Петкевич Юрий

Бессонница

Юрий Петкевич

Бессонница

Повесть

Проснулся от телефонного звонка. Сбросил с себя скомканное солнце на одеяле и выбежал в коридор, вспоминая оборванный сон: берег, желтые одуванчики, ярко-зеленая трава, песок, овраги, над ними черное небо и молния. Плыл вдоль берега и смотрел в небо. Загребал рукой и ухватился в воде за ногу женщины, за пятку, - и поднял трубку: такого же цвета как пятка и такую же гладкую.

Ответил ей, она еще что-то спросила. Только положил трубку, опять звонок, поднимаю.

- Что еще? - спрашиваю.

Наверно, я сказал "что еще" таким тоном, что полминутки никто мне не отвечал, затем скороговоркой:

- У нас в отделении почтальоны в отпусках, - выпалила. - Придите, получите телеграмму, в 5-ое окошечко. - Потом опомнилась: - Да, вы Тузов?

- Да, - отвечаю. - Вроде бы.

- Отвечайте серьезно, - говорит.

- Как вас звать, девушка? - спрашиваю.

Положила трубку. Выхожу на улицу, и услышал будильник. Он прозвенел глухо, как из-под земли, и я не пальцем нажал на кнопку, а наступил на нее ногой, туфлей. На улице ни души - рань несусветная, и - приятная в сентябре прохлада. Проехал две остановки и зашел в магазин "24 часа". По нему шаталась пьяная женщина. Одета она была как у себя на кухне, однако туфельки изящные, узкие, на маленьких ногах. Ступая по полу из мраморных плиток, несколько раз, пьяная, поскользнулась и едва не упала, со сладостью выругавшись.

Я подошел к молочному отделу, постучал по стеклу на витрине, заглянул в открытую дверь служебного помещения, спросил у продавщицы из мясного отдела: где эта?

- Сейчас подойдет, - лениво ответила продавщица.

- Этот не выспался, - показала на меня пьяная и опять едва не поскользнулась, и рассмеялась; чтобы не упасть - ухватила продавщицу из мясного отдела за рукав.

Я показал на открытую дверь и попросил продавщицу:

- Позовите из молочного.

Продавщица не пошевелилась, а пьяная женщина в узких туфельках исчезла за дверью - там был деревянный пол - каблучки за стеной застучали иначе, снова послышался смех, только - приглушенный, задыхающийся, и тут же она вернулась.

- Завтракает, - сообщила и, увидев, что я недоволен, что по-прежнему пальцы дрожат на стекле, прошептала: - Пускай покушает спокойно - потом хлынет народ. Куда ты спешишь? - Она еще ближе шагнула и поправила у меня воротничок. - Красивый мужик, - сказала, - только худой почему-то...

- Почему-то, - передразнила появившаяся продавщица из молочного отдела. На ходу она жевала.

- Пакет сливок, - показал я, - не этот, а большой за двадцать два рубля, - и протянул деньги.

В одной руке огрызок яблока, другой продавщица взяла деньги, пересчитала одними пальцами, как карты, и подала маленький пакет, но я ничего не сказал, взял сливки, поглядел пьяной женщине в глаза, окунулся в ее расстравленную тоску и вышел из магазина.

Пока я пробыл совсем немного в помещении, солнечные лучи обрели силу светили ярко и горячо. Я перебежал улицу, прошел мимо цветочных клумб и, очутившись в тени под деревьями, вдохнул сохранившуюся тут прохладу. Шагал неторопливо, словно ленясь, но утро было такое свежее, что сердце, после того как перебежал улицу, продолжало восторженно биться еще долго.

И когда позвонил в квартиру Фроси, не мог отдышаться, волновался и радовался. Но Фрося не открывала. Еще раз позвонил. За дверью ни звука. Нажал и пальца не отнимал от кнопки звонка. Отпустил ее и прислушался. Затем вышел из подъезда - солнце сияло по-прежнему, все осталось, как несколько минут назад: чистое небо, зеленые деревья, девушка с книгой на лавочке и мохнатая собака у ее ног, - однако на сердце холодок, и снова думаешь о жизни с горечью.

Обогнул дом, за ним простиралась тень. Листья на кустах и деревцах покрыты были росой. Пробирался между ними, и капли осыпались с листьев и оставляли на рубашке расплывчатые пятна, как на промокашке. Ухватился за решетку на первом этаже и подтянулся. Окно оказалось распахнуто. Увидел на кухне над столом бумажный абажур на длинном проводе с потолка: круглый белый шар среди серых стен. Подтянулся к другому окну. Еще один белый шар. Хотел было крикнуть, позвать, но услышал тишину такую, что нарушить ее не решился. Опять обогнул дом. Собака залаяла на меня, и девушка оторвалась от книги.

Я перебежал улицу, но те деревья, под которыми я шел пятнадцать минут назад, оказались уже совсем другими, и от этого стало жутковато, хотя, может быть, я просто не заметил, как в душе разрастается тоска, я свыкся с ней и часто не замечал ее появления - она надвигалась всегда незаметно, подобно тени от облака, и - сейчас, когда увидел деревья другими, осознал в себе ее. Осознал и, сжав зубы, шагал и ни о чем не думал, по сторонам не озирался, взор обратил внутрь себя и лишь тогда, когда застрял среди людей, опомнился.

Увидел красотку, к ней подвели лошадь; самая задрипанная лошадь элегантней любой женщины, а эта наверняка из цирка, - и я подошел поближе, конечно, к лошади; в это время красотка повернулась ко мне и посмотрела вскользь. В ее голубых глазах застыли слезы. Шагает навстречу; шуршит длиннющее платье, белое, в лиловых цветах, и с голой спиной, прошуршало; прошуршала, обеими руками поддерживала платье, чтобы не наступить на край; я заметил даже опавший лист, прилипший к подошве туфельки. Красотка подошла к толстому мужчине с бородой. В бороде у него крошки, жует бутерброд. Дальше кинокамера на тележке. Оператор смотрит в нее, а тележку толкают по рельсам рабочие; один из них без рубашки. Одной рукой толкал, другой сжимал бутылку пива. Под оранжевым стеклом пузырями пена.

- Стой! - скомандовал оператор, вытирая со лба пот.

Рабочий поднял бутылку над головой, выпятил губы и закрыл глаза.

- Сначала поскачешь на камеру, - начал объяснять красотке бородатый режиссер. - Затем надо повернуть...

- В этой сцене разве не будет моего крупного плана? - перебила его актриса.

Молодой человек с узким лицом и бесцветными глазами равнодушно глядел вдаль и держал лошадь под уздцы. Из-под хвоста лошади на дорожку зашлепали пахучие катышки.

- Где метелка?! - закричала полная растрепанная женщина; у нее на груди мотаются на шнурке от ботинка очки в серебряной оправе. На лоснящейся от пота шее от шнурка черные полосы.

Я засмеялся; смеешься от самых простых вещей, и от этого настроение переменилось, поехало куда-то дальше по косогору.

- Здесь нужна лопата, - сказал я ей и - вижу: идет навстречу Фрося, подошла и расплакалась.

- Что случилось? - спрашиваю.

- Как я опозорилась, - хнычет.

- В чем дело?

- Я забыла по телефону сказать, чтобы ты купил кофе, и выбежала к магазину, но ты к магазину не пришел, к этому магазину, за углом, около прачечной.

- Да, - сказал я, - я проехал две остановки и зашел в "24 часа".

- А я не думала, что ты зайдешь в "24 часа".

- Ну и что, что я зашел туда?

- Я, - говорит, - ждала тебя здесь, и не было сил ждать, и так захотела кофе, что попросила в магазине, чтобы мне дали в долг маленькую пачечку...

- И - дали?

- Нет, не дали, - опять расхныкалась. - Как я опозорилась!

- Не плачь, - утешаю. - Мы сейчас вернемся и в этом магазинчике, за углом, купим кофе.

- Да, - говорит, - в этом... чтобы они увидели.

Заворачиваем за угол, тут она передумала:

- Нет, лучше пошли в овощной, его уже должны открыть.

- Нет, - говорю, - именно сюда зайдем, чтобы у тебя не осталось чувства, будто ты опозорилась. Кстати, - интересуюсь, - ты получаешь пенсию, почему у тебя нет денег?

- Я их не взяла с собой, просто не взяла, потому что думала: встречу тебя.

Заходим в этот магазин, за углом.

- Слушай, - обнимает меня, - купи сосисок. Кофе не надо. Расхотелось уже. А сосисок очень хочется!

- И кофе, - обещаю, - куплю... - Тут же обращаюсь к продавщице: Пожалуйста, сосисок.

- Я хочу развесных, - заявила Фрося. - Какие я брала здесь в прошлый раз.

- Развесных нет, - говорит продавщица. - Только в упаковках.

- Тогда пошли в овощной, - тянет меня, - раз у них нет!

- В овощном, - уточняю, - разве есть мясной отдел?

- Да, - утверждает. - Там есть разные отделы.

Подходим к овощному магазину. Дергаю за дверь - еще закрыто. На двери табличка, смотрю на часы - еще минут десять ожидать.

- Что случилось? - наконец спрашиваю. - Зачем ты мне позвонила в такую рань?

- Да, случилось, - объявляет она и не рассказывает, молчит.

- Пока есть время, рассказывай, - говорю.

- Я расскажу дома.

- Потом не будет времени, - говорю. - А пока...

- Нет, - говорит. - Это очень важно - то, что я хочу сказать, и - у этих вонючих баков с мусором, у этого столба я буду лучше молчать...

- Пока есть несколько минут, - вспомнил, - давай зайдем на почту, мне надо получить телеграмму.

- От кого?

- Откуда я знаю: от кого?

- Пошли, - говорит.

Тут я передумал.

- Ладно, - говорю. - По пути на работу зайду.

- От кого, - спрашивает, - телеграмма?

- Не могу знать? - развожу руками. - Ты сама подумай!

- Я вот и думаю, - говорит.

Купил развесных сосисок, кофе - конечно; еще бананов; пришли к ней домой; я все это достаю из пакета и - достал сливки, которые купил в "24 часа", - она увидела маленький пакет, и настроение ее опять переменилось.

- В который раз прошу не покупать маленький пакет, - протянула с разочарованием. - Слушай, Тузов, что делать с котятами?

- Это по этому поводу ты меня разбудила?

- Нет, - вздохнула Фрося. - Я делаю тебе предложение, - объявила невозмутимо. - Если ты скажешь "да", я тут же иду стелить постель.

Сумел унять дрожь пальцев, решил поглядеть в окно. Шагнул к нему, головой задел бумажный абажур, еще шаг, и лбом уперся в железную решетку, а руки протянул к деревцам, под которыми недавно пробирался, но сейчас до листвы не дотянулся.

- Вечно ты головой - в абажур, - сказала с грустью Фрося и пальчиками придержала раскачивающийся белый шар. - Позвоню в церковь.

- Зачем? - я вынул руки из решетки.

Она сосредоточенно набирала номер. Меня внезапно затрясло от озноба; хотя я вида не показывал, что волнуюсь, и, наверно, в этом преуспевал, однако в одну минуту устал до изнеможения.

- Можно кого-нибудь из батюшек? - попросила Фрося. - Еще нет никого? удивилась. - Извините, а с кем я разговариваю? Сторож? В таком случае, может быть, вы подскажете, что делать с котятами?

Сосредоточенно она слушала, хотя что можно ответить на такой простой вопрос, и невольно я усмехнулся, а Фрося кивнула несколько раз сторожу, поблагодарила и положила трубку.

К этому времени закипел чайник. Фрося достала чашки - я с равнодушием, безучастно ожидал, и тогда... пока не поздно, - решительно поднимаюсь из-за стола и - объявил, что мне на работу.

- К скольки?

- К девяти.

- Успеешь.

- Я и так опаздываю, а еще на почту заскочить.

- Ну и что, если опоздаешь?

- У меня начальник - женщина, - тогда говорю. - А с женщинами трудно.

- Да, с женщинами тяжело, - согласилась Фрося. - Я предпочитаю иметь дело с мужчинами.

Прохожу в коридор и обуваюсь.

- Минуточку, обожди, - Фрося поднесла мне кружку с булочкой и исчезла в спальне.

Ожидая - расслабился, глоток горячего кофе, и - отщипнул от сладкой булочки, тут же захотелось спать, и я зевнул, когда Фрося поднесла котенка.

- Что это значит? - удивляюсь - и нехотя принял его к себе на руки.

- Это ничего не значит, - язвительно замечает.

Прихожу на почту, в 5-ом окошечке подают телеграмму, читаю: Вы уволены с работы. Иван Антонович. Изображаю улыбку. Работница почтового отделения тоже улыбнулась и показывает:

- Какая у него хорошая шкурка!

Отцепляю когти от рубашки и протягиваю котенка:

- Возьмите себе на шапку.

- Что вы, что вы? - машет руками.

Выхожу из почты, тут же на ступеньках встречаю девушек: одна в шляпе, у другой - короткая стрижка.

- Предлагаю котенка, - скашиваю глаза, показываю.

- Какая прелесть! - восхищается девушка с короткой стрижкой.

Другая гладит его - изогнутым краем поля шляпы касается моего лица.

- Очень милый, - сказала, - но нам до обеда мотаться по магазинам, а потом уезжаем в Воронеж.

Я даже разволновался, не ожидал, что так просто может получиться.

- Поднесу его к поезду, скажите: во сколько и какой вагон.

- Будем очень признательны, - говорит девушка с короткой стрижкой и достает из кармана билет, потом очки: - 195-ый поезд, отправляется в 14.40., шестой вагон; очень милый, - повторяет...

Иду дальше, тень от тучки промелькнула слишком быстро, чересчур мимолетно, вскользь, - настроение вдруг превосходное. Подхожу к своему подъезду, спиной ко мне сидит на лавочке соседка Клава, смотрит вверх. Услышала шаги, обернулась. Даже не поздоровалась. Опять подняла голову:

- Сашка!

Поднимаюсь к себе на второй этаж. И здесь слышно:

- Сашка!

Наливаю в блюдечко молока и тычу в него мордочкой котенка. Уже умеет лакать. Я наконец завалился в постель, однако не могу уснуть, думаю, как бы не проспать 195-ый поезд, тогда встал, взял будильник, накручиваю его на полвторого.

- Сашка! - кричит за окном Клава. - Принеси зажигалку, ручку, яблоко и кроссворд! Что?

- Я не могу открыть дверь! - раздается сверху детский голосок.

- На замке такая штучка! - кричит. - Вправо два оборота, - объясняет, не влево, а вправо!

- Это как? - спрашивает.

- Что же это ты такой?

- Какой?

- Будто из деревни.

Выглядываю в окно: показывает, где право, лево, и - снова:

- Зажигалку, ручку, яблоко и кроссворд!

Опять ложусь в постель и с наслаждением закрываю глаза, не успел закрыть, слышу, как царапается рядом...

- Что я тебе - мама? - спрашиваю и чувствую на одеяле маленький живой комочек, чувствовать его на себе приятно и трогательно, и с этим ощущением начинаю засыпать, тут снова:

- Зажигалку, ручку, яблоко и кроссворд!

Осторожно стаскиваю с себя одеяло с котенком и выглядываю в форточку.

- Клава! - зову.

Она поднимается с лавочки, цокает каблучками по асфальту.

- И кроссворд!..

Подхожу к двери, только отодвинул задвижку - звонит телефон. Поднимаю трубку.

- Тузов, доброе утро! - узнаю голос секретарши. - Иван Антонович просил, чтобы вы явились через полчаса.

- Я пятнадцать минут назад получил телеграмму, - отвечаю.

- Ничего не знаю, - положила трубку.

Чувствую что-то за шиворотом. Поворачиваюсь. Клава отдернула руку с травинкой.

- Как ты быстро, - швыряю трубку не глядя и обнимаю Клаву.

- Ух, ты, - вздыхает она. - Я не закрыла дверь. - На ее платье сзади на шее пуговичка, я расстегнул, еще какая-то тесемка. Дергаю за тесемку, и узелок на платье развязывается. Клава опять вздыхает и щекочет мне ухо шершавыми губами: - На нас смотрят. - На ее губах горький вкус травинки.

Еще звонок. Подхожу к аппарату. Опять секретарша:

- Иван Антонович просил, чтобы вы по дороге купили курицу.

- Какую?

- Минуточку... - переспрашивает у Ивана Антоновича: - Какую?

Приоткрывается дверь - несмело и со скрипом. Заглядывает мальчик с ручкой, зажигалкой, яблоком и газетой с кроссвордом.

- Закрой дверь, - шепчет Клава ему.

- Копченую, - уточнила секретарша.

- Хорошо, - отвечаю и - положил трубку, а потом вспомнил, что на курицу не осталось денег.

- Извини, - говорю Клаве, - ты не одолжишь мне 25 рублей.

Она взгрустнула и вышла, поднимается по ступенькам на четвертый этаж, очень медленно поднимается, с голой спиной. Кто-то сверху опускается, слышу шаги. Я не стал дожидаться...

На улице ужасно душно, невыносимо, жутко... По-прежнему ни облачка. Листья на деревьях пахнут пылью. Туфли прилипают к асфальту. Я остановился и оглянулся. Нагибаюсь - поднял, сколько просил. Вдруг, в одну минуту, очень захотелось есть. Посмотрел на часы, толкаю дверь, сразу же вижу красивую официантку в передничке, за ней в зеркале себя. Чтобы не видеть себя, листаю меню на стойке бара.

- Вы можете сесть за столик, - предлагает официантка.

Говорю ей:

- Можно я постою с вами?

- Конечно, - улыбается. - А я устала стоять.

Посмотрел на нее, опять увидел в зеркале себя. Листаю дальше меню, показал:

- Суп из свежих овощей.

- Чай, кофе?

- Ничего, - говорю, - один суп и хлеб.

Сажусь за столик. Соль, перец в баночках и зубочистки. За соседним столиком сидит спиной ко мне дама в шляпе - больше никого. Официантка ушла. Другая появилась и тоже ушла. Беру зубочистки и метаю их одну за другой даме в шляпу. Если бы зубочисток было много, у дамы сидел бы ежик на голове. Ежик и еще котик у меня - очень интересно! Появляется официантка, несет даме пиво в бокале. Разумеется, увидела. Посмотрела на меня с удивлением, но ничего не сказала. Отошла к стойке и оглянулась. Нет, не на меня, а на даму. Дама пьет пиво. Еще вынула сигаретку. Тоненькую. Закурила. Глоток пива - и сладко затягивается. Котенок мяукает у меня на плече. Дама оглядывается. Я улыбаюсь ей, и она улыбается мне. Или котенку? Нет, котенку! Впрочем, я ее понимаю. Смотрю на часы: как долго! Зачем я сюда зашел? Наверняка только поставили варить суп. Нет, несет. Тарелочку с двумя кусочками белого и двумя кусочками черного хлеба. А ты что, рассчитывал на полбуханки? Задумался и нахмурил лоб. На эти деньги, сколько стоит этот суп, можно купить восемь буханок хлеба и жить четыре дня. Жалею денег, поднял руку и у себя на плече глажу шкурку котика. В кафе заходит еще дама, и с ней - две девушки. Садятся. Одна сбрасывает с себя пиджак. Какая белая рука! И какая тонкая и гладкая! Официантка, которая устала стоять, несет мне чай. Я махаю, что мне не чай, а суп. Но она невозмутимо подходит, подносит ближе чашку, ставит ее на столик, - и я вижу: ошибся. Все-таки это суп. Я продолжаю кивать, будто благодарю. Беру ложку и смотрю на часы, потом как-то механически на зубочистки в шляпе, окурок в пепельнице, остатки в бокале и так дальше; другая дама поворачивается ко мне:

- Разве можно так хлебать?

- Извините, - говорю, - очень вкусно и очень спешу.

В шляпе - допила пиво и тоже обернулась:

- Если хотите, могу вам остатки мяса.

- Буду очень рад, - сказал. - Я думаю: он уже ест мясо.

Она поднимается, подходит с тарелкой к моему столику. Наклонила голову, смотрит на котенка, еще нагнулась, чтобы поставить тарелку на стол. Я испугался, подумал: сейчас как посыплются. Упала только одна мне в суп. Она даже не заметила. Заметила девушка с голыми руками. Расхохоталась. Я сначала хотел поставить тарелку с остатками мяса на пол, потом подумал, и - котенка с плеча на салфетку, к ее тарелке. Нюхает. Довольная дама ушла. Я достал зубочистку из супа и облизал. Смотрю на часы. Съел черный хлеб, принялся за белый. В супе кусочки моркови, свеклы; выловил, осталась жирная вода. Жирная вода с белым хлебом. Прислушиваюсь: странный звук. Урчит. А, он первый раз ест мясо. Смотрю на часы, но забрать у него мясо не поднимается рука, нет сил; вернее: его от мяса. Подхожу к стойке. Появляется официантка. Отдаю ей деньги. Говорю ей:

- У вас рыжие волосы.

Она говорит:

- Спасибо.

Беру котенка. У него в когтях еще кусочек. Вместе с кусочком мяса - на плечо. Урчит у уха. Выхожу на улицу. Сразу не замечаю, что небо не голубое, не синее, а серое. Все-таки жирная вода с белым хлебом - это смешно в животе, а потом больно. Кусочек упал на тротуар. Я сначала даже не разобрался, отчего хромаю. Иду по мосту. Перила железные и острые. Поскользнешься - голова с плеч. Поднял ногу и подошвой туфли по перилам. Кусочек остался. Кто-то рукой. Обрадуется. А может, птичкам? Лучше птичкам. Нет, пускай лучше обрадуется! Ласточки над водой. Она течет. Иду, а подо мной гулко. Перешел мост - сверкнула молния. Осветила все, что под мостом. Может быть, и под водой. Не знаю, но догадываюсь. Вокруг трех, четырехэтажные кирпичные домики. Так потемнело, что в окнах зажигается электрический свет. Улица разрыта. Заглядываю с котенком в яму. В ней черные трубы, облитые смолой. Слышу: шь-шь-шь-шь... - вдали. Поднял голову и догадался, что это на тополе у вокзала листва так зашелестела... Шь-шь-шь-шь-шь... Здание вокзала будто в тумане, и над ним хлещет в косую линейку. Сразу же сообразил и побежал назад вдоль рва с трубами. Прохожие смотрят, как на идиота. Затем повернул к мосту, но все равно не успел. Как сыпануло с неба белым горохом! Те, которые смеялись надо мной, - сами побежали. Юркнул под мост, над головой свист и шорох дождя, топот - будто не люди, а лошади. Еще проехала машина с каким-то электрическим дребезгом, давила колесами градинки - тысячи их, с таким звуком, словно нож с хрустом рвет полотно. По щетине на щеке - наждачная бумага. Вспомнил про котенка. Лижет меня и дрожит. Ветром сносит на нас водяную пыль. Посмотрел на часы, но стрелок не разглядеть. Чтобы выйти к краю - пришлось потолкаться. Чем ближе к дождю, тем столпившиеся под мостом люди чаще дышат. Гляжу снова на часы - как раз солнце из-за тучи! Рядом мужчина в очках, снял их и протирает галстуком. Затем смахнул слезы.

Я выбрался из-под моста, опять иду вдоль рва с черными трубами. Они сделались чернее - лежат в белом. Над крышами радуга. Озон пахнет бензином и снегом. На перекрестке через яму две доски. Одной ногой - по одной, другой по другой. На противоположной стороне собака. Гавкнула на меня. Нет, не на меня. Доски подо мной качаются. Сначала одна, а потом другая. Почему-то сделались толстыми. Оглядываюсь: мужик тянет корову за веревку на рогах. Копыта скользят над ямой. Понятно, гавкает не на котика, а на корову. Когда я опять посмотрел вперед, собаки уже не было. Одни следы отпечатались на прокисшей земле. Навстречу еще бедняга в спортивных штанах "трико". После дождя мокрые штаны у него упали, а он не может их поднять, потому что ведет в руках велосипед.

Поворачиваю за угол - на привокзальной площади играет оркестр. Вижу дальше трибуну, вчера сбитую из позавчера распиленных желтеньких досок. Появляется представительный мужчина при галстуке. Оркестр смолкает, раздаются аплодисменты. На площади столпотворение. Кажется, что все в городе остановилось, остановилось и время - в воцарившейся тишине аплодисменты подобны музыке, продолжению музыки - еще слышу, как у меня булькает в животе. Представительный мужчина достал бумажку, шуршит - шуршание многократно усилено микрофоном, аплодисменты заглохли, раздался зычный голос, его подхватило эхо между домами. Вижу аккуратно подстриженные газоны, яркие вывески, росу после дождя на деревьях, лужи на асфальте, и еще раз увидел ту самую лошадь, которая утром снималась, должна была сняться в кино. Опять кучи на асфальте! Протискиваюсь среди плащей. На меня оглядываются с изумлением. Я сухой, а они мокрые. Им наверняка пришлось в грозу слушать выступление докладчика. Как интересно! И я жалею о том, что пропустил. Я завидую им, а они завидуют мне.

Подхожу к вокзалу.

- Туда нельзя, - показывает милиционер и - другому милиционеру: - С коровой по газону - корова тут ни при чем, но я как дал ему по рогам.

- Мне, - говорю, - к поезду на 14.40.

- Движение поездов остановлено, - докладывает другой.

- А к буфету можно?

- Можно, - сказал, глядя в сторону.

Посмотрел и я - пчела в соломенных волосах. Их обладательница почувствовала взгляд, оглянулась не на меня, а на милиционера, потом на котенка. Выхожу на перрон - много народу шляется - с цветами, пивом, целуются; мальчишки прыгают, собака с колокольчиком.

Подхожу к телефону-автомату. Набираю номер и очень долго ожидаю.

- А, это ты?

- Да, я, - говорю. - Как ты, Фрося?

- Спала.

- Я тебя разбудил?

- Нет.

- Ну, извини.

- Когда ты придешь? - спрашивает, и слышу: зевает.

- У меня проблемы на работе, - говорю. - Вечером освобожусь.

- А где ты сейчас?

- На вокзале.

- Что ты делаешь?

- Начальник попросил купить курицу.

- У тебя же женщина начальник, - вспомнила Фрося.

- Это начальник начальницы, - выкрутился я.

Подходит милиционер и хлопает меня по плечу:

- Нельзя звонить по телефону.

- Почему? - спрашиваю с недоумением.

- Что? - спрашивает Фрося.

- Потому, - говорит милиционер и нажал на рычажок.

Не знаю, что делать. Всегда так, когда спешишь, а потом неизвестно чем заняться. Собираю камешки. Под ногами их много. Подхожу к рельсам. Выбираю гайку на рельсе и бросаю в нее камешки. Ни разу не попал. Опять собираю. Опять ни разу не попал. Люди на меня оглядываются. Камешки отскакивают от рельсы в разные стороны. Оглядываюсь по сторонам. Речь закончилась. Под аплодисменты снова захотел есть. Подхожу к буфету.

- Булочку.

Продавщица подает бутылку водки.

- Я просил, - говорю, - булочку.

- Ах, - засмеялась, - а я услышала: водочки. Такие как ты подходят и только водочки просят, еще ты так одет...

- Как я одет? - интересуюсь.

- Нормально одет, - говорит, - как все.

Жую и собираю камешки. В левой руке булочка, а правой собираю. Наконец один раз попал. Подходит в который раз милиционер.

- Что вы делаете?

- Бросаю камешки, - бубню с набитым ртом. - А что - нельзя?

- Нельзя.

- Почему?

Не ответил. Жую булочку и смотрю на часы. Опять заиграл оркестр. Толпа расступается: проходят представительные дяди. Я забываю жевать. Они смотрят прямо перед собой, но ничего не видят. Как раз на самого важного - сверху! Охранник подскочил и улыбается с почтением. Начальник достал из кармана носовой платок и пытается глянуть через плечо, но шея у него короткая и толстая. Другие из его сопровождения остановились и задрали головы. С высоченного тополя над ними взлетели вороны, целая стая, и по площади промелькнула, как сетка, тень. Начальник сделал указание; пошли дальше. Им открывают дверки автомобилей. Шикарных черных автомобилей с зеркалами вместо стекол. С зеркалами для меня, для нас. Один за другим автомобили разъезжаются.

Спешу наконец на вокзал. И на вокзале - буфет. Невольно подхожу к буфету. Увидел курицу и вспомнил про Ивана Антоновича. По громкоговорителю объявляют, что 195-ый поезд отправится через пять минут с третьего пути от второй платформы. Бегу в подземный переход. Через две ступеньки вниз, а потом - вверх. По перрону на второй платформе идет офицер. За ним бибикает машина. Отхожу в сторону. На колесах железная будка с окошечком. На окошке решетка. За ней лицо с раскосыми глазами. Смотрит на меня. И я смотрю на него. Машина проезжает мимо. За ней два солдата с автоматами. Останавливаюсь у шестого вагона. Девчонки увидели меня первые. С короткой стрижкой отодрала когти у котенка от моей рубашки, а с шляпой - протягивает 25 рублей.

Иду на вокзал и покупаю курицу. С курицей в целлофановом пакете иду по вокзалу, подходит ко мне молодая обаятельная женщина.

- Извините, у меня не очень хорошее зрение, - сокрушается. - Во сколько прибывает утренний поезд из Жухович; вторая строчка сверху в расписании - не вижу отчетливо: не то в 6. 45., не то в 8. 45.

- У тебя глаза цвета асфальта, - вырвалось.

- Ладно, - говорит.

- Ты обиделась? - я испугался.

Но она не обиделась, а наоборот - оценила, сочла за комплимент, хотя на лице это не отразилось - я заметил только, как края ее губ приятно изогнулись:

- Ладно!

- Кого встречаешь?

- Ребенка.

- Один едет? - и, не дожидаясь ответа, я нашел вторую строчку сверху в расписании: - Тебе придется встать завтра очень рано, - говорю. - Поезд прибывает в 6. 45.

- Спасибо, - поблагодарила. - Да, один едет, - добавила, - бабушка, то есть моя мама посадит сегодня вечером Павлика на поезд, а я его здесь встречу утром.

- Да, это очень важно, - говорю, - если встречаешь одного ребенка - не опоздать.

Над головой: фрр-рр-р-р... - стремительно, потом дверь стукнула, забыл придержать. Испугался и не сразу сообразил, что это птичка выпорхнула из подъезда, и я глубоко вздохнул, когда нажал на кнопку звонка.

- Ты хорошо выглядишь, - не глядя на Фросю, выдал ей комплимент.

- Просто я выспалась, - объяснила. - Проходи, - говорит, - а я немножко полежу, досплю; не могу быстро встать - будет голова кружится.

И она легла обратно в постель, накрылась одеялом, и веки ее сомкнулись. Я присел рядом. На столе лежала газета, я развернул ее и стал читать, но читать не смог. Вскоре Фрося открыла глаза; если бы она не открыла, я бы тихонечко поднялся и ушел, и все сложилось, может быть, иначе, но вижу: она просыпается, и я решил ее не подгонять. Рядом с газетой лежала ручка, я взял ее и начал обводить заголовки статей, просто черкать что-то, рисовать на фотографиях женщинам усы. Тут зазвонил телефон. Фрося нехотя поднялась и прошла в другую комнату, подняла трубку, ничего не спрашивала, а отвечала немногословно:

- Да, нет, да, нет, нет, да...

Потом направилась в ванную - слышу, как умывается; наконец вернулась в комнату - я бросил газету и поднялся:

- Извини, у меня нет сегодня времени.

Она как-то странно молчала, при этом на лице - никакого выражения. Я посмотрел на часы и еще присел, решил еще побыть с ней, совсем немножко, а она достала из тумбочки помаду, коробочку с тенями, осторожно - кисточкой по ресницам, затем будто вспомнила обо мне, подошла, взяла карандаш из моей руки и на полях газеты стала писать, написала: 17 июля умерла мама. Положила карандаш на газету и назад - к зеркалу, взяла помаду и провела ею по губам, и все же вздрогнула, когда опять по межгороду затрезвонил телефон.

Продолжаю рисовать женщинам усы и слышу снова:

- Да, нет, да, нет, нет, да...

На этот раз Фрося сразу же после разговора объявила:

- Она забыла сказать, что ее мама умерла 16 июля.

- Кто - она?

- Она.

- Твоя родственница?

- Нет, - покачала головой. - Чужой человек.

- А почему? - удивляюсь, - родные не сообщили тебе, ведь прошло уже два с половиной месяца, и если бы не чужой человек...

- Она еще сказала, что папа хочет приехать ко мне.

- Иди позвони ему, - говорю, - сейчас же.

- Там нет телефона, - разводит руками.

- Дай телеграмму, - говорю. - Напиши письмо хотя бы.

- Может, ты напишешь?

- Хорошо, я напишу, - соглашаюсь. - Только не сейчас.

- И ты такой же, как остальные, - говорит.

- Меня просто ожидают, - оправдываюсь.

- Кто? - насмешливо спрашивает.

- Она болела? - спрашиваю про ее маму. - Как она умерла?

- Нет, она совсем не болела. Она просто подошла к окну, посмотрела в него, упала и умерла. Что это ты рисуешь? - спрашивает. - Нарисовал?..

- Где?

- На газете.

- Это? - сам себе удивляюсь. - Вот труба, а это дым из трубы.

- На полгазеты, - говорит.

- Ну и что?

- Рисуешь, как маленький ребенок, - усмехается. - Дым колечками.

Решительно поднимаюсь и объявляю, что мне надо идти.

- И я с тобой, - говорит. - Я уже готова. Почти готова. Только еще на щеках румянец положить.

- Куда со мной?

- Куда угодно, - говорит. - Мне безразлично.

- А мне не безразлично.

- Я тебя не узнаю, - протянула.

- Скоро я вернусь, - обещаю. - Подожди.

- Я тебя ждала всю жизнь, - заявляет. - И я уже не могу больше ждать.

- Меня ожидает женщина, - говорю. - Если ты хочешь знать...

- Не хочу, - говорит. И добавила: - Я не верю, что тебя может ожидать женщина.

- Почему? - удивляюсь.

Она не отвечает.

- Я прошу тебя, - говорю. - Послушай меня. В моем отношении к тебе ничего не изменилось и не может перемениться, однако ты можешь помешать моему счастью, - объясняю. - Давай не будем ругаться. Останься, - говорю. А я потом ей расскажу о тебе. Это же длинная история. И так сразу нельзя. Послушай меня хоть на этот раз.

Надела белый плащ и на ноги белые туфельки.

- Как? - спрашивает. - Идет?

- Ладно, - говорю. - Пошли. Только скорее.

Закрыла квартиру. Выходим из подъезда. Но ее нет. Я туда, сюда - нигде нет. Не знаю, что подумать.

Фрося показывает:

- Смотри, какое небо.

А я смотрю в землю.

- Подыми голову, - говорит.

- Отстань, - прошу.

- Нет, посмотри, - настаивает.

Посмотрел.

- Ну и что? - спрашиваю.

- Ты не переживай, - продолжает. - Небритый, - погладила по щеке. - Ни одна женщина. Ни одна...

- Нет, - говорю.

- Поверь мне, - говорит. - Только я.

Иду, с каждым шагом быстрее. Она за мной побежала, стучит каблучками. Я повернулся.

- Может, все-таки ты осталась бы дома, - говорю.

- Какой ты жестокосердный, - говорит. - Теперь, когда я получила известие, со мной так обращаешься...

Иду очень быстро и уже не слышу каблучков за собой. На остановке обошел всех ожидающих и каждому - даже мужчинам - посмотрел в лицо. Не могу стоять, тогда отправился пешком. Прошел две остановки, и - когда шагал у другой догоняет автобус, из него выходит Фрося.

- Ну что? - спрашивает.

Я пожал плечами.

- Ты думаешь, она у тебя дома, - говорит. - Чего ей там делать?

Подхожу к подъезду.

- Я подожду тебя здесь, - говорит.

Поднимаюсь по ступенькам. Навстречу сосед с третьего этажа.

- Нашей соседке с четвертого, - докладывает, - муж поставил "бланш".

- Что это такое? - спрашиваю.

- Показать?

- Не надо, - говорю. - Вроде он не пил вчера.

- Она пила, - ухмыляется.

С замиранием поднимаюсь на лестничную площадку. Впрочем, ключа у нее нет. Зачем ей стоять под дверью? Может, оставила записку? Никакой записки. Зачем я пришел сюда, не знаю. Что делать? Ну, не поворачивать же так сразу назад. Вынул из кармана ключ, открыл дверь и вошел в квартиру. Постель так и осталась не прибрана, на трельяже она забыла заколку для волос, потом я обнаружил на полу бланк телеграммы. Я поднял ее, на ней отпечатан узкий след туфельки.

Вернулись, когда стемнело.

- Душно, - сказала Фрося, - не хватает воздуха, - и одно за другим распахнула все окна в квартире.

- Что ты делаешь? - изумляюсь. - Сейчас налетят комары, хотя бы следует выключить электричество.

- Пускай летят, - говорит. - А то умру - в этой квартире не хватает воздуха.

Нажал на выключатель; тут же она включила:

- На том свете будет темно, а пока на этом...

- Делай, что хочешь, - говорю.

Звонят в квартиру.

- Открой, - просит. - Я переодеваюсь.

Открываю.

- Я - как мог - вытер, - шамкает беззубым ртом старик. - Снял с себя рубашку и вытер. Но все равно течет. А если я крепко засну? - приподымает большие мохнатые брови. Весь сам маленький, по пояс мне, и - детские ножки в выцветших дырявых штанах "трико", еще маленькие небесной голубизны глаза, как у ребенка, а вот брови разрослись на пол лица. - Я плохо слышу, поэтому не буду закрывать на ночь дверь; если потечет - вы сможете подняться и разбудить меня, а я не спать не могу. Я тоже, - говорит, - человек. И так, - говорит, - сколько раз приходилось вскакивать посреди ночи. Спишь, как на иголочках!

- Что такое? - спрашивает Фрося, когда я закрыл дверь.

- Сосед сверху.

- Понятно, - усмехается она, стучит окном и задергивает штору.Действительно, - говорит, - налетели.

Я поднимаю голову: комары вьются перед глазами, как в лесу. Фрося выкатывает пылесос. Включила, ловит длинной трубой комара на потолке.

- А что, если их сюда засасывает, а оттуда они вылетают, - показываю на дыру в пылесосе - из нее по ногам горячий воздух.

- Я заткнула.

- Чем?

Посмотрела, говорит:

- Затычка выпала, найди ее и заткни.

- Твоя затычка, ты и ищи, - говорю. - Откуда я знаю: какая она?

- Тряпочка; нет, - говорит, - просто скомканная газета, поищи на полу.

Смотрю, как она на цыпочках опять тянется к потолку, забрал у нее шланг с трубой от пылесоса.

- Иди приготовь ужин.

Алюминиевой трубой к бумажному абажуру - белый светящийся шар этот летит надо мной, ко мне, выше, комары вспархивают с него, и я через рев пылесоса слышу, как они звенят вокруг, успеваю отвести руку, а то абажур присосало бы к жерлу и свистящим потоком воздуха могло разорвать бумагу, и так на шару дыры: одна, две, три, четыре, - из которых лампочка бьет по глазам. Шар раскачивается, еще долго будет раскачиваться, а я придумал занятие: считаю пойманных комаров. Через рев пылесоса слышу во дворе чей-то голос - как труба. Слышал за окном, а Фросю не услышал, пока она - в ухо. Выключил пылесос, и опять за окнами - труба, но слов не разобрать.

- Я подогрела тебе суп, - повторяет Фрося.

- Супа на ночь не хочу.

- Ты же сам попросил, - посмотрела на меня с удивлением, и тут же еще спросила, чуть ли не по слогам: - Ты мне ска-зал: вы-ключить хо-ло-диль-ник.

- Нет, - говорю. - Ты опять слы-шишь го-ло-са? - спрашиваю... тоже по слогам.

- Да.

Иду на кухню; действительно, отключила холодильник - вилка с проводом на полу; потянул за провод, вилку - в розетку, - холодильник дернулся и снова загудел.

- Ладно, - говорю, - если нагрела, поем, - беру тарелку, ложку.

Ем и глотаю из окна трубу, надо мной звенят комары, взял газету, где я нарисовал другую трубу и дым, машу над собой левой рукой, в тарелке рябь как на озере, собираю ложкой и ем ее.

- Что это он кричит там? - спрашиваю. - Кто это?

- А ты не слышишь? - криво она усмехается. - И о чем другие разговаривают между собой.

- Другие меня не интересуют, - говорю. - А у этого...

- Они все говорят, - утверждает, - одно и то же, и этот...

- Им нет до тебя никакого дела, - схватил ее за руку и кричу. - Это тебе только кажется так! Им всем - и на тебя, и на меня - с высокой колокольни!..

- Неправда, - плачет, руками закрыла лицо, и слезы текут между пальцев. - Неправда!

- Правда! - утверждаю. - Вот сейчас - к а к и е - т о - прошли; я ухватил только: куда ты в лужу? - Это, наверно, ребенку, женщина, слышишь, а вот и ребенка голос: не хочу. Слышишь? А сейчас еще шаги навстречу. Слышишь? Смеются еще...

Она посмотрела на меня с удивлением, с непомерным, все возрастающим удивлением, и на глазах заблестели слезы.

- Они смеются, - проговорила изумленно, - над тем, что умерла моя мама. Да?

- Нет, - мотаю головой. - Они просто смеются. Они ничего не знают, не могут знать.

- А мне кажется: они все знают.

- Нет! - кричу. - Это тебе кажется.

Опять шаги и голоса...

- Ты не думай, - стараюсь быть спокойным, - о чем кто говорит, лучше поешь, - попросил Фросю, потому что ничего другого не могу ей придумать сказать. - Я уже съел, когда ты еще не начинала. Ешь, пока горячее, а я пойду, - хлопаю себя по лбу и тут же по щеке, - включу пылесос...

Досчитал до семьсот сорока трех - и услышал, как она рыдает на кухне. Выключил пылесос и тихонько подошел к Фросе, погладил по голове, и от этого прикосновения, которое, казалось, должно было немножко утешить ее, она разрыдалась сильнее. Вижу - тарелка супа нетронутая на столе, а в руке у бедняжки дрожит ложка. Я еще раз провел рукой ей по волосам, и ложка у Фроси выпала из руки, и, всхлипывая, она запричитала:

- Как мне теперь жить? Я целый год, каждый день, собиралась написать маме письмо - и не успела. Аяяяя-я-й, моя хорошая! Прости меня, пожалуйста, мамочка!

Я опустился перед Фросей на колени и поднял ложку, горячие ее слезы капали мне на руку, - а я хочу уйти, уехать домой, но опять за окнами голос, что труба, и мне страшно становится выйти в ночь.

Помыл ложку, вытер полотенцем и подаю обратно:

- Может, еще раз подогреть суп?

- Да, - кивает, - подогрей.

Зажег газ, тут она успокоилась и говорит:

- Не надо. Я буду холодный.

- Ладно, - выключил газ, - я устал, - я действительно устал, - останусь у тебя, - обращаюсь к Фросе, - постели мне.

- Будто ты не знаешь, где постель, - замечает она. - Не притворяйся.

Я прохожу в большую комнату, затем возвращаюсь:

- На диване мне ложится или на софе?

- Где хочешь, - говорит с ложкой холодного супа в руке.

Открываю шкаф и достаю простыню. Стелю ее с краю софы - у стены лежат в стопках книги. Нашел одеяло и подушку. Разделся, потушил свет в этой комнате и лег, и еще зажал пальцами уши, чтобы не слышать, как за окном труба и ветер... Только стал засыпать, Фрося включила электричество и стала переносить книги с софы на стол. Я глаз не открываю, а она все перекладывает и перекладывает. Сначала я подумал, что Фрося убирает книги ради моего комфорта, потом догадался, что она их перекладывает, чтобы лечь со мною рядом.

Когда Фрося потушила свет и легла со мной, я обнял ее как раньше.

- Ой! - вскрикнула она. - Не обнимай меня так сильно, - попросила. Мне очень больно. Они били меня по ребрам.

И я стал проводить руками не касаясь ее тела.

- Вот так? - спрашиваю.

- Да, - отвечает, - вот так мне очень хорошо...

И в этот момент за окном полилась сверху вода; кто-то вылил воду, как-то странно вылил; вода - будто камешки застучали по железной решетке на окне и по листьям на кустах под окнами, и я догадался, что это старик со второго этажа снял с себя рубашку и вытер лужу в ванной комнате, где один кран, а под ним дырявое ведро, но так как выкрутить рубашку не над чем, то он открыл окно и в окне выкрутил ее, поэтому она и полилась странно; мне стало почти смешно, и опять голос - как труба, и почему до сих пор, до глубокой ночи, играют во дворе, смеются и кричат маленькие дети, и лупят без конца по резиновому мячу, и время от времени кто-то из них постарше - со всей силы - в кирпичную стену.

Не помню, как уснул, просыпаюсь от бряцанья ключей, поднимаю голову: в коридоре Фрося открывает дверь.

- Куда ты?

- Мне послышалось, что ты позвал меня, - заявляет, и у нее такой вид, будто она хотела что-то украсть, и я застукал ее.

- Я здесь, - говорю. - Закрой дверь и ложись спать.

Закрыла дверь, безучастно прошла по коридору в комнату, и опять голос как труба, перелезла через меня к стене и в одежде забралась под одеяло, и тут же уснула. А я не мог заснуть после этого - начало светать, я тихонько встал и оделся.

Отдернул на кухне штору с окна; сейчас, когда забрезжил свет нового дня, думаешь о жизни не так как вчера. На столе увидел тарелку холодного супа. Взял ложку и стал хлебать, и смотрел в окно. Вижу - по дорожке идет с палочкой старичок и держит перед собой букетик георгин. В утренней тишине расхлопывается откуда-то сверху окно, с этажа третьего-шестого, - и раздается голос женщины:

- Иди домой, пьяный дурак, - кричит она, - сколько можно людям спать не давать?!

- Иду! Иду!

А, это у него голос трубы! Как неожиданно!

И опять думаешь о жизни иначе, каждую минуту по-другому. И этот букетик в руках у старичка - с его трубным голосом, чего я никак не ожидал, заставил мое сердце вздрогнуть, и я как-то растерялся внутри себя, но хлебал суп по-прежнему.

Заглядываю в комнату к Фросе: она сидит на софе, локти на коленках, и крепко ладонями сжала уши. Посмотрел на часы, и Фрося заметила, что я посмотрел; она даже привстала:

- Тебе надо уходить? Да?

Бросаю камешки в столб на перроне. Когда рядом проходит кто-нибудь, приходится пересчитывать камешки в руке. Так пересчитывал, и вдруг осенило: камешки - из ладони - в карман проходившей мимо расфуфыренной тети. Оглянулся - никто не заметил; наконец показался поезд. Опять собираю камешки; тепловоз гудит - чувствую пальцами, как трясется земля; подымаю голову: первый вагон, за ним сразу двенадцатый, тринадцатый, потом пятый, шестой, седьмой, бегу за седьмым, потому что мне надо восьмой, а поезд еще идет, быстро, - бегу и бросаю камешки: в столб, в мусорное ведро, столб, мусорное ведро, пустое, камешек по жести, слышно звонче, чем перестукивают колеса; вслед за седьмым вагоном пятнадцатый, я останавливаюсь, шестнадцатый, двадцать третий, двадцать четвертый; поезд останавливается на двадцать пятом вагоне передо мной, я бегу назад; сразу же за двадцать пятым - восьмой.

Проводница открывает дверь и стала тряпкой протирать металлический поручень и - отдернула руку, раздался такой звук: дзыньк! - и камешек отскочил от поручня.

- Ты что с ума сошел?! - кричит мне.

Я шлю ей воздушный поцелуй кулаком, потом увидел мальчика, и кулак у меня разжался - посыпались на асфальт камешки: все вместе они прозвучали, будто стеклянные - от неожиданности я улыбнулся и вздрогнул.

- Павлик! - кричу, и в эту минуту кто-то из пассажиров, которые одни - спешили в голову поезда, другие - в хвост, - очень сильно толкнул его, и он - весь внимание - едва не упал, на глазах показались слезы; мальчик повернулся к тому, кто его толкнул, но тут с другой стороны зацепили еще чемоданом, и растерянность на его лице выразилась прекрасно в мечущейся по перрону толпе.

- Павлик? - подбегаю к нему.

- А где мама? - сразу же спросил.

- Ах, да, - не знаю, что ответить, и в одну минуту его жалкое положение передалось и мне.

- Вы - дядя Жора?

- Нет, - отвечаю, вымучив улыбку, и - улыбнувшись, сумел показать на лице прежнюю беспечность и уверенность.

- А где мама? - еще раз спрашивает Павлик.

Через минуту перрон опустел. Даже те пассажиры, что шныряли по перрону пытаясь разобраться в нумерации вагонов, - наконец заняли свои места и выглядывали из окон. Из двадцать пятого вагона после восьмого полилось на землю. Один из милиционеров, вышедших на перрон, заорал проводнице:

- Почему не закрыла туалет?!

- Сломалась ручка в двери!

- А то, - вопит, - здесь санитарная зона!

- Кто-то не выдержал, - оправдывается проводница. - Санитарная зона 45 километров и стоянка 10 минут.

Подбегает большая мохнатая собака и лает на проводницу. Та замахала:

- Иди дальше, туда...

- А то напишем бумагу! - не унимается милиционер.

- Извините, спасибо, - благодарит его проводница.

Собака продолжает гавкать.

- Она просит, чтобы ее впустили в вагон, - подсказываю проводнице. Тоже хочет ехать.

- Дальше, дальше, - показывает собаке проводница. - Неужели ты не понимаешь?

Раздался свисток тепловоза. Милиционеры направились к вокзалу. Собака наконец сообразила и побежала дальше. Из вагона-ресторана ей выбросили кости. Тут же объявились и другие собаки. Павлик забыл про маму и смотрел, как они грызут кости.

Дорога к желтому дому

Когда я была почти готова, раздался звонок в дверь; теперь ничего не страшно - открыла, даже не заглянув в глазок. Соседка попросила яйцо и соли. Смотрю на нее с недоумением.

- Яйцо и соли, - повторила.

- Зачем яйцо и соли?

- Яйцо и соли. Я делаю салат. Все приготовила: рыбу, картошку сварила, лука, моркови, и забыла, спохватилась, яйцо купить и соль забыла.

- У меня нет, - говорю. - И никогда не было.

- Не может этого быть. Соли, - говорит, - неохота в магазин идти.

- Посмотри, - говорю, - сама в холодильнике.

- Хто это соль в холодильнике держит?

- Я.

- Зачем?

- Какая разница, - сказала, а хочется просто расплакаться, не понимаю, чего она от меня хочет. - Я, - говорю, - есть не хочу, - раскрыла холодильник. Даже бананы. И сосиски. В морозильнике хлеб и печенье.

- Зачем у тебя, Фрося, в морозильнике картошка? - спрашивает.

- Он сказал, - говорю. - А вот на... - протягиваю ей кофе, - насовсем. Я уже никогда больше не захочу кофе. Вместо соли, - говорю. Тут увидела соль.

- Вот, - говорит, - видишь.

- Не вижу, - говорю.

- Вот.

- Если видишь, бери.

- А яиц у тебя нет? - опять спрашивает.

- Тебе лучше знать.

- Слушай, - говорит, - что это у тебя за запах?

- Из холодильника?

Понюхала, закрыла холодильник.

- Нет, запах не холодный, а летний.

- Какой?

- Летний, то есть, как летом, когда тепло и хорошо. А почему ты в черном???

- Потому что запах, - говорю.

Она сама прошла в комнату, без приглашения. В одной руке соль, в другой кофе.

- Отсюда идет. Какой приятный!

- Да, - говорю, - приятный, действительно.

- Это от цветов, - говорит.

- Нет, не от цветов. От цветов зимний запах. Да и у меня нет цветов разве не видишь пустые вазы?

- А еще от чего может быть? - удивилась уходя.

- Действительно, - согласилась с ней, - от чего может быть еще... - и поспешила вслед, а дверь оставила открытой, чтобы благоухание благоухало для всех.

Оборачиваются. У женщин на головах не платки, а мужские сапоги с навозом на подошвах - и запах. Еще они посмотрели на меня, я испугалась; не знаю от кого убегаю, куда бегу. Прибежала ночью. Во мраке зажегся огонек, потом пропал, опять зажегся, исчез, появились два огонька, потухли, опять загорелись... А, это фары и дорога горками! Проехал мимо лысый мужик на машине. Я его не знаю, но мне сказали, что это Иван Антонович. Нет, задний ход, вернулся. Я сажусь к нему в машину, въезжаем внутрь церкви. Через окна сияет солнце - в его лучах воздух, как пшенная каша; молящиеся крестятся; каша над ними шипит и брызгает, словно на огне. Выходит священник с золотым крестом, тут из-под колеса курица - перья разлетаются фейерверком; еще вижу, как от креста золотые зайчики мечутся по стенам. Появляется очень толстая и высокая баба, прикладывается к иконам на стене - все лампады по очереди у нее на меховой шапке; звенят, позвякивают медные кольца на цепях, но масло не вылилось никому на головы, и... вот - за стеной сигналят без умолку, с остервенением подхватили собаки. Выбегаю из церкви - неизвестно откуда взялся Тузов и схватил меня за руку, другой - держит какого-то мальчика... Не обращая внимания на сливающиеся воедино тревожные гудки автомобилей, шатаясь, перебирался через дорогу пьяный; при этом он держал руки в карманах и курил на ходу сигарету. Тузов закричал срывающимся в визг бабьим голосом, опять новым для меня - и чужим, далеким:

- Эдик! Эдик!..

* * *

И я не расспрашивал ее ни о чем, и губами видел в темноте, как Фрося закрыла глаза и улыбается, проводил руками по ней - над нею, не касаясь ее. И только раз она проговорилась:

- Они хотели меня изнасиловать, но я молилась, и у них ничего не получалось, и, может, поэтому было очень страшно, еще страшнее...

А я молчал, только обнимал ее, по-прежнему обнимал, и уже руки над ней, в воздухе, сделались тяжелые, будто чугунные, однако я не ощущал усталости, забыл про нее, как можно забыть во сне про любимого и дорогого человека; вдруг она спросила:

- Умерла ли мама?

Я молчал, но почувствовал, как Фрося открыла глаза, и тогда сказал:

- Да!

И она замолчала, надолго замолчала, и лежала с открытыми глазами, не мигая, и уже мои руки перестали быть крылатыми, они опустились на нее, и Фрося сказала:

- Какие они тяжелые, раньше не замечала.

И - вот - полилось со второго этажа, словно камешки застучали по решетке, как несколько дней назад, и я осознал, остро почувствовал бездну времени, будто прошли годы, и от этого ощущения стало жутко, и сейчас я понял Фросю после того, как ее били по ребрам...

- Ты не хочешь со мной... - сказала она, - потому что меня хотели изнасиловать, и ты думаешь: может, я скрываю, может, на самом деле изнасиловали; тем более - я в таком состоянии, что точно не помню; одно помню: хотели изнасиловать и били по ребрам, но у них ничего не получилось.

А я сказал:

- Ничего я не думаю, это не может иметь, не имеет никакого значения: так или этак.

- Для мужчины имеет, - сказала она. - Для вас все имеет значение. И ты еще, может, боишься заразиться чем-нибудь. Ведь, правда, да?

- Да, - тогда сказал я, чтобы отвязалась.

Фрося еще прошептала в ухо:

- Ты не хочешь со мной, потому что я... - и не закончила: сумасшедшая; но я понял и сказал:

- Да, - а потом: - Нет!

Она вздохнула:

- Конечно, я постарела, и со мной совсем не интересно, но как мне жить тогда, если я хочу, если я могу быть только с тобой, и пускай у тебя будут девушки, сколько угодно, но я хочу быть с тобой, и ты встречайся с ними, а я буду рядом...

Приснилось: я - женщина. Я в театре на сцене. Вернее, не совсем на сцене, а за кулисами, но все равно на сцене. В декорациях деревня, ветхие домишки, столбы, заборы, поросшие мхом, - и ни души. Наконец появляется почему-то японец, и я от него удаляюсь, прохожу по какому-то коридору, за мной шаги, вижу дальше по сторонам кусты, за ними начался лес. Не листья шуршат, а на ветках - колокольчики; их так много, будто листьев, ветер подует - они стрекочут, как кузнечики - до безумной головной боли. В лесу кладбище, и я иду между крестов с желтой подушечкой в руке. Оглянулась: где японец? И, оглянувшись, я сразу - в своей деревне, дома, - лихорадочно собираю вещи, спешу на электричку, и понимаю: сюда не вернусь, - в окна всякая дрянь лезет, рожи; среди рухляди, тряпья нахожу гипсовую маску женского лица - такие делают после смерти, и - узнаю себя. Она падает у меня из рук и разбивается на четыре части. Одну четвертинку аккуратно укладываю в чемодан, в этот момент заходят две девочки в белом. Они запели, и я открыл глаза - ее рядом не было. Я нажал на кнопку будильника, все сразу смолкло. Позвал ее - Фрося не отзывалась; прошедшись по квартире я задумался, что означает желтая подушечка.

* * *

Куда говорил он, туда и поворачивала. Но говорил: то - туда, повозка, то - обратно, повозки с зерном, то - вперед, стога сена, то - назад, соломы, то - вправо, солома с колючей проволокой. Зачем столько ржавчины в городе? То - влево! Навоз, и я выбилась из сил, зачем в городе навоз? А еще рогатые автомобили... В фургонах коровы, гудят мне. За решетками их морды, и все они едут так быстро - и им д и к т у е т, а я думала: он только мне, но его голос мучительней, чем их все голоса взятые вместе. Какая я дура! Мука рассеивается по ветру. Он же всем! Мешок упал с машины, но как он может всем успеть? И с телеги. И у меня вперед: в глаза пыль, в глазах пыль и в зубах скрежет. И у него мука в воздухе. Потому что я кручу педалями - вперед, как кровь в воде развеивается, а вот этот автобус назад... Арбузы и черепа. И т р а м в а й! В одном, ах да, он же не может развернуться, фургоне, в этом месте, а где кости? Правила дорожного движения, н а п р а в о? Как хорошо, что я еду из города! П р я м о? Только он так безнадежно кричит, налево, а потом направо. Чем дальше, тем он дальше, и я не успеваю. Поворот кругом. За его голосом. Еще раз. Потому что он летит в том самолете. Кружится голова. Улетел - а я не знаю. Очень кружится. Куда дальше? Голубой забор.

Прямо. Голубой. Прямо. Голубой. Прямо.

- А как велосипед? - спрашиваю.

Забор. Бросила велосипед, только взяла сумочку с молитвенником и перелезла через Г О Л У Б О Й забор на кладбище. Зачем-то. Я умираю. Зачем голубой? Страшно и прекрасно. Я сейчас. Ветка по лицу. Умираю.

- Где?

- Здесь, где? Здессь.

- Где?

Бегу. Ветки по лицу. Бегу. Остановилась, сняла туфельки и носки и побежала босиком, а потом пожалела, что б о с и к о м. Туфельки в руках, а молитвенник под мышкой. Все ближе и ближе, но только подбегу - дальше... И опять ближе. А сердце мое под ногами. Бегу, а оно подо мной бьется, трепещет. То холодное, ледяное, то раскаленное, как сковорода, и железная, железное. Хватаюсь за сердце и за кресты, за камни. Они на солнце нагрелись и пахнут бензином. Почему бензином и почему под ногами СЕРДЦЕ? И почему оно такое большое, необъятное?

- Здесь.

Бросила туфельки.

- Скорее.

- Сейчас.

- Скорее.

- Только сниму кофточку.

- Она белая?

- Нет, черная.

- Почему?

- Не задавай глупых вопросов.

- Скорее. Е с л и н е у с п е е ш ь ...

Я слышу, что рядом с его сердцем мое. Вернее, рядом с моим его. И я копаю свое сердце, чтобы из-под него, его всего, его голос из-под всего: я умер. Копаю, руки по локоть, а его уже нет, потому что умер, и умер в моем сердце. ТУТ ПРОЛЕТЕЛ НАДО МНОЙ АНГЕЛ С ЖЕЛТОЙ ПОДУШКОЙ. Почему ж е л т о й? Очень страшно, что желтый, и еще страшнее, что с подушкой. По кладбищу. Так страшно, что бросилась убегать, выбежала за ворота и увидела дорогу, и уже не было так страшно, и вспомнила, что оставила у чьей-то, интересно - чьей, могилы молитвенник и кофточку, но туфелька одна была на ноге, а где другая? Еще вспомнила про велосипед, но возвращаться на кладбище за молитвенником было страшно, и - за кофточкой, искать туфельку. Пошла вдоль голубого забора. Г о л у б о к о г о. ГЛУБОКОГО забора. Долго падала, брела полдня или полтора дня, тут поджидает меня милиционер и - поцеловал в щечку, а потом ничего не помню. Опять пришла к воротам - только с другой стороны, но велосипеда не нашла.

- Так, - говорит баба. - Вон там, - показывает, - на рынке. - Кто тебе на кладбище даст штаны? Разве у них что-нибудь найдется, - и подтолкнула.

Разгружают мешки с картошкой. Молчу. Эти стараются не смотреть на меня, но один посмотрел и закричал, как все кричали, и я пошла дальше; захотела выйти отсюда, только чем дальше иду - тем больше народу. Тогда закрыла глаза и стала молиться, а меня беспрерывно толкали, и ни один из них не вздумал извиниться, но кто-то взял за руку, и я открыла глаза - подают мне штаны. И на том месте, в самой сутолоке, где молилась, стала надевать их, надела, потом провела руками - обнаружила, что сзади они порваны, - почувствовала себя в этих штанах еще хуже, чем без штанов, и разрыдалась, кто-то сунул в руку кусок белого хлеба, тогда я быстрей в сторонку, идя задом вперед, почему-то так, чтобы не видели дырки - те, кто сзади, или спереди, и присела на землю у чахлого деревца у забора. Сидела и жевала, а после того, как съела этот очень вкусный хлеб, рука так и осталась - ладонью к небу, и вдруг листик с дерева упал мне в ладонь. Я улыбнулась, но тут подул ветер, листочек улетел, и я еще раз улыбнулась. Удивилась, а потом просто так сидела, зажав пальцами уши, и смотрела туда, очень далеко...

Вдруг будто он позвал за забором, и, перекрестившись, подхватилась, сумела перелезть и спрыгнула на другую сторону. Там у забора росли лопухи я вырвала один, просунула внутрь штанов, закрыла дырку и оглянулась. По шумной улице проносились автомобили. Дул порывами ветер, кружились листья, в небе кувыркались птицы и неслись клочьями облака, а я брела по улице и без конца оглядывалась. Если прохожие оказывались сзади, ожидала, пока пройдут.

Дорога пахнет бензином. И машины пахнут бензином. Понюхала сама себя: еще чем-то. Смотрю на руки. Черные они - к лицу, к глазам и к носу. Чем? Не знаю. Чем? Но это кто-то другой. Кто? Я поняла: смертью. Земля пахнет мертвыми, а из нее потом все рождается.

- Когда?

- Потом.

- Когда, потом?

- Не знаю.

- Чего ты хочешь?

- Помыть руки.

- Ну, так иди и помой.

- Можно?

- Да.

- Я не верю.

Вот остановка трамвая. Конечная остановка за городом у кладбища и у рынка.

- Жди здесь.

Как здесь красиво! Какие яркие цветы, но они тоже пахнут бензином. Да, мне надо купить цветы. Ему цветы, как и всем. Купила и села в трамвай с цветами. Оглянулась, на меня смотрят с удивлением. Я слышу все, что про меня говорят, хотя трамвай стоял долго, наконец поехал, и я еду долго, но все слышу, что они про меня говорят. Они говорят: сука, сука, сука!..

- Да, я сука, - сказала этому.

Он сразу отвернулся.

- Отвернулся от суки, - говорю.

Отвернулись от меня все в трамвае. Только те, которые заходят, поглядывают. Им тоже говорю:

- Я сука.

Мне так надоело плакать, и сейчас я понимаю, что лучше смеяться. Посмеялась немного, совсем немного, и осознала: неправда, лучше плакать, чем смеяться; лучше рыдать... И теперь хохочу. На меня опять смотрят. Оборачиваются и смотрят. Изподтишка, долго, долго. И я проехала с грохотом трамвай. С хохотом в трамвае. Кто-то мне говорит:

- Смотри не проедь свою остановку.

Я говорю:

- Спасибо, - и вижу у этого человека в кармане нож. Я ему говорю: Можно мне руку в ваш карман?

- А что вам нужно? - спрашивает.

Я говорю:

- Ничего.

- Ну, так в чем дело? - говорит.

- Я н и ч е г о н е с д е л а ю в а ш е м у к а р м а н у.

Он достал из кармана билетик, деньги, ключи, сигареты и спички. И одну бумажку мне подает. А нож скрыл.

- Деньги мне не надо, - говорю, - конечно, надо, но не надо. - Можно? еще раз спрашиваю.

- У в а с п р о с т о р у к а г р я з н а я, - говорит.

Тут я опомнилась, потому что моя остановка, и не знала, что сделать, что сказать ему, и тогда я попросила:

- Моя остановка, извините.

Пропускает меня, однако кто-то схватил за локоть. Оборачиваюсь - Тузов. Рука у него железная! Трамвай задребезжал дальше, а все в нем захохотали хором. Потом трамвай сделал кольцо, и мы поехали обратно с другими людьми; я посмотрела на Тузова - у него на глазах слезы кипят.

* * *

- А куда, Фрося, дальше?

- Не помню, - говорит. - Поменялся маршрут, - она разводит руками. Ладно, Тузов, пойдем за тем мужчиной.

Догоняю его.

- Вы не подскажете, - спрашиваю. - Поменялся маршрут трамвая...

- Я, - говорит, - езжу только на машине. Понятия не имею. Иду в гараж.

- А что там дальше? - показываю. - За гаражами.

- Ничего, - говорит. - Только лес.

- Лес нам и надо, - обрадовалась Фрося и хлопает в ладоши.

Идем за мужчиной к гаражам. Перед ним раскрываются железные ворота - он проходит в них, а мы поворачиваем, идем вдоль забора. Дорога суживается в тропинку. Чавкает грязь под ногами, я стараюсь забирать вбок, где бурьян; колючки цепляются за меня, а Фрося - в рваных тапочках, и теперь с каждым шагом раздумывает, как ступить.

Навстречу бежит по тропинке собака.

- Осторожно, - показываю. - Наверняка, бродячая.

- Не бойся, - говорит. - Она сама боится.

Идем вперед, а собака остановилась (вероятно, она бежала и ничего не думала; теперь задумалась), смотрит по сторонам, тем не менее, внимания на нас не обращает; мы прошли мимо, немного спустя я оглянулся - она свернула с тропинки и понеслась куда-то скачками, то пропадая в бурьяне, то выпрыгивая из него.

Наконец выбрались к мосту, и Фрося узнала дорогу.

- Да, раньше конечная остановка была вон там, - показывает, - за теми деревьями, и я выходила сразу к мосту.

- Я узнаю, - сказал, и стало грустно от узнавания.

По откосу взобрались на мост, и мост - горбатый, скоро оказались высоко, почти в небе, увидели далеко, и она показала на голубой забор на кладбище.

Затем вошли в лес. Пригревало солнце, и в его лучах листья на березах отливали золотом. Дорога продолжала оставаться пустынной. Фрося прижалась ко мне - мы пошли рядом, под руку; сзади послышался треск мотоцикла, она тут же отстранилась от меня, но я ухватил ее пальчики и повел рядом, словно ребенка. По самому краю асфальта, усыпанному листвой, промчались мальчишки на мотоцикле - при этом тот, который сидел сзади, отставил в сторону ногу и шаркал ею по асфальту, а листья шуршали, разлетаясь по всей дороге.

Вот за деревьями дома, обыкновенные дома, но Фрося догадалась:

- Я не пойду.

- Ты мне веришь? - спросил я ее, сжимая за руку.

- Теперь и тебе не верю.

Молчу. Тропинка между кустов, вдоль обшарпанной стены; чем дальше, тем становится на душе голо и пусто. Подул ветер. Сухая листва на деревьях зашелестела. Ветки качаются над нами, и от них тени прыгают под ногами. Незаметно стена превращается в здание; на окнах решетки. Из железной двери выходят женщины с мужскими никакими лицами - с глазами навыкате, стеклянными глазами, не мигают. Дверь хлопает, каждый раз как из туалета сизый дым. Фрося посмотрела на меня почти ненавидящим, невидящим взором и, презирая, отвернулась.

- Невыносимо болит сердце, - прошептала. - Не бойся, - через плечо сказала мне. - Я умею его держать в руках. Сейчас пройдет. Пусти меня! - И не успело оно пройти, только я отпустил ее - бросилась назад. Я догнал ее и потащил обратно, она переставляла за мной свои ноги, как деревянные. Они не гнулись - скользили, будто на шарнирах по льду.

Наконец Фрося взмолилась:

- Пусти!

Я не отпустил, но остановился, чтобы перевести дыхание, и она заявила:

- У меня болит вместо сердца рука, - и показала там, где я держал ее, и сердце мое сжалось... - Впрочем, - добавила Фрося, - в любом деле надо искать свои выгоды. Мне кажется: за тем я и здесь, чтобы исправить кое-какие записи в личном деле...

Я вынул ей из пакета банан, она жевала и заплакала, а я маялся с нею рядом, считал оставшиеся листья на дереве у крыльца, но их было еще так много, что несколько раз сбивался со счету, приходилось начинать сначала, когда некоторые опадали на глазах - часто охапками.

После того, как отвел Фросю в больницу, ноги у меня при каждом шаге стали подниматься выше, они сделались неожиданно легкими, и - руки, и голова, весь я, - что ветерок распоряжался мной, как соломинкой, и я готов уже был смеяться, только еще не в силах, но улыбка блаженствовала на устах. Всего меня выталкивала кверху какая-то сила - будто я был деревянный и погружен в воду; и еще ноги, куда ни шло, а руки висели надо мной, по сторонам, как у пугала. Ничего не мог придумать, как мне жить дальше, только подмигивал всем подряд женщинам. Проходил мимо хлебного ларька - вспомнил, что за целый день во рту ни крошки. Полез в карман за деньгами, не успел достать - продавщица поспешно говорит:

- Весь хлеб кончился, извините.

Если бы я не глянул на нее - шагнул бы дальше, а так поинтересовался:

- Зачем вы тогда не закрываете?

- Купи конфет, - предлагает.

- А как тебя звать? - спрашиваю.

- Если купите, скажу...

Она взвесила мне самых лучших - такая приятная, с ямочками на щеках блондиночка - и стала бросать конфеты в сумку, что пошила когда-то мне мама. Материя старая, желтые мелкие цветки вылиняли на голубом.

- Маша, - говорит.

И я сказал:

- Что же ты, Маша, в мешочек конфеты не упаковала, а по одной бросаешь? У меня дырки в сумке - еще потеряю, - и при упоминании о дырках я улыбнулся ей, и она мне тоже так мило улыбнулась, вся растаяла, что я понял, как просто все оказывается, только надо ждать случая, а его ведь можно искать.

Одному в пустыне

- Подожди меня, Павлик, - сказал.

Сажусь на чемодан и смотрю, как дядя с каждым шагом растворяется в темноте; держал руки в карманах и курил на ходу сигарету. Когда остался только огонек, я говорю:

- Нет, - кричу: - Мне скучно, я пойду с тобой!

- Ладно, - соглашается, - только никому не говори...

- Странный ты какой, дядя Эдик, - удивляюсь.

Пробираюсь за ним в бурьяне. Дядя внимательно посмотрел на меня:

- Зря, - говорит. - Выпачкаешься.

- Пусть, - говорю.

- Ладно.

За кустами достает из пиджака бутылку. Наполовину пустая. Поднял над головой. Я отвернулся. Слышу, как булькает у него в горле. Я знаю, что она горькая, но понимаю его, иногда я понимаю. Поворачиваюсь к нему, когда он грызет корочку хлеба.

Я говорю:

- В чемодане есть курица.

- А, - махает рукой.

Я говорю ему:

- Напьешься.

- А, - махает.

- А мне, - напоминаю, - опять к бабушке.

- Много ты, Павлик, рассуждаешь, - говорит.

Переходим на другую сторону путей. Впереди прожектора, и, может, поэтому - здесь, где мы переступаем через рельсы, темнота сгущается, а дальше: за прожекторами - совсем густо, черно.

- Смотри под ноги, - напоминает дядя в свою очередь.

А сам все больше - по сторонам, и я - хотя не двигаю головой, - но глаза у меня, как у зайца. За заборами стена. В окнах электрический свет и ходят люди. Что-то говорят между собой - не слышно. Идем от одного окна к другому. Я здороваюсь с теми, кто в окнах. И вот тени - от нас, с каждым шагом вырисовываются ярче. Еще прожектор. Я зажмуриваюсь от яркого света в глаза, вдруг он меркнет и вокруг вырастает синева шатром над головой.

- Ты хоть знаешь свою фамилию? - интересуется дядя Эдик.

- Да, - сначала отвечаю, потом поправил: - Нет!

- Тебя не поймешь, как и их всех, - говорит.

- Да, - тогда говорю.

- Уже близко вокзал, - дядя остановился. - Надо еще выпить.

- Тебе нельзя пить, - говорю. - Ты уже шатаешься.

- Это от вчерашнего, - объясняет, - расшатало.

- Ты совсем медленно идешь, - говорю. - Мы не успеем на поезд.

- Иди, - подталкивает, - быстрей - и занимай очередь.

Я побежал. Уже светло, и я теперь не боюсь. У вокзала оглянулся. Дядя Эдик стоит у забора. Нет, все-таки идет! Как он шатается! Только почему без моего чемодана? А вон еще кто-то рядом с ним, с чемоданом. Лучше ничего не думать и не оглядываться!

На вокзале полно народу. Подхожу к кассе. Очередь быстро продвигается. Без конца хлопают у входа дверями, и я каждый раз оглядываюсь. Вынул из кармана деньги и считаю. Женщина сзади заглядывает, наклонилась:

- Мальчик, ты тоже за билетом?

- Да.

- У такого маленького - такие деньги? - изумляется.

- Я большой, - говорю, но она своими нелепыми вопросами отвлекла меня, я сбился со счета и готов был уже расплакаться - тут увидел незнакомого мужчину с моим чемоданом - сразу мне отлегло, а незнакомец сказал:

- Не в эту кассу стоишь.

- Почему?

- Здесь на электричку.

В другой кассе ни одного человека. Наконец и дядя Эдик приплелся. И сразу - к другой.

- Детский - на 7.35. - Машет мне: - Давай деньги.

- Один детский? - переспросила продавщица.

- Один, - повторил дядя Эдик. - А что?

- Ничего, - сказала, потом объявила: - 49-ый на 7.35. отменили.

- Отменили? - не поверил. - А следующий?

Вышли из вокзала на другую сторону. На перроне уже совсем светло. Ожидающие электрички выстроились на самом краю платформы. Их лица - серые; я заглядывал в них, в каждое из них, - по очереди люди поворачивались ко мне и тут же устремляли глаза дальше. Над горизонтом появился алый полукруг солнца, а когда оно выкатилось, - глаза у людей заблестели ярче. И - оттого что они наблюдали, как встает солнце, нехотя смотрели на него, когда на него можно смотреть, лица оказались все как одно - и с одним выражением - его описать невозможно, и я ощутил в душе облегчение и глубоко вздохнул - так вздохнул, что незнакомец с моим чемоданом остановился и обождал меня. И дядя Эдик внимательно глянул мутными красными глазами.

Мы еще немного прошли, и я увидел на земле спиленный тополь. Я попытался представить необыкновенную пилу, которой огромное дерево спилили, но не мог ее представить. Внутри ствола зияла пустота, как ночь. Обрубленные топорами ветки свалены были в кучу и успели завянуть, и ранним утром пронзительно запахло терпким запахом умирающего дерева, и мне стало жалко его, себя жалко, и еще маму.

- Давно его надо было спилить, - пробурчал дядя Эдик, указывая на тополь.

- Да, - поддакнул незнакомец, - пассажиры жаловались...

- А кому он мешал? - поинтересовался я.

- На нем было много вороньих гнезд, - начал объяснять незнакомец, оглядываясь, и я оглянулся, и - дядя Эдик.

С той стороны, где солнце, показался электропоезд. Стремительно он приближался; наконец затормозил и остановился, двери в вагонах раскрылись, и перрон за одну минуту опустел.

- Ну и что? - не понимаю.

- Короче, - сказал дядя Эдик, - вороны летали и какали на пассажиров, и мне, - вспомнил, - однажды насрали на шляпу.

- Когда это ты носил шляпу? - удивился незнакомец.

- Носил, - подтвердил дядя Эдик, доставая из кармана бутылку - и за кучей обрубленных веток передал незнакомцу. - Шел в туалет, как и сейчас.

Подошли к домику с распахнутой настежь дверью, над которой буква "М".

- Лучше было бы, - сказал я, - чтобы они какали, - и я догадался, чего не хватает этим утром, а если привык к чему-то - уже внимания не обращаешь, и когда это перестает быть, а все на свете когда-нибудь перестает быть, сразу этого не замечаешь, только чувствуешь грусть и пустоту внутри себя. Потому что внутри, то - что снаружи.

Так я думал, а незнакомец пил из бутылки. Двери в электричке закрылись, и она засвистела, набирая скорость. Я наблюдал, как мелькают окна, и видел в них пассажиров, которые завидовали, конечно, этому с бутылкой.

Когда дядя Эдик вышел из туалета, на ходу застегивая ширинку, - рельсы еще гудели.

- Эх, присосался, - сказал он незнакомцу, наступая с хрустом на обрубленные ветки. - Оставь мне немного.

Незнакомец передал ему бутылку и засмеялся. Как быстро он опьянел, подумал я, а дядя Эдик поднес бутылку к глазам и через стекло посмотрел на солнце, потом губами обнял горлышко, задрал голову и одним глотком прикончил, что там оставалось.

- Чего смеешься? - спросил он у незнакомца и насадил пустую бутылку горлышком на обрубок сука.

Вдруг незнакомец будто опомнился, опять изменившись лицом - оно у него осунулось и почернело при поднимающемся все выше солнце, - и тени от предметов на земле отбрасывались короче и чернее, или синее, - и, не попрощавшись с нами, он пошел дальше по дорожке вдоль путей, а потом стал перешагивать через рельсы.

- На самом деле, - говорю, - не надо унывать.

- Ты так думаешь? - ухмыляется дядя Эдик.

Прогулялись по пустому перрону, вошли в одну дверь вокзала, а в другую вышли, перебрались через рельсы и оказались на той самой дорожке, по которой шагали час назад. Теперь при ярких солнечных лучах все казалось совсем другим, и у людей, что встречались на пути, были не чайники на плечах, а лица, у каждого - свое, и с каждым я здоровался. Один из них - без глаза остановился и протянул мне руку. Я тоже протянул свою. Потом одноглазый поздоровался с дядей Эдиком.

- Это твой сын? - показал глазом на меня.

Дядя Эдик нагнулся и обломал высохшую на корню стеблинку, стал кусать ее и по кусочку выплевывал.

- Да.

Одноглазый проницательно посмотрел на меня, и я тоже - внимательно ему - в глаз, а потом в сторону - рядом проходил прохожий, и пришлось посторониться.

- Что это мы тут стали, - проговорил одноглазый, - загородили дорогу, и свернул прямо в бурьян, оглянулся: - Чего стоите, веселее, - и я вслед за ним шагнул, но тут загрохотал поезд, и дядя Эдик закричал:

- Дура! Ай-я-яй, какая дура!

Глядя, как мелькают вагоны, я вертел головой и думал, почему дядя кричит поезду: дура!

- Веселее! - звал из кустов одноглазый, но дядя Эдик орал всякие нехорошие слова, и когда поезд прогрохотал дальше, повернулся ко мне:

- Это наш поезд, - сказал. - Кассирша - дура!

Поезд у вокзала остановился. И я смотрел на поезд, на котором должен был уехать, а я - тут, издали наблюдаю, недоумеваю, но не грущу, только не понимаю многих чувств, которые появились сейчас во мне.

- Можно я пройду к забору? - спросил у дяди, почувствовав, что хочу побыть с собой наедине.

- Иди, - разрешил он, глядя, как мой поезд у вокзала тронулся и стал удаляться, и тогда сам шагнул к одноглазому.

Тот вопил:

- Веселее! - доставая из саквояжа бутылку.

Я стал подниматься по откосу, мимо куч с мусором, и - чем выше поднимался - становилось радостнее жить, и, когда я ухватился за забор и оглянулся с высоты, - подумал о маме - и чуть не заплакал, не знаю почему. Рядом, у забора, стояли старые липы и клены - они устремились в небо и шелестели над головой. За железной дорогой шумели другие деревья; дальше находилось озеро, на нем поднялись волны такого яркого синего цвета, что я навсегда запомнил этот день - синее не бывает - это утро. Еще подумал, что мог уехать на поезде, который недавно ушел, - а я околачиваюсь на горе под старыми липами и кленами у забора, внизу дядя с одноглазым пьют вино; и подумал еще, что если бы уехал - этого не было; и я подумал: хорошо, что так получилось - получилась непонятно почему радость, просто - по настоящему почувствовал себя так, будто умер - и ожил. Я осознал: когда люди умирают они вовсе не умирают - просто уезжают опять к бабушке, а я по какому-то недоразумению, может, действительно, кассирша - дура, как кричал дядя вслед поезду, и только по этой причине, я живу там, где должен был умереть. От этого потрясающего вывода, оттого что осознал его, я тихонько засмеялся. Испугался, что засмеялся, и уже сожалел об этом, не хотел смеяться, но дядя Эдик услышал внизу и позвал меня. Я не хотел откликаться; он еще раз крикнул мне, потом я увидел, как дядя Эдик ударил одноглазого и тот схватился рукой за лицо. Дядя стал подниматься к забору. Издали я услышал тяжелое его дыхание, он еще что-то бормотал, и - когда поднялся по откосу, я разобрал:

- Ай-я-яй! Какая дура!..

Вдруг дядя почувствовал мое присутствие и поднял голову. Я не знал, что сказать ему, и тогда улыбнулся, когда на лице его одно было выражено отчаяние. И я сказал ему:

- Ты забыл чемодан.

- Ах, да, - опомнился дядя Эдик и с прежним выражением на лице стал спускаться вниз - и никак не мог отдышаться.

А я ждал, пока он спустится к железной дороге и поднимется обратно с чемоданом. Дядя наконец поднялся и сумел улыбнуться:

- Дай, пожалуйста, еще 50 рублей.

Несмотря на жалкую ухмылку, в нем проскользнуло то, что увидел я в самом чистом виде, без улыбочки, когда он поднимался после того, как ударил одноглазого и кричал самому себе: дура! Я достал из кармана деньги, но мелочью 50 рублей не набралось, тогда протянул ему сто рублей.

Мы прошли вдоль забора, через дырку оказались в саду, и я набил карманы яблоками, а за яблонями стоял ржавый комбайн. Дядя Эдик зашел за него, расстегивая ширинку. Пока он писал, я съел несколько яблок. Потом он первый, а я за ним направились по стежке к железным воротам, которые, видно, никогда не закрывались.

Сразу за воротами - шоссе; напротив - магазин. На ступеньках - ведро с черной водой и тряпкой; рядом уборщица разговаривала с мужчиной в рваной телогрейке. Мы поднялись на крыльцо. Дядя Эдик пропустил меня вперед - в магазине пахло только что вымытым цементным полом; мне расхотелось идти по нему, и я повернул обратно.

На крыльце ни ведра, ни уборщицы уже не оказалось, и я один ел яблоки. Потом заметил мужчину в рваной телогрейке. Околачивается у железных ворот напротив и смотрит на меня. А когда я посмотрел на него - отвернулся. Едва дядя Эдик вышел из магазина, этот мужчина подскочил к нему. Дядя Эдик поставил чемодан и вынул из кармана сдачу... Когда мы немного отошли от магазина подальше, дядя, оправдываясь, признался мне:

- Я ему должен...

- У нас еще много денег, - говорю. - Ты не беспокойся.

- Я не беспокоюсь, - пробормотал он.

- Что это за круги? - спрашиваю.

Он посмотрел на чемодан.

- Эти? - показал. - На него ставили бутылку. - Рукой - по кругам, но они уже засохли, плюнул на них, еще потер, только размазал. - Ладно, потом вытру, - руку - о штаны. - Так ты говоришь: мама не встретила.

- Да, - говорю, - то есть не совсем так.

- Понятно, - говорит. - Но ты хоть знаешь адрес дяди Жоры?

- Нет, - отвечаю. - Бабушка посылала маме телеграмму до востребования.

- Дааа-а, - протянул.

- А чего ты берешь в голову? - интересуюсь.

- Я как раз не беру, - отвечает. - Я просто хочу разобраться.

- Так чего лезешь ко мне в душу, - говорю. - Разве ты не знаешь, что я еду опять к бабушке?

- Ах, какое прекрасное место! - воскликнул дядя Эдик. - Разве можно пройти мимо? - свернул к реке, и я за ним. На другой стороне - многоэтажные дома, трубы и набережная. - С этой стороны нас не видно за кустами, объясняет. - А с той - если милиция и заметит - только через мост, а это слишком большой крюк, - и дядя достал бутылку из чемодана и помахал ею другой стороне, засмеялся - иногда и я так смеюсь, потом спохватился: - Я же тебе конфету купил, - протягивает.

Разворачиваю ее, но после кислых яблок от конфеты заныли зубы. Правда, быстро перестали, потому что здорово находиться рядом с дядей, когда он в таких прекрасных местах пьет водку.

Я говорю ему:

- Закусывай.

Он машет:

- Ладно, - но все же открывает чемодан и отламывает хлеба.

- Не ладно, - говорю, - а после водки надо хорошо закусить.

Дядя Эдик еще выпил из горла, а я не смотрю, чтобы он не поперхнулся, смотрю на реку - и ничего лучшего нет, чем наблюдать, как течет вода в погожий день; потом оглянулся - жует.

- Вот так, - говорю, - а то потом тащи тебя.

Он усмехается и с набитым ртом спрашивает:

- А ты?

- Не хочу.

- Это же твоя курица.

- Она такая же моя, как и твоя, - говорю.

- Нет, - говорит и еще кусает. - Тузов оставил ее для тебя, а я съем.

- Пока не хочу есть, - говорю, - а захочу - купим. Деньги еще есть, проверил в кармане, - ешь. - А я после конфеты мясо не хочу, - повторяю.

Дядя Эдик спустился к воде, моет жирные после курицы руки, еще жует:

- Когда я не хочу думать, что будет потом, я пью водку.

- Это твое дело, - говорю. - Я же тебе не запрещаю!

- Да ты и не можешь мне запретить, - возвращается; остатки еды положил в чемодан и закрыл его.

- Никто не может никому запретить, - объявляю. - И мне ехать туда и обратно!

- Да, - говорит. - Ты это понимаешь, а они этого никак не могут понять.

- О н и просто думают о себе, - говорю. - Они слишком много думают о себе, даже когда думают обо мне, и ты - тоже; все вы - все равно думаете о себе. Куда ты? - удивляюсь.

Дядя Эдик с чемоданом спускается к воде, плещет ею на засохшие круги от бутылки вина, трет пальцами, и вода скатывается с кожи крупными каплями на камни у берега. Потом поднимается и смотрит на часы, а вымытый бок чемодана блестит на солнце, как стеклянный.

Переходим по мосту через реку. У перил нагнулся рыбак с удочкой. Дядя Эдик останавливается.

- Дай мне половить, - попросил.

- Пошли, - я его тяну.

- Нет, я хочу угостить тебя рыбой, - говорит заплетающимся языком. Дай удочку, - продолжает.

- Пошли, - я говорю, и сам иду - надеюсь, что дядя Эдик пойдет за мной, - иду по мосту один, но шагов сзади не слышу и, когда перешел на другую сторону, оглянулся: дядя все еще разговаривает с рыбаком - о чем, конечно, не разобрать; тогда я заорал: - Скорее! - и себе: - Как ты мне такой надоел!

А он выхватил у рыбака удочку, переломал ее на колене и швырнул вниз. Я отвернулся, чтобы не видеть, как его сейчас сбросят с моста в воду с моим чемоданом, и заплакал. Сквозь слезы вижу: идет навстречу мама под ручку с каким-то дядей, но я почувствовал, что и этот дядя - не тот, за которого она собирается замуж. Тут я услышал сзади шаги дяди Эдика и перестал плакать, а мама выдернула свою руку и что-то сказала этому человеку - он повернулся и стал переходить через дорогу на другую сторону. Мама подбежала ко мне:

- Каким образом он с тобой? - удивилась. И тут же: - Ладно! - Нагнулась и прошептала в ухо: - Ты не говори ему, что я твоя мама. Промолчи, будто не знаешь меня, а я потом все объясню... - И другим голосом спросила у подошедшего дяди Эдика: - Почему мальчик плачет?

Дядя не стал отвечать - засмеялся, обнял ее и стал целовать, а я отвернулся к мосту, но рыбака не увидел, и решил, что тот спрыгнул за удочкой.

- Почему... плачет!.. - опять повторила мама, уклоняясь от поцелуев, но все же не отталкивая дядю Эдика, и получалось, будто она подставляла под его губы то одну, то другую щеку. - Довольно, - сказала она хмурясь, заметив, что я смотрю неотрывно на нее. - Хватит! - и повела плечом так, что дядя чуть не упал.

Тем не менее, дядя был очень доволен собой и не заметил, как она его оттолкнула.

- Старик, - обратился он ко мне в самом что ни есть наилучшем настроении. - Давай эту бабу сводим в кабак. Тут рядом есть один... продолжал дядя Эдик, подмигивая мне. - На втором этаже, если найдутся места, очень хорошо будет, - сказал. - А в такое время места должны быть...

Через несколько минут мы сидели втроем за одним из столиков на плоской крыше какого-то сарая, может быть, даже гаража, скорее всего - бывшей столовой или пивной, но теперь это заведение называлось рестораном, внизу играла музыка; конечно, тут произведен был ремонт, но все равно чувствовалось, что здесь было раньше, и пахло собаками.

Дядя Эдик взял в руки меню, полистал его и передал мне.

- Тебе интересно будет в нем разобраться, - сказал, не сводя глаз с моей мамы.

Дядя хотел что-то ей сказать, но, видимо, не находил слов и молчал, только смотрел на нее восторженно, и она не вынесла его взгляда, пауза слишком затянулась, официант не подходил, и мама сказала вроде бы обычные слова, когда требуется что-то сказать, и она это сказала, и она - так сказала, но то, что она сказала, это, действительно, было так, и она произнесла эти слова изнутри, и лучше слов не надо было.

Я держал в руках меню, отпечатанное на глянцевой толстой бумаге, и, когда переворачивал страницу - на солнце она сверкала, так что больно было глазам.

Мама заметила, что можно пересесть за другой столик под зонт, но дядя решил:

- Не будем дд-д-дергаться, - начал заикаться, но справился с собой и продолжил, глядя на маму, а потом в небо: - Да, сегодня день... - едва выговорил: - Великолепный! - Но все же выговорил и еще раз повторил без запинки.

Тут подошла официантка, я передал дяде меню, но он не стал в него смотреть, а спросил у мамы:

- Будешь вино или водку?

- Вино.

- Какое? - начала выяснять официантка.

- У вас есть Бужоле?

- Нет.

- А Бордо?

- Извините.

- Зина! - посмотрел на нее с укоризной дядя, и тут же - официантке: Принесите ей стакан Изабеллы, что-нибудь подешевле, мне 150 грамм водки, а ему, - показал на меня, - тоже чего-нибудь...

Официантка повернулась ко мне:

- Что будете пить?

Первый раз в жизни ко мне так обратились - на "вы", именно в этот день, действительно, день был не из обыкновенных, это чувствовалось во всем, даже в этом, и я ответил:

- Водку.

Официантка будто не услышала.

- Чай, кофе, сок, минеральную воду? - перечисляет.

- В таком случае - ничего, - отвечаю.

Официантка пометила у себя в блокноте и еще спросила:

- Какие закуски?

- Павел, - сказал дядя мне, - ну ты что-нибудь выбрал? - и опять швырнул мне глянцевую бумагу.

Все смотрели на меня, и от этого я очень разволновался; долго не думая, ткнул пальцем и прочитал.

- Что? - удивилась официантка, а мама засмеялась.

Я повторил. Мама засмеялась громче, и люди, которые только что поднялись на крышу, мужчина и женщина, не зная причины, тоже нехотя улыбнулись; лишь дядя Эдик нахмурил брови, а я, чувствуя себя первый раз в жизни центром внимания, готов был расплакаться.

- Виноград с селедкой? - переспросила официантка.

- Что? - удивился я и наконец понял. - Нет, - прошептал.

- Что еще?

Я молчал. С меня было достаточно. И пауза слишком затянулась. И дядя Эдик сказал хрипло:

- А на закуску, - наморщил лоб, - на двоих нас, - показал на маму, - на двоих плавленый сырок.

Официантка не удивилась и спросила:

- Какой? У нас несколько видов.

- Самый дешевый, - сказал.

- Все? - спросила официантка и, не дожидаясь ответа, перешла к другому столику.

- Что еще скажешь, Эдик? - спросила его мама.

- Что? - не понял он ее.

- Ладно, - сказала она.

- Зина, - сказал дядя и сразу одним ее именем выразил очень много, после чего не нужно вспоминать прошлое, и я опять подумал, как хорошо сейчас, но так долго думать невозможно, и мама спросила у меня, потому что с ним разговаривать было не о чем, она только теперь это поняла, и улыбка на ее лице таяла, и если бы не я, она растаяла бы, и ее лицо - вытянулось, она знала об этом и не хотела этого, и поэтому обратилась ко мне:

- Тогда, мальчик, расскажи ты о себе, - и добавила, - что ли...

Я, конечно, смутился - особенно от ее "мальчик" и "что ли", и не знал, куда девать руки.

- Опять еду к бабушке, - начал я и не знал, как продолжить, взял тогда со стола соломенную тарелку, предназначенную для хлеба, но хлеба в ней не оказалось, и я надел тарелку на голову вместо шляпы.

В это время пришла другая официантка с подносом, я смутился еще сильнее, почувствовал, что покраснел, горю, и снял с головы тарелку, опустил ее опять на стол и стряхнул крошки с волос на скатерть.

Официантка поставила на крошки винегрет с селедкой, дяде Эдику - рюмку с водкой, маме - стакан вина и еще плавленый сырок, затем положила в соломенную тарелку, которую я надевал на голову, несколько кусочков хлеба.

Дядя взял рюмку и, откинув голову назад, так что волосы взметнулись, выплеснул содержимое к себе в глотку, а когда официантка спустилась на первый этаж, открыл чемодан, где хранилась недопитая бутылка, налил себе еще рюмку, потом вытащил курицу.

Тут появилась другая официантка, подошла к зонту, под которым целовались мужчина и женщина, и начала с подноса выставлять на стол тарелки, рюмки, стаканы, - наконец подошла к нам и заявила, что нельзя приходить со своими продуктами.

Дядя Эдик жевал белое мясо курицы и с полным ртом пробубнил официантке:

- Хорошо.

Она возмутилась:

- Не хорошо, а я позову директора!

Отлично, - повторил дядя и опрокинул еще рюмку, а потом выбросил кости в сторону не глядя.

Я прислушался и поднялся. Подошел к краю крыши, взялся за перила одной рукой, а с куриным крылышком в другой склонился и вниз головой продолжал его грызть, потом швырнул вниз... Вернулся: у столика стоит мужчина с табличкой на пиджаке, говорит что-то задумчиво маме, и я вижу: дядя Эдик заснул сидя; голова откинута и рот раскрыт.

- Это вы ему скажите, - показывает на дядю мама. - Я здесь не при чем. И мальчик - не при чем, - повернулась ко мне. - Что там? - спрашивает.

- Собаки, - говорю.

Мужчина подошел к дяде Эдику и потряс его за плечо:

- Товарищ.

Из горла дяди стал доноситься легкий, едва уловимый свист.

- Товарищ! - обратился мужчина погромче, но дядя Эдик даже не пошевелился.

Мама прошептала мне в ухо:

- Поплачь, пожалуйста.

И я заплакал. Тогда мужчина ушел, а она, когда я еще ревел, специально спросила, чтобы я перестал, спросила:

- Ты любишь собак?

- Да, - пробормотал дядя Эдик, не открывая глаз; солнце сияло ему прямо в лицо, и сквозь ресницы блестели слезы.

Я вскочил и зацепился ногой за ножку стула.

- Куда ты? - испугалась мама.

Стул упал, а я сбежал по ступенькам со второго этажа вниз, к выходу, выскочил на улицу и повернул сразу в переулок. Навстречу какая-то задрипанная корова среди роскошных особняков. Я остановился. На боках у нее кора, и - на хвосте. Прошла, даже глаз не скосила. Почему - одна, и куда одна? Зачем? Ну, и жара здесь. Вытер пот со лба и дальше бегом. Вот, подумал, коровы испугался. Ни одного человека, только дворцы, а вот последний.

- Куда ты? Назад! Иди назад! - кричит мама вдогонку.

Оглянулся. Мама отстала. А, испугалась коровы. За последним особняком ни одного дерева дальше. Ни одного камня. Ни ручья, ни лужи. Ничего.

Бежит за мной, не она, а тот мужчина, с которым она шагала под ручку, и я понял, что ошибся: это и есть дядя Жора.

И он не понимает, как хочется побыть ОДНОМУ В ПУСТЫНЕ, как важно остаться одному пусть на минутку; разве они могут понять, если у них у всех неизвестно что в голове, вернее, не в голове, а я не знаю где.

Скатился с холма и лежу, смотрю в небо. Небо блекло-голубое, и на нем белое солнце, а земля желтая и от солнца раскалена; боюсь, что одежда моя сгорит.

Встал и повернул назад. Дядя Жора на холме у последнего дома. Увидел меня, остановился. Поднимаюсь к нему. Что-то надо же сказать. Говорю:

- Почему она одна и куда пошла?

- Мама? - спрашивает.

- Корова, - говорю.

Бессонница

Канаву, в которой черные трубы посреди улицы, - успели засыпать, но дорогу не заасфальтировали. Мороз сковал грязь в колеях, и они похожи на мои ребра. Снег выпал, но совсем немножко, и на тротуарах его растоптали, остались одни следы от сапог и ботинок, след на следе, и так несколько раз и от снега ничего, только там, где не ходят и не ездят, он сверкает на солнце.

- Собирала окурки, - рассказывает Фрося, - и увидела... Увидела лестницу в небе и отвернулась; испугалась, на скамеечке сидели, продолжает, - безобразного вида мордовороты. Вот здесь. Очень хочу куриную ножку, а в этом ларьке продают копченых кур. - Подходим к ларьку. Читаю: курица стоит 26 рублей. - Даже деньги есть, - открывает кошелек.

- Ты успела получить пенсию? - спрашиваю.

- А как же, - говорит, - я тебя сегодня угощаю, а то у тебя, Тузов, постоянно нет денег. Одну курицу, пожалуйста, - и достает из кошелька деньги.

- Через полчаса будет готова, - говорят из ларька. - Будете ожидать?

- Через полчаса... - с разочарованием протянула. - Не будем, холодно ведь, а что еще у вас есть?

- Пицца с грибами, пицца с сыром, пицца с ветчиной... На витрине смотрите.

- Гамбургер - это вкусно?

- Очень вкусно, попробуйте, можно одну порцию на двоих.

- Да, пожалуйста, одну, - говорит. - Попробуем, только разрежьте пополам.

- Обязательно, - продавщица берет нож.

- Мордовороты, значит... - продолжает Фрося. - Выбросила окурки в мусорную урну - и не хотела, а глянула на лестницу...

- 11 рублей.

Фрося подала сто, ей обратно продавщица протягивает 89 - по рублю; Фрося пересчитала сдачу и спрятала кошелек в сумочку. Из окошечка на картоночках подают две половинки порции. Не люблю, когда все перемешано, а она любит.

Попробовала.

- Вкусно, Тузов, - говорит.

И я откусил. Когда есть хочу, все вкусно.

- Продолжай, - прошу Фросю.

- ...Лестницу, - повторяет она, - снова отвернулась, на скамейке с краю оставалось место, я присела, рядом - самый большой и страшный разбойник, обняла его, а ты усмехнулся.

- Куда ты идешь? - спрашиваю.

- Переходим дорогу, - удивляется Фрося.

- Ты не видишь, что милиционер на автобусной остановке у всех подряд проверяет документы?

- Ну и что? - говорит. - Я их не боюсь. Потом ты дал мне банан, я начала есть его...

- Ну, так я боюсь! - хотел прошептать, но так получилось, что заорал и побрел по улице наискосок.

Будто по ребрам своим иду; спотыкаюсь о замерзшие комья глины. Откусывал от гамбургера и жевал, и с каждым шагом оглядывался, пока Фрося меня не догнала.

- Но это был не банан, а дым; когда я распечатала шкурки, он буквально повалил, и я его ела, ела, торопилась съесть, потому что он ускользал изо рта. Я ела его и заплакала, а ты украдкой от меня смеялся и катался на качелях на дереве. Листья с дерева опадали, иногда охапками, и за ними все дальше продвигалась, опускалась с неба лестница. Я съела дым, и меня раздуло; тогда ты взял меня за руку, и мы вошли по ступенькам в Загс; я и оттуда в окне увидела, как лестница раскачивается, как качели...

Шагали между домов. Гамбургер в моих руках остыл на морозе, и пальцы озябли, я быстро его съел, а она свою половинку держала перед собой почти не тронутой и продолжала:

- У меня загорелся лоб, я его - к бетонному полу. Ты скорее на второй этаж в женский туалет, тогда - сбросила с себя обувь, чтобы ты не услышал, как я ухожу, и - на цыпочках к выходу - едва разминулась с двуглавым орлом...

Я не вытерпел и говорю:

- Ешь, холодный - невкусно, а у тебя сегодня праздник.

- Да, - согласилась она, и - с набитым ртом: - Очень хотела есть и укусила двуглавого орла - теперь знаю, что у них куриные ножки...

- Ешь, ешь, - повторяю.

А она еще:

- Единственно запомнила, как больно взбираться босиком по железной лестнице, затем встретила очень галантных кавалеров в синих халатах и помахала тебе на расставанье весело.

- А вот, - показываю, - и фонтан, - подожди меня, пожалуйста, - смотрю на часы, - здесь.

- Ладно, - заметно погрустнела.

- Ешь, - говорю.

Перехожу на другую сторону улицы. Один фонтан солидный, а два поменьше, я заглянул: немножко снега на донышках, как в вазочках мороженое. Прошелся по кругу и вернулся взором к Фросе на другой стороне. Стоит и держит перед собой гамбургер. Показываю ей зубы - сам будто ем. Она меня поняла и - откусила. Тут на светофоре зеленый свет, и собравшиеся на переходе устремились с разных сторон улицы навстречу - за ними Фросю не видно, и я вздохнул, прохаживаясь вокруг большого фонтана.

Не могу стоять на месте. В который раз посмотрел на часы. Неподалеку остановилась женщина, тоже руку с часами - к уху. Направляюсь к ней, хотя вижу, что это не о н а, но все равно - чтобы удостовериться, решил подойти. В меховой шапке - один нос; подхожу - она отвернулась от меня. Пришлось заглянуть под шапку. Женщина посмотрела на меня испуганно. Вокруг глаз пудрой распыленные морщинки. Иду дальше. А на другой стороне улицы Фрося жует холодный гамбургер. Холодный, наверно, совсем невкусно. Прыгаю. Перед фонтаном ступеньки. Одни - скользкие, лакированные; выбираю те, которые выщерблены. Пока прыгал - небо затуманилось, посыпался снег, и Фрося съела гамбургер. По площади беспрерывным потоком люди, туда и обратно, толпятся перед светофором, но я не знаю, откуда Маша должна, может показаться; стараюсь не глядеть на Фросю, а она смотрит на меня - и я невольно смотрю на нее, и - по выражению ее лица - вижу: какое у меня лицо; тогда заставил себя на нее не глядеть, любуюсь архитектурой, еще подул ветер - на глазах от ветра слезы, не смотрю в ту сторону, и тут Фрося за моей спиной поскользнулась на лакированной ступеньке.

- Что случилось? - оглядываюсь.

- Все на меня смотрят, - показывает на прохожих, которых - пока я у фонтана ожидаю Машу - наверно, тысяча прошла, - смотрят на меня, копируют все мои жесты, каждое движение, потом интерпретируют: каждый по-своему, и после в меня же эти "копии" возвращают.

- А ты не смотри на них, - говорю, - смотри на меня.

- На тебя больно смотреть.

- Пусть будет так, - загрустил, - но это лучше, чем на них.

Побрела назад; только я оглянулся - уже затерялась в толпе; небо приобретает странный серо-буро-малиновый оттенок, и снег начинает сыпаться разноцветный, искрится и сверкает, - когда мне кажется, что они, все они видят, какое у меня лицо, и я не знаю, куда его деть.

Отвернулся от них - и с той стороны, откуда не ожидал, - Маша замахала мне издали рукой, и я спешу к ней навстречу - она прижала руки к груди и рассыпалась в извинениях, тут же выхватила зеркальце и стала рассматривать себя; от зеркальца - зайчик, и ее лицо осветилось, просветлело.

- Все, - говорю, - Маша, на месте - можешь не смотреться.

- Нет, - щеточкой по щекам.

- Да, - утверждаю.

- Я проспала, - объясняет.

Смотрю на часы и удивляюсь:

- Ты поздно ложишься?

- Нет, - отвечает, - ложусь нормально, но долго не могу заснуть.

- Я, - вспоминаю, - тоже сегодня никак не мог уснуть.

- Даже не позавтракала, - жалуется. - Давай чего-нибудь перекусим.

- Можно ко мне домой, - предлагаю. - Я здесь недалеко живу.

Перешли на другую сторону площади, к вокзалу.

- Зайдем на минутку - погреемся, - говорит.

- Почему у тебя одна рукавичка? - спрашиваю.

Сначала, после мороза приятно было погреться в помещении, потом пришел поезд, и в одну минуту пассажиры наносили снега, он растаял, на полу замешалась под ногами грязная каша, а под нею блестели мраморные плитки, на которых легко можно поскользнуться.

Вышли из вокзала, увидела в киоске булочку.

- Хоть раз укусить... - говорит. - А то не дойду до твоей квартиры, - и Маша так улыбнулась мне, как тогда, когда я покупал конфеты и сказал про дырку в сумочке, и - опять у нее ямочки на щеках, а я не ожидал, что она улыбнется.

Я склонился, чтобы поцеловать ее, - прядь волос со лба упала мне на глаза, и я подул на волосы, - успел увидеть, как она робко посмотрела на меня, и одного этого взгляда оказалось достаточно, чтобы сердце забилось иначе.

- Выбирай, - говорю, - тут разные.

- С орехами.

- Что будешь пить?

Не глядя пальцем в стекло.

- Томатный сок?

- Что угодно, - говорит. - А ты?

- Есть не хочу, - отвечаю. - Не так давно перекусил, - вспомнил про половинку гамбургера.

Отошли в сторону, к забору, и тут я увидел в нескольких шагах среди прибывших пассажиров Зинаиду с мальчиком. Она в модном пальто с норковым воротником и в норковой шапке тащила все тот же чемодан, а Павлик повернул лицо ко мне, но взгляд его проскользнул дальше. Я не сразу понял: куда? Моя Маша жевала булочку; вдруг зазвучала труба. У меня было такое настроение, что я не сразу ее услышал, но - услышал; повернул голову - чуть дальше сидел на снегу нищий и дудел в трубу. Тут подъезжает шикарный автомобиль, у которого вместо стекол зеркала. Из него выходит в дорогом костюме с иголочки и с неестественно румяным лицом какой-то важный господин, подхватывает у Зины чемодан и целует ее в щечку. Я еще раз увидел, как Павлик оглядывается на трубу. Она от времени потеряла блеск и заимела матовый цвет пасхального яйца, которое нафабрили не жалея луковой краски. Когда Маша цедила из соломинки сок, совсем рядом прошла Фрося, остановилась около нищего с трубой и бросила ему в шляпу монетку...

Content

Петкевич Юрий
Бессонница