. Припоминаете?

– А, да! Вспомнила! Чего тебе тут надобно? – последовал равнодушный ответ.

– Вас ищу, барышня. Просить вас об одной милости!

– Знаю я, о чем ты! – досадливо махнула рукой девушка. – Опять о книгах своих толковать будешь.

– О них, о них, матушка! Только ты и можешь мне помочь! Ведь ваша старая барыня совсем уж, прости Господи, из ума выжила! В собственном доме не помнит, где что есть! Так и сказала мне: не помню, мол, куда Павел Николаевич их задевал. Вот если, может, Маргарита Павловна знает, да нет ее, далеко она. А я говорю, на край света пешком пойду, только бы узнать, где лежат бесценные сокровища тайной мудрости! Вот она и сказала мне, что тут вы обретаетесь. Так вы уж соблаговолите сказать мне, куда батюшка ваш покойный положил книжечки, я тотчас же исчезну, и никогда Кондратий вас не побеспокоит!

Маргарита молча слушала. Про сумасшедшего крестьянина, неожиданно возомнившего себя магом и колдуном, она знала с детства. Отец ее, Павел Николаевич, был большой поклонник естественных наук. Поэтому он крайне скептически отнесся к тому, что в Горловке, где тогда жила семья, появился, как он выражался, источник мракобесия и язычества. Конфликт мировоззрений закончился торжеством разума. Хозяин отобрал у Кондратия книги, из которых тот черпал свои премудрости, и увез их в Петербург показать знающим людям. Но в столице на Нелидова навалились невзгоды, за которыми он позабыл обо всем. Маргарита смутно помнила, что вроде отец прятал их на чердаке дома на Васильевском, но за давностью лет не была уверена.

И вот теперь Кондратий стоял перед ней и молил вернуть его бесценные сокровища. Она слушала его нытье, а думала о своем. Поэтому Кондратий решил, что девушка не хочет пойти ему навстречу.

– Ну, коли не хотите так отдать, то я отслужу вам! – воскликнул мужик.

Маргарита даже улыбнулась:

– Да какой из тебя прок!

– Могу соперницу вашу извести! – неожиданно выпалил тот.

Маргарита оторопело уставилась на Кондратия.

– Ты не можешь этого знать! – прошептала она.

– Ой, еще как могу! Я на вас посмотрел и все в вашей душе прочитал, все ваше горе и.., ненависть. Ох, и лютая же ненависть! – Кондратий покачал головой, пристально глядя девушке в глаза. – Вот это славно, что такая ненависть, – продолжал он, – все может, получиться.

– Что получиться? – с ужасом спросила Маргарита.

– А все, что захотите, барышня. Я вашу ненависть могу на некий объект направить, и сила эта ее погубит.

– Ты все врешь, старый болтун, не может человек сделать подобное!

– Обычный человек и впрямь не может, а я могу. Ваш батюшка мне не верил, а вот вам я и докажу. А вы мне книжечки за это вернете!

– За что «за это»? – Маргарита вся напряглась.

– А ничего страшного. Вон, в кухню дверь открыта, там соль на столе стоит. Возьмите горсточку.

Маргарита, как заколдованная, встала и вошла в открытую дверь кухни, взяла пригоршню соли и вернулась на скамейку. Мужик взял ее руку, в которой была соль, в свою грязную лапищу и произнес:

– Теперь думай о ней, о том, как ты ее ненавидишь, как жаждешь ее смерти!

Маргарита вся затряслась от страха.

– Думай! – зарычал колдун и что-то прошептал в руку. Тотчас горячая рука стала холодной как лед.

– Теперь слушай! Завтра или послезавтра поедут кататься верхом. Постарайся перед прогулкой всыпать эту соль э.., тому, кому хочешь.

И еще немного дай лизнуть лошади. Но главное при этом, думай, как ты ненавидишь ее и хочешь, чтоб не было ее на земле. Пожалеешь, засомневаешься, все пропало!

Как только он произнес эти слова, вспыхнувшая вдруг безумная надежда на чудо, пусть злое, страшное, пропала. Конечно, ничего не произойдет. Девушка тяжело вздохнула, ей стало стыдно перед памятью покойного отца, что она выслушала эту галиматью. Она сухо поблагодарила Кондратия, сказав о книгах на чердаке. Он внимательно посмотрел на нее, понял, что не поверила, и как-то незаметно исчез в наползающей темноте.

Глава шестая

Утро следующего дня было ясным и солнечным.

Вставшая с постели невеста никогда бы не могла представить себе, каким ужасом обернется для нее наступивший июльский день. Увы, человеческие несчастья случаются и в прекрасную погоду!

Поднялась и Маргарита. Вернее, она и не ложилась. Всю ночь девушка провела в страшном возбуждении. Ее не оставляла мысль испробовать ужасное средство безумного Кондратия. Но какой грех на душу! Полно, осталась ли душа-то, измученная страданиями и ревностью!

Ближе к утру решение было принято. Рассветало, надо было поспешить. Маргарита тихонько выскользнула из своей комнаты и направилась в конюшни. Прозоров держал в усадьбе небольшую, но отличную канюшню и несколько дорогих породистых лошадей. Великолепные ухоженные животные, услыхав шаги, заржали и задвигались в своих стойлах. Девушка подошла к грациозной белой кобыле по кличке Майо, которую Прозоров подарил дочери три года назад.

Майо имела жуткий нрав, не каждый мужчина мог удержаться на ней в седле. Но своей молодой хозяйке она была покорна. Марго подошла к кобыле и поманила к себе. Белая красавица приблизилась, перебирая тонкими ногами, и фыркнула девушке в лицо. Та дрожащими руками вытащила часть соли из кармана и поднесла к лошадиной морде. Через мгновение соль исчезла с ладони, оставив только влажный след теплого языка. Маргарита похлопала животное по шее.

Что может приключиться от щепотки простой соли? Лошадь замотала головой и заржала. Маргарита поспешно удалилась.

Через некоторое время ее позвали в покои Варвары Платоновны.

– Маргоша, ты что-то сегодня особенно бледна! – с беспокойством заметила Варя.

Маргарита слабо улыбнулась и принялась расчесывать роскошные длинные черные волосы подруги. Горничная никак не могла одолеть их, поэтому в ответственные моменты Маргарита выполняла и роль горничной и парикмахера. Но сегодня руки не слушались ее, волосы путались и не поддавались расческе. Варваре было больно, но она проявила неожиданное терпение. Наконец с прической было покончено. Девушки обсуждали утренний наряд невесты, когда вошла горничная с подносом. На нем дымились две чашки ароматного кофе. Варя любила выпить кофе еще до завтрака. Горничная поставила поднос и удалилась.

У Марго потемнело в глазах. Надо решаться!

– Нет-нет, Варя, к розовому нужны кораллы, непременно кораллы! – заметила она, глядя как Варвара в нерешительности тянет из шкатулки нитку жемчуга.

– Но они простоваты, дорогая.

– Зато чудесно подчеркнут цвет твоих губ, белизну зубов и смуглость кожи, – убеждала Марго.

– Хорошо, – с улыбкой согласилась красавица. – Ты, как всегда, права.

С этими слова Варя вышла в соседнюю комнату за украшением, хранившемся в отдельной коробочке. Маргарите хватило нескольких секунд для того, чтобы высыпать соль в кофе. Но так как руки ее тряслись, то высыпала она не все, часть так и осталась в кармане юбки. В следующий момент она уже сидела в другом конце комнаты со своей чашечкой и делала вид, что наслаждается напитком.

Вошла Варя в темно-розовой амазонке для верховой езды, с кораллами на шее, которые удачно были выбраны Марго.

– А, ты уже пьешь, не дождалась меня! – Девушка взяла чашку и отхлебнула немного. – Странно, кофе как будто солоноват, ты не находишь?

Маргарита замерла. Сейчас потребует заменить, и все пропало!

– Ты влюблена, вот и пересолено! – попыталась пошутить Маргарита.

Варя довольно засмеялась, и с кофе вскоре было покончено.

После завтрака гости стали собираться прокатиться верхом. Маргарита отговорилась дурным самочувствием, да и в седле она держалась неважно. Остался и Прозоров, вместе с воспитанницей они проводили веселую компанию и уселись на террасе. Маргарита с затаенной надеждой посмотрела вслед удаляющейся кавалькаде нарядных всадников, среди которых выделялась розовая амазонка на белой лошади. А рядом ее взгляд отметил высокую статную фигуру Гривина, который тоже слыл отличным ездоком.

Прозоров удовлетворенно вытянул ноги в кресле, он был доволен нынешним выбором дочери.

Маргарита находилась во власти своих переживаний, но научилась их скрывать. Они перебрасывались отдельными репликами, но по большей части молчали, каждый о своем. Так прошло около часа, как вдруг из-за поворота дороги, ведущей к имению, показался всадник, несшийся во весь опор.

– А что такое приключилось? – удивился Прозоров, пытаясь разглядеть седока.

Сердце Маргариты бешено заколотилось. Приставив от солнца ладонь ко лбу, она напряженно смотрела вперед. Теперь уже было видно, что это Миша Колов, приятель Гривина по университету, приглашенный шафером на свадьбу. Подъехав к дому, он соскочил с коня и бросился к хозяину дома.

– Беда, Платон Петрович! Господи, ты, Боже мой, какая беда!

– Какая беда? – побелел Прозоров.

– Упала, Варвара Платоновна упала с лошади!

– Жива? Жива она? – враз осипшим голосом прохрипел Прозоров.

– Как будто, но совершенно без чувств!

– Литвиненко, пошлите за Литвиненко! – закричал он, и колокольчик в его руках заверещал как сумасшедший.

Доктор Литвиненко приходился давнишним приятелем семьи, поэтому тоже был приглашен как гость. Он пользовал семью Прозоровых, когда еще была жива жена Платона Петровича. Но после ее ранней кончины доктор приходил, скорее, как друг, а не по прямым своим обязанностям, так как и отец, и дочь отличались прекрасным здоровьем. Правда, в последнее время у Прозорова стало пошаливать сердце, даже пришлось уступить доктору и согласиться принимать пилюли.

С утра за доктором прибежали из рабочего поселка, и он уехал еще до завтрака.

Маргарита сидела ни жива ни мертва. Она не верила своим ушам.

Между тем Платон Петрович вскочил на еще неостывшую лошадь Колова и помчался на место трагедии. Колов присел на стул около Маргариты и возбужденно начал рассказывать:

– Варвара Платоновна и Дмитрий Иванович ехали впереди всех. Мы все любовались ими, какая чудесная пара! Как славно оба смотрелись верхом! Просто картина! И вдруг лошадь Варвары понесла. Поначалу никто не испугался, ведь нрав Майо всем известен. Но вскоре мы увидели, что даже такой опытной всаднице ее не одолеть.

Черт знает что, прошу прощения, случилось с кобылой! Она стала неуправляемая и неслась, не разбирая пути, как слепая, не слушаясь ни поводьев, ни хлыста! Гривин первый почуял беду и пытался догнать и перехватить поводья, но безуспешно! Мы все бросились вслед, и прямо на наших глазах Майо прыгнула через овраг, сорвалась и упала вместе со всадницей. Да еще обе о камни ударились, о коряги, что на дне торчали.

Гривин первым оказался рядом. Я слышал, как он ужасно закричал. А уж когда сам подъехал, то и меня оторопь взяла. Лошадь придавила собою несчастную Варю и издохла. Тело девушки было как-то неестественно вывернуто, мы подумали, что она убилась насмерть. Но потом Дмитрий все же услышал, что сердце еще бьется. Тогда я и помчался за подмогой.

Маргарита застонала и начала съезжать со стула. Колов подхватил ее и стал брызгать в побледневшее лицо водой из графина. В это время прибыл Литвиненко. Доктор был среднего возраста блондин, невысокого роста и приятной полноты.

Колов наскоро объяснил, куда ехать, и доктор умчался, приказав приготовить жесткую постель для своей пациентки и послать повозку для ее перевозки. С трудом взяв себя в руки, Маргарита пошла отдавать приказания прислуге, которая уже услышала ужасную новость о своей ненаглядной барышне.

* * *

Прошло часа три, прежде чем появилась повозка с покалеченной Варей. Рядом ехали верхом убитые горем отец и жених. С крайней осторожностью перенесли они девушку в ее комнату. Оцепеневшую Маргариту потрясли свисавшие безжизненные руки и прекрасные волосы, волочившиеся по полу. Посмотреть в лицо сопернице она не решилась. Даже сейчас, видя результат своего злодейства, она не верила, что это произошло по ее вине.

Теперь в доме распоряжался доктор. Вся прислуга бегала как угорелая, исполняя его приказы.

Гости, потрясенные происшедшим, стали потихоньку разъезжаться. На другой день не осталось никого, только свои. Литвиненко послал человека отправить телеграмму нескольким коллегам. Случай был серьезнейший, необходим был консилиум врачей.

На Прозорова больно было смотреть. Он не ел, не спал, сидел у постели дочери или метался по кабинету, как раненый медведь. Тут же, неподалеку от больной, находился и Гривин, который курил одну папиросу за другой.

Первоначальный осмотр давал неутешительные прогнозы. Варя была без сознания. Литвиненко пробыл около пострадавшей почти сутки, прежде чем прибыли три доктора, известные всей столице. И опять же пока ничего утешительного сказать обезумевшему отцу они не могли. Лечить такую тяжелую травму в домашних условиях было невозможно, однако же и о перевозки больной в клинику в Петербург не могло быть и речи. Вероятность ухудшения состояния была слишком велика. Врачи пришли к выводу, что, по-видимому, пострадал позвоночник девушки. Поэтому в любых случаях прогноз был неблагоприятный.

В мучительной неизвестности прошли еще сутки. Прозоров за эти дни постарел на несколько лет, он просто выходил из себя от мысли, что ничем не может помочь своей драгоценной девочке.

Войдя в очередной раз в ее комнату, он вдруг натолкнулся там на Маргариту, которая, скорчившись, сидела в углу и что-то исступленно шептала. Ее вид ужаснул Платона Петровича, он счел ее обезумевшей. Служанка сказала, что Маргарита сидит тут уже третьи сутки и наотрез отказывается уходить. Иногда плачет, почти воет, а то даже головой поначалу билась об пол, насилу успокоили. Прозоров наклонился над фигурой Марго и прислушался, то были страстные мольбы к Богу.

– Покарай, Господи, эти преступные руки, покарай!

Платон Петрович покачал головой, сгреб девушку в охапку и понес в ее комнату. Как он ни был удручен случившимся, он не мог допустить, чтобы бедняжка помешалась от расстройства.

Когда Прозоров возвращался из комнаты воспитанницы, он услыхал шум и бросился по лестнице наверх. К Варе вернулось сознание.

Глава седьмая

Варя смотрела в потолок, когда вошел ее отец.

Бледное лицо не выражало ничего.

– Варенька, деточка, – чуть не плача пролепетал Прозоров. – Ты узнаешь меня? Ты понимаешь, где ты? Ты помнишь, что с тобой произошло?

Бесцветные губы что-то прошептали. Варя попыталась пошевелиться, но ей это не удалось.

Прозоров просто физически ощутил ужас, который пронзил все ее существо. Девушка еще раз сделала попытку поднять руку или повернуть голову, но безуспешно. Прозоров с нарастающим страхом следил за этими отчаянными попытками.

Литвиненко поспешно подхватил друга под руку и вывел в соседнюю комнату.

– Что, Валентин, есть ли надежда? – Прозоров с трудом сдерживал слезы.

– Надежда есть всегда, Платон Петрович!

– Господи, только бы она осталась жива!

Литвиненко помолчал, а потом, собравшись с духом, произнес:

– Простите меня за эти кощунственные слова, но после некоторых травм жизнь человека превращается в сплошную пытку. Боюсь, это такой случай. Травма позвоночника сделала вашу дочь неподвижным инвалидом на всю жизнь.

Прозоров ухватился за край стола, чтобы не упасть.

– Неужели ничего нельзя сделать! – прохрипел он.

– Вероятно, через некоторое время можно будет надеяться на возвращение подвижности некоторых частей тела, но полностью – увы! – Доктор сокрушенно покачал головой. – Пока сложно что-либо говорить, понадобятся исследования и долгое лечение.

Валентин попытался дружески обнять несчастного, но тот зарыдал и, закрыв руками лицо, стремительно вышел. Таким его никто никогда не видел.

Потянулись мучительные дни. У постели Вари постоянно кто-нибудь был. Все пытались говорить с ней, но ободряющие слова вязли в зубах – ведь несчастная очень скоро поняла кошмар своего нового состояния. Маргарита также целые дни проводила с подругой. Вся дворня только и говорила о том, что бедная приживалка чуть умом не тронулась, горюя о дочери хозяина.

Прозоров был потрясен до глубины души, эти страдания еще больше убедили его в величайших душевных качествах Маргариты.

Гривин появлялся и исчезал как тень. В первые дни управляющий даже не уходил в свой флигель, спал урывками в гостиной на диване.

Позже, когда наступила некоторая печальная ясность, Гривин вернулся к своей работе, попутно взвалив на себя и все дела, которые до этого решал сам хозяин. Прозоров еще больше стал ценить своего несостоявшегося зятя.

Наступила чудесная золотая осень. Усадьба, окруженная садом и парком, утопала в буйстве красочной листвы. Под окнами Вари пышными шарами цвели хризантемы. Титанические усилия доктора Литвиненко привели к тому, что к больной вернулась подвижность верхней части тела.

Теперь Варя могла сидеть, двигать руками и головой, правда, с трудом, но постепенно все лучше и лучше. А вот ноги ее оставались парализованными. Поэтому прекрасная наездница, живая, подвижная и грациозная девушка, могла теперь передвигаться только в инвалидном кресле на колесах. Доктор прямо сказал ей об этом, заметив, однако, что прогресс медицины приводит иногда к чудесным исцелениям. На чудо тоже пытались уповать. Местный батюшка за щедрые пожертвования без устали молился за свою прекрасную прихожанку. Как-то раз Варя позвала Маргариту и, печально глядя в окно, где догорало лето, спросила:

– Помнится, в имении твоей матери был какой-то колдун, может, мне его колдовство поможет, ведь всякие случаи бывали?

Маргарита отшатнулась от неожиданности и страха. Но тотчас же взяла себя в руки и стала поправлять подушки.

– Я понимаю, ты сейчас готова верить в какие угодно чудеса, но этот человек тебе не поможет.

– Утопающий хватается за соломинку! – с раздражением воскликнула Варя.

– Он просто сумасшедший, душевнобольной человек, – кротко ответила Марго, но сердце ее бешено заколотилось. Если Варвара будет настаивать, отец достанет ей Кондратия хоть из-под земли, и тогда всплывет их черная тайна.

На самом деле, не проходило и дня, чтобы Маргарита не думала о происшедшем. Она была достаточно образованна и прагматична, чтобы слепо верить в колдовство. Поэтому рассудок не мог примириться с мыслью о магическом злодействе.

Чувства же пребывали в полном смятении. Почему-то не было тайного торжества над поверженным врагом, жалость и прежняя любовь к подруге постепенно вытесняли злобу. Однако внутренний голос подсказывал, что это не конец борьбы. Ведь Гривин по-прежнему не принадлежал ей. Более того, вся эта история как-то странно отдалила его, он почти не разговаривал со своей возлюбленной Марго, даже избегал ее. Маргарите иногда даже казалось, что он каким-то чутьем догадывается об ее вине.

Наконец ей удалось поговорить с ним. Маргарита заглянула в библиотеку в поисках книги для Варвары и натолкнулась на управляющего. Какое-то время оба неловко молчали, затем Гривин произнес:

– Нас всех, Маргарита Павловна, поразила та самоотверженность, с которой вы выхаживаете Варвару Платоновну!

Маргариту неприятно поразили слова Дмитрия, он явно говорил о себе как о члене семьи Прозоровых.

– И вас это тоже поразило, Митя? – Она постаралась быть ироничной.

– Да, меня ваша искренняя боль о несчастной Варваре поразила глубочайшим образом. Я…

Но она недовольным жестом не дала ему продолжать в том же пафосном и лицемерном духе.

– Полно, Митя, чего нам кривляться друг перед другом. Нам надобно решить, как поступать дальше.

– Но ведь ничего не изменилось, Маргарита! – с досадой заметил Гривин. – Я по-прежнему жених, никто не отпускал меня на свободу.

– Разве теперь может идти речь о свадьбе? – осторожно спросила девушка.

Дмитрий некоторое время молчал, а потом произнес:

– Если бы я не был рядом и не видел все своими глазами, и если бы ты была там, ей-богу, я бы подумал, что это твоих рук дело! Я так чувствую, хотя и понимаю беспочвенность своих подозрений!

Гривин сказал и тотчас же раскаялся в этом, потому что лицо его собеседницы стало зеленым и исказилось от негодования.

– А что, ежели и так? Если я извела твою красавицу? Теперь ты уже не любишь меня, теперь я уже не нужна? Конечно, такое наследство сорвалось с крючка. А может, еще есть шанс? Что с того, что жена – инвалид, даже еще и лучше, все капиталы к рукам прибрать будет легче!

Прокричав это злое обвинение, Маргарита испугалась, что зашла слишком далеко. Управляющий был смущен, так явно она прочитала его мысли.

– Марго, – пробормотал он примирительно, – мы сейчас наговорим друг другу ужасных вещей. Конечно, ты ни в чем не виновата, прости, я сказал глупость.

– Мы виноваты оба в том, что промолчали и предали нашу любовь.

Маргарита посмотрела прямо в глаза своему возлюбленному. Что он мог ей ответить? Она была права, и от этого на душе стало совсем гадко.

Но они так долго не касались друг друга, их губы сами потянулись навстречу и слились.

– Послушай, моя ненаглядная Марго! Ты сердишься, это понятно, но теперь появилась надежда. И Прозоров и его дочь разумные люди, я думаю, мы скоро будем свободны.

Дмитрий быстро поцеловал девушку и выскользнул в противоположную дверь.

Маргарита осталась в великом волнении.

Между тем доктор Литвиненко пришел к выводу, что больную уже можно перевозить в Петербург.

Возвращение в Петербург было грустным. Все знакомые уже знали о несчастье и желали бы выразить свое сочувствие, но Варвара никого не хотела увидеть. По-прежнему в доме постоянно бывали только Марго, доктор и жених.

Маргарита вернулась к Аграфене Тихоновне и почти каждый день наведывалась к Прозоровым в их большой дом на Казанской улице. Гривин оставался управляющим мастерскими в Цветочном. Хотя было известно, что если бы состоялся его брак с Прозоровой, он бы занял место директора фабрики в Петербурге. Управляющий часто бывал по делам в столице, останавливался в квартире на Гороховой, которую снимал специально для этих приездов.

В каждый такой приезд он тайком спешил на Васильевский остров, где в стареньком домишке с нетерпением ждала его Маргарита. Сердобольная хозяйка дома, любя и жалея свою родственницу, хранила их тайну.

Прошло несколько месяцев. Состояние Варвары оставалось прежним. Возникающие иногда проблески надежды на исцеление через некоторое время завершались очередным тяжелым разочарованием. Однако окружающие замечали, что недуг изменил Варвару, ее отношение к людям. Конечно, она еще больше капризничала и раздражалась, как все безнадежные больные. Но вместе с тем к ней пришла мудрость и понимание подлинных ценностей. Со слезами на глазах она слушала рассказы отца о том, как верная Марго чуть не сошла с ума, моля Бога об ее спасении. Теперь ее отношение к подруге перестало быть снисходительным и высокомерным, Марго представлялась ей олицетворением искренней дружбы и преданности. Так же как и Гривин, которого она любила с каждым днем все больше и больше, понимая постепенно, что настоящих отношений между ними уже не будет никогда. Всякий раз, когда горничная раздевала хозяйку, Варю охватывало отчаяние. Несмотря на болезнь, страсть овладевала ею всякий раз, когда она видела своего несостоявшегося мужа – высокого, крепкого, полного сил и здоровья. Она помнила его поцелуи на своих губах. От воспоминаний начинало распирать грудь, кружилась голова. Ее молодая плоть не желала мириться с неподвижностью. Когда приходил Гривин, она смотрела на него с надеждой, и всякий раз скрытая досада и тоска завладевали ею после нежного, дружеского, но абсолютно бесстрастного поцелуя жениха. Гривин оставался неизменно внимателен, трогательно заботлив, они подолгу разговаривали обо всем на свете, но при этом Дмитрий не видел или не хотел увидеть мучений девушки. Поэтому, хоть он и оставался ее женихом, ни разу не позволил ни себе, ни ей проявления чувственности. Только Марго, внимательно наблюдая за Варей каждый день, начинала догадываться об ее тайных терзаниях, и это еще больше внушало ей надежду на скорую развязку драмы.

Варя не знала, как поступить с Гривиным: вернуть ему слово и остаться одной или приковать его к своей инвалидной коляске, лишив его всех радостей любви. Несчастье изменило ее эгоистичную натуру и научило сострадать. После мучительных раздумий Варвара решилась принести себя в жертву и отпустить Дмитрия. Однажды Гривин прибыл в столицу и, сделав все свои дела, находился у себя на Гороховой улице. Он разбирал бумаги в кабинете, когда горничная принесла конверт от Прозоровых. Гривин узнал Варин почерк и вскрыл конверт. То была лаконичная, но очень эмоциональная записка.

«Милый Дмитрий Иванович! Прошу Вас, оставьте все свои дела и тотчас же, по получении моего письма, приезжайте. Не медлите ни минуты. Жду Вас. Ваша Варвара».

Гривин разволновался. Дело идет к развязке!

Недаром он старался последнее время вести себя так, чтобы не оставлять Варваре никаких надежд.

Он не столь глуп, чтобы заманить себя в эту западню. Конечно, Маргарита была частично права, бросив ему в лицо неприятные слова о его тайных планах. Но Гривин видел, что невеста его не сломалась, что у нее оказалась большая сила воли и жажда выздоровления. Последнее время она снова стала интересоваться делами фабрики и мастерских, строить планы своего участия в делах. Покориться молодой и здоровой красивой жене – куда ни шло, но стать подкаблучником неподвижного инвалида – невозможно! Поэтому он очень тонко выстраивал свою линию поведения, для того чтобы подвести и саму невесту и ее отца к мысли о расторжении помолвки, но так, чтобы это не отразилось на его участии в делах компании.

И вот теперь Гривин почувствовал, что Варя дозрела для принятия рокового решения. Но прежде чем мчаться на Казанскую, он отправил записочку Маргарите.

«Любимая! Час настал! Иду на рандеву, которое, как мне кажется, и должно наконец все решить. Жди меня сегодня поздно вечером и, надеюсь, с доброй вестью».

Маргарита получила послание и вся задрожала. Глаша приходила звать барышню ужинать, но та только махнула рукой и замерла в кресле.

Глава восьмая

Гривин вышел из дому, когда на Петербург уже опустились ранние зимние сумерки. На улицах с тихим жужжанием зажигались фонари, окутывая прохожих зеленовато-белым светом. Ветра не было, и мягко ложился под ноги снег. Дмитрий с удовольствием слушал скрип своих шагов. Они казались ему небесным победным маршем. Сегодня решится все, он получит свободу, не рискуя потерять расположение хозяина. Ведь он проявил такую преданность и верность в самый тяжелый момент!

А потом… Как сладостно будет ему обнимать нежное упругое тело Марго, он сможет жениться на ней. Кто его осудит! Ведь он же, слава Богу, не вдовец. Ничто и никто ему уже не помешает.

С этими мыслями Дмитрий быстро шел пешком по направлению к Прозоровскому дому, благо от Гороховой до Казанской недалеко., можно и не брать извозчика.

Горничная приняла шубу и провела гостя в комнату барышни. Варя встретила его, сидя в своем кресле на колесиках, которым она научилась управлять без посторонней помощи. Кресло стояло у окна, зажатое со всех сторон стеной, диваном и скамеечкой для ног. Гривин удивился такому странному расположению мебели, но промолчал, по-видимому, больной так было удобней. Он поцеловал ей руку и заглянул в глаза. Там была бездна. Темнота. Гривин поспешно сел рядом на диване.

– Вы получили мое письмо, не так ли?

– Да, Варвара Платоновна. И тотчас прибежал на зов. Что-нибудь случилось?

– Случилось, Дмитрий Иванович! Но не сейчас, не вдруг, – тихо ответила девушка и заговорила спокойным, ровным голосом. Посему было понятно, что слова эти обдуманы не единожды.

– Случилось то, милый Дмитрий Иванович, что я вас полюбила. Да, да! Я не говорила вам этих слов даже перед нашей несостоявшейся свадьбой, потому что по-настоящему поняла это только теперь. Только теперь я знаю, что такое жажда чувств, когда даже просто взгляда достаточно для счастья. Я не понимала этого раньше, читала в романах, но не верила, что способна так остро переживать. Моя жизнь была слишком яркой и наполненной всякой суетой, за которой я не видела подлинного. Но Господь вразумил меня! – Она горько усмехнулась и продолжала:

– И теперь, когда я знаю, что я люблю вас, неистово, страстно, я приняла решение… Дмитрий замер с бешено колотящимся сердцем. – ..разорвать нашу помолвку. – Она тоскливо замолчала.

Гривин, боясь, что выражение его лица выдаст так тщательно скрываемое торжество, скользнул на пол и уткнул свою голову в ее неподвижные колени, скрытые широкими складками темного шерстяного платья. Варя гладила его светлые волосы, и слезы потихоньку катились по бледным щекам.

– Но почему, почему? – прошептал Дмитрий.

– Я никогда не смогу дать вам того, что может дать любимому мужчине любая женщина.

Наш союз был бы пыткой для обоих.

Гривин медленно и с чувством поцеловал каждый пальчик прекрасных рук и встал с колен. Он не ошибся в Варваре, она оказалась разумным человеком, достойным восхищения и уважения.

– Вы поставили меня в тупик, Варвара Платоновна! Я в растерянности! Вы гоните меня! Но…

– Нет, нет, милый мой, мой ненаглядный!

Я не гоню вас, но я не могу принять этой жертвы, слишком я вас люблю!

Дмитрий принялся в величайшем волнении ходить по комнате. Да, он ждал, что она примет такое решение, но не ожидал от себя, что оно так потрясет всю его душу.

– Но как же нам поступить теперь? – осторожно спросил он.

– Я сама скажу отцу, я думаю, он одобрит такое решение. Мы говорили с ним об этом на днях.

– Вы позволите мне, как и раньше, бывать у вас запросто?

– Конечно! Только не сразу, я должна буду привыкнуть к мысли о том, что мы уже не жених и невеста. Я сама позову вас, хорошо? – И она протянула руку для прощального поцелуя.

Гривин поцеловал эту руку, еще какое-то время подержал ее в своей и, тяжело вздохнув, вышел вон.

Очутившись в коридоре, он в изнеможении прислонился к стене и закрыл глаза. Свершилось! Слава тебе, Господи, свершилось все именно так, как он задумал. Выскользнул из западни, ничего не потеряв. Теперь скорее к Марго!

Пока он стоял там, до его ушей донесся какой-то странный неприятный звук из той комнаты, где осталась несчастная девушка. Вероятно, скрипели колеса этого отвратительного кресла! Дмитрий поспешил по лестнице вниз, и уже спустившись этажом ниже, он вдруг понял, что это был за звук. То скрипело открываемое окно. Зимой, в снег, в ночь распахиваемое окно! И тогда он с ужасающей ясностью понял причину странно неудобного расположения предметов вокруг кресла.

Все стояло именно так, чтобы с помощью рук, опираясь на валик дивана и скамеечку…

Дальше он уже не думал, потому что как сумасшедший взлетел вверх по лестнице и ворвался в комнату. Перед ним предстала кошмарная картина. Несчастная действительно сумела открыть окно и перебраться на подоконник. Когда вбежал Гривин, Варя лежала на животе, отчаянно пытаясь руками столкнуть себя вниз. Гривин подскочил и, схватив девушку сзади, оттащил на диван.

Варя хрипела и билась в его руках. Глаза закатились, лицо стало безумным. Дмитрий, пытаясь привести ее в чувство, плеснул на нее воды из кувшина, находившегося неподалеку. Но это мало помогло. Он понимал, что привело ее к ужасному решению – невозможность быть полноценной женщиной и рассчитывать на ответную любовь.

Дмитрий потом пытался вспомнить и объяснить самому себе, как все произошло. Но не мог, вероятно потому, что в ют миг им двигал не жесткий расчет и рассудок, а нечто более глубинное, чего мы сами порой в себе и не подозреваем.

Он лихорадочно стал расстегивать платье на Варваре, осыпая ее лицо, шею, обнажившуюся грудь страстными поцелуями. Она перестала биться, замерла и застонала в его объятиях.

И в это время дверь распахнулась, и на шум вбежали горничная и сам Прозоров. Горничная охнула и покраснела. Прозоров молча обвел глазами комнату. Дмитрий, тяжело дыша, едва мог вымолвить:

– Я должен вам все объяснить, Платон Петрович!

И в это время он поймал на себе отчаянно умоляющий взгляд Варвары, которым она просила его не открывать отцу истину об ее ужасном замысле. Прозоров, как человек волевой и сильный, не простил бы своей дочери такого греха.

– Кажется, я догадываюсь, что здесь произошло, – медленно и со значением произнес Прозоров и внимательно посмотрел на Дмитрия. Может, он действительно догадался об истинных причинах, заставивших Дмитрия исступленно ласкать тело его дочери?

– Умоляю вас, не понимать превратно того, что вы здесь застали. Варвара Платоновна.., то есть.., я… Я снова прошу вас руки вашей дочери! – неожиданно для самого себя выпалил Гривин и с ужасом услышал свои слова как бы со стороны, словно кто-то иной произнес их.

Прозоров удовлетворенно кивнул и, рассмеявшись, похлопал его по спине:

– Понимаю, понимаю! Мужской поступок!

Молодец! Пойдем ко мне в кабинет!

Горничная вместе с тем быстро приводила в порядок одежду хозяйки, которая никак не могла прийти в себя и взирала безучастным взглядом.

И лишь после слов Дмитрия она встрепенулась и ожила. Мужчины поспешно покинули комнату и прошли в кабинет.

– Ты благородный человек, Дмитрий Иванович, но понимаешь ли ты, какую жертву приносишь, какую обузу взваливаешь на себя? Ты молодой, полный сил человечек, сможешь ли ты жить рядом с калекой, не унижая ее и не мучая себя?

– Я, Платон Петрович, умею отвечать за свои слова, – глухо произнес Гривин, а про себя подумал: «За эти слова ты будешь расплачиваться всю свою жизнь. Да еще вдвойне!»

Мысль о ждущей его Маргарите резала душу ножом. Он опять вышел подлецом и в ее, и в собственных глазах. Как хотелось быть хорошим и благородным! Пожалуй, в благородные-то герои он попал. Но ценой другой подлости!

Глава девятая

Глубоко за полночь Маргарита, не смыкавшая глаз, услышала наконец шум подъехавшего извозчика и бросилась навстречу. Гривин вошел и медленно стал отряхивать снег с воротника. Девушка хотела броситься ему на шею, но остолбенела, споткнувшись о мертвый, отсутствующий взгляд.

– Бог мой, Митя! Что с тобой?! Что произошло? – леденея, произнесла она и догадалась прежде, чем он открыл рот.

Гривин вяло, но обстоятельно изложил все происшествие. У него не было сил ни оправдывать себя, ни упрекать Варвару. Игра закончилась, ловушка захлопнулась. Марго, если может, пусть его простит. Нет ему прощения? Ну и поделом!

Она еще найдет себе более достойного спутника жизни!

Маргарита слушала как во сне. Как во сне она проводила его до двери. Они немного постояли, молча и обессиленно прижавшись друг к другу, потом Маргарита перекрестила его, и Гривин побрел к дожидавшемуся за воротами «ваньке», который подремывал на козлах в ожидании своего щедрого седока. В этот момент Дмитрий показался ей таким несчастным и сломленным, что не было сил его ненавидеть.

Девушка поднялась в свою спальню и встала у окна. Все-таки она переиграла Маргариту! Маргарита сделала ее калекой, именно это обстоятельство и сохранило Варваре Дмитрия! Марго долго глядела на падающий за окном снег, который все кружил и кружил, как мысли в ее голове. Она открыла окно, посмотрела вниз – достаточно высоко, чтобы покалечиться, но вряд ли насмерть!

Девушка захлопнула окно и легла в постель, она устала бороться с судьбой.

Свадьба была назначена через две недели.

В связи с особыми обстоятельствами батюшка согласился совершить обряд венчания дома. Шаферами был приглашены Литвиненко и Колов. Гостей не звали никого, кроме Маргариты, которая и гостем-то не считалась. Весь обряд прошел скромно и очень трогательно. Расположились в гостиной, где из домашних икон соорудили нечто вроде алтаря. Невесту одели в роскошное платье, сшитое еще летом для этого случая. Его пышные складки и волны фаты за спиной удачно скрывали инвалидное кресло. Приглашенный фотограф поначалу даже и не понял, что к чему, попросил невесту встать и был ужасно смущен открывшейся истиной. Но портрет новобрачных получился удачный и позже он красовался в гостиной Цветочного, где на первое время поселились молодые.

Они уехали сразу же на другой день после венчания. Дмитрия ждали его мастерские, хотя было понятно, что скоро Прозоров определит зятя в Петербурге. Важным было другое – привыкнуть им друг к другу без постороннего взгляда, найти самим решение своих деликатных проблем.

Маргарита уже не убивалась. Она словно отупела, утратила ощущение остроты своей потери.

Теперь она решила поступить на Бестужевские курсы и сделаться учительницей или акушеркой, она еще не решила. Ей было все равно. Лишь бы занять себя чем-то полезным. Марго уже представила себя с остриженными, как у всех курсисток, волосами, в скромном сереньком платьице, с серьезным выражением лица. Вот она торопится на лекции со стопкой книг, перевязанных бечевочкой. Да и от дома на Васильевском недалеко, если выйти пораньше, так можно и пешочком успеть, на извозчика тратиться не надо. Прозоров одобрил ее план и обещал оплатить расходы на обучение. Ведь теперь она сама должна была двигаться по жизни. Как прежде жить месяцами в этой семье она уже не могла.

Приближалось Рождество Христово и Новый год. Раньше семья и приглашенная на это время Марго проводили время в столичном своем доме, в вихре праздника, елок, балов, неисчислимого количества гостей и подарков. Нынче было решено молодым остаться дома, в Цветочном, а Прозоров и Маргарита обещали приехать. Варвара еще не привыкла к своим новым ролям и жены и инвалида, которые заставила ее играть причудливая судьба. Поэтому молодая женщина избегала посторонних глаз, свела до минимума прежние знакомства.

Получив от госпожи Гривиной приглашение на Рождество в Цветочное, Маргарита стала изобретать повод для отказа. Она не испытывала никакого желания видеть счастье молодых. А то, что Варя была счастлива, Маргарита понимала по письмам, которые иногда приходили из Цветочного. Варвара стала на редкость немногословна: ей трудно было доверить листу бумаги сложные, мучительные, но сладостные поиски гармонии супружеского счастья. Маргарите приходилось домысливать интимные детали взаимоотношении ее бывшего возлюбленного с его парализованной женой. Эти размышления повергали ее в непроходящее раздражение, за которым по-прежнему бушевала ревность. Об одном жалела Марго – о том, что удерживала Дмитрия на расстоянии всякий раз, когда он пытался переступить опасную грань. Она жаждала его и томилась, проклиная свою добропорядочность. Быть может, его страсть, не нашедшая своего удовлетворения, тоже сыграла свою роль? Но теперь что.., что чувствует он, рядом со своей калекой? И почему ненавистная не умерла! Ведь все равно из-за нее .грех на душе, испоганила душу злобой, связалась с черными силами! Господь отвернулся, не захотел взять Маргариту на небеса, оставил мучиться на земле!

Маргарита решила, что не поедет ни за что.

И когда она приняла такое решение, пришел посыльный от Прозорова с запиской. Маргарита испугалась, она решила, что это распоряжения по отъезду, а благодетелю отказать она не смела.

Каково же было ее удивление, когда она прочитала следующие строки.

"Милая Маргарита Павловна! Прибегаю к вашей помощи и надеюсь, что вы мне не откажете.

Увы, проклятая инфлюэнца схватила меня мертвой хваткой, свалила, и я стал подобен дитю малому, до чего худо. Доктор Литвиненко заходит каждый день, но он не может быть у моей постели постоянно. Как на грех, проклятая зараза перекинулась на кухарку и горничную. Остался временно совершенно один. Не придете ли вы, мой дружок, на роль сиделки старого друга? Всего на несколько деньков? Поживете в Варюшиной комнате, похозяйничаете в доме, пока прислуга не поднимется. Жду ответа вашего. П. П. П.".

Маргарита прочитала письмо и стала быстро собираться. Действительно, по Питеру гуляла простуда и горячка. Вдобавок, между строк девушка поняла, как непривычно одиноко Платону Петровичу, когда не стало в доме молодежи.

Дверь ей открыл доктор Литвиненко, который очень удивился ее приходу, так как Прозоров не рассказал ему о письме. Поэтому Литвиненко как-то недобро и настороженно выслушал Марго, словно заподозрив девушку в чем-то нехорошем.

Безусловно, находиться вдвоем в огромном пустом доме еще не старому мужчине и молодой девушке вроде бы неприлично, но Марго подобные мысли и не приходили в голову, она воспринимала Прозорова как отца, поэтому реакция доктора ее неприятно поразила. Вообще, она давно замечала, что не нравится доктору. За внешней мягкостью и любезностью манер, которыми Отличался Валентин Михайлович, таилось тщательно скрываемое недоброжелательство. Почему? Маргарита не знала ответа. Может быть, доктор презирал бедных воспитанниц и приживалок? А может, он догадывался о чем-нибудь? Так или иначе, их отношения всегда носили весьма прохладный характер.

Литвиненко беспокоило состояние друга. Сильная простуда подкосила его. Сказались переживания последнего года, опять напомнило о себе сердце. Прозоров злился на себя и весь белый свет.

Он не привык чувствовать себя беспомощным. Поэтому он пребывал в великом раздражении, которое усугублялось временным отсутствием прислуги и беспорядком в доме. Маргарита сразу поняла все и взялась за дело, определив себя и в кухарки, и в горничные, и в сиделки.

Доктор ушел, оставив девушке указания по уходу за больным. Прошло несколько дней, Прозоров быстро шел на поправку, но, несмотря на это, стало ясно, что на Рождество им придется остаться в Петербурге. Маргарита тайно ликовала, а Прозоров просто выходил из себя.

– Ты хочешь сказать, что я не доеду до своей усадьбы? – сердито спрашивал он Литвиненко. – Что моя дочь в первый раз в жизни будет встречать Рождество без отца?

– Полно, полно, Платон Петрович, не кипятись! До Цветочного, может, ты и доедешь, да там опять сляжешь. Испортишь молодым праздник. Не забывай, что у Варюшеньки твоей теперь муж есть, так что лежи уж тут, здоровей будешь. А то удумал! Только очухался – и в дорогу, в мороз!

Прозоров недовольно засопел, но про себя он был согласен с доводами друга. А ну как и впрямь вместо праздника причинит дочери-инвалиду лишние хлопоты.

– Маргарита Павловна, спасительница моя, хоть ты останься пока в доме! Одному ужас как тоскливо! – Прозоров просительно взял Марго за руку. – Валентин Михайлович к нам присоединится – вот и компания, так ведь, Литвиненко?

Доктор вяло кивнул, общество Маргариты его явно не привлекало.

Так или иначе, в Цветочное послали телеграмму, и Маргарита осталась на Рождество на Казанской. Хоть она и проводила последние десять лет праздники в этом доме и жила здесь подолгу, сейчас все стало необычным. Дом был пуст без шумной и веселой Варвары. На самом деле Прозоров даже и не подозревал, что так тяжело будет ему без Вари. Он один вырастил ее с малых лет.

Они были большими друзьями, каждый чувствовал и понимал другого с полуслова. И теперь, в ее отсутствие, он непроизвольно тянулся к Маргарите, видя в ней близкого и родного человека.

Девушка понимала, что происходит в душе Платона Петровича, и всячески старалась скрасить его одиночество. Тем более что чувство вины перед ним за покалеченную дочь грызло ее постоянно. Маргарита окружила Прозорова такой нежной заботой, на которую только была способна ее почерневшая душа.

До Рождества оставалось несколько дней.

Дворник принес и поставил в гостиной большую, до потолка, пушистую ель. По всем комнатам распространился ее упоительный аромат. Прозоров уже был на ногах и с жадностью набросился на работу, с которой его разлучила простуда.

Марго хлопотала вокруг елки, украшая ее с фантазией и вкусом. Из Цветочного пришел ответ – Гривины сокрушались, что встретят праздники одни.

Весь город готовился к встрече Рождества, а там и Новый год подоспеет. Витрины магазинов и лавок зазывали покупателей своим изобилием. Богатые магазины привлекали горящей световой рекламой, некоторые гордо светились стосветными лампами «Осрам». Повсюду пестрели разноцветные гирлянды из лампочек; звезды, яркие фонари, придавали сумрачному Петербургу таинственный и сказочный вид. Горожане готовились к балам, банкетам, визитам и прочим приятностям.

В неимоверных количествах покупались подарки, лихорадочно шились новые наряды, почтальоны сбивались с ног, разнося пуды поздравительных посланий. Маргариту завораживал бурлящий Невский проспект. Мимо нескончаемой толпы, спешащей по торцовым тротуарам, проносились лихачи с состоятельными седоками: «Па-ади-берегись!». Разночинный народ, как сельди в бочке, набивался в темно-синие вагоны конки, которые тащили по рельсам лошади-трудяги. Покупатели с тугими кошельками толпились в Гостинном дворе, Пассаже, в Английском магазине, модном «Александр», меховом Мартенса, дорогого белья «Артюр». Публика попроще довольствовалась более скромным и дешевым товаром с Александровского или Апраксина рынков.

В этой предпраздничной суете Марго забежала в свой домик на Васильевском проведать Аграфе-; ну Тихоновну и передать ей гостинцев от Прозорова. Там-то и ждал ее нарядный конверт, надписанный знакомой любимой рукой. Марго долго не решалась его открыть. Наконец, собравшись с духом, она прочитала письмо, где помимо поздравлений, были и следующие строки:

"Милая! Я долго думал, благо размеренное течение нашей тутошней жизни позволяет это. Рок!

Фатум! Вот что предопределило ход событий. Мы должны покориться судьбе, она пугает меня своей беспощадностью. Пусть будет, как будет. Наши чувства не умерли, они просто ушли очень глубоко. Наша любовь навсегда останется с нами, но она не должна стать тайными оковами для нас обоих. Поэтому, ты свободна в своих действиях и должна позаботиться о себе. Для меня не будет большей радости узнать, что ты счастлива и благополучна! Навеки твой Д. Г.".

Маргарита перечитала письмо и задумалась.

Что она чувствовала? Боль, гнев, досаду? Нет, кажется, все умерло. «Пусть будет, как будет».

И письмо полетело в печку, где тотчас обратилось в жалкую кучку пепла.

Поздно вечером того же дня Маргарите не спалось. Она гнала от себя мысли о человеке, которого она так страстно любила и который, как она теперь понимала, все-таки предал ее. Раньше она винила во всем только Варвару, Гривин же казался лишь жертвой, неспособной оказать сопротивление. Но эта неспособность и стала теперь в ее глазах главной виной Дмитрия. Струсил, смалодушничал, предал! Мало любил, а может, и вовсе обманывал? Ох, лучше не думать об этом!

В таких размышлениях Маргарита ходила по комнате, рассуждая сама с собой. Дверь в темный коридор оставалась полуоткрытой, и она не заметила, как проходивший мимо Прозоров остановился напротив. Платон Петрович шел к себе, он устал и еще не совсем оправился. Глядя под ноги, он заметил полосу света на полу. Он поднял голову и увидел свою воспитанницу, которая, не видя его, полуодетая, ходила по своей комнате, что-то бормоча. Прозоров остолбенел. Словно молния прошла сквозь все его существо. Он вдруг увидел не дочь покойного друга, которую он знал с детства, а роскошную, пленительную молодую красавицу. Сквозь тонкую батистовую сорочку виднелось полное упругое тело, мягко колыхалась пышная грудь, медные волосы рассыпались по плечам. Он шагнул в комнату и, прежде чем девушка успела его заметить, прошел несколько шагов. Когда Маргарита увидела огромную фигуру Прозорова, бесшумно выросшую рядом, она сильно вздрогнула и замерла. Платон Петрович, точно не помня себя, дотронулся до округлого плеча, провел рукой по нежной шейке и вдруг, резко притянув девушку к себе, поцеловал в угол рта.

Маргарита почувствовала запах его любимого одеколона – «Царский вереск». Она не сопротивлялась. Силы были слишком неравны. Несчастная покорилась, зная, что подобное часто случается с бедными родственницами, воспитанницами и гувернантками. Только ни в каком страшном сне не могла представить себя в такой гнусной роли и Прозорова, которого всю жизнь свято уважала.

Вот и покарал Господь за черные дела и мысли!

Преподнесла судьба подарочек к Рождеству в виде поруганной девичьей чести! На побледневшем ее лице отразилась такая смертная тоска, что потерявший было голову Прозоров опомнился и отшатнулся. Секунду они смотрели друг на друга, она с ужасом и отвращением, а он со стыдом и страстью одновременно.

– Прошу меня простить, совсем ополоумел, видно горячка подействовала, – пробормотал он и почти бегом бросился вон.

Маргариту всю затрясло. Прочь, прочь из этого дома, от этой семьи, из-за которой она погубила свою душу и чуть не лишилась своей непорочности. Она заметалась по комнате, кидая, как попало. Пусть она будет в нищете. Пусть пропадет, но никогда, никогда не переступит этого порога! Но куда же идти ночью? Надобно хоть рассвета дождаться! С этой мыслью девушка сиротливо замерла на кровати. Неизвестно, сколько прошло времени, Марго начала дремать, как вновь услышала шаги хозяина дома. Прозоров шел спокойно и тяжело, словно размышляя о чем-то. Дойдя до дверей комнаты воспитанницы, он остановился и постучал. У Марго перехватило горло, поэтому ответа не последовало.

Прозоров постучал легонько еще раз и вошел.

Марго вскочила с кровати и смотрела на него с нескрываемым ужасом.

– Маргарита! Маргарита Павловна! Не пугайтесь, ради Бога! Попробуйте прочувствовать, каково мне! Я не хотел вас обидеть, причинить вам зло, вы же знаете меня! Для меня вы всегда были как дочь! Но именно почему-то сегодня я увидел в вас не девочку, не ребенка, за которого нес ответственность перед Богом, а прекрасную женщину, такую желанную, притягательную! Я не могу жить в одиночестве, я сойду с ума! Вы так давно в моем доме, так оставайтесь же в нем навсегда, хозяйкой, моей женой!

Маргарита решила, что ослышалась:

– Изволите насмехаться надо мной, Платон Петрович! Пользуетесь тем, что я всем вам обязана?

– Нет, я говорю совершенно серьезно и, главное, искренне! Я сейчас действительно понял, что и для меня и для вас – этот брак – большая удача! Мы так продолжительно жили под одной крышей, так долго знаем друг друга! Вы достаточно хорошо понимаете меня, а я – вас! Нам не надо притираться и привыкать, узнавать привычки и скрытые недостатки.

Марго усмехнулась про себя. Скрытые недостатки, тайные страсти и пороки? Они так и останутся скрытыми. Ну что ж, пожалуй, это предложение руки и сердца пришлось как раз кстати.

«Ты свободна в своих действиях и должна сама позаботиться о себе», – всплыли в памяти строки. Пусть будет, что будет.

Платон Петрович, пытаясь понять, что происходит в душе Марго, неотрывно смотрел на девушку. Его поразило выражение ее лица, которое он не смог понять, какое-то внутреннее смятение, борьба, даже скрытое торжество промелькнуло.

Или ему показалось?

– Я буду счастлива, Платон Петрович, стать вашею женой! – наконец выдавила из себя Маргарита и нерешительно потянулась к нему.

Прозоров нежно обнял ее и поцеловал в лоб.

Теперь она стала его невестой.

Глава десятая

– Ну, вы меня поразили Платон Петрович! – едва и мог вымолвить доктор Литвиненко, когда услышал новость. Даже пепел от папиросы, которую он раскурил, упал на брюки доктора, что выдало сильное замешательство Валентина Михайловича, отличавшегося большой аккуратностью.

Прозоров довольно хохотнул, ему льстила такая реакция друга.

– Я и сам, брат, удивлен, как стремительно все произошло! Но, знаешь, ни о чем не жалею, разве только о том, что не сделал этого раньше.

И поверишь ли, Валентин, точно живой воды выпил! Душа поет, себя чувствую, будто двадцать лет долой!

– Вот то-то и оно, что двадцать лет! Ведь ты ей в отцы годишься, ровесница она Варваре! Такая разница в летах!

– Не боюсь я этого, Маргарита Павловна девушка разумная и добропорядочная!

Доктор с сомнением покачал головой.

– Послушай, Платон Петрович, я, конечно, понимаю, седина в бороду, бес в ребро.., молодая девушка и все такое.., в уме помутилось.., не совладал… На зачем жениться?!

– А! Так я и знай – без злобы ответил Прозоров. – У всех дурное на уме, ну и я было попался, но вовремя одумался! Ничего не было, если хочешь знать! Влюблен я, влюблен!

И хочу повести Марго под венец, как честный человек!

– Ну да, да! – продолжал сомневаться доктор. – А дети что скажут?

– Вот вопрос вопросов! Не знаю, как и подступиться. Вероятно, Варваре не понравится, хоть и подруги они.

– Именно поэтому и не одобрит, – резонно заметил доктор. – Женщины как-то по-другому мыслят в подобных вопросах. Однако, может, все это и неплохо? Во всяком случае, ты знаешь ее с детства, можно сказать, сам и вырастил себе жену, как цветок на клумбе!

Оба рассмеялись и продолжили дегустировать коньяк в клубах папиросного дыма.

На самом деле Прозорова очень волновала реакция дочери. Он чувствовал, что Гривиным не понравится его решение. Конечно, тут будет и ревность, и соперничество за влияние, но главное – наследство, которое придется делить. При мысли о завещании он поморщился, как от зубной боли. Но выхода не было, надобно ехать в Цветочное, самому везти новость.

Маргарита продолжала жить у Аграфены Тихоновны на Васильевском. Прозоров приезжал каждый день навестить невесту. Аграфена Тихоновна, так же как и Литвиненко, заподозрила Прозорова в дурном поступке по отношению к сироте. Она, конечно, обрадовалась, когда услышала из уст Платона Петровича о благородном желании жениться на своей бедной воспитаннице.

– Да сохранит вас Господь, батюшка, – всхлипнула старуха и смущенно отвернулась. – Не уберегла девку!

Прозоров понял ее мысли и прямо, без околичностей заявил:

– Маргарита Павловна чиста перед Богом и своей совестью. Она, как всякая добропорядочная девушка, может смело одеть под венец белую фату, символ целомудрия!

– Ох, прости, батюшка Платон Петрович, прости и ты, Маргошенька! Я тут слезы распустила, так это от радости, что все так славно получилось! Вот, детонька, родители твои с небес сейчас смотрят да радуются, какое счастье привалило их бедной девочке! И все ты, благодетель! – Тут она совсем разрыдалась и бросилась на грудь Прозорову, который не знал, куда деваться от смущения и досады.

* * *

После разговора с доктором и объяснений со старухой, Прозоров стал еще больше бояться встречи с дочерью и ее мужем. Они, верно, будут мыслить так же, поэтому визит в Цветочное все откладывал. Но медлить до бесконечности было невозможно, так как подобные новости разлетаются, как на крыльях ветра, и никак нельзя было допустить, чтобы посторонние люди принесли эту важную весть в виде грязных слухов и сплетен.

Поэтому в конце концов решено было ехать, и вместе с Маргаритой.

Варвара Платоновна находилась в гостиной, когда услышала шум подъезжающего экипажа, и чрезвычайно удивилась, увидев отца и подругу. Инвалидная коляска, которой она управляла теперь очень ловко, быстро поехала навстречу гостям.

– Папа, милый, отчего не дали знать, что за экспромт?

– Проказница, ты уже не рада видеть родного отца? Мы с Маргаритой Павловной вторглись в ваше гнездышко и нарушили ваше уединение? – смеясь, сказал Прозоров и нежно поцеловал дочь.

Наклонясь к ее лицу, он отметил здоровый блеск глаз, спокойствие и умиротворенность. Господи, только бы Дмитрий смог сделать ее счастливой! Как, однако же, жестока судьба, у бедной Вари никогда не будет ребеночка! Правда, может такое случиться, что порадуется он не внуком, а собственным сынком?

Прозоров старался до поры до времени гнать от себя эти сладостные мысли. Но чуткая его дочь сразу поняла, что отец приехал не только просто навестить молодых.

Послали за Гривиным. Управляющий тотчас же примчался, не скрывая радостного удивления от визита тестя и подруги жены. Когда суматоха через некоторое время улеглась, подошло и время обеда. Все собрались в столовой за овальным столом, уставленным фамильным серебром. За окном вечерело, быстро таял короткий зимний день.

Варвара приказала зажечь лампы и свечи на столе Беседа лилась непринужденная и легкая, обсуждали дела в мастерских, сплетничали о столичных знакомых, перебирали мелкие милые домашние подробности. Марго видела, что Прозоров доволен тем, как живут Гривины, как ладят меж собой. Но внутри его чувствовалось напряжение, он готовился к решающим словам Еще по дороге они уговорились, что Платон Петрович скажет все сам. И теперь Марго ждала этого ежесекундно.

Обед подходил к концу. Подали кофе, пирожные и папиросы. Гривин размяк и с наслаждением курил, откинувшись на стуле. Прозоров повертел свою папиросу в руках, но потом передумал и произнес:

– Рад, дети мои, рад за вас! Чувствую, хорошо живется вам тут! Может, и вы за меня порадуетесь?

– Что же вы хотите такого приятного о себе сообщить нам, дорогой Платон Петрович? – дымя, спросил зять.

– А то, мои дорогие, что я собрался жениться! – выдохнул Прозоров.

Повисло гробовое молчание. Марго опустила глаза, избегая встретится взглядом с будущей падчерицей. Но Варя смотрела на отца. Ее с детства преследовал страх отцовой женитьбы. Она заранее ненавидела любую женщину, которая могла бы встать меж ней и отцом. Последнее время Варя почти уже не боялась – все-таки возраст! И вот тебе новость!

– Ты познакомишь нас? – ледяным тоном произнесла она.

– Вы давно знакомы, – улыбнулся Прозоров и посмотрел на свою избранницу.

Во вновь наступившей тишине из Вариных рук очень громко упала крохотная серебряная чайная ложечка. Варвара резко оттолкнула свое кресло от края стола. Если б она могла, то вскочила бы и бросилась вон!

– Какая неожиданная новость! – пробормотал Гривин. И видя, что молчание жены становится неприличным, поспешно добавил:

– Мы рады, очень рады и поздравляем от души!

Произошел обмен дежурными поцелуями и пожимание рук, после чего все разошлись в великом смятении чувств. Прозоров повез кресло дочери в ее комнату.

– Ты не рада этой новости, ты считаешь, что я совершаю ошибку, не так ли?

Варя думала именно так, но что-то в тоне отца заставило ее промолчать. Немного в их жизни было моментов, когда Прозоров игнорировал мнение дочери. Варваре стало не по себе. Она даже помыслить не могла, что Маргарита, эта жалкая девчонка, эта бесприданница, так окрутит сильного и волевого Платона Петровича! Так сильно, что ее, Вари, мнение уже не в счет!

– Я пытаюсь понять, папа, – осторожно сказала Варя. – Но мне сложно представить, почему вдруг – Маргарита, и почему вдруг теперь, когда она десять лет или более жила у нас?

– Неисповедимы пути Господни, девочка. Тебе была бы неприятна любая женщина в роли мачехи. Так уж Марго ты знаешь давно, обойдется, привыкните и будете по-прежнему любить друг Друга.

– Вряд ли, – вырвалось у Варвары.

– Ну, так я тебе скажу, – рассердился отец, – как я решил, так и будет! Мы тут все взрослые люди, понимаем, о чем речь идет. За меня, мое здоровье ты не беспокойся, доктор Литвиненко жениться разрешил. А ежели вас с Дмитрием волнует завещание, наследство, знай, ты моя дочь и пока единственная наследница, я так же люблю тебя, как и раньше, поэтому, будьте покойны, никого не обижу!

Варваре стало совестно, щеки порозовели, но Про себя она отметила слова о единственном наследнике, пока… От этого стало совсем тошно, так как мысль о невозможности родить собственного ребенка и вообще о нормальном и полноценном общении с собственным мужем оставалась постоянной болью в ее сердце.

Прозоров отвез кресло в комнату дочери и ушел. Как только стихли его шаги, Варвара самостоятельно двинулась к будущей мачехе. Маргарита ждала Варю и не удивилась поскрипыванию колес.

– Я так и знала, что ты придешь. – Она пошире открыла дверь чтобы Варя могла беспрепятственно въехать.

– Было бы странно, если бы я не попыталась поговорить с вами, уважаемая Маргарита Павловна, – с сарказмом ответила Варвара.

– Полно, оставь этот тон, Варя, теперь все переменилось, пусть даже если ты этого и не хочешь.

– Да, не хочу, и как честный и искренний человек не таюсь и говорю об этом тебе прямо в лицо! Ты воспользовалась временной слабостью отца, его одиночеством, ты навязала ему себя! – Варя от волнения даже закружилась по комнате так, что Марго пришлось схватить кресло за ручку.

– Прошу тебя не злись! Ты думаешь, что все эти годы я вынашивала планы женитьбы на твоем отце? Что я… – Тут Маргарита осеклась.

Опять унижение? Опять Варвара пытается ею помыкать? Оправдываться перед ней? Ну уж нет, теперь настал ее, Маргариты, час! Внезапно успокоившись, она произнесла новым, несвойственным ей тоном:

– Впрочем, ты можешь думать все, что тебе заблагорассудится, мне все равно! На решении Платона Петровича это не отразится. И я на этот раз не отступлю! – Она отвернулась к окну, показывая тем самым, что разговор закончен.

Обескураженная Варвара выехала в коридор и задумалась. Ее поразила и злость Маргариты, и ее неожиданная самоуверенность, и главное – последняя фраза! Что она значит? Какая ужасная обида таилась за этими словами? Неужели их жизненные тропинки когда-то пересеклись, а Варя этого не поняла? Но что она отняла у подруги?

Варвара почувствовала, что истина где-то близко, но от переживаний ей стало нехорошо, и она поспешила к себе, отложив эти опасные размышления.

Пока Маргарита находилась в Цветочном, Гривин тоже искал возможность с ней поговорить. Мысль об этом браке отравляла ему жизнь.

С одной стороны, теперь рушились его расчеты на безраздельное управление всем жениным наследством. Ради чего он женился на калеке?

С другой стороны, он с тоской понял, что действительно испытывает к Маргарите сильные чувства.

Однажды Дмитрию удалось застать Маргариту в библиотеке, точно как в день их первого объяснения.

– Позвольте мне, дорогая Маргарита Павловна, еще раз выразить вам мою радость по поводу счастливого поворота вашей судьбы! Какая удачная партия! – многозначительно произнес Дмитрий, целуя протянутую ручку.

Марго вздохнула, поставила книгу на полку и процитировала Гривину строки из его рождественского поздравления:

– «Ты свободна в своих действиях и должна сама позаботиться о себе. Для меня не будет большего счастья узнать, что ты благополучна». Не так ли, Дмитрий Иванович!

– Именно так! Меня особенно радует, что теперь мы станем вроде бы родней, одной семьей.

У нас будут общие интересы, ведь мы так хорошо понимаем друг друга, правда, Марго! – последние слова были произнесены с нежным придыханием, но девушка ответила резко:

– Нет, Митя! Теперь у каждого из нас свой путь, свои интересы! Но ты не бойся, отец Варвару не обидит и я не покушаюсь на богатство Платона Петровича, не деньги меня прельщают, – с особым выражением ответила Маргарита.

– Разве? – вскинулся уязвленный Гривин.

Ему были крайне досадны слова его бывшей возлюбленной. – А что же, позвольте спросить, привлекает вас в браке с человеком вдвое старше вас?

– Возможность быть самой собой. Быть любимой и ценимой.

– Но разве я не люблю тебя! – позабывшись, вскричал Дмитрий. – Разве мои страдания ничего не значат! Разве ты уже все забыла! – Он попытался приблизиться к ней, но Маргарита оттолкнула его.

– Позабыла? Разве можно забыть такую боль, когда режут ножом! Разве можно выбросить из памяти мой чудовищный грех, который я взяла на свою душу ради тебя?

Гривин с удивлением уставился на нее:

– О каком грехе ты говоришь?

Марго с ужасом замолчала, она поняла, что проговорилась. Слово за слово, Гривин как клещами вытянул из нее историю о Кондратии, соли и лошади. Дмитрий был поражен, что несчастная девушка действительно считает себя виноватой.

Он, может быть, и поверил бы в подобные рассказы, если бы вся злополучная история с падением не произошла на его глазах.

– Помилуй, Марго, неужели ты и впрямь думаешь о колдовстве? Это полная чепуха! Твой Кондратии либо больной сумасшедший, либо шарлатан и большой артист, который внушил тебе эту чертовщину за возможность получить свои дурацкие книжонки!

– Но ведь случилось!

– Дьявольское совпадение! В жизни много происходит необъяснимого, которое кажется мистическим, но ты преувеличиваешь свою роль в этом несчастье! Все гораздо проще. Надо было ожидать чего угодно от этой взбалмошной и неуправляемой кобылы, я всегда предупреждал Платона Петровича, что нельзя девушке, пусть даже такой великолепной наезднице, кататься на ней. Вот и вся магия. – Гривин дружески потрепал Маргариту по плечу.

Та нежность, которая, казалось, уже была утрачена, снова охватила их души. Марго была благодарна Дмитрию за то, что несколькими словами развеял ее непроходящее чувство вины.

А Гривин понял, что еще ничего для него не потеряно.

Однако все это чрезвычайно его поразило своей странностью. Он не верил в колдовство доморощенного мага и полагал, что девушка не сказала ему всей правды об истинном средстве отравления. Гривин теперь взирал на Марго со страхом и каким-то восторгом, она оказалась сильнее его в борьбе за место под солнцем. Он еще больше укрепился в мысли о том, что и в дальнейшем они должны оставаться союзниками, и сказал об этом Маргарите.

Когда Гривин наконец покинул библиотеку, Марго принялась думать о том, что наделал ее язык. Сначала она испугалась, но потом пришла к выводу, что Гривин ее не выдаст, а если и проговорится, в этот бред никто не поверит.

Между тем, Прозоров решил венчаться с Маргаритой в Цветочном, как в свое время хотела Варя. Были отданы все распоряжения на этот счет и назначен день свадьбы, после чего жених и невеста уехали в Петербург.

Глава одиннадцатая

Для Маргариты настали безумные дни. Прозоров спешил со свадьбой, ему хотелось как можно скорее наверстать упущенное за годы вдовства. Поэтому времени для предсвадебных приготовлений оставалось очень мало. К обычным хлопотам о подвенечном платье, свадебном обеде, приглашении гостей, добавилась переделка дома на Казанской улице. Новая хозяйка, новый дом!

Марго всегда удивляла сама Казанская улица.

Начинаясь от гениального творения Воронихина, величественного Казанского собора огромными массивными зданиями, она потом будто ломалась поворотом, и ближе к Гороховой дома стояли поменьше и попроще. Трехэтажный дом Прозорова был куплен еще его отцом. Фасадом в шесть окон он выходил на Казанскую улицу. Чтобы попасть внутрь, нужно было войти под своды квадратной арки, проделанной в стене почему-то не по центру фасада, а у самого его правого края. Арка вела во внутренний двор, в центре которого росло несколько старых деревьев. Во дворе располагались дворницкая, конюшня, сараи, дровянник. Массивная парадная дверь с бронзовой ручкой и электрическим звонком открывалась в просторный холл, украшенный нарядной люстрой, откуда наверх убегала лестница в жилые комнаты. На первом этаже помещалась прислуга и хозяйственные помещения, а на втором и третьем этажах жили хозяева. Многие комнаты давно пустовали.

Теперь и до них дошла пора. Маргарита могла по своему вкусу выбрать обивку на стены, ковры и занавеси, мебель в свою спальню, посуду и картины, словом, все, что душа пожелает. Платону Петровичу нравился вкус его будущей супруги, и он без сожаления оплачивал счета, приходившие из магазинов и лавок.

Особенно много переживаний было по поводу подвенечного платья. Марго оказалась требовательной заказчицей и совсем загоняла портниху, уже который раз приезжающую на дом для примерки.

Работа над платьем подходила к концу, оставались отдельные штрихи, делавшие его чудом портняжного искусства. Марго не напрасно ворчала, все, что она придумала, чрезвычайно украсило наряд. Портниха уже собиралась уходить, как прибыл жених. Столкнувшись с ней в дверях, Прозоров засмеялся:

– А, опять вы здесь! Совсем вас загоняла!

Привередливая мне достанется женушка! Никак ей не угодишь!

– Мамзель изволили проявить большой вкус и фантазию, но, сударь, не беспокойтесь, все будет сделано в срок! – И с этими словами женщина поклонилась и выпорхнула вон.

Прозоров, довольно улыбаясь, подошел к Маргарите и обнял ее, неожиданно сильно. Девушка охнула в его лапищах.

– Уж не задавил ли я свою красавицу? – Прозоров взял Маргариту за плечи. – Ох, не дотерпеть! Боюсь, боюсь согрешить с тобой, ненаглядная, до венца, кровь так и стучит во мне!

– Вы вольны в своих желаниях и поступках, – покорно произнесла она, заливаясь краской.

– Это ты брось, брось! – тихо, но твердо проговорил Платон Петрович, видя, как она дрожащими руками стала расстегивать платье. – Для меня жена прежде всего такой же человек, как и я сам!

И мне не надо ничего через силу, без желания, без чувств! Мне не надобно твоего унижения, я хочу уважать тебя и твое достоинство!

Услышав такие слова в первый раз в жизни, девушка обомлела и чуть было не разрыдалась, слезы уже висели на ресницах.

– Нечего слезы точить, – нарочито грубо сказал смущенный Прозоров. – Посмотри-ка лучше, понравится тебе или нет?

С этими словами он вынул из кармана сюртука изящный футляр, в котором оказались ожерелье, серьги и перстень. Крупные бриллианты, золото и мастерство ювелира моментально заставили слезы высохнуть.

– Ну как, нравится? – Платон Петрович защелкнул замочек на нежной шейке.

Вместо ответа Марго поднялась и прикоснулась к нему губами. Прозоров замер. После нелепой сцены в доме на Казанской, он боялся проявлений своих чувств. И боялся фальши со стороны Маргариты. Он понимал, что она может испытывать к нему благодарность, уважение, но до любви еще далеко. Поэтому их поцелуй был скорее дружеский, чем страстный. И тем не менее Маргарита вдруг ощутила, как в опаленной ее душе что-то родилось и затрепетало.

* * *

Неуклонно приближался день свадьбы. Прозоров хотел поменьше гостей и пышности, полагая, что излишества неуместны для свадьбы солидного человека. Марго в душе досадовала, ей так хотелось красоваться в своем наряде, чтобы как можно больше людей любовались ею и завидовали. Именно зависть и пошлое любопытство обуревали многих знакомых, которые в эти дни бесконечно появлялись и в доме на Казанской, и даже в покосившемся домишке на Васильевском.

Маргариту не обижала эта кутерьма. Она понимала, что женитьба такого известного богача, как Прозоров, почетного гражданина, поставщика Двора Его Императорского Величества, да еще на своей воспитаннице, не может не вызвать легкого ажиотажа в рядах любителей жареного. Она также понимала, что теперь будет все время на виду и ей придется играть ту роль хозяйки дома, которую долго исполняла Варя, ныне заточенная болезнью в безлюдной усадьбе. Злые языки судачили о преступном совращении сироты старым негодяем или о забывшей девичий стыд распутнице. Но очень скоро даже эти самые злые языки вынуждены были притушить свой пыл, потому как Маргарита держалась с изумительным достоинством, а нежное и уважительное отношение к ней суженого было видно невооруженным глазом. «Неужели и впрямь любовь?» – гадали кумушки. «Ах, шарман, шарман!»

Бедная Аграфена Тихоновна также стала средством утоления жадного любопытства. Правда, старушка схитрила и прикинулась совершенно выжившей из ума, чтобы избавиться от назойливых посетительниц.

Единственно, кто не проявлял ни малейшего любопытства, так это Гривины. Они получили от Прозорова указания по случаю венчания, и посему из Цветочного приходили письма, которые скорее напоминали отчеты о выполнении этих распоряжений. Писал их Дмитрий, сухо и деловито, Варя иногда отделывалась несколькими строками в конце. Из этого можно было понять, что она не приняла отцовского решения и не смирилась. Однако ни самого Прозорова, ни его невесту эти обстоятельства, кажется, совсем не расстраивали.

Оба они, не сговариваясь, каждый для себя решил во что бы то ни стало быть счастливым в этом браке.

* * *

И вот долгожданный день настал. Маргарита проснулась рано, она вообще плохо спала в эту ночь. Какое-то время она лежала с закрытыми глазами и думала о том, что уже сегодня вечером ляжет в постель не одна. Эта мысль пугала и волновала ее. Она была просвещенной девушкой и знала, что происходит между мужем и женой. Но именно это знание и мешало ей предаться романтическим мечтаниям, заставляя тревожно размышлять скорее о медицинских и физиологических материях. За окном медленно светало, начинался ясный весенний день, который должен был стать поворотным в судьбе сироты. В какой-то момент девушка подумала о своих покойных родителях, не доживших до ее свадьбы. Ей стало пронзительно грустно, и слезы потекли сами собой. Однако, пришлось быстро взять себя в руки, хороша же она будет в церкви с красными, заплаканными глазами и распухшим носом!

Дом потихоньку просыпался, послышались тяжелые шаги Платона Петровича, прокуренный кашель Гривина, резкий недовольный голос его жены, торопливые шаги горничной и стук в дверь.

– Барышня, просыпайтесь! Вставайте, Маргарита Павловна, а то собственную свадьбу проспите!

Когда Марго в подвенечном платье, с длинной фатой на голове и букетом флердоранжа в руках спустилась вниз, то выяснилось, что ждали только невесту. Прозоров с нескрываемым удовольствием оглядел ее и подал руку. Опершись о локоть жениха, Маргарита двинулась к выходу. Следом потянулись и остальные. Варвару вез Гривин, он же легко подхватил ее на руки и посадил в экипаж, за ними последовало и кресло. Дмитрий, а так же доктор Литвиненко были шаферами на свадьбе. Лошади бежали легко, утренний морозец еще сковывал дорогу, а весеннее солнце еще не проснулось и светило вполсилы. В экипаже с молодыми ехала и Аграфена Тихоновна, которая ради такого случая покинула свой домик, чего не случалось последние двадцать лет. Она даже не плакала, а только молча и радостно взирала по сторонам.

В церкви стоял холод и полумрак. Когда показались экипажи, служка стал зажигать все свечи, а замерзшие певчие потянулись на клирос.

Облаченный в подобающую по случаю ризу батюшка уже ждал молодоженов. Наконец жених, невеста и гости вступили в церковь, и таинство бракосочетания началось.

Прозоров, облаченный во фрак, с цветком в петлице и Маргарита в пене кружев и облаке тюля стояли перед аналоем. В руках они держали зажженные свечи, которыми их трижды благословил священник, как символ супружеской любви.

Марго пыталась слушать батюшку, но мысли ее путались, слова молитвы ускользали. После этого молодые обменялись кольцами, освященными на алтаре. Прозоров быстро надел на маленький пухлый пальчик Марго кольцо, а она замешкалась и от волнения чуть не выронила кольцо жениха. За обручением последовало венчание. Батюшка молил Господа благословить этот брак и ниспослать на вступающих в него Свою небесную благодать.

На голову жениха и невесты как знак этой благодати были возложены венцы. «Господи, Боже наш, славою и честию венчай я!» – трижды благословил их священник и стал читать Послание апостола Павла, а затем Евангелие. Маргарита искоса наблюдала за Платоном Петровичем и видела, как глубоко проникают в его душу слова Священного Писания о таинстве брака. Она снова попыталась внимательно слушать, но волнение мешало ей.

Маргарита обвела глазами алтарь, с икон которого на нее смотрели суровые лица Христа, Богоматери и святых. Но в этот момент они показались ей радостными и торжественными. А когда запел хор, ей почудилось, что грешная душа ее воспарила в пространстве храма, наполненного ароматом свечей и ладана. Потом они пили вино из одной чаши в знак того, что с этих пор они должны жить единодушно, деля вместе и горе и радость, и вслед за священником, который пел «Аллилуйя», трижды обошли вокруг аналоя, знаменуя тем самым духовную радость и торжество.

Обряд закончился, батюшка поздравил новобрачных и от своего имени, после чего Прозоров пригласил его отобедать за свадебным столом.

Стали подходить с поздравлениями и другие гости. Первыми к новобрачным приблизилась чета Гривиных. Варвара оставалась растерянной и смущенной. До последнего момента она надеялась, что отец образумится. И вот теперь Маргарита, Маргоша, ее детская подружка, девчонка на посылках – госпожа Прозорова, ее мачеха.

Как говорится, прошу любить и жаловать! Во время обряда Варвара не спускала глаз с новобрачных, отмечая про себя каждое движение, каждый взгляд, пытаясь убедить себя, что это несерьезно и ненавсегда, что она, дочь Варя, все равно вернет свое безраздельное господство в отцовском сердце. Однако ревнивый взгляд отметил, что венчальный наряд невесты оказался намного дороже и роскошней, чем ее собственное платье. А блеск подаренных женихом бриллиантов дразнил своей роскошной красотой. Молодые женщины поцеловались и сдержанно улыбнулись. Гривин же постарался как можно проникновенней посмотреть в глаза своей новой родственнице и как можно значительней поцеловать ручку, обтянутую прозрачной перчаткой, на которой теперь гордо красовалось обручальное кольцо. Молодые вышли на паперть. Здесь их приветствовали работники мастерских и их жены, бросавшие под ноги новобрачным цветы. По распоряжению Прозорова нищим раздавали щедрое подаяние, а всем работникам было поставлено угощение и выпивка за здоровье хозяина и его молодой жены. С колокольни полился радостный перезвон, весело сияло солнце. Весенний ветер затрепал и закружил фату, грозя сорвать ее и унести прочь. Платона Петровича охватило такое щемящее чувство радости, которое он не испытывал уже давно. Он подхватил жену на руки и под восторженный гул собравшихся двинулся к нарядному экипажу. Украшенная лентами лошадь заржала и ударила копытами.

– Смотри-ка, бессловесная тварь, а людскую радость тоже понимает! – заметил кто-то в толпе.

Гости расселись по местам и тронулись в имение.

Нет нужды говорить, что свадебный стол поразил своим великолепием, уставленный всевозможными кушаньями и изысканными напитками. Когда поутихли стук ножей и вилок, звон бокалов и гости опустошили свои тарелки, в соседней зале раздались звуки иного рода. Это настраивали инструменты приглашенные из Петербурга музыканты. Прозоров первым поднялся и помог Маргарите управиться со шлейфом и фатой. И хозяева, и гости проследовали в зад для танцев. Как только Прозоровы показались в распахнутых лакеем дверях, оркестр на секунду замолк, а потом понеслись нежнейшие звуки вальса. Первыми в этом танце полагалось быть молодоженам. Маргарита знала, что ее муж прекрасно справляется со всеми танцевальными па, хотя и не любитель балов.

Сама же она, сопровождая Варю на званые вечера и балы, танцевать умела и любила, но ей редко удавалось это продемонстрировать окружающим.

И вот теперь представился такой замечательный случай! Они поплыли по залу, взметнулись пышное шелковое платье невесты и кружева нижних юбок, закружилась невесомая прозрачная фата.

Уверенная и прямая стать Платона Петровича и пленительная изогнутая фигурка его жены составляли замечательное зрелище. Вдвоем они напоминали собой многочисленные парные статуэтки из фарфора, столь популярные в домах в это время. Варя, когда отец и молодая мачеха прокружились мимо ее кресла, подавила в себе рыдания и хотела развернуть свое кресло прочь от этого упоительного зрелища. Ей невыносимо было видеть то, что она так любила и чего лишилась навсегда. Дмитрий понял чувства жены и помог откатить кресло к стене, чтобы не мешать начавшимся общим танцам.

Было уже за полночь, когда усталые от угощения и веселья гости стали расходиться по комнатам. Новобрачные первыми покинули бал и удалились в дальнюю укромную часть дома, где Платон Петрович распорядился приготовить две комнаты для себя и своей жены. Сюда не долетали звуки и ничьи любопытный взгляд или нескромное ухо не мешали молодым. Маргариту раздевала горничная Настя, бойкая девушка, взятая Прозоровым по хорошей рекомендации.

Настя искренне радовалась за свою молодую хозяйку, ей очень хотелось обсудить с Маргаритой Павловной прошедшее событие, но она понимала, что сейчас барыне не до разговоров. Настя энергичными движениями расчесывала медную копну волос хозяйки, когда в комнату быстро вошел Прозоров. Марго вздрогнула, ей показалось, что муж даже не постучался. Платон Петрович выразительно кивнул горничной, и та, пожелав господам доброй ночи, тотчас исчезла.

Супруги остались наедине. Платон Петрович подошел к Марго, обнял и почувствовал дрожь ее тела.

– У кого тут зубы стучат от страха, так что за дверью слышно, а? – пошутил он.

Марго не ответила и только прерывисто дышала. Прозоров чуть отступил и мягким движением смахнул тонкую сорочку с плеч жены. Та бесшумно поползла вниз, обнажая прекрасную полную высокую грудь с вишневыми сосками.

Молодая женщина смутилась еще больше и попыталась рукой скрыть свою наготу, но муж властным жестом отстранил это препятствие и прильнул страстным поцелуем к долгожданному сокровищу. Марго нерешительно обняла широкую и крепкую шею мужа, он поднял ее на руки и положил на широкую постель. Долго и с упоением покрывали нежное лицо и тело супруги его поцелуи, то жгучие, то нежные, то совершенно безумно сладострастные. Марго изнемогала от водопада ощущений. Но она знала, что главное испытание впереди. И когда муж осторожно раздвинул ее стройные белые ножки, она испуганно напряглась.

– Ничего не бойся, – прошептал он, – доверься мне, сначала будет чуть больно, и, может, и не очень приятно, но потом ты узнаешь рай в моих объятиях!

Марго вздохнула и отдалась во власть этих сильных рук и крепкого, как выяснилось, совсем еще не старого тела. Боль действительно пронзила ее, она вытерпела и не вскрикнула, позволяя новым ощущениям проникать все глубже и глубже внутрь своего существа.

Позже она почти не спала. Лежа с открытыми глазами в темноте, она вновь и вновь переживала произошедшее с нею. Сказать, что она действительно испытала невиданное блаженство, пожалуй, было нельзя, но муж объяснил ей, что все еще впереди, и ей хотелось в это верить. Одна только мысль досаждала своей неприятной назойливостью. А как бы все это могло быть с Дмитрием?

Наутро она открыла глаза и поняла, что в постели она одна. Пока Марго, потягиваясь, раздумывала над этим, появился Платон Петрович."

– Ты проснулась, моя ягодка? – нежно проворковал муж. – Как ты себя чувствуешь? – И он внимательно посмотрел ей в глаза.

Марго покраснела, ее смущали кровавые пятна на простыне и определенный дискомфорт, который она испытывала. Прозоров скинул домашний халат и собирался лечь с нею рядом, но его остановили округлившиеся глаза супруги. Взгляду молодой женщины невольно предстало все мужское великолепие, коим обладал ее благоверный. Оба нерешительно засмеялись, Марго нырнула под одеяло, но ей не удалось там спрятаться от новых любовных утех.

Из своей спальни новобрачные вышли поздно, утомленные и довольные. Варвара разливала чай и долго ждала отца и мачеху к их первому семейному завтраку. С завистливой досадой отметила она молодой блеск в глазах Прозорова и круги под глазами у Марго. Гривин тоже усмехнулся украдкой, наблюдая за тестем, а главное, за своей бывшей возлюбленной. Теперь он корил себя за свою осторожность, которая не позволила и ему отпить из этого живительного источника.

Марго перехватила взгляд Гривина, и ей почудилась скрытая опасность, которую в тот момент она не поняла. Вечером того же дня супруги Прозоровы уехали в Петербург, а оттуда в Италию, где было решено провести медовый месяц.

Глава двенадцатая

Но прежде чем уехать в путешествие, пришлось отдать дань светским формальностям и вытерпеть многочисленные визиты всевозможной родни, знакомых, друзей и приятелей обоих полов. А также самим делать визиты высокопоставленным господам, которым Прозоров хотел представить свою жену. Маргарита с честью выдержала экзамен на звание светской дамы, потому как и ее наряды, пошитые с великолепным вкусом, и умение вести беседу на самые разные темы, и походка, и движения – все говорило о том, что Платону Петровичу и впрямь повезло. Ко всему надо добавить, что молодая жена и домашней хозяйкой оказалась толковой. Вся прислуга первой ощутила на себе требовательный взор и голос новой барыни, который звучал то в кладовой, то на кухне, то в гостиной. Прозоров был доволен. Домашняя жизнь приобрела комфорт и новизну. Ему не хотелось покидать квартиры, и он с особым удовольствием возвращался обратно. В Петербурге после свадьбы супруги прожили несколько недель, и наконец, покончив со светской суетой и неотложными делами на фабрике, отъехали под яркое итальянское солнце. На вокзале их провожал Гривин, который оставался управлять всеми делами в отсутствие тестя. Вещи уже были отправлены в багажный вагон, даны последние указания, Прозоровы и Дмитрий томились на перроне в ожидании отхода поезда. Платон Петрович находился в приподнятом настроении, последний раз за границей он бывал очень давно, только с покойной матерью Варвары. Маргариту же утомили сборы и суета, она хотела поскорее сесть в вагон и наслаждаться убегающими за окном пейзажами. Гривин пребывал в легком раздражении, которое тщательно скрывал, его настораживала растущая прямо на глазах чувственность и теплота между Прозоровыми. Маргарита могла вырваться из чар их прошлой любви, а это не входило в его планы. Раздался долгожданный последний удар колокола, пассажиры поспешили в вагоны. Прозоровы тоже зашли в свое купе первого класса, поезд тихо поплыл, а Гривин долго махал вслед своей шляпой.

* * *

Италия встретила путешественников ослепительным солнцем и ярчайшими красками, невозможными в холодном сером Петербурге. Прозоровы намеревались посетить Флоренцию, с ее знаменитыми шедеврами, загадочную, мистически красивую Венецию, город мертвых Помпеи, и, конечно же, Вечный город – Рим.

Путешествие началось с Флоренции. Ступая по мощеным узким улицам, Прозоровы с трепетом ощущали вокруг себя дыхание истории. Они поклонились всем живописным и архитектурным творениям великих итальянцев. Светящиеся лики мадонн Рафаэля, могучий «Давид» Микеланджело, то, что было знакомо с гимназических времен, предстало воочию. В один из дней супруги посетили церковь Санта Кроче. Там вдоль стен покоились люди, чьи деяния составили славу человечества:

Данте, Макиавелли, Галилей; символическое надгробие Леонардо. С благоговейным трепетом Прозоровы остановились около нескольких плит в полу, под которыми вечным сном спал Микеланджело. Всего несколько мраморных плит, иного цвета, чем весь пол храма, под ногами у потомков!

На знаменитом старинном крытом мосту через реку Арно, где издавна располагались лавки флорентийских ювелиров, Платон Петрович побаловал жену, купив в подарок прелестное золотое кольцо с камеей.

В Венеции, как и всякие путешественники, катались на гондоле по каналам, дивясь разнообразию и красоте палаццо, изогнутых мостов.., и неприятному запаху загнивающей воды. Площадь Святого Марка встретила их, конечно же, тучей наглых и сытых голубей, нахально садящихся на головы и шляпы. А на следующий день та же площадь поразила Прозоровых, полностью покрывшись водой, так, что передвигаться можно было только по деревянным мосткам, специально для этого приспособленным. Марго, хохоча от восторга, высоко поднимая подол, почти бежала вперед от мужа, а сверху на эту суету со своих гигантских постаментов-колонн взирали знаменитые крылатый лев и крокодил. Не обошлось и без посещения магазинов и лавок, торгующих знаменитым стеклом с острова Мурано. Сияние и блеск стоящих на прилавках чудных изделий, слепили глаза, горели разноцветными огнями, переливались тысячами граней, не хуже бриллиантов. Почему-то Марго в одном из магазинов запомнился кот, обычный живой кот. Черный и блестящий, с золотой цепочкой на шее, очень большой и ухоженный, он сидел на прилавке среди стеклянного великолепия и строго смотрел на посетителей своими огромными зелеными глазами. Так, что даже Маргарита не решилась его погладить.

Потом был Неаполь, почему-то показавшийся ужасно запущенным, неухоженным и грязным.

Протянутые через улицу веревки с бельем и домашним тряпьем ужасно веселили Прозорова, а Маргариту приводили в совершенное недоумение. Пришлось совершить восхождение на легендарный Везувий. Сама прогулка оказалась ужасно утомительной – взбираться вверх по нестерпимой жаре, а потом вниз! Кратер не подавал никаких угрожающих признаков, и это обстоятельство даже слегка разочаровало путешественников. Все-таки хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на могучие и непреодолимые силы земли, вырывающиеся из вулкана! Зато с вершины открывался захватывающий по красоте вид на морс и город, залитый щедрым южным солнцем.

Из Неаполя двинулись в Помпеи. Застывший, замерший в своем последнем мгновении мертвый город поразил супругов. Раскопки представили путешественникам все многообразие далекой жизни. Тут были и роскошные дома богачей и жалкие лачуги, жилище поэта и бордель, театр и разнообразные мастерские, развалины храмов и бани, тоже в своем роде храмы, храмы чистоты и здоровья. Осматривая остатки жилищ, Марго невольно смутилась, наткнувшись взглядом на фрески весьма фривольного содержания. Хоть она теперь и была женщина замужняя, но все равно зарделась и поспешно отвернулась. Прозоров же детально рассмотрел изображения, довольно присвистнув и расхохотавшись над смущением жены.

Напоследок Платон Петрович и его жена прибыли в Рим, где провели много времени, тщательно и с удовольствием обходя все достопримечательности. Гигант Колизей, где легендарные гладиаторы бились за право жить и умирать. Форум Романум – остатки великой империи. Необъятный Пантеон, где покоится великий Рафаэль.

Святая Лестница, по которой восходил к Понтию Пилату сам Иисус Христос. Замок святого Ангела, куда великий Верди заключил своего Каварадосси. Величественный храм святого Петра, поразивший своими масштабами и убранством. Под его своды супруги вступили с особым чувством.

Ведь именно он стал источником вдохновения для создателя Казанского собора в Петербурге! Теперь, воротясь домой, в свой холодный и хмурый город, они, глядя на воронихинский шедевр, будут вспоминать свой медовый месяц под ласкающим итальянским солнцем. В храме Маргарита не удержалась и последовала языческому действу – потерла рукой ногу статуи святого Петра и загадала про себя тайное желание, о котором, впрочем, можно было бы и догадаться. Прозоров с усмешкой заметил, что многострадальная нога от многочисленных прикосновений поистерлась и потеряла свою первоначальную форму. Найдя еще одну святыню любопытных – Уста правды, – Марго, конечно же, тотчас опустила ручку в таинственную глубь изваяния.

– Смотри, жена, клянись хранить верность, а то рука твоя там и останется навеки!

Молодая женщина охнула и быстренько вытащила руку и с укоризной поглядела на мужа. Тот засмеялся и обнял ее за плечи.

Маргарита наслаждалась новыми впечатлениями. Ей все нравилось, все хотелось увидеть, попробовать, потрогать. Она по-детски непринужденно и искренне выражала свои любопытство и восторг. Прозорова это приводило в умиление.

Глаза его сверкали, походка была быстрой и упругой, жена с трудом поспевала за ним, когда они колесили по бесконечным старинным улочкам, церквям, лавкам, склонам гор и тропам в поисках все новых и новых впечатлений. Они оба загорели, на щеках красовался здоровый румянец, по вечерам подогреваемый божественным красным вином. Прислуга в отелях, случайные знакомые, все проявляли любопытство к этой яркой паре. Ибо по всему было видно, что ни ее неопытная молодость, ни его благородная седина не являются помехой, когда они остаются вдвоем.

Итальянское солнце, нега, разлитая в воздухе, завораживали Марго и помогали постигать неведомые доселе тайны, извлекать из своего тела новые острые и сладостные ощущения. Прозоров осторожно и постепенно вводил молодую женщину в этот загадочный для нее мир.

Пробыв в Италии два месяца, осенью супруги вернулись домой, и началась обычная семейная жизнь. Маргарита быстро, уверенно усвоила роль жены богатого столичного промышленника. Их дом на Казанской улице всегда был гостеприимен и щедр. Старые приятели Прозорова и новые общие знакомые с удовольствием частенько бывали тут. По-прежнему заходил запросто и доктор Литвиненко. Его отношения с госпожой Прозоровой на первый взгляд казались безоблачными.

И впрямь на самом деле, что неблаговидного померещилось доктору в поведении молодой женщины? Отчего он невзлюбил ее? Валентин Михайлович и сам не знал. Ведь он оставался домашним доктором, и ему теперь подобало лечить и хозяйку. Правда, пока в его услугах она не нуждалась, но Платон Петрович очень надеялся, что этот час настанет.

– Должен заметить тебе, дорогой друг, – сказал как-то Литвиненко, – что твои надежды могут остаться несбыточны. Спору нет, для своего возраста ты вполне здоров, но это не значит, что тебе удастся получить от судьбы подарок – наследника. Хотя, все в руках Божьих, старайтесь! – со смехом заключил он.

Вопрос о возможности рождения Маргаритой ребенка волновал всю семью. Естественно, дитя хотели сами Прозоровы. Об этом постоянно дума-; ли Варя и Гривин, понимая, что их шансы контролировать весь Прозоровский капитал уменьшаются. Он с досадой замечал, что Маргарита превратилась в примерную супругу – нежно любящую, верную и преданную. Дмитрий не находил даже следа от их былой страсти, Марго относилась к нему приветливо ровно, как к родственнику, и не более того.

Это действительно было так. Маргарита, прожив полгода с Прозоровым, поняла, что значит удачный брак. Супругам не нужно было проходить мучительного пути узнавания привычек, скрытых пороков друг друга, привыкания и притирания, на который уходят многие годы. Они прошли этот путь всей предыдущей жизнью Марго в доме своего благодетеля. Поэтому они счастливо избежали разочарований и разрушения иллюзий, столь неизбежных на пути любой семьи.

Судьба уготовила им редкий подарок взаимного узнавания заново, отчего их нарождающаяся любовь становилась все сильнее день ото дня. Конечно, людей без пороков и плохих привычек не бывает. Хоть немножко червоточинки да есть в каждом. Другое дело, как на это посмотреть, можно ли простить, притерпеться, не замечать?

У новоиспеченной госпожи Прозоровой на этот счет оказался просто талант, ведь муж ее относился к категории людей страстных, талантливых в своем деле, работящих, но вместе с тем он частенько бывал резок и даже грубоват. Раздражаясь, он кричал. Однако быстро отходил и, если был виноват, щедро искупал свою вину всевозможными подношениями и водопадом нежного внимания. Сама же Марго превратилась просто в пленительную кошечку, мурлыкающую свою песенку от радости и полноты жизни. И ничто в ее облике уже не напоминало несчастную сироту, живущую добротой посторонних людей.

Маргарита иногда спрашивала себя: счастлива ли она? И боялась ответа, зная, что боги не любят счастливых, а удача изменчива и коварна.

Она старалась не думать о судьбе, не заглядывать в будущее. Если бы она узрела свое будущее, то леденящий ужас охватил бы ее!

Дни проходили за днями, недели за неделями.

Жизнь протекала размеренно и спокойно. С Гривиным Прозоровы виделись теперь нечасто, Дмитрий наведывался в столицу по делам постоянно, а Варя почти не покидала Цветочного, слишком хлопотным всегда являлся ее переезд, да и самочувствие бедной калеки что-то стало резко ухудшаться. Доктор Литвиненко, курсируя между столицей и усадьбой Прозоровых, пребывал в недоумении.

По его мнению, на состоянии больной отражается угрюмое настроение, приступы уныния и отчаяния, которые становились все чаще. Причины всем были известны, но из деликатности о них не говорили.

Гривин все более и более тяготился своей ролью благородного возлюбленного. Он продолжал по-прежнему ухаживать за женой, предупреждать всякое ее желание. В доме весь быт был продуман им до мелочей, чтобы ни что не могло стать помехой для Варвары. Отношения супругов продолжали оставаться добрыми и дружескими, однако незримо копилось напряжение.

Гривин злился на себя, что дал себя околпачить, на бедную свою жену, которую угораздило так неудачно свалиться с лошади, и на Марго, которая предала их тайную страсть. Что она нашла в этом старике? Неужели он действительно способен пробудить сильные чувства? Это потому, что бедняжке не с чем сравнить, вот если бы она оказалась в его, Гривина, объятиях…

* * *

В Петербурге снова стояла зима, кис под ногами снег вперемешку с конским навозом, оставляемым на столичных тротуарах многотысячной армией лихачей, «ванек», ломовиков. Маргарита в пушистой шубке, высоко поднимая «пажом» подол богатого платья, осторожно ступала остроносыми ботиночками, проклиная себя за то, что не надела калош. Наконец ей удалось преодолеть обледенелое пространство, отделявшее ее от порога собственного дома. Размышляя о том, что надо бы выбранить дворника, молодая женщина прямо в дверях столкнулась с Гривиным.

– А, Митя! Рада видеть тебя! – приветливо-равнодушно сказала Маргарита.

– Наше почтеньице, дорогая маменька! – иронично произнес управляющий, наклоняясь над протянутой для поцелуя рукой.

Марго бесил этот тон, который в последнее время стал позволять себе Гривин, когда их разговор никто не слышал. Стараясь отделаться от визита родственника, Марго быстро заговорила:

– Платон Петрович уехал засветло, сказал к обеду не ждать, а будет поздно. Поехал на Выборгскую сторону, на фабрику, оттуда в Сенат, потом в Биржевой комитет, потом еще куда-то, говорил утром, да я уж не упомнила всего. Так ты уж завтра зайди, Митя!

– Стало быть, хозяина не будет к обеду. Отчего бы вам, моя дорогая, не пригласить меня отобедать в вашем обществе? Одной кушать скучно, не так ли?

– Пожалуй, – без всякого радушия согласилась Марго и жестом пригласила Гривина.

Обед подали скоро. Наклонясь над тарелкой и вполуха слушая речи Дмитрия, Маргарита недоумевала. Зачем он здесь, вряд ли муж не уговорился о встрече заранее, вряд ли Гривин не знал, что тестя нет? А может, потому и пришел, что знал, Прозорова не будет до ночи. От этой мысли ей стало не по себе, она положила ложку и молча смотрела на Дмитрия.

– Маргарита Павловна, у вас плохой аппетит! Уж не захворали ли вы? – участливо осведомился гость.

– Нет, просто есть не хочется.

– Напрасно, напрасно! Кухарка ваша отменно готовит, обидится, когда узнает, что хозяйка только ложкой поковыряла! – усмехнулся Гривин.

Прозоровская кухарка Степанида готовила отменно и потому среди прислуги занимала особое положение. Могла даже поспорить с самим Прозоровым или легонько побранить хозяйку. Марго вздохнула и снова принялась за еду.

После кофе она надеялась, что Гривин уйдет. Он продолжал листать газету в гостиной, когда зашла горничная Настя.

– Маргарита Павловна, вы обещались нынче и меня, и Степаниду до вечера отпустить, покуда хозяина нет, – напомнила девушка.

Маргарита ни за что не хотела оставаться с Гривиным наедине, но нарушить обещание, данное женщинам, тоже не могла.

– Хорошо, ступайте, я сама провожу Дмитрия Ивановича! – ответила хозяйка, намекая гостю, что и ему пора собираться, но Гривин сделал вид, что не понял этих слов.

Прислуга ушла, в доме стало совсем тихо.

Видя, что Гривин удобно расположился в кресле и никуда не собирается уходить, Марго взяла шитье и устроилась за столом под абажуром.

– Ты довольна своей жизнью? – вдруг тихо спросил Дмитрий.

Маргарита вздрогнула, они давно уже были на «вы». Она пожала плечами, что тут говорить!

– Но хоть иногда ты думаешь обо мне? – продолжал Дмитрий.

– Зачем мучить себя воспоминаниями о боли, об унижении, о предательстве? – стараясь не волноваться, ответила Марго, – Разве ты помнишь, только боль? Боль от моих поцелуев осталась на твоих губах? Боль от моих чувств?

– Оставим этот разговор, Дмитрий, это ни к чему! Что теперь ворошить прошлое! – Она с досадой бросила работу и встала. Вскочил и Гривин.

– Прошлое? Это вовсе не прошлое! Я и теперь живу моей любовью к тебе!

– Прошу тебя, не надо начинать все заново! – воскликнула Марго.

– Но ведь ничего и не кончалось! Пусть формально я женат, ты замужем, но мы по-прежнему любим друг друга! Мы должны принадлежать друг другу!

Вот в чем дело! Принадлежать друг другу!

Видать совсем измучился с больной женой, вот и потянуло в чужой огород!

Маргарита разозлилась. Да, конечно, она думала о Дмитрие, иногда ее фантазии рисовали грешные картины. Но никогда она не хотела обрести их в реальности. Слишком дорого достались ей благополучие и тихая семейная радость, чтобы принести их в жертву минутной страсти.

Молодая женщина попыталась выйти из комнаты, но Гривин резко схватил ее за руку:

– Нет! Ты не уйдешь! Ты не посмеешь отмахнуться от моих страданий! Я думаю о тебе постоянно, каждый миг! Вспоминаю наши встречи, твои губы, твое гибкое тело! По ночам я изнемогаю, когда представляю тебя в его объятиях, его руки на твоей груди, его губы на твоих нежных устах!

– Замолчи! Замолчи! – Маргарита вырвалась и побежала в спальню с надеждой запереться там. Гривин ринулся следом и ворвался в комнату.

Маргарита не на шутку испугалась. Кричать?

Звать на помощь? Прибегут дворник, швейцар, и что она скажет о своем обидчике? Надо успокоить Гривина, отвлечь его! Но Дмитрий, казалось, обезумел. Вся долго скрываемая страсть закипела в нем, кровь бросилась в голову, он ничего не видел, кроме мечущейся Марго. Не слышал ее слов, которыми она пыталась остановить насилие над собою. Гривин схватил Маргариту, терзая на ней роскошное платье и дорогое белье, поволок свою жертву на широкую постель и овладел ее телом. Овладел грубо, неистово, потом упал на подушки и замер в изнеможении.

Потрясенная, раздавленная, распластанная на простынях Марго лежала молча, она даже не плакала и не кричала, ей хотелось умереть, прямо сейчас.

– Я застрелюсь, ей-богу! Не могу жить без тебя! – простонал Дмитрий, не решаясь более дотрагиваться до нее.

Марго не ответила, она пыталась понять, что происходит внутри ее. Да, иногда, будучи в постели с мужем, она представляла на его месте Гривина, и тогда ее ощущения приобретали особую остроту. Сейчас же ее тело чувствовало только резкую боль, а душа – стыд и мерзость. Она, продолжая молчать, поднялась и стала демонстративно резко сдирать c'-себя оскверненную одежду.

Гривин с колотящимся сердцем смотрел на эту зовущую наготу. Вокруг разлеталось кружево разодранного белья, тяжелое платье растоптано на полу. Волна неутолимого возбуждения снова подступила к Дмитрию. Не совладав со своим естеством, он резко прислонил Марго к стене, с силой удерживая ее руки по сторонам. Его колено бесцеремонно раздвинуло ее полные ноги, а губы впились в рот Марго. На этот раз Маргарита не билась в его руках, потому что темная сила животной страсти охватила и ее. Слияние их тел было бурным, долгим и мучительно сладострастным.

Неизвестно, сколько прошло времени, только любовники очнулись от грохота проезжающего за окном ломовика. Реальность совершенного ужасного греха обступала, как ночная темнота. Говорить не хотелось. Гривин быстро оделся и выскользнул прочь из дома. Маргарита с трудом поднялась и стала собирать по комнате остатки белья и изуродованное платье, чтобы эти преступные следы не попались на глаза горничной. Платье придется тихонько отдать старьевщику, а мужу сказать… Боже, что сказать! В глаза как глядеть! Провалиться сквозь землю! Умереть!

Маргарита опустилась на край кровати. Как теперь жить с грузом такого греха? Но ведь она не виновата, он взял ее силой! Не-е-е-т! Еще как виновата! Ведь ты испытала такое блаженство, которого никогда не знала с Прозоровым!

Марго застонала и закрыла лицо руками. Тихая семейная идиллия рухнула.

Глава тринадцатая

Вернувшись поздно домой, Платон Петрович подошел к спальне жены и с изумлением обнаружил, что дверь заперта. Он нерешительно поскребся:

– Маргоша, милая, ты уже спишь?

– Да, дорогой, ступай нынче к себе, мне что-то нездоровится! – раздался в ответ слабый голос Маргариты.

Прозоров еще какое-то время потоптался нерешительно, а потом ушел спать, пытаясь вспомнить, не приходится ли на сегодняшний день обычное женское недомогание.

Маргарита после ухода Гривина долго не могла прийти в себя. Первой была мысль о смерти.

Она не могла теперь жить с человеком, которого обманула, предала. Пусть муж намного старше, пусть не было между ними дикой неимоверной страсти, но были уважение, теплота и нежность.

Теперь она сама растоптала все это, смешала с пороком, с чудовищной животной чувственностью! Смерть, только смерть спасет ее от позора, от его презрения и ненависти!

С этими мыслями Маргарита открыла комод, желая пока там укрыть испорченную одежду, и взор ее упал на старую юбку, одиноко висевшую в уголке. Именно в этой юбке была она в тот страшный день, когда свершила свой злой умысел против Варвары. Лихорадочным движением руки она проверила карман. Есть! В глубине, в складках так и осталось несколько таинственных крупинок, несущих погибель. Руки молодой женщины затряслись от волнения, она никак не могла вытащить заговоренную соль. И именно в этот момент раздался стук в дверь и прозвучал голос мужа. Маргарита изобразила, что уже спит, она боялась открыть дверь и посмотреть в глаза Прозорову. Замерев, слушала она, как затихли тяжелые шаги по коридору. Крупинки оставались в кармане юбки, а стремление наложить на себя руки как-то неожиданно прошло. Маргарита легла в постель и продолжала думать. Под утро она пришла к мысли, что Платон Петрович должен все узнать. И пусть казнит ее, она снесет от него любое наказание, унижение, изгнание, развод. Это и будет искуплением ее вины. Решив поступить таким образом, несчастная задремала..

Проснулась Маргарита поздно. Настя уже два раза приходила будить хозяйку. Марго вышла к завтраку в дурном расположении духа. С утра мысль о признании уже не казалась ей такой неоспоримой. Как объяснить неожиданный порыв Гривина? Изобразить его насильником? Вряд ли Прозоров поверит, что ненаглядный, разумный, благородный зять, в котором он души не чаял, вдруг ни с того ни с сего изнасиловал свою мачеху! Значит, это она повела себя неподобающим образом!

– Выспалась, душенька? – прервал ее размышления супруг. – Как твое здоровье? Я беспокоился о тебе вчера.

– Спасибо, милый, голова немного болит, – вяло ответила жена.

– Верно, вчера за обедом много выпили вина с Митей, – продолжал Платон Петрович.

Так! Стало быть, прислуга уже доложила!

– И что это ему приспичило искать меня вчера, он знал, что я буду занят весь день? – недоумевал Прозоров.

– Он вовсе и не к тебе приезжал, а ко мне, – неожиданно для самой себя солгала Марго. – Он хотел поговорить о Варе.

– А что тут говорить? – удивился муж.

– Видишь ли, есть вещи в жизни женщин, которые понятны только им. А так как Митя при Варе не только муж, но и сиделка, он хотел поговорить о некоторых деликатных проблемах Вари.

– Хм, – Прозоров поковырял вилкой в тарелке, – и что же, поговорили?

– Нет, разговора не получилось. Трудно им приходится.

Платон Петрович, еще думая о неожиданном визите зятя, спросил:

– Видно все же, что говорили вы долго, и ушел он поздненько. Дворник Анисим не видал вроде, как Митя удалился.

Ох уж этот Анисим, точно сторожевая собака!

– Твой Анисим лучше бы под ноги себе смотрел да на тротуар, свою работу бы делал как следует! – вдруг неожиданно зло вскричала Марго. – Я вчера чуть не упала на льду, прямо у порога!

– Полно, полно матушка! Чего раскричалась!

Ты и верно не с той ноги встала! А Аниська уже с рассвета лед скалывает, я и сам поскользнулся. – Прозоров примирительно поцеловал жену в макушку и поднялся из-за стола. – Пора уже, поеду, к обеду не жди!

Маргарита осталась сидеть за своей остывающей чашкой кофе. Вот и все. Произнесены первые слова лжи, теперь потянется эта пакостная паутина на всю жизнь!

* * *

Последующие дни проходили для молодой женщины в тяжких раздумьях. Гривин уехал в имение, и они почти не виделись. Поэтому постепенно острота переживания прошла, боль притупилась, стыд поутих. Марго находила все больше и больше оправданий для своего преступления, которое уже не казалось ей таковым. Отношения ее с мужем оставались прежними, и Марго успокоилась. Во всяком случае, она уже не искала способы свести счеты с жизнью или обнародовать нелицеприятную правду. Однажды на обед приехал доктор Литвиненко. Разговор за столом вертелся вокруг политики, которая хозяйку дома интересовала мало, поэтому Марго все больше молчала.

И так же в полном безмолвии она вдруг выронила из рук чашку и мягко скользнула на пол. Несколько секунд муж и гость ошарашенно смотрели на пустой стул, а потом бросились ей на помощь.

Платон Петрович отнес жену в спальню и по требованию доктора оставил их вдвоем. Через какое-то время Литвиненко снова позвал Прозорова.

– Марго уже пришла в себя и полулежала на кровати. Лицо по-прежнему оставалось бледным, но имело смущенный вид. Зато доктор просто сиял.

– Ну, Платон Петрович, любит тебя судьба! Поздравляю! Будет у тебя наследник или наследница!

– Господи ты Боже мой! – Потрясенный Прозоров кинулся обнимать жену.

– Тихо, тихо! Не тереби ее так! – засмеялся Литвиненко.

– Так я тогда тебя обниму, дорогой ты мой! – И Платон Петрович принялся мять доктора в объятиях.

Вошла горничная, и хозяин с гостем пошли в гостиную, чтобы дружным возлиянием отметить радостную новость. Настя поздравляла хозяйку и что-то весело щебетала. Маргарита же пребывала в размышлениях. Сомнения закрались в ее душу – уж не Гривин ли истинный отец будущего ребеночка?

* * *

Новое свое состояние Маргарита переносила довольно легко. Правда, ее мучила тошнота, но это скоро прошло. Фигура долго продолжала сохранять стройность. Только уж ближе к концу необходимого срока стал расти аккуратненький животик, который приводил Прозорова в неописуемый восторг. Платон Петрович теперь просто молился на свою жену, буквально носил се на руках, бросался выполнять самые несуразные капризы и требования. Маргарита округлилась, подурнела лицом, но для мужа оставалась воплощением красоты и женственности. Доктор Литвиненко приходил часто.

– Осмотры всегда смущали Марго. С пунцовыми щеками она удалялась вслед за доктором в спальню, стараясь приурочить его визиты на то время, когда мужа не бывало дома.

Гривины узнали новость из первых рук. Сам –Платон Петрович, раздуваясь от гордости, сообщил радостное известие Гривину. Тот долго тряс руку тестя и ушел в глубокой задумчивости. Вскоре Маргарите пришло письмо от Варвары.

«Дорогая Марго! Чего греха таить, ваша новость потрясла меня, хотя нельзя сказать, что она явилась для всех неожиданностью. Я долго думала о жизни нашей семьи в последнее время, о тебе, об отце, вашем браке, своем замужестве. Мне было очень трудно переоценить свое место в нашем маленьком изменившемся мире. Конечно, для папы теперь важней всего ты и новый маленький человек. Я больше не смысл и суть его жизни, как это было раньше. Трудно признавать подобное, но приходится. Еще трудней постоянно сравнивать твою жизнь и мою, особенно памятуя прошлое. Но все-таки я заставила себя, я честно признаюсь тебе в этом, принять с открытой душой и сердцем тебя в роли нашей мачехи и по-прежнему моей подруги, а также того, кто скоро придет в этот мир. Он придет и станет центром нашей семьи. И единственным наследником. Это тоже надо произнести вслух, чтобы не было недомолвок между всеми нами. Мне трудно писать все это, но я все-таки люблю тебя и верю, что и ты любишь меня, как в юности. Ведь между нами ничего не стоит, верно?»

«Верно, верно», – усмехнулась про себя Марго. Конечно, теперь она царица положения, с ней нельзя не считаться, ее надо любить, ведь мало ли как жизнь обернется!

Наступило питерское лето, душное, знойное.

На мебели появилась ненавистная неизбежная в эту пору рыжая пыль от высохшего конского навоза, «аромат» которого разливался по всему городу. Марго почти не выходила из дому. Доктор настаивал на поездке в Цветочное на все лето, ведь загородный воздух так полезен. Но молодая женщина наотрез отказалась покидать дом на Казанской улице, говоря, что боится оказаться в нужный момент без врачебной помощи, что в дороге ее, не дай Бог, растрясет. Доктор уверял ее, что ей ровным счетом ничего не грозит, а ближе к сроку он сам приедет в Цветочное, но все уговоры остались безрезультатны. Маргарита даже помыслить не могла, чтобы остаться наедине с Гривиными и погрузиться в пучину лжи и лицемерия. Один раз Прозоровы заезжали в усадьбу на несколько дней. Молодые женщины встретились со странным чувством. Несмотря на искреннее письмо Вари, прежней теплоты между ними так и не возникло. Слишком явно переменилось положение Маргариты. Они как бы поменялись местами. Теперь молодая мачеха стала царицей положения. Дмитрий тоже не знал, что ему и думать. Рухнула его надежда на возрождение в душе Маргариты прежней страсти. После того безумного визита они стали еще дальше друг от друга. Маргарита всячески подчеркивала это Гривину, когда предоставлялась возможность.

Она не оставляла ему ровно никаких надежд на возобновление свиданий или просто на ответное чувство. Будущий ребенок стал щитом, за которым она укрылась от его домогательств. Гривин несколько раз пытался заговорить с Марго, но всегда получал равнодушный взор и полное нежелание понимать предмет беседы. Но такая тактика на самом деле давалась Маргарите с трудом. Всякий раз, когда Гривин говорил с нею или просто смотрел на нее, сердце Марго начинало бешено стучать, кровь приливала к щекам, ноги подкашивались. Все это пугало ее, так как могло отразиться на здоровье малыша. Поэтому Маргарита всячески избегала общения с Гривиными и предпочла спокойствие в знойном пыльном городе.

Между тем положенный природой срок стремительно подходил к концу. Молодая женщина почти не выходила из дому, доктор приезжал каждый день и всегда оставлял записку, куда за ним послать в случае надобности. Прозоров, уезжая в контору фабрики на Выборгскую сторону, весь день потом пребывал в тревожном ожидании. Несколько раз уже заходил он помолиться Казанской Божьей матери, чего не делал очень давно.

Подъезжая в очередной раз к дому, Платон Петрович увидал коляску доктора, и сердце его екнуло. Взлетев через две ступени по лестнице, он остановился, не решаясь войти в спальню жены, Оттуда доносились какие-то звуки, взволнованные голоса и быстрые шаги. «Господи, помилуй, только бы жива! Только бы все было благополучно!» – подумал Прозоров, и в это время дверь отворилась и выглянула пожилая акушерка. Увидев перекошенное лицо хозяина дома, она улыбнулась и жестом позвала его войти. Прозоров на цыпочках вошел и замер у изголовья кровати жены. Глаза ее были закрыты, и под одеялом уже не проступал круглый живот.

– Неужто свершилось? – прошептал Платон Петрович.

Маргарита открыла глаза и устало улыбнулась мужу. Платон Петрович оглянулся, ища глазами виновника суматохи. И только тут он заметил в углу Настю, которой был на время поручен новорожденный младенец, туго завернутый в пеленки. Вошел, вытирая руки, Литвиненко.

– Вот, брат Платон Петрович, поздравляю тебя с сыночком! Все обошлось, а то я уж было заволновался – быстро он на свет Божий выбрался! Мать его всласть и накричаться не успела, а он уже тут как тут!

Прозоров затуманенными от слез глазами смотрел на доктора, на жену, на сына и не верил своему счастью. Маргарита стала дремать, и все вышли потихоньку. Ребенка унесли в детскую, которая уже давно была приготовлена, а кухарка Степанида побежала за своей дальней родственницей, которую решено было взять нянькой для младенца.

Платон Петрович и Валентин Михайлович поспешили в хозяйский кабинет, куда в скорости был принесен по их требованию огромный поднос с закусками и графин с водкой. Там они и заперлись надолго. Поздно вечером, когда Маргарита кормила малыша грудью, она спросила горничную о муже.

– Не может, барыня, Платон Петрович прийти-с к вам!

– Да отчего? Уехал куда?

– Никак нет, не могут они в таком состоянии никуда ни ехать, ни ходить. В кабинете изволили почивать.

– Ax, вот в чем дело! – засмеялась Маргарита. – А доктор?

– Ну, доктор крепче, видать, оказались. К себе уехали, приказывали позвать, ежели чего.

* * *

Через несколько дней явился Гривин, нагруженный подарками и цветами, с поздравлениями от себя и своей жены. Маргарита была еще слаба и встретила посетителя лежа на кушетке.

– Чудесно выглядишь, дорогая Марго! Вот универсальное средство для всех женщин, чтобы чертовски похорошеть! – Дмитрий расцеловал Маргариту, продолжая осыпать комплиментами. – Можно ли будет лицезреть ваше драгоценное потомство?

– Ребенок спит. Пойди в детскую, но только тихонько, у него очень чуткий сон.

Гривин удалился, и его не было довольно долго. Наконец он появился и попросил хозяйку подать чай. Горничная скоро явилась с подносом, на котором красовались серебряный чайник, сахарница, сливочник, ломтики розовой ветчины, белый хлеб и аппетитная горка пирожных. Гривин с удовольствием принялся угощаться, а Маргарита лишь отхлебнула из своей чашки.

– Как называть думаете?

– Даже не знаю, устала думать об этом. Все имена по святцам перебрала. Как Платон Петрович решит, так и будет!

– А моего мнения не хочешь знать? – осторожно поинтересовался Дмитрий.

– На что мне твое-то мнение? – равнодушно передернула плечами Марго.

– Разве сие удивительное событие произошло без моего участия? – вкрадчиво продолжал Гривин.

– Много о себе мнишь, батюшка! Умерь свои фантазии! – грубо оборвала его собеседница и резко встала. – И впредь запомни, Гривин, ежели ты хочешь, чтобы мы не превратились в смертельных врагов, оставь эти ужасные мысли, оставь свои несбыточные мечтания, отступись от меня совсем! Да, я согрешила с тобой, но своими страданиями я искупила свой грех! Бог простил меня и подарил мне моего мальчика!

– Не надо так горячиться, Марго! Я просто сказал о том, что увидел. Посмотри сама хорошенько, и ты убедишься, что я был прав. Пусть Платон Петрович радуется, чудеса и впрямь случаются. И у старичков дети появляются! Но мыто с тобой знаем правду, и кроме нас ее никто не узнает!

– Нет, нет! – в отчаянии вскричала Марго. – Нет у нас с тобой никакой общей тайны и не будет никогда!

– Ты ошибаешься, родная! Это уже вторая наша с тобой тайна! Вспомни о бедной моей супруге, так странно упавшей с лошади! Я долго думал об этой истории и пришел к выводу, что здесь и впрямь не обошлось без бесовского начала. И ты, дорогая, как мне помнится, приложила к этому руку!

Маргарита побелела и пошатнулась.

– Ты негодяй, Митя! Ты не можешь серьезно верить в подобное! Ты воспользовался моей слабостью, вытянул из меня эту дикую историю и сам же доказывал мне, что это полная чушь!

И потом, я была в таком расстройстве из-за тебя, между прочим, что мне могла показаться правдой какая угодно чертовщина! – Она закрыла голову руками и застонала:

– Гривин, Гривин! Все умерло, прошло! Оставь меня и моего мальчика!

– Маргарита! Ты не понимаешь! Это судьба, которая так подло разлучила, сводит нас обратно!

Не плачь, подумай спокойно, ты и твой ребенок, наш ребенок – наследник большей части состояния. И Прозоров не вечен, и Варя все хуже и хуже день ото дня…

– Замолчи! Уходи! Не смей даже думать подобным образом, – закричала молодая женщина, но в голосе ее Гривин не услышал уверенности.

После ухода Гривина Марго бросилась в детскую. Там, около покрытой кружевной занавеской кроватки, хлопотала Евдокия, опрятная молодая женщина, взятая нянькой к ребенку. Мать склонилась над колыбелью, тревожно разглядывая личико сына и пытаясь увидеть в нем знакомые черты. Малыш спокойно посапывал во сне, но вдруг всхлипнул и приоткрыл глаза. Марго вздрогнула. Ей показалось, что на нее и впрямь смотрели глаза Дмитрия. Она поспешно вышла, уверяя себя, что в сморщенном младенческом личике ничего не разглядишь.

По прошествии некоторого времени Прозоровы отнесли мальчика в церковь, где при крещении дали ему имя Николай.

Глава четырнадцатая

Прошел год. Жизнь Прозоровых текла спокойно и размеренно. Маргарита оказалась заботливой и нежной матерью, умеренно строгой и бесконечно любящей свое дитя. Дом на Казанской постепенно наполнялся детскими вещами и игрушками, детскими болезнями, детскими радостями и громким плачем. Няня Дуняша, как стали ее звать в доме, стала правой рукой хозяйки, вызывая тем самым раздражение нарядной и самолюбивой горничной Насти.

– Деревенщина! Ей бы коров пасти, а не господских детей нянчить! – шипела она вслед няньке, когда та плыла в детскую, раскачивая пышными бедрами.

Маргарита только смеялась, глядя на это соперничество, однако никаких серьезных склок в доме не допускала.

Когда Николеньке исполнился годик, по настоянию Литвиненко, Марго все-таки решилась поехать на лето в усадьбу. Платон Петрович отправился в Цветочное сделать необходимые распоряжения и вернулся необычайно расстроенный. Маргарита всполошилась, она давно не видела супруга в таком подавленном настроении.

– Что такое, Платон Петрович? Ты сам не свой!

– Видишь ли, Маргоша, чувствую себя преступником! Конечно, ты и –Коля – моя первая Забота и радость. Но ведь у меня еще и дочь есть! Дочь – инвалид! Я, видно, одурел от радости, что забыл о ней! Вернее, конечно, я не забыл, что она существует, но я утратил остроту ощущения ее боли. И вот снова увидел и почувствовал, как она страдает, как она несчастна!

Как одинока!

– Одинока? Но ведь Митя во всем ей помощь и опора! – удивилась Марго, хотя про себя она уже догадывалась, что происходит между Гривиными.

– Спору нет, Дмитрий благородный и мужественный человек! Во имя своей любви он обрек себя на страшное испытание, которое вряд ли сможет выдержать. И в этом нет его вины, он молодой здоровый мужчина, хочет жить полноценной жизнью, но и разорвать моральные оковы, которые связывают его с Варей, он тоже не может. Они очень любили друг друга, но тяготы Вариного состояния постепенно превратили их взаимоотношения в пытку!

Марго отвернулась, чтобы муж не увидел выражения ее лица. Кому, как не ей, знать о том, как благородный Дмитрий преданно любил свою жену!

– Варя очень изменилась за последнее время.

Мы давно не виделись, и я просто ужаснулся, как она стала плоха! – продолжал удрученно Платон Петрович.

– Что же изменилось?

– Душа, душа ее перестала верить в исцеление! Она угасла! Не надеется, не хочет жить!

Маргарита интуитивно понимала, что происходит с падчерицей. Варя почувствовала, что Гривин не любит ее, что она не желанная для него женщина. И хоть в поведении самого Гривина ничего не изменилось, Варя уловила его фальшь.

Болезнь сделала ее пронзительно чуткой. Но она не могла ни в чем ни винить, ни упрекнуть мужа, просто их души, как лодки, поплыли в разные стороны, и чем дальше, тем быстрее.

– Может, вы с Коленькой рассеете ее хандру?

– Вряд ли! – Маргарита пожала плечами. – Боюсь, что наш ребенок будет только раздражать ее.

Тем не менее решено все-таки было ехать. Уговорились, что Платон Петрович будет приезжать как можно чаще. В Цветочное поехали и Настя и Дуня. Сборы носили долгий и шумный характер. Паковали сундуки и чемоданы, коробки и мешки. Во всем доме стоял гам, крики и суета.

Прислуга носилась как угорелая. Коленька нервничал и плакал не переставая. Наконец, все вещи были собраны, снесены дворником Анисимом вниз и уложены в экипаж. Степанида провожала семью, стоя на тротуаре. Она оставалась в столичном доме одна из всей прислуги ухаживать за хозяином, когда он воротится.

– Ну, с Богом! – Кухарка перекрестила путешественников, со слезами глядя на всеобщего любимца Николеньку.

– Полно, Степанида, не реви, через пару месяцев вернется Николай – не узнаешь! – сказал Прозоров, махнул рукой и лошади тронулись на Царскосельский вокзал.

С особым чувством приехала Маргарита вновь в любимое ею Цветочное. Уже издалека с дороги виднелся старый двухэтажный дом, почти скрытый деревьями, из-за чего он казался еще более приземистым. За ним раскинулся парк с заброшенной аллеей, где начинался ее роман с управляющим. Марго удивилась, что сердце ее оставалось спокойным, не выпрыгивало из груди, как бывало раньше, когда они заезжали в усадьбу с Прозоровым. Теперь она прибывала сюда не бедной приживалкой, а полноправной хозяйкой. По ее распоряжению комнаты, где собирались жить Маргарита с ребенком, были заново отделаны.

Маргарита удивлялась: дом раньше казался ей необъятным, теперь же разросшаяся семья помещалась здесь с трудом. За домом садовник сделал для малыша закуток, где он мог беспрепятственно играть в обществе своей няньки. Словом, она всем и всюду распоряжалась в имении, с нею советовался Платон Петрович.

Лошади остановились у крыльца, где уже поджидали гостей Гривины. Снова началась суета, шум, возгласы, поцелуи, Колин плач, опять сундуки и чемоданы, топот прислуги. Маргарита, легко спрыгнув с подножки, быстро подошла к Варе и обняла ее. Ровесницы, мачеха и падчерица, некоторое время смотрели друг на друга, прежде чем произнести уместные слова приветствия. Варвара и впрямь подурнела. Изменилось выражение некогда прекрасного лица, оно стало страдальческим. Обозначились горькие складки у рта, вокруг глаз проступили мелкие предательские морщинки. Марго рядом с Варей выглядела слишком здоровой, пышнотелой, крепкой.

– Митя правду говорил, ты стала просто красавица! – улыбнулась Варвара.

Марго не могла того же сказать бедной калеке, да и та не потерпела бы лицемерия. Поэтому Маргарита смущенно махнула рукой и поспешила здороваться с Гривиным, который приветствовал ее с особым чувством.

Проживая в Цветочном, Маргарита в полной мере ощущала, как преобразился мир вокруг нее.

Рождение Коли заставило Прозорова изменить завещание, и все знали об этом. Теперь она вместе с сыном наследовала две трети мужниных богатств. Варвару отец не обидел, ей с Гривиным отходила треть недвижимого имущества и капитала. Прислуга, которая знала ее по старым временам, быстро усвоила привычки новой барыни.

И хоть в людской и злословили по ее поводу, мол, из грязи да в князи, слушались приказов беспрекословно. Правда, Маргарита не злоупотребляла ролью хозяйки, оставляя это за Варварой, которая все-таки жила в этом доме постоянно. Споры возникали о том, кто будет заказывать повару обед, кто и какие указания дает прислуге, как лучше варить варенье и о прочих чрезвычайно важных и принципиальных проблемах. Поначалу между молодыми женщинами вспыхнуло скрытое соперничество, но Марго вовремя опомнилась и отошла в тень. Пусть все будет так, как хотела Варя. Единственно, куда Варвара не решалась совать свой нос, это был уход за ребенком. Коленька вызывал у Вари сложные чувства.

Она как бы любила его против своей воли. Не любить это прелестное существо было невозможно, но этот ангел, сам того не ведая, украл у нее, Вари, большую часть наследства и отцовскую любовь. Иногда Варвара вдруг начинала мечтать, а вот если бы Марго не стало, ведь и молодые умирают часто! Тогда бы она вырастила Колю как сына. Она долгим взглядом смотрела на ребенка так, что Маргарита пугалась и уносила его, будто прочитав мысли падчерицы.

Платон Петрович, пожив недельки две с семьей, уехал в столицу. Маргарита Павловна скучала по мужу, скучал и мальчик, который каждый день искал отца по закоулкам дома и сада. Во время этих прогулок к ребенку с няней часто подходил Дмитрий Иванович. Играя с мальчиком, он жадно вглядывался в его личико, пытаясь угадать там свои черты. Как бы ему хотелось, чтобы его догадка оказалась правдой! Никогда раньше он и помыслить не мог, что вопрос об отцовстве будет так сильно волновать его душу.

Если не может быть ребенка в законном браке, то пусть будет хотя бы дитя у любимой женщины! Что бы он теперь не отдал за то, чтобы эта женщина и этот чудный ребенок были его семьей!

Но еще лучше, если они унаследуют и все капиталы Прозоровых целиком! Поэтому, когда Платон Петрович отбыл в Петербург, Гривин решил возобновить свои попытки воскресить прежние чувства в бывшей возлюбленной.

Но Маргарита почти не оставалась одна. То она с Варей в комнатах или парке, то у себя, но с горничной. А чаще всего на руках у нее Коленька и, конечно же, рядом нянька Дуняша.

Выманить запиской куда-нибудь от глаз подальше тоже представлялось довольно сложным делом. Все же Гривину удалось незаметно положить неприметную бумажку прямо перед глазами Марго, когда она сидела у окна с шитьем, любуясь заходящим солнцем. Солнце садилось в темные облака и освещало их снизу необычайно ярким огнем. Отблеск этого сумасшедшего солнца золотил волосы Марго, делая их цвет совершенно фантастическим. Дмитрий будто случайно проходил мимо. Наклонившись к траве, сделал вид, что поднял нечто, оброненное Марго. Это и была записка с мольбой о свидании в «их» аллее. Он положил записку на подоконник и, слегка поклонившись, отошел несколько шагов, так, чтобы наблюдать за окном. Некоторое время огненная грива Марго оставалась неподвижной. Затем, оглянувшись украдкой, молодая женщина быстрым движением развернула листок, прочла, и лицо ее выразило одновременно раздражение, испуг, но и какое-то тайное неосознанное удовлетворение.

Именно этого чувства Маргарита и боялась в себе. Теперь она могла торжествовать – Гривин у ее ног, молит о любви и страдает при мысли о возможном отцовстве. Это ли не сладкий миг торжества и отмщения!

Марго растерзала бумажку на мельчайшие кусочки и продолжала шить, иногда поднимая голову, чтобы полюбоваться закатом. Гривин постоял еще немного в своем укрытии, однако Маргарита ни жестом, ни взглядом не дала ему понять, что желает возобновить их тайные встречи. Раздосадованный управляющий уехал в контору мастерских и не появлялся до глубокой ночи, так что Варвара стала беспокоиться и послала за мужем человека.

Марго казалось, что в Цветочном она может не опасаться, что Гривин не повторит то, что позволил себе на Казанской улице. Слишком много риска быть услышанным или увиденным, тем более что рядом с комнатой Маргариты находилась детская, где постоянно чутко спала Дуняша. Поэтому Марго не боялась неожиданного ночного вторжения Дмитрия. Однако она недооценила степень его вожделения. Иногда жажда обладания заставляет человека совершать опасные вещи.

Однажды за чаем Гривин вдруг завел разговор о странных явлениях, о человеческих состояниях, необъяснимых с точки зрения науки.

– Недавно я прочитал в одной газете сообщение о человеке, который мог управлять злой волей других людей. Нечто вроде гипноза или колдовства.

– И что же ему удавалось сделать? – полюбопытствовала жена, не подозревая о том, что сама является жертвой этого феномена.

– К сожалению, его возможностями воспользовались корыстные люди, жаждущие смерти законных наследников. Тайна природы оказалась тесно связана с преступлением. Газета пишет, что всех участников этой истории арестовала полиция.

– Но где же все это произошло? – продолжала интересоваться Варвара.

– Далеко, не у нас, во Франции, кажется, – безразличным голосом закончил Гривин и посмотрел на Марго, которая за все это время не проронила не слова.

Разговор еще продолжался, Варя и Дмитрий спорили о природе гипноза, а Маргарита поднялась и, сославшись на хлопоты о сыне, ушла.

Сердце ее колотилось. Вот каким образом Гривин заставит ее повиноваться его прихотям! Шантаж!

И какой же глупой и слабой она была в тот миг, когда поддалась видимости его участия и рассказала всю эту дикую историю, в которую теперь сама уже верила с трудом. Какое-то время Марго не могла мыслить от страха, и только гораздо позже она поняла, что Дмитрий просто так, без ущерба для себя, рассказать эту историю не может, тогда всплывет и его роль двуличного жениха. Но на что он рассчитывает тогда? Просто испугать ее? Он добивается тайной встречи, это несомненно! Придется рискнуть и согласиться.

* * *

Прошло несколько дней, и случай представился. Маргарита, как и Варвара, много внимания уделяли работникам мастерских, их семьям, их простой жизни. Они часто посещали рабочие квартиры, обходили больных, помогали бедным.

За то время, пока Гривин был управляющим, жизнь работников существенно улучшилась. Гривин убедил Прозорова, что расходы на улучшение жизни рабочих дадут свою прибыль. Меньше недовольных, лучше работа, больше порядка.

Правда, в последнее время и на Прозоровских фабриках появились крушители устоев империи.

Повсеместно наблюдались случаи неповиновения фабричной администрации, то тут то там выдвигались всякого рода требования. Прозоров считал, что крикунов надо нещадно выбрасывать вон с «волчьим билетом», но это не решало проблемы. Невозможно было изолировать мастерские, а тем более фабрику в столице от распространения революционной заразы. Поэтому и жена, и дочь хозяина без устали посещали рабочие семьи, стремясь тем самым погасить разрушительные настроения, которые порождаются беспросветной жизнью, отчаянием и бедностью. Маргариту жены рабочих любили, она была искренна в сострадании. Особенно теперь, когда она стала матерью, забота о лечении больных детей, об их обучении стала постоянной. Варя, прикованная к своему креслу, меньше могла ездить к рабочим, зато они сами приходили к ней со своими жалобами и просьбами. Каждый день в передней томился какой-нибудь проситель, искатель ее заступничества.

И вот в очередной раз Маргарита отправилась в рабочий поселок при мастерских навестить молодую роженицу. Собрав узелок белья и пеленок для новорожденного, она села в двуколку и, правя сама, уехала одна. Гривин проводил ее взглядом и вскорости тоже отбыл в контору. Но до конторы он не доехал, а, остановив лошадь на повороте, спешился и стал ждать. Прошло больше часа, прежде чем показалась Маргарита. Она была почти уверена, что их встреча должна произойти, поэтому не удивилась и остановила лошадь. Дмитрий взял кобылу под уздцы, и Марго вышла из двуколки.

– Как ваша подопечная? – поинтересовался Гривин.

– Теперь все хорошо, – ответила Марго, понимая, что Гривина вовсе это не волнует.

– А вот мне совсем не хорошо, дорогая Марго!

Маргарита вздохнула и крепче сжала в руке кнут. Гривин заметил этот жест и усмехнулся:

– Не бойся, я больше не позволю безумным страстям одолеть меня. Но мне стоит это большого труда! Я не могу ни есть, ни спать, ни работать, когда вижу тебя!

– Оставь красивые слова, Митя! Ведь ты испугал меня своими намеками, испугал намеренно!

Ты использовал мою слабость, чтобы шантажировать меня моей тайной! Но это и твоя тайна, Митя! Ради кого я взяла грех на душу? Да и был ли этот грех? Мистика! Глупость, стечение обстоятельств, мой страх и моя страсть! Но теперь ничего уже нет! Есть другой мир, который я построила. И мне ни за что не хочется его терять.

– Вот именно! У тебя есть удобный и уютный мирок, тебе там комфортно и спокойно. Ты счастлива, а я подобен выброшенной за порог собаке! Я тоже хочу попасть в твой ласковый мир, я хочу твоей любви и тепла! И если ты не пустишь меня, я разрушу его!

– Но что ты задумал? Опомнись! Ты собираешься рассказать своей жене по чьей вине она якобы стала калекой? Только не забудь и о своей роли в этой драме, о том, что ты никогда не любил ее, а боялся ее отца, дрожал за свое место и мечтал о ее миллионах!

– Пусть все летит в пропасть, если мы не можем быть счастливы! Это безумие, что ты и наш сын не принадлежите мне, что я должен носить проклятую маску благородного супруга, состоять сиделкой при неподвижной калеке, вместо того, чтобы сжимать в объятиях обожаемую женщину! Видеть, как растет мой сын, не зная, кто истинный его отец!

– Но почему же ты не был таким смелым и откровенным до своей женитьбы? Почему теперь ты хочешь погубить уже не только себя, но и меня, и моего сына? – горестно воскликнула Марго и сама же и ответила:

– Это потому, Митя, что ты по-настоящему не знаешь, что для. тебя важней на самом деле – твоя любовь ко мне или к Вариным деньгам!

Гривин позеленел от обиды и досады. Марго была права, все оказалось так банально, так пошло! Но как не хотелось самому себе в этом признаваться! Дмитрий торопливо заговорил, оправдываясь. Да, он страстно любит Марго, но слишком велик был соблазн стать из бедного клерка богатым и преуспевающим человеком! И кому, как не Маргарите, это не понимать, ведь она для себя выбрала тот же путь, продав свое тело старику за материальное благополучие.

– Ты ошибаешься, Дмитрий! Разница в том, что я люблю своего мужа, да, теперь люблю! И я не продавала своего тела, как ты изволил выразиться, а отдала все, что есть у меня, всю себя, всю свою душу человеку, который действительно любит меня по-настоящему! А ты запутался во лжи! Ты искусно лгал Варе и заставил поверить в свою любовь, ты лгал мне и чуть не покалечил всю мою жизнь. Да ты обманываешь, прежде всего, сам себя! Ты трус, Митя! Ты не посмеешь разрушить мира всей нашей семьи! Я не боюсь тебя!

Маргарита решительно развернулась и двинулась к ожидавшей ее двуколке. Она уже было взяла поводья, как вдруг услышала за спиной странный хлопок. Оглянувшись, она с ужасом увидела, как Гривин валится на бок, держа в руке пистолет.

– Митя! – закричала Маргарита не своим голосом.

Подбежав, она схватила его за голову и заглянула в глаза. Они исказились мукой. Кривая улыбка обезобразила лицо.

– Ты не поверила мне! Тебе показались выдуманными мои страдания! Ты не захотела помочь мне выбраться из сетей, которые я себе сплел! Но Маргарита не слушала больше его речей и, быстро оторвав подол от нижней юбки, перетягивала рану на боку. Гривин не сопротивлялся. Его решимость иссякла. Видать, дрогнула рука – моментальной смерти не получилось, а повторить не хватило сил. Но что делать с пистолетом? И как все объяснить?

Когда Маргарита справилась с повязкой, она прислонила Гривина к дереву, и они сочинили версию событий. Якобы Гривин ехал по пустынной проселочной дороге. И вдруг из прилегающих кустов ему почудилась опасность. Управляющий вытащил пистолет, но никого не увидел, решил, что показалось. Слез с лошади, прошел пешком вперед, присел на пенек и стал вертеть в руках оружие. Вот и довертелся. Оружие не терпит дилетантов. Как его угораздило нажать курок, сам не знает. Опомнился, когда кровь уже хлестала из раны. Тут его, к счастью, и подобрала Маргарита, возвращавшаяся из рабочего поселка. Ложь на первый взгляд выглядела правдоподобно, так как в последнее время везде было неспокойно, поэтому в доме держали пистолет, и Гривин действительно мало смыслил в оружии, иначе бы не дал промаху. Марго пришлось по-. трудиться и кое-как дотащить Дмитрия до двуколки. Появление раненого управляющего вызвало ужасный переполох в доме. Послали за местным земским доктором, дали знать в Петербург Прозорову. Варя без разрешения отца не решалась звать полицию. Прозоров спешно приехал вместе с доктором Литвиненко.

– Повезло вам, Дмитрий Иванович, пуля неглубоко зашла, серьезно ничего не задев. Просто чудо, как вам повезло! – констатировал Литвиненко, осмотрев раненого., – И какого черта, с позволения сказать, вы таскаете с собой оружие, если толком не умеете им пользоваться?

– Вот так постепенно и научусь! – попытался пошутить Гривин.

Вокруг него собралась вся семья. Варя совсем спала с лица от внутреннего напряжения и беспокойства. Платон Петрович, когда понял, что жизни драгоценного зятя ничего не угрожает, скорее был более расстроен удрученным и подавленным видом дочери, которая продолжала таять на глазах. Расхаживая по спальне раненого Дмитрия, он сердито рассуждал:

– Я думаю, что злоумышленник все-таки был, и быть может, ты его, Митя, и видел, да говорить не хочешь. Не верю я, что ты, как дитя малое, сам в себя стрельнул. Я думаю, что на дороге была заваруха, но ты покрываешь кого-то, не хочешь понять, что каким бы ты добреньким для этих людей не был, ты из господ, и они всегда за это будут тебя ненавидеть! Как волка не корми, все в лес смотрит! Я еще проведу сыск, я найду злодеев! А тебе сто раз говорил, один не езди!

– Платон Петрович, зря вы на людей нехорошее думаете, – слабым голосом произнес Дмитрий, которому подобный поворот мыслей тестя казался удобным выходом из нелепой ситуации.

– Нет, нет! Я выведу недовольных на чистую воду!

– Оставь, папа! Митя прав. Не стоит будоражить поселок никаким расследованием, скорее всего, никого и не было. А люди и без того последнее время взвинчены. Пустят и нам красного петуха!

Наступило тягостное молчание. Недавно по округе прокатилась целая волна поджогов, полиция виновных не нашла, выпороли для острастки первых попавшихся крестьян – и дело с концом!

Варя махнула бледной рукой, и Маргарита покатила кресло в ее комнату. Когда они оказались одни, Варя произнесла тихим голосом:

– Я знаю правду, Митя хотел руки на себя наложить!

Маргарита замерла на месте, не в силах пошевелиться.

– Но почему ты так решила? – наконец выдавила она из себя.

– Он устал от нашего брака.

– Глупости, по подобной причине люди не пускают в себя пулю! – не очень уверенно заметила Марго.

– Ты не понимаешь! – с нажимом произнесла Варвара. – Наш брак необычный, это великая жертва во имя любви, которая, увы, угасает день ото дня.

Она помолчала и стала говорить; откровенность давалась ей с трудом.

– Видишь ли, несмотря на мою неподвижность, в первое время после свадьбы, когда мы были здесь совсем одни, мы.., мы пытались стать полноценными супругами. Митя.., он очень хотел, чтобы я не чувствовала своей ущербности… словом, он старался, выдумывал.., советовался с Литвиненко.., как с врачом. Я так пронзительно остро помню все свои ощущения, когда я еще была на ногах. Он целовал меня, ласкал…

– Варя, не надо, прошу тебя! – Пунцовая мачеха обняла свою несчастную падчерицу, но та упрямо продолжала ужасную для женщины исповедь.

– Каждый вечер он приходил ко мне, и я засыпала в его объятиях. Его поцелуи были подобны живой воде. Он мог часами сидеть со мной, мы даже могли не говорить, так нам было хорошо и легко!

Марго слушала с нарастающим изумлением.

Получалось, что Гривин любил Варю! Но ведь и пуля была тоже настоящая, как и его страдания и его страсть по Марго! Похоже, Дмитрий пытался действительно искренне сыграть сложную роль благородной жертвы, но не рассчитал своих сил. Да и старые любовные раны так и не затянулись. Между тем Варя продолжала.

– Рождение Коли подкосило Митю. Человек, старше его в два раза, стал отцом младенца, а ему эта радость заказана. Да и вопрос о наследнике имеет не последнее значение. Я не так глупа, чтобы не понимать, как представлял он себе будущее. Муж богатейшей калеки, управляющий ее капиталами, в то время как она прикована к инвалидному креслу и во всем вынуждена полагаться на него! Есть за что пострадать!

И вот обстоятельства меняются, нам достается только треть! Мы не обсуждали этой ситуации, она была слишком очевидна. Я пыталась завести речь об усыновлении сироты, но реакция Мити оказалась просто ужасной. Он был вне себя и кричал мне, чтобы я выбросила эту глупую мысль из головы. И вскоре я стала чувствовать, что он отдаляется от меня, что я больше не нужна ему. Он перестал видеть во мне женщину, перестал дарить свою ласку и внимание. Непереносимо ощущать себя обузой для молодого мужчины! И вот мне стало казаться, что его любовь прошла.

– Но почему? – глухим голосом спросила Марго и присела на диван, чувствуя предательскую слабину в ногах.

– Потому что он любит другую женщину.

Я это знаю.

Маргарита наклонила голову, ожидая разоблачения, как удара.

– Я не знаю, кто она, но знаю, что она есть!

Марго подавила вздох облегчения.

– Ты моя единственная близкая подруга, ты мне не мачеха, ты мне сестра. Только к тебе могу обратиться с такой просьбой: будь внимательной, понаблюдай, может, ты что-то узнаешь. Прислугу просить мне совестно, а тебя я не стыжусь, ты меня поймешь.

– Ты все придумала, Варя! Ты живешь в замкнутом мире и населяешь его несуществующими страстями, – проговорила Маргарита, чувствуя отвращение к самой себе в этот момент, – Нет, страсти реальные! – печально ответила Варвара. – Самое страшное случилось накануне злополучного выстрела. Вечером Митя прошел мимо моей спальни, не собираясь туда заходить.

Я попросила горничную не закрывать дверь и ждала его, лежа в постели. Он зашел с явной неохотой. Я протянула к нему руки и хотела обнять, и тут непроизвольная тень отвращения промелькнула по его лицу – каково мне было это увидеть?! Ведь я жила только его любовью. Зачем мне теперь эта жизнь, если для него я не человек, не женщина?

Варвара застонала. Маргарита слушала, оцепенев от ужаса. Она не предполагала, что между Гривиными такие страстные и напряженные отношения. До этого она ощущала только свои страдания, но теперь впервые почувствовала отчаяние Вари.

– Когда я увидела на его лице это выражение, я поняла, что все кончено, жизнь для меня потеряла свой смысл. И он понял это. "Не смей думать подобным образом, – сказал мне Дмитрий. – Пока я жив, я не оставлю тебя никогда!

Пока я жив". Так он сказал и стал носить с собой пистолет. Вероятно, полагая, что я могу найти его в любом месте и воспользоваться, чтобы свести счеты с жизнью. Дальше я могу только догадываться, что он думал. Как избавиться от меня, как выпутаться, но так, чтобы не грызла совесть?

Вот, наверное, и нашел способ!

Маргарита была поражена, как близко Варя подошла к истине. Да, она всегда отличалась умом и проницательностью!

– Теперь, после случившегося, полагаю, все станет по-прежнему. Но только внешне. Пусть спит с любой девкой из поселка, с любой крестьянской бабой, пусть утоляет зов плоти! Но душа его принадлежит мне и только мне!

В этом мой смысл жизни! Я должна знать, насколько опасен для меня его роман, ведь это вопрос жизни и смерти! Ты поможешь мне, не так ли?

Марго бессильно кивнула головой.

Глава пятнадцатая

После мучительного разговора с падчерицей Марго пребывала в тяжелых раздумьях. До последнего времени она рассматривала все произошедшее только через свои страдания. С Вари началось ее невольное грехопадение. Варя отняла у нее любимого человека. Пусть слабого, пусть не очень смелого, но единственного любимого! Из-за нее, Вари, она приняла грех на душу, захотела совершить убийство, да еще связалась с темными силами! Правда, непонятно, было ли преступление на самом деле, но душу разъедают сомнения.

Теперь Маргарита сомневалась во всем. Получалось, что бедная Варвара действительно любила злополучного Гривина с неменьшей силой, чем она сама. А ведь Марго была уверена, что со стороны падчерицы это был каприз избалованной красавицы, желавшей получить карманного мужа, беспрекословно сносящего ее спесивый нрав.

И Дмитрий теперь не казался ей, как прежде, только банальным охотником за богатым наследством, подлым изменником и обманщиком. Он и впрямь, оказывается, пытался стать благородным возлюбленным, доказать и себе, и обеим женщинам, что не пошлая погоня за богатством является его сутью. Но не хватило пороха доиграть игру до конца, старая привязанность оказалась сильней и Гривин попал в тупик.

Размышляя подобным образом, Маргарита снова вошла в комнату раненого. Гривин открыл глаза, и по выражению его лица она поняла, что он ее ждал. Она поправила сбившиеся простыни и присела на стул около кровати.

– Теперь ты презираешь меня? Безусловно, я в твоих глазах выгляжу просто нелепо. Я смешон и отвратителен сам себе, – зло усмехнулся Дмитрий.

Он ждал, что собеседница будет опровергать его слова, утешать и ободрять его, но вместо этого молодая женщина произнесла:

– Я только что говорила с твоей женой, она догадалась об истиной причине твоего несчастья.

Ее проницательность просто поразительна!

– Да! Как и умение лицемерить!

– О чем ты?

– О том, что моя жена никогда никого не любила, кроме себя! Я могу приблизительно представить себе вашу беседу, ее яркий монолог о безумных страстях! Так вот, это не правда! Я действительно был ей нужен, и не только сейчас, но и тогда, когда мы не были женаты. Именно нужен, как удобная в носке, практичная вещь. Мною она прикрыла свои грешки юности! Я с самого начала подозревал нечто подобное! Но, несмотря ни на что, я пытался раздуть костер супружеских чувств. Увы! Поэтому мне так жаль нашей погубленной любви.

– Я ничего не понимаю из того, что ты говоришь! – ошарашенно пролепетала Марго. – Я хорошо знала Варю, мы почти всегда были вместе, я не замечала в ней склонности к пороку!

– Она хитра и осторожна. Даже ее отец не подозревал о существовании любовников у «юной благопристойной непорочной девушки».

– Но я бы знала!

– Вряд ли! Ты была чиста и наивна, и тебе нельзя было доверить подобных тайн, твой испуг и непонимание выдали бы ее с головой!

– Но как ты узнал? – спросила Марго и тотчас же покраснела, имея в виду, что брачной ночи как таковой между супругами не состоялось.

Дмитрий усмехнулся и пожал плечами:

– Я сам запутался, тебя запутал и сбил с толку. Прости меня, если можешь, я внес такую сумятицу в твою жизнь! Более я не намерен осложнять твое существование. Бог наказал меня, и поделом мне!

И Дмитрий грустно посмотрел на собеседницу. Маргарита слушала и не слышала. Перед ней снова был тот Митя, которого она любила три года назад. Невыносимая тоска схватила ее сердце. Разум отказывался что-либо понимать. Не отдавая себе отчета, повинуясь скорее жалости, она наклонилась и поцеловала Гривина. Тот не ожидал такого порыва, и сначала губы его оставались безучастны. Но потом он вздрогнул, словно ток прошел по его телу, и сильно обнял Марго.

В следующую минуту боль от раны с такой силой пронзила его, что он вскрикнул и отпрянул на подушки. Одновременно они оба услышали звук быстро удаляющихся шагов. Маргарита стремительно вскочила и выглянула в коридор.

Он был пуст.

– Бог мой! Нас видели! – в ужасе пролепетала она. – А ведь Варвара просила меня проследить за тобой и узнать имя твоей пассии!

– Вот все секреты и раскроются сами собой! – почти равнодушно произнес Гривин.

Он явно измучился и болью, и разыгрываемой драмой.

Оставаться дольше стало невозможно, и Маргарита быстро ушла, терзаемая страхом. Кто это?

Прислуга, доктор, муж?

Вечером за столом и в последующие дни она вглядывалась в лица, вслушивалась в голоса, пытаясь понять, известна ли кому-нибудь ее тайна.

В какой-то момент ей показалось, что это мог быть и Литвиненко, который просто шел к своему пациенту и застал неожиданную сцену с поцелуем. Что тогда, передаст он мужу или нет?

Последующие дни Гривин и Маргарита прожили под страхом разоблачения, но ничего не произошло. Варвара, как казалось, поуспокоилась.

Сам Гривин быстро поправлялся. Маргарита старалась не выходить из детской, а Платон Петрович занялся делами в мастерских. В последнее время после разговоров с Литвиненко о здоровье дочери, он пришел к выводу, что ей надо прекратить затворничество в имении, вернуться в столицу и жить полноценной жизнью. Вдобавок, Прозоров все больше склонялся к мысли о закрытии мастерских в Цветочном. Да и Дмитрию он давно обещал новое место. Теперь настало самое время принять эти решения.

Однажды за обедом горничная Настя принесла доктору телеграмму. Литвиненко открыл голубой конверт, прочел и в задумчивости обратился к хозяину дома:

– Платон Петрович, мне сообщают, что из Германии в Петербург прибывает очень известный специалист, медицинское светило. Будет недолго, но при определенных усилиях можно добиться консультации для Варвары Платоновны.

Признаться, последнее время я пребываю в некотором тупике в поисках новых способов лечения и чрезвычайно надеюсь на эту возможность.

– Вряд ли немецкое светило может консультировать такие сложные случаи заочно, – заметил Платон Петрович.

– Безусловно, нам придется потрудиться и организовать переезд Варвары Платоновны как можно скорее.

Оба одновременно повернули головы в сторону Варвары. Та пожала плечами. Столько перепробовали разных способов, столько утраченных надежд!

– Но как же Дмитрий? – озабоченно произнесла Варя.

– Дмитрий Иванович уже через недельку будет вполне здоров и присоединится к нам, – пояснил Литвиненко. – И потом, я полагаю, Маргарита Павловна может присмотреть за ним на короткое время.

– Пожалуй, это выход, – согласился Прозоров. – Что ты думаешь, Маргоша?

Маргарита внутренне сжалась. Она чувствовала, что это ловушка, обман, но чей? Прозоров вел себя совершенно естественно. Она успела изучить его и понимала, что хитрить и притворяться муж не умеет.

– На мне останется и ребенок, и дом, и раненый, не многовато? – нарочито сердито спросила она.

– Я ворочусь, как только услышу ответ профессора. Надеюсь, что это будет скоро. И согласись, что упускать такую возможность для лечения моей дочери мы не можем. Ты справишься, с тобой остается почти вся прислуга.

Маргарита согласно кивнула, а в душе ее все кричало: «Не делай этого!»

Варвара разволновалась. Она отвыкла от переездов, от столичной жизни. Прозоров безоговорочно решил, что добровольному затворничеству Гривиных пришел конец. Все понимали, что, вероятно, перемена места и образа жизни изменит что-либо в натянутых отношениях супругов. Сборы носили стремительный характер, и уже через два дня усадьба опустела. Маргарита чувствовала себя прескверно, ей чудилось, что Варю она больше не увидит. Перестало поскрипывать инвалидное кресло.

Только теперь она поняла, что этот малоприятный звук составлял часть домашней атмосферы.

Гривин после отъезда жены воспрял духом и повеселел. Доктор оказался прав. Дмитрий уже мог, почти как и раньше, заниматься делами, правда, еще ненадолго покидая дом. Первые несколько дней после отъезда Прозорова и его дочери, Маргарита и Гривин почти не общались.

Маргарита, конечно, заходила справиться о здоровье, но в основном проводила время с сыном.

Дмитрия тоже тянуло к мальчику. Теперь, когда не было внимательных глаз жены, он жадно общался с ребенком, все более убеждая себя, что это его кровь.

– Вы, барин, скоро будете тут вместо няньки, – как-то смеясь, сказала Дуняша. – Уж больно обидно, что своего-то не потетешкаете! – с сочувствием добавила девушка.

Время шло. Гривин вполне оправился и теперь уже целыми днями занимался мастерскими.

В поселке стало неспокойно, когда прошел слух о закрытии производства. Гривин нервничал и злился, он жалел мастерские, которым отдал столько сил. Но как управляющий он понимал правильность решения тестя. Вдобавок, очень хотелось вырваться в Петербург из этой деревенской глуши. Поэтому он с присущим ему рвением и усердием принялся за дело. Ему неприятна была его роль, он целыми днями принимал жалобщиков от рабочих, которые пытались остановить процесс закрытия. Даже к Маргарите ходили толпы женщин и просили добрую барыню заступиться. Почти каждый день почта приносила послания из столицы. Прозорова ждали день ото дня.

Как-то раз, уже почти ночью, Маргарита, перекрестив Коленьку на ночь, ушла к себе, но долго не могла заснуть. Покрутившись в постели и изнемогая от бессонницы, она встала и распахнула окно. Но вместо свежего ночного воздуха потянуло легким запахом дыма. Марго высунулась наружу, но ничего не увидела. Закрыв окно, она присела на кровати, но беспокойство уже закралось в душу. И почти в этот же момент она услышала откуда-то из глубины дома вопль горничной Насти:

– Пожар! Горим! Горим!

Марго метнулась в детскую, откуда уже выбегала полуголая Дуня с сонным Колей на руках.

Мать схватила ребенка и бросилась по лестнице вниз и во двор. Поднялась паника, звучали голоса, хлопали двери. Гривин, который еще не спал к тому времени, не растерялся и громким голосом командовал прислугой, пытаясь организовать тушение пожара. По счастью, огонь не успел захватить дом. Горели буфетная и кухня. Через час огонь потушили, но повсюду стоял едкий запах гари. Перепачканный Гривин пытался выяснить у повара, отчего загорелась кухня. Однако повар Никодим, степенный и уравновешенный пожилой человек, клялся и божился, что его вины тут быть не может. А вот дверь на задний двор могла быть не затворена на ночь по небрежности прислуги. Ведь не кухня пострадала больше от огня, а соседняя буфетная, значит, она загорелась первой. Но гореть там нечему, если нарочно не поджечь. Управляющий и сам был почти уверен, что произошедшее – дело рук недовольных из рабочего поселка. Тяжко вздыхая и представляя себе разговор с тестем, Дмитрий поднялся на второй этаж в комнаты Прозоровых. Дуняша и Маргарита успокаивали в два голоса Коленьку, который раскричался не на шутку. Испуг матери передался и ему. Ребенок бился в ее руках, а нянька Дуняша пыталась развлечь его игрушками. Вошедший Гривин посмотрел на издерганных женщин, взял мальчика на руки, и тот в скором времени затих, а потом и заснул, устав от своего крика. Дуня положила его в кроватку и прикорнула рядом, а мать малыша и Дмитрий тихонько выскользнули из детской.

Маргарита после пережитого страха никак не могла прийти в себя.

– Митя, неужели это и впрямь поджог? – с тоской спросила она.

– Очень на то похоже, – угрюмо ответил Гривин.

– Но как это несправедливо! Ведь наша семья столько сделала для этих людей!

– Платон Петрович был прав, сколько волка не корми… – И он безнадежно махнул рукой.

– Страшно, Митя! Столько злобы кругом! – Марго поежилась.

Дмитрий дружески обнял ее плечи. В его жесте не было никакой чувственности, он только хотел ободрить испуганную женщину. Но, снова ощутив под тонкой тканью нежную кожу, запах медных волос, он не удержался и с силой притянул Маргариту к себе. Измученная страхами и переживаниями, молодая женщина просто упала в его объятия. Дмитрий поднял ее на руки, почти бегом ворвался в спальню и со стоном упал на кровать. Болели раны телесные и душевные. Однако это не стало помехой. Они как безумные предались страсти.

Несколько дней они прожили как в волшебном сне. Обоим чудилось, что они супруги, а Коленька не плод греха, а законный сынок. Однако надо было помнить и о конспирации, скрывать чувства от любопытной прислуги. Сколько трепета, нежности таилось в ненароком брошенном взгляде, быстром пожатии руки, легком прикосновении!

Они заново переживали свою любовь, как три года назад. Почти каждую ночь они проводили вместе и, не сговариваясь, старались не думать о том, что им предстоит.

Маргарита, умирая от ласк Дмитрия, не думала ни о чем. И только потом, остыв, начинала внутренний диалог сама с собой. Теперь она счастлива? Конечно! Ведь Митя любит только ее, и она безумно любит его! А муж, разве его она больше не любит? Любит, но это другое чувство, это другая любовь. Любовь к мужу подобна тихой и спокойной заводи, а чувство к Мите – это девятый вал! Но ведь она нарушила клятву, данную у алтаря! Она сама стремилась стать благонравной и верной женой. Бог накажет ее! О нет! Бог все видит и понимает, он простит ее!

С этими мыслями она принималась жарко молиться о спасении своей души и отпущении грехов. Однако любовные битвы отнимали слишком много сил, поэтому шепот молитвы становился все тише и молодая грешница засыпала.

Однажды, находясь в комнате Дмитрия, Маргарита перебирала бумаги, оставленные доктором Литвиненко. Там были рецепты, врачебные предписания, оставленные для больного. И вдруг среди бесцветных однообразных бумаг ее взгляд наткнулся на конверт. Она почему-то хорошо запомнила его. В этом конверте доктор получил известие о приезде немецкого профессора. Машинально Маргарита открыла его и прочитала.

Изумлению ее не было предела. То было небольшое письмецо, напоминавшее доктору о его публичной лекции. Литвиненко пользовался известностью в городе, и его частенько приглашали выступить перед интересующейся медициной публикой. В письме ни слова не говорилось о приезде немецкой знаменитости. Марго отложила конверт, и в это время вошел Гривин.

– Послушай, Митя, я разбирала записки доктора, хотела проверить, все ли предписания мы выполнили…

– Все, все! – двусмысленно засмеялся Гривин и хотел ее обнять.

– Нет, постой, посмотри, я что-то не пойму. – И она рассказала о своей находке.

У Дмитрия вытянулось лицо.

– Ты не понимаешь, что произошло! – в ужасе воскликнул он.

Маргарита действительно не понимала, в чем тут дело, и с недоумением и страхом смотрела в побледневшее лицо Гривина.

– Это ловушка, обман! Никакого немца-профессора нет и в помине! Недаром они ничего толком не пишут о результатах консультации!

– Но зачем это все?

– Чтобы спровоцировать нас, оставить вдвоем и убедиться, что мы небезгрешны. Вероятно, соглядатаем оставлен кто-то из прислуги.

– И я даже знаю кто! – тихо простонала Марго.

Она вспомнила, что на пальце у горничной Насти с недавних пор появилось прехорошенькое золотое колечко. На вопрос хозяйки, откуда оно, девушка ответила, что это подарок ухажера. Но если Настя следила, значит все пропало… Но кто мог придумать подобное? Прозоров слишком прям и горяч, вряд ли он способен на хитроумные уловки.

Варя? Или тот, чьи шаги они слышали в коридоре?

Тогда доктор, но зачем, в чьих интересах?

– Я думаю о Варваре и Литвиненко, – сказал Гривин. – Я не говорил тебе раньше, но мне кажется, что между ними существуют более глубокие отношения, чем отношения пациентки и доктора. Подозреваю, что эти отношения существовали у них и до замужества Варвары. Но так как я сам грешен, я закрывал на это глаза. Варвара потому и вышла за меня, как я теперь понимаю, чтобы прикрыть грешок с доктором.

– Что ты такое говоришь! У нее никогда не было романа с доктором, иначе я бы знала!

– Ты очень наивна, полагая, что знала все тайны своей подруги. И потом, ты была слишком поглощена своим, то есть нашим романом.

– Но Литвиненко совсем не в ее вкусе, он ниже ее ростом на две головы! Нет, это нелепая мысль!

– Зато теперь он даже чуть выше ее инвалидного кресла, – мрачно пошутил Гривин. – Может, он совратил богатую наследницу, когда она была еще в пансионе? Пытался так подобраться к большим деньгам своего друга? Это все догадки!

Маргарита задумалась. Из глубины памяти смутно выплывают обрывки разговора. Варвара, бледная и раздраженная, сидит в классной комнате одна, уроки уже закончились, и все девушки разошлись. Маргарита в поисках подруги заглядывает в комнату и окликает Варю:

– Почему ты сидишь тут до сих пор?

– Оставь меня, иди, куда шла, – грубо обрывает Марго Варвара и, тут же спохватившись, продолжает:

– Извини, мне опять нездоровится.

– Снова доктор приедет? Что-то он зачастил в последнее время! Он, наверное, влюбился по уши в тебя!

– Как ты глупа, Маргарита!

Варя нехотя встает, и девушки направляются к двери. Марго чувствует, что внутри Вари что-то происходит, словно она борется сама с собой, хочет что-то сказать.

– Как ты думаешь, что важнее в отношениях между людьми: духовное единение или чувственное влечение? – размышляет вслух Варя.

– Человеку свойственно искать гармонию…

– Да, но если есть только физическое, так сказать, притяжение и ужасно сильное, а более ничего, то что тогда?

– Это животное чувство, разврат, грех. Человек должен любить прежде всего душу… – Марго замолкает.

Варя смотрит на собеседницу с неприязнью.

– Я так и знала, что ты скажешь какую-нибудь пошлую банальность, ходячую прописную мораль!

– Послушай, Варюша, ты говоришь о себе?

Но в ответ только недовольный взмах руки…

* * *

Да, Марго теперь припоминает, что доктор бывал рядом с молодой Прозоровой почти всегда, но никому и в голову не приходило заподозрить между ними нежные отношения. Литвиненко был старше ее лет на десять, неказист на вид и рядом с роскошной красавицей смотрелся бы просто нелепо. Платону Петровичу он приходился не только семейным врачом, но и близким другом. Однако, зная Прозорова, можно было смело предположить, что он вряд ли бы обрадовался такому зятю. Скорей воспринял бы поведение Литвиненко как предательство, хитрую игру, погоню за богатым наследством. А если так, и доктору действительно удалось добиться расположения Варвары, то тогда становится понятным выбор Гривина на роль супруга. Бывший управляющий, вознесенный выгодным браком на неведомые ранее вершины, не посмеет роптать о поруганной супружеской чести.

Так Гривин и Маргарита рассуждали, сидя в комнате Дмитрия. Теперь надо решить, как вести себя с Прозоровым. Надеяться на его снисхождение не приходилось, можно только с ужасом предполагать степень его гнева и отчаяния.

Долго ждать Прозорова не пришлось, он прибыл уже на следующий день. Однако никаких следов недовольства или затаенной злобы Марго не заметила. Вглядываясь в лицо супруга, молодая женщина пыталась понять, известна ли ему правда? Но тот был оживлен и даже весел, рассказывал действительно о немце-профессоре. О его чудодейственный способах лечения, о том, что даже посулил Варе некоторую надежду. Лицемерить Прозоров не умел. Может быть, и не было никакой интриги? У страха глаза велики!

С приездом хозяина процесс закрытия мастерских ускорился. История с поджогом расстроила Платона Петровича, но не удивила и еще больше убедила в нелюбви к либерализму. Рабочий поселок быстро опустел. Несмотря на сопротивление и недовольство, многие рабочие после долгих уговоров Гривина и препирательств согласились перебираться в столицу. Хозяин обещал всем жилье в фабричном доме на Выборгской стороне и заработки не хуже тех, которые они имели в мастерских.

В самой усадьбе Цветочное оставалось всего несколько человек прислуги. В господском доме большинство комнат запиралось, мебель закрывалась чехлами от пыли. Марго жаль было расставаться с любимым старым домом. А еще больше ее страшило возвращение в Петербург.

Глава шестнадцатая

Большой дом на Казанской улице вместил всю семью. Гривины поселились на втором этаже, там же оставались огромная общая гостиная, столовая и библиотека, где частенько собирались все вместе. Прозоровы с сынком и няней разместились в покоях третьего этажа. Теперь уже все комнаты были обжиты, и с учетом многочисленной прислуги в доме стало многолюдно и даже тесновато.

Понемногу волнение и суета, связанные с переездом, улеглись. Но непонятное внутреннее напряжение всех членов семьи осталось. Маргарита и Дмитрий жили в страхе разоблачения, и это чувство отравляло им жизнь. Маргарита ловила каждый жест, каждое слово, оброненное мужем, падчерицей или доктором. Литвиненко являлся часто, и самые обычные беседы, которые он вел в доме, страшили молодую женщину. Везде ей чудились скрытый смысл, намек, угроза. Такими же мучительно неискренними стали разговоры с Варварой. Порой Марго казалось, что Варвара смотрит на нее особенно внимательным взглядом.

Ненавистное скрипучее инвалидное кресло подремонтировали, и оно теперь передвигалось почти бесшумно. Поэтому у Вари появилось новое, своеобразное развлечение – появляться беззвучно. Для ее передвижения был даже оборудован маленький лифт, поднимавший кресло с больной из комнат Гривиных в покой Прозоровых. Теперь часто Марго вздрагивала, неожиданно обнаружив за своей спиной Варвару с неподвижным напряженным взглядом. Единственное место, где Варя почти не появлялась, это была детская. Коленьку пугал вид кресла, да и самой сводной сестрицы он побаивался. С ее появлением ребенок начинал плакать, а это огорчало и раздражало Варвару и Прозорова, который старался не делать различия между своими детьми.

Маргарита жила с тяжелым предчувствием беды. Она не обольщала себя надеждой, что их опасения выдуманные. И это опасение скоро оправдалось. Однажды Гривин явился к ней и с порога огорошил:

– У меня сейчас был Литвиненко, справлялся о моей руке. Я пригласил его выпить коньяку в кабинете. Там он принялся рассматривать книги и всякие безделицы, и представь, углядел среди прочего медальон, оставшийся мне от покойной мамаши.

Маргарита помнила эту милую вещицу. Медальон раскрывался, внутри него находилось миниатюрное изображение маленького Мити. Этот медальон мать Гривина до смерти носила на шее.

Гривин дорожил им как памятью о покойной родительнице, но открывал редко и хранил рядом с ее портретом.

– Но что страшного в том, что он посмотрел на медальон?

– Не на медальон, а внутрь его! Он открыл медальон и спросил меня, кто тут изображен?

Я ответил ему. Он страшно удивился, заметив, что подумал, будто это портрет Коленьки!

– Коленьки?! – ужаснулась Марго. Она давно не видала портрета, да и вряд ли кто-нибудь из членов семьи проявлял подобное любопытство.

– Однако, видя мое смятение, он тотчас же добавил, что младенцы все на одно лицо, да и что можно ожидать от плохонького изображения в старом медальоне!

– Все это ровным счетом ничего не значит!

Доктор не может знать наверняка, если даже… – Марго сбилась и замолчала.

– Если ты даже сама не знаешь, кто отец ребенка, – договорил Дмитрий. Наконец она хотя бы не отрицала саму возможность его отцовства. – Придется мне тоже что-то предпринять против нашего друга-лекаря.

– Но что мы можем сделать? – с тоской спросила Марго.

– Пока не знаю, – покачал головой Гривин.

Он уже было собрался уходить, как вдруг остановился и спросил:

– Не сочти меня сумасшедшим, но где «та» соль? – Он сделал особое ударение. – Ведь ты упоминала, что рассыпала часть в карман?

Маргарита обомлела:

– Оставь эти мысли, что ты задумал?

– Так, ничего, пустое. – Гривин махнул рукой и вышел в задумчивости.

Маргарита испугалась и растерялась. Она давно уже перестала думать об истории с солью как о собственном преступлении, теперь все переживания казались ей глупыми, надуманными. И то, что разумный и трусоватый Гривин вновь вспомнил об этом способе борьбы с врагами, повергло ее в совершеннейшее уныние. И в еще большее отчаяние она пришла, когда обнаружила вскоре, что гардероб ее весь перерыт, карманы вывернуты, в том числе и у «той» юбки. Странно, но после злополучного падения Варвары, Марго не одевала эту юбку, повесила в самом уголке, а остатки соли не вытряхнула, боялась вообще притрагиваться к ним.

В тот же день произошел еще один испугавший Маргариту разговор. Платон Петрович уже вечером в спальне принялся рассказывать ей о лечении дочери, прописанном немецким профессором.

Литвиненко, оказывается, действительно удалось договориться с профессором о консультации для своей пациентки, и немец, осмотрев Варю, заявил, что лечение во многом зависит от эмоционального, душевного состояния больной. Важно избавить ее от внутренних страхов – нынешних, связанных с неподвижностью, и прошлых, связанных с обстоятельствами падения. Он посоветовал гипноз.

И еще до возвращения Марго и Гривина из Цветочного, Варю посетил один из практикующих в столице гипнотизеров. Итог сеанса поверг всех в недоумение. Варя, пребывая в гипнотическом сне, увидела то, что подсознательно более всего ее страшило, – чашку с кофе, и почему-то солоноватым кофе.

– Как сие толковать, непонятно! – развел руки Прозоров.

– Отчего ты мне не писал и не рассказывал о подобном лечении, – немея от ужаса, пролепетала жена.

– Я с самого начала воспринимал подобные идеи скептически. От всего этого за версту пахнет дешевым шарлатанством, и мне неприятно было, что я поддался на уговоры Литвиненко…

– Литвиненко?

– Ну да, это он настоял на сеансе!

– А что Варя думает о происшедшем?

– Ничего не думает, – сердито отозвался муж. – Она якобы вспомнила тот день, когда с ней случилась беда. Увидела, дескать, себя и тебя в своей комнате в усадьбе, а на столике чашка стоит. Вот она и затряслась от ее вида.

– Но я помню этот день, и я была с ней, помогала одеваться, и мы, кажется, пили кофе. – Маргарита пыталась придать своему голосу спокойное будничное звучание. – Конечно, пили, ведь Варя всегда любила выпить чашечку еще до завтрака, ты же знаешь.

Маргарита пыталась говорить спокойно, но у нее тряслись руки и страх сдавил горло. Вот оно!

Истина выплывает наружу! Значит, все-таки она виновата, она, Марго, погубила Варину красоту!

Преступница! Злодейка! Но почему доктор пытается выявить тайну, как он догадался? Вероятно, он подозревает ее, и судя по всему, и Гривина.

На другой день Маргарита постаралась повстречаться с Дмитрием при выходе из дому. Тот направлялся в контору фабрики, и на улице его ждал экипаж. Маргарита торопливо пересказала вечерний разговор с мужем.

– Ну что ж, значит, все-таки доктор, – задумчиво произнес Гривин.

Он был почти спокоен. И это еще больше испугало бедную молодую женщину, которая последние дни пребывала в состоянии тоски и подавленности, ожидая развязки домашней драмы.

Вскоре после отъезда Гривина к дому подъехал экипаж, и из него вышел человек в форме полицейского. Маргарита увидела его из окна, тотчас же тихонько сбежала вниз и незамеченной прошла в квартиру Гривиных через черный ход.

Она слышала, как горничная представила Варваре Платоновне гостя-полицейского, следователя Константина Митрофановича Сердюкова.

С замирающим сердцем Марго притаилась за дверью гостиной, рискуя в любой момент быть обнаруженной прислугой. По счастью, в тот момент в квартире находилась только горничная, и у Марго был шанс улизнуть незамеченной.

– Мадам, прошу извинить меня за вторжение. Я пришел к вам пока как лицо неофициальное, по просьбе вашего отца и вашего лечащего доктора.

Голос следователя показался Маргарите отвратительным, как и он сам. Она видела, как изумленно поползли вверх брови Варвары. Гривина жестом пригласила гостя присесть. Тот согнулся пополам и неестественно прямо сел в мягкое кресло. По всему было видно, что сидеть на такой мебели ему неудобно, гораздо привычней жесткие казенные стулья следственного управления.

– Я слушаю вас, господин следователь.

– Несколько дней назад я имел честь разговаривать в вашим батюшкой. Достойный, надо отметить, человек!

Варвара нетерпеливо кивнула.

– Так вот, – продолжал Сердюков, – ваш батюшка просил меня пока неофициально произвести сыск, дабы попытаться выявить причину вашего падения. Дело в том, что у него появились подозрения, что печальное происшествие произошло не от нелепой случайности, а тут присутствовал злой умысел!

– Умысел?! – воскликнула пораженная Варвара. – Какой тут может быть умысел? Дурная лошадь понесла, я не справилась с нею и неловко упала. Вот и все!

– Однако доктор Литвиненко считает, что вы не справились с лошадью не потому, что она имела дурной нрав, а потому, что в тот момент странным образом почувствовали недомогание, оттого и упали. Он полагает, что ваше временное нездоровье было вызвано присутствием в организме неких веществ.

– То есть, вы хотите сказать, что кто-то пытался убить меня, подсыпав.., подсыпав нечто, вероятно, в кофе, в чашку с кофе, которая стояла на столе в то утро? Да, я точно помню, что его вкус показался мне странным, каким-то солоноватым, что ли.

Варвара потерла рукой лоб. Лицо ее приняло сосредоточенное выражение, но она не могла подавить растерянность и испуг.

– Но я не могу понять, Константин Митрофанович, кому могла понадобиться моя смерть, во всяком случае, тогда. Кроме меня, некому было наследовать после папы, Коленьки не было и в помине, как не предполагалась и женитьба отца.

– Вы уверены в этом?

– Конечно. – Варвара надменно пожала плечами. – Надо было случиться несчастью, сломившему его душевно. Только великой тоской я объясняю брак с нашей приживалкой.

Маргарита почувствовала, как от этих злых слов лицо и шея залились краской, а в горле перехватило от злобы. Прежняя ненависть к падчерице вспыхнула с новой силой.

– А вы не допускаете, что господин Прозоров действительно испытывал некие чувства к молодой прелестной воспитаннице? – осторожно осведомился следователь.

– Конечно, я допускаю, что он мог вожделеть ее пышного тела, но зачем жениться, выставлять семью в двусмысленном свете? Сколько было пересудов и гадких намеков!

Варя сердито замолчала. Сердюков смотрел на нее с интересом. Прежние представления о бедной беспомощной калеке явно рушились. Маргариту, притаившуюся в своем тайном углу, просто трясло. Она наивно предполагала, что Варя радуется отцовскому счастью. Теперь она убедилась в том, что бывшая подруга и нынешняя падчерица ненавидит свою мачеху.

– Позвольте спросить, ваши отношения с Маргаритой Павловной всегда носили острый характер?

Варвара поняла, что сказала лишнее, и, недовольная собой, передернула плечами:

– В общем, нет. Пожалуй, мы относились друг другу как сестры. Марго наивна и глупа, довольно искренно любила меня. Но она неспособна на сильные переживания, стало быть, и на яркие поступки. Вы ведь это хотели узнать, не так ли? Нет, нам нечего было делить, она не могла причинить мне вред, ведь она всем обязана нашей семье. Если бы не мы, она очутилась бы в приюте для нищих сирот, и тяжкий крест был бы ее уделом.

– Но теперь все переменилось, она хозяйка положения, ей и ее сыну достанется две трети вашего наследства.

– Верно, но повторяю, три года назад подобного развития событий невозможно было предугадать. Никто, тем более Марго с ее… – Варвара запнулась, подбирая слова, – с ее ограниченным воображением. Повторяю, никто не мог предположить такого развития событий, а тем более подтолкнуть их развитие.

– А как сложились отношения между Маргаритой Павловной и вашим супругом? – Спросив, Сердюков увидел, как напряглось лицо его собеседницы.

Маргарита замерла в ожидании ответа.

– Муж мой, происходя из простой и небогатой семьи, всегда сочувствовал людям своего звания, в том числе и бедной сироте, живущей в хозяйском доме. Поэтому они дружны между собой.

– И только?

– Помилуйте, господин Сердюков, разве это имеет отношение к делу?

– Все в нашем деле имеет значение. Стало быть, никаких других отношений между господином Гривиным и вашей мачехой не существовало и не существует?

– Я не знаю, – вдруг тихо и жалобно произнесла Варя. – Разве я могу в таком состоянии предъявлять мужу требования хранить чистоту супружеских отношений! Я и так обязана ему тем, что он не отказался от своего слова и женился на мне, неподвижной калеке!

– Но я полагаю, что господин Прозоров будет не столь лоялен к неверности своей жены?

– Помилуйте, – притворилась испуганной Варя, – кто говорит о неверности, я ничего не утверждаю, Боже упаси!

Маргарита почувствовала, что сейчас упадет в обморок от страха. Она видела, как ненавистная падчерица тонко плетет свою паутину, заставляя следователя убедиться в коварных замыслах мачехи.

– Конечно, я ничего не утверждаю, но действительно недавно имела несчастье подозревать их обоих, потому как они остались вдвоем в Цветочном и… – Варвара покраснела.

– И вы оставили соглядатая, – пришел на помощь Сердюков.

– Да, горничную Маргариты, Настю. Я посулила ей денег на приданое.

– И Настя заработала эти деньги?

Варя помолчала и печально произнесла:

– Да.

Маргарита ухватилась за стену, чтобы не упасть. Негодная девка уволилась три дня назад, замуж собралась, а Марго, глупая, тоже денег дала, просто так, от доброты. То-то она, когда деньги брала, в глаза не смотрела и вся красная была. Подлая, гадюка, убить ее мало!

– Но позвольте спросить, извиняюсь, конечно, за свой вопрос, – покашляв, смущенно проговорил елейным голосом Сердюков, – а как вы поняли, что это не оговор алчной и продажной прислуги?

– Горничная принесла мне нижнюю юбку своей хозяйки, – Варя неловко поежилась, – со следами, так сказать, утех…

Она замолчала и покраснела еще больше, а Сердюков просто восхитился про себя ее предусмотрительности.

Марго с отчаяние вспомнила, что действительно искала злополучнее белье и бранила Настю.

Видно, не зря бранила.

В комнате наступила тишина. Сердюков раздумывал, а хозяйка дома замерла в своем кресле.

Наконец следователь произнес:

– Судя по всему, батюшка ваш еще не знает страшной тайны?

– И не узнает никогда, последнее время сердце у него пошаливает, он не перенесет подобной правды. Да и кому она нужна, такая правда, что это даст? – пожала плечами собеседница. – Пусть все остается, как есть. Нет никакого преступления, кроме преступления перед Богом и совестью.

– Ну а доктор?

– А что доктор? – встрепенулась Варя. – Доктор давнишний друг отца, лечил и лечит всех нас, вхож в дом и днем, и ночью.

– А когда вы в девушках были, он часто навещал вас в пансионе?

Этот вопрос явно застал Варвару врасплох.

Взгляд ее заметался. Маргарита напряженно пыталась понять, куда клонит Сердюков и чего так испугалась падчерица. На память пришли подозрения Гривина о давней связи Литвиненко и Варвары.

– Он посещал меня, когда я хворала. Или по просьбе отца наведывался в пансион приглядеть за нами. К чему этот вопрос? Валентин Михайлович наш самый преданный друг, и что бы я делала без его помощи?! – зло выкрикнула она.

– Прошу прощения, сударыня, я не хотел оскорбить ваших чувств по отношению к этому достойнейшему господину! Однако профессия моя требует чаще всего задавать именно неприятные вопросы. Не испытывал ли господин доктор по отношению к вам, когда вы были еще юной девушкой, иных чувств, помимо дружеских?

– Где мне знать! – Варвара попыталась перевести разговор в шутливую форму. – В юном возрасте кажется, что все в тебя влюблены! Впрочем, не кажется ли вам, что для частной беседы я рассказала вам слишком много о нашей семье?

Последнюю фразу Варвара произнесла почти враждебно. От первоначальной любезности и откровенности, когда она рассказывала о грехах других людей, не осталось и следа. Сердюков понял, что визит пора завершать и неловко поднялся с кресла:

– Я чрезвычайно благодарен вам, Варвара Платоновна, за вашу откровенность Вы необычайно облегчили мне задачу. В противном случае, мне пришлось бы гораздо дольше копаться, прошу прощения, в грязном белье, и Бог знает что бы я там накопал. Однако еще остаются некоторые вопросы. Поэтому я воздержусь докладывать Платону Петровичу о нашем разговоре, равно как я, разумеется, не стану рассказывать ему и о результатах вашего домашнего, так сказать, расследования. – Он слегка ухмыльнулся, вспомнив о вещественном доказательстве, и поклонившись, двинулся к дверям.

Марго еще успела заметить странно напряженное выражение лица Варвары, прежде чем ей пришлось бесшумно и стремительно взлететь к себе наверх.

Оказавшись в своих комнатах, Маргарита почувствовала себя зверем, за которым ловец идет по пятам. Тучи сгущались, развязка становилась неизбежной. Грех их известен. Варя только для виду прикинулась великодушной. То, что она попытается использовать тайну в своих интересах, было совершенно очевидно. Просто рассказать отцу о шашнях мачехи? Выставить гнусным обманщиком любимого зятя? Это слишком просто, даже бессмысленно. Правда будет обнародована, если за этим последует нечто важное для самой Варвары. В противном случае, она не добьется ничего. Будет два ужасных бракоразводных процесса. Стыд и срам на потеху бульварным газетам и любителям жареного. И ведь все равно останется Коленька, отец не лишит его наследства, даже если вышвырнет вон блудливую мать ребенка.

Слишком дорог Прозорову мальчик, слишком он любит его. Поэтому Варе не вернуть себе права на все наследство, даже если ей и удастся изгнать мачеху. Гривина также попросят удалиться, и вот уж другого такого дурака, такого героя второй раз будет не найти. Исходя из этих размышлений, Марго решила, что Варя затаилась и нанесет удар в самый неожиданный момент.

Терзаемая подобными мыслями, Марго неподвижно сидела в кресле, ничего не видя и не слыша вокруг. Новая горничная Антонина, рослая девка с сердитым замкнутым лицом, несколько раз подходила к хозяйке, но не решалась окликнуть и удалялась в недоумении. Маргарита совершенно не слышала, как воротился домой муж и как Антонина, принимая от барина пальто и шляпу, произнесла:

– Барыня наша сегодня как будто заболела, вроде как не в себе. Сидит целый день и в одну точку смотрит, звала ее – не откликается. Может, доктора позвать, боязно мне что-то.

Платон Петрович прошел в комнату и с беспокойством поглядел на жену.

– Ты, Платон Петрович! А я не слыхала как пришел, задумалась, да задремала! – торопливо и испуганно произнесла супруга.

Прозоров приказал приготовить чай и присел около жены.

– Ты нынче пораньше пришел, – проговорила рассеянно Марго.

Она судорожно пыталась решить, броситься ли в ноги мужу и не выплеснуть ли всю правду, чтобы смыть с себя эту липкую ложь, которая обволокла ее, точно вторая кожа. Пока она сидела в неподвижности и размышляла, она задавала себе одни и те же вопросы. Действительно ли она так безумно любит Гривина, что способна ради него разрушить свой хрупкий мир? Действительно ли он достоин таких жертв с ее стороны?

И любит ли он ее с такой же самоотверженностью? И, наконец, самый мучительный вопрос, неужели она совсем не любит своего мужа?

– Да, сегодня раньше приехал, – донесся до ее слуха ответ. – Нынче пополудни видел Митю в конторе, очень просил вечером уделить ему время для длинного и важного разговора. И что за разговор такой, ты не знаешь?

Марго слабо покачала головой.

– Только упомянул, что о Варе да вроде как и о докторе нашем. Не пойму, вероятно, не нравится Мите его лечение, совсем никакого просвета, никакой надежды!

Марго с нарастающим напряжением слушала мужа. Так! Значит, Дмитрий решил первым нанести удар!

– Да, наверное, о лечении, – продолжал Прозоров. – Я позабыл рассказать тебе, ведь немец-то заявил нам, дескать, нет у Варвары таких повреждений позвоночника и конечностей, которые не давали бы ей возможность ходить. Якобы в ее голове, в мозге, что-то тормозится, страх какой-то или что вроде порчи, наговора. Словом, надо лечить сознание, вот и пригласили тогда гипнотизера, да из этого ерунда полная вышла.

Чашки она, видите ли, боится! Хотя как знать, что было в этой чашке на самом деле, – неожиданно жестко договорил он.

Прозоров замолчал и с удивлением смотрел, как странная бледность расплывается по лицу жены.

– Ты что, Маргоша, что с тобой? Опять голова болит? – спросил Платон Петрович, но в голосе, как показалось Марго, прозвучала подозрительность.

– Я, Платон Петрович, – неуверенно начала она, – все думаю о нас с тобой.

– Что думы думать, – как-то грустно отозвался муж. – Надо просто любить друг друга и верить супругу, как себе.

У Маргариты сжалось сердце.

– Ты права, жена, мы с тобой не говорили самых важных слов. А ведь я так люблю тебя, что в груди заходится! – вдруг неожиданно произнес муж.

Платон Петрович смутился, он не любил говорить о своих чувствах.

– Ведь ты теперь, – он с особым ударением произнес слово «теперь», – ты любишь меня… хоть немного?

Последние слова он произнес глухо, вымученно, больше боясь услышать ложь. И тут Марго будто пронзила молния. Прозоров, оказывается, все время, пока они женаты, терзался и мучился этим вопросом, не получая ответа. Искал его, ждал, ревновал, подозревал. Словом, в душе его царил ад, неизбежный для человека, рискнувшего жениться по любви на женщине, моложе его в два раза. А она, слепая и наивная, полагала, что сделала Прозорова счастливым! Боль и раскаяние захлестнули истерзанную душу, Марго готова была пасть ему в ноги и просить прощения за свои грехи, но в эту самую секунду, когда она приняла это решение, в передней зазвучали голоса, кто-то пришел.

Глава семнадцатая

Прозоровы растерянно смотрели друг на друга. Платон Петрович ждал, что жена скажет нечто важное. Но Маргарита уже поднялась навстречу гостю. Тогда он нарочито бодрым голосом произнес:

– Что там чай не несут? Пойди, матушка, распорядись заодно и насчет ужина!

Маргарита кивнула и на негнущихся ногах вышла из гостиной. По пути она столкнулась с Антониной, которая несла поднос с чаем и угощением. Поглядев на поднос, хозяйка с досадой произнесла:

– Опять ты все уложила кое-как! Дай я сама! – Ей не хотелось, чтобы прислуга вертелась в комнатах. Антонина обиженно ушла, а Маргарита взяла поднос и хотела нести его в гостиную, но силы оставили ее. Молодой женщине, чтобы унять слабость от переживаемого страха, пришлось поставить поднос на небольшой столик в коридоре. Однако присесть было негде, и Марго толкнула дверь комнаты рядом с гостиной. Там царил полумрак, и Марго обессиленно опустилась на диван. Какое-то время она в изнеможении сидела с закрытыми глазами и даже как будто в забытьи. И вдруг ей послышался некий звук, вроде как шорох или легкое движение за дверьми.

«Господи, неужели опять крысы? Надо будет дворнику сказать», – устало подумала она и встала.

Подойдя к столику с подносом, она внимательно посмотрела на чашки, уже налитые для хозяина. Ей почудилось некое неуловимое движение на поверхности чая. Прозоров частенько просил наливать чай, чтобы чуточку остыл.

– Я и сам внутри горячий, – шутил Платон Петрович, – нутро горит огнем!

Маргарита взяла поднос и вошла в гостиную.

Там она с удивлением увидела одного… Гривина..

– Маргарита! – возбужденно зашептал Дмитрий. – Я опоздал, Маргарита! Он опередил меня!

– Да ради Бога, кто?

– Литвиненко, конечно! Я не успел буквально минуту, доктор уединился в кабинете с Прозоровым. Я уверен, что он делает свои грязные разоблачения!

– А что ты хотел сказать Платону Петровичу? – пролепетала Маргарита, но Гривин не успел ответить.

Прозоров и Литвиненко вошли в гостиную.

Марго боялась поднять на мужа глаза. Прозоров тяжело дышал, и лицо его имело угрожающе красный цвет.

– А! Вот наконец и чай прибыл! – раздраженно произнес хозяин дома и жестом пригласил всех сесть.

Платон Петрович взял свою чашку с остывшим совсем напитком, отхлебнул и поморщился.

– Что за дрянь такая! – воскликнул он.

Маргарита открыла рот сказать, что муж сам долго не появлялся, чай остыл, но она сейчас же нальет другого. Но не успела, ее опередил доктор, который угрожающе тихим голосом спросил:

– Неужели солоноват?

Ответа не последовало, потому что Прозоров страшно захрипел и повалился на бок. Чашка выпала, жидкость разлилась на пушистый ковер.

Литвиненко бросился к другу, расстегнул ему ворот. Огромное тело Прозорова изогнулось, а затем обмякло в руках лекаря.

– Господи помилуй, он умер! – Доктор пытался прощупать пульс, услышать сердце, но страшная правда была очевидной.

Маргарита сидела неподвижно. Все свершилось в одно мгновение. Она не понимала, что произошло. Это сон, забвение, морок!

Бледный Гривин тоже пытался удерживать Прозорова от падения. Жуткая и стремительная агония произошла у всех на глазах. Постояв несколько секунд около мертвого тестя, Дмитрий отправился вниз сообщить жене ужасную новость.

Маргарита вдруг услышала какой-то непонятный звук, точно звериный вой. Это был вопль Варвары. Этот кошмарный крик был последним звуком в ее ушах, прежде чем сознание покинуло ее.

События последующих дней прошли как в тумане. Маргарита смутно помнила суету подготовки похорон (всем распоряжался Гривин), вал соболезнований, скорбные лица, завешенные зеркала, зареванную прислугу. Вышколенный приказчик из похоронного бюро Шумилова, что на Владимирском. «По первому разряду, как прикажете… Конечно, такой солидный клиент, коммерции советник, почетный гражданин… Царство ему небесное… Колесница с балдахином-часовней, шестерка лошадей с султанами, ветки еловые, факельщики, читальщики, объявления в газетах… Итого 930 рубликов серебром…» Отпевание в церкви. Прозоров в массивном дубовом гробу со странным спокойным выражением лица. На нем фрак, который он надевал только на свадьбу, на лбу венчик – «Святый Боже». Глядя на священника, отпевающего покойника, она вдруг снова вспомнила себя и мужа во время венчания, а потом их медовый месяц в Италии, свое постижение тайн любви там, в римском отеле. Сердце вдовы заколотилось, она опять почувствовала восторг и стыд одновременно. Совсем неподходящие воспоминания нахлынули мощным потоком. Вот Маргарита вместе с мужем катаются на «вейках» в масленицу. Неразговорчивый возница-финн меланхолично погоняет крепкую рослую лошадку с мохнатыми ногами. Коляска и упряжь разукрашены лентами, цветами и колокольчиками. Платон Петрович рассказывает жене что-то веселое, сам же громко хохочет и крепко-крепко целует в губы свою Маргошеньку…

Стоящие в храме со страхом увидели, как сквозь траурную вдовью вуаль улыбка озарила лицо женщины.

– Умом тронулась от горя! – шептали одни.

– Радуется, что избавилась от старого мужа, теперь все деньги ее, – шипели другие.

Варвару тоже привезли в церковь, но на нее страшно было смотреть. Она даже не сидела, а лежала в кресле, убитая горем.

А потом эта страшная яма, ужасный запах свежевырытой могилы, дробный звук падающих на крышку гроба комьев земли. Затем пустота и мрак в душе, угрызения совести, по сравнению с которыми муки ада – просто детские развлечения!

Почему-то полиция в доме, опять этот гадкий следователь, нелепые рассуждения об отравлении Прозорова. Марго была так поглощена своими переживаниями, что совсем не понимала, что происходит. Поэтому она с изумлением и страхом вдруг обнаружила себя сидящей в полиции перед Сердюковым, который, внимательно глядя ей в глаза, повторял:

– Так вы отказываетесь объяснить, какое вещество подсыпали в чашки своей падчерицы и своего мужа? А все улики подтверждают это. Я вынужден, как это ни прискорбно, препроводить вас в камеру, где вы, пребывая в одиночестве, сможете обдумать ваши дальнейшие действия.

Маргарита, не веря своим ушам, остолбенело уставилась на полицейского.

– Но я никого не убивала! Я не убивала Платона Петровича, к чему мне! Я любила и уважала его!

– Вы любили его? И даже уважали? – насмешливо произнес Сердюков. – Вероятно, рога – главный признак взаимной любви! Полиция, вы уж нас извините, порылась в ваших письмах, оставленных на Васильевском острове.

Весьма пылкие чувства соединяли вас, но только не с мужем, а с господином… Гривиным! Но вы скажете, что сие было до замужества! Однако нами была допрошена ваша горничная Анастасия, которая чрезвычайно подробно рассказала следствию о ваших нынешних связях с мужем вашей падчерицы! И заметьте, весьма красочно описала! – Гадкая улыбочка не сходила с его желтоватого вытянутого лица. – А еще к этому стоит присовокупить странное сходство господина Гривина с мальчиком вашим, Николаем! – продолжал довольный Сердюков, видя, что жертва его совершенно подавлена и не в силах сопротивляться.

– К чему все это? – беспомощно прошептала Марго. – Разве это имеет отношение к смерти Платона Петровича? Да, я не безгрешна перед ним, но я скорее на себя руки бы наложила, чем покусилась на его жизнь! Да и зачем мне? – Она неловко развела руки.

– Я полагаю, что вы, а может быть, и Гривин вместе с вами, составили хитроумный план, чтобы завладеть всем громадным наследством. Вы задумали поначалу извести Варвару Платоновну, подсыпав ей нечто в чашку с кофе. И тут произошла осечка. Жертва не погибла, а только покалечилась. Но это не останавливает вас. Гривин держит под контролем несчастную калеку, изобразив любовь и связав себя узами брака. Вы же прельщаете своими пышными формами, – Сердюков не отказал себе в удовольствии скользнуть взглядом рыбьих глаз по высокой груди собеседницы, – прельщаете стареющего Прозорова, ловко обводите вокруг пальца, внушаете ему, что Коля его сын, получаете право на большую часть наследства. Однако вы боитесь разоблачения и убиваете мужа тем же способом, которым пытались извести падчерицу. Вот так я вижу картину в целом. Так не желаете ли прояснить относительно яда?

– Отчего бы вам, господин Сердюков, не писать криминальных романов? – устало произнесла вдова. – Впрочем, я действительно хотела смерти Варвары. Да, я признаю, что безумно любила Гривина и хотела воспротивиться их свадьбе. Я действительно насыпала ей в чашку заговоренную соль. Мне дал ее наш домашний сумасшедший. Я была в таком отчаянии, что готова была ухватиться за любую возможность. Она и впрямь упала. Может, это было совпадение. Может, колдовство, я не знаю до сих пор. Только я никогда не метила захватить наследство. Да и Митя тут ни при чем. Он долго не знал про соль ничего.

– Вы думаете, следствие поверит россказням о колдовстве?

– Думайте, что хотите, но только я не убивала мужа и не плела заговора. Да, я неверная жена, но не убийца! – со слезами простонала несчастная.

– Госпожа Прозорова, медицинское освидетельствование, проведенное доктором Литвиненко, убедительно доказало, что ваш муж был отравлен. И, судя по всему, не заговоренной солью.

Чай несли вы. Гривина в тот момент в доме не было, он прибыл чуть позже. Поэтому именно вы обвиняетесь в убийстве вашего супруга. И чтобы вы не вздумали еще разочек поколдовать, я решил заключить вас под стражу до суда. Желаете что-либо добавить?

Сердюков видел, что арестованная силится что-то вспомнить. Маргарита и впрямь пыталась восстановить в памяти тот страшный день. Шорох в коридоре!

– Мне кажется, – наконец произнесла она, – что в коридоре кто-то был. – И она рассказала следователю о том, как несла чай.

Сердюков выслушал и отнесся к рассказу так же скептически, как и к известию о заговоренной соли. После этого он вызвал конвой, и Маргариту препроводили в камеру. Она не кричала и не сопротивлялась, она покорилась злой судьбе, которую ей не удалось переиграть. Именно в этом узком темном грязном помещении, на железной кровати и сидела теперь бедная запутавшаяся грешница, а перед мысленным взором стремительно пролетали картины недавнего прошлого.

Глава восемнадцатая

Арест мачехи поверг Варвару в смятение.

Она жаждала и боялась такого развития событий. Дом на Казанской погрузился в страх и уныние. Прислуга шепталась по углам. Бульварные газеты с удовольствием полоскали историю об убийстве старого мужа и борьбе за наследство между мачехой и падчерицей. Начатое уголовное дело впрямую отразилось на коммерческой стороне жизни семьи. Партнеры предпочли свернуть деловые отношения с наследниками, подозреваемыми в убийстве. Доходы резко сократились.

Гривин ходил страшный и мрачный. С женой почти не общался и перебрался в пустующие комнаты Прозоровых. Несчастный ребенок остался на попечении Дуняши, которая, жалея мальчика, частенько приговаривала:

– Бедная сиротинушка, ни отца, ни матери!

– Что ты, дура, несешь! – взъярился однажды Гривин, услышав эти причитания. – Ведь мать Коленьки жива!

– Так, поди, пожизненную каторгу присудят, за убийство-то! А это, что смерть!

Гривин с отчаянием видел, что даже прислуга не сомневается в вине хозяйки. А ведь злополучную соль из кармана юбки вытряхнул он. И он стоял в темноте коридора, пройдя в дом незамеченным, желая высыпать ее в чашку Прозорова.

В тот день, чувствуя, что тучи сгущаются, и видя, что доктор явно плетет интриги, желая разрушить семью, Дмитрий решился на разговор с тестем. Он намеревался рассказать ему о своих подозрениях относительно давнишних связей жены и Литвиненко. Таким образом, он надеялся временно отвести удар от себя и Марго. Зачем Гривин взял соль из кармана юбки? – он и сам точно не знал. Будучи уверенным, что соль, именно соль, а не магическое средство, он тем не менее думал применить ее еще раз. Может, снова произойдет роковая случайность? Но кто будет пить подсоленный чай или кофе, Гривин еще не решил. Ему очень хотелось, чтобы жертвой стал Литвиненко. Приехав на Казанскую, он с ужасом обнаружил, что доктор его опередил. Теперь выбора не было. Надо как-то действовать, и Гривин решился применить свое единственное средство.

Прозоров сейчас узнает всю правду, и наступит кошмарный конец. Дмитрий сомневался, что соль снова возымеет таинственное действие, но другого способа у него не было. К тому же он сам не знал, чего боялся больше – гнева Прозорова или гнева Фемиды? Притаившись в темном коридоре, Дмитрий надеялся, что ему, удастся проскользнуть в кухню, но тут, о удача, он заметил Марго.

Дождавшись, пока та оставит поднос и уйдет в комнату, Гривин опустил руку в карман и нащупал бумажку с зельем. Трясущимися руками, в темноте, он попытался развернуть ее и высыпать содержимое в чашку. Однако пальцы не слушались, и белые, крупинки бесшумно упали на пол.

Гривин обругал сквозь зубы сам себя и бросился в гостиную.

Все происшедшее потом с Прозоровым ошеломило Гривина, так как он точно знал, что он яд не подсыпал, не подсыпала и Марго, которая находилась на его глазах.

Покойного обследовал доктор Литвиненко, хотя приезжал и доктор из полиции. Гривин не был уверен, что второй эскулап до конца выполнил свой профессиональный долг. Литвиненко как врач пользовался широкой известностью и авторитетом в городе. Поэтому его вердикт о причине смерти мог быть принят коллегой без сомнений. И именно Литвиненко первым заявил приехавшей полиции свои подозрения насчет убийства. Позже он же рассказал следователю версию о возможной причастности вдовы к несчастью Варвары. Словом, сделал все, чтобы подозрения пали на Марго. Гривин понимал, что и он находится под подозрением, и его могут в каждую минуту арестовать, поэтому он метался в поисках спасения себя и Марго. Гривин также знал, что грязное разбирательство их отношений ударит по Коленьке. Ведь если он не законный сын покойного, то и не имеет прав на наследство! Стало быть, надобно отрицать любовную связь, а это, значит, предать Маргариту окончательно и оставить ее отвечать одну за их общий грех! Опять получается кругом подлец!

Гривин не находил выхода. Ко всему прочему, дела на фабрике пошли из рук вон плохо. Дмитрий Иванович выбивался из сил, но понимал, что только положительный исход следствия может успокоить партнеров, поставщиков и кредиторов.

С женой отношения приняли откровенно враждебный характер. В первое время после смерти родителя Варвара, как и Маргарита, не могла опомниться. Гривин, как мог, утешал обеих женщин. Казалось, горе сблизило их. Общие светлые слезы воспоминаний, долгие разговоры, бесконечные молитвы на кладбище и в церкви, все это, как думал Гривин, затушило их вражду. Однако она тотчас же вспыхнула, когда Сердюков арестовал Маргариту и увез ее в следственное управление.

– Да, я подозревала это! – ужасным голосом закричала Варвара, после того как стихли шаги следователя и протестующие крики несчастной мачехи. – Я знала, что и ты с ней всегда был заодно! Вы оба ненавидели нас, хотели завладеть нашими деньгами!

Варвара с ненавистью, резко развернула свое кресло в сторону мужа.

– Знай, что я всегда знала о ваших любовных играх! Эта подлая тварь всех вплела в свою паутину. Именно ее злодейская рука сделала меня калекой! И ты потворствовал этому! А я, несчастная, поверила в твое благородство, твою преданную любовь! Но это была любовь к чужим деньгам!

– О каком благородстве рассуждает женщина, которая вышла замуж только для того, чтобы прикрыть грешки юности! Да, я был обманут, но кем?! Лицемерной, лживой, похотливой развратницей и ее алчным доктором, намеревавшимся через постель наложить лапу на наследство! – закричал в ответ разъяренный Гривин.

– Ну уж нет, доктор тебе не чета, он.., его… – Она запнулась, поняв, что проговорилась.

– Что же остановились, Варвара Платоиовна, договаривайте! Расскажите, мне, дураку, о достоинствах вашего любовника, который, пользуясь своим положением в доме, творил свои делишки прямо у меня под носом!

– Да, именно любовника! – зашипела жена. – Ведь ты, моралист и проклятый чистоплюй, только на словах прозываешься мужем! Что толку в том, что мы супруги! Да, на первых порах ты был добр и заботлив, но ведь мне нужны были не только твои слова. Ведь я не вся умерла! Ведь я еще женщина! Мое тело трепетало и ждало любви!

И ты бы мог мне ее дать, если бы захотел! Но ты предпочел не понимать моих страданий, делать вид, что нам довольно платонических отношений!

Поэтому ты не можешь упрекать меня, что я приняла от Валентина то, в чем ты мне отказывал.

У него хватило и ума, и такта, и фантазии – да, да, фантазии! – чтобы сделать и мою жизнь полноценной!

Прохрипев свое признание, Варвара закрыла лицо руками и зарыдала, но скоро взяла себя в руки, успокоилась и зло посмотрела на ошеломленного супруга. Гривин долго не мог прийти в себя. На самом деле он много думал об этой проблеме, но внутренняя скованность, стыдливость, ханжеское воспитание мешали ему перешагнуть некую черту.

Именно после этой бурной сцены он переместился наверх, в квартиру Прозоровых. Литвиненко не показывался больше в их доме, вероятно, Варвара дала ему знать о том, какой разговор состоялся между ней и Дмитрием. Да и что бы Гривин мог поделать! Стреляться?

Варвара Платоновна осталась одна. Нужно было решить, что делать дальше. Однако слишком сложным оказался клубок, свитый из темных тайн семей Прозоровых и Гривиных. Ведь все началось так давно…

Глава девятнадцатая

Варвара Прозорова, богатейшая наследница и девушка невероятной красоты, представляла для частного пансиона большую проблему. Нет, училась она блестяще, и манеры ее были внешне безукоризненны. Однако в барышне таилось нечто, что пугало и настораживало преподавателей и классных дам. Что-то глубоко порочное скрывалось в прекрасных миндалевидных глазах, манящей походке, гибком теле.

Молодая Прозорова была одинока. У нее не было подруг. Кому захочется исполнять роль бледной тени! Единственное существо, которое безропотно сносило этот жалкий крест, была Марго.

Варя поначалу настороженно и недоброжелательно отнеслась к несчастной сироте, взятой в дом, но вскоре поняла, что получила живую игрушку, рабыню на всю жизнь. Доброта и нежная преданность воспитанницы сделали свое дело. Варвара полюбила ее, но, любя Марго, она тем не менее презирала ее, полагая, что Марго способна только к роли камеристки: ум неразвит, а о талантах и говорить не приходится!

Литвиненко присутствовал в ее жизни всегда, с раннего детства. Он мог войти к ней в спальню, как доктор осматривать все ее тело, ласкать ее, как ребенка держа на коленях. Она привыкла к его мягким трепетным, удивительно нежным рукам, его электризующим прикосновениям, ласкающему взгляду. Поэтому почти не удивилась, когда однажды вдруг Валентин Михайлович скользнул в девичью постель и овладел ею. Все произошло как в тягучем сладком сне. Это не могло происходить, но происходило. Резкая боль сменилась шквалом новых сильных неизведанных ощущений, от которых Варя почти лишилась чувств. Любовники не проронили ни слова. Доктор молча и бесшумно исчез, чтобы потом возвращаться вновь и вновь, даря юной грешнице все новые и новые откровения.

Варвара пыталась понять, что все это значит?

Как мог известный и солидный доктор покуситься на невинность дочери своего старого друга?

Вероятно, Литвиненко лелеял надежду, что Прозоров в конце концов оценит его как возможного зятя. Но Платону Петровичу такая мысль даже не приходила в голову. Более того, Варя знала, что отец стер бы домашнего эскулапа в порошок, узнав о его методах целительства. Просто понравиться молодой красавице у Валентина Михайловича не было никакой надежды. Слишком смешно и нелепо они смотрелись вместе. Поэтому Литвиненко решился на чрезвычайно рискованный шаг – первым приобщить Варю к тайнам телесного блаженства. Приручить к себе, заставить жаждать и вожделеть. И, судя по всему, ему это удалось. Варвара тяготилась этой привязанностью, но и не могла существовать без нее. Она ждала, что доктор будет просить ее руки, отец откажет, и все кончится само собой. Однако Литвиненко молчал, ни о чем не просил, казалось, ни на что не претендовал, а петля их связи затягивалась сильней.

Варю мучила ее тайна. Как любая девушка, она нуждалась в собеседнике, советчике. Но даже преданной Марго она не могла раскрыться.

Как-то она попыталась поговорить с подругой.

Однако Варвара с досадой и раздражением поняла, что Маргарита наивна и простодушна, посвятить ее в тайну она не решилась. Только бы не узнал отец! Она не заблуждалась насчет своего отца, он не был пуританином. Какие-то дамы порхали по его жизни, но ни одна не посмела претендовать на роль мачехи. Варвара, как злая собака, сторожила память матери, ужасно ревнуя Платона Петровича и отпугивая всех претенденток. Так же и Прозоров болезненно ревниво относился ко всем молодым людям, которые начинали ухаживать за богатой наследницей. Он боялся проходимцев, негодяев, ловцов денег и просто заранее ненавидел того, кто первым окажется в постели с его бесценной ненаглядной единственной девочкой.

Время шло. Остался позади пансион и светлая пора юности, отравленная грехом. Настало время принятия решения. Так не могло продолжаться дальше. Однажды Варвара собралась с духом на разговор с Литвиненко. Они находились в гостиной в доме на Казанской улице. Доктор пришел к обеду, однако хозяин задерживался, и Варвара развлекала гостя.

– День нынче какой серый, – произнесла девушка, глядя за окно.

– Да в Петербурге всегда серо и уныло, только вот на вас всегда приятно смотреть, мой ангел, Варвара Платоновна! – мягко улыбнувшись, ответил доктор, прикоснувшись губами к макушке, увенчанной короной из черных волос.

– Полно, оставьте, – недовольно отстранилась она.

– Вы сегодня встали не с той ноги, моя царица? – Белесые брови Валентина Михайловича полезли вверх и изогнулись домиком.

– Не притворяйтесь, милый доктор, что не понимаете моей тревоги, – с нарастающим раздражением произнесла собеседница. – Вероятно, настало время нам поговорить и расставить все по своим местам!

– Чего же вы от меня хотите? Желаете, чтобы я в конце концов попросил вашей руки? – вкрадчиво произнес Литвиненко и придвинулся в девушке.

Варвара с испугом отпрянула, она знала, какую магическую силу имеют ласки этого неказистого на вид человека.

– Нет, Валентин Михайлович, не желаю!

Я знаю, что вы почувствуете от моих слов досаду и разочарование, но я думаю, что для нас обоих это не секрет. Мы не можем быть супругами, я… я, – она запнулась, – я не люблю вас…

– Совсем, совсем не любите? – нежно прошептал искуситель, притягивая к себе гибкое молодое тело. – Ни чуточки? – и впился сочными губами в ее рот.

– Я не знаю! – Она в отчаянии оттолкнула его. – Я не знаю, что это, но это не любовь!

– Зато я знаю, это, милая моя, страсть, страсть, которая сводит с ума, не дает человеку покоя ни днем, ни ночью! Ночью так особенно!

Как стану вспоминать твою грудь, моя куколка…

– Оставь, оставь этот пошлый тон! – Она вскочила и отбежала прочь, не заметив, что в пылу речей они перешли на «ты», что позволяли себе только в минуты интимного уединения.

Доктор остался сидеть на диване, ожидая пока Варвара успокоится. Та же, нервно прохаживаясь по комнате, продолжала:

– Я много думала и поняла, нам надобно расстаться. Я не выйду за вас!

– Надолго ли хватит решимости!. – насмешливо заметил Валентин Михайлович, намекая на горячую кровь своей любовницы. – Впрочем, воля ваша, прекрасная Клеопатра! Однако, я полагаю, что не получу отставки по всей форме, не так ли?

Варвара Платоновна покраснела и промолчала. Негласный договор был заключен. Она не добилась свободы, наверное, потому, что не очень ее и хотела. А вот доктор проиграл. Наследство уплывало из его рук. Теперь необходимо было держать ухо востро и мужа подобрать неприхотливого, но где взять такого наивного простофилю?

Претенденты сменяли один другого. И вот, кажется, выбор пал на молодого банкира Юрия Бархатова. Варвара Платоновна, точно держа в голове план охоты, заманивала и затягивала жертву до тех пор, пока вдруг молодой человек не почуял опасность. Нет, у него не было никаких, ровным счетом никаких фактов, но он, видимо, почувствовал в своей будущей невесте несвойственную невинным девушкам внутреннюю свободу. Как загнанное животное ощущает приближающуюся гибель и изо всех сил пытается вырваться из расставленных силков, так и Бархатов в самый последний момент сбежал из Цветочного, где от него ждали предложения руки и сердца.

И вот тогда ищущий взор и наткнулся на Гривина Варвара даже удивилась сама себе, как это она раньше о нем не подумала? Литвиненко не одобрил выбора, управляющий не казался ему столь ручным. Однако Варвара уже закусила удила, и история с «влюбленным» Гривиным начала раскручиваться на полную катушку. Одного не учла Варвара. Она увлеклась Гривиным всерьез. Литвиненко скоро понял, что в лице управляющего появился опасный соперник, но поделать ничего не мог, потому как их свидания прекратились. Варвара отдалилась от своего любовника, ей нравилась новая игра в невесту и жениха. Валентин Михайлович уж совсем было потерял надежду вернуть утраченные позиции, как вдруг все переменилось самым решительным образом.

Глава двадцатая

Однажды доктор получил письмо. Вскрыв его, он прочитал просьбу Варвары срочно увидеться с ним по неотложному делу. Они встретились в популярном кафе «Доминик» на Невском проспекте. Варя запаздывала. Литвиненко, зная ее вкусы, заказал миндальных пирожных и фрукты в сахаре, себе коньяка и, откинувшись на стуле, раскурил папиросу. Посетителей было как всегда много. Вскоре показалась Варя. Ее гибкая фигура, увенчанная огромной роскошной шляпой с темной вуалью, проплыла между посетителями. Доктор отметил про себя необычную бледность и нервозность девушки. Он галантно усадил ее, придвинув стул. Официант принес заказ, но гостья почти не притронулась к лакомству, уныло уставившись на скатерть. Огромная шляпа почти скрывала Варино лицо и чуть съехала набок. Девушка заметила это и поправила головной убор.

– Ну, так в чем же дело, узнаю я наконец? – Доктор затушил папиросу и придвинулся в Варе.

– Кажется, я в положении, – выпалила она, готовая разрыдаться.

– Вам кажется или вы уверены? – Папироса оказалась смятой резким движением мягких пальцев собеседника.

– Уверена!

– И как долго?

– Я думаю, уже два месяца!

– М-да! – протянул доктор.

То, что это был его грех, он не сомневался.

– Однако опростоволосился я! – продолжал он с досадой. – Впрочем, я думаю, мы решим эту проблему!

– Но как!

– Обычным образом, – пожал плечами Литвиненко. – В моей клинике, с соблюдением конфиденциальности. Но отчего вы не сказали мне сразу, на ранних сроках все гораздо проще!

– Да я и не поняла поначалу. А потом решила, может.., может, Гривину приписать, но он…

– А он и пальцем до своей невесты не дотрагивается, не так ли? – ядовито закончил фразу Литвиненко.

– Да, он порядочный человек! – Варя вся съежилась от унизительного разговора.

– Безусловно, я негодяй, совративший бедную овечку! – Доктор опрокинул в рот рюмку коньяку и продолжал:

– Только сама овечка не без греха, потому что под белой пушистой шкуркой невинности спрятана такая волчица! Напомнить ли вам, мое невинное дитя, о ваших играх и фантазиях, которые вы позволяли себе в пылу любовных утех? Не всякий развращенный ум породит такое! Боюсь, порядочного молодого человека Гривина ожидают большие неожиданности на супружеском ложе!

Варвара зло смотрела на доктора и взмахнула рукой, будто хотела его ударить.

– А вот бить меня не следует, я вам еще пригожусь! Понимаю ваше состояние и обещаю, что все устрою наилучшим образом. Единственное, что не могу вам обещать, это вернуть вас в первоначально девственное состояние, так что с будущим супругом вам будет сложно объясниться. Хотя, получив такую красавицу, а за ней такие миллионы, можно на все закрыть глаза! – И с этими словами Литвиненко жестом подозвал официанта, чтобы расплатиться.

Некоторое время они еще сидели молча, переживая неприятный разговор. Затем Литвиненко, поддерживая свою спутницу под локоток, проводил ее до экипажа. После ухода Вари Валентин Михайлович направил свои стопы в ресторан «К. П. Палкин» на Владимирском проспекте. Необходимо было разбавить, и переварить услышанную новость. Однако ни суп Опшо, ни седло дикой козы а-ля гранд, ни спаржа с крюшонами, ничто не могло развеять навалившейся тоски. Опрокидывая стопку за стопкой, доктор не мог избавиться от тошнотворной мысли. Ему предстояло своими руками уничтожить собственное дитя, дитя страстно обожаемой женщины. Выйдя из ресторана в изрядном подпитии, Литвиненко слился с разнородной толпой и устремился вперед без всякой цели. Он шел, наталкиваясь на пешеходов, и тут его взор упал на яркую афишу кинематографа «Люкс». Демонстрировали душераздирающую мелодраму «Грешная любовь».

«Вот, сейчас для меня это именно то, что надо», – с мазохистским удовольствием отметил про себя доктор и устремился внутрь. Будучи пьян, Валентин Михайлович не замечал, что все это время по его пятам неотступно следует некий незаметный субъект. Поэтому, уже сидя в темноте зала, доктор ужасно испугался, когда посреди кинематографического действа кто-то решительно сжал его руку. Валентин Михайлович попытался разглядеть сидевшего в соседнем кресле человека. Толком увидеть лица ему не удалось, только зубы блеснули в зловещей улыбке. Голова доктора поникла, алкоголь улетучился мгновенно.

– Вы нас задерживаете, доктор, дело не терпит отлагательства, – тихо произнес таинственный человек.

– Но я ведь ничего не обещал наверняка, все не так просто, я…

Собеседник резко перебил его:

– Нас не интересуют ваши трудности, нам нужны деньги, много денег, постоянный источник денег, и вы должны были решить эту задачу.

А как, это целиком ваша проблема.

– Но…

– Господа, вы можете не вертеть головами! – раздался сзади раздраженный женский голос.

– Никаких «но»! – последовал злобный шепот. – Завтра к вам явится наш человек, с ним обсудите свои сложности. И помните, без глупостей! У вас нет выбора!

Человек пригнулся и скользнул в темноту между рядами кресел. Литвиненко, тяжело дыша, смотрел на экран. Со стороны могло показаться, что сентиментальный господин растроган сюжетом. Однако Валентин Михайлович вряд ли понимал, о чем фильм. Изображение мелькало, тапер извлекал из рояля душераздирающие звуки, зрители упивались страданием героев, а Литвиненко своими переживаниями.

После встречи с любовником Варя тоже пребывала в угрюмом состоянии. Она злилась и на себя, и на Литвиненко, и на своего жениха. Но более всего она боялась, что эта ужасная новость дойдет до ушей отца. Он не поймет и не простит ее. Да и что прикажете понимать! Если бы тут речь шла о великой любви! А то просто похоть, разврат, собачья свадьба, говоря словами Прозорова. Если не убьет в приступе бешенства, то запрет наглухо в Цветочном, без всякой надежды на прощение и наследство!

С такими невеселыми мыслями Варвара отправилась к белошвейке, которой было заказано новое шелковое белье.

После разговора в кондитерской прошло около недели. Варвара пребывала в тревожном ожидании омерзительной процедуры, которая должна была избавить ее от неприятностей.

Литвиненко воспользовался тем обстоятельством, что Прозоров отлучился в Москву по делам и отсутствовал несколько дней. Варя нервничала, так как до свадьбы оставалось совсем мало времени. Она то уезжала в Цветочное, то возвращалась, иногда не предупреждая никого, особенно Марго, от которой строго хранила свою отвратительную тайну. Подруга отчего-то слегла, да так тяжко, что Варя опасалась, что верная наперсница не поправится до ее свадьбы.

Впрочем, это давало возможность Варе избегать частых встреч и не посвящать Маргариту в свои дела.

Доктор известил свою пациентку запиской, и в назначенный день она явилась в клинику под густой вуалью и, не глядя по сторонам, быстро юркнула в здание. Все произошло именно так, как она и предполагала. В помещениях стоял неприятный специфический больничный запах. Дородная медицинская сестра, с пушком над губой, уже поджидала пациентку и, не говоря лишних слов, провела в укромное помещение, где помогла раздеться. Варвару колотила дрожь.

– Возьмите себя в руки, милая! Доверьтесь доктору, он знаток в этих делах! Не вы первая, не вы последняя! Будет больно, но доктор даст вам морфий, это поможет вам пережить неприятные минуты.

Девушка слушала и пыталась побороть озноб.

Вошел Литвиненко. Буднично и отстраненно поздоровался.

– Прошу вас, мадам, следовать за мной.

И они двинулись в операционную. Последующие впечатления Варя старалась выбросить из памяти навсегда. Морфий отчего-то подействовал слабо. Несчастная крепилась изо всех сил, чтобы не кричать. Литвиненко заметно нервничал, его угнетало, что он причиняет бедной девочке такую боль. Сестра, ассистирующая доктору, была невозмутима. Она же и успокаивала пациентку. Слыша ее низкий зычный голос, Варя поняла, что женщина не знает, кто перед ней, вероятно, она работала тут недавно, и Литвиненко специально выбрал ее в помощники для сохранения Вариного инкогнито. Наконец, кажется, подействовал морфий, и все стало уплывать перед глазами, заплясали какие-то огни, стало совсем дурно…

Потом она долго приходила в себя, Валентин Михайлович находился рядом и пытался ободрить измученную Варю и облегчить ее состояние всеми способами, доступными медицине. Он отвез ее домой и с большими предосторожностями уложил в постель, а сам устроился в гостиной на диване. Прозоров явился на другой день к вечеру и был неприятно поражен. Он нашел ее лежащей в постели, лицом к стене. На тревожный вопрос присутствовавший тут же доктор махнул рукой – мол, ничего страшного. Обычное дамское недомогание, скоро пройдет. Варя действительно скоро оправилась или сделала вид. Надобно уже было отъезжать в Цветочное. Приближался день свадебного торжества.

В усадьбе стоял переполох. Подготовка к торжеству и приему большого количества гостей шла полным ходом. Варя, как хозяйка дома, должна была постоянно находиться и тут, и там, командуя прислугой. Нельзя ничего упустить из виду.

И праздничный стол, и комнаты для приглашенных, и многое-многое другое. Но силы изменяли ей. То тяжелая дурнота, то изматывающая слабость, то кровотечение. Она старалась, чтобы ее недомогание не было замечено. Каждое утро наносила на лицо румяна, под которыми скрывалась предательская бледность. Старалась казаться веселой и деятельной, как обычно. Надо сказать, что эти уловки ей вполне удались. Единственный человек, который мог заподозрить неладное, это верная Марго. Но той не было рядом, она сама хворала, и непонятным оставался вопрос, приедет ли она вообще на торжество? Прозоров слишком мало видел дочь, поэтому ничего не замечал. А уж счастливый избранник пребывал в полной слепоте, вероятно от счастья.

Доктор Литвиненко приехал намного раньше намеченного дня. Однако хозяев это не смутило – свой человек в доме. На самом деле Валентин Михайлович тревожился за исход дела, хоть и имел опыт в подобных оперативных вмешательствах. Он частенько осуществлял их в своей клинике, втайне от полиции и не боясь гнева Божьего. Подозревал эскулап, что навредил своей незадачливой возлюбленной и, быть может, навеки лишил возможности материнского счастья. Варю, правда, он не посвятил в свои мысли, понадеявшись на силы молодого и крепкого организма своей пациентки. Он постарался встретиться с ней несколько раз наедине, чтобы осмотреть.

– Будь аккуратней, мой ангел, побереги себя.

Скоро все пройдет, потерпи, – проговорил он заискивающим голосом.

В ответ девушка метнула на него раздраженный взгляд и резким движением оправила платье. В последнее время она просто возненавидела своего любовника. Ей одной приходилось расплачиваться за их общий грех. Она чувствовала его напряжение и испуг, и это усугубляло ее злобу. Поэтому при всякой возможности старалась выказать нежность и любовь к своему жениху, зная, что Литвиненко мучительно ревнует.

– Надеюсь, Валентин Михайлович, что вы правы и я смогу предаться радостям любви в первую брачную ночь?

– Тут я не уверен и советовал бы вам отговориться поначалу. Уж не мне вас учить женским хитростям.

– Это вы нарочно говорите, чтобы попугать и позлить меня. Но знайте, мой дорогой, ваша власть надо мной закончилась! – Она гордо тряхнула головой, словно стараясь и себя укрепить в этой мысли.

– Конечно, конечно! Куда уж нам тягаться с эдаким красавцем! Он и ростом вышел, и лицом привлекателен! Только, голубушка, нет в нем чертенка, бесененка, как в вас или во мне. Наскучит он вам скоро, и вспомните о старом товарище по «юношеским забавам».

Варвара фыркнула, как недовольная кошка, и хотела уйти.

– Постойте, госпожа невеста, – серьезным голосом произнес доктор. – Я не шучу. Никаких любовных утех! Поменьше беготни, прогулок, побольше лежать.

– Не желаете ли присоединиться к нам, дорогой доктор? Гривин и я приглашаем гостей на восхитительную прогулку верхом по окрестностям, – как будто не замечая его рекомендаций, произнесла строптивая пациентка.

С этими словами она вышла, оставив доктора в еще большей тревоге. Одно утешало его – Варя не столь глупа. Она просто нарочно дразнит и злит его.

* * *

Гости потихоньку съезжались. К большой радости новобрачной приехала и ближайшая подруга. Варя сама от себя не ожидала, что она будет так нуждаться в преданной, искренней, но такой наивной и глупой Марго. Марго с ее плавной речью, внимательным доброжелательным взглядом, мягкими и нежными руками, причесывающими густые непослушные пряди. Варя жалела, что не посвятила девушку в свои тайны, ей не хватало ее поддержки и утешения. Но теперь она уже не могла рассказать всего. Слишком далеко зашла она в своем грехопадении и нечистоплотной игре с Гривиным. Так что даже самой иногда становилось противно. Марго же слишком чиста.

Она не поймет.

Девушки встретились как-то странно, даже отчужденно. За день до венчания Маргарита пришла утром в комнату Варвары помочь ей одеться и причесаться. Они болтали ни о чем, разговор не клеился, и Варя приказала горничной подать кофе. Легкое головокружение донимало ее постоянно. Варя отхлебнула из чашечки ароматного напитка, он поразил ее неприятной солоноватостью. «Вероятно, перепутали соль и сахар», – с раздражением подумала она, но выговаривать прислуге уже не оставалось времени. Пора было спускаться к гостям и завтраку. Выходя из комнаты, она машинально отметила про себя застывшее, напряженное лицо подруги.

После завтрака, как и уговаривались, общество собралось на прогулку верхом. Варвара умом понимала, что ей бы не следовало этого делать, но она, что называется, закусила удила и решила во что бы то ни стало вести себя как обычно.

Верховую езду она обожала. Крепко держа поводья маленькими ловкими ручками, она ощущала себя дикой амазонкой. В такие моменты в ней просыпалась кровь далеких степных предков. Девушка слыла великолепной наездницей и знатоком лошадей. Поэтому Прозоров и решился купить для дочери неукротимую и прекрасную белую кобылу Миа.

Все собрались, и нарядная кавалькада во главе с женихом и невестой тронулась в путь. Гости любовались прекрасной парой. Широкоплечий, статный Гривин ловко сидел в седле. Варя в амазонке густого темно-розового цвета, с развевающейся вуалью невольно приковывала взгляды присутствующих своей изящной посадкой и грациозными движениями, под стать своей великолепной белой кобыле. Наездница тронула поводья, и чуткое животное пошло рысью. Свежий воздух пьянил. Солнечные лучи, рассеиваясь через листья деревьев, под которыми проезжали гуляющие, образовывали на земле причудливые узоры. В ветвях пели и радовались жизни птицы. Гости, смеясь и щебеча подобно пернатым, пересекали живописную рощу. Неожиданно Варвара почувствовала себя дурно, голова закружилась. Она испугалась и покрепче ухватила поводья. Но Миа уже почуяла неуверенность седока и, взбрыкнув, понеслась вперед. Варя пыталась укротить лошадь хлыстом, но животное не слушалось ударов слабеющей руки. Варя слышала позади себя испуганные крики, видела, что Гривин пытается догнать ее и перехватить поводья, но безуспешно. В следующее мгновение Миа выскочила к оврагу и прыгнула, но споткнулась об огромные, безобразно торчащие корни старых деревьев. Варя с ужасом почувствовала, что падает, и закрыла глаза. Сильный удар сопровождался нестерпимой болью, и несчастная лишилась чувств.

Глава двадцать первая

Сознание возвращалось долго, рывками. Варя словно выплывала из тяжелого страшного сна, наполненного кошмарными образами, непонятными звуками и неприятными ощущениями во всем теле. Девушка открыла глаза и увидела потолок своей спальни, зашторенные окна, чье-то лицо, с тревогой наклонившееся над ней. Это был доктор. И тут Варя вспомнила все, и злоба вскипела в ней. Она попыталась приподняться, чтобы половчее оттолкнуть любовника, но не смогла. Варя сделала еще одну попытку, но безуспешно. Доктор со страхом следил за ее отчаянными усилиями.

– Господи, что со мной, доктор? – прохрипела девушка.

– Боюсь, что вы повредили позвоночник от неудачного падения и теперь не можете двигать ногами, – побелевшими губами прошептал Литвиненко.

– Но ведь это временно, это пройдет, ведь ты вылечишь меня? – закричала Варя.

Доктор отвел глаза:

– Я сделаю все мыслимое и немыслимое для тебя!

– Спасибо, ты уже постарался!

– Но ведь я предупреждал, я говорил, что ты слаба!

– Я не знаю, что со мной стало, я не могла управиться с Миа. И лошадь будто взбесилась!

Что с ней?

– Расшиблась насмерть и все себе переломала. Платон Петрович пристрелил, чтоб не мучилась.

Варя замерла. Ужас и отчаяние овладели ее.

Она бессильно откинулась на подушки и замерла.

Почему ее никто не пристрелил! Ее участь теперь ужасней судьбы злополучной Миа!

Началась борьба с недугом и с собой, своим желанием тотчас же умереть. Жизнь потеряла смысл. Никто и ничто не приносило ей утешения. Постоянно думала только об одном – за что? И понимала, за что. За грехи, за гордыню, за спесь и самолюбие. За то, что не любила и не ценила чувств других. Но это жестокое самобичевание только усугубляло ее страдания. Литвиненко раздражал, а ведь и его самого, и его лечение приходилось терпеть. Невыносимо было также видеть серого от горя отца, враз постаревшего. Но тяжелее всего было видеть Марго, которая, казалось, потеряла рассудок и целый день пребывала около больной в отчаянном оцепенении, бесконечно шепча слова молитвы и прося прощения. В этой бесконечной череде боли и отчаяния один Гривин почему-то не вызывал у Вари тоски и раздражения. Он приходил постоянно, подолгу сидел рядом, иногда даже ничего не говорил, просто держал ее за руку. Она пыталась понять, почему только Дмитрий приносит ей спокойствие? И только потом, намного позже, уже в браке с ним, поняла: он не любил ее, поэтому его жалость и внимание были иными, не такими пронзительными, без примеси личной боли. Он сострадал ей, как сострадают сиделки.

Но в тот момент именно его внутреннее спокойствие дало и ей некую силу. Понемногу девушка стала приходить в себя. И Дмитрий Иванович, постепенно, стал казаться опорой ее духа. Она решила, что это и есть истинная любовь. Эта мысль поразила Варю. Она с чувством радости и печали поняла, что наконец и ее почерневшую душу посетила любовь. Но что же делать с Гривиным, с их несостоявшимся бракосочетанием? И тогда она решила отпустить его. Именно теперь она поняла, что значит любить. Пожертвовать собой. Это решение Варя приняла легко и сразу, потому что за этим пришла так же легко и другая мысль. Жизнь калеки не для нее, ей не нужна такая жизнь. Она позвала Дмитрия и сообщила ему о принятом решении. К тому времени инвалидное кресло стало частью ее существования, и она придумала, как использовать его в последний раз, чтобы свести счеты с несправедливой судьбой. Варвара продумала все до мелочей. Важно было, как поведет себя Гривин. Девушка мысленно по-разному представляла себе их разговор. Гривин, как она и ожидала, принял свободу со смешанным чувством. Как человек благородный, в подобных обстоятельствах сам он не мог отказаться от предложения руки и сердца. Но и жениться на неподвижной калеке ему теперь тоже не хотелось, несмотря на самое искреннее сочувствие к своей невесте.

То, что произошло потом, оказалось неожиданным для самой Варвары. Конечно, она в глубине души питала романтические надежды, что он с негодованием отвергнет ее предложение расстаться. Но он согласился, с мучительным сомнением и жалостью к ней, но согласился. Это укрепило несчастную в мысли покончить с собой. Кому она будет нужна, если даже Гривин покинул ее?! А существовать просто, как растение, она не могла, слишком яркой и сильной была прежняя, здоровая жизнь! Напрягая изо всех сил руки, Варя перелезла из кресла на подоконник и из последних сил попыталась выброситься из окна.

Но не получилось. Она билась на широком подоконнике, и в этот момент ворвался Гривин. Его бешеный порыв, страстные поцелуи, которыми он не награждал ее, даже когда она была здорова, заставили Варвару опомниться.

Он спас ее, он не отказался от нее – это радовало и мучило Варю. Приходилось учить свою душу добру, ломать себя, а это порой казалось трудней, чем превозмогать болезнь. Не только к Дмитрию изменилось се отношение. Маргарита просто потрясла своим отчаянием и состраданием. Могла бы она, Варя, так убиваться о чужой судьбе? Господь лишил ее возможности передвигаться, но зато глаза стали видеть то, что не замечали раньше.

Она опять стала невестой, опять шли приготовления к бракосочетанию. Но теперь все было совсем по-иному. Венчание прошло скромно, в доме на Казанской. Присутствовали только близкие люди. Варю в своем наряде беспокоило только одно – платье должно закрывать колеса кресла и неподвижные безжизненные ножки. Поэтому на прежний подвенечный наряд нашили многочисленные пышные оборки, сделав его необъятным. Варя сама настояла на возвращении в Цветочное. Ей невыносимо было присутствие в Петербурге. Нужно привыкнуть жить самостоятельно, приспособиться к мужу, к жизни вдвоем.

А это лучше сделать подальше от посторонних глаз. И молодые уехали в усадьбу.

Поначалу все ладилось. С трудом, но все-таки молодая Гривина стала полноценной хозяйкой в доме, научившись ловко управлять своим креслом. Правда, без посторонней помощи ей были доступны только помещения первого этажа.

В комнатах второго этажа позже разместились Прозоровы. Потом ей покорились и окрестности дома. Она даже, как прежде, посещала мастерские и жилища рабочих, вызывая горячее сочувствие и благодарность работников и их жен. Варя ожила, воспряла духом. С ее лица стало потихоньку сходить угрюмое, тоскливое выражение, ставшее последнее время постоянным.

Муж, Дмитрий Иванович, по-прежнему проявлял внимание и нежную заботу о больной супруге. Они подолгу беседовали, совершали прогулки на коляске, читали вслух книги. Однако постепенно молодая женщина стала томиться, ожидая большего. Безусловно, она прекрасно понимала, что ее инвалидность серьезное препятствие для полноценного общения. Но она также понимала, что взрослые любящие люди всегда найдут возможность доставить друг другу наслаждение, выказать свою любовь. Гривин же либо не видел этих страданий, либо делал вид, что не видит.

Сама же Варя отчего-то стеснялась говорить с ним об этом. Время шло. Ничего не происходило.

Постепенно между супругами стало нарастать напряжение и взаимное раздражение. Всякий пустяк грозил вылиться в ссору. Гривин тоже понимал причину всех взаимных недовольств, но переступить через себя он не мог, полагая, что и так сделал для несчастной предостаточно, связав себя узами брака и запершись безвылазно в имении. Печально, но Варя стала потихоньку понимать это отношение мужа к себе. И он уже не казался ей идеально благородным. А не был ли этот порыв изначально так уж бескорыстен, не кроется ли здесь желание завладеть наследством?

Эти мысли разъедали душу, как ржавчина.

Ко всему прочему неожиданно добавилась новость о женитьбе самого Прозорова, да еще на ком! На Марго! Варвара Платоновна тяжело пережила и новость, и саму свадьбу отца с бывшей воспитанницей. Для Варвары выбор отца казался кощунственным, позорным, унизительным для семьи. Конечно, она продолжала любить преданную подругу, и, может, теперь даже больше чем раньше, но не настолько, чтобы делить с ней расположение отца. Но она поняла, что ее некогда бесспорное мнение может ничего не значить для Платона Петровича. Другая женщина теперь царит в его душе.

Сидя в своем кресле среди гостей, она с жадным вниманием следила за тем, как невеста вплывает в храм в облаке фаты, в роскошном платье, идеально подчеркивающем достоинства полноватой, но изящной фигуры. Блеск свечей отражается в трепетании бриллиантов на шее новобрачной, в огне медных волос. Маленькие прелестные руки в тонких перчатках держат букет флердоранжа, нежный, как она сама.

– Ангел! Красота-то какая! – раздается шепот среди гостей.

Оказывается, можно любоваться и этой, некогда незаметной мышкой! А сам Платон Петрович точно десять лет сбросил! Роскошный фрак с цветком в петлице ловко сидит на сильной высокой фигуре, в глазах снова пылает огонь жизни, да и гордая голова еще не совсем седа! Вот священник говорит слова молитвы. Невеста поворачивает голову, жених откидывает вуаль, и лицо Марго озаряет нежная улыбка, обращенная к супругу. Варя подавила в себе стон, она не могла этого вынести.

– Тебе нехорошо, дорогая, – наклоняется к ней муж, стоящий за спинкой кресла. У него самого бледное напряженное лицо, вероятно, от духоты.

– Да, мне очень, очень нехорошо!

Но еще более страшным испытанием стало рождение Коли. Душа ее погрузилась во тьму ненависти, зависти, ревности. Словно и не было между ними пылкой девичьей привязанности.

" Мачеха встала на ее пути везде. Она теперь была хозяйкой имения и получала вместе с ребенком две трети наследства. Прислуга выполняла ее приказы беспрекословно, а на отца тошно было смотреть. Он разве что не целовал следы от подошв своей молодой жены. Варя с ее горестями и проблемами отошла в тень. В доме царили малыш и его мамаша. Эта глупая курица! Эта отвратительно притягательное животное с мягкой грацией и плавной походкой! Эта жалкая нищенка, убогая приживалка, живущая теперь королевой!

Приехал и доктор Литвиненко. Они почти не виделись после ее замужества. Да и к чему"? Несмотря на все его усилия, недуг не поддавался.

Доктор перепробовал все, что только было доступно медицине. И все без толку.

Однажды Литвиненко зашел в комнату Варвары, и они разговорились как прежде.

– Мне кажется, Варвара Платоновна, что вас в последнее время гнетет не только ваш недуг? – Доктор погладил пациентку по руке и сел рядом, притянув стул поближе к инвалидному креслу.

Варя помолчала, размышляя, стоит ли откровенничать, но потом решилась, слишком тяжко в одиночку пробираться в джунглях собственной души. Сначала она говорила медленно, подбирая слова, смущаясь, а потом все откровенней и яростней стала ее исповедь. Доктор слушал, не перебивая. В душе его нарастало ликование, и он его уже не смог скрывать:

– Я предупреждал вас! Я знал, что настанет миг прозрения Разве может это холодное рациональное существо понять женщину! Он примитивен и прост! Его желания подобны действиям животных! Никто, никто не в состоянии чувствовать вас, ваше тело, лучше, чем я.

– Вы забываете, мой дорогой, что прежние тропы любви заросли и недоступны! – с горькой иронией произнесла молодая женщина.

– Блаженство любви недоступно там, где нет самой любви, – тихо промолвил Валентин Михайлович и легким прикосновением пальцев поверг ее в дрожь.

Варя думала, что подобные ощущения ушли в прошлое. Но ошиблась. Волшебные руки Лптвиненко по-прежнему имели над ней магическую власть. И уже через несколько минут их губы слились в страстных поцелуях. Впервые Варвара забыла о своей неподвижности. Доктор мастерски оживил то, что, казалось, заснуло навсегда Конечно, нижняя часть ее тела так и осталась в мертвом безмолвии, но шея, грудь, руки – все трепетало и изнемогало от наслаждения! Волосы тяжелой волной рухнули на плечи и разметались от нежных волнующих движений Мягкие пальцы доктора исследовали все закоулки ее тела, ища отклик еще живой плоти. И он получил свой ответ. Варвара, изогнувшись дугой, обняла его с неимоверной силой и глухо застонала. Такой силы наслаждения она не знала, даже когда была здорова.

В последующие минуты Литвиненко помогал ей привести в порядок одежду и прическу. Они не проронили не слова. Но было совершенно ясно, что доктор восстановил утраченное влияние прежним, проверенным способом.

Варвара не стыдилась своего поступка. Более того, она полагала, что поступила правильно. Ей хотелось снова царить в семье, а для этого необходим был верный помощник. Как сбросить мачеху с ее пьедестала, вырвать из отцовского сердца? Опорочить. Как лишить ее власти и влияния?

Извести наследника! Новый, пожалуй, уже не получится, чудес не бывает!

Мысль о детоубийстве только поначалу показалась Варваре страшной. Но чем больше она размышляла об этом, тем более к ней привыкала.

Однако даже Литвиненко не посвятила в свои планы. Собственно, плана-то и не было. Ребенок постоянно находился при матери или няньке, которые не спускали с него глаз. Сама Варвара редко могла оказаться рядом с мальчиком. Он словно чувствовал черные мысли сводной сестрицы и всякий раз при виде ее начинал кричать и биться.

Варвара выжидала, представляя себе разные картины ужасной смерти ребенка и дикого горя несчастной матери. Эти мрачно-сладостные картины прервались ужасным случаем. На Дмитрия кто-то напал и ранил его из пистолета.

В первый миг Варя искренне испугалась. Но когда суета улеглась и стало ясно, что Гривину не грозит серьезная опасность, она пожалела, что он остался жив. Муж перестал являться для нее опорой и надеждой. Более того, он своим равнодушием и холодностью погубил в ней остатки желания жить, бороться с болезнью. А ведь она верила в него, в его любовь! Но оказалось, что любви там не было и в помине! Если бы не Литвиненко! Он спас Варвару. Воскресил и ее тело, и, увы, ее пороки.

Однажды, осмотрев раненого Дмитрия, Валентин Михайлович произнес:

– Чрезвычайно странными кажутся мне все обстоятельства данного дела!

– Нет ничего странного в том, что обозленные пролетарии мстят своим благодетелям! Иногда блудливая собака кусает руку, дающую ей хлеб! – пожала Варя плечами в ответ, не замечая, что тем самым противоречит сама себе, всем своим прежним шагам на почве благотворительности.

– Странным является не сам факт нападения, а характер ранения. Я, как врач, скорее склонен предположить попытку Дмитрия Ивановича выстрелить в себя. Но то ли духу не хватило, то ли рука дрогнула; так или иначе, он очень удачно промазал.

Варя задумалась. Вероятно, не только ей опротивела совместная жизнь, но и супругу. Странно, что муж не пытался извести ее, калеку, что было бы проще. Значит, в его жизни есть еще нечто важное или некто! Но кто это может быть! Прислуга? Работница, баба из деревни? Вряд ли. Митя брезглив и осторожен.

Размышляя подобным образом, Варвара поделилась своими сомнениями с доктором. Вот тогда Литвиненко и стал потихоньку приглядывать не только за больной рукой своего пациента. Однажды, мягкой походкой, бесшумно, несмотря на Грузность своего тела, он подкрался к дверям спальни Гривина и стал свидетелем прелюбопытнейшей сцены. Он поразился пылкости чувств Марго и Дмитрия. Наблюдая за нежной сценой и прислушиваясь к долетавшему до него шепоту, догадливый доктор понял, что это не первый внезапный порыв, охвативший молодых людей. Они, несомненно, предавались своему греху и ранее. Он осторожно рассказал об этом Варе. Варя была готова узнать нечто подобное. Но то, что объектом страсти ее мужа оказалась ненавистная выскочка, повергло ее в неописуемую злобу. Она мастерски разыграла душераздирающую сцену доверительной беседы двух близких подруг. И с наслаждением наблюдала за нарастающим смятением Маргариты, когда попросила следить за неверным Гривиным. Варвара просто упивалась, видя смятение Марго. И именно в тот момент невероятная догадка поразила ее. Точно такое же смятение запомнила она на лице подруги накануне свадьбы, накануне страшного падения. По-видимому, Марго и управляющий были близки и раньше, и девушка знала, что будет с разлучницей дальше!

Варе требовались подтверждения подозрениям. И доктор придумывает план со срочным отъездом. Соглядатаем оставили горничную Настю.

И та оправдала надежды. Правда, после такого предательства ей пришлось срочно покинуть место. Уже в Петербурге, на Казанской, выяснилось еще одно важное обстоятельство. Чрезвычайное сходство Мити и Коли.

Варвара не сомневалась теперь в тайной связи своего мужа и мачехи. Она не обвиняла их, она радовалась и раздумывала, в какой момент обнародовать все эти грязные тайны. Одно внушало ей беспокойство. Отец не переживет такого предательства. Поэтому действовать приходилось крайне осторожно и постепенно.

Однако события стали развиваться слишком стремительно и приняли неожиданный оборот.

Увиденная Варварой Платоновной под гипнозом чашка кофе упорно наводила мысль доктора на отравление. И это теперь казалось логичным, если предположить давнюю связь и подлый сговор Марго и Дмитрия с целью коварно завладеть наследством своих благодетелей. Варя соглашалась.

Но про себя она не верила, что наивная, романтичная подруга и расчетливый, трусоватый Гривин рискнули совершить подобное. Она упала, потому что не послушала Литвиненко, одолела слабость, закружилась голова. Но Дмитрий Иванович оказался не так прост. Он сам решился раскрыть перед Прозоровым грязные игры его дочери. Последнее время он; видимо, что-то разузнал, тайно наведываясь в клинику доктора.

Литвиненко решился нанести удар первым и рассказать Платону Петровичу о своих подозрениях.

Последующее осталось для Варвары непонятным.

Скоропостижная смерть Прозорова сломила молодую женщину. От горя она потеряла возможность рассуждать трезво и рационально. Идея о злодейском замысле мужа и мачехи, так сильно внушаемая доктором, стала казаться вполне реальной. Арест Маргариты Павловны довершил дело. Далее надо вывести из игры Гривина. Подтвердить его соучастие будет нетрудно, особенно после того как полиция нашла переписку любовников в домике тетки на Васильевском острове.

Оставался Коленька, несчастный ребенок. Доказывать, что он не сын Прозорова и не имеет прав на наследство? Поначалу такая идея овладела Варварой. Однако скоро ее сменила другая – воспитать сводного брата как собственное дитя, заменить ему родителей, сделать его своей послушной куклой и наследником всего состояния.

Теперь она радовалась, что он есть, что она получит над ним власть. Марго упекут на каторгу, а Гривин никогда не рискнет признать свое отцовство. Зато какие мучения ожидают несчастных! Эта изощренная пытка не менее ужасна, чем примитивное убийство!

Подобные размышления помогали Варваре Платоновне переживать потерю отца.

Глава двадцать вторая

Следователь Сердюков был в недоумении. Не сходились концы с концами в этом странном деле. Не получалось банального преступления из-за наследства. Путался под ногами этот сумасшедший Кондратий с его солью. А также все больше и больше интересовала следователя сама «жертва черной магии» – госпожа Гривина. Любопытен оказался и доктор, особенно после того, как выяснилось, что только с его слов определили причину смерти Прозорова. И именно Литвиненко настаивал на насильственном характере смерти своего друга и пациента. Именно он указывал на неслучайное падение с лошади лихой наездницы и связи этих событий. Надобно побеседовать с ним, а также и с Гривиным.

Разговор с Дмитрием Ивановичем произошел в конторе фабрики, куда Сердюков специально приехал. Управляющий после смерти Прозорова фактически единолично распоряжался всеми делами. Гривин принял полицейского в огромном роскошном кабинете, заставленном массивной мебелью, под стать покойному хозяину. Лицо Дмитрия Ивановича покрывала бледность, руки подрагивали и выдавали плохо скрываемую тревогу.

– Господин Гривин, я понимаю ваше волнение и неприятные чувства, которые доставляет мой визит. К сожалению, характер моей службы чаще всего предполагает именно неприятные беседы с людьми.

Он поклонился и сел на предложенный Гривиным стул.

– О чем вам угодно меня спросить? – сухо осведомился Дмитрий.

– – О ваших взаимоотношениях с госпожой Прозоровой, – следователь попытался придать своему вопросу самый безобидный и дружелюбный оттенок.

Дмитрий колебался. Он знал, что после обыска на Васильевском острове в домике Аграфены Тихоновны истина известна Сердюкову, но ему ужасно не хотелось выворачивать перед ним самое сокровенное.

– Я понимаю вас, Дмитрий Иванович! О таких вещах тяжело говорить, да еще с полицейским чином. Я вам помогу. Вы ведь любили Маргариту Павловну еще до вашей женитьбы на Варваре Платоновне, не так ли? Но потом соображения иного порядка, скорей всего весьма прозаические, заставили вас покинуть любимую девушку и жениться на дочери хозяина.

Гривин покраснел и кивнул. Все его душевные метания в устах постороннего человека свелись к очень простой и банальной истории.

– Однако позже, уже после замужества самой Маргариты Павловны, ваши отношения возобновились?

Гривин тяжело вздохнул и сбивчиво поведал следователю историю своих взаимоотношений с двумя женщинами. Константин Митрофанович слушал внимательно, с удовлетворением отмечая про себя, что он и предполагал подобную линию развития драмы. Его многолетний опыт работы в сыскной полиции научил его разбираться в людях, понимать мотивы поступков и правильно предрекать события. Пока все укладывалось в банальную схему внутрисемейной склоки за наследство, помноженной на любовный многоугольник. Однако чем больше следователь узнавал о своих героях, тем больше он убеждался в том, что внутри этой грязной и запутанной истории появились силы, которые он своим умом понять пока не в состоянии. Дурацкая история с солью не выходила у него из головы. Но если верить словам Гривина, в чашку Прозорова это таинственное вещество не попало. Значит, его убил другой яд и другой человек. Доктор? Но ему-то зачем? Неужели им движет только бескорыстное желание помочь Варваре?

– Стало быть, вы утверждаете, что между доктором и вашей женой существовала интимная связь, даже несмотря на ее болезнь?

– Да, она сама невольно признала это во время последней нашей ссоры.

– И вы подозреваете, что доктор имеет в этом деле свой интерес?

– Да, подозреваю. И даже представляю, что он, вероятно, надеется получить доступ к капиталам после завершения этой скандальной истории. Ведь очевидно, что грядет бракоразводный процесс. Варвара Платоновна останется хозяйкой положения, и он лелеет мысль занять вакансию супруга. Это раньше, при жизни Платона Петровича, такие идеи казались несбыточными, а теперь все переменилось.

– Странно, ведь Литвиненко не беден. Он очень известен в столице. И даже, как я узнавал, печатался в медицинских изданиях за рубежом.

Его чрезвычайно ценят коллеги за высокий профессионализм. Непонятно, зачем ему влезать в темную и запутанную историю?

– Большие деньги кого хочешь собьют с толку!

– Это вы, простите, и себя имеете в виду?

– Себя-то в первую очередь! Подлецом оказался, смалодушничал, предал любимую женщину, а теперь она и вовсе в тюрьме по моей вине!

– Отчего, же по вашей?

– Оттого, что я не могу доказать, что не убивала Маргарита Павловна своего мужа. Я своими глазами видел этот злосчастный чай. Но и я в него не сыпал ничего! Хотя, каюсь, был грех, желание посолить колдовским зельем. Да Господь. уберег!

– А почему я должен вам верить?

– Да потому, что я сам вам об этом и рассказал, а мог бы и умолчать. Но тогда вся вина опять же ложится на невинную Марго! – Он закрыл лицо руками, и следователю показалось, что он плачет.

Сердюков задумался. Гривин был ему неприятен, несмотря на внешнюю красоту и импозантность.

Одно казалось искренним – его любовь к заключенной в камеру Прозоровой и желание вытащить ее оттуда. Они поговорили еще немного, и полицейский уехал, дав понять собеседнику, что их встреча не последняя, и оставив Дмитрия Ивановича в большом страхе и смятении.

Отобедав дома, Константин Митрофанович отослал с запиской своего человека. Сам же пешком направился в Летний сад и стал прохаживаться по аллеям. Мимо Сердюкова пробегали шумные дети, хлопотливые няньки ворковали над своими питомцами, нарядные дамы демонстрировали свои наряды. Молодые офицеры, блестя эполетами, легко гарцевали по дорожкам для верховой езды… В этой разодетой и праздной толпе Константин Митрофанович чувствовал себя нелепым, лишним. Разглядывая скульптуры и плавающих в пруду лебедей, он пытался внушить себе, что он пришел сюда не только на встречу с агентом, но и для общения с прекрасным. Агент, кстати, тоже принадлежал к прекрасной половине человечества. Но с большой натяжкой. Мужеподобная усатая дама очень скоро возникла на пути полицейского и низким голосом, не лишенным приятности, произнесла:

– Такой интересный мужчина ив одиночестве!

Всякий раз, когда она произносила эту условную фразу, Сердюков понимал, что понятие «интересный мужчина» к нему не относится. Но всегда верил в эту игру. Изображая легкомысленную парочку, они двинулись в номера, всегда резервируемые полицией для «служебных надобностей». Их ждала комната, имевшая неизменные черты подобного рода заведений. На стенах следы давленых клопов, на разбитой кровати покрывало с подозрительными пятнами, прожженный ковер на выщербленном полу, кувшин с трещиной. Все это вызывало большое омерзение у следователя и негодование по поводу того, в каких условиях приходится работать. Однако снять номер поприличней за собственные деньги ему и в голову не приходило. Они вошли и стали без предисловий разоблачаться. Причем Константин Митрофанович ограничился снятием лишь форменных штанов. Верхняя же часть его одежды им не снималась для того, чтобы не терялось ощущение присутствия на работе. Усатая медсестра из клиники Литвиненко давно (а это была именно она) совмещала два богоугодных дела. Помощи страждущим от недугов телесных и помощи государственной полиции в борьбе с недугами общественными. Причем вторая тайная миссия приносила ей двойное удовольствие. Конечно, она получала некие суммы, нелишние при ее скромных доходах. Однако гораздо трепетней сия неотразимая Венера относилась к самому факту непосредственного общения с «их благородием».

Сердюков получал от этих животных совокуплений странное чувство, где степень омерзения непонятным образом трансформируется в физическое удовлетворение. Тем более что настоящей дамы сердца у этого мастера уголовного сыска не было.

Коридорный принес поднос с мадерой и закуской; Венера, такая агентурная кличка значилась у медсестры в полицейских документах, приступила к обстоятельному донесению.

– Как вы и приказывали, Константин Митрофанович, я за доктором в последнее время следила неотлучно. И те люди, которые вас интересовали, появлялись. Не в клинике он с ними встречался, а в разных других местах, я в рапорте своем все адреса-то указала. Правда, разок, было дело, забегал один и в клинику. Удачно случилось, в мое дежурство. Я гостя этого узнала по карточке, что вы мне показывали. Он, глупый, бороденку приклеил и усы, очень нелепый вид имел! Но я все равно его признала! У меня зрение острое! – Она довольно засмеялась грудным смехом, плотоядно посматривая на Сердюкова.

Тот терпел и маялся, его эстетическое чувство сильно страдало. От огромного тела дамы шел терпкий дух пота и дешевых духов.

– Так я и говорю, – продолжала собеседница. – Я разговор их подслушала. Вы правы. Партию пистолетов ждут из-за границы.

– Значит, не угомонились после арестов, жди новых покушений! Ведь какое зло, эти, с позволения сказать, революционеры! Как дракон! Одну голову отрубишь, вырастают две! Изловили сотни три, камер не хватает, а они все расползаются по столице. По другим городам! Бедная Россия-матушка! – Следователь хлопнул себя по колену и отхлебнул чуток из стаканчика, но только самую малость.

– Да, да! – закудахтала Венера, заталкивая в рот очередной кусок лососины и причмокивая яркими губами.

Пока дама насыщалась, Константин Митрофанович размышлял. На самом деле, несмотря на некоторую карикатурность внешнего вида, Венера имела репутацию толкового агента. У нее были верный глаз, цепкий ум, прекрасная память. Литвиненко висел у полиции на крючке очень давно. В юности молодой человек баловался опасными знакомствами, но не по идейным соображениям, а так, для остроты жизни, которой ему, толстому и абсолютно благополучному барчуку из приличной семьи, отчаянно не хватало. Полиция следила за ним, как за многими подозреваемыми в неблагонадежности лицами.

Но доктор умудрился остаться в стороне от участия в терактах, волной прокатившихся по стране.

Молодой человек вовремя испугался и попытался отойти подальше от своих друзей юности. Но они не собирались оставлять его. Революции нужен был его профессионализм, так как в этой деятельности частенько приходилось рисковать здоровьем, а также деньги, и деньги немалые. Литвиненко, под страхом смерти, поручили добыть Прозоровские капиталы. Доктор не принадлежал к категории пугливых людей, но ему дали понять, что он не просто умрет, но и имя его будет опорочено грязной клеветой. На фабрике Платона Петровича уже давно действовала ячейка борцов за светлое будущее. Они-то и приглядывали за Валентином Михайловичем. Все эти сведения Сердюков добыл постепенно, в течение многих лет, и пока в дело не пускал, полагая, что время еще не подошло. Доктор, по мнению следователя, идеально подошел бы на роль двойного агента, если правильно все обставить. Убийство Прозорова могло сыграть в этой истории свою заметную роль. Ведь теперь, как казалось, доктор вплотную приблизился к деньгам Варвары Платоновны, которая полностью находилась под его влиянием.

Именно Венера проследила за развитием отношений богатой наследницы и домашнего лекаря.

Полиции были известны все их интимные тайны, вплоть до операции, на которой ассистировала «прекрасная» Венера.

Итак, мотив стал понятен. Доктор охотился за богатым наследством не только из собственной алчности, но из идейных побуждений, полагая, тем самым откупиться от своих бывших товарищей. А товарищей его давно приметили стражи порядка, потому что именно они стреляли в городских и полицейских начальников, наводя ужас на обывателя и приводя в восторг сумасбродных студентов и либеральных газетных писак!

Расставшись с секретным агентом, Сердюков, продолжая размышлять, взял извозчика и поехал в следственное управление. По прибытии он вновь приказал привести для допроса мужика Кондратия.

– Ну, что надумал? – спросил он колдуна, когда тот ввалился в кабинет и заполнил собой и своей вонью все пространство.

– Многие мысли приходили ко мне, ваше благородие. Только не знаю, которые вам интересны? – медленно ответил арестованный.

– Мне интересно все, связанное и с убийством Прозорова, и несчастным случаем, сделавшим калекой его дочь.

– Стало быть, поверили в мою соль? В мою силу? – возопил мужик.

– Оставь, оставь этот бред! Довольно, что оба они оказались отравлены неким веществом.

Вот ты нам и скажи, что это такое?

– Я же говорил вам, ваше благородие, это не яд вовсе. Это сила зла девицу покалечила. Ревность и отчаяние соперницы.

– Ну хорошо, а Прозорова тоже отравила сила зла?

– Не-е, там меня не было! Ежели он и отравлен, то обычным ядом. Но думается мне, что он помер не оттого.

– А отчего же?

– Так у него самого можно и узнать! – пожал плечами Кондратий..

– Мерзавец! Ты издеваться тут вздумал! Насмехаться надо мной! Словно речь идет о любом простом человеке, пойди к покойнику и спроси: «Скажи, батюшка, имя душегубца твоего»! – Бледно-желтое лицо следователя даже порозовело от злобы и досады.

– А вы напрасно на меня кричите, сударь!

Можно ведь покойничка, прости Господи, из его последнего пристанища изъять. И доктор бы посмотрел еще раз, да и я бы вам сгодился опять же!

– А ты-то что там делать собрался?

– Вы, господин следователь, приземленными материями пользуетесь. Ну, это понятно, работа у вас такая. Но не хотите поверить, что есть "неведомые нам великие силы, а также люди, способные этими силами управлять. Правда, пока только частично, – скромно добавил колдун.

Сердюков аж взвыл, как его раздражал этот мистический бред. Однако мысль об эксгумации тела Прозорова показалась ему вполне реальной.

Прошло некоторое время, прежде чем Сердюков успокоился, и они завершили разговор тем, что полицейский, сам того не ожидая от себя, согласился на присутствие мужика Кондратия при этом богопротивном деле. Смутно Константин Митрофанович рассчитывал на какие-то новые обстоятельства, но какого рода, он и сам не знал.

Глава двадцать третья

Получив разрешение высшего начальства, Сердюков, Кондратий, врач и трое полицейских отправились на Волковское кладбище, где покоились останки Платона Петровича. Он не стал уведомлять об этом родственников, щадя их чувства.

Не известил следователь и доктора Литвиненко.

На кладбище стояла благостная тишина. Кладбищенский сторож привел их к могиле и, неодобрительно качая головой, отошел. Грешно тревожить "покой мертвых! Полицейские чины взялись за лопаты, и вскоре гроб извлекли из земли. На нем сохранилась еще некогда роскошная обивка, кисти и шнуры, опоясывавшие его по периметру.

Крышка на удивление быстро поддалась, и взору гробокопателей поневоле предстал покойник во всей красе. Тлен еще не вступил в свои права, и врач, зажимая нос, мог вполне осмотреть тело.

– Насколько я могу судить по внешним признакам, следов отравления нет. Скорее, я бы предположил банальный сердечный приступ. Во всяком случае, вид типичный. – И доктор поспешно отошел прочь.

Сердюков, тоже прикрыв рот и нос платком, заглянул в гроб. В этот же миг над умершим наклонился и Кондратий. Секунду они оба смотрели в лицо покойника. Колдун пошевелил губами, неожиданно схватил руку следователя и быстро заставил его дотронуться до ледяной мертвой руки Прозорова. Следователь взвизгнул и отскочил от гроба как ужаленный, оглашая кладбищенскую тишину нелитературными словами в адрес мужика. Но тот словно не слышал, продолжая сосредоточенно созерцать покойного.

Вскоре неприятное дело закончилось. Мертвеца снова предали земле и с облегчением тронулись в обратный путь. Сердюков продолжал бранить Кондратия за его дурацкие шутки, но тот не проронил ни слова. Одно стало понятно – Литвиненко солгал. Платон Петрович умер своей смертью. Другое дело, что ему могли в этом помочь, рассказав что-то особенно его расстроившее и взволновавшее. Это и привело к удару, к скоропостижной смерти.

Оказавшись наконец у себя на квартире, Константин Митрофанович, пытался побыстрее отринуть прочь отвратительные впечатления дня. Чего он только не повидал на своей службе! Его трудно было испугать или поразить. Но он не мог забыть жуткого прикосновения мертвой руки и долгого, пронзающего взгляда сумасшедшего мужика.

Какого черта он потащил его на кладбище? Борясь с раздражением и внутренним напряжением, Сердюков проглотил ужин, отпустил прислугу и прилег на кушетку. Он уже дремал, как вдруг почувствовал странный толчок в груди. В голове нарастало неприятное ощущение. Стало тяжело дышать. Он повернулся на спину и широко раскинул руки. Старая узкая тахта странным образом почудилась широкой супружеской кроватью, застеленной тяжелым розовым шелком. Он не удивился, потому как знал, что лежит на своей постели и ждет жену. Запах ее чудных сладких духов пропитывал окружающее пространство. Рукой он дотянулся до ее панталон модного нынче цвета лосось. Она сбросила их только что. Он притянул нежный комочек к себе и вдохнул. Острое желание обладать ею пронзило его так больно, что он вскрикнул и.., упал. Ударился об пол и с безумным видом оглядывал свое убогое холостяцкое жилье. Что это? Галлюцинации? Высокая температура? Переутомление? Страшное подозрение охватило Константина Митрофановича, и он лишился чувств, так и не встав с полу.

На другое утро весь разбитый и полный смятения, следователь отправился на службу. В этот день он намеревался снова побеседовать с главной подозреваемой. На сей раз он встретил Прозорову без прежней любезности. На это у него не осталось сил. Маргарита Павловна с изумлением увидела, что следователь явно болен, так ужасен был его вид. Вопросы он задавал невпопад, слушал невнимательно. Его явно волновали посторонние вещи. Марго ерзала и никак не могла дождаться конца допроса. Вдруг молодая женщина с испугом увидела, как лицо следователя странно переменилось. Он судорожно дернулся и двинулся к ней, но словно не видя ее. Маргарита Павловна вскочила со стула и попятилась.

– Что с вами, Константин Митрофанович?

– Разве ты уже не узнаешь меня, моя деточка! – произнес следователь голосом, который чрезвычайно напомнил ей голос покойного мужа.

Марго не могла вымолвить ни слова. А он приблизился и дотронулся до нее. Она слишком хорошо помнила это прикосновение! Мысли ее стали путаться от страха, она прикрыла глаза и ощутила объятия. Его, Платона Петровича. Сильные, волнующие, уверенные объятия мужа и хозяина. Вот наконец-то страшный кошмарный сон закончился, ничего на самом деле не было, он жив, ее дорогой Платон! Она никогда не предаст его, она скорей умрет сама! О, как она соскучилась по нему! Как она любит его! Марго судорожно целовала лицо супруга, подставляя свои губы, плечи, шею, сама спешно расстегивая платье на груди. Тот стонал и рычал подобно голодному зверю. Еще один вздох, еще поцелуй… Скрип двери, гулкие тяжелые шаги… Боже! Кто это?!

– Как вы смеете! На помощь! – Молодая женщина в диком ужасе оттолкнула от себя Сердюкова и, рыдая, стала оправлять платье. Вбежавший конвоир со смущением глядел на следователя, безуспешно пытавшегося застегнуть штаны трясущимися руками. Что ж, всякое видали.

Полицейский кашлянул, ожидая приказаний.

– Поди, братец, прочь, да и ее забери скорей, ведьму, чуть до греха не довела, – пробормотал Сердюков.

– Да, – протянул тот, – все они бабы такие подлые, от них нашему брату одно зло.

Следователь наконец справился со штанами.

Нетвердыми шагами подошел к столу, налил воды из графина и себе, и несостоявшейся жертве насилия. Та проглотила воду, давясь слезами и унижением, и под руки была уведена в камеру.

Оставшись один, Константин Митрофанович попытался понять, что с ним произошло. Получалось только одно. Он стал Прозоровым.

Сердюков оправил помятую одежду и робко подошел к небольшому зеркальцу, висевшему в уголке. Оно запылилось и потускнело. Хозяин кабинета пользовался им крайне редко, а попадавшие сюда не по своей воле посетители менее всего задумывались о внешности. Глядя на отражение своей осунувшейся физиономии, Сердюков лихорадочно пытался внушить себе, что случившееся поддается разумному толкованию. Например, он болен, нервное переутомление, временное помешательство. Да мало ли у человека недугов!

Его сухой рациональный ум упорно отметал иные объяснения происшедшему. Не может быть в двадцатом веке, в центре столицы никаких колдунов, заговоренной соли, переселения душ, оживших покойников. Не может, потому что не может быть никогда!

Да, лицо как лицо. Обычный усталый мужчина среднего возраста. Но что это? Лица Константина Митрофановича уже нет, а в мутной глубине зеркала, словно из глубокой воды, проявляется другое лицо. Густые брови, богатая шевелюра, широкие скулы. Глаза прищурены и пронзительно сверкают, будто и не подернула их смертная пелена. Сердюков охнул и отшатнулся, непроизвольно ощупав себя руками. Никаких видимых перемен не обнаруживалось. Значит, все, что он видит, происходит лишь в его сознании?

Но тут он засомневался. Походив по кабинету, он приказал привести в кабинет злополучного Кондратия.

Мужик вошел и воззрился на следователя с хитрым выражением лица. Он не мог скрыть своего острого желания узнать, удалось ли его колдовство.

– Ну, можешь радоваться, удался твой эксперимент! – бесцветным голосом произнес следователь.

– Не могу уразуметь, о чем толкует ваше благородие! – с лицемерным непониманием пожал плечами Кондратий.

– О чем, о чем! А что ты вытворял у тела покойника, руку мою хватал, подлец, шептал заговоры всякие! – закричал Сердюков, потеряв всякое терпение.

– Смею заметить, не заговор это, а особое заклятие. Оно злую силу собирало, чтобы вам она показалась, сила эта, убийца, то есть.

– Не понимаю, что ты несешь! Как ты мог показать мне убийцу?

– А разве вам никакого видения не было, не узрели вы душегубца, – он помялся, – неким… необычным способом?

– Узрел, черт бы тебя побрал, узрел! – с отчаянием выдохнул Сердюков.

– Позвольте осведомиться, господин следователь, а что вы увидели особенного?

В голосе колдуна уже не было ни тени скоморошества. Сейчас он напоминал доктора, выпытывающего у пациента необычные симптомы.

– Во мне поселился Прозоров, – глухо произнес Константин Митрофанович и сам удивился тому, что сказал подобное вслух.

Казалось, Кондратий удивился. Он озадаченно помолчал и поскреб грязной лапой спутавшуюся бороду.

– Никак, господин маг, ошибочка вышла, не то наколдовали, а?

Следователя стал разбирать нервный смех.

– Погодите, погодите! Не до смеху! Говорил он вам что-нибудь или знаки, может, какие подавал?

– Кто? Покойник?

Следователь снова очень живо вспомнил все сладостные ощущения, которые он испытал рядом с «женой».

Избегая ярких подробностей, он рассказал Кондратию о своих странных видениях.

– Вот видите, ваше благородие! А вы мне не верили! Не верили, что Кондратий на пути к величию, как повелитель зла!

– Да делать-то теперь что с этим, повелитель зла? – застонал следователь.

– Ждать! Ждать! Он сам знак даст, что делать. Он через вас справедливость найдет. Злодеев накажет, душа его и успокоится!

– Так ведь нет убийцы-то! Сам ведь он умер, сам! Никто его не отравлял!

– А слово? Разве слово не яд? И разве измена, предательство не подобны кинжалу для ранимой души и больного сердца?

Сердюков потерял дар речи. Он не предполагал в собеседнике такого осмысленного отношения к человеческой сущности.

– А мне-то теперь, мне самому, что делать?

Ведь я не могу быть и Прозоровым, и самим собой одновременно!

– А ведь не худо, грешным делом, и покойничком побыть в некоторые моменты? – хитро ощерился колдун.

Сердюков непроизвольно порозовел, словно тот подсматривал его сокровенные мысли.

– Вы не волнуйтесь, ваше благородие, худого ничего для вас не будет. Ведь вы не делали плохого Платону Петровичу при жизни, и так он вас и не обидит. Честно говоря, я немного другое предполагал. Но ведь я еще учусь! Совершенству нет предела!

Н он принялся было рассуждать еще о своих потенциальных возможностях укрощения разных сил, но Сердюков уже изнемогал и отослал его прочь.

Через несколько дней, слегка придя в себя от пережитого, он собрался с духом и сам пошел в камеру, где находилась вдова Прозорова. Несчастная, завидев насильника, заскулила точно побитый щенок и пыталась забиться в угол камеры. Это жуткое зрелище поразило Сердюкова, слишком ярок был контраст между роскошной ухоженной рыжеволосой красоткой и этим насмерть перепуганным замученным существом.

– Прошу вас, пожалуйста, не бойтесь меня!

Я не сделаю вам ничего худого! Я сам себя боюсь!

Она продолжала недоверчиво сверкать на него глазами из своего угла, сжавшись там в комок. Следователь отметил, что платье арестантки стало грязным, волосы спутались и висели клочьями.

– Повторяю, не бойтесь, выслушайте меня, мне нужна ваша помощь!

– Разве с вами что-то произошло? Чем же я могу вам помочь, сидя в камере, куда вы же меня и заключили! – ответила Марго.

– Вы знаете, о чем я говорю. Там, в кабинете! Неужели вы думаете, что следователь Сердюков мог опуститься до такого и забыть себя настолько… Я.., который служил верой и правдой государю и отечеству…

Он сбился. Маргарита приподнялась и стала с волнением слушать его.

– Ведь вы тоже видели его, не так ли? – с надеждой произнес Сердюков.

– Кого? – тихо переспросила она.

– Вашего супруга, Прозорова Платона Петровича!

Она испуганно кивнула.

– Вы верите в переселение душ? – спросил следователь.

– Я готова поверить во что угодно, только бы он был бы жив!

– А Гривин, разве вы не любите его?

– Теперь я уже сама ничего в себе не понимаю. – Она поникла головой. – Но тогда, там, это был он! Я не могла его перепутать! Это не могло мне почудиться столь… – она смутилась, – столь явственно. Но ведь этого не может быть, правда?

– Может, у нас галлюцинация? Одна на двоих, пополам, так сказать? – попытался грустно пошутить следователь.

Молодая женщина слабо улыбнулась в ответ.

Сердюков, обескураженный и потерянный, был уже не так противен, как прежде.

– Послушайте, Маргарита Павловна! – продолжал следователь. – Несмотря на всю эту чертовщину, приходится признать, муж ваш мертв, но умер он ,не от отравления, а от сердечного приступа. Домашний 4; доктор умышленно ввел следствие в заблуждение, пытаясь выставить вас убийцей супруга и лишить права на наследство.

Вероятно, он имеет серьезные возможности влиять на Варвару Платоновну и получить доступ к деньгам. Они необходимы ему не только потому, что он тоже, как и Гривин, ловец богатых наследниц. Но это отдельная история. И сейчас она вам –,ни к чему. Вы и Гривин мешали ему. Поэтому Литвиненко и рассказал Прозорову о вашей связи, о том, что, может, и не он приходится отцом Коли, зная, что у друга в последнее время было плохо с сердцем. Расчет его оправдался самым наилучшим образом. Прозорова хватил удар, вы в тюрьме, Гривин под подозрением в соучастии.

– Но если вы все знаете, почему я здесь, в этой ужасной камере?

– Недостаточно доказательств моей версии.

Я точно знаю, вы изменили своему мужу. Но это не подлежит уголовному наказанию. Здесь вас осудит другой судья, ваша совесть и Господь.

– Да! Да! Огонь ада мне не страшен! Он ничто по сравнению с огнем в моей душе! – вскричала несчастная. – Платон, Платон, прости, я только теперь понимаю, кем ты был для меня! Мой грех ужасен!

– Ты искупила вину своими страданиями.

Я слишком люблю тебя! Я был так счастлив с тобой!

Маргарита и Сердюков не заметили даже, как их разговор следователя и арестантки превратился в страстный диалог супругов Прозоровых.

– Я не убивала тебя, Платон Петрович! Ты же знаешь, я скорей сама бы смерть приняла!

– Ты не тело мое убила, а душу, и не только мою, но свою собственную. Ложь погубила любовь. Ложь и корысть! Предательство и подлость – вот цена бескорыстию и дружбе! Мука!

Мука смертная видеть вас всех!

Голос Прозорова звучал с отчаянием.

– Чего ты хочешь? – с тихим ужасом спросила вдова.

Но вместо ответа послышался хрип и стон.

Сердюков сложился пополам, повалился на пол и замер. Дрожащая Маргарита нерешительно подошла к скрюченному телу и тихонько притронулась к нему. Тело следователя пронзила судорога. Она нежно провела рукой по его белесой голове. Тот вздохнул и открыл глаза. Маргарита сидела рядом на полу, и на ее устах играла полубезумная улыбка.

– Он простил меня! – восторженно произнесла она.

Следователь поднялся с пола и перебрался на узкую кровать арестантки.

– Послушайте, мне кажется, нет, я почти уверен, он будет мучить меня своим присутствием, пока вы здесь. – Следователь говорил с трудом. – Мне непросто будет объяснить свои действия начальству, но раз вы не убивали, то я принял решение вас отпустить. А соль, насыпанная падчерице, это такая же выдумка доктора, как и все остальное, хотя, учитывая все эти мистические странности, я ни в чем не уверен. Но вы должны дать мне слово, что ни при каких обстоятельствах, никому не расскажете об этих необъяснимых видениях. В противном случае меня сочтут за умалишенного, а вас снова упекут за решетку.

Маргарита не верила своим ушам. Но следователь действительно отдал все необходимые распоряжения, сам проводил ее до ворот и посадил в карету.

Глава двадцать четвертая

Возвращение ненавистной мачехи и прекращение уголовного преследования против нее вызвали большой переполох у Литвиненко и Варвары.

Тем более что доктору самому было предъявлено обвинение в умышленном искажении причины смерти Прозорова, что могло серьезным образом повлиять на его репутацию. Ненависть, подозрительность и злоба воцарились в доме на Казанской улице. Гривин по-прежнему жил в квартире Прозоровых, уже не скрывая своего отношения к Маргарите. Он числился в мужьях Варвары Платоновны, и та вынуждена была мириться с подобным положением дел, так как лучше Гривина никто не мог управлять фабриками и капиталами. Поэтому просто развестись и вышвырнуть вон постылого супруга она не могла. Раздел имущества с мачехой и сводным братом стал неизбежным фактом. Они не могли теперь жить под одной крышей, после того как вся тайная грязь и пороки вылились наружу.

Удивительно, но Сердюкову удалось свести дело на нет, доказав, что убийства не было. Литвиненко хоть и держался в тени, но его имя изрядно потрепали бульварные писаки, изобразив порочным ловцом денег своих пациентов. Варвара виделась с ним регулярно, но где и когда, этого никто не знал. За исключением неких посторонних глаз, которые следили за доктором и всеми его действиями постоянно.

Закрыв дело, Сердюков попросился в отпуск, сказавшись больным. Полицейское начальство удивилось несказанно, потому как за всю его многолетнюю службу таковое случилось впервые.

Константин Митрофанович и впрямь чувствовал себя больным, во всяком случае – душевно.

Прозоров не оставил его после освобождения Маргариты. Он продолжал жить в нем и терзать своими чувствами. Вместе с ним Сердюков переживал боль от предательства Гривина и Литвиненко. Отчаяние из-за порочности лицемерной дочери. Щемящее двойственное чувство к жене.

Как простить измену и как заставить свое тело не жаждать ее?

Самым странным и необъяснимым для следователя стало поведение бывшей подследственной.

В голове Маргариты все перепуталось. Она думала о Сердюкове постоянно и воспринимала его, почти как своего живого мужа. То есть она, конечно, знала, что перед ней полицейский следователь Сердюков Константин Митрофанович. Но ее руки, ее губы, ее слух не могли обмануть. Это он, Платон Петрович, ее дорогой бесценный муж!

Теперь она искупит свою вину перед ним, ведь он был так великодушен и простил ее!

Почти каждый день, крадучись, она появлялась в его убогой квартирке. Сердюков поджидал ее, трепеща и мучаясь. Каждый раз он ужасался, что его холодный разум не выдержит стремительной волны чужого чувства. Что его несчастное деревянное тело, которое вдруг становилось трепетным, чутким, жадным до ласк, распадется на кусочки или превратится в бесформенную аморфную массу. Маргарита была сама страсть, само любовное исступление. Она отдавалась ему так, как будто эти мгновения были последними в ее жизни. Она смотрела на него, но видела не бледно-желтоватое вытянутое лицо с редкими волосами, а волевой облик своего супруга. Не хилое тощее сутулое тело, а мощный торс Прозорова.

Она не слышала его противного голоса. Вместо этого ее слух ласкал хорошо знакомый любимый бас.

Сам Сердюков, всю жизнь боясь женщин, испытывая от общения с ними только унижение и стыд, в мгновения, когда его телом владел Прозоров, казался себе могучим героем По наваждение проходило, за медноволосым божеством захлопывалась дверь, и тогда наступало истинное мучение. Нелегко вновь ощущать себя убогим слизняком, жалким подобием мужского начала!

Только теперь он понял, как далек он был от понимания счастья, телесного блаженства. Но ведь все это принадлежало не ему, а мертвецу, поселившемуся в его сознании! Следователь жаждал избавиться от ужасного жильца и страшился потерять иллюзию своего блаженства, иллюзию любви, которая предназначалась вовсе не ему. Но он сполна пожинал ее сладостные плоды.

Оба понимали, что вся эта дикая история не может длиться вечно, ибо бездна безумия уже маячила перед ними. Гривин в свою очередь стал подозревать, что с Марго происходит что-то неладное. Но всякие попытки поговорить оканчивались крахом. Пытался Дмитрий Иванович обратиться за помощью и к следователю, видя в нем после освобождения молодой женщины друга и спасителя. Но тот отговорился больным, запершись в своей квартире. И тогда Дмитрий Иванович, содрогаясь от внутреннего омерзения к своему поступку, принялся следить за возлюбленной.

Это решение далось ему нелегко. Но слишком страшные жертвы принесли они за возможность, пусть иллюзорную, быть вместе, чтобы снова потерять ее. Он делал вид, что направляется в контору фабрики или в банк, но на самом деле с соседней улицы подолгу наблюдал за аркой дома.

Когда появлялась знакомая фигурка, он незаметно следовал за нею. Будь на месте Маргариты Павловны другой человек, слежка давно бы оказалась замеченной на узкой улице, настолько неловко в этом деле действовал Гривин. Любой начинающий шпик поднял бы его на смех. Но Марго с ее помутненным сознанием не замечала ничего вокруг, она спешила на свидание с ненаглядным Платоном Петровичем. Поэтому Дмитрий без особого труда обнаружил, что Маргарита Павловна почти каждый день приходит на квартиру к Сердюкову. Это открытие совершенно сбило Гривина с толку. На что ей сдался убогий Сердюков? Или он не выпустил ее из своих лап?

Гривин кое-что слышал о методах работы полиции, она не гнушается ничем!

Окончательно запутавшись, он не мог более терпеть неизвестности и, в очередной раз выследив Маргариту, крадучись поднялся за ней на четвертый этаж и подошел к дверям квартиры. Сердце билось столь сильно, что Дмитрий вынужден был прислониться к стене и заставить себя осмыслить происходящее. Никакого конкретного плана у него не было. Он не представлял себе, что делать дальше. Постучать в дверь и войти, спросив хозяина? А если прислуги нет и дверь откроет сам Сердюков? Врываться внутрь и искать там следы предательства? А если хозяин вооружен? Мысли путались от страха и неуверенности, в голове стучало. Дмитрий довольно долго оставался на лестнице, вдыхая разнообразные ароматы большого многоквартирного дома, населенного разночинными жильцами. Удивительно, что за это время никто не прошел по лестнице. Вдруг внизу хлопнула дверь, послышались звуки рояля и смех. Гривин вздрогнул и взялся за дверную ручку. Неожиданно он почувствовал, что незаперто. Бесшумно отворив, он проскользнул внутрь и замер в темном коридоре, прислушиваясь и приглядываясь. Когда глаза его привыкли к темноте, он различил какой-то домашний хлам, одежду на вешалке и светлый проем впереди. Туда он и двинулся, стремясь узнать правду и боясь ее до смерти. Но то, что он увидел, превзошло самые жуткие его подозрения.

Взору доморощенного сыщика предстала скудная обстановка холостяцкого жилья. Серые дешевые обои в пошлый цветочек, застиранные шторы, неприглядная мебель. Ни милых домашних фотографий, ни трогательных безделушек, ни книг для услады души. Все в этом доме подчеркивало казенную, заледенелую сущность его обитателя. На разобранной постели Гривин обнаружил полураздетых Марго и Сердюкова. Роскошное дорогое темно-зеленое платье госпожи Прозоровой небрежной кучей валялось в линялом соседнем кресле вперемешку с серой массой одежды Константина Митрофановича. Шляпа со страусиным пером украшала собою облезлый стол без скатерти. В комнате царил полумрак и атмосфера неземной страсти. Два тела, переплетясь, метались по кровати, покрывая друг друга неистовыми поцелуями. Медная грива молодой женщины превратилась в беспорядочную копну. Глаза ее были закрыты. Прогибаясь под телом Сердюкова, она шептала какие-то слова.

– Платон, мой Платон! – донеслось до слуха Гривина.

«Боже! Она сошла с ума от переживаний, – с отчаянием догадался Дмитрий. – А грязный подлец воспользовался этим!»

Гривин огляделся в поисках тяжелого предмета с целью опустить его на голову гнусного злодея. Но в эту же секунду он увидел, что со следователем творится что-то неладное. Он как будто потерял свои четкие очертания, точно облако окутало его худую жилистую фигуру. И Гривину показались знакомыми очертания этого облака.

«Не может быть!» – леденея, подумал он.

– А что, Митенька! Каково тебе чувствовать себя обманутым, а любовь растоптанной? Больно тебе, дружок? – спросил с угрожающим смехом голос Прозорова.

Гривин увидел, что голова Сердюкова повернута в его сторону, но закатившиеся глаза не смотрят. А вокруг как дымка, как ореол трепещет неосязаемый облик покойного тестя.

Этого рассудок Дмитрия Ивановича вынести уже не мог, и он потерял сознание, рухнув навзничь.

Глава двадцать пятая

Придя в себя, Гривин обнаружил, что лежит на той самой постели, а застигнутые им любовники сидят рядом, с участием и тревогой вглядываясь в его лицо. Он отметил, что одежда обоих, прическа Маргариты Павловны – все было приведено в идеальный порядок. Так может, ничего и не было, а весь этот ужас ему пригрезился?

Или он слишком долго пребывал в забытьи, дав им время придать себе пристойный вид? Мысли его метались в поисках ответа.

– Как ты, Митя? – спросила Марго, слегка дотронувшись до его лица. – Ты понимаешь, где находишься?

Гривин обессиленно молчал. Марго и следователь переглянулись, и молодая женщина тихо произнесла:

– Хорошо, что ты теперь все знаешь!

Значит, все ЭТО было!

Гривин снова прикрыл глаза, и до него донеслись слова Сердюкова:

– Вы не поверите моим словам, я знаю, но, несмотря на то что вы видели, постарайтесь выслушать меня. Быть может, вам удастся найти выход из положения.

– Ха-ха! Выход из положения! А чего тут мудрить? Госпожа Прозорова вдова, она свободна от каких-либо обязательств и может поступать как угодно!

Гривин попытался сесть на постели. Его слегка тошнило, дыханию было тесно в груди.

– Я повторяю, что вы мне можете не верить, ведь я сам с трудом верю в то, что со мной происходит! Не верьте, но выслушайте! – закричал Сердюков хриплым голосом.

Дмитрий Иванович не мог противиться. Тотчас встать и уйти у него не хватало сил. Поэтому он покорился и выслушал Константина Митрофановича. Иногда и Маргарита вставляла слово.

«Бред! Бред! Какой ужас! Что же теперь делать с Марго! Несчастный Коленька!» – такие мысли проносились в его голове.

И Сердюков, словно прочитав их, внезапно спросил:

– А что «он» сказал вам?

– А разве не вашими устами происходил разговор, – попытался иронизировать Гривин.

– Я ничего не помню. Так всегда случается в конце.., в конце его пребывания в моем сознании. – Следователь беспомощно развел руки.

Гривин повторил сказанные ему странным голосом слова.

– Кажется, я начинаю понимать, чего он добивается, – воскликнула Марго. – Он хочет, чтобы каждый из нас испил чашу его страданий.

– Ну, тогда ему следовало бы начать мучить не только нас с вами, Маргарита Павловна, но и других персонажей этой дикой истории. Ведь мы стали изменщиками поневоле, не так ли, дорогая? – Гривин продолжал ерничать. – И при чем тут тогда следователь, ведь ему больше всех досталось?

– По-видимому, я стал жертвой магических экспериментов колдуна-недоучки! Он хотел, чтобы покойник помог следствию и наказал виновных. Возбудил из тьмы неведомые силы, а упрятать обратно их не может. Но ему-то что! Главное, он доказал себе и всем, что и впрямь может совершать нечто необыкновенное!

Гривин задумался. Диво дивное! Оказывается, тут блуд поневоле, посредством черной магии!

Хоть смейся, хоть плачь! И скорее, придется плакать, потому, как ни противился он увиденному, оно было. Было видение покойного Прозорова, был его голос и была его любовь со своей законной женой! Стало быть, теперь он уже ревнует к призраку! Нет, это немыслимо!

Превозмогая дурноту после обморока, Дмитрий Иванович встал. Что толку сейчас выяснять отношения с этими двумя сумасшедшими! Но тут послышался стук в дверь, и в комнату осторожно вошел Кондратий. Он уже не производил впечатление грязного и оборванного мужика. Одежда его имела вполне опрятный вид, хотя было видно, что куплена с чужого плеча на Александровском рынке и местами не совсем впору. Борода и космы на голове укоротились. Единственным, по-прежнему безобразным оставался беззубый вонючий рот. Вошедший мял в руке картуз и внимательно осматривался. Гривину показалось, что тот даже принюхивается.

– А, великий маг и волшебник! Легок на помине! – удивленно произнес Дмитрий.

– Тут нет ничего удивительного, – сухо заметил следователь. – Кондратия я поселил в мансарде нашего дома, чтобы находился всегда рядом. Снял ему клетушку прямо под крышей нашего муравейника. Тут столько людей обитает, что на него и внимания никто не обращает.

– И на что он вам сдался, Константин Митрофанович? – устало спросил Гривин. – Уповаете на новую чудодейственную соль?

– Соль не соль, а помощи от него жду! Неужели вы полагаете, что я рад такому страшному сожительству в моем теле!

– А мне показалось, что вы сейчас испытали самое сильное блаженство, да, как мне думается, и не раз!

– Оставь, Дмитрий, этот отвратительный тон!

Ты же видишь, что все мы в одной страшной яме, и мы должны не мучить друг друга попреками, а попытаться найти выход! – осадила Гривина Маргарита Павловна.

Странно, но стыда и неловкости от всей этой ситуации она явно не испытывала.

Все растерянно замолчали и посмотрели на колдуна.

– Вижу, господа, вы пребываете в большом смятении. Ваш ум отравлен примитивным рациональным взглядом на мироздание. Вы не можете примириться с проявлением неведомых вам сил.

И я не скрою, господа, мне это радостно, потому как именно это и есть доказательство моей правоты! Кондратий не сумасшедший, не лжец и мошенник! Кондратий – первооткрыватель новых способов управлять человеческой душой, как при жизни, так и после нее!

– Да, да! – буднично замахал на него руками хозяин квартиры. – Мы все это уже слышали, однако неплохо бы теперь показать нам истинное твое величие и вернуть все на свои места!

– Свое место! Каждому его место! Верное слово найдено! Вернуть всех туда, где им надлежало бы оказаться! – Мужик пришел в страшное волнение от сказанных слов. – Ведь именно этого добивается покойник! Я понял, и, кажется, я знаю, что делать!

С этими словами он восторженно закружился по комнате, как ученик одолевший трудную задачку.

– Тебе кажется, что ты знаешь, или на этот раз ты уверен в правильности пути? – спросил следователь, у которого были самые веские причины сомневаться в успехе.

Кондратий засмеялся идиотским смехом, продолжая совершать вращательные движения. Mapгарита отшатнулась в противоположный угол и наблюдала оттуда со страхом. Внезапно колдун остановился и произнес твердо и уверенно:

– Каждый займет свое место. Но вы должны быть готовы к неожиданной развязке! Однако тут есть одна сложность. Придется говорить с Варварой Платоновной. Ведь ей тоже придется переменить место!

Гривин слушал весь этот бред и ужасался. Однако выхода не было, приходилось полагаться на этого странного помощника; А что делать, если даже доблестную полицию одолела чертовщина!

* * *

Варвара Платоновна пребывала в сильном возбуждении. Инвалидное кресло описывало по полу гостиной невероятные фигуры. Если бы она могла ходить, то, наверное, бегала бы из угла в угол.

Литвиненко зло и озадаченно наблюдал за происходящим. Давненько не звали его в этот дом!

А раньше, бывало, приходил без приглашения, как к себе! Варвара срочно призвала доктора, потому как предстоял совершенно странный, непонятный разговор. В дом на Казанскую явился вдруг дикий мужик Кондратий, которого она очень смутно помнила. Он точно выплыл из их общей с Марго юности. Гривина решила, что крестьянин пришел просить денег или еще какой помощи. И очень удивилась, когда услышала из его уст, что это он может ей помочь. Помочь встать на ноги и обрести здоровье. Он долго толковал перед недоумевающей женщиной о возможности повелевать злой волей другого человека. Особенно успешно, по его словам, маг действовал с людьми, погруженными в ненависть, лютую злобу и отчаяние. Ведь именно в таком состоянии находилась несчастная воспитанница Прозорова, юная Маргарита, когда самоуверенная богачка и красавица подруга увела ее жениха Рухнули планы на приличную в ее положении партию, нежное чувство потоптано и принесено в жертву материальным интересам. Как тут не возненавидеть, несмотря на то что еще вчера они относились друг к другу как сестры! Вот эту саму ненависть Варвара и получила в кофейной чашке, она-то и сделала ее неподвижным инвалидом. Поэтому доктора тут бессильны. А он, гениальный маг и чародей, может восстановить справедливость. Но справедливость для всех участников истории, так хочет Прозоров. Варвара Павловна встанет и пойдет своими ногами, как ни в чем не бывало. Но, естественно, она должна чем-то пожертвовать Ей надлежит отписать свою долю наследства мачехе и развестись с мужем. Одним словом, отказаться от всего и остаться без гроша в кармане, но при своих ногах.

Марго же злые силы лишат здоровья, но она получит все то, что принадлежало падчерице. Одним словом, молодые женщины поменяются судьбами, и каждая поймет, каково в чужой шкуре. Марго почувствует жуткую безысходность калеки, правда, подслащенную любовью разведенного Гривина, а надменная и самодовольная Варвара познает горечь нужды и унижения. Одним словом, всем сестрам по серьгам. Каждая заплатит свою цену за грехи!

– И вы хотите, чтобы я, будучи в здравом уме, согласилась на подобный эксперимент! – вскричала Варвара, обращаясь к мужу, следователю, мачехе и колдуну. – Вы все за идиотку меня принимаете! Конечно, я инвалид, но голова моя, слава Богу, в порядке! Не понимаю, на что вы все рассчитываете? То, что это примитивное мошенничество, видно за версту! И вы, господин следователь, как представитель закона участвуете в жалком фарсе!

– Рад бы в нем не участвовать, да от меня мало что зависит. Батюшка ваш покою мне не дает, боюсь, если дело так пойдет, так окажусь в «желтом доме», и уж тогда точно ничего уже не поделаешь!

– Но я не верю в эти сказки! Отец всегда отличался трезвым умом и разумным подходом к жизни! Он всегда высмеивал предрассудки и человеческую темноту Насколько я помню, мой отец, между прочим, и твой, Марго, – она сверкнула глазами в сторону мачехи, – увлекались науками о естестве природы. И всякая мистика была им чужда!

– Позвольте заметить, сударыня, что именно сие несоответствие и поражает наше воображение, заставляя думать по-иному! А именно, что ежели даже такие души оказались подвержены магическому воздействию, значит, и впрямь оно всемогуще! И я, простой ничтожный человечишко, пребываю у начал великих тайн!

– Вот уж кому точно надо отправляться в лечебницу для сумасшедших, так это тебе, голубчик! – ядовито заметил Литвиненко. – А вам, Константин Митрофанович, должно быть стыдно участвовать в этой комедии. Вам надлежало бы отдохнуть и полечить нервную систему, а потом жениться на здоровой толстой бабе. Вот и встанет все на свои места, и не будут обуревать вас греховные иллюзии. А теперь вы должны упрятать больного подальше, потому как он опасен для общества.

Также долг требует от вас внимательно отнестись ко всем этим людям, – он кивнул головой в сторону Марго и Гривина, – которые вот уже несколько лет пытаются извести отца и дочь Прозоровых, надеясь получить их капиталы. И как видим, небезуспешно. Вас обманули, опоили дурманом, опутали, но вы еще можете восстановить свою репутацию первоклассного сыщика. Арестуйте их всех, защитите госпожу Гривину от их интриг!

– Достойная речь, любезный доктор! – ответил Сердюков. – Однако на месте госпожи Гривиной я бы серьезно призадумался, отчего это доктор так печется о чужих деньгах? Не потому ли, что сам имеет на них виды? И очень давно потихоньку приручает к себе богатую наследницу, используя методы, о которых мы пока вслух говорить не будем.

– Ваши грязные намеки оскорбительны и для меня, и для Варвары Платоновны! – зарычал доктор и, поднявшись с кресла, двинулся на следователя.

– Помилуйте, отчего же намеки? – деланно изумился Сердюков. – Следствие располагает неопровержимыми доказательствами, что между юной наследницей Прозоровских капиталов и домашним доктором давненько существовала физическая связь, греховные плоды которой были уничтожены достопочтенным эскулапом Литвиненко в собственной клинике, аккурат накануне венчания достойной девушки!

Варвара побелела, Литвиненко остановился, напрягся и вяло произнес:

– У вас нет доказательств.

– Доказательства есть, но я думаю, что госпоже Гривиной не хотелось бы сейчас прилюдно вытрясать это грязное белье. На неприятные мысли наводит также то обстоятельство, что господин Литвиненко, пользуясь своей известностью и авторитетом как врач, ввел следствие в заблуждение относительно причины смерти Платона Петровича. Он не был отравлен, он умер от сердечного приступа. Эксгумация трупа установила этот факт.

– Вы тревожили прах отца? – в ужасе закричала Варвара.

– Увы, сударыня, мы вынуждены были прибегнуть к этой малоприятной процедуре. Именно в процессе этого дела и произошло… Не знаю, как и сказать… Произошло вселение души вашего покойного батюшки в мое сознание.

– Не верьте этой галиматье, Варвара Платоновна! – прокричал Литвиненко.

Но Варя задумалась и замолчала. В комнате повисла тишина. Марго и Гривин вообще за все время не проронили ни слова, они сидели рядышком на диване, и лица их выражали непроходящее страдание.

Наконец молчание нарушил Сердюков:

– Я понимаю ваши сомнения и неверие, Варвара Платоновна! Если бы я волей злого случая не стал почти главным действующим лицом этих магических опытов, их прямой жертвой, я и сам бы не поверил в подобные рассказы! Но если смотреть на проблему по-деловому, то вы ничем не рискуете, если бумаги будут составлены соответствующим образом. Грубо говоря, если вы после магического сеанса встанете и пойдете своими Ногами, и этот результат сохранится и в последующие дни, а также доктора подтвердят ваше чудесное исцеление, договор вступает в силу. Если ничего не получится, бумаги подписаны не будут и все останется по-прежнему.

Варвара напряженно смотрела в лицо Литвиненко. Впервые ей показалось, что доктор почти не владеет собой, он боится, что она согласится!

Он не хочет ее выздоровления! Эта мысль как молния поразила ее сознание. Литвиненко не нужна здоровая Варвара, способная действовать самостоятельно. Он страшится потерять власть над ней, он и впрямь нацелился на ее наследство!

Сердюков тоже внимательно наблюдал за мучительным выбором Гривиной. Сведения о причастности Литвиненко к тайной революционной террористической организации он приберег напоследок, как самый убийственный аргумент. Но ему не хотелось обнародовать эту информацию, подставлять своего агента Венеру. Сердюков рассчитывал, что для убеждения Варвары Платоновны и этого хватит. А опасные связи доктора следователь хотел приберечь на потом, когда из них можно будет извлечь больше пользы, нежели в этой ситуации. Например, шантажировать Литвиненко и заставить его сотрудничать с Охранным отделением.

– Пожалуй, я согласна, – медленно произнесла Варвара Платоновна.

– Какую глупость вы совершаете! – Литвиненко снова вскочил с кресла. – Разве вы не понимаете, что это какой-то дьявольский обман, мистификация! Они разорят вас и вышвырнут вон!

– А разве вы не подберете меня, Валентин Михайлович? – вкрадчиво произнесла молодая женщина, не отрывая от лица любовника внимательного взгляда.

– Вы же знаете, мои чувства к вам всегда останутся неизменны, – не очень уверенно пробормотал Литвиненко.

– Послушайте, – вдруг подал голос Гривин, – вы забыли еще об одном действующем лице. Пока никто не спросил Маргариту Павловну, хочет ли она за сомнительное право безраздельно владеть наследством лишиться здоровья и, как мы полагаем, оказаться в инвалидной коляске вместо своей падчерицы? И потом, разве можно ставить на одну доску деньги, пусть даже большие, и здоровье молодой женщины!

– Как я тебя понимаю, милый Митенька! Тебе опять достанется жена-калека! – зло засмеялась Варвара и, оттолкнувшись креслом, подъехала к бледной мачехе.

– Не страшно тебе, дорогая Маргоша, ведь это бездна, ад?

– Мы все должны искупить свой грех перед ним! – прошептала Маргарита. – Мне не нужны твои деньги, и я готова принять кару и так!

– Э, нет! – тотчас же вступил Кондратий. – Так ничего не выйдет! Каждому его место, каждому!

– Тогда, какое возмездие получит Дмитрий Иванович? – с издевкой произнес доктор. – Ежели бы он проявил благородство и сохранил верность, не побоялся за место, не погнался за богатством, вообще ничего бы не было!

– Я не могу с точностью предугадать, как обернется мое магическое действие, – ответил мужик.

– Это уж точно, – вставил Сердюков, – подтверждаю на собственной шкуре.

Все присутствующие непроизвольно ухмыльнулись, – Однако, – продолжал колдун, – вы все так ненавидите друг друга, что сила зла настигнет каждого! Впрочем, довольно разговоров, решайтесь! Пусть душа Прозорова найдет упокоение!

– Я согласна! – простонала Маргарита Павловна и закрыла лицо руками.

– Ну что ж! Пожалуй, соглашусь и я, только мне понадобится время, чтобы продумать и оформить бумаги, – произнесла Варвара и двинулась вон из гостиной.

Следом бросился в отчаянии Литвиненко в надежде переубедить свою возлюбленную.

Дверь за ними захлопнулась, но какое-то время еще был слышен взволнованный голос доктора.

– Значит, вы точно;, решились? – с трепетностью в голосе произнес Константин Митрофанович, обращаясь к Марго.

– Послушайте, вы же видите, она не ведает, что творит! – ответил за нее Дмитрий Иванович. – Неужели вы, да, да, именно вы, теперь допустите, чтобы это прекрасное тело превратилось в гниющую неподвижную развалину! Вы, человек, который не по своей воле, но все же вкусивший всю ее прелесть! Вы позволите ей расстаться со своим здоровьем из-за проклятых денег, из-за ложно понятого долга?!

– Я честно признаюсь вам, господин Гривин, до сегодняшнего дня я только и мечтал, чтобы избавиться от магической напасти. Но я не знал, сколько будет стоить освобождение! Быть может, я смирюсь!

Гривин смотрел на него с недоумением и непониманием. Смирюсь? Конечно! Отчего же не смириться! Если медноволосая богиня будет проводить дни в твоих объятиях, пусть даже полагая, что это объятия законного супруга! Нет, голубчик, надобно сделать так, чтобы и деньги нам достались, и Маргарита не пострадала, и чтобы ты провалился в тартарары, вслед за своим приятелем-колдуном! Но как достичь всего этого?

– Вы, смирившись, погубите себя. Ваш дух слаб перед силами тьмы и зла! Да и тело уже порядком изнурено борьбой с плотскими вожделениями. Нет, вы сойдете в ад уже при жизни! – взволновано проговорил Кондратий. – Не обольщайтесь, господин Сердюков, блаженству скоро наступит конец!

– Но ты не можешь этого знать наверняка! – обозлился следователь. – И разве ты можешь нам объяснить, что ты затеваешь? Из чего будет состоять магический опытна сей раз? И главное, каков получится итог?!

– Всему свое время, – с достоинством ответствовал колдун и поскреб пальцами подбородок. – Предстоит большой труд, но я знаю, куда должна двигаться моя мысль!

Гривин тяжело вздохнул. Полоумный крестьянин его порядком утомил. Но более всего его угнетало, что, вероятно, сеанс черной магии состоится. Он верил и не верил в чудодейственные возможности Кондратия. Ну уж больно тот был отвратителен! Не таким рисует наше сознание человека, покорившего таинственные силы! Да, это вам не доктор Фауст! А если, черт побери, это не мистификация, если и впрямь женщины могут поменяться судьбами, что тогда? Ему, Гривину, что достанется, опять только верхняя половина жены? Пусть даже очень любимой! Но, глядя на Маргариту, он теперь усомнился в том, что она выйдет за него. В темных глубинах помутившегося сознания молодой женщины теперь властвовал покойный супруг. И судя по тому, что видел Дмитрий Иванович, ее страсть возросла многократно. Да и Варвара никогда не откажется от своего положения и денег, она слишком практична. Поэтому, даже в случае удачи эксперимента, следует ждать от нее всякий подлости.

Рассуждая про себя таким образом, Дмитрий Иванович совсем упустил из виду одну деталь.

Кондратий говорил, каждый займет свое место.

А где его, Гривина, место?

Глава двадцать шестая

Накануне дня, определенного для магического опыта, все участники предстоящего события не спали, переживая и страшась. Как оно будет, а вдруг и впрямь получится?! Все в одночасье переменится и каждому воздается. Варя сто раз перечитала составленные ею документы. Пробегая глазами строки, она вдруг поймала себя на мысли, будто она составляет завещание. А что если это именно так, вдруг ловкая интрига вьется вокруг нее с целью уморить и завладеть имуществом? В очередной раз Варвара устало положила перо и, не мигая, уставилась на мерцающий огонь лампы. Лампа уже давно коптила, но только сейчас молодая женщина обратила внимание на это досадное обстоятельство и прикрутила фитиль.

* * *

Ах, как хочется снова встать на ноги, почувствовать упругость своей походки, побежать, подпрыгнуть! О, если и впрямь произойдет чудо, и она снова станет здоровой! Тогда.., тогда…

Мысли полетели вскачь и споткнулись, как на ухабе. Литвиненко! Какой беспокойный взгляд у него в последнее время, ускользающий, непонятный, постоянная внутренняя тревога с трудом прячется за резиновой улыбкой. Доктор явно растерян и напуган. Но чем? Неужели действительно возможно ее, Вари, исцеление, и это его так пугает? Неужто он и впрямь тоже нацелился на ее состояние? Это странно. Ведь врач он известный, широкая практика, солидный доход. Тут есть некое непонятное обстоятельство, но оно пока скрыто, недоступно. Как завтра поведет себя Литвиненко? Что скажет ей, своей тайной возлюбленной, когда она одним росчерком пера сама лишит себя богатства и в одночасье станет никем? Варя чувствовала, что с Валентином происходит нечто, что он не в силах побороть, и это ее удивляло и настораживало.

Не спала и Марго. В ночной сорочке, с распущенными волосами, она сидела на постели, обхватив ноги обеими руками, и смотрела в пустоту перед собой. Нет, перед ней, как и всегда, находился комод с платьем и плюшевые кресла, тлеющая свеча на столике, с которой капал воск прямо на скатерть, но она ничего этого не видела.

В последнее время ее взор вообще видел мир по-иному. В этом ином мире снова жил Платон Петрович и снова, как и раньше, страстно любил ее.

А потом все исчезало, и приходило невыносимое понимание иллюзии, обмана. Боль с новой силой терзала душу. Боль, стыд, раскаяние, мучительное желание искупления вины. В ее измученном сознании все перемещалось, она перестала понимать – где реальность, а где странное забытье, сон наяву. Молодая женщина поежилась и поправила тонкую сорочку на гладком плече. Сон, прекрасный сон, длись вечно! Послышались мягкие шаги, и легкий стук в дверь прервал ее размышления. Вошел Дмитрий.

– Не спится? – Гривин легонько поцеловал Маргариту в макушку и с наслаждением втянул в себя ее запах.

Маргарита посмотрела на вошедшего отстраненным взглядом и промолчала. Гривин тяжко вздохнул. Его возлюбленная явно повредилась в уме от пережитого. Иначе трудно понять, зачем она согласилась на небезопасный и двусмысленный эксперимент. Какой здравомыслящий человек согласится по доброй воле сделаться калекой?

– Послушай, Марго, еще не поздно все переменить, отказаться от магических игрищ!

– Нет, Митя, не отговаривай меня, не надо!

Я решилась – и все тут! – Маргарита тряхнула головой, и медные кудри широкой волной рассыпались по ее плечам.

Гривин застонал и, охватив ее за плечи, прижал к себе, осыпая поцелуями. Марго слабо улыбнулась и легонько высвободилась из объятий.

– Я не позволю тебе, слышишь, не позволю! – вскричал Гривин. – Пропади пропадом наследство, деньги, пусть все летит к чертям!

– При чем тут деньги, Митя? – удивилась Маргарита. – Нет, ты не понимаешь! – Она засмеялась, но этот странный смех только еще больше испугал Гривина. – Ты не понимаешь, – продолжала она. – Платон Петрович требует искупления, он простит меня, и душа его успокоится! Я готова жизнь свою отдать за его прощение!

– Помилуй, ты бредишь! Я не знаю, как объяснить происходящее, но это какая-то мистификация, фокусы сумасшедшего, возомнившего себя магом-самородком!

– Но я видела Платона, я говорила с ним, я….

– Я знаю, чем вы с ним занимались, только это был не твой покойный супруг, а следователь Сердюков! – с сарказмом перебил возлюбленную Гривин.

– Сердюков? При чем тут Сердюков? – с недоумением произнесла вдова, и впервые за весь разговор ее взгляд сделался осмысленным.

– А при том, что Кондратий твой всех нас дурачит, водит за нос, и следователя тоже! Вот он-то и внушил нам всем, что дух твоего покойного мужа в него переместился и его устами требует отмщения!

– Отмщения! Да, да! Именно отмщения! Мы, Митенька, должны смириться, ведь мы с тобой большие грешники! Пусть он свершит свое правосудие!

– О Господи! – простонал Гривин, видя, что беседа снова становится бессмысленной. – Но ты хотя бы вспомни о нашем мальчике, подумай о нем, что будет с несчастным ребенком-сиротой и калекой матерью!

– Этот ребенок окажется единственным наследником огромного состояния, – вполне здраво произнесла Маргарита.

* * *

Доктор Литвиненко измерял шагами кабинет.

Из угла в угол, из угла в угол. Что делать, все пропало! Сегодня вечером, воротясь от Гривиной, он получил письмо без обратного адреса. Разом вспотев, открыл конверт, пробежал глазами и бросил листок дрожащей рукой. Так и есть! «Товарищи» перешли к страшным угрозам, конец блестящей карьере, доброму имени! Хуже того, смерть маячила на пороге! Каким же глупым и легкомысленным юнцом он был, как бездумно дал себя втянуть в самые опасные на свете игры. Игры с государством, с полицией. Окружающее казалось, видите ли, обыденным и скучным, хотелось попробовать себя в ином поприще, потешить самолюбие, отточить ум, испытать храбрость, ан не вышло! Получилось совсем по-иному, и теперь очень страшно, так страшно, что хочется бежать на край света! Стоп! Бежать на край света, на край света…

Через час доктор уверенной походкой вышел из клиники. В руках он нес какой-то большой предмет, тяжелый и неудобный. Свою ношу Литвиненко аккуратно примостил на краю тротуара и стал оглядываться в поисках извозчика. Его лицо имело спокойное и сосредоточенное выражение, хотя руки чуть дрожали. Из-за угла появился «ванька» и направился к одинокому прохожему. Доктор с величайшей осторожностью погрузил свою поклажу и назвал адрес дома на Казанской улице.

Глава двадцать седьмая

Газета «Санкт-Петербургские ведомости» за 189.., год писала на одной из своих страниц следующее:

"Совершенно удивительным кажется нам то обстоятельство, что в последнее время все больше наших сограждан предается таким сомнительным развлечениям как то: спиритические сеансы, вызывание духов, общение с потусторонним миром и прочее. Количество последователей госпожи Прибытковой, известной столичной спиритки, растет день ото дня. Заметим, к слову, что среди господ, проводящих время подобным оригинальным образом, мы не встретим людей, занимающихся тяжелым физическим трудом. По большей части это образованные сограждане, солидные и состоятельные, способные принести пользу Отечеству, употребив свое время и достаток на действительно нечто полезное для общества. Прибавим также, что в нынешний век прогресса и науки интерес к мистическим развлечениям, свойственный средневековым мракобесам, кажется труднообъяснимым. Особенно непонятным и преступным является участие в подобного рода развлечениях лиц, призванных охранять порядок в государстве, в частности, полицейских чинов. Все вышесказанное относится к событиям, о которых уже писала наша газета. Напомним читателям: намедни на Казанской улице в доме покойного промышленника Прозорова произошло престранное событие. Вдова Прозорова, ее падчерица Гривина с супругом, известный в городе эскулап Литвиненко, полицейский следователь Сердюков и некая таинственная личность, именуемая Кондратием, собрались в доме для спиритического сеанса общения с духом покойного главы семейства. Что тут удивительного, пожмет плечами иной читающий? А то, что перечисленные господа, за исключением господина Сердюкова, находились под надзором полиции в связи с непонятной смертью хозяина дома.

И именно следователь Сердюков вел данное расследование! Как может статься подобное, удивимся мы? Из невразумительных объяснений самого следователя можно понять, что его присутствие на данном сеансе объяснялось интересами следствия.

Замечательно! О каком профессионализме нашей доблестной полиции можно толковать, если она берется расследовать дела с помощью потусторонних сил!

Однако продолжим наш рассказ. То, что произошло далее, известно из допросов прислуги и уцелевших участников магических опытов. Нянька господского ребенка, девица Евдокия Пономарева, из крестьян, показала, что накануне хозяйка Маргарита Павловна позволила ей отлучиться к родне, проживающей в столице, да не одной, а вместе с господским дитем. Дескать, нечего ребенка стращать, ежели что произойдет. Нянька ушла напуганная и не утерпела, вернулась до сроку, очень хотелось посмотреть, как господа духов вызывают. Когда она подходила к дому, то услышала страшный грохот. У дома частично снесло крышу, внутри начался пожар, повалил дым, слышались крики. Девица Пономарева остолбенела от ужаса и некоторое время стояла и глядела на полыхающий господский дом. Ее ужас усилился от того, что почему-то первой из дома выбежала дочь покойного Варвара, в замужестве Гривина. Доселе эта молодая дама пребывала в инвалидном кресле, будучи наполовину парализованной. Она не вставала и не ходила, а тут бежала вон на своих ногах!

Следом за ней выехало ее кресло, точно еще хотело догнать беглянку и снова поработить. Оно проехало несколько метров и завалилось кверху колесами, зацепившись за булыжник мостовой.

И тут отчаянно закричал господский мальчик, бывший с нянькой. Она опомнилась и, подхватив его на руки, бросилась в соседний дом за подмогой. Как потом выяснилось, от разрушений дома пострадали все находившиеся там господа. Прислуга предусмотрительно была отпущена накануне хозяйкой. Менее всего повреждений получил чин полиции Сердюков. У него сильный ушиб головы, но он вполне осознает происходящее. Прибывшая пожарная команда извлекла из огня вдову Прозорову и господина Гривина, супруга уже упомянутой Варвары Гривиной. Оба находились в бессознательном состоянии от полученных ран и ожогов. Вероятно, на них обрушилось часть потолка или нечто тяжелое из домашней обстановки. Доктора Литвиненко и крестьянина Кондратия обнаружить не удалось. Не осталось никаких следов, видимо, огонь был настолько силен, что полностью уничтожил их останки. Либо этим персонажам драмы удалось исчезнуть из пылающего дома еще до прибытия полиции и пожарных. Посему возникает закономерный вопрос, а с какой целью был устроен спиритический сеанс? Уж не для того ли, чтобы обвести вокруг пальца дотошного следователя Сердюкова, уничтожить следы преступления, дать скрыться убийцам? И что за духи такие, обладающие силой, способной разрушить целое здание? Не пора ли человечеству поближе познакомиться с ними, дабы извлечь пользу из этой неуемной энергии, употребив ее на доброе дело? Однако в сторону иронию. Изложенная нами история весьма поучительна. Она показывает нам глубину нравственного падения не только низов общества. Но и тех слоев, которые призваны являть собой оплот государственного спокойствия и добропорядочности. И до тех пор, пока столичная полиция будет заниматься столоверчением, у нас никогда не будет порядка на улицах!"

* * *

Константин Митрофанович со злым отчаянием отбросил зачитанную газету в сторону. Той заметке уже было почти полгода, а он все возвращался и возвращался мыслями к происшедшему, пытаясь понять, что произошло. Он ясно помнил, как все собрались в затемненной гостиной, едва освещаемой несколькими большими свечами. Расселись в креслах и на диванах, с трудом подавляя нервное напряжение. Кондратий явился наряженный фантастическим образом, так что его с трудом признали. Видимо, напяливая на себя некие бесформенные черные одеяния, он так представлял себе истинных магов. Колдун начал свое действо, стал производить движения руками, что-то шептать, мычать, но не прошло и десяти минут, как где-то неподалеку грохнуло со страшной силой.

Сразу же комнату заволокло дымом, запахло гарью, полыхнуло пламя. Все одновременно закричали, что-то упало, загремело, все смешалось.

Сквозь едкий дым Сердюков увидел Маргариту, которая лежала, распростертая на полу в нескольких шагах от него. Разорванное платье, окровавленное лицо, растрепанные волосы. Следователь поспешил на помощь. Но когда он почти донес бесчувственное тело до выхода из дома, на них обрушилась часть лестницы, он не удержался и упал вместе с драгоценной ношей. Потом он помнил, как его тащили пожарные, затем лазарет, и бесконечные рапорты, объяснения с коллегами и начальством. Ему грозила отставка, и только блеск прежних заслуг помог следователю удержаться на службе. В первый раз в жизни Сердюков прибег ко лжи. Он умолчал о странностях, происходивших с его сознанием, иначе обвинения в сумасшествии было бы не избежать. Пришлось попотеть, сочиняя правдоподобные причины, приведшие его на столь странное мероприятие на Казанской улице. Позже он отпросился в отпуск для поправки здоровья и заперся в одиночестве в своей квартире. Сердюков долго отлеживался и приходил в себя от пережитого. Одно, несомненно, положительно. Упавший кусок лестницы напрочь вышиб из него ощущение присутствия каких-либо иных потусторонних душ. Никто теперь не тревожил его видениями, телесным томлением и сладостными переживаниями. Вспомнив о прекрасной Марго, он вздохнул и поднялся со стула.

Пусть это был не он, пусть это было нечто нереальное, но лучше и ярче в его серой жизни не происходило ничего. От этой мысли Сердюкову стало совсем тошно. Он запахнул поглубже поношенный халат и мрачно остановился посередь скудно обставленного жилища. Убогость собственного бытия, ранее им не замечаемая, теперь глядела на него из всех углов. Прочь, на воздух, на улицу, на солнце! Константин Митрофанович поспешно оделся и почти бегом бросился вон. Праздная жизнь утомляла его, он страстно мечтал поскорее снова выйти на службу, чтобы работать без устали день и ночь, не позволяя себе никаких воспоминаний, нелепых мечтаний и прочих слабостей, из-за которых он чуть было не лишился смысла жизни, то есть работы в полиции.

Куда пойти? Не привыкший без нужды бродить по улицам, он остановился в нерешительности, подумал, а потом ноги сами понесли его в Александровский сад. Следователь не стал тратиться на извозчика, пошел пешком, тем более что спешить было совершенно некуда. По дороге он снова размышлял. Что же получается? Несомненно, в доме произошел взрыв, повлекший за собой пожар. И вовсе это не мистика, а чьи-то вполне продуманные действия. Но чьи, с какой целью? Если исходить из того, что исчезли Кондратий и Литвиненко, стало быть, это их рук дело. Погиб на пожаре, и дело с концом, исчез и нет тебя. Ни для кого: ни для полиции, ни для иных лиц. Доктор вполне мог решиться на подобный шаг. Состоял ли он в сговоре с магом, вот в чем вопрос, на который теперь вряд ли удастся ответить. Ведь нечто странное и необъяснимое все же происходило. И не только с ним, Сердюковым. Чтобы понять, следователь посетил в приватном порядке одного из светил отечественной медицины доктора Миронова. Почтенный доктор, выслушав рассказ, где полицейский опустил имена героев, подумав, пришел к выводу о коллективном гипнозе или воздействии неких веществ, вызывающих галлюцинации. Правда, как могли несколько разных людей видеть один и тот же бред, доктор затруднился объяснять. Выходило, что опять же либо Литвиненко, либо Кондратий дурманили и его, и Марго, и Гривина опасным снадобьем. Значит, опять пресловутая соль?

Поинтересовался следователь и насчет чудесного исцеления Варвары Платоновны. По ее словам, когда она увидела перед собой столп огня и поняла, что помощи ждать неоткуда, она испытала такой ужас, что, не помня себя, просто выскочила из своего кресла и побежала. Правда, потом, уже на улице, силы ее оставили и она упала.

Но теперь передвигается, хоть и с трудом, с палочкой, но все же своими ногами. На что доктор Миронов ответствовал, что сильные психические потрясения могут оказывать на организм подобное влияние, но действие таких процессов еще наукой не изучено.

Погрузившись в мысли, следователь незаметно добрел до сада и стал прогуливаться по аллеям.

Гуляющих оказалось мало, в основном няньки с детьми да старухи, совершающие ежедневный моцион. В воздухе уже чувствовалось холодное дуновение зимы. Земля сковалась льдом, хотя кое-где еще виднелись остатки пожухлой травы.

Деревья облетели, и сквозь их темные силуэты проступали жесткие линии Адмиралтейства. Сердюков покружил вокруг уже выключенного на зиму фонтана и медленно двинулся в обход памятника Пржевальскому. Скользя взором по фигуре ученого и его замечательной лошади, он продолжал размышлять о деле. И тут его плавное течение мыслей прервалось знакомым звуком скрипа инвалидной коляски. Он помедлил и все же повернулся, уже зная, что увидит. Навстречу шла дама в пушистом манто и небольшой шляпе, из-под которой выбивались непослушные медные пряди. Впереди себя она с усилием толкала кресло, в котором сидел, понуро опустив плечи, мужчина. Его ноги укрывал клетчатый плед, глаза закрыты, он словно дремал. Сердюков приподнял шляпу и поклонился. Его сердце бешено заколотилось. Женщина прищурилась, узнала, кивнула головой и остановилась. Кресло подкатилось под самые ноги полицейскому, так, что он даже вынужден был отступить на шаг.

– Мое почтение, Маргарита Павловна! Как сегодня самочувствие Дмитрия Ивановича?

Услышав посторонний голос, назвавший его имя, сидящий в кресле Гривин открыл глаза и с неудовольствием воззрился на следователя.

– Вашими молитвами, – зло усмехнулся он. – Видите, к чему привело ваше легкомысленное попустительство преступникам!

Сердюков потоптался на месте. А что ему было отвечать? Кто бы мог подумать, что проклятая балка упадет и переломит Гривину хребет? И что в конечном итоге именно он, Гривин, займет место в инвалидной каталке?

– Видимо, маг опять что-то напутал, – грустно попытался отшутиться Сердюков, но его слабая улыбка осталась без ответа.

– А вы ведь, Константин Митрофанович, стало быть, не исцелились полностью от ваших сладострастных видений, коли постоянно ищете встречи с госпожой Прозоровой, подстерегаете нас на прогулках? – бледное лицо Гривина исказила гримаса.

Он сильно изменился. Страдание, причиненное недугом, глубокими горькими складками пролегло по его выразительному лицу.

– Вовсе нет! – Следователь покраснел. – Я тут совершенно случайно, по наитию, и не думал вовсе вас тут повстречать.

– Дмитрий, прекрати ради Бога! Ведь он и сам пострадал! Ты несправедлив к господину Сердюкову! Мы ему многим обязаны! Дело закрыто, не так ли, господин следователь? – Маргарита мягко улыбнулась, стараясь тем самым сгладить неприятность разговора.

– Так-то оно так, но все же много осталось непонятного. Возможно, я еще вернусь к этому делу. А как Варвара Платоновна? – Полицейский старался сохранять спокойствие, хотя присутствие Маргариты действительно до сих пор еще волновало и тело, и душу.

– Варя уехала лечиться в Швейцарию. Она заявила, что, так как магический опыт не удался… – Маргарита сделала выразительную паузу и посмотрела на неподвижную фигуру в кресле, – или, во всяком случае, не так, как было обещано Кондратием, то и разговора о передаче доли наследства быть не может. Одно хорошо: она согласилась на развод, впрочем, в теперешних обстоятельствах это и немудрено. По мнению Варвары Платоновны, возмездие не свершилось.

– Как сказать, – зло заметил Гривин и поежился. От неподвижного сидения он быстро замерзал, даже будучи очень тепло одетым и укутанным заботливой рукой Марго.

– Дмитрий, мы с тобой говорили и не раз, ты же и сам полагаешь, что в происшедшем с тобой несчастье нет ни капли мистики.

– Так же, как и не было его в падении Вари с лошади накануне свадьбы, – кивнул головой Гривин и выразительно повел бровями.

По всему было видно, что он пребывает в крайне раздраженном состоянии духа. И немудрено, ведь он не ожидал такого последствия магических опытов!

– Значит, теперь вас ожидает сомнительное удовольствие участия в бракоразводном процессе и дележе имущества? – поинтересовался Сердюков.

– Увы, – вздохнула вдова и поправила съехавший плед на безжизненных ногах Дмитрия Ивановича.

В этот момент на конце аллеи появилась няня с мальчиком.

– Маменька! Маменька! – Юный Прозоров бежал к матери.

Он запыхался, щеки горели ярким румянцем, темные кудри выбивались из под плотной шапочки. Коленька подбежал к Маргарите и подпрыгнул, видимо, желая обнять мать. Она засмеялась и хотела приподнять его, но, одетый в тяжелую шубу, он оказался ей уж не под силу.

– Нет, милый, я уже не могу тебя поднять!

– Как он вырос! – искренне удивился Сердюков.

«И как похож на своего отца, Платона Петровича Прозорова! Просто поразительно!» – чуть было не вырвалось вслух. Но, поймав внимательный и настороженный взгляд Гривина, следователь промолчал. Однако Марго несомненно поняла выражение лица полицейского и засмеялась счастливым радостным смехом.

Семейство двинулось дальше, мальчик скакал вокруг, кресло натужно скрипело, Маргарита что-то нежно выговаривала унылому Гривину, а Константин Митрофанович снова остался наедине со своими думами – Такой интересный мужчина, и в одиночестве! – услышал следователь рядом с собой знакомый пароль.

Что ж, стало быть, он снова нужен! Наконец-то! Работа – вот спасение! Служба Отечеству превыше всего!

Пошел мокрый снег, и сад быстро опустел.

Следователь и агент, живо беседуя, направились в сторону Невского проспекта.

Content

Наталия ОРБЕНИНА
ЗЛОДЕЙКА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая