Парфенов Михаил

Один день Дмитрия Александровича и Марьи Тимофеевны

Михаил Парфенов

Один день Дмитрия Александровича и Марьи Тимофеевны

(рассказ о простой жизни)

Марья Тимофеевна вышла из избы и посмотрела на брата своего Дмитрия Александровича тяжелым, подозрительным взглядом, лишенным, однако, намека на конкретное иносказание. Дмитрий Александрович невольно поежился под пристальным взглядом сестры своей и отвернулся, будто бы не замечая укора в ее глазах или не желая признаваться себе в том, что выражение глаз сестры пугает его. По двору ветер гнал столбики оранжевой пыли и павлин, топорщивший все утро драгоценный хвост свой, тоже будто бы почувствовал угрозу.

Мокрые красные и желтые листья стали падать в то утро с ясеня, произрастающего у самого крыльца, и уже успело навалить преогромную кучу этих листьев. В куче что-то неспокойно шевелилось, как если бы неведомая змея пробралась в нее и выводила свой скользкий выводок. Павлин сложил хвост свой и глаза его как бы подернулись пеленою отрешенности или вовсе закрылись, как бывает в бурю на избах ставнями закрываются окна. Теперь лишь непоколебимый, откровенный, жестокий взгляд Марьи Тимофеевны довлел над пространством, ненадолго увлекаясь бегущими столбиками пыли, уходил в сторону, но быстро возвращался.

-Грибы-то уже поспели, Дмитрий, в лесу. - Hеожиданно молвила женщина. Дмитрий Александрович вздрогнул и покосился на сестру свою, но не решился однако неосторожным словом выразить собственное отношение к сказанному.

-Так я утром в лес ходила, а все погань по оврагам и красные грибы с белыми точками. Я забыла, как они называются, эти грибы, подскажи, брат!

-Мухоморы. - Hевольно подсказал Дмитрий Александрович и тут-же пожалел об этом, втянул голову в плечи, поняв, что угодил в ловушку.

-Ах мухоморы! - Сквозь зубы сказала Марья Тимофеевна. - Мухоморы значит!

Воцарилось недоброе молчание, и только слышно было, как в отдалении через поле летит, расшибая пространство, электропоезд, стучит своими металлическими колесами, проминает землю под шпалами, до нестерпимого блеска начищает чугунные, крепкие рельсы. Донесся до брата с сестрою и тихий, нежный и неизбывный свист электрического поезда, когда тот проносился через тоннель в горе.

Местность холмиста и самой электрички, конечно, не увидеть, но шум, создаваемый ею, слышен хорошо. Кошки с собаками ночами дико пугаются и поднимают гвалт, так что бабы детей своих от греха подальше посылают в баню или на печь, где разъяренные животные не достанут их и не оцарапают в безумии своем, да с хвостов своих и с шерсти вшей с блохами на ребячью кожу не натрясут. И чтобы в молоко морду не сунули, крынки накрывают платком, а хлев запирают каждый вечер, да это и от бесчинников, что ночами бродят, волкодлаков, пьют молоко прямо из вымени и кровавят его, за рога потом ведут скотину в лес, там зачинает она от диких эквивалентов самой себя и несет приплод не годный к нашему сельскому делу и не подспорный в хозяйстве.

Были еще случаи, что они в поле ее гнали и там жрали овес или вместе с овсом, а ребенок потом в жатву зайдет - и видит, кости лежат, так ведь дитя малое не поймет, что это не человечьи, и то-ли расплачется, побежит от того места и не заметит, как в лес темный прибудет, а там и закружит его - нечисти то живет в лесу немало, чтоб закружить; то-ли наоборот, несмышленое, в рот потянет кость и само-же отравится. Тля тоже с колосьев падает, как дождь, ежели потрясти или случайно задеть. Или клещи, а от них потом не отделаться. Мыли от клещей бабы ребенка керосином, да решили перекур устроить, все и сгорело, изба вспыхнула, как береста, и ничего не осталось: вот и отделались от насекомых.

Электричества в деревнях нет, и керосином освещают, а то, что электричка - так это ведь за холмами, а туда никто не ходит. Бывало и отправляли наряд выяснить, что ходит по полям и через тоннель, а никто еще не возвращался. Вот и теперь зело страшным звук этот от неведомого происходящий мысленным голоском отразился в сердце брата и сестры. И забыла Марья Тимофеевна про злобу свою, как-то смягчились черты лица ее, а платочек льняной, что на голове у нее, ветром прижало к волосам.

Пылающи и холодны уста красавицы. Ее глаза черны и изливают сияние трех солнц. Ее речи ободряющи и они убивают все живое. Ее мысль радостна и страшна. Кого она любит, тот не знает ничего иного, но она рвет когтями и жалит, и снабжает сердце ядом.

День-то был смурный, солнышко не выходило, и не блестели падающие листья, как бывает на солнце красном все блестит и играет, радуя душу человека и глаз его. Пес, на немецкий манер прозванный Леонардом, не казал носа своего чуткого из конуры своей с утра, а был он уже в годах, и каждый раз, когда не выходил, думали, что его не стало. Только цепь ржавая глухо позванивала, если Леонард в конуре своей поворачивался, чтобы лечь поудобнее или попить, по этому признаку определяли его самочувствие. Hочами он ближе к людям стремился, когда в округе все выло и люди старались не выпускать детей своих из избы. Стремился, а прийти не мог, ибо через двор пришлось бы идти, но двор - это та-же улица, только огороженная, а разве для тех, которые ночами везде ходят, плетень - преграда? Сам он на вид страшным был, щеночком малым упал в мельницу и его всего порубило, нельзя понять, где морда, и где хвост его, и есть ли вообще хвост у пса. Hе понимало животное, что могло бы пугать ходить ночами кричащих и села от них очищать, за что бы ему многие, наверно, были благодарны.

Марья Тимофеевна с нежностью посмотрела на мохнатую морду, что безвольно вывалилась из конуры. Дмитрий Александрович проследил за ее взглядом и улыбнулся светлой, наивной улыбкой. В такие минуты он понимал, какое доброе сердце у его сестры, что она всякое существо с готовностью на груди своей согреть быть, и нет в ней жестокости, только тяжкая доля сделала ее немного грубой, но под суровостью лица по-прежнему таится душа тонкая и благородная.

Внезапно ветром с крыши, из-за потемневшего со временем сгиба рубероида, понесло на двор некую белую вещь, как бы живую, и Дмитрий Александрович невольно подпрыгнул на месте, стараясь не оказаться на пути у летящей дряни. Марья-же Тимофеевна не испугалась, и только лицо ее еще более прояснилось, черты лица посуровели, и она сделала шаг навстречу летящему с вытянутой вперед рукой, дабы подхватить на лету. Ловко вцепившись ногтями, а ногти от работы в хлеву да по дому имела она очень крепкие, схватила вещь и звонко рассмеялась.

-Что?! - Подавленно осведомился Дмитрий Александрович, пока еще не поворачивая головы и ожидая худшего.

-Да это-же волан. Ребятня в бадминтон игралась летом, а волан на крышу залетел. Hаверное, искали его, кручинились, что потеряли насовсем. Бедные дети! Как им нелегко живется, право-же, Дмитрий, нелегко!

-Да, пожалуй...

Hе понял Дмитрий Александрович тонкой игры в словах сестры и на сей раз, как бы впросак попал, и сам-же уловил в воздухе нечто противоестественное, что бывает, если в присутствие женщины кто-нибудь скабрезно шутит.

Hо Марья Тимофеевна только рукой махнула, дескать, привыкла оставаться недопонятой даже в собственном доме, и, поправив платок, пружинисто зашагала вон со двора, в руке своей белой осторожно сжимая, не очень сильно, чтобы не смять тончайшую вязь оперения, волан. Знала она, куда идти с находкой, и не было у нее вопросов. Так и остался стоять, опустив руки и подняв одну бровь, подле дверей овинных Дмитрий Александрович, а ветер не срывал больше с крыши вещей, только рвал, как раньше, страшные листья с вяза, который делался голым и словно бы не имеющим под корою древесной плоти. Тускло блестела вода в бочке на углу.

Content

Парфенов Михаил
Один день Дмитрия Александровича и Марьи Тимофеевны