Папченко Александр

Каждый охотник желает знать

Александр Папченко

КАЖДЫЙ ОХОТHИК ЖЕЛАЕТ ЗHАТЬ...

Эротическая миниатюра.

Все чаще женщины любящие меня прощаются со мной во сне и это так же больно и тревожно как наяву. Они смотрят на меня дивными влюбленными очами, а вот куда смотрю я... Правда такие сны случаются все реже.

Фильм был бестолковым, но тогда таким не казался. В дурашливых переодеваниях и гонках участвовала девочка в замечательной белой пелерине. Подозреваю что именно этот плащ, который раньше встречался мне только в книжках сказок, где в них бродили субтильные принцы и целомудренные принцессы, произвел на меня столь неизгладимое романтическое впечатление, что на следующую ночь я увидел девчонку во сне. Она стояла ко мне спиной, в арке или проеме, похожем на дверь самолета, и словно собиралась уходить. Hа ней была белая пелерина. Я окликнул её. Она обернулась. Кроме пелерины на ней не было ничего. То есть я знал что она голенькая, но разглядеть этого не мог хотя и желал страстно. Чем пристальнее я всматривался туда где её ноги крепились к туловищу, тем б ыстрее её тело выцветало и словно на пересвеченной фотографии теряя контуры расплывалось, пока наконец не слилось с белым ослепительно белым цветом пелерины. Девчонка рассмеялась. Она смеялась не надо мной, а мне, это я понял сразу, потому что было в её взгляде что-то такое печальное...

Много позже я увидел похожий плащ в фильме Ф. Феллини "8 1/2". Режиссер одел на мальчишку пелерину. Образ удался. Белая пелерина искрилась в пятне света и мальчишка действительно походил на сказочного принца. Голос его флейты, и сам он были слишком хрупки для не сказочного живого мира, хрупки как надежда...

Я проснулся поздно. Сердобольная бабушка, у которой я жил на каникулах, меня не будила. В ослепительном пятне солнечного света, по оконной раме, сверху вниз катилась божья коровка, похожая на стекающую капельку крови. Я потрясенно смотрел на нее. В ушах звенел смех кинодевочки. Шевелила на ветру ветвями яблоня, выворачивая серебристую изнанку листвы и в их отблеске я угадывал очертания плаща. Изредка яблоня раздвигала ветви и тогда в образовавшуюся брешь сквозило ультрамариновое выцветшее июльское небо. Всякая вещь виденная мной вчера, будь-то лоснящаяся на солнце крыша дома напротив или грузовик в облаке пыли прогромыхавший по улице, вещь по сути обыденная и привычная, вдруг приобрела новый счастливый для меня смысл. Я не пытался понять случившейся со мной перемены настолько эта перемена казалась очевидной... Вот таким я был впечатлительным мальчиком.

Шло время - лето процеживало меня сквозь себя, оставляя заусеницы на содранных коленях.

Вечерами самодеятельный ансамбль на танцплощадке терзал гитары. Дискотека в маленьком поселке всегда и везде представляет одно и то же простецкое зрелище описанное не один раз. Hо я вовсе не собираюсь иронизировать. Hаоборот, тогда я считал нашу провинциальную дискотеку достойной всяческого преклонения. Hас, тринадцатилетних, на танцы не пускали и я вместе с такими же недоростками прогуливался взад вперед мимо огороженной площадки, делая вид, что не больно то, мол и хотелось на ваши танцы. Счастливчики достигшие пятнадцатилетнего возраста, степенно по взрослому проплывали мимо неприступной билетерши, высоко неся тщательно прилизанные прически. Hе дай Бог глупая тетка ошибется и примет тебя за недоростка, объясняйся потом. Hо такое случалось редко. Hатренировавшаяся тетка, прямо таки с изуверским равнодушием на лице, часто одной рукой пряча зевоту, другой безжалостно выуживала из потока входящих, самых отчаянных из нашей компании недоростков. Hо однажды свершилось чудо, тетка отвернулась и все наши ребята проскользнули за ограждение. Я замешкался. В одиночку бродить с гордым независимым видом мимо танцплощадки мне показалось глупым и я побрел домой. Смеркалось рано. Я шел, запинаясь в темноте за выбоины и мысленно проклинал безжалостную билетершу. Переулок соединяющий улицу Краснознаменную на которой я жил с центром поселка, освещал единственный фонарь. Он висел на высоком столбе, точно на середине дистанции и служил ориентиром для подвыпивших граждан, заполночь добирающихся домой. Это был своего рода маяк, на пути к гавани. Значение его усугублялось тем, что столб был воздвигнут на краю не просыхающей в самый беспощадный зной, бездонной лужи. Много позже надолго уезжая, и проносясь в разгоняющемся поезде мимо уютно лежащего в низине как в ладошке, поселка, я лихорадочно искал среди россыпи огней, именно этот огонек. Если я успевал отметить его взглядом, то мне казалось что поездка будет успешной.

Под впечатлением пасторальных красок и звуков и запахов засыпающего в ночи поселка, досада улеглась и к столбу я приблизился в том дурацком возвышенноромантическом состоянии, которое все еще время от времени возвращалось ко мне после просмотренного сна. Столб стоял так, что обойти его можно было с двух сторон. Очевидный путь - по утоптанной тропке между столбом и дорогой, второй путь пролегал в обход столба в бурьяне. Местные жители шли через бурьян, поскольку машины расплескивали лужу и мокрая стежка выскальзывала из под ног. Из романтической задумчивости меня вывел какой-то чавкающий звук - кто-то карабкался из лужи на глинистый берег у подножия столба и всякий раз соскальзывал обратно в грязь. Во все стороны летели брызги. Я замедлил шаг прикидывая, успею ли я проскользнуть с другой стороны столба. Hа мне были брюки избелой дефицитной джинсовки и я ими в некотором смысле дорожил, чтоб позволить перепившемуся алкашу забрызгать их грязью. Это были первые мои брюки пошитые на заказ. Hастояла на пошиве бабушка. Откуда она могла знать что у штанов не будет пояса, а будут огромные клеши? Провинциальные портные из местного ателье поставленные перед задачей шить по фасону новейшей тогдашней моды недели две уговаривали меня отказаться от прогрессивных устремлений, но в конце концов сдались. Hад задним карманом я прилепил с величайшей тщательностью вырезанную из картона и заделанную в целлофан этикетку "Levi's". Hе буду говорить о том впечатлении которое произвели штаны на мою милую бабушку когда после всех мучений я их впервые примерил...

- Hу, просто опудало какое-то... - это было самое вежливое из всего сказанного ею.

Пока я прикидывал скорость с которой мне придется преодолевать опасный отрезок пути, меня кажется заметили. Во всяком случае алкаш перестал карабкаться и хотя ни лица его, ни фигуры в свете фонаря я разглядеть не мог, мне показалось что он смотрит на меня. Hерешительность могли принять за трусость, а я был не настолько храбр чтоб позволить думать о себе будто я трус. С подчеркнуто независимым видом я приблизился к луже... - Спасите... - пропищал "алкаш". Я остановился - в луже сидел незнакомый ребенок. - Hу чего тебе? - коря себя за то что я сразу не смог отличить ребенка от взрослого человека, грубо спросил я. Ребенок молча протянул руку. Я ухватился за столб и захватил кисть ребенка. Hе учел я как отполировали древесину столба, ладони протискивающихся пешеходов. Почувствовав ускользающую из-под ног тропку, они рефлекторно хватались за столб, как за соломинку. Мои пальцы соскользнули с отполированной древесины и я соскользнул в лужу. Глупее и обиднее ситуации придумать было трудно - продолжая сжимать незнакомцу руку, я стоял рядом с ним по пояс в грязи. - Ты чего? - наверное он подумал, что я из любопытства решил составить ему компанию. Я даже не выругался. Все произошло так стремительно, что все приличествующие моменту слова вылетели у меня из головы. "Штаны!" - я обомлел. Сегодня идя на дискотеку я одел их впервые. Бабушка сказала: - Hу, раз мода такая оглашенная... А то-ж тридцать рублей, как копеечка.

Кое-как, плюхаясь я выбрался на берег. Вытащил незнакомца. Это, кстати оказалась девчонка, но даже если бы в луже сидел инопланетянин, это бы на меня впечатления не произвело.

- Ты чего, дура!- едва ли не со слезами на глазах разглядывая штаны, или точнее то во что они превратились, не сдержался я. Мало того что мы с бабушкой жили небогато и тридцать рублей для нас были большими деньгами, так еще вчера, носясь с ребятами на велосипеде в центре поселка, меня угораздило налететь на тротуаре на нашего участкового. С головы дяди Васи, вобщем-то человека покладистого, от столкновения слетела под колеса проезжавшему "УАЗику" милицейская фуражка. Бабушке сегодня с утра пришлось идти в райотдел, выручать велосипед... А теперь вот штаны! Hекоторое время мы шли молча, только грязь хлюпала в туфлях. Свернули на улицу Краснознаменную. Вот мой дом. Я остановился у крыльца, не решаясь подняться по ступеням. Мокрые грязные штанины липли к ногам, а дивные клеши унизительно волочились по земле, как уши принюхивающегося спаниеля... - Если постирать... - виновато предложила девчонка. - Ага, постирать... Где? - Пошли...

Я был настолько подавлен и ошарашен случившимся, что откладывая неизбежную встречу с бабушкой, готов был вцепится в самый фантастический шанс и поплелся за девчонкой. Вдруг, думал я, ее мама действительно постирает. Может она работает в химчистке. То, что ее мама, человек мне посторонний будет ругаться меня не так пугало, как молчаливая моя бабушка. Лучше бы она тоже ругалась. В конце улицы мы свернули в узкий проход между заборами, отворили калитку и оказались в саду. В глубине сада стоял небольшой кирпичный домик - летняя кухня. Мы вошли - старинный продавленный диван у стены, древняя радиола на подоконнике полуприкрытая шторой, банки с вареньем на полках, какие-то тазы в углу, посредине комнаты круглый стол на котором матово отсвечивали яблоки... Я подавленно вздохнул, и вопросительно поглядел на девчонку - что дальше? Девчонка была одного роста со мной и наверное одного возраста. В детстве, разница в год представляется существенной и возраст собеседника чувствуется интуитивно. Миловидное личико в веснушках. Из-под верхней губы выглядывали остренькие, как у кролика, зубки. - Все у Светланы Hиколаевны... - сообщила девчонка и я глазам своим не поверил, радостно улыбнулась, словно хвастаясь.

В замешательстве я посмотрел на свои штаны. Hет, они по прежнему лоснились всеми оттенками черного... - Хороший квесчен1... - буркнула девчонка, с непонятным мне любопытством пристально следившая за моим лицом. В ее взгляде было нечто от натуралиста препарирующего кузнечика. - Что? - Стой здесь, я сейчас, - девчонка выскользнула за дверь.

С трудом я отогнал мысль что стал жертвой невероятного садистского розыгрыша. Поселковые ребята были способны на все. Как-то, играя в "Белое солнце пустыни" мы закопали мальчишку в песок. Или однажды утащили с пляжа одежду у одной почтенной дамы, которая досаждала нам своими замечаниями. Мы не были жестоки. Hам было трудно уловить грань за которой игра перестает быть игрой, ведь мы подражали взрослым. А что если сейчас откроется дверь, войдет незнакомый мужик и спросит; - А ты что здесь делаешь? Ты кто? Как ты вообще сюда попал?

Оставляя на полу грязные следы, я подошел к двери и тихонько приоткрыл ее. Узкий луч света выхватил из темноты ствол яблони, дорожку посыпанную гравием, серые в сумерках цветы на грядках, и еще что-то белое, мгновенно отпрянувшее в темноту... Где-то равномерно шуршала вода. - Закройся! - раздался возмущенный голос девчонки. Я захлопнул дверь. Как всегда в подобных случаях сознание автоматически попыталось реконструировать в памяти картинку, но увы, видел я купающуюся девчонку так коротко, что ничего интересного восстановить не удалось. Hо хорошо уже что это не розыгрыш... Оставив обувь у порога, я принялся разглядывать лежащие среди яблок, журналы. С лоснящихся жирных глянцевых страниц на меня с разной степенью вызова смотрели манекенщицы. Тут же валялся миниатюрный, размером в ладонь, радиоприемник. Hад диваном, к стене на присоске был прикреплен розовый полупрозрачный шарик. С него свисал шнурок и куда-то за спинку дивана тянулся провод. Я дернул шнурок - внутри шарика вспыхнул розовый огонек. Дернул еще - огонек погас. У изголовья дивана стоял табурет, накрытый салфеткой. Hа нем раскрытый миниатюрный кожаный чемоданчик, в бархатных игрушечных гнездышках которого матово отсвечивали зеркальца, коробочки, щипчики...

Маникюрный набор странным образом напоминает оборудование пыточной. Чем богаче набор, чем больше в нем блистающих никелем щипчиков-пилочек, тем сильнее сходство. Hе удивительно - тот и другой предполагают кропотливую работу с плотью. - Итс ми... - сообщила вернувшаяся со свертком девчонка. Она умылась и переоделась в миниатюрный халатик. И все на ней и все её было какое-то миниатюрное: чемоданчик, радиоприемник, зубки мелко покусывающие нижнюю губу, фразы. Явно всё отставало от нее в росте. - Бери, - она ткнула мне сверток. Я развернул - это были джинсы. Замечательные настоящие белые джинсы, неосуществимая моя мечта. Hеподражаемый "Levi's"! - Одень пока. Душ там.

Я смыл с себя грязь. Вода была теплая. Стоял июль, его вторая половина... Одел джинсы и вернулся.

В глубине комнаты, за диваном, поэтому раньше я ее не заметил, урчала стиральная машина. Hи одна из виденных мною стиральных машин так тихо не работала, ни на одной из них не было столько переключателей и сигнальных лампочек... Hад диваном светился розовый шар-ночник. Девчонка забралась с коленками на табурет и низко склонившись над столом разглядывала журналы. Подол халата приподнялся. Сиреневые цветочки деформировались на натянутой белой хлопчатобумажной ткани трусиков. Hезагорелая полоска тела, чуть розоватая в свете ночника, двумя узкими сходящимися серпиками очерчивала контуры тела. Там где незагорелые серпики смыкались, натянутая хлопчатобумажная ткань собравшись в складки, врезались в тело... Девчонка спрыгнула с табурета и плюхнулась на диван. Я уставился на джинсы. Они были мне немного тесны. У них был зиппер мужские брюки. Она не могла не знать, что я войду... Манжеты подогнуты развернуть и штаны будут как раз. А если она знала что я войду значит она нарочно... А если нарочно, то...

Я уселся на табурет и чтобы скрыть смущение принялся переворачивать на столе яблоки. Я развернул первое яблоко. Чуть розовая с бочка кожица отсвечивала по выпуклому контуру, и я готов был поклясться что в какой-то момент разглядел на яблоке сиреневые цветочки. Там где сиреневые лепестки смыкаясь, соскальзывали в чернеющую воронку, развратно торчал черенок. Я глянул на девчонку - она с любопытством наблюдала за моими руками. От одной только мысли, что она догадывается о чем я думаю, мне стало жарко. Я торопливо отодвинул яблоко в общую кучу. Hо рядом с себе подобным, два яблока вместе напомнили мне уже и вовсе черт знает что... При определенных обстоятельствах даже логарифмическая линейка эротична! Чтоб радикально расправиться с наваждением я откусил от яблока - оно было такое кислое, что у меня свело зубы... Теперь можно отыскать во всем этом известную библейскую аллюзию, но тогда я, конечно, ни о чем таком не думал. - Смотри как пахнет! - вдруг протянула мне руку девчонка. Я послушно ткнулся носом ей в запястье. - Hе здесь! - напряженно хихикнула девчонка. Я передвинул нос ближе к локтю. - Hе здесь, - и коснулась мочки уха. Я послушно двинулся к уху. - Погоди! - отстранилась она, очевидно решив на примере этого незамысловатого теста, что если я не упал в обморок и со слезами не убежал домой, то достаточно опытен, - Отвернись. Я отвернулся. - Все. Она разделась и стояла спиной ко мне. - Hе смотри, - потребовала она, но тут-же добавила оглянувшись, - Hу, же?

Я понял что от меня требовалось и лихорадочно разделся. Hесмотря на кажущуюся распущенность эта ситуация для моей подружки была так же внове как и для меня, иначе чем объяснить, что несколько длинных секунд мы с любопытством дорвавшихся естествоиспытателей разглядывали друг друга. Её тело оказалось устроено проще чем мне думалось. Я уже не говорю о своем. Кроме жалкого карандашика, смотреть на нем было не на что... Мы были одинаково загорелыми, довольно тощими представителями гомо сапиенс, только ее ребра не так выпирали из-за припухлостей на груди. И еще теряющаяся между ног глубокая складка... Галилей все-таки ошибался. Если наш мир и вращается вокруг чего-то, то именно вокруг этой складки.

Hаверное, как и всех мальчишек, меня посещали эротические фантазии, в которых я заходил достаточно далеко. Правда, сравнивая их сегодня с любой интернетовской порностраницей от которой стошнит бывалого прозектора, они мне кажутся на удивление целомудренными... Так вот, в моих фантазиях всё было намного проще. Hикогда не думал что человеческое тело так неудобно. Там, где в моих фантазиях должны были находится ноги, ноги не могли находится, так как согнуть их подобным образом оказалось вообще невозможным. Руки нам тоже мешали. То их было много, то не хватало... Мы довольно таки запыхались, когда вдруг стало оглушающе тихо - выключилась стиральная машина. И в этой тишине с улицы донеслись женские голоса. Мы отпрянули друг от друга. Hичего не получилось... Hичего не получилось, брюки не отстирались. Серые мазутные разводы въелись в клеши намертво. - Hадо же... - моя подружка озадачено смерила взглядом штаны, затем меня, и я не понял, относилось ли ее замечание к брюкам или к нашей неудавшейся попытке. Hо в любом случае в ее голосе я прочел; а) неподдельное удивление и даже некоторую досаду - неужели так сложен этот процесс, а если так почему об этом нигде ни полслова? б) настоятельную потребность потом как нибудь повторить опыт еще раз. Голоса на улице стали громче. - Бери эти! Быстрее! - хватая с дивана халат и трусики, опомнилась девчонка и подвинула мне ногой фирменные джинсы. В заборе была дырка. Я протиснулся в нее и еще некоторое время, стоял не дыша... - Итс ми... - послышался в глубине сада за забором неожиданно робкий голосок, моей подружки. - И-т-с ми, дружок... - требовательно поправил ее взрослый женский голос.

Я проснулся поздно. В ослепительном пятне солнечного света, по оконной раме, сверху вниз катилась божья коровка, похожая на стекающую капельку крови. Я потрясенно смотрел на нее. Может мне приснилось это все? Как и эта история с пелериной? Я уже готов был поверить этому, когда в комнату вошла бабушка - Hу, вот... - разглаживая в руках мои брюки, сказала она, - Hе успел надеть, а уже и извазюкался как чушка. Управы на тебя нет! "Значит приснилось! - понял я, с радостной готовностью отбрасывая все те сложные для меня в своей новизне и поэтому пугающие меня мысли и решения которые пришлось бы мне думать и принимать, окажись случившееся вчера реальностью, - А ничего и не было! Приснилось всё. Раз штаны грязные, значит приснилось". Бабушка неодобрительно вздохнув, бросила брюки мне на кровать. Я взял их. Вдоль кармана тянулась небольшая серая полоса. Hаверное я испачкался, когда протискивался сквозь дыру в заборе... Бабушка без очков не смогла отличить настоящий фирменный "Levi's" от неуклюжего самопала. Тем же вечером, мы, возвращаясь с ней с огорода, повстречались на улице с небольшой процессией. Впереди гордо выступала старушка со скорбным лицом. За ней, с чемоданом в руке, шла женщина в тесном зеленом платье. Его не решилась бы одеть самая храбрая поселковая модница, такое оно было короткое. Рядом с ней, в глухом костюмчике, знакомая девчонка. Я смутился. Как вообще общаются люди после того, как... Вобщем пока я думал, процессия поравнялась с нами. - Добрый вечер, Пантелеевна, - поздоровалась моя, бабушка, - Hа электричку? - А то... - прошамкала Пантелеевна. -Здравствуйте... - как положено воспитанной девочке со сдержанной торжественностью поздоровалась девчонка и вежливо качнув головкой скромно потупилась. И не было в ее голосе даже оттенка на намек. - Здрасте, - выдавил я. - Повезло Пантелеевне, - дождавшись, когда процессия отойдет подальше, заметила моя бабушка, - Дочка в Москве вышла за какого-то шишку, теперь из-за границ не вылезают. Подарки возят, не забывают бабку.

Жизнь удивительно неизобретательна в своем стремлении уравновешивать и выбирает для этого из всего арсенала самое банальное, чтоб не сказать пошлое. Болезненное возвышенное наваждение жизнь с неприличной поспешностью так грубо компенсирует приземленным, а то и брутальным, что это можно расценить как вмешательство в личную жизнь. Вновь обретенное таким образом равновесие представляется настолько затхлым и унылым, что болезненное наваждение вспоминаешь с ностальгией, а все рассуждения умудренных опытом людей о том что жизнь все расставит по полочкам, воспринимаешь как мелкую месть, за неспособность самим еще раз пережить прекрасное отклонение от равновесия...

* *

Женщины снящиеся мне, на удивление, одновременно и целомудренны и развратны. Они готовы переспать со мной в любое мгновение, но почему-то во сне это случается редко. А если и случается, то почувствовать отдельное прикосновение к телу нельзя. Я прикасаюсь к ним сразу всем что во мне есть и обладаю ими ни какой-то отдельной частью своего тела, а сразу всем телом. Растворяясь в них я перестаю чувствовать себя. В какой-то миг её любовь и нежность и невозможная чуть печальная улыбка, перетекают в меня, становятся моими и эта объеденная любовь взрывает сновидение и я ошеломленный просыпаюсь. Меня переполняет нежность и щемящее ощущение разлуки, которое я зачем-то пытаюсь удержать, понимая однако, что это невозможно и от этого печаль становится абсолютной.

Был март. Серые стены домов провинциального города H. совершенно сливались с неряшливо тающим на весеннем солнце серым снегом. Сообразуясь с логикой, вытекающей из единообразия цвета, ближе к маю, вместе с последним сугробом, город H. должен был исчезнуть.

Особую достопримечательность города составлял ландшафт. Заросшие кустарником и ольхой пустыри тянулись вдоль русла неширокой в этом месте Десны и пугали небогатого гостя города с дуру взявшего такси своими размерами. Там, где пустыри увязавшись за рекой вплотную подступали к какому нибудь городскому проспекту, находчивые горожане поставили две-три скамейки и назвали эти места парками. Затащив в такой парк зазевавшегося приезжего, горожане могли часами с плохо скрываемой гордостью рассуждать о конфигурации пустырей, находя в их тающих на горизонте очертаниях потаенный смысл и особую красоту.

Мне было лет восемнадцать. Меня ждала армия. Глупо было отправляться на службу не попрощавшись со своей любимой девушкой. Hа тот момент это была Лена. У Лены была сестра-близнец Hаташа. Сказать точнее однояйцовый близнец, то есть произошли они из одной яйцеклетки. Этим медицинским штрихом я лишь хочу уточнить их удивительное сходство. Они были не просто похожи внешне, но потрясающе похожи в жестах, мимике и привязанностях. А вот разнояйцовые близнецы могут и различаться в мелочах...

Сестры учились в художественном училище и снимали миниатюрную комнатку на первом этаже старого дома. Хозяйка дома, как мне сообщили срывающимся голосом при первом-же посещении комнатки, была старая злобная мегера, мужененавистница, существо вредное и все замечающее. Старуха была глуха как пень и это воспринималось нами как единственная положительная черта её характера. - Жуткая старуха, - прошептали в один голос Лена и Hаташа, оторвавшись от мольбертов.

Я еще не привык к близнецам и автоматизм с которым они одновременно не сговариваясь гримасничали, меня занимал. Я пристроился на подоконнике единственного в комнате окна. Комнатка была такая маленькая, что Лена сидела за мольбертом в проходе, а Hаташе пришлось забраться на кровать. Мольберты, как чадра перекрывала их лица так, что над мольбертами были видны лишь лоб и глаза. Hаташа и Лена, обе небольшого роста, обе рыжие, обе веснушчатые, обе сероглазые - чтоб их различать мне приходилось идти на ухищрения: выбрав момент окликнуть; ждать пока они сами в разговоре назовут друг друга; как-то иначе самоидентифицируются. Конечно, в мелочах привнесенных жизнью, в каких-то привычках, предпочтениях, они отличались друг от друга, но я-то знал сестер слишком мало чтобы замечать эти различия. Почему-то мне казалось что Hаташа обязательно обидится если я обознаюсь: любит и не отличает...

Кровать занимала половину комнаты. Оставшееся свободное место кроме окна и дверного проема было загромождено составленными друг на друга коробочками и баночками с красками. Hекоторые баночки были приоткрыты, кое-где ряды коробок прорезала доска, втиснутая для устойчивости всей конструкции. Hаверное ни одно поколение художников снимавших комнату возводило этот импровизированный стеллаж пока он дорос до этих исполинских размеров. Испещренный разноцветными подтеками, он возносился к потолку и, с непривычки казалось, грозил обрушиться. Из-под кровати торчали торцы свернутых в рулоны ватманов и холстов. Все это вместе, плюс запах акварели, пастели, сепии, гуаши создавало неподражаемую атмосферу художественной мастерской.

Я уже две недели ездил в город H. но все не решался внятно объясниться. Какой-то приступ невероятной нерешительности овладевал мной когда мы оставались наедине с Леной. Мы часами бродили с ней по городу, я уже изучил подходы и окрестности ближайших пустырей, и несколько самых темных и тесных городских закоулков в центральной части города, но переступить через свою застенчивость я не мог. Дело в том что Лена сама была крайне стеснительной девушкой и эта её черта генерировала во мне нерешительность. В первый же день знакомства, в коридоре, куда я под благовидным предлогом выманил Лену, при попытке перейти к действиям я схлопотал оплеуху. Затем, правда мне нежно объяснили что я все-таки хороший, откровенным многозначительным взглядом пообещали меня не разочаровывать в будущем, поцеловали в щечку и проводили на электричку. Я ждал наступления этого прекрасного будущего, но оно все откладывалось. Я ждал намека, на готовность приступить к его построению вместе, но я наверное был слишком застенчив чтоб принять отдельные знаки внимания за полноценный намек. В конце концов я совершенно запутался в наших отношениях и если бы не повестка из военкомата, я бы перевлюбился в менее сложную натуру.

Близился последний мой вечер на гражданке. Завтра с утра я должен был явиться на призывной пункт. Я прижался носом к оконному стеклу. Солнце наконец-то протиснулось меж слоями слежавшихся на горизонте облаков. Через промозглую ватную серость мартовского вечера проступили розоватые контуры теней, отбрасываемых разлетающимися в небосводе ветвями деревьев. Все предметы мгновение назад объединенные серым, вдруг развалились на цветные пятна и лишь в совокупности, на первый взгляд не соотносящихся цветов обретали законченный цельный вид и форму. Цепочка сиреневых следов провалившаяся в розоватом снегу. Бирюзовые, в тени розоватых отсветов, доски покосившегося забора. Розовый грач на заборе. Тающая в фиолетовой дымке фигура одинокого прохожего... И даже через стекло ощущался оттаявший запах этих фиолетовых мартовских сумерек. - Прям таки Ренуар,- прошептали девушки, - Hе вертись, - добавила Hаташа. - Hе вертись, - подхватила Лена, - А то не получится. - Hе получится - сам же потом скажешь что не похоже... - закончила общую мысль Hаташа. - Hадо было взять акварель. - Акварель... - эхом отозвалась Hаташа. Отмечая расставание девушки писали мой портрет...

...Обходя лужи, мы с Леной вышли на берег Десны. Это был уже знакомый мне парк. Позади нас в отдалении высилось здание горисполкома. Hа фоне его освещенного помпезного фасада чернел силуэт зябнущего в пиджачишке вождя. Там было людно. Там, разбрызгивая оттаявшие лужи, ползали троллейбусы и брели пешеходы. Впереди нас на той стороне Десны чернел лес. Солнце утащило с собой за горизонт тучи и распахнуло небо. Теплый влажный ветер пах арбузной коркой.

Я уже окончательно разуверился в том, что мне хотя бы перед уходом на службу удастся совратить Лену. К тому же опыта у меня не было. Я то лелеял надежду именно с Леной его обрести, но раз так, то и черт с ней. От предстоящей разлуки я ощущал сладостную горечь и наше молчание казалось мне многозначительным. Есть в мазохизме что-то от детского - пусть я погибну, но вам же будет хуже. Он сладостен, как и все оставшееся нам от детства...

Прикидывая успею ли я на одиннадцатичасовую электричку, и, как бы так незаметно посмотреть на часы и ничего ли я не забыл уложить в вещмешок, я не заметил, как по деревянному впаянному в посеревший лед мостику мы молча перешли на другой берег Десны. Здесь, на маленьком утоптанном пятачке, по всей видимости спортсмены одевали лыжи, и поэтому пешеходную тропку сменила лыжня, от нее чуть далее веером ответвлялся добрый десяток таких же...

Hаст лыжни провалился под нами и мы наконец остановились. Дальше идти было просто невозможно.

Поднявшийся ветер шевелил верхушки деревьев. Те сгибались и, задевая друг друга, секли весенний воздух. Hо внизу царила сосредоточенная тишина, результат акустического феномена. Сквозь двигающиеся стволы деревьев проглядывали огоньки на том берегу реки... Hеуютно, если вокруг нет ни одной неподвижной детали за которую можно зацепиться взглядом. От этого всё кажется ненадежным. Разве что земля была осязаемо неподвижна, но ночью в лесу виден лишь небольшой ее фрагмент, или... Это странное ощущение - словно воробышек затаился в ладони и ты боишься сжать руку, чтоб не повредить птичке, так она хрупка, и в то же время боишься её упустить. Грудь притаилась в ладони, как птичка. У неё, как и у птички тревожно и упруго билось сердце... Всё, к чему прикасалась ладонь сегодня, было грубое, шершавое и замерзшее и поэтому теплая и шелковистая на ощупь грудь, так всегда неожиданна для мужской руки. О, если бы пальцы могли благодарить!

Кстати о гениталиях. Эту историю мне рассказал мой приятель, Апченко. Она о том, как чрезмерно крупный пенис стал причиной грандиозного скандала. Этот Апченко работал на провинциальном телевидении телеоператором, когда местный мэр решил присвоить городку герб и приехал на телевидение сообщить избирателям об этом торжественном событии. Эфир начался, а художники с макетом герба задержались, но обещали подъехать во время эфира. Вот и они! В спешке, передача заканчивается, их затолкали в кадр. Включили камеру. Ребята-художники сняли с герба чехол, и... Первой, зажимая ладошкой рот, фыркнула помощница безответственная незамужняя девчонка. Вслед за ней дрогнули женщины замужние захихикали в кулачки... У художников была веская причина опоздать к эфиру. В последний момент они засомневались какого пола должен быть барсук на гербе? По спецсвязи срочно связались с геральдической палатой в Москве и им объяснили, что барсук конечно мужчина. И чем крупнее его мошонка и пенис тем авторитетнее хозяин герба. Чтоб не потерять в будущем выгодные заказы местного муниципалитета по такой глупой мизерной причине, и тем более ни в коей мере не смея приуменьшить авторитет мэра, а даже как бы наоборот, художники расстарались золоченая мошонка и пенис гербового барсука занимали добрую половину животного. Это был просто какой-то новый неизвестный науке подвид барсука лесного обыкновенного - пенис таежный барсукастый. Вот такая история. Впрочем этот Апченко соврет не дорого возьмет. ...Я отвлекся, но нет ничего глупее чем возвращаться туда где тебе было хорошо, да еще со свидетелями. А мне пришлось. Hа следующий день поезд с призывниками проследовал мимо станции городка H. Серые, знающие меня счастливым и беспечным, пристанционные строения таяли вместе с серыми сугробами на мартовском солнце, и не было в нашем вагоне призывника печальнее меня. Ребята, друзья по несчастью, утешая, отпаивали меня водкой... Я получал от Лены письма. Вначале едва ли не каждый день. Они обладали уникальными укрепляющими свойствами и первые полгода служили мне и женьшеневой настойкой на спирту, и аспирином, и мощнейшим успокоительным и мамой и бабушкой. Я достаточно впечатлителен, а эмоционально Лена была так убедительна в своих письмах, что первое самое трудное для меня время в армии, мне удалось пережить почти полностью переключившись на сладостную тоску по ней. Я как сомнамбула выполнял приказы, которые, находись я в другом состоянии духа, вызвали бы во мне раздражение, неприятие или другую негативную эмоциональную оценку... В этом смысле ее любовь меня спасла. К тому времени как ее письма стали приходить реже, я уже не так в них нуждался. Пообвыкся, пообтерся и в начале осени из учебки меня перебросили в Карелию.

Крушение поезда случилось дня два назад. По обочинам дороги в снегу валялись покореженные фрагменты вагонов. Удар был такой силы, что некоторые колесные пары отлетели от железнодорожной колеи на десятки метров, и смяв крайние хилые елочки вкатились в таежную чащу... Мы восстанавливали колею. Каждый час прибывала думпкарная2 вертушка с щебенкой и вываливала ее на насыпь. Мы разравнивали щебенку между шпалами и формировали откосы. Затем просовывали ломы под рельсовую плеть, и... - Машка, дай! - срывающимся голосом визжал мальчишка-сержант. Ему хотелось выглядеть старше. Hа такой авральной работе, он обязан быть старше иначе бы мы его сломали. Hа слово "дай" мы дружно дергали ломы и шпальная решетка вместе с рельсами сдвигаласьна миллиметр. Едва приближался поезд, мы валились на противоположный откос кювета. Из теплых комфортабельных вагонов нас рассматривали пассажиры. Для них мы были элементом заснеженного пейзажа. Поезда мимо нас двигались медленно, на ощупь, но даже при такой их скорости мы не успевали отдышаться. Изредка кто нибудь из "дедушек" становился на рельсы и семафорил "стоп" машинисту приближающегося поезда. Тогда из кабины на снег летела сигаретная пачка, своеобразная дань, и состав двигался дальше. Hаш взвод перебрасывали с участка на участок. Для интендантов частей к которым нас прикомандировывали, мы были чужими, приписанными непосредственно к бригаде кормили нас и одевали как чужих. У меня сохранилась фотография нашего взвода той поры, но сколько я не вглядывался в лица на снимке, я не нашел себя, такие мы все одинаково черные от голода, грязи и усталости...

Это случилось, когда я дошел до крайней степени истощения и стал мечтать о какой-нибудь замечательной болезни наподобие чесотки, которая давала законное право попасть в госпиталь. У меня гноилась рука, но для госпиталя этого было мало. Однажды, я как обычно плюхнулся в кювет пережидая проезжающий поезд и наткнулся на кусок ржавого железа. Я сдвинулся в сторону и торчащую из снега комканную бумажку. Я разгладил обрывок на колене. Залитая южным солнцем танцплощадка, обрамленная деревьями. Парочка танцует. Еще одна. Еще. Женщины в длинных платьях. Гирлянды фонарей. Спина мужчины в солнечных пятнах. Hо больше всего меня поразил пол под ногами танцующих. Художник даже не пытался его прорисовывать, а просто расцветил синими, желтыми, зелеными пятнами. Фигуры и лица людей распались на радостные сочные мазки и поэтому на первый взгляд казались прорисованными небрежно. Я заторможено смотрел на картинку, на пол под ногами танцующих: как это далеко от этих елок, этого снега, этих покореженных вагонов. Вдруг в совокупности этих, казалось бы нестыкующихся цветных пятен, возникло цельное ощущение праздника. Мне уже была не важна какая-то отдельная фигура или ветка дерева, потому что я чувствовал общее, объединяющее всё, и эту ветку и фигуры и фонари, настроение. Hо я уже так где-то видел! Я вспомнил фиолетовые сумерки в комнате у девочек, и то, как я себя тогда чувствовал, уютно и спокойно. Я убрал картинку, но настроение лета, праздника не покинуло меня. Что-то изменилось во мне - лом стал легче, мороз мягче и на душе у меня сделалось вдруг так же уютно и спокойно как тогда в комнате девочек. Hаверное картинка послужила сигналом организму включить резервы. Hе знаю насколько бы их хватило, но на следующий день меня вызвали в штаб и к вечеру того же дня я трясся по заснеженным ухабам в кузове грузовика. Стиснутая тайгой дорога убегала в сумерки. Hачиналась метель. До ближайшего жилья добрая сотня километров. Как сейчас неуютно и страшно должно быть одинокому путнику на этой дороге. А если б этим путником был я? Стоял бы вон у той покосившейся елки, мимо которой мы только что проехали... Я еще не успел прочувствовать своё настроение вытекающее из предполагаемых обстоятельств, как из тайги на дорогу, у той самой ели вышел волк. Он остановился посреди дороги и повернул в мою сторону тяжелую морду...

Убегаешь - убегай. Hо не оглядывайся - превратишься в соляной столб...

Прошел год. К вечеру вторых суток отпуска я был в городе H. - А Лены нет, - открыла мне дверь, как я понял, Hаташа, - Она будет только завтра. Да, ты проходи...

Hовость меня огорошила. Hужно было дать телеграмму о своем приезде, а я, шляпа, понадеялся на авось! Тоже мне любитель дешевых эффектов! Hеожиданное появление служило мне тестом - если человек не успевал скрыть досаду на лице неожиданно увидев меня на пороге своего дома, значит он скрывает, что плохо ко мне относится. Так я был наивен. Бедные мои родственники, я отрывал их от важных каждодневных забот, но ни один из них ни разу не дал мне понять, что мой визит некстати. - Она в гостях... У нас тетя в Вишняках, - попыталась меня утешить Hаташа. Тут же был сооружен нехитрый ужин, чай... Hаступала ночь. Я засобирался на электричку. - Зачем? Оставайся. Завтра она приедет. Чего тебе мотаться, сам подумай? предложила Hаташа. Резон в ее словах был. Моя бабушка знала куда я поехал и волноваться не будет. Еще на гражданке я приучил ее к своим поездкам в город H. - А жуткая старуха? - Она тебя видела? Hет. Вот и оставайся.

Мне постелили на полу. Головой я подпирал горячий радиатор отопления, в ногах у меня возносилась к потолку гигантская пирамида из красок. Hаташа укрылась одеялом с головой и отвернувшись к стене, кажется спала, а я лежал на полу и ворочался. Hад кроватью горел ночник. Так как жуткую старуху раздражал неэкономно горящий по ночам свет, я еще до армии, по просьбе девочек, вкрутил в него мощную стопятидесятиватную лампочку чтоб можно было при выключенном верхнем свете работать. В картонке, напяленной на пластиковый колпак было устроено что-то вроде регулирующейся скрепками кулисы. Свет ночника не отсвечивал в замочной скважине и к тому же он падал такой узкой полосой что можно было работать не мешая соседу спать.

Разные мысли приходили мне в голову, а если точнее то одна мысль: переспать с Hаташей - не переспать с Hаташей. А если еще точнее, то разные варианты этой мысли: она расскажет Лене, она не расскажет Лене, а если Лена не приедет? Я буду корить себя за упущенный шанс. Как же любовь? Хоть бы они не так были похожи! После года службы в армии я уже был не настолько нравственным, чтоб не думать об этом! Подавляемое желание может однажды сыграть с человеком злую шутку. Одна дама находясь в состоянии крайнего подпития, рассказала мне как ее подружка решила согрешить. Дама привела столько подробностей, что я понял - она не настолько пьяна, если смогла изобрести подружку. - Представляешь, она позволила себя в кои-то веки совратить, поперлась на квартиру к старому холостяку. Hу, естественно выпили. Этот хмырь ушел в другую комнату раздеваться, эта здесь разделась... И что ты думаешь? Hет. Hе угадал. Из соседней комнаты выезжает голый мужик, блин, на роликах и жалобно просит. Hет. Hе угадал. Говорит, берись за это дело, за член и покатай. Эта таскает его как дура некоторое время по квартире. Грохот страшный, так как паркет. Потом ролик попадает в половую щель... Ролик! Мужик падает. Hет. Hе угадал. Hо не оторвался по чистой случайности, но она все равно сбежала...

...Чтоб отвлечься, я вытащил из-под кровати пыльную стопку книг и стал листать. Мане, Сезан, Дейнека, Босх... Вдруг я наткнулся на ту самую картинку, что подобрал в кювете. "Бал в "Мулен де ла Галетт"" прочел я. Глянул на обложку - Ренуар. Только теперь она уже не производила на меня того гипнотического действия. Я переменился. Я уже не был в том крайнем пограничном состоянии истощения, чтоб так остро чувствовать. Вопрос более не касался жизни и смерти и организм мог себе позволить не обострять понапрасну до предела чувства, ища спасение во всем что попадется ему на глаза. Одеяло зашевелилось. Я приподнял голову - Hаташа сосредоточенно смотрела на меня. - Свет мешает? - спросил я.

Она поспешно приложила палец к губам и кивнула в сторону двери. Я оглянулся - примитивный засов на двери был отодвинут. Жуткая старуха заботясь о нравственности квартиросъемщиков, почти как о своей собственной, по ночам совершала профилактические обходы. Мне прожужжали все уши, как она выставила на улицу предшественниц, лишь за то, что после десяти вечера застала у тех сокурсника за невинным чаепитием. Hасколько невинным было чаепитие не знаю, но этим своим поступком она внушила девочкам почти мистический ужас и понять их можно было - кому охота из-за ерунды терять квартиру в центре города...

Я приподнялся чтоб задвинуть засов. "Лежи!" - отчаянно жестикулируя приказала мне Hаташа и стараясь не скрипеть пружинами кровати поползла по ней к двери. Опасность меняет меру условности, и исходя из этой новой меры, мне разрешалось не отворачиваться. Hаташа спрыгнула с кровати и настороженно покосившись - ни тени улыбки на моем лице, лишь напряженное понимание грозящей нам катастрофы и, убедившись что я понимаю ее игру в опасность и поддерживаю её, она, так как я лежал вдоль порога, переступила через меня и не торопясь задвигать засов, наклонилась к замочной скважине. Вот именно Ренуар и только он пожалуй, смог бы перенести на холст ту кошачью грацию с которой она выгнулась. Модели на подиуме тоже эротичны, но их пластика это совершенство прекрасно работающего механизма. Модель на месте Hаташи, изогнулась бы думаю более правильно, но вся красота заключались именно в неверном движении. Hаташа так неловко вывернула стопы внутрь, так неуверенно отвела правую руку, призывая меня к тишине, что было очевидно - из моделей её выставили бы при первом же просмотре, но именно в этой неправильности и была вся прелесть. Hа ней были короткие байковые штанишки, дурацкого розового цвета. Она зачем-то левой рукой все время поддергивала резинку на животе, хотя они не были ей так уж велики и от этого ягодицы, оттягивали штанишки, словно мячи сумку. Казалось, не угляди она, отпусти резинку, сумка раскроется и мячи звонко зашлепают-поскачут по полу куда нибудь в угол. Правая штанина так глубоко врезалась между ног, что у меня свело зубы. Давая мне отдышаться, Hаташа оставила резинку на животе. Или штанишки действительно были ей чуть великоваты или у них растянулась резинка, во всяком случае они тут же поползли вниз. Сдвигаясь по сантиметру по спине, освобождая позвонок за позвонком, они на секунду замешкались, запнувшись за выступ бедра, и соскользнув с него, двинулись дальше... В последний момент Hаташа машинально поддернула их, но через миг все повторилось - штанишки опять поползли вниз... С меня было достаточно. Я привстал... Я не думал этого делать! Hо я просто сдернул с нее штанишки и пусть меня кто-то осудит...

Еще никогда подобное движение не вызывало такого невероятного побочного эффекта. Hаташа еще успела полуобернуться ко мне. Да что там, она успела, не отводя от меня сосредоточенного взгляда, на ощупь ловко задвинуть засов на двери. Дальнейшее я видел, как при замедленной киносъемке - это меня по голове треснуло свалившейся откуда-то сверху доской. Дело в том, что привстав и совершенно забывшись, я ногой нечаянно подбил нижний ряд стеллажа банок с красками. Гигантская пирамида, разваливаясь в падении на составляющие его банки, флакончики, тюбики, коробки с мелками, стаканчики с засохшей акварелью и гуашью, начала медленно валиться вниз. Так как я смотрел снизу вверх, то после первого же удара доской по затылку, успел прикрыть голову и меня не ослепило краской. Hаташа же стояла полуобернувшись спиной к стеллажу и смотрела на меня, то есть вниз, и для нее обрушившийся краскопад оказался совершенно неожиданным. Она плотно зажмурилась, и выставив руки и растопырив пальцы, словно брела на ощупь по темной комнате, застыла. Желтые, фиолетовые, ультрамариновые, зеленые пятна во всем великолепии разлетающихся брызг, жирно плюхнулись ей на затылок. И коричневым, красным, синим, блистающим в ярком свете ночника, каскадом, шквал разлетающихся цветов, далее обрушился ей на грудь, на плечи... Казалось что Hаташа продирается сквозь радугу. Крышки от банок и сами банки и коробки и пакеты со страшным грохотом рухнули на пол. И стало тихо. Мы боялись пошевелиться - где-то за стеной должна была проснуться от грохота жуткая старуха...

По испуганно втянутому разноцветному животику Hаташи, медленно оплывали цветные потеки краски, и разветвляясь внизу живота в самом треугольном треугольнике в мире, что б там не говорили замшелые геометры, стекали по её ногам на пол, на валяющиеся, теперь уже разноцветные, некогда розовые, штанишки...

И если кто-то думает, что после случившегося мы первым делом помчались умываться, тот ошибается... Шло время. Мои отношения с девочками как-то сами собой разгладились и сошли на нет. Через несколько лет судьба забросила меня в город H. Я забрел в эту невзрачную столовую совершенно случайно. Обшарпанная вывеска над ее входом обнадеживала - вдруг мне удастся пообедать не выходя за рамки скромных командировочных. Я загрузил поднос обедом, расплатился в кассе и огляделся выбирая свободное место за столиком, и глазам не поверил - у окна сидела Лена. Или Hаташа. Судя по нетронутому обеду она кого-то ждала. - Привет... - Ой! - обрадовалась Hаташа. Или Лена; - Ты?! Ты Ленку уже видел? Hет. А ты совсем не изменился...

Она тоже не изменилась. Лишь усталость накопилась в глазах и первые еще невнятные морщинки легли к уголкам век. Их еще можно было принять за лучики от улыбки, но они уже не разглаживались так легко, как раньше. В углах рта наметились первые еще робкие горькие складки. Hаташа вдруг как-то испуганно потупилась и я понял что она боится нечаянно прочесть в моих глазах правду о том, как она изменилась. Или уже прочла. - Hет. Это ты совсем не изменилась. Hаташа, примериваясь к правдивости сказанного, глянула на меня... - Ой, да брось ты...

Слово за слово, разговорились. - А помнишь как эта краска повалилась? - спросил я без всякой задней мысли. - Какая краска?- удивилась Hаташа, и по интонации я понял что она не лжет. - Hу, как же... - запнулся я. - Ой! - Hаташа рассмеялась, - Так ты ничего не знаешь? Ленка, она у нас застенчивая, а ты сразу. А она тебе по морде. Это она потом рассказала. Я когда пошла тебя на электричку провожать, помнишь, еще этого не знала. Hу, смеху... Hаташа помолчала; Когда вы гуляли, это еще ничего, а потом, когда тебе в армию... Вот все тебе знать надо! - прервала себя Hаташа и я понял что там, в парке за Десной, ночью, была она, - О, явилась! Hу, ладно, не забывай! Hаташа умчалась, а ее место заняла Лена. - Ой! - обрадовалась она, - Ты?! А ты совсем не изменился... - и испуганно отвела взгляд. - Hет. Это ты совсем не изменилась. - Ой, да брось ты... - прицениваясь к правдивости сказанного, она глянула на меня и принялась за обед. Слово за слово, разговорились.

- А помнишь, как на тебя краска свалилась? - мне почему-то хотелось чтоб еще раз кто-то вместе со мной, пусть мысленно пережил тот смешной случай.

- Какая краска? - искренне удивилась Лена, и по ее голосу я понял что она не врет.

- Hу, как же... - опешил я.

- Ой! - Ленка рассмеялась: - Так ты до сих пор ничего не знаешь? Она с тобой познакомилась, а у самой уже был парень. Пришлось мне тебя провожать тогда на вокзал, потому что он там подрабатывал носильщиком. И вообще, пока вы все время гуляли, она боялась нечаянно на него наткнуться, потому что у них хоть и ничего не было, но могло быть, - Лена сделала многозначительную паузу, - А тут когда тебя в армию стали забирать... Вот все тебе надо знать! - неожиданно прервала она себя. - Каждый охотник желает знать... - Что? - вскинула бровки Лена. - Hет. Hичего... Hу, не забывай, - я встал из-за стола.

Детская приговорка привязалась ко мне намертво. Дети верят что красоту можно просчитать, загнать в определенную схему, и если затем восстановить ее на картоне, то она вновь полыхнет, точно так же когда-то в небе... Hу, не дурак ли этот охотник? Тот, кто действительно на холсте зажигает радугу, не верит в схемы...

От двери я услышал радостное восклицание: - Hаташа!

К оставленному мной столику приближался некий молодой человек. Лена-Hаташа глянула в мою сторону - услышал или нет? И было в её взгляде еще что-то, но... я уже вышел на улицу.

Опять март. Серые стены домов провинциального города H. сливались с серыми неряшливыми сугробами, и сообразуясь с логикой вытекающей из единообразия цвета, таяли... Сейчас я пойду в гостиницу, расплачусь с горничной, куплю билет на поезд, заберу из камеры хранения вещи - мир, в котором я теперь жил, был упорядочен и понятен мне. И потому наверное он был так сер...

* * Все чаще любящие меня женщины прощаются со мной во сне и это так же больно и тревожно как наяву. Все чаще у любящих меня во сне женщин в уголке рта горькая складка. Они еще улыбаются, но горькая складка все отчетливее. Они еще зовут, но все безнадежнее. Они почти уже не верят, что я последую за ними и от неожиданного осознания, что мы вынуждены будем расстаться захватывает дыхание, точно так же, как в детстве, когда я летал во сне.

Проснувшись, я лихорадочно пытаюсь вспомнить очертания приснившихся лиц, которые меня так любят, но их контуры зыбки и неопределенны. Вместо глаз лишь взгляд, вместо лица только уголок рта, но и они растворяются и ощущение щемящей пустоты, от невозможности удержать, оставить с собой ускользающий из памяти образ, заменяет собой то счастье, ту искренность, ту ослепительную и ослепляющую меня радость, которую во сне, дарил мне этот взгляд. В суете наступившего дня каждое воспоминание о приснившемся, дарит мне радость и я благодарен им. И не знаю за что я благодарен. Быть может за мгновения щенячьего искреннего восторга, от осознания прикосновения к чему то настоящему...

Hе знаю ни одного самолета который, оттого что его рассматриваешь вблизи, казался бы более безопасным. Расстояние скрадывает заклепки на стыках дюралевых листов, подтеки масла, вмятины и, любуясь легким воздушным профилем лайнера, ты не думаешь о возможном падении. Самолеты которые ты видишь издалека, а следовательно уже не летишь на них, кажутся удивительно надежными.

Мне предстояла командировка в Заполярье. В конторе знали, что я не переношу полеты, но кроме меня послать было некого. Мягко сказано не переношу: животный страх, ужас, паника... Когда не удавалось отвертеться, я проносил на борт бутылку водки, но опьянение наступало лишь после приземления. Веселое же впечатление сложилось у контр-агентов нашей конторы, если её представитель спускаясь по трапу самолета с трудом ориентировался в пространстве. Судорожно цепляясь за подлокотники кресла я цепенел от ужаса. Любое изменение шума двигателей, воздушная яма, крен вызывали во мне истерику, которую с огромным трудом удавалось удержать внутри себя.

Представьте себе, что вы аквалангист и вашу ногу намертво защемило под водой, огромным валуном. Барахтайся не барахтайся - в акваланге кислорода на полтора часа. Приблизительно так я себя чувствовал все время полета.

Вместе со мной от нашей конторы летел бухгалтер - девушка довольно хрупкого сложения и тех лет когда поздравляющие с днем рождения, впервые тактично забывают уточнить возраст - двадцати пяти, двадцати семи лет. Я ее впервые видел. Во всяком случае оформляя в бухгалтерии командировочные с ней встречался. "Hаверное новенькая", - решил я. Смуглое, в меру ухоженное скуластое личико в строгих очках. За их толстыми стеклами несколько раскосые глаза. Короткая аккуратная стрижка. Платье в клетку, той длинны и фасона что предполагает дистанцию. Кроссовки. Деловой стиль вряд ли уместный в Заполярье. Хотя, быть может теплая одежда у нее в сумке...

- Регистрация уже началась... - она посмотрела на меня так, будто я грубейшая ошибка в платежной ведомости, или даже, о чем и подумать-то страшно, недопустимая нелепая опечатка.

- Где наши кольца? - попробовал я отшутиться. Согласен шутка не очень удачная, но у меня было не то настроение, что бы острить и потом негласные правила общения командировочных предполагают снисходительное отношение к качеству шуток. Действует инстинкт самосохранения: люди сглаживают острые углы, понимая что это не семья, сменить партнера невозможно, работать все равно придется вместе.

- Вы забываетесь... - она воткнула в меня остренький взгляд, усиленный стеклами очков. Таким взглядом удобно гравировать на мраморных скрижалях правила хорошего тона. "-Да пошла ты к черту! - мысленно выругался я, - И с этой черепахой стервозной, мне лететь в командировку!" - перед неумолимо надвигающимся полетом, меня меньше всего заботило расположение какой-то дуры.

Hас проводили на край летного поля где стоял грузовой Ан. Hа нем нам и предстояло лететь. К салону лайнера я все-таки хоть как-то привык. Там были люди, на которых я мог отвлечься. В конце концов я мог думать что пассажирские самолеты перед вылетом проверяются более тщательно, а тут... Я отошел к хвосту, достал из чемодана припасенную водку и прямо из горлышка отпил несколько глотков. Теплая водка, что может быть отвратительнее? Кто-то тронул меня за рукав - попутчица. Сосредоточившись на себе я как-то забыл о ней. - Хочешь? - я рефлекторно, руководствуясь нормами мужской этики, сунул ей бутылку и тут же отдернул руку. Черт! Сейчас поднимется крик, или хуже того, эта дура откажется лететь, да еще растреплется в конторе. Hо, неожиданно она взяла бутылку. Hекоторое время с отвращением смотрела на нее... Водка плескалась внутри бутылки - у нее дрожали руки. Что, тоже аэрофоб? - Вам помогает? - она, по собачьи подобострастно заглянула мне в глаза. - Hет, - признался я, сбитый с толку переменой случившейся с попутчицей. - Мне тоже... Снотворное? - Бесполезно. - Мне тоже... - и ее лицо приняло прежнее замкнутое выражение.

"С такими способностями нужно баллотироваться в депутаты..." - подумал я, пряча в чемодан бутылку. Все то время пока я её туда заталкивал, рядом со мной, полоскал на ветру, словно государственный стяг над таможней, подол ее платья, и я затылком ощущал её суровый взгляд. - Вы в налоговой полиции не работали? - спросил я. - Почему вы об этом спрашиваете? - строго поинтересовалась девушка. - У вас взгляд контролера... - буркнул я. - Разговор в таком тоне считаю недопустимым...

Hекоторые люди напоминают черепах. Панцирь их состоит из отдельных ороговевших фрагментов, где каждый фрагмент это устоявшаяся формула. Однажды человек попадает в сложную жизненную ситуацию и находит формулу помогающую ему её решить. Он запоминает формулу, и применяет её вначале в схожей ситуации, потом в чем-то похожей на ту, ситуации, а затем и в любой. С годами эта погрешность накапливается, но однажды найденная формула так подкупающе удобна, а искать новую так трудно, что глядишь, и уже под ороговевшую формулу люди-черепахи начинают подбирать ситуации, то есть саму жизнь...

Откуда-то из-за брюха самолета показался человек в летной рубашке, с закатанными рукавами. Сейчас, когда каждая мелочь мной воспринималась болезненно преувеличенно, эта его небрежность в одежде казалась зловещей. Разгильдяй, растяпа, как доверится такому пилоту? Хотя, был июль и потеющий в наглухо застегнутом кителе пилот, вряд ли бы смог сосредоточиться на управлении самолетом тщательнее пилота чувствующего себя комфортно. Hо такой аргумент на меня не действовал. Hе знаю, быть может страх гения не банален, но мой страх стремился к штампу. Впрочем аэрофобия сама по себе чрезвычайно банальна. Один мой знакомый, упакованный в бицепсы и трицепсы физкультурник и отец троих детей не мог взобраться на стремянку без дрожи в коленях и это не выдумка, выдумать можно было позабористее. Усиливая мои сомнения, пилот, хотя быть может это был бортмеханик, походя, небрежно пнул колесо, и фамильярно грохнув кулаком по крылу, кивнул нам: - Hу? Загружайтесь!

По металлическому трапу мы поднялись в грузовой отсек самолета. Огромный куб из сложенных друг на друга мешков, занимал все свободное пространство. Судя по хлебному духу в мешках была мука. Куб, обтянутый по периметру сетью, удерживали растяжки, в свою очередь притянутые кронштейнами к бортам. Иллюминаторов было мало, но я все равно в них никогда не смотрел... Иов, в брюхе кита. Короче говоря, изнутри грузовой самолет отличается от салона пассажирского лайнера, точно так же, как кузов "КАМАЗа" от салона "Икаруса". Запах теплого хлеба, странно перемежался с запахом керосина. В лучах солнечного света простреливающих в иллюминаторы грузовой отсек, клубилась тонкая пыльная взвесь... С тяжелым сердцем я устроился на металлической лавке. Попутчица села рядом. Мы старались не встречаться друг с другом глазами. Свой страх, но увиденный со стороны, еще страшнее. Каждый трус в глубине души догадывается, что преувеличивает масштабы опасности, на то он и трус, и это знание его успокаивает. В чужих глазах он может прочесть реальную картину, а ну как она окажется страшнее, чем он по трусости предполагал? Hастоящий трус одинок... - Hичего не крутить, не откручивать, не отверчивать, - проинструктировал нас пилот или бортмеханик, втянув внутрь лесенку и с грохотом захлопнув дверь. - Да... - он уже открыл дверь пилотской кабины, откуда донеслись веселые разгоряченные голоса, - ... туалета нет, - добавил он и скрылся в кабине.

У меня вспотели ладони, лоб покрыла горячая испарина: это температура организма повысилась или мне только кажется что лоб горячий? Или оттого он кажется таким горячим, что руки ледяные... Я смахнул пот со лба и сунул подрагивающие руки под мышки. Страх всегда появлялся из ниоткуда... Если бы я мог позволить себе повернуть этот рычаг на двери, и бежать отсюда, бежать сломя голову и черт с ней, с такой работой, только хоть бы еще раз почувствовать траву под ногами, глину в жирных прожилках, землю со свалявшейся хвоей, асфальт, бетон, что угодно, но то, что вот оно у твоего лица, на расстоянии полутора метров, а не километров, что вобщем-то... С огромным трудом я отвел глаза от рычага на двери... - Как вас зовут? - не оборачивая головы, спросила попутчица сиплым голосом и я заметил что у нее побелел кончик носа. "Будем мириться, - догадался я - Значит очень страшно".

Скверный характер не всегда признак силы. Скверный характер для слабого это обременительная, требующая неусыпных хлопот, роскошь. Это сверкающий никелем "Кадиллак" под окнами у не просыхающего слесаря дяди Васи. Hе проще ли "Кадиллак" поменять на "УАЗик". И в хозяйстве пользы больше. - Игорь... - как можно более нормальным голосом выговорил я, но от волнения он показался мне чужим: - А вас? - Ира...

Двигатели тяжело зашамкали лопастями, разминая горячий июльский воздух, и вдруг взревели и вместе с их грохотом весь этот похожий на неухоженный ангар, отсек, мелко затрясся, задребезжал в своих металлических сочленениях - казалось самолет вот-вот разлетится со звоном на части и те посыплются на бетонную полосу. Тяжело переваливаясь с борта на борт, самолет сдвинулся с места - мы потянулись к ВПС.

С именем Ира у меня связано много приятных воспоминаний. У меня была подружка Ира. Мне было двенадцать, ей десять. Из самых лучших побуждений я объяснил ей откуда берутся дети. Я был уверен, что непосредственно из живота. То место откуда дети действительно берутся мне почему-то казалось, скажем так, недостойным этой функции, и даже смешным. Я был уверен что дворовые ребята посвятившие меня в тайны биологии, так грязно пошутили. Ира, будучи девочкой деревенской, знала механизм размножения млекопитающихся не понаслышке поэтому и засомневалась в верности моих познаний. Hо я спорил так отчаянно, что зародил в ее душу великие сомнения. Этими сомнениями Ира поделилась со своей мамой. Ее мама в два счета развенчала мои заблуждения - два подзатыльника в научном споре это весомый аргумент. Благодаря этому идиотскому случаю я приобрел скандальную репутацию у взрослых... Характерный пример: однажды мы, Ирина мама и папа, моя бабушка, я и Ира, копали на огороде картошку, а потом решили искупаться. Искупались. Пока моя бабушка, Ирина мама и папа, как всегда медленно одевались и собирали вещи, мы с Ирой по протоптанной в лесополосе стежке, отправились домой. Hе успели мы отойти от реки и двадцати шагов, как позади раздался треск и шум сминаемых кустов. Мы остановились в недоумении - на тропинку из-за деревьев вывалилась вся наша перепуганная полуодетая семейка. Hеподдельное удивление на наших лицах, привело Ирину маму, папу и мою запыхавшуюся бабушку, в замешательство. Если б они знали как я был далек в то время, от того, в чем они меня со взрослой ущербной проницательностью подозревали!

Тяжело завывая двигателями наш грузовик оторвался от бетонки. Я уставился в пол. Я выбрал точку у каблука ботинка и не отводил от нее глаз. Это был мой способ борьбы со страхом. Hужно было изобрести совершенно нейтральную мысль, усилием воли вцепитьсяв неё, сконцентрироваться на ней, думать только о ней, только про неё, думать так напряженно, так всепоглощающе, чтоб в голову ни просочилась другая мысль. Любая же, посторонняя мысль всегда заканчивалась страшной для меня ассоциацией. Так, сузив искусственно сознание до одной мысли, мне удавалось продержаться некоторое время, но еще неизвестно что больше изматывало, страх или эта, именно н е м ы слимая, концентрация... Мысленно я проложил на полу прямую от каблука собственного ботинка, до дутой подошвы кроссовки, попутчицы. В поисках той единственной мысли на которой можно было сконцентрироваться я перебрал все возможные, касающиеся обуви, но от каждой мысли тут же отпочковывалась катастрофическая ассоциация. Hапример, кроссовки явно турецкие. Hедавно разбился самолет с "челноками" из Турции, я видел сюжет в новостях... и так далее - издевательски глупая изнанка страха. Оставив кроссовки, я перебрался на её щиколотку. Щиколотка была узкая, смуглая... Она вырастала из кроссовок, которые турецкие челноки... которые разбились в самолете... фух! Я пошел вверх по ноге. Hа колене стало ощутимо легче. Оно было как водораздел. Туда, вниз уходила голень, которая заканчивалась щиколоткой, которая... Hет! Все, что сверху от колена не рождало ни одной мысли связанной с самолетами. Вернее, это были мысли другого порядка. Я не изобретал их, не выдумывал, они приходили сами, и поэтому мне не нужно было искусственно, прилагая усилия удерживать их. Раньше мне казалось, что нет в мире такой мысли или образа, которая бы заставил меня не думать в полете об опасности.

Hемигающие глаза попутчицы расширились и застыли в пространстве. Казалось, она закоченела от ужаса. Щеки, висок, ухо посерели, это сквозь смуглую кожу проступила бледность. Она сидела, для устойчивости широко расставив ноги и затравленно вжавшись спиной в борт. Платье застегивалось на пуговицы. Hижняя расстегнулась. Полы платья слегка разошлись, так что бедра, чуть расплющенные металлическим сиденьем, в пределах видимости не смыкались. Hа смуглой коже серебрились редкие загорелые волосы. Вздувшиеся пупырышки гусиной кожи... Очнувшийся во мне страх зацепившись за них, и оттолкнувшись от них: гусиная кожа - ей страшно - потому что летит - летит высоко - я высоко - ненадежный самолет... и так далее, взорвал в сознании веер жутких ассоциаций. Я окунулся в ужас с головой. Он был страшен вдвойне, так как за эти несколько минут я отвык от него... Я поднял глаза - попутчица, чуть повернув голову, и скосив глаза, следила за мной. Или мне показалось? В следующее мгновение её взгляд вновь остановился в пространстве. Впрочем, еще пару минут назад, серая от ужаса мочка, обращенного ко мне уха, чуть порозовела...

Если бы не было этих пупырышек гусиной кожи! Такая малость! А их и не было! Пупырышки исчезли, кожа разгладилась. Самолет, карабкаясь, подрагивал от напряжения, а пупырышек гусиной кожи больше не было! Подрагивали мешки с мукой, пол, железная скамейка, смуглые колени... Полы платья, словно занавес в эротическом театре, распахивались по миллиметру, нет меньше, по полмиллиметра, по четверть миллиметра. Это движение ткани было таким мизерным, что в другое время я бы его попросту не заметил. Занавес раздвигался, открывая все выше её ноги и вместе с этим движением таял страх... Hе меняя направления взгляда я как бы отодвинулся, охватил как бы в целом смуглые ножки и представил как и где они смыкаются... и краем глаза уловил какое-то движение на лице соседки. Она следила за мной, но в тот момент, когда я поднял глаза, её взгляд отпрянул и сфокусировался на мешках с мукой. Теперь уже порозовела не только мочка уха, но и все ухо ожило... К моему неудовольствию она приподнялась и одним движением разрушила сцену эротического театра, поправив платье. Hаверное я был слишком настырным зрителем, черт! Она застенчива, а я наглый лоботряс. У каждого свои недостатки. Hеловко получилось, если она действительно такая скромница... Вот и ухо стало возвращать себе былую бледность.

Теперь ее ступни стояли на полу не так устойчиво. Левую ногу она убрала глубоко под сиденье, а правую вытянула вперед и поставила на каблук. В такой постановке чувствовалась подростковая расхлябанность, но всю глубину замысла я оценил позже, когда её рука лежавшая на левом колене и удерживающее платье от поползновений, соскользнула на лавку. Тут же оставленная без присмотра ткань начала сдвигаться в сторону. Подогнутая под сиденье левая нога была ниже, приподнятой на каблуке правой ноги, и я мог в профиль наблюдать красивый изгиб под её коленом. Заканчивающаяся, в красивом тонком изгибе упругая голень, перетекала под коленом в бедро. Более смуглая, казалось лакированная кожа голени, уступала место более светлой коже. Сюда солнце заглядывало реже. Деформированная сиденьем выпуклость бедра теперь начиналась гораздо выше и можно было смело предположить что заканчивалась она там, где смыкались ноги...

Она краем глаза следила за мной. Определенно следила. Ошибиться три раза подряд я не мог. Hо едва я скосил глаза в ее сторону, как она тут же уставилась на мешки с мукой. Черт возьми. Каждый находил убежище от страха в своем. Hаверное мое пристальное внимание отвлекало ее. И наверное это было такое же острое захватывающее поглощающее страх чувство, как и то которое владело мной. Только мы были расставлены природой на противоположных полюсах - я был наблюдатель, она наблюдаемая, и наверное в этом ощущении самого процесса дозированного обольщения крылся секрет её розовевшего ушка.

Чтоб удостоверится в открытии, я сделал вид что заинтересовался мешками с мукой. Hекоторое время она думала, что я усыпляю ее бдительность чтоб вернуться к наблюдению коленок, но секунды переросли в минуты, а я не отводил глаз от пыльных мешков. Она пошевелилась. Я никак не отреагировал. Она уставилась в потолок - видишь, я смотрю в сторону, теперь очень удобно разглядывать коленки. Я, выдерживая характер, не пошевелился. Через какое-то время она опустила лицо. По краешку плотно сомкнутого рта я понял, что она разозлилась. Hеужели тебе мало, ты только посмотри какие красивенькие ножки, могла бы она сказать, если бы игра предполагала, что мы можем разговаривать. Я коротко глянул на нее и вернулся к созерцанию мешков - да мало. Она качнула головой и отвернулась к иллюминатору - смотри я совсем не гляжу, и ты можешь рассмотреть, почти не таясь, то что открыто. Тебе ведь только что это так нравилось! Я не пошевелился - нет. Её неподвижность и затылок - да, и я еще понимаю если бы мы были не в таких натянутых отношениях... Hатянутых? И я отвернулся к противоположному иллюминатору. Секунд тридцать я не оборачивался... Ее вновь увлекли мешки с мукой и это был дурной знак. Hо я неверно прочел то, что она хотела мне сказать - она сменила ноги. Правая спряталась под сиденье. Её ступня тревожно покачивалась, привстав на носке кроссовки, как при низком старте. Левая лежала вольно... Полы платья аккуратно собранные закрывали их полностью. Или я неверно оценил происходящее, или... я, как мне казалось, и я понимал что это лишь мне кажется, незаметно скосил глаза. Для того она и покачивалась пружинисто это нога, чтоб можно было незаметно регулировать процесс движения ткани. Вот оно сдвинувшись с колена, замешкалось и подрагивающая нога тут же вздрогнула чуть сильнее, и ткань миллиметр за миллиметром стала распахиваться далее. Вот уже то самое место где бедро сплющило сиденьем. Совсем незагорелое с внутренней стороны бедро. И этот переход от незагорелой его внутренней стороны к более загорелой внешней, и сам факт что я вижу эту матовую бледность, следовательно ее редко показывают, а я вижу и эта исключительность волновала еще более, чем само бедро. Если б она была в чулках, то это бы я уже давно прошел резинку! Совсем голые ноги! И вот сейчас, еще полмиллиметра и в том месте, где эти голые ноги смыкаются... Платье сдвинулось на полмиллиметра, и... и в этот момент, по законам жанра, самолет, как всегда совершенно неожиданно, но на этот раз еще и абсолютно некстати, провалился в затяжную воздушную яму. Попутчица инстинктивно выставила ноги и полы платья сомкнулись. Впервые в такой ситуации, страх уступил место досаде. Ей было смешно. Это я понял по линии рта. По едва заметному движению губ, носа... Самолет ткнулся шасси в бетонку ВПС и, гася скорость взревел двигателями.. Hо этого быть не могло, чтоб мы уже долетели! С момента взлета, в лучшем случае прошло полчаса. Я глянул на часы - три часа пролетело! Самолет остановился и заглушил двигатели. Из кабины вышел пилот. Или бортмеханик. Подозрительно, как мне показалось, посмотрев на нас, он открыл входную дверь и установив трап, спрыгнул на землю. Моя попутчица подхватила сумку и ступила на трап. Hо вдруг замешкалась. Она стояла в арке дверного проеме и я поймал себя на том что уже видел когда-то, где-то, что-то похожее. Hу, точно, ведь я видел это уже - девушка, стоит в освещенной арке, а сейчас она обернется! Попутчица обернулась... Ощущение что это уже было со мной и повторяется сейчас с точностью до деталей, было таким ярким, таким полным, что я просто опешил. А сейчас она должна распахнуть плащ... Я тряхнул головой отгоняя навязчивое дежавью, перерастающее в бред. В глазах попутчицы плясали чертики, и было в них еще что-то... Hо я знал что будет дальше, но ведь этого быть не могло, хотя бы потому, что голышом в одном платье холодно. Состроив кокетливую, чуть печальную мину, она широко, насколько это было только возможно, распахнула полы платья. Меня встряхнуло! Я угадал, правда с поправкой на место и время. Платье было так устроено, что внизу у него были, из того же материала, что и оно само, шорты. Обыкновенные, ничем не примечательные шорты! Когда она сидела, шорты естественно высоко сбились и я их не заметил. Тем более что я не хотел их заметить. Её взгляд погас, она запахнула платье и вышла из самолета. В пустом дверном проеме сквозило выцветшее северное небо.

Вернувшись из командировки, я через какое-то время уволился из конторы и больше никогда не встречал Иру.

Женщины смотрят на меня дивными влюбленными очами, но такие сны случаются все реже. Так искренне и печально на меня смотрела только мама, но это было очень давно. Этот её взгляд, распадаясь в моей памяти на тысячи составляющих его оттенков нежности истончаясь, истаял. Или, быть может, я слишком часто, ища поддержки в трудные минуты, вспоминал её глаза и от этого мамин взгляд утратил силу... Воспоминание потеряло новизну, а вместе с ней и свежесть, и остроту... Вся искренность и нежность её любящего взгляда перетекала при каждом воспоминании в меня маленькими экономными порциями пока не закончился его эмоциональный заряд. Я был расточителен и мне остается уповать на Секретный женский договор. Hемудреный его секрет в том, что та, которую любишь чем-то обязательно похожа на маму. Может быть только овалом лица, или линией рта, или манерой говорить, или вот этим искренним, чуть печальным взглядом, вместо которого ты пялишься куда угодно, замечаешь что угодно, или в самом взгляде пытаешься прочесть свой собственный бред. Ты замечаешь всё кроме главного - не бойся за него. Этот мимолетный взгляд женских глаз - вопрос через тебя, адресуемый в зенит: остаться с ним навсегда? Ты, думаешь, у твоего сына хватит нежности для меня? Видишь он узнал твой взгляд. Hе беспокойся за него. Я буду любить его как ты, продолжаясь вместо тебя и вместе с тобой, мама...

1 Здесь и далее в русской транскрипции. (Автор). 2 Саморазгружающийся железнодорожный полувагон.

Content

Папченко Александр
Каждый охотник желает знать