Пикуль Валентин

'Где же немцы'

Пикуль Валентин

"Где же немцы?"

В полдень она стала потихоньку собираться. Тайком от матери Татьяна отложила в отцовский котелок - посуду старого солдата - немного постной гречневой каши, выбрала из-под квохчущих наседок четыре яйца и бережно завернула все это узелком в свой платок. Ковригу домашнего хлеба, еще теплую и душистую после печи, девушка торопливо сунула к себе за пазуху и, таясь по задворкам поселка, сбежала к речке.

На мосту Татьяна остановилась, испуганно огляделась - не видел ли кто ее? Но вроде никто не заметил. С тех пор как фронт придвинулся ближе, поселок как-то затих, собаки и те лаяли реже, только изредка пылили вдоль дорог серые грузовики, да гарнизонные солдаты, как будто им больше нечего делать, стирали свое бельишко на камнях возле речки.

Татьяна скинула босоножки и, держа их в руках, легкими прыжками домчалась до опушки леса. Тоненькая и длинноногая, с трясущимися на затылке от быстрого бега кудряшками, она была похожа на девочку, спешившую в лес за ягодами. Бойким зверенышем нырнула она в сторону от тропы, в самую гущу ольховых зарослей, вдоль неглубокого оврага добежала до старого, поваленного ветроломом дерева. Здесь она остановилась и прислушалась: далекий гул фронтовой перестрелки едва достигал ее слуха, и только высоко в небе кружились два юрких "жучка" - самолеты. Их пулеметное клюканье было едва слышно.

Неожиданно ее окликнули по имени, раздвинулись невдалеке кустарники, и Павел сам вышел ей навстречу. Татьяна тихонько всхлипнув, припала ему на грудь, он нащупал у нее за пазухой хлеб, засмеялся.

- Немцы еще не пришли? - спросил он.

Она молча качнула головой, и он, взяв у нее свертки с едою, повел ее в самую гущу кустарников. В этом году в лесу дико разрослись волчьи ягоды, он увлекал ее в их буйные заросли, багровые ветки хлестали ее по лицу. Они сели. Павел, жадно набрасываясь на еду, сказал:

- Здесь тихо. Давай всегда будем тут встречаться. Ладно? Ну рассказывай, что в поселке-то?

Она пожала плечами:

- Все так же. Нам на двор четырех солдат поставили с лейтенантом. Мама им картошку варит.

- А где живут-то? - насторожился Павел.

- На кухне.

- Небось пристают к тебе, а? Ведь пристают?..

Татьяна вспомнила лейтенанта Володю, фамилии которого она даже не знала: он входил по утрам всегда с одними и теми же словами: "Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало." Дальше он, наверное, не помнил стихов и, зачерпнув воды, шел чистить зубы, очень несуразный и смешной в своих широко раздутых залатанных галифе.

- Чего молчишь? - снова спросил Павел, опуская в котелок ложку. Пристают ведь, наверное, да?

Татьяна одернула юбку и отмахнулась:

- Ой, что ты, опомнись! До этого ли им теперь.

Потом машинально сорвала гроздь красных ягод, повертела их в пальцах:

- Красивые, а ядовитые.

Павел вдруг перестал жевать и спросил:

- А ты чего это смотришь так на меня?

Татьяна отбросила ветку, ответила прямо:

- Дезертир ты, Паша. вот и смотрю. Никогда дезертира не видела, только читала про них.

- Ну, - не сразу ответил он, - смотри, коли хочешь. Только я пропадать попусту не желаю.

Татьяна робко заглянула ему в глаза, коснулась рукою давно небритой впалой щеки:

- Почему? - спросила она жалобно, - ну почему я такая? Ведь любого, как ты, я бы не то что кормить, а.

Она испуганно замолчала, и он тихо напомнил:

- Ну договаривай.

- Просто донесла бы о нем, - неожиданно твердо закончила Татьяна, - а вот о тебе не могу. люблю я тебя, Паша. люблю.

Лицо его, давно не мытое, продымленное у костров, словно осветилось изнутри:

- Любишь, да?.. Это правда?

- Очень, милый ты.

Он запрокинул ей голову и нежно поцеловал в губы. Заметив слезы в уголках ее крепко стиснутых глаз, горячо зашептал:

- Ну-ну, не надо плакать, родная. Вот погоди, придут немцы, так я из лесу-то выберусь. Заживем вместе. Нам ни до чего дела не будет. Пускай дураки воюют.

Татьяна поднялась, взяла котелок, молча пошла в сторону. Он проводил ее немного и, погладив по спине, попросил умоляюще:

- Так ты - не забывай, приходи скорее.

Поутру ударили заморозки. Лейтенант Володя, как всегда, пошел умываться, и под его сапогами уже отчаянно раскалывался хрупкий ледок. Татьяна видела в окно, как он ежится от утренней свежести, и думала о Павле: как-то он провел ночь в лесу, один, на голой земле, в тощеньком ватнике?..

Выбраться к нему для свидания ей удалось только через день. Волчьи ягоды еще издали полыхнули ей в глаза своим фальшивым пламенем, но Павел на этот раз не вышел к ней навстречу. Она долго искала его, исцарапав лицо и руки, потом даже стала звать его:

- Паша, Паша. это я, не бойся!..

Он выполз перед ней, как зверь, откуда-то из трущобы, страшный, рваный, зябко вздрагивая от холода, и первое, что спросил он у нее, было:

- Немцы пришли?

- Нет, не пришли.

Переступив ногами на одном месте, он плачуще сказал:

- Так что же они? Тоже мне, вояки.

Они разожгли маленький костерок, Татьяна подогрела ему домашние щи, дала ему водки. Он выпил, немного пришел в себя, и она сказала ему почти ласково:

- Нехорошо это, Пашенька. Надо бы уж тебе, как и всем.

Лицо у Павла как-то нервно перекосилось, и он больно ткнул ее в бок костяшками пальцев:

- Дура ты! - сказал. - Тебя бы туда, в адище этот. У немца-то техника, он из автоматов по нам шпарит, а мы что?.. Дадут тебе три патрона на день да сухарь еще с куском сахара - вот и воюй.

Татьяна стерпела этот удар, прижалась щекой к его плечу. Павел обмяк, ласково погладил по голове.

- Это не война, - сказал он.

- Ну а другие-то, Пашенька, как же? Воюют ведь!

- Драпают, а не воюют. До войны-то мы в школе вон как пели: "Броня крепка, и танки наши быстры." А где они танки-то? Где самолеты?..

- Неправда, Паша. Вчера через наш поселок целая колонна танков прошла, и всю ночь они грохотали, а самолетов летело туда видимо-невидимо. Правда!

Он не заметил ее наивной лжи, а она попросила:

- Может, вернешься?.. Может, простят тебя?

Он резко отстранился от нее:

- Нашла дурака! Вернуться?.. Чтобы к стенке меня поставили?..

Уходя от него, Татьяна сказала:

- А ведь немцы, Паша, могут и совсем не прийти.

Он промолчал. Потом, сплюнув, махнул рукой:

- Все равно. Мне уже пути обратного нету.

Она приходила к нему еще несколько раз, и почти с ужасом замечала, как дичает этот человек в лесу, без людей и без крова, пугливо вздрагивающий от крика птицы, от каждого шороха. Взгляд у него постепенно становился мутным, он жадно вырывал из рук девушки пищу, просил приносить водку, ругал ее, если она не появлялась в лесу каждый день.

От ватника у него остались одни лохмотья, пилотку он распустил и надвигал ее верха на уши. Злобный и растерянный, вечно голодный и закоченевший, он пугал Татьяну каждый раз, когда появлялся перед нею всегда неожиданно, бесшумно. И она чувствовала, что перед этим он где-то прячется, пока не убедится, что это именно она, и не кто-нибудь другой.

- Немцы пришли? - спрашивал он ее снова.

- Нет, - качала она головой в ответ. - И, наверное, уже не придут никогда.

Он ругал, не брезгуя никакими ругательствами, словно не замечая присутствия девушки, и свои войска, которые не хотят отступать, и гитлеровцев:

- Вот и понадейся, - чуть не плакал он. - Говорили: немцы, немцы, а эти колбасники сами-то воевать не умеют.

Однажды Татьяна целых три дня не ходила в лес, и ей почему-то уже не было жалко Павла. Но потом она вспомнила, какой он был хороший парень до войны, как они встретились впервые в поселковом клубе и как ей завидовали подруги, что ее полюбил такой парень. Она вспомнила, как писал он влюбленные нежные письма, от которых она не могла заснуть по ночам, как он ревновал ее, и ей стало жаль его. Она пошла к нему снова.

Выдался погожий, не по-осеннему теплый день, и легкая паутина летала в воздухе, цепляясь за ветви. Дойдя до обычного места свиданий, Татьяна не стала на этот раз искать его по кустам, звать его ей тоже не хотелось.

И как всегда внезапно он появился откуда-то, будто из-под земли, уже совсем потерявший человеческий облик, только голос у него остался прежним:

- Ты чего так долго не приходила? - спросил он, стоя перед ней, засунув руки в рукава ватника, а глаза горели голодным блеском, пока она разворачивала перед ним сверток с едой.

- О, и водка! - обрадовался он, вздрогнув плечами.

О немцах он в этот день ничего не спросил, и она сказала ему сама:

- Знаешь, наши-то гонят немцев!

- Врешь, - огрызнулся он. - Я сам слышал ночью, как артиллерия ухала.

- Ну так что ж, - продолжала она лгать, - а все равно их гонят.

Он допил водку и передал ей пустую бутылку.

- Все равно, - сказал он хрипло и закашлялся в рукав ватника. - Мне уже все равно.

Татьяна сложила посуду в узелок и встала, собираясь уходить. Он перехватил ее руку, попросил:

- Погоди, побудь еще со мною.

Она покорно присела с ним рядом. Павел поцеловал ее, провел рукой по ее животу.

- Ты любишь меня? - спросил он.

Прямо над их головами села на дерево кукушка, крикнула один раз свое "ку" и, словно испугавшись чего-то, улетела.

- Почему ты молчишь? - снова спросил он.

- Да, - тихо ответила она.

Он прижал ее к себе, умоляюще сказал:

- Только ты не сердись. ладно?..

Он не ласкал ее, а насиловал - грубо, жестоко, по-звериному бесстыдно, изо рта у него нехорошо пахло, и, отдаваясь ему, Татьяна - почти равнодушная, сдерживая крик девической боли, отвернулась в сторону, припав щекою к влажной земле. Глаза ее были широко раскрыты, словно от удивления, что все это так просто и совсем не так, как она ожидала.

Маленькая золотистая букашка взбиралась вверх по тонкой былинке, и Татьяна следила за этой букашкой, которая ползла все выше и выше.

Удар по лицу оглушил ее. Вправляя грязную рубаху, Павел злобно выругался:

- Ты куда смотришь, стерва? Что я тебе, скажи, противен, да? Или уже с другими намусолилась?..

Крепко стиснув оголенные ноги, Татьяна заплакала, закрывая лицо ладонями. Тогда он упал на траву рядом с нею, отрывая ее руки от лица, умоляя:

- Прости же меня, прости. пожалей меня, Танюшка, дорогая. ведь ты видишь, как мне тяжело. Озверел я тут, прости. Вот, погоди, пусть только придут немцы, и тогда. вот тогда.

Когда Татьяна выбралась из леса и переходила мост, в кювете возле дороги она увидела труп человека. Он лежал уткнувшись лицом в мох, и что-то очень знакомое почудилось девушке в его затылке с глубокой ложбинкой, в этих руках, обхвативших простреленную голову. Подойдя ближе, она, преодолев страх, перевернула мертвеца лицом кверху: это был лейтенант Володя, фамилии которого она так и не узнала.

На крыльце ее дома незнакомый солдат в шелковой рубашке, поставив ногу на резные перила крыльца, чистил сапог. Увидав подходившую Татьяну, он сверкнул ей зубами и, подбросив в руке щетку, весело сказал:

- Русс девуш, хорош девуш. Я тебя любить.

И началась новая, совсем непонятная жизнь. Мать плакала по углам, ничего не ела почти и не давала есть дочери:

- Еще, погоди, натерпимся, - шептала она и по ночам варила всего четыре картофелины: две - для себя, две - для Татьяны.

Немцы поселились за стенкой: крепкие зубастые парни с часами на руках, они играли на губных гармошках, каждое утро брились, заставляли Татьяну варить для них обеды из консервов. Девушка поначалу боялась, что они будут обижать ее, издеваться и грубить, и потому она нарочно ходила непричесанной, в старом своем платье. Только иногда в ожидании обеда немцы приходили к ней на кухню, заглядывали в кастрюлю, пробовали еду, просили прибавить то соли, то масла. А тот самый солдат, что чистил сапоги при их первой встрече, улыбаясь Татьяне, хлопал в ладоши и часто пел по-немецки:

Суп готовишь, фрейлин Штейн,

Дай мне ложку, фрейлин Штейн,

Очень вкусно, фрейлин Штейн,

Суп готовишь, фрейлин Штейн.

Прошло несколько дней, как Татьяна не видела Павла, но она думала о нем постоянно. Думала, как тогда, еще в девичестве, когда он писал ей влюбленные письма, а она читала их и была счастлива. И чем больше она о нем вспоминала, тем страшнее ей становилось при мысли, что сейчас где-то в лесу бродит в зарослях волчьих ягод одичавший человек, который ей был когда-то близок и дорог.

В один из вечеров немцы пришли домой возбужденные и шумливые. Оказалось, что завтра им надо идти прочесывать лес, в котором появились партизаны. Они долго чистили свое оружие, сушили сапоги, ходили получать в комендатуру гранаты и автоматные диски.

Татьяна слышала, как они щелкали затворами, считали патроны, о чем-то спорили, потом вынесли свое оружие в сени, составили его в порядке и, наконец, улеглись спать. В эту ночь она не заснула совсем, а когда стало едва светать, она встала и вышла в сени.

Начищенное и смазанное оружие стояло в ровном ряду, прислоненное к стене. Татьяна взяла один карабин, стоявший с краю, вскинула его к плечу. Приклад удобно вдавился в девичье плечо, и, постояв немного в темных сенях, Татьяна тихо вышла во двор.

Удивительно, как ей казалось тогда самой, что она не боялась в этот раз покидать поселок, она даже ни разу не оглянулась назад и остановилась только один раз - над трупом лейтенанта Володи.

Вставало солнце, просыпались птицы; он лежал в прежней позе, охватив окостеневшими руками коротко остриженную голову, раскинув ноги в широких галифе, но сапог на нем уже не было - кто-то снял.

Вскинув карабин на плечо, Татьяна перешла мост и вошла в чащу леса. Серебристая изморозь лежала на поблекших травах, тонконогий кулик, присвистывая печально, перебежал с кочки на кочку. Солнечные лучи, коснувшись золотистых стволов сосен, наполнили их луговыми отсветами. Ноги девушки скользили в промерзлой хвое.

Они встретились неожиданно, и лесной ручей, наполненный черной водою, разделял их на этот раз. Увидев ее, Павел устало сел на пень, тихо спросил:

- Скажи, неужели и сейчас не пришли?

- Нет, - ответила она, скидывая с плеча карабин. - Не пришли сейчас и никогда не придут. прощай!

Карабин наотмашь взлетел кверху, и три гулких выстрела подряд раскололи чуткую утреннюю тишину. Дезертир как-то боком присел на траву и свалился головою в ручей. Черная вода подхватила его длинные волосы и вытянула их по течению.

Татьяна уходила все дальше. Карабин она держала в руке, как солдат, готовый к бою, и с расступавшихся перед нею ломких ветвей осыпались к ногам ярко пламеневшие ягоды.

Был 1941 год.

Как раз начало моей юности.

Content

Пикуль Валентин
'Где же немцы'