Виктория ПЛАТОВА

КОРАБЛЬ ПРИЗРАКОВ

Володе Танакову, с любовью

Все события и герои этого романа вымышлены,

Любое сходство с реально существующими людьми случайно.

Автор

Тот, кто научится молиться, пусть выходит в море.

Д. Герберт, английский поэт

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОХОТНИКИ

…Конечно же, я сразу вспомнила ее лицо.

Иначе и быть не могло, народ должен знать своих героев, тем более таких пикантных. Породистое лицо, растиражированное всеми музыкальными каналами; татуировка, идущая от левого виска к мочке уха, – маленький красно-черный лемур, похожий на полузабытое поджарое божество древних ацтеков. В жизни она была даже привлекательнее, чем на экране, к тому же от нее исходил слабый запах ванили, чуть позже я поняла его происхождение.

Чуть позже.

– Черт возьми, это действительно она! Клио… – шепнул мне на ухо оператор Вадик Лебедев, высоколобый тихушник, подпольный любитель Сартра, Хорхе Луиса Борхеса и съемок на восьмимиллиметровую пленку в стиле мягкого порно. Я и представить себе не могла, что этот неистовый адепт андеграунда следит за траекторией движения поп-звезд. А Клио была именно поп-звездой, любимой игрушкой МТВ и продвинутых молодежных журналов. Два стильных клипа на исходе осени, бесчисленное количество интервью в середине зимы и, наконец, выступления по элитным ночным клубам двух столиц в самом начале весны. В своих задушевных беседах с журналистами она выглядела не такой клинической дурой, как все остальные обитательницы эстрадного Олимпа, во всяком случае, была не прочь продемонстрировать некое подобие осмысленной самоиронии и приблизительное знание теории относительности Эйнштейна.

– Смотри шею не сверни, – посоветовала я оператору Вадику. – Или что-нибудь в этом роде.

"Что-нибудь в этом роде” было явным намеком на хорошо законспирированное мужское достоинство худосочного, подчеркнуто асексуального интеллектуала Вадика Лебедева. И ничего удивительного в этом не было. За поп-звездой Клио водился этот грешок, – как раз в духе отвязной сучки Шарон Стоун, – она умела возбуждать мужское поголовье одним своим присутствием. Даже на невинно-политический вопрос из серии “Как вы относитесь к проблеме этнических меньшинств?” она отвечала так, как будто бы хотела затащить к себе в постель все этнические меньшинства, включая народности тутси и намбиквара. Или не отвечала вовсе, а лишь закидывала ногу на ногу и отсылала назойливых корреспондентов с их назойливыми диктофонами к своему басисту (потрясающе красивому негру, который до встречи с продюсером Клио прозябал в аспирантуре Московского университета). Или к своему ударнику (потрясающе красивому филиппинцу, который до встречи с продюсером Клио горбатился в каком-то кафе на площади трех вокзалов).

Негр, филиппинец, две мулатки на бэк-вокале, два латиноса на подтанцовках, хорошо обработанная и хорошо поданная этническая музыка, двусмысленные фразочки, двусмысленные тексты, туманные теории о вреде бюстгальтеров, – словом, Клио была та еще штучка. А ее телевизионный флирт со всей страной был лениво-неагрессивен и в то же время так неприкрыт, что она всерьез претендовала на то, чтобы стать последним секс-символом уходящего столетия.

И вот теперь этот секс-символ находился в опасной близости от нас, в зачумленном аэропортишке маленького городка на самом востоке страны, где и слыхом не слыхали о VIP-персонах подобного масштаба. Клио прилетела сюда из Южно-Сахалинска, на частном самолете своего бой-френда, нефтяного магната с такой сомнительной фамилией, что при одном ее упоминании сразу же хотелось схватиться за пистолет. Знающие люди поговаривали, что, помимо постоянно озабоченного перекачкой за рубеж огромных сумм нефтяного магната, Клио спит еще и со всей своей командой, а также с половиной редколлегии модного музыкального журнала “Old Home Movie”. Именно этот навороченный журналец для золотой молодежи негласно влиял на все эстрадные чарты в стране. Хотя, объективности ради, нужно было признать, что Клио занимала свои первые места совершенно заслуженно.

Что-то такое в ней было – легкая сумасшедшинка, немного заспанная сексапильность. И даже татуировка на лице ее не портила и казалась вполне естественной.

– …Ну и телка, мать твою, – не смог сдержаться откомандированный для встречи московской знаменитости старпом Вася. – За один только просмотр нужно деньги брать. Даже зачесалось все.

– Чаще мыться надо, – с непонятной ревностью ответил Вадик и вскинул видеокамеру.

А я подумала о том, что нас ждут веселенькие две недели в открытом море. Если эта сексапилка Клио будет по поводу и без повода шастать по палубам, то мужички перестреляют друг друга из подведомственных карабинов, и рейс сразу же оправдает название экстремального.

…Мы с оператором Вадиком торчали в этом дальневосточном захолустье уже два дня. Пара идиотов-подвижников, рекрутированные малоизвестной туристической фирмой для съемок видового фильма о новом маршруте. Маршрут имел романтическое название “Скорбное безмолвие тюленей” и стоил бешеных денег. Летние каникулы в Швейцарских Альпах, зимние каникулы на Сейшелах и рождественская неделя в Париже на полном пансионе обошлись бы пресытившимся нуворишам гораздо дешевле. А именно на них и был рассчитан весь дерзкий замысел руководителей турфирмы, представившихся нам с оператором Вадиком Лебедевым Петром и Павлом. Почти апостолы, подумала я при первой встрече с ними. Два брата-акробата с глазами проворовавшихся вице-президентов фондовой биржи.

Но красота и изящество замысла поразили меня: долой окультуренную Юго-Восточную Азию и заплеванную туристами старушку Европу, да здравствует Охотское море и прочие задворки исторической Родины. При ближайшем рассмотрении идея Петра и Павла оказалась содранной с кенийского сафари и в их изложении выглядела следующим образом: в маленьком порту желающих принять участие в круизе уже ждет корабль, на котором они отправляются за тюленями (ничего криминального, лицензия на охоту, квоты на отстрел ластоногих и все соответствующие документы уже получены). Больше всего “апостолы” упирали на слово “экстремальный”. Экстремальным было время года, выбранное для круиза (апрель в Охотском море изобиловал большим льдом и минусовой температурой); экстремальными были условия пребывания на судне: никаких расслабляющих бассейнов с подогревом на верхней палубе, никакой развлекательной программы до четырех утра, никаких дорогих шлюх с повадками выпускниц психологического факультета, никакого стриптиза – ни мужского, ни женского. Дурно пахнущая корабельная реальность и полное подчинение суровому капитану в свитере из исландской шерсти, из всех прелестей – только охота. Иных увеселений во льдах нет и не будет.

Хотя…

Все это выглядело несколько тухловато, но Петр и Павел уверили нас, что в скором времени от желающих отбоя не будет, это ведь не просто отдых, а еще кое-что из области психоанализа, ноу-хау. И первую партию сумасшедших миллионеров-мазохистов ожидают сюрпризики. Да такие, что закачаетесь, господа кинематографисты. Мы над этим проектом полтора года бились, уж вы поверьте, скучать не придется. Раскрывать карты апостолы не стали, пообещав нам, что мы узнаем обо всем на месте. А наша задача – добросовестно зафиксировать все на пленку и по приезде в Москву сочинить десятиминутный рекламный ролик о скорбном безмолвии тюленей. За это Петр с Павлом пообещали нам кругленькую сумму в тысячу долларов на каждое кинематографическое рыло, бесплатный проезд за счет фирмы в оба конца и отдельную каюту на корабле. Перспектива получить тысячу долларов да еще бесплатно полюбоваться на красоты большого льда в конце концов перевесила сомнительное удовольствие провести две недели в обществе стерильного Вадика Лебедева.

И я согласилась.

Вадик тоже согласился. Попробовал бы он не согласиться, – дома его ждали безработная жена (“Моя пиранья”, – меланхолично называл ее Вадик) и мальчики-двойняшки, постоянно изводившие папочку жутковатыми просьбами о киндер-сюрпризах.

Перед самым отъездом я встретила в букинистическом на Кузнецком мосту капитана Лапицкого, своего демона-искусителя. Совершенно случайно. Когда-то давно, в самом начале моей неудавшейся карьеры суперагента, я назначила ему первое деловое свидание именно в этом букинистическом.

– Пожалуй, Москва тесновата для нас двоих, Ева, – заметил Лапицкий, ничуть не удивившись нашей встрече. – Все время сталкиваемся. Как ты?

Я была многим обязана ему. Документы, по которым я жила и с которыми собиралась умереть, были сделаны в его конторе. Царский подарок, вот только приручить меня Лапицкий так и не смог. Или не захотел.

– Пока еще живу. Несмотря ни на что, – исчерпывающий ответ, ничего не скажешь.

– Слышал, ты теперь внедрилась на студию документальных фильмов? Поднимаешь отечественную документалистику?..

– Слышал или знаешь?

– Сдаюсь-сдаюсь. – Он поднял руки, защищаясь. – Конечно, знаю. Вынужден присматривать за тобой, чтобы ты не вляпалась еще в какую-нибудь историю. На твой век их, пожалуй, хватит.

– Я тоже так думаю.

– Может быть, пообедаем как-нибудь? Следующий вторник тебя устроит?

– Увы. В следующий вторник я буду совсем в другом месте. И совсем в другом часовом поясе.

– Подвернулась работенка?

– Что-то вроде того, – мне не хотелось вдаваться в подробности, а фээсбэшник Лапицкий чересчур явно напоминал о прошлом, от которого я так хотела избавиться.

– Береги себя, – сказал он мне на прощание, сунув под мышку “Опыты” Монтеня 1884 года издания.

Я бежала от него, как бегут с поля боя поверженные войска, теряя на ходу амуницию и походные кружки. В Москве хозяйничал апрель, а в сумочке у меня уже лежал билет на самолет Москва – Южно-Сахалинск с промежуточной посадкой во Владивостоке.

…Встреча на Кузнецком мосту была всего несколько дней назад, и вот теперь мы с Вадиком Лебедевым и старпомом Васей встречали в дальневосточном аэропорту эстрадную диву. Клио была предпоследней в списке из тринадцати человек, согласившихся на авантюру в Охотском море, почему меня не насторожило тогда это число? Наверное, потому, что под номером четырнадцать и пятнадцать шли мы с Вадиком Лебедевым, не пассажиры и не обслуга, промежуточное звено в истории эволюции.

Клио стояла предпоследней в списке, но прилетела последней. Она была восхитительно одинока на трапе частного самолетика в песцовой шубе до пят и солнцезащитных очках, – никакого эскорта, только дорожный баул из хорошей кожи и зачехленное ружье.

…Идея увязаться за старпомом и отснять приезд Клио принадлежала Вадику. Еще никто из прибывших за последние сутки туристов не удостаивался такой чести, хотя их список внушал уважение и мог составить конкуренцию как экономическому форуму в Давосе, так и воровской сходке авторитетов в предместье Ростова-папы. В числе приглашенных в круиз были управляющий крупного коммерческого банка, преуспевающие бизнесмены с задатками сырьевых королей, парочка типов с явно криминальными подбородками, один известный хоккеист, один политик федерального масштаба, одна иностранка, кажется из Швейцарии. И даже один ребенок.

Девочка лет тринадцати, дочь банкира. Я не успела узнать ее имени, только один раз слышала, как отец назвал ее Карпиком. Карпик была откровенно некрасива, и к тому же бедная крошка едва заметно прихрамывала на левую ногу.

Впрочем, у нас еще будет время познакомиться со всеми поближе, две недели в море этому поспособствуют.

Пока я предавалась подобным размышлениям, Клио спустилась с трапа и была тотчас же облаяна двумя аэропортовскими собаками, единственными, кроме нас, свидетелями ее прилета. Встреча поп-звезды прошла на уровне, ничего не скажешь, я даже почувствовала нежность к косматым дворнягам. Впрочем, Клио все сразу же поставила на свои места, подняв с земли камень и запустив им в собак, провинциальное детство научило ее держать стойку. Собаки, поджав хвосты, отправились под ржавеющий вертолет сельхозавиации, а Клио наконец-то обратила свой взор на встречающих.

– Эй, беби, – повелительно сказала она Вадику, – греби-ка сюда.

Вадик, с работающей камерой на плече, ринулся на зов. Мы со старпомом Васей последовали за ним.

– Значит, так, беби, – Клио подняла на оператора чуть тяжеловатые веки, – сейчас ты свернешь свой хобот и больше не сделаешь ни кадра в моем присутствии. А если попытаешься химичить, я тебя укокошу, – для убедительности Клио похлопала по зачехленному ружью. – У меня есть лицензия на отстрел таких вот сохатых. На будущее учти, что эксклюзивное право на съемки нужно получать у моего продюсера. Так что халява у тебя не пройдет. И вообще, я на отдыхе, так что адьес, мучачос.

Закончив тираду, Клио обворожительно улыбнулась. И маленький бриллиант, вправленный в ее передний зуб (интересно, сколько стоит это удовольствие?), ослепительно сверкнул. Ну и сука, восхищенно подумала я.

– Ну и сука! – шепотом озвучил мои мысли старпом Вася. – Кого угодно с ума сведет.

Обмякший Вадик нехотя пробормотал полагающиеся случаю слова извинения и зачехлил камеру. Клио, даже не удосужившись выслушать его до конца, равнодушно осмотрела наше блеклое трио и остановила взгляд на Васе.

– Ну, где ваша лоханка? – спросила она.

– Не понял? – Вася даже опешил от такого пренебрежения к кораблю, который он представлял.

– Господи ты боже мой! Где плавсредство-то? Или так и будем торчать в этой дыре до Страшного суда?

Это было сильно сказано, особенно если учесть, что самолет Клио приземлился всего несколько минут назад.

– Собственно, все ждут только вас. – Я нашла нужным вмешаться, очень уж мне не понравился тон этой зарвавшейся Мадонны российского разлива. – А Страшный суд без вашего участия потеряет всю свою прелесть.

Смотрите-ка, кто разговорился, – именно эти эмоции отразились на холеном личике Клио, даже вытатуированный лемур надменно приподнял хвост; но скандалить с дамочкой в вытертой собачьей дохе (эту доху с барского плеча бросил мне старпом Вася, ужаснувшийся моему легкомысленному московскому пальтецу) певица посчитала ниже своего достоинства.

– Тогда поехали. – Клио с ружьем в руках – ни дать ни взять маленькая охотница, заблудившаяся амазонка, – двинулась в сторону одиноко стоявшего у кромки поля “козла”, она безошибочно выбрала направление. Дорожный баул так и остался стоять на полуразвалившейся бетонке, певица следовала своим собственным правилам игры, включавшим обязательное присутствие гостиничных “боев”, пусть даже и без униформы.

На этот раз старпом Вася оказался проворнее оператора. Он моментально подхватил вещички Клио и отправился следом за ней. Мы с Вадиком тоже потянулись к “козлу”. Клио уже ждала нас у машины. Она брезгливо стукнула носком хорошо начищенного сапога (та же добротная кожа, из которой сделан баул, надо же, какой ансамбль, машинально отметила я) по шине и попеняла подошедшему Васе:

– Не лимузин, однако.

То ли еще будет, голубушка, с тихим злорадством подумала я, ты еще не видела “Летучий голландец”, на котором мы собираемся выйти в море, – поверь, он не стоит и четверти тех денег, которые отвалил за этот круиз полумифический нефтяной магнат. Не в меру засуетившийся старпом открыл заднюю дверцу “козла” и радушно распростер руки:

– Прошу!

Клио хмыкнула, но в машину все-таки села, и даже без особых стенаний, не такая уж ты законченная стерва, какой кажешься на первый взгляд. Стараясь не оскорбить Клио своей чрезмерно демократичной дохой, я осторожно плюхнулась рядом и подобрала ноги под себя. Вадик же устроился на переднем сиденье рядом с Васей, ничего другого ему не оставалось.

– Долго ехать? – спросила Клио.

– Не очень. Минут двадцать пять, не больше, – ответил угнездившийся на водительском месте старпом Вася и повернул ключ зажигания.

В двадцати пяти минутах езды от зачумленного аэропортишки, в маленькой, забитой льдами бухте, находился его сводный брат по материнской линии – такой же зачумленный порт: отвратительного вида сейнера и траулеры, несколько неповоротливых туш зверобойных судов, почивший в бозе портовый кран и халупа, гордо именуемая головным административным зданием. На ближних подступах к порту высились терриконы из окаменевших на морозе внутренностей животных: все тот же абориген-старпом Вася пояснил нам, что два последних года зверофермы отказывались брать их на переработку. Можно только представить себе, как все это размерзшееся великолепие будет подванивать к середине августа, слава богу, что к тому времени экспериментально-экстремальный круиз “Скорбное безмолвие тюленей” забудется как страшный сон.

…Некоторое время мы ехали молча. Но Клио, видимо, была не из тех, кто может долго сохранять молчание.

– Может быть, познакомимся?

– Ева, – скромно сказала я. – А это Вадим, наш оператор.

Вадик с готовностью потряс затылком, а я продолжила:

– Будем снимать весь круиз для рекламного ролика.

– Милое дело, – равнодушно поощрила наши начинания Клио. – Ничего, если я закурю? Это не оскорбит ничьих религиозных чувств?

Эту фразу в ее исполнении я уже слышала в одной из псевдоаналитических музыкальных программ, которые упорно старалась не смотреть. И все равно смотрела. И даже знала, что последует после этой фразы: она достанет трубку, маленькую шкатулку и специальную машинку для забивки табака. На всю процедуру у нее уйдет не больше тридцати секунд.

– Курите, курите, – сказал старпом Вася, на дух не переносивший табачного дыма. Это была большая жертва с его стороны.

Клио тотчас же вынула из недр своего песца все ритуальные принадлежности и проделала все ритуальные жесты: на это ей действительно хватило тридцати секунд. Откинувшись на сиденье, она затянулась и выпустила из ноздрей первую порцию дыма, сильно отдающего ванилью. Так вот откуда шел этот запах! Он тотчас смещался с сильнодействующими духами Клио и забил все остальные ароматы “козла”: подтекшего бензина, холодного кожзаменителя на сиденьях и стойкого мужского пота.

Старпом Вася только крякнул, но от комментариев воздержался. А я подумала о том, что он не только крякнул, а и многозначительно хмыкнул, если бы увидел то, что увидела я. Трубка Клио – вот что занимало мое воображение все оставшееся до порта время. Должно быть, она была сделана на заказ, а если и куплена, то только в недрах бесстыжей Латинской Америки, которую, по утверждению ее продюсера, Клио так любила и в которой отсняла все свои клипы.

Сама трубка представляла собой искусно вырезанного невозмутимого индейца, сидящего лицом к курящему, а вот чубук ее был не чем иным, как… Незакомплексованный районный сексопатолог назвал бы это эрегированным членом.

Забавная штучка, ничего не скажешь, пощечина общественному вкусу.

Певица почти не выпускала ее из губ, и это выглядело откровенной провокацией. Я представила себе этот занимательный предмет в тесной кают-компании, в активной, начиненной оружием и пропитанной запахом тюленьей крови мужской среде, и даже поморщилась.

– Не хочу вмешиваться. – тихо сказала л Клио, – но ваша трубка… Не слишком ли двусмысленно?

– Вас это шокирует? – весело спросила она.

– Меня – нет.

– Так в чем же дело? Или мы уже подрастеряли все завоевания демократии?

– На борту, кроме взрослых, есть тринадцатилетний ребенок.

Клио обворожительно улыбнулась и выпустила мне в ли по струю дыма:

– Мальчик или девочка?

– Девочка.

– Тем лучше. Думаю, когда она вырастет, она меня не осудит.

Исчерпывающий ответ, прения можно закрыть, во всяком случае, на ближайшие две недели. И вообще заткнуться и молча наблюдать, как приближаются тусклые огни порта на самой оконечности земли… Свет фар нашего “козла” выхватил из темноты залежи смерзшихся внутренностей животных. И несметное количество чаек, копошащихся в них.

– Жизнеутверждающее местечко, – прокомментировала их появление Клио. – Во всяком случае, теперь я знаю, как выглядит рай для птичек…

Спустя несколько минут машина свернула к дальнем причалу, у которого был пришвартован корабль, – на ближайшие две недели он станет нашим домом. После тесного общения со старпомом Васей, который отвечал за связи с общественностью, мы уже имели о нем некоторое представление, но полноценная экскурсия была обещана нам только по приезде всех пассажиров.

Клио была последней в списке. Теперь приехала и она.

Значит, сегодня, в крайнем случае – завтра утром, мы наконец-то обстоятельно все осмотрим. Нельзя сказать, что это вызывало во мне какой-то особенный энтузиазм: слишком крутые трапы, слишком низкие потолки (“Подволоки”, – методично поправлял меня старпом Вася), слишком навязчивое аварийное освещение… Но после возвращения в Москву мой тоскливый бюджет режиссера-монтажера пополнится на тысячу долларов, так что на неудобства можно закрыть глаза…

– Ну, считайте, что добрались, – провозгласил молчавший до сих пор старпом Вася и заглушил мотор. – Добро пожаловать на “Эскалибур”.

И, как всегда, запнулся на почти непроизносимом для русского человека названии корабля. Это заметила не только я, но и Клио.

– “Эскалибур”, надо же! – Она выпорхнула из “козла” и, задрав голову, с сомнением оглядела нависшее на причал судно: контуры его верхней палубы терялись во тьме. – Только что придумали название, признавайтесь?..

Клио была недалека от истины, и я в который раз за вечер поразилась ее веселой нагловатой проницательности: еще совсем недавно, до модернизации и косметического ремонта, наша прогулочная яхта была зверобойным судном ледокольного класса, честно отпахала на Советскую власть десяток лет и называлась “Збруево”.

Но Клио не торопилась подниматься на борт. Широко расставив ноги (точно так же делали ее обожаемые латиносы на подтанцовках), она несколько минут рассматривала общий абрис судна. С причала корабль казался огромным, но был явно недостаточно освещен. Да и вообще, нужно признать, не очень-то он смахивал на пассажирское судно.

– Н-да… Судя по всему, это не “Титаник”. И не “Жорж Филиппар”. Буду подавать рекламацию, – наконец вынесла свой вердикт она.

– Я тоже надеюсь, что не “Титаник”, – заявил Вася. – Хотя отсутствие айсбергов гарантировать не могу.

По странному стечению обстоятельств вчера вечером, по агентурным сведениям Васи, в бильярдной смотрели именно “Титаник” с Леонардо ди Каприо, – там был установлен видеомагнитофон, а один из пассажиров, губернатор маленькой области на северо-западе, прихватил с собой целую коллекцию видеокассет.

– Ну ладно, пойдемте, – вздохнула Клио.

И первой поднялась по трапу. Мы потянулись за ней.

Я валялась на койке и пыталась читать прихваченного из Москвы Мелвилла (его “Моби Дик” я нашла самой соответствующей случаю книгой), а Вадик ходил из угла в угол. Было видно, что чертова Клио произвела на него неизгладимое впечатление и не шла ни в какое сравнение с его безработной женой, которую я мельком видела в аэропорту (меньше всего она была похожа на пиранью, скорее на безмятежное парнокопытное).

– Ты можешь не мелькать? – наконец не выдержала я.

– Как она тебе? – наконец не выдержал Вадик.

– Кто?

– Да Клио!

– Ничего особенного. – Я мстительно улыбнулась. – Обыкновенная шлюха. Провокаторша. Пол Гапон в юбке.

Здесь я погрешила против истины – Клио явилась нашему взору не в юбке, а в разгильдяйских кожаных брюках а-ля Дженнис Джоплин.

– Ты думаешь?

– Вадик, будем смотреть правде в глаза. У тебя нет никаких шансов.

Вадик вздохнул и бросился к зеркалу у умывальника. Зеркало, почему-то заключенное в претенциозно-вычурную раму, было единственной достопримечательностью нашей спартанской каюты. Единственной, если не считать неважнецкой репродукции картины Доу “Потерпевшие кораблекрушение”, – самый необходимый атрибут для начала круиза, ничего не скажешь.

"Потерпевшие кораблекрушение” висели прямо над памяткой пассажирам на все случаи жизни. Простенькая отксерокопированная памятка никак не вязалась с обшитыми дубом стенами и простенками, затянутыми гобеленовой тканью, – легкомысленные райские птички, не имеющие ничего общего с суровой действительностью, которую и предрекал перечень стихийных бедствий в памятке. Самым невинным из них было наше совместное пребывание в одной каюте – до сих пор я не воспринимала Вадика как мужчину, и он платил мне той же монетой.

Вадик занимал верхнюю койку, мне же досталась нижняя. Кроме двухъярусной кровати, сколоченной из того же дуба, что и стены, и умывальника, в узкой каюте место нашлось только бельевому шкафчику, небольшому столу и паре стульев, привинченных к полу. На столе в низкой вазе, больше напоминающей дешевую пепельницу, стояли орхидеи с розовыми глянцевыми лепестками – прощальный жест Москвы, воздушный поцелуй туристической фирмы, отправившей нас сюда. И корабельные часы-будильник, стилизованные под рулевое колесо. Я сильно подозревала, что эта каюта (в то время, когда “Эскалибур” носил еще ничем не примечательное имя “Збруево”) принадлежала кому-нибудь из мелких корабельных сошек – то ли мотористам, то ли рулевым матросам. Интересно, какие апартаменты достанутся Клио?..

Вадик тем временем яростно рассматривал в зеркале свою физиономию.

– Значит, никаких шансов, – повторил он мои слова, даже не поставив в конце вопросительный знак. – К тому же я забыл свою зубную щетку…

– У меня есть запасная, – успокоила я Вадика.

– У тебя повадки старой девы.

– Ты ведь женатый человек, Вадик, примерный семьянин, – мягко сказала я. – Что ты можешь знать о старых девах?

– Все. – Вадик потряс скошенным подбородком. – Я ведь женат на старой деве.

– Да? Кто бы мог подумать!

– Можешь не сомневаться. Старая дева – это мироощущение. Это образ жизни. Шерстяные трусы зимой и хлопчатобумажные лифчики летом. Моей жене даже в голову не приходит сделать педикюр. У тебя ведь тоже нет педикюра, правда?

– Правда, – запираться бессмысленно, ночью он вполне может заглянуть ко мне под одеяло с китайским карманным фонариком в зубах.

– Вот видишь! – Вадик снова уткнулся в зеркало, и в эго время маленький радиоприемник, торчавший в нише у изголовья наших коек, чихнул и. кряхтя, донес до нас голос капитана: “Уважаемые господа! Капитан и команда приветствуют вас на борту “Эскалибура” и приглашают на торжественный ужин. Сбор в кают-компании корабля через сорок минут”.

– Интересно, нас это касается или нет? – Вадик задумчиво потер подбородок. – Или по-прежнему будем столоваться в людской?

В первые дни своего пребывания на корабле мы обедали и ужинали в столовой для экипажа, но успели познакомиться только с одним из трех рулевых, флегматичным эстонцем Хейно, палубным матросом Геной и мотористом Аркадьичем. Хейно все время старался подсунуть мне перец, солонку и лишние бумажные салфетки, что было расценено Вадиком Лебедевым как изысканное чухонское ухаживание. А Гена и Аркадьич были обладателями таких разбойных физиономий, что я всерьез опасалась, как бы они со временем не подняли бунт на корабле. До сих пор мы не знали точного количества обслуживающих круиз людей. Старпом Вася сказал нам, что, помимо пассажиров, на корабле находится тридцать человек команды. Ровно в два раза больше, чем пассажиров, но это то минимальное количество, которое необходимо для поддержания жизнеобеспечения “Эскалибура”. Обычно же на судах такого класса людей бывает в три раза больше.

В дверь каюты постучали – довольно деликатно.

– Открыто! – гонким голосом пискнул Вадик, не отходя от зеркала. – Открыто, входите!

Дверь каюты широко распахнулась, и на пороге появился молодой человек, которого до сегодняшнею дня я не видела ни разу. Как жаль, что я не видела его ни разу, иначе мне было бы чем занять свое воображение в оставшиеся до выхода в море дни. Широкие плечи молодого человека были втиснуты в парадную тужурку с надраенными пуговицами, а воротничок-стойка подпирал самый крутой и надменный подбородок, который я только видела в жизни. Молодой человек держал перед собой поднос, на котором лежал узкий длинный конверт.

– Нам почта? – спросил у молодого человека Вадик Лебедев.

Матрос раздвинул губы в улыбке и молча взял под козырек.

Вадик подскочил к двери, на секунду скрыв от меня восхитительный подбородок, и взял конверт с подноса.

– Вы свободны, голубчик, – сказал он молодому человеку надменным тоном промотавшегося аристократа.

Матрос снова козырнул и позволил себе улыбнуться еще шире. Только его глаза смутили меня, они никак не вязались с простецкой улыбкой и самодовольным подбородком, – чересчур цепкие, чересчур умные, моментально оценившие и название книги у меня в руках, и маленькую дырку на чулке, о которой я совершенно забыла. Я поджала ноги и ответила матросу такой же улыбкой. Интересно, где они вербовали экипаж, если на побегушках у них такие милые молодые люди? Но закончить анализ я не успела – Вадик захлопнул дверь и углубился в изучение содержимого конверта.

– Мы тоже приглашены, – наконец сказал он. – Столик номер три.

– Счастливое число.

– А форма одежды? – вдруг взволновался Вадик. Ко всем своим недостаткам он оказался еще и классическим занудой. – Нам ничего не сказали о форме одежды.

– А как ты думаешь? Первый ужин на корабле, две женщины, себя я не считаю, – одна иностранка, другая хуже чем иностранка. Плюс тринадцатилетняя дочка банкира, на которую дядя-оператор еще может произвести впечатление своей видеокамерой. Форма одежды парадная, милый мой. У тебя есть что-нибудь подходящее случаю?

– А у тебя?

– Я первая спросила. Но на всякий случай учти, что я могу поделиться только лишней зубной щеткой.

Два владельца-“апостола” турфирмы Петр и Павел не дали нам никаких указаний насчет торжественных ужинов в кают-компании, поэтому вещи в моей сумке слабо соответствовали моменту: два свитера, джинсы и спортивный костюм, остальной экипировкой, соответствующей убийству тюленей, нас обещали снабдить на корабле. Пока я размышляла об этом, в дверь каюты снова раздался деликатный стук.

– Опять вы? – сказал Вадик матросу, открывая дверь. – Мы даже соскучиться не успели. Что еще не слава богу?

– Капитан убедительно просил не опаздывать, – кротко сказал обладатель крутого подбородка, продолжая бесцеремонно разглядывать содержимое нашей каюты. – Он не любит, когда опаздывают. Дисциплина – его культ.

– Хорошо, мы будем вовремя. Спасибо за предупреждение.

Матрос снова козырнул и теперь уже сам закрыл дверь.

– Наглый тип, – не удержался Вадик. – Если вся команда такая – еще неизвестно, кого нужно отстреливать, несчастных ластоногих или этих красавчиков.

– Ты просто ревнуешь. К его подбородку. Вадик счел за лучшее пропустить мое замечание мимо ушей.

– В кают-компании лучше всего появиться через тридцать девять минут. То есть за минуту до назначенного срока. Такая ненавязчивая пунктуальность поражает командный состав в самое сердце, – назидательно сказал Вадик. – К нам сразу же отнесутся с уважением.

Я с сомнением оглядела Вадика: одно вовсе не вытекало из другого.

– Пойду пройдусь, – сказала я.

– Так не забудь. Ровно через тридцать девять минут, – крикнул он мне вслед.

Я вышла из каюты в одном свитере: именно в нем я собиралась предстать перед высшим обществом корабля через сорок минут. Пардон, через тридцать девять…

…География корабля была для меня тайной за семью печатями, и в какой-то момент мне показалось даже, что я просто-напросто заблудилась в хитросплетениях корабельных переходов. Но спросить было не у кого – “Эскалибур” казался вымершим. Я вспомнила, что старпом Вася говорил нам о том, что команда на судне сокращена до минимума: людей было ровно столько, чтобы поддерживать основные службы корабля, не более того. А сейчас мне пригодился бы кто угодно, даже застенчивый рулевой Хейно: он без труда мог бы вывести меня наружу. Но, так никого не встретив по дороге и несколько раз споткнувшись о чересчур крутые трапы, я все-таки оказалась наверху.

Было довольно холодно, и я поняла, что долго в одном свитере не продержусь. На палубе горело несколько тусклых корабельных фонарей, отчего темнота вокруг выглядела совсем уж безнадежной, о небе над головой и воде где-то далеко внизу можно было только догадываться. В самой глубине “Эскалибура” шла какая-то неведомая мне жизнь, как будто бы его сердце билось – спокойно и тяжело.

Пошел снег, я подставила ему разгоряченное лицо. И долго стояла, закрыв глаза.

Через полчаса я увижу их всех. Тринадцать пассажиров, не считая нас с Вадиком.

"Тринадцать человек на сундук мертвеца и бутылка рому”. Кажется, я произнесла эти слова вслух и даже немного испугалась своего голоса – таким неестественным он показался мне в абсолютной тишине. И потому закончила куплет пиратской песенки уже про себя: “Пей, пока дьявол не заберет тебя до конца, йо-хо-хо, и бутылка рому”.

Но, очевидно, не только мне пришло в голову совершить моцион перед ужином и подышать свежим воздухом этим вечером. Совсем рядом я услышала приглушенный разговор. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то нарушил мое уединение, и потому я отступила в тень, которую отбрасывал на палубу спасательный бот. И только потом сообразила, что и так останусь невидимкой для ведущих беседу. Так же, как и они останутся совершенно невидимыми для меня, – на палубе было слишком темно. Впрочем, спустя секунду я поняла, что говорит только один, – голоса второго я так и не услышала. Это был довольно странный разговор, начало которого я, занятая своими мыслями, пропустила.

– А ведь я вас узнал. – Конечно, это был старпом Вася, за два дня я хорошо запомнила его голос с легкой хрипотцой: в свободное от вахт время Вася бренчал на гитаре и неловко подражал Высоцкому. – Не сразу, конечно, но узнал. Сопоставил кое-какие фактики… Из нашего вчерашнего совместного времяпрепровождения. И продолжительной дружеской беседы. Что скажете?

Спутник Васи молчал, видимо, ему нечего было сказать. Старпом говорил задушенным голосом, почти шептал, но тишина и близость воды позволили мне хорошо расслышать каждое из сказанных слов. Они были почти ласковыми, но в них чувствовалась скрытая угроза.

– Я ведь сам начинал это дело когда-то… Город Питер, бывший Ленинград, девяносто второй год…

Это вам о чем-нибудь говорит? Вижу, что говорит… Потом его, конечно, у нас забрали, сами понимаете, такие дела на другом уровне расследовались. А я им тогда очень увлекся, и даже когда из органов меня… Когда ушел… Долго еще материалы собирал, да и статейки вырезал специально. Вы же помните общественный резонанс. С последним вы тогда просчитались, но не волнуйтесь, он даже точно описать вас не смог. Никто бы не смог… Но кое-что он все-таки рассказал. И об одной детальке, от которой никуда не спрячешься, которую ничем не выжечь, даже каленым железом. Вы вот наверняка вывеску подретушировали, если полностью не сменили. Только вывеска ваша была неглавной, ее и не запомнил никто… А вот деталька эта была главной. Можно сказать, единственной, которую запомнили. Вы, конечно, и про нее думали. Даже изящно все оформили, ничего не скажешь. Вы умный человек, сообразили. Даже тот, кто искать будет, не найдет. Для этого надо нюх иметь. И оч-чень чувствовать. Я вот сразу почувствовал… Спокойно-спокойно, не стоит горячиться, а то ведь я могу эту вывеску ненароком попортить.

Я и представить себе не могла, что симпатичный Вася может так развязно кому-то угрожать. А его собеседник (впрочем, его трудно было назвать собеседником) по-прежнему молчал.

– Очень меня это дельце в свое время восхитило. Четыре года всех за нос водили, рисково работали, да так и не попались, потрясающий вы человек, просто преклоняюсь перед вами, – не унимался Вася. – К тому же, если честно сказать, я на вашей стороне. Это, конечно, радикальный способ, но.

– Сколько? – наконец-то прорезался второй. Его голос больше был похож на шелест листвы, стертый, абсолютно лишенный интонаций. Не голос, а фантом голоса.

– Дельный разговор. – Вася хмыкнул и стал удивительно неприятен мне. – Поговорим, когда вернемся. Не будем омрачать путешествие, вы как думаете? Сумма потребуется значительная, ну, для вас, я думаю, это копейки. А для меня целое состояние. Нужно перебираться на материк да семьей обзаводиться, род, так сказать, продолжать. А то что-то застрял я в этой дыре, никакого просвета. Денег с гулькин нос, всего и богатства, что комнатуха в портовой общаге. Так бы и подох здесь, если бы не наша случайная встреча. Очень ей, представьте, рад. Правда, сначала, когда скумекал, что вы – это вы, даже дрожь прошла по позвоночнику. Испугался, представьте себе. А потом понял: мы с вами интеллигентные люди, так что всегда договориться можем. Вы как думаете?

Невидимый собеседник старпома молчал: видимо, он думал сейчас то же, что и я: разухабистый компанейский старпом Вася Митько – самый банальный, самый заурядный шантажист. Ничего себе страсти для респектабельного зверобойного судна! Я даже поежилась.

Не дождавшись ответа, Вася возобновил монолог. Теперь угроза в его голосе уже не была завуалированной, она становилась явной:

– А я, хоть и интеллигентный человек, со стволом не расстаюсь. Пять лет в зверобойной флотилии, приучился, знаете ли. У меня и табельное есть, я его не сдал в свое время… Прав оказался. Времена сами знаете какие. Я его под подушку кладу. Ну, это так, к слову. Меня вам опасаться не стоит, я – могила. Думаю, мы друг другу сможем помочь. И забудем обо всем навсегда. Вам ведь это как никому нужно, при ваших нынешних деньгах и положении, прав я или нет?

И снова визави старпома отделался глухим молчанием.

– Вот и ладушки, считайте, что договорились. А сейчас расходимся, буду рад увидеть вас на ужине, сегодня отличное меню. А если захотите еще воздухом подышать перед сном, водчонки треснуть в неформальной обстановке. – буду рад увидеть вас здесь же, часиков эдак в одиннадцать. Расскажу вам кое-что об охоте. На тюленей. Вы вообще когда-нибудь морского зверя били?.. Двуногих я в расчет не принимаю, хе-хе. Хлопотная, доложу я вам, работенка. Но ничего, Василий Митько всегда рядом будет, подстрахует, если что. И сам подстрахуется. С вами ведь шутки плохи, прав я или нет? Ладно, пойду. И вы не задерживайтесь. Удивительный сегодня вечерок получается. – прямо телевизионные встречи в концертной студии “Останкино” .

И спустя секунду послышались легкие шаги – старпом покинул палубу. Шагов его спутника я так и не услышала, возможно, он остался здесь, переваривать предложение ушлого старпома. Мне тоже необходимо было подумать обо всем том, что так случайно открылось мне в последние десять минут.

Старпом наверняка разговаривал с кем-то из пассажиров, это ясно как божий день. Ничего себе сюрпризики преподносит еще не начавшийся круиз! Один из тринадцати является обладателем какой-то постыдной и, возможно, страшной тайны. И, судя по всему, готов выложить за ее неразглашение кругленькую сумму. За последние пару лет я перевидала достаточно преступлений, пора вырабатывать к ним стойкий иммунитет. В любом случае, не с гонг ввязываться в эту грязную интриг с вымогательством, в конце концов это не мое дело.

На борту “Эскалибура” собраны в некотором роде сливки общества, никто из них не будет глупо рисковать своей карьерой и положением в обществе. Мне безразлично, на сколько опустеет чей-то кошелек, мое дело маленькое, как раз на жалкую тысячу баксов: я отсниму эту чертову охоту на тюленей и забуду о ней навсегда… Кто-то из тринадцати был не очень законопослушен в своем прошлом… Интересно взглянуть ему в лицо, ведь, кроме абсолютно невзрачной реплики “Сколько”, сыдентифицировать которую не представлялось возможным, он ничем не выдал себя. Нужно присмотреться, рядом с кем будет виться старпом сегодня за ужином, и попытаться вычислить этого человека, – просто так, для себя. Подкачать дряхлеющие мышцы психоанализа себе в удовольствие.

Ай да Вася, ай да сукин сын.

Я даже улыбнулась в темноту и только теперь поняла, что почти окоченела на стылой палубе. Несколько минут я вслушивалась в тишину “Эскалибура”, пытаясь уловить малейшее движение в темноте. У меня напрочь отсутствовало обоняние по причине чрезмерного увлечения сигаретами, но все это компенсировалось почти абсолютным слухом.

Ничего подозрительного. Только механическое сердце “Эскалибура” бьется о грудную клетку корпуса. Наконец-то я решилась выйти из своего убежища, подошла к борту и ухватилась за леера ограждения. Холод, пронзивший ладони, сразу же отрезвил меня. И все поставил на свои места. Пора спускаться вниз, на ужин. А чья-то тайна останется здесь стыть на морозе. Быть может, я еще навещу ее. До одиннадцати часов масса времени. Почему-то я была абсолютно уверена, что загадочный собеседник Васи откликнется на его ленивую, почти необязательную просьбу…

Одиннадцать часов. Одиннадцать часов.

Твой круиз начинается с чьей-то тайны, Ева…

…Я столкнулась с Вадиком у самых дверей кают-компании. Он одобрительно посмотрел на меня: не опоздала, теория тридцати девяти минут прочно засела у тебя в мозгу, голубка! Мой же собственный взгляд такой одобрительностью не отличался: непонятно, из каких соображений Вадик прихватил с собой видеокамеру.

– Как прогулялась? – спросил он.

– Отлично, – промямлила я, медленно отходя от холода верхней палубы. “Отлично” – не то слово, если учесть подслушанный мною разговор.

– Тогда вперед, – подбодрил себя и меня Вадик и толкнул дверь.

…Почти все пассажиры, за исключением нескольких человек, были в сборе. Первым, кого я увидела, оказался тот самый матрос, который принес нам конверт. Я улыбнулась ему как старому знакомому, и он ответил мне такой же вежливой улыбкой.

– Столик номер три, – сказал Вадик матросу, и тот проводил нас, продолжая улыбаться. За ним уже сидели банкир и его тринадцатилетняя дочь, Карпик. На шее Карпика болтались наушники от плеера.

– Добрый вечер, – приветливо сказала я, перенося свою улыбку с матроса на девочку.

– Добрый вечер, – ответил банкир, вертя в крупных пальцах накрахмаленную салфетку. На нас он даже не взглянул.

– Судя по всему, мы будем соседями – Молчать было совсем уж глупо, во всяком случае неудобно, и я попыталась навести мосты. – Меня зовут Ева.

Банкир никак на это не отреагировал, а девочка иронически посмотрела на меня. Это был такой взрослый взгляд, что я внутренне подобралась.

– Женщины не должны представляться первыми, – назидательно сказала она, – разве вы не знаете правил этикета?

– Лара! – мягко попенял банкир, обращаясь к дочери. – Я же просил тебя…

– Ничего, ничего. Она права. – Я заступилась за Карпика, которая совершенно беспардонно рассматривала меня и оператора.

– Не очень-то вы похожи на Еву, – наконец сказала она.

– Вот как? – Я даже сразу не нашлась, что ответить, во всяком случае, соседство с такой непосредственной девочкой обещает множество сюрпризов. Самыми безобидными из которых могут быть сахар в рагу и соль в шерри-бренди. – А на кого же я тогда похожа?

– Еще не придумала. Но, если придумаю, обязательно вам скажу. А это мой папа, и вы ему не очень понравились, я сразу это поняла.

– Лариса! – уже строже сказал отец и даже легонько пристукнул кулаком по столу. – Прекрати немедленно. Простите ее, ради бога… Ева, кажется, так?

– Да. – Приглушенный тон всепрощающей светской львицы давался мне с трудом, больше всего мне хотелось ухватить девчонку за маленькое розовое ухо. – А это Вадим, наш оператор. Мы будем снимать весь круиз. Что-то вроде рекламного ролика.

– Очень приятно. Валерий Адамович Сокольников, – запоздало отрекомендовался банкир. – А это моя дочь, Лариса.

– Не очень-то ты похожа на Ларису, – сказала я девчонке, испытывая чувство легкого торжества от возможности вернуть ей ее же хамоватую реплику.

– Я знаю, – отрезала она и чуть приподняла нижнюю губу, на секунду прикрыв ею верхнюю. И я поняла, почему отец называет ее Карпиком: с приподнятой нижней губой она действительно стала похожа на рыбку. Не очень симпатичную, нужно сказать.

Мужчины, чтобы хоть чем-то занять себя, принялись обсуждать достоинства профессиональных камер вообще и видеокамеры Вадима в частности, а мы с Карликом не отводили взгляда друг от друга. Пройдет еще пара-тройка лет, и ты будешь страдать от собственной внешности, сладко думала я, и даже миллионы отца тебе не помогут. Слишком большой лоб, слишком маленькие глаза, – даже их цвет определить невозможно, – слишком узкие, слишком взрослые губы – никакой детской припухлости. Да и тонкие волосы тускловаты, что всегда унизительно для женщины. Для будущей женщины. Но, странное дело, чем дольше я рассматривала Карпика, тем больше мне хотелось на нее смотреть, – не так часто в природе встречается такая воинственная, такая безоглядная некрасивость. В ее возрасте я тоже была некрасивой, я была некрасивой и когда повзрослела, но моя некрасивость была ничем не примечательной Карпик – совсем другое дело. Эта проклятая девчонка смотрит на мир с вызовом и никогда первой не отведет взгляда. И я сдалась, я признала себя побежденной и опустила глаза. К счастью, моя капитуляция совпала с фаршированной телячьей грудинкой – первым, поданным на стол блюдом торжественного ужина. Его разносили два матроса, по совместительству, видимо, исполняющие роль стюардов; одного из них, своего старого знакомца со сногсшибательным подбородком, я посчитала отличным гарниром к грудинке. “Приятного аппетита”, – шепнул он всем нам сразу и отправился обслуживать другие столики.

Всего столиков было пять, по четыре человека за каждым, следовательно, ужин в кают-компании был рассчитан на двадцать человек: пятнадцать пассажиров и пять членов команды, составляющих сливки экипажа: старпом Вася, капитан “Эскалибура”, два первых его помощника и старший механик. Два помощника капитана показались мне маловыразительными, зато капитан имел внешность морского волка и вполне мог исполнить одну из ролей в оперетте Дунаевского “Вольный ветер”. Соответствующую либретто, конечно: хорошо вычесанная седая борода, волнами наступающая на бронзовую от зимнего загара кожу. Мохнатые брови, глубоко посаженные глаза, крупный нос – ничего неожиданного в этом лице тебя не ждет. Музыка, звучащая в кают-компании, никак не вязалась с капитаном, – легкие фортепианные аккорды, более соответствующие Малому залу Консерватории.

Я сразу же нашла глазами старпома. У него было совершенно безмятежное лицо, ничего общего не имеющее с недавним разговором на палубе Черт возьми, он отнюдь не выглядел шантажистом: в любом театре ему светило бы только амплуа простака, не больше. Старпом сидел за столиком с губернатором одной из северо-западных областей (вчера губернатор представился нам с Вадимом как Николай Иванович), непосредственной швейцаркой и ее спутником – русопятым парнем, который владел сетью шоколадных фабрик где-то в средней полосе России. Имени швейцарки я еще не знала, а своего спутника она мило звала по-французски – Андре. Очень характерное для франкоязычных кантонов имя.

Андрей, стало быть.

– Господи, что за тягомотина? Кусок в горло не лезет, – выразил свое неодобрение музыкальному вкусу капитана Вадик Лебедев.

– Это Шопен, – надменно сказала Карпик. – Анданте Спианато и Большой блестящий полонез. Исполняет Владимир Горовиц. Вам правда не нравится?

Вадик моментально покраснел и уткнулся в тарелку с салатом. Я пнула ногу Вадика под столом, – так-то, продвинутый интеллектуал, с этой девчонкой нужно держать ухо востро, иначе попадешь в пикантную ситуацию Вадик пнул меня под столом не менее сильно, – не твое дело, сам знаю, как эту тринадцатилетнюю тварь окоротить.

– Шопен – не мой композитор, деточка.

– А ваш, наверное, Аркадий Укупник, – высказала предположение маленькая бестия.

Вадик хмыкнул и воззрился на отца Карпика, как бы ища у него поддержки. Помощь не замедлила прийти.

– Сколько раз я говорил тебе, Лара, не разговаривай так со взрослыми. Ты не у себя в интернате. – Как строгий отец Валерий Адамович был выше всякой похвалы.

– Хорошо, папа. Пожалуйста, папа, – кротко сказала девочка, откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

– Ешь, смотри сколько всего. И все очень вкусное.

– Спасибо, я не голодна. Может быть, чуть попозже. От десерта я не откажусь, если он будет, – и Карпик демонстративно натянула наушники. И даже прикрыла глаза от удовольствия.

– Забавная у вас девочка, – сказала я банкиру.

– Да уж, – поддержал меня Вадик, посрамленный незнанием творчества Шопена.

– Простите ее, ради бога, – тихо ответил банкир. – Это я во всем виноват, совсем нет времени заниматься ребенком. Я ведь один ее воспитываю, ее мама умерла десять лет назад. Мы впервые проводим так много времени вместе. Впервые. У вас есть дети?

– Двое мальчишек. – Вадик самодовольно улыбнулся. – Близнецы.

– Вам легче… – Банкир понизил голос. – Лара несколько лет училась в Англии. Я думал… Я хотел дать ей хорошее образование, ее мать всегда об этом мечтала. Но Лара не захотела там оставаться, сказала, что ей скучно и англичане ей не нравятся.

– Они и сейчас мне не нравятся. – Карпик сказала это так громко, что все мы вздрогнули. – А вообще, папа, совершенно необязательно рассказывать обо мне первым встречным.

Валерий Адамович вспыхнул. Слишком раним и совершенно не справляется со своей дочерью, констатировала я. Интересно, как при таком деликатном характере он подчиняет себе банковские структуры?..

– Думаю, мы не первые встречные. – Я постаралась быть рассудительной. – Мы теперь соседи по столику и в ближайшие две недели будем часто встречаться. Возможно, даже подружимся. Ты не против?

– Папа, положи мне салат, пожалуйста. – Карпик пропустила мою тираду мимо ушей.

Банкир исполнил просьбу дочери, и последующие несколько минут все были заняты едой. А я с любопытством рассматривала, остальных гостей кают-компании.

За столиком, рядом с музыкальным центром, восседали два полукриминальных типа: их внешность, как никакая другая, подходила для стенда “Их разыскивает милиция”. Или для подслушанного мною разговора.

Оба братка приехали вчера днем и привезли с собой целый арсенал для охоты на тюленей. Этот арсенал вполне мог составить счастье небольшой преступной группировки. Их одиозную компанию слегка разбавили юный нападающий НХЛ Виктор Мещеряков, прозванный “московской торпедой”, и Арсен Лаккай, лидер одной из крохотных столичных партий либерального толка. Несколько раз Лаккай появлялся на телеэкране в заседаниях “Пресс-клуба” и успел зарекомендовать себя как ярый сторонник либеральных реформ в стране. Его вполне прозападная благообразная физиономия и поджарая фигура удачно контрастировали с отяжелевшими тушами демократов первой и второй волны, – может быть, именно по этой причине партия Лаккая в последнее время набирала очки у вузовской профессуры, менеджеров компьютерных фирм и заведующих библиотечными коллекторами.

Но самым интересным представлялся мне последний, еще не полностью укомплектованный столик. Пустующее до сих пор место наверняка принадлежало Клио, которая даже не подумала появиться вовремя. Я представила, как все тот же роскошный морячок принес ей поднос с конвертом и настоятельно попросил не опаздывать, – и даже почувствовала легкий укол ревности: чертова кукла Клио вполне может закрутить роман с этим морячком, она может закрутить роман с кем угодно. С любым из трех своих соседей по столу, импозантные мужчины, ничего не скажешь. Они приехали на “Эскалибур” ночью, и я еще ни разу не видела их. Двое были явно знакомы и тихонько переговаривались: один из них был постарше, он стойко держался в районе пятидесяти пяти, возрасте самом подходящем для солидного мужчины. Если бы не безвольный рот, его даже можно было назвать красивым: грива седых волос, ухоженные баки и аккуратно подстриженные усы. Его спутник выглядел совсем мальчишкой, типичный азиат из хорошей семьи и с хорошей родословной. Я так засмотрелась на него, что даже не заметила, как нам сменили блюда. Такую красоту можно показывать за деньги, чтобы сколотить себе капиталец на безбедную старость. Я первая внесу аванс – уж очень хороши летящие брови и большие миндалевидные глаза. И оливковая кожа, и твердо очерченные губы. И маленькая, почти женская, родинка на щеке. Но вместе с тем в молодом человеке было нечто глубоко порочное, как будто что-то подтачивало изнутри и темные, уставшие от поцелуев губы, и миндалевидные глаза.

В конце концов, абсолютная красота всегда порочна, сказала я сама себе, успокоилась и перевела взгляд на третьего за столиком – вот тот самый ландшафт, на котором может отдохнуть глаз неизбалованного жителя городской окраины: толстый, добродушный, абсолютно лысый человек с самой незатейливой, но располагающей внешностью. Отсутствие волос на голове полностью компенсировала окладистая борода попа-расстриги. Такой внешностью обладают адвокаты, агенты по продаже недвижимости и врачи-гинекологи. В любом случае, этот толстый поп-расстрига довольно состоятельный человек, иначе никогда не оказался бы на борту “Эскалибура”.

…Клио явилась только к кофе – она могла себе это позволить. Она и хотела этого, теперь все взоры в кают-компании были устремлены на нее. А порочный азиат даже вскочил со своего места и отодвинул стул. Клио поблагодарила его царственным кивком головы и так же царственно села. Парад-алле, ничего не скажешь, мегазвезда в условиях, приближенных к боевым. Даже ее изящно подбритый затылок жил своей жизнью и напропалую кокетничал со всей кают-компанией. Ни у кого столь позднее появление нагловатой пассажирки не вызвало возмущения: ни у кого, кроме капитана и седого спутника азиата, которые состроили одинаково унылые физиономии. Сдержанная ярость капитана была мне понятна (“Дисциплина – его культ”, сказал нам с Вадиком роскошный морячок), ну а насчет реакции хорошо воспитанного седого господина… Должно быть, его отношение к красавцу-азиату несколько сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

Присутствие Клио почему-то раздражало меня, и я вздохнула с облегчением, когда ужин закончился и капитан пригласил всех в бильярдную. Для более близкого знакомства, так сказать. Голос у капитана был таким же впечатляющим, как и внешность, он соответствовал всем самым дерзким представлениям любителей Джека Лондона.

Первой в бильярдную отправилась Клио. Ее сопровождал почетный эскорт из двух братков и до сих пор не окольцованной “московской торпеды” Виктора Мещерякова. Карпик, вяло ковырявшаяся в тарелке с творожным пудингом (“Специально от нашего кока вашей девочке”, – сказал роскошный морячок), проводила певицу равнодушным взглядом.

– Beast, – тихо сказала она себе под нос, комментируя уход Клио. – Fuck You!

"Сука, мать твою”, – машинально перевела я: мой скромный, взращенный на синхронных переводах фильмов Квентина Тарантино английский вполне позволял это сделать. Надо же, какой выброс эмоций, ничего другого от малолетней любительницы Анданте Спианато и ожидать не приходится. Должно быть, Карпик не зря куковала в благословенной Англии, кое-чему она там все-таки научилась. Если так будет продолжаться и дальше, то за две недели можно будет услышать от нее и весь остальной скудный набор английских ругательств.

– Знаешь, девочка. – Я поставила локти на стол и нагнулась к Карпику. – Не стоит прибегать к английскому. По-русски это звучит более выразительно. Поверь мне.

– Вы всегда подслушиваете, о чем говорят другие? – Мое замечание нисколько не смутило девчонку.

– Иногда. Иногда я даже могу подслушать, о чем они думают.

– Ну, и о чем я сейчас думаю? – со жгучим интересом спросила она.

Здесь мы с Карликом оказались невольными сообщницами, – Клио так же активно не нравилась ей, как и мне. Я была лет на восемь старше Клио, Карпик – на те же восемь лет моложе. Но у нас с ней не было никаких шансов, никаких. Маленькая некрасивая хромоножка и взрослая седая женщина, почти полностью утратившая былую красоту и навсегда махнувшая на себя рукой.

– О чем ты думаешь? Об этой суке-певичке, подумаешь, стриженый череп, сплошное издевательство над здравым смыслом. Дать бы ей пинка под зад, меньше бы выпендривалась, – с наслаждением сказала я, озвучивая свои собственные мысли.

– А вот и не правда. Ты ошиблась. – Я не оправдала ее ожиданий, и Карпик сочла возможным перейти на снисходительное “ты”.

– Да? – Я была искренне удивлена.

– Я думала об этих гомиках.

– Я даже опешила от подобного заявления. Но, взяв себя в руки, вежливо спросила – Каких гомиках? Что ты имеешь в виду?

– Эти двое. Молодой парень и тот, седой. Седой его содержит, видела, как он на него смотрел? Даже мой папа так на меня никогда не смотрит, а папа меня очень любит. Правда любит, – с вызовом сказала Карпик. – И все для меня делает. Только он много работает… Пойдем, Ева. Можно, я буду звать тебя Евой?

– Да, конечно, – машинально ответила я.

– А ты зови меня Карпиком. Меня так папа зовет.

– Хорошо, Карпик.

Вместе мы покинули кают-компанию. Карпик, чуть подволакивая левую ногу, независимо шла впереди. Я смотрела на ее узкую спину и думала о том, что меня ждет еще не одно открытие, связанное с проницательностью Карпика. А ведь она, пожалуй, права насчет азиата. Ведь именно так выглядят профессиональные альфонсы. Миндалевидные глаза с червоточинкой – их непременный атрибут. Их хорошо подретушированная визитная карточка.

А вообще ужин прошел в теплой и дружественной обстановке, ничего не скажешь.

И кто-то из тринадцати кротких доброжелательных пассажиров поднимется на верхнюю палубу в одиннадцать.

Интересно, кто?..

* * *

Мы с Карликом вошли в бильярдную последними, и наш приход остался совершенно незамеченным, – не то что появление Клио в кают-компании. Два братка уже вооружились киями и оседлали бильярдный стол. Они довольно эффектно гоняли шары и искоса поглядывали на Клио, стараясь произвести впечатление.

Клио отнеслась к искусству братков более чем равнодушно: она покуривала свою скандальную трубочку и снисходительно слушала мрачно хихикающего попа-расстригу. Очевидно, он рассказывал певице какой-то анекдотец и чувствовал себя наверху блаженства. Я устроилась в глубоком кожаном кресле, в самом темном углу бильярдной.

– Как тебе этот тип? – с ненавистью спросил у меня подошедший Вадик и кивнул головой в сторону толстяка.

– А что?

– Скажешь, у него больше шансов, чем у меня?

– Все зависит от того, кто он такой.

– Прощелыга-адвокат, я узнал у Васи.

Браво, Ева, своей проницательностью ты можешь поспорить с несовершеннолетней Карпиком, уроки психофизики, преподанные в свое время капитаном Лапицким, не прошли даром.

– Что ты говоришь! – лениво удивилась я.

– Зовут Альберт Бенедиктович, надо же.

– Звучит гораздо более убедительно, чем “Вадик Лебедев”, ты не находишь?

– Пошла к черту, – огрызнулся Вадик и решительно направился к Клио и Альберту Бенедиктовичу, на ходу шевеля губами очевидно, проговаривал про себя засаленный скабрезный анекдот. Жаль, что я не успела спросить Вадика, где же сам Вася, – он исчез сразу же после ужина.

Предоставленная сама себе, я внимательно разглядывала бильярдную. Пожалуй, именно ее можно было с полным правом назвать кают-компанией. Стены бильярдной были обшиты красным деревом и увешаны несколькими вполне сносными картинами на морскую тему. В противоположном от меня углу, над тускло поблескивающей видеодвойкой, парил макет парусника. Отсюда он выглядел вполне респектабельно. Как и скромное фортепиано с закрытой сейчас крышкой или большие напольные часы с боем.

Бильярдная была довольно внушительных размеров, и бильярдный стол занимал в ней отнюдь не центральное место. Скорее это можно было отнести к огромному морскому глобусу, возле которого сейчас терлась Карпик в компании с азиатом Они были совсем близко, и я без труда услышала их разговор.

– – Найди мне, пожалуйста, Брайтон, – попросила Карпик юного альфонса.

– Брайтон-Бич, что ли? – судя по всему, тот не блистал особым интеллектом, но даже это не портило его.

– Да нет, – Карпик была сама кротость, – Брайтон, графство Восточный Суссекс. Я там училась два года.

– Надо же! И как тебе показался Восточный Суссекс?

– Отвратительное место. Меня зовут Лариса.

– А меня – Мухамеджан. – Обладатель экзотического имени улыбнулся Карпику самой обворожительной улыбкой, в мягкой полутьме бильярдной блеснули его крупные, восхитительно белые зубы.

– Очень приятно, но запомнить это будет трудно, – рассудительно сказала Карпик.

– Тогда можешь звать меня Мухой. Меня все так зовут.

– И твой друг тоже? – Вопрос Карпика был слишком невинным, чтобы не разглядеть в нем подтекста.

– Друг? – Муха почувствовал подвох и насторожился.

– Тот, седой. С которым вы сидели за одним столом.

– Борис?

– Ага.

– Но тебе не стоит называть его Борисом. Борис Иванович, так будет справедливо.

– А почему ты зовешь его Борисом? Он ведь почти старик.

Муха наморщил свой безмятежный лоб.

– Потому что мы компаньоны и работаем в одной фирме. Оргтехника и комплектующие для компьютеров. В общем, взрослые штуки, которыми не стоит забивать голову таким милым девочкам, как ты.

– Да? – умница Карпик проницательно улыбнулась, подумав, очевидно, то же, что и я: Муха не может иметь отношения ни к какому бизнесу, кроме бизнеса определенного рода.

– Именно.

– Вообще-то все друзья зовут меня Карликом. Ты тоже можешь так меня называть, Муха. – Девчонка решила подружиться не только со мной, а юный альфонс Муха вполне сгодится в наперсники на первое время. – Я живу в двенадцатой каюте. А ты в какой?

– В двадцать третьей. Это по правому борту.

– С этим самым Борисом Ивановичем? – Карпик была сама невинность.

Муха ничего не ответил, а лишь легонько щелкнул Карпика по носу: много будешь знать – скоро состаришься. Со стороны они выглядели даже забавно: писаный красавец Муха и дурнушка Карпик. Но, удивительное дело, красота одного и некрасивость другой замечательно друг друга дополнили. На секунду они даже показались мне братом и сестрой, несчастными сиротками. Ты становишься сентиментальной, Ева…

Из задумчивости меня вывел голос капитана. Прожженный морской волк принялся объяснять сосункам-новобранцам план действий на ближайшие несколько дней. Сосунки потягивали спиртное из низких стаканов и слушали капитана вполуха. В конце концов, они заплатили довольно много денег, чтобы обойтись без утомительных инструкций. Общий пафос речи капитана “Эскалибура” сводился к следующему: завтра, в одиннадцать утра, судно снимается с якоря и уходит в открытое море. Перед уходом “Эскалибур” посетит пограничный наряд, такова морская практика, и ничего тут не попишешь. Все огнестрельное оружие, находящееся на борту, будет собрано в арсенале и опечатано, – до тех самых пор, пока корабль не прибудет в квадрат охоты (в этом месте капитан особенно выразительно посмотрел на братков, которые по-прежнему лениво катали шары, прерываясь только на кубинский ром). Переход займет два дня, о мерах безопасности на корабле будет проведена дополнительная лекция. А второй помощник сразу же после завтрака проведет ознакомительную экскурсию по основным службам корабля. Завтрак по корабельному расписанию в восемь ноль-ноль, настоятельная просьба не опаздывать (в этом месте капитан особенно выразительно посмотрел на Клио, которая по-прежнему попыхивала трубкой, прерываясь только на джин с тоником). На завтрак вас пригласят по радио. А теперь разрешите откланяться, господа хорошие.

Капитан покинул бильярдную, следом за ним потянулись наиболее нестойкие пассажиры. Очень скоро в каюте осталось всего лишь несколько человек, включая Клио и загадочную швейцарку. Карпик с отцом тоже отправилась спать, настоящая пай-девочка. На прощание она подмигнула мне и послала воздушный поцелуй Мухе. Я приветливо помахала ей рукой, а Муха ответил таким же воздушным поцелуем.

– Капитэн ле манифиг! – услышала я совсем рядом с собой низкий грудной голос и даже вздрогнула от неожиданности. – Ви?!

Загадочная иностранка, в неподражаемом мешковатом комбинезоне, протянула мне низкий бокал с коньяком. Я взяла коньяк и улыбнулась ей самой лучезарной улыбкой, на которую только была способна.

– Она говорит, что этот бородатый чертяга капитан просто великолепен, – тотчас же перевел нарисовавшийся вслед за иностранкой владелец шоколадных фабрик.

– Да-да, конечно.

– Аника, – так же весело представилась швейцарка и ткнула себя пальцем в грудь.

– Ее зовут Аника. С ударением на последнем слоге, – снова вмешался шоколадный король – Это наше свадебное путешествие.

– Андрэ! – Аника засмеялась и положила тонкие пальцы на губы своему спутнику.

– Ева, очень приятно.

– О! Ева! Ле манифиг! Я оштень плехо говорью по-русски, ви? Андрэ обещаль мне страшный звьерь, охота ле манифиг! Я буду говорьить с вами по-русски…

Мы чокнулись. Швейцарка Аника сразу же понравилась мне. В отличие от Клио. Она была непосредственна, как и все иностранцы, и спустя десять минут, не без помощи ее благоверного, я знала об Анике почти все. Или почти все. Она родом из Монтре, изучала славистику в Сорбонне, в прошлом году приехала в Москву на стажировку, там же познакомилась со своим будущим мужем. Ей не очень нравится корабельный коньяк, она предпочитает молодое вино (“вин нуво”), а также очищенную водку (“э дэ ви”), а также полусухое (“дэми-сек”). Ужин был великолепен (“ле манифиг”), вот только не хватало салата из креветок (“креветтез, а ля майонез”). И супа из спаржи (“суп а эспергейз”).

Самая симпатичная гурманка из тех, кого я когда-либо знала.

А Аника все продолжала рассказывать о себе и о своем муже. Ле манифиг, ле манифиг, ле манифиг. “Я всьегда зналь, что мари… как это есть? Вийду замуж за рюс… Русского, ви?..”

Аника действительно была обворожительной, даже неуклюжий комбинезон шел ей и три теплых свитера, натянутых друг на друга. Мы расстались почти друзьями, и на прощанье Аника подарила мне крошечный брелок в виде слоника из сандалового дерева (“Ми биль в Таиланде, этот элефант ми купиль там!”) и пообещала научить игре в бридж. Так что утомительные двое суток перехода можно провести со вполне ощутимой пользой. Бридж и разгадывание чужой грязной тайны (не забыть об одиннадцати часах, не забыть и подняться на палубу) – чем не отличное времяпрепровождение?..

Через полчаса в бильярдной остались только мужчины призывного возраста, из тех, кто так или иначе хотел заполучить секс-бомбу Клио. Дрогнули только Борис Иванович с Мухой (им было чем заняться помимо певички) и привыкший к жесткому спортивному распорядку хоккеист Мещеряков. Все остальные наперебой распускали перья и старались подать себя в лучшем виде. Но Клио была цинично-нейтральна и никого из свиты не выделяла.

Или пока не выделяла.

Да, мужички, придется вам попотеть, чтобы заслужить благосклонность этой стервы. Или вырвать у нее поцелуй где-нибудь между радиорубкой и машинным отделением.

От душных мужских ухаживаний, призванных заарканить эффектную самку Клио, поскучнела даже я. Только мысль о шантажисте-старпоме и его таинственном спутнике удерживала меня в бильярдной: нужно выждать, пока кто-нибудь из наиболее вероятных претендентов на должность преступника-хамелеона не покинет бильярдную.

Обитатели пассажирских кают “Эскалибура” в общем и целом понравились мне. Или, скажем так, они были мне любопытны. Все или почти все, за исключением двух братков (по причине полной криминализации их носогубных складок), губернатора Николая Ивановича и либерала Арсена Лаккая (их излишняя политизированность была мне глубоко чужда) Клио я отнесла к стихийному бедствию и потому решила ее не замечать, живут же люди в сейсмически опасных районах! Карпик и Муха – забавные милые зверюшки, отец Карпика – милый человек, спутник Мухи – милый человек. Аника – откровенная милашка, и ее ломаный русский призван утеплить суровый корабельный сюжет, как же иначе. Ее муж хотя и немного сладковат (шоколадный король, иначе и быть не может, издержки профессии), но тоже вполне мил. У хоккеиста Мещерякова очаровательный шрам над верхней бровью, а у преуспевающего адвоката Альберта Бенедиктовича очень милая борода.

Сообщество милых людей, ничего не скажешь.

Интересно, как все эти милые люди согласились на убийство несчастных тюленей? И даже привезли с собой вооружение. Нет на вас Брижит Бардо, защитницы попранных прав животных И кто из них был спутником старпома?..

Женщин и детей можно отмести сразу, равно как и Мухамеджана, семь лет назад – кажется, Вася говорил о семилетнем сроке давности – ему было максимум четырнадцать. К этой же легкой весовой категории ОТНОСИТСЯ и мой оператор (безобидная инфузория туфелька, работающая под псевдонимом “Вадик Лебедев”). А также хоккеист Мещеряков, ровесник если не субтильного Мухи, то, во всяком случае, Клио. Следовательно, остается восемь человек.

…Я покинула бильярдную без трех одиннадцать, оставив там только двух братков, которые не выказывали никаких признаков беспокойства. Хотя почему я так уверена, что спутник старпома обязательно окажется на палубе? Ведь он не сказал Васе Митько ни “да”, ни “нет”.

Он вообще ничего не сказал.

…На палубе не было никого. Я постояла в тени под спасательной шлюпкой: на том же месте, с которого слышала разговор. И только спустя пятнадцать минут, окончательно замерзнув, решилась выйти из своего убежища. Стараясь выглядеть как можно более беспечно (мадам дышит свежим воздухом, что же здесь такого?), я подошла к борту. Ты – режиссер-монтажер, нанятый турфирмой, для съемок экзотической охоты на тюленей, не больше. Делай свое дело и не влезай в дела чужие.

Всяк сверчок знай свой шесток.

Когда-то ты уже пробовала вмешаться, разоблачить, наказать, воздать по заслугам, – и всегда это оборачивалось крахом, всегда это приводило к самым непредсказуемым последствиям. На этом и остановимся. И отправимся баиньки.

Кто-то опустил руку мне на плечо. Это было так неожиданно, что у меня подогнулись колени. Я вздрогнула и даже издала приглушенный стон.

– Простите, я испугал вас? – за моей спиной стоял отец Карлика, преуспевающий банкир Валерий Адамович Сокольников.

– Нет-нет. – Я устыдилась своего малодушия и зябко передернула плечами. – Даже не думала, что в конце апреля может быть так холодно.

– Вы давно здесь?

Невинный на первый взгляд вопрос банкира застал меня врасплох, и я еще крепче вцепилась в леера. Зачем он об этом спрашивает? Какая ему разница, как давно я стою на палубе?

Или?..

Или он и был невидимым спутником старпома Васи? И теперь ждал его так же, как ждала его я? И сколько он ждал? Я даже не слышала, как ко мне подошел Сокольников, – и это при моем-то абсолютном слухе. Для того чтобы оказаться здесь, нужно открыть тяжелую, герметически закрывающуюся дверь, а с ней нужно повозиться: лязг дверных клиновых задраек поднимет даже мертвого. Но ничего подобного я не услышала, никакого движения, никакого намека на движение… А что, если Сокольников – если он был собеседником старпома – следил за мной? Если он заметил, что я подслушиваю, еще перед ужином?.. А теперь лишь укрепился в своих подозрениях? Ведь я появилась на палубе ровно в одиннадцать – не раньше и не позже…

– Да нет, – трусливо солгала я банкиру. – Вышла несколько минут назад подышать свежим воздухом… С этими дверями невозможно справиться. И с корабельными трапами тоже… Боюсь, у меня с ними будут сложности…

– Хочется верить, что только с ними, – просто сказал Сокольников.

Я втянула голову в плечи и еще крепче ухватилась за леера: никто не застрахован от того, чтобы не свалиться в черную пасть стоячей воды под бортом и остаться там навсегда. На кораблях, да еще с неопытными пассажирами, такое случается…

– Здесь не удержишься дольше минуты, и этот ветер… Прямо до потрохов пронзает. Я, пожалуй, пойду…

– А мне нравится здешний климат. Вот прогуливался по корме и думал о том, что хорошо бы остаться здесь навсегда, бросить к чертовой матери и Москву, и работу, поступить матросом на какой-нибудь сейнер или траулер. И ловить селедку иваси. Отличная перспектива, вы не находите?

Я находила, что мои собственные перспективы, если только Сокольников и есть тот таинственный незнакомец, выглядят не лучшим образом. И только волевым усилием заставила себя не сорваться с места и не побежать.

– Я хочу с вами поговорить, Ева. – Сокольников снял с себя плащ и набросил мне на плечи. – Вы не возражаете?

Неизвестно, к чему это относилось – к разговору или к плащу, изящно наброшенному на мои плечи, на всякий случай я утвердительно кивнула головой:

– Нет, не возражаю. Слушаю вас, Валерий Адамович.

– Вы запомнили мое имя, Ева. Очень приятно.

– Оно не такое уж сложное. Так о чем вы хотели со мной поговорить?

– Видите ли… Это касается моей дочери… Вы ведь с ней уже успели, – он щелкнул пальцами, подбирая подходящее слово, – успели подружиться.

– Ну, не знаю. Она очень своеобразная девочка. Мне она понравилась.

– Наверное, “своеобразная” – не совсем точное слово. Она удивительный маленький человечек… Знаете, я даже немного ее побаиваюсь.

– То, что она не по годам развита, видно невооруженным глазом, – польстила я банкиру.

– Я очень люблю ее… Карпик – единственное, что осталось у меня от ее матери. Я так и не женился после смерти Инги, хотя прошло десять лет… Вы заметили, что Карпик хромает? Последствия родовой травмы… Я заплатил бы любые деньги, но… Ничего уже нельзя сделать.

– Это совсем ее не портит, – дипломатично сказала я.

– Это слова мудрой взрослой женщины. Именно такой женщины Ларочке и не хватает. Старшего друга. Вы понимаете?

– Пока нет, – снова солгала я. Я отлично понимала, куда клонит банкир.

– Я хотел бы . Раз уж вы ей понравились… А вы действительно ей понравились… Я хотел бы, чтобы вы взяли шефство над моей дочерью. Это звучит смешно, да?

– Почему же?

– Просто уделяйте ей внимание, насколько это возможно. Вам не будет это в тягость, Карпик очень ласковая, очень мудрая девочка, нужно просто быть с ней естественной… Ей всегда не хватало общения. Всех нянек она выгоняла на третий день, только одна продержалась неделю, и то только потому, что была профессиональным психологом… А вы ее заинтересовали, я это видел.

– А почему вы сами… вы сами не займетесь дочерью, я поняла, что вы бываете вместе не так часто. Чем не повод попытаться навести мосты? Тем более, она так вас любит.

– Это сложный вопрос, – замялся Валерий Адамович. – Она слишком долго была предоставлена сама себе, а когда вернулась из Англии… Я как-нибудь расскажу вам, не сейчас. Она любит меня, но ей сейчас нужна подруга, вы понимаете?

– Для подруги я, пожалуй, старовата…

– Нет, что вы! – Сокольников так разволновался, что не заметил, как сжал мне локоть. – Я вижу, что вы глубоко порядочный человек.

– Польщена. – Я невольно улыбнулась.

– И потом… Я обязательно заплачу… За труды… Столько, сколько вы скажете, я понимаю, что общество тринадцатилетней девочки не всегда вызывает восторг, но…

– Вы предлагаете деньги глубоко порядочному человеку? Где же логика, Валерий Адамович? Не стоит говорить о деньгах. Я буду общаться с Ларисой, и, поверьте, с удовольствием.

– Спасибо.

– Только один вопрос.

– Слушаю вас.

– Зачем вы взяли ее с собой на эту дурацкую охоту на тюленей? Думаю, это не тот вид развлечений, который может понравиться тринадцатилетней девочке.

– Она сама настояла. Ей так хотелось поехать! Она даже не спала несколько ночей, после того как мы получили проспекты и сопроводительное письмо от фирмы. У нас ведь была масса вариантов – Полинезия, европейский Диснейленд, Ямайка. Она сама выбрала “Скорбное безмолвие тюленей”…

Даже в плаще Сокольникова я продрогла до костей. Пора было возвращаться в каюту, о чем я, мило улыбаясь, и сказала банкиру.

– Я провожу вас, – вызвался он.

– Не стоит. – Я все еще не доверяла тихому агнцу Валерию Адамовичу, а перспектива остаться с ним наедине в темных узких коридорах нижней палубы нисколько меня не прельщала. – Я доберусь сама. Тем более что мне нужно кое-куда завернуть..

Он легко сдался и не стал настаивать, лишь помог мне открыть тяжелую дверь. Она поддалась с чудовищным лязгом, и я еще раз уверилась в том, что выйти на палубу незамеченным просто невозможно.

– Какой у вас номер каюты, Ева? – спросил на прощание Сокольников.

– Даже не обратила внимания, – в третий раз за последние десять минут солгала я, трусливо поджав хвост. – Со мной такое случается… Завтра обязательно сообщу его вам.

– Тогда до завтра. А я еще прогуляюсь.

Вот-вот, самое время прогуливаться, в кромешной тьме, на пронизывающем ветру, – да вы настоящий стоик, Валерий Адамович! Я облегченно вздохнула только тогда, когда Сокольников растворился во мраке ночи. А теперь нужно спуститься вниз, натянуть на нос верблюжье одеяло и хорошенько обо всем подумать.

Коридоры обеих палуб, в которые выходили пассажирские каюты, каюты старшего командного состава, бильярдная, кают-компания, маленький спортивный зал и прочие службы, были застелены ковровыми дорожками с длинным ворсом. Это скрадывало шаги: вот она – питательная среда для тихих интеллектуальных преступлений, даже ботинки снимать не нужно, мрачно подумала я. С недавних пор “Эскалибур” – этот плавучий VIP-клуб, тихая заводь, задник для пьесы с участием сильных мира сего, – вполне мог стать мышеловкой для некоторых его пассажиров. Или уже стал: я вспомнила шантажиста Васю, который нахально требовал кусок бесплатного сыра.

Н-да, что-то здесь не в порядке. Или, выражаясь словами классика: “Подгнило что-то в датском королевстве…” Смрадный запашок имеет история, обрывки которой в интерпретации старпома я имела несчастье подслушать на палубе…

Возникшее невесть откуда ощущение опасности вдруг стало таким острым, что я не справилась с собой и прямо по стене опустилась на мягкий ворс ковра. Нужно посидеть так несколько минут, и все пройдет.

Все пройдет.

– Что с вами? – услышала я голос Клио и вздрогнула. Не хватало только, чтобы эта доморощенная топ-модель увидела меня в таком состоянии!

– Все в порядке. – Я быстро поднялась и только теперь заметила, что Клио не одна. За ее спиной стоял так понравившийся мне морячок, – так пленивший меня прихотливый подбородок, так поразившие меня умные глаза. Что ж, победитель получает все, как утверждал философски настроенный квартет “АББА”. В том числе и этого херувима, этого Адониса, этого Персея, этого Аполлона Бельведерского.

– Ева, кажется? – Певичка проявила недюжинную память, снизошла к простой смертной.

– Именно, – тускло подтвердила я.

– Вам нехорошо?

– Просто устала. Перебрала впечатлений.

Клио хихикнула: знаем мы каких впечатлений ты перебрала, меньше нужно коньяк с экзальтированными швейцарками трескать!

– Если вы плохо себя чувствуете, Роман вас проводит. Правда, Ромик?

Ага, уже Ромик, оперативная работа, ничего не скажешь, термоядерное совокупление и крепкие мужские ягодицы, – вот что тебя ожидает. Это тебе не срамную трубочку посасывать.

– Безусловно, – бархатным голосом подтвердил морячок.

– Не стоит. Спасибо.

Я уже собралась было идти в противоположную сторону, когда одна дерзкая мысль овладела мной. Повернувшись к Клио, я поманила ее пальцем:

– Можно вас на минутку, Клио? Она удивилась развязности моего голоса, но все-таки подошла.

– Да? – Прямо в лицо мне полетела струя ванильного дыма.

– Отличный табак, – констатировала я. – Как называется?

– “Капитан Блэк”, облегченный вариант. Именно это вы хотели спросить?

– Почти. Скажите, вы делаете педикюр?

Мой вопрос озадачил Клио. Несколько секунд она стояла, по-детски приоткрыв рот, и с изумлением рассматривала меня. Я тоже рассматривала ее: никаких изъянов, вот только большой и указательный пальцы сильно пожелтели от трубки, видимо, она слишком интенсивно прикрывала ее, чтобы создать нужную тягу.

– Я никогда не делаю педикюр, – надменно сказала она. – Я могу позволить себе такую роскошь. И вообще – ногти должны дышать.

– Вопросов больше нет, – впервые за последние полчаса я непринужденно улыбнулась. – Только один маленький совет. Купите специальную крышку для трубки, это создаст хорошую тягу, и пальцы желтеть не будут. Спокойной ночи, Клио!..

Вадик, так и не дождавшись меня, спал под дверью нашей каюты, свесив голову на камеру. Я растолкала его и некоторое время с удовольствием наблюдала, как он потирает бессмысленные от сна глаза.

– Ну, ты даешь! – Впрочем, в его голосе не было никакой обиды – Умереть можно, пока тебя дождешься.

– Нужно заказать здешнему боцману еще один ключ от каюты.

– Решила пуститься во все тяжкие? – Вадик иронически посмотрел на меня.

– Почему нет? Кстати, твоя пассия уже пустилась Только что видела ее в обществе…

– Меня это не интересует, – малодушно перебил меня Вадик.

– А твоя теория о старых девах не выдерживает никакой критики. Клио ненавидит педикюр и не делала его никогда… Идем спать, психоаналитик хренов!..

* * *

…Двадцать первого апреля, ровно в одиннадцать утра, “Эскалибур” покинул рейд и взял курс на северную оконечность Охотского моря. Об этой акватории удалось узнать только то, что льды держатся там с октября по июнь. Сезон отстрела ластоногих начался гораздо раньше и должен был закончиться в мае. Мы вполне укладывались в эти срок.

Выходу в море предшествовали несколько утомительных процедур, самой безобидной из которых была небольшая экскурсия по судну. По ее окончании пассажиры уже имели отдаленное представление о носе и корме судна, о расположении палуб, о наличии мини-пекарни, амбулатории (обязанности корабельного фельдшера выполнял по совместительству второй помощник капитана Юрий Георгиевич Суздалев) и даже сауны. Каждому из пассажиров было указано место в спасательных шлюпках (Карпик, не отходившая от меня ни на шаг, тотчас же меланхолично поинтересовалась, как пользоваться шлюпками в сплошных льдах). Все вооружение было собрано в арсенале и после пограничной проверки опечатано.

Вслед за этим всем желающим был продемонстрирован морозильный цех с рефрижераторными камерами. Во время экскурсии меня долго не покидала мысль, что нам не показали и сотой доли начинки корабля. А впрочем, это и не должно интересовать неискушенных гражданских лиц, сухопутных сосунков, глупых новобранцев…

…Весь первый день корабль ходко шел по чистой воде – прибрежные льды кончились через час после выхода из порта. Но все то время, пока они тащились за кормой, “Эскалибур” даже не рассекал их. Скорее вползал, как глубокой ночью муж вползает на опостылевшую жену. И давил их всей тяжестью корпуса.

А пассажиры, предоставленные сами себе, коротали время в спортивном зале и бильярдной, а также совершали променад по палубе, вежливо раскланиваясь друг с другом. Весь день я собиралась пойти в кают-компанию, чтобы восторженная Аника научила меня игре в бридж. Но так и не собралась.

Гром грянул ночью, когда в нашу с Вадиком каюту довольно настойчиво постучали Вадик вылез из-под одеяла и направился к двери.

– Что случилось?

– Откройте, пожалуйста! – Я сразу же узнала голос второго помощника Суздалева.

Кряхтя и почесываясь, Вадик отпер дверь и снова повторил свой вопрос:

– Так что могло случиться в три часа ночи?

– У вас ведь есть видеокамера?

– А в чем дело?

– Необходимо кое-что зафиксировать на пленку. – Суздалев оттеснил Вадика в каюту, прикрыл за собой дверь и понизил голос:

– Дело в том, что погиб человек.

– Что? – переспросил Вадик.

– Я прошу сохранять спокойствие. Несчастный случай. К сожалению… Вы должны пройти со мной.

– В каком смысле – “погиб”?

– Одевайтесь. И тише, пожалуйста.

– Хорошо, мне нужно три минуты, чтобы собраться. Вы не могли бы подождать, пожалуйста, за дверью.

– Все понял. – Суздалев машинально козырнул. – Буду ждать вас через три минуты.

И тотчас же вышел.

Вадик, взяв лицо в горсть, несколько секунд в задумчивости простоял посреди каюты. Из оцепенения его вывело только то, что я без всякого стеснения сбросила с себя пижаму и начала судорожно одеваться.

– А у тебя неплохая фигура, – заметил мой оператор с неожиданно прорезавшимся интересом в голосе…

Я пропустила его слова мимо ушей. Не хватало только производственного флирта в такой момент. Погиб, погиб, погиб, – это короткое слово билось в моей голове шариком от пинг-понга, – несчастный случай… “К сожалению”… К сожалению, все мои самые худшие опасения подтверждались. Круиз начинается довольно эксцентрично…

– Я не понял, кто погиб? – Вадик наконец-то пришел в себя. – Ты не видела моих штанов?

– Валяются под стулом. – Я уже была одета и теперь сидела на своей койке, зажав руки между коленями.

Действительно, кто погиб? Я отгоняла от себя мысль о случайно подслушанном разговоре на палубе, я отгоняла ее от себя, как паршивую овцу, но она все время возвращалась, с веревкой, болтающейся на шее. Слова Суздалева о несчастном случае совсем не успокоили меня. В любом случае – эта смерть, в преддверии больших льдов, не очень хороший знак…

– Ты готов? – спросила я Вадика, как только он застегнул все пуговицы на штанах.

– А ты куда собралась? – вовремя он вспомнил, что пригласили только его с его разлюбезной профессиональной видеокамерой.

– С тобой, милый мой, с тобой, дорогуша. В конце концов, мы – одна команда. Или ты отказываешь мне в человеческом и профессиональном любопытстве? Что бы ты сделал на моем месте?

– Непременно увязался бы, – поразмыслив несколько секунд, протянул Вадик.

– Вот видишь. Так что не будем терять время. Тем более что нас ждут.

Вместе мы вышли из каюты, чем несказанно удивили Суздалева. Юрий Георгиевич критически осмотрел меня, и, чтобы предупредить ненужные вопросы, я сказала:

– Простите, ради бога, но я являюсь непосредственным руководителем нашего оператора и к тому же возглавляю все съемки…

– Это не пикник, дамочка, – строго сказал Суздалев, ему явно не нравился расширяющийся круг свидетелей. – Дело серьезное.

– Я понимаю, – примирительно сказала я – Обещаю вести себя соответствующе.

Больше возражений со стороны второго помощника капитана не последовало.

– Далеко идти? – все еще позевывая, спросил Вадик. Он так и не понял до конца смысл всего сказанного Суздалевым.

– Как вам сказать. В общем, здесь рядом.

Для того чтобы понять слова второго помощника, нужно было иметь самое приблизительное представление о судне. Сегодня мы его получили. Расположение кают на нашей палубе было довольно примитивным: коридор представлял собой прямоугольник, по внешнему периметру которого, с правого и левого борта, располагались каюты. А на противоположной от кают стороне было только две двери, по одной на каждом борту: обе они вели в шахту машинного отделения. Именно к одной из этих дверей, находящихся на нашем, левом борту, и направился Суздалев. Мы молча последовали за ним.

Спустя две минуты мы уже стояли на площадке в шахте машинного отделения. Здесь стоял невероятный грохот от работающих двигателей и почти удушающе пахло маслом и разогретым металлом Что ж, звукоизоляция на судне отменная, подумала я про себя, мы находимся в непосредственной близости от чрева огромного корабля и при этом умудряемся спокойно спать.

Впрочем, теперь спокойно не поспишь, – даже в полной, даже в абсолютной тишине.

Несчастный случай.

Погиб человек.

– И часто у вас бывают несчастные случаи? – спросила я у Суздалева, пытаясь разглядеть работающие внизу механизмы.

Должно быть, мой вопрос показался Суздалеву чересчур циничным. Он поморщился, но все-таки нашел нужным ответить:

– На кораблях такого класса, с людьми такого класса… Это первый с начала перестройки. Спускайтесь вниз, только осторожно, очень крутые трапы.

Спуск в машинное отделение занял несколько минут: как оказалось, мой отважный оператор боится высоты. Пару раз мы останавливались на площадках, и Вадик вытирал тыльной стороной ладони крупные капли пота. Суздалев смотрел на оператора с состраданием, как на тяжело больного человека.

Наконец мы оказались в самом низу. Грохот здесь был изматывающим Я подняла голову вверх: ничего себе высота! Четырех – или пятиэтажный дом, не меньше. Я уже знала, что шахта машинного отделения насквозь пронзает корабль, от фальштрубы и до трюмов, и что попасть в нее можно с любой из палуб так же легко, как это только что проделали мы.

– Идемте, – поторопил нас Суздалев. – А вы, молодой человек, приготовьте вашу камеру.

Первым, кого мы встретили, был моторист Аркадьич. Дежурная, полагающаяся случаю скорбь, легкий Ужас и жгучее любопытство вели отчаянную борьбу за право поселиться на его разбойной физиономии. Скорбь вышла победительницей из схватки, стоило нам только приблизиться.

– Проводи ребят, Аркадьич, – сказал Суздалев мотористу. – А я пойду за адвокатишкой. Нам нужен хотя бы один представитель закона.

Аркадьич кивнул головой и судорожно сглотнул слюну. Суздалев же отправился в очередной челночный рейс.

– Объяснит нам кто-нибудь, в конце концов, что произошло, или нет? – обратил свой взор к мотористу Вадик.

– Сорвался, – кротко сказал Аркадьич. – С верхней палубы сорвался, прямо в шахту, – и фьюить… Нету больше старпома.

Машинное отделение поплыло у меня перед глазами. Я услышала то, что подсознательно уже готова была услышать: вот и кончился старпом Василий Митько, шантажист-любитель, мелкая сошка, вздумавшая играть в опасные игры. Я старалась отогнать от себя дурные мысли и дурные предчувствия, ведь даже неискушенному человеку понятно, что моряк, несколько лет проработавший в море, а тем более старший помощник капитана, не может просто так взять и упасть в шахту машинного отделения… Не поскользнулся же он на банановой кожуре, в самом деле. К тому же каждый пролет предохраняют защитные сетки.

…Открывшаяся нашим взорам картина моментально выбила все мысли у меня из головы. Несколько человек, среди которых я узнала капитана, одного из братков и губернатора Николая Ивановича Распопова, стояли полукругом и заслоняли от нас тело. Я видела только ботинки старпома.

– Вот, камеру привел, – сказал Аркадьич капитану и приклеился глазами к трупу.

– Хорошо. – Капитан был лаконичен. Но, увидев меня, разразился более пространной тирадой:

– Вам бы не стоило приходить сюда, девушка.

– Я не девушка, а режиссер съемочной группы, – решилась стойко придерживаться выбранной линии поведения.

– Здесь режиссировать нечего. – Капитан едва сдерживал ярость.

Я сочла за лучшее не вступать в дискуссии и промолчала.

Случившееся произвело на всех удручающее впечатление. Говорил только капитан. Вернее – кричал. Иначе расслышать друг друга было невозможно.

– Ну, что скажете, доктор? – обратился он к братку, возившемуся возле трупа.

Старпом Вася лежал возле одного из работающих двигателей лицом вниз, широко раскинув руки. Одежда его была изорвана во многих местах: должно быть, падая, он немилосердно бился о клапаны, трубы и арматуру, паутиной опоясывающие все машинное отделение. А стопы старпома были неестественно выгнуты, да и само тело, набитое раздробленными костями, больше напоминало желе. Именно так выглядят люди, упавшие с приличной высоты. Мой вгиковский друг Иван, когда-то давно выпавший из окна общежития, лежал в точно такой же позе. Тогда, много лет назад, при виде его тела я не испытала ничего, кроме исступляющей, разрывающей голову боли. Теперь же мной овладел страх.

Страх – и больше никаких эмоций.

Чтобы хоть как-то заглушить его, я придвинулась к губернатору и тихонько спросила его:

– Кто этот парень?

– Старпом, – так же тихонько пояснил Николай Иванович. – Черт возьми, замечательно начинается путешествие… Это дурной знак… Очень дурной. Не знаю даже, что делать…

– Да нет же, я знаю, что это старпом. Я имею в виду парня, которого капитан назвал доктором…

Губернатор обернулся и укоризненно посмотрел на меня: надо же, какая железобетонная дамочка, эмансипированная сучка без сердца, продвинутая потаскушка без капли сострадания, ты бы еще спросила, какой марки часы болтаются на запястье у трупа…

Черт возьми, почему же меня так интересует этот ярко выраженный браток, почему я цепляюсь за самые нелепые детали, например, за развязанный шнурок правого ботинка старпома? За аккуратную заплатку на его кителе, у накладного кармана, почему я раньше этого не замечала? Должно быть, старпом Вася Митько, перед тем как стать шантажистом, вполне удачно штопал себе носки…

– Этот парень, – тупо повторила я, – кто он?

– Говорят, крупный нейрохирург. Возглавляет клинику где-то под Питером…

Надо же, крупный нейрохирург. Он крупный нейрохирург, а ты, Ева, совершенно хреновый психолог, бездарный последователь теории Ломброзо! Принять уважаемого человека, почти медицинское светило, за бандита с большой дороги, за рэкетира со стажем, за владельца привокзального стриптиз-бара и банальной “Моторолы”! Нет тебе прощения, Ева!.. Интересно, кем же тогда окажется второй браток – специалистом по коронарному шунтированию или профессором-ортопедом?..

– Что скажете, доктор? – снова повторил капитан.

– Что тут скажешь! – Доктор поднял голову. – Я ведь не судмедэксперт. Могу только констатировать смерть…

– Подождите, доктор. – Капитан обратился к Вадику. – Вы пока снимайте все, что говорит доктор, и… Само тело тоже снимите. Чтобы все было зафиксировано. Сами понимаете, что оставлять здесь тело надолго нельзя. Кассету потом отдадите мне. Все ясно?

– Вполне, капитан. – Вадик тотчас же навел объектив на нейрохирурга (как же все-таки я могла так ошибиться?!) и застрекотал камерой.

Доктор, возившийся у трупа, продолжил:

– Итак, смерть наступила в два двадцать семь. Стало быть, пятьдесят пять минут назад…

– Вы так точно можете установить время?

– По часам, капитан, только по часам. – Нейрохирург осторожно приподнял руку старпома и указал на запястье:

– Часы механические, и потому остановились, разбились от удара. Так что мы можем констатировать момент смерти довольно точно. Что еще? Кроме повреждений, связанных со спецификой травмы, никаких иных мною не обнаружено.

– Что вы имеете в виду?

– Следы от огнестрельного ранения, например, – просто сказал нейрохирург. – Или колотые раны, свидетельствующие о применении холодного оружия.

Капитан нахмурился и внимательно посмотрел на доктора:

– Вы хотите сказать…

– Версию убийства я бы тоже не стал отбрасывать. – Нейрохирург неожиданно осклабился, обнажив неровные и крупные зубы. – Хотя…

– Хотелось бы ее отбросить, – надавил капитан.

– Ничто об этом не говорит. Покойный был довольно крупным человеком… Завалить такую тушу, да еще без борьбы, – довольно проблематично… И потом, судя по всему, он основательно набрался перед смертью… Разит, как от винной бочки, простите за живописную подробность…

Закончить нейрохирург не успел: в машинном отделении, в сопровождении Суздалева, появился адвокат Альберт Бенедиктович в роскошном бархатном халате, натянутом прямо на пижаму. Из пижамных брюк торчали его оплывшие, покрытые жесткими рыжими волосами щиколотки, а холеная борода сбилась набок.

Толстый адвокат тяжело дышал и то и дело промакивал носовым платком вспотевшую лысину. Судя по всему, второй помощник уже ввел адвоката в суть трагического происшествия со старпомом, и Альберт Бенедиктович сразу принялся за дело.

– Разойдитесь, не стоит толпиться возле трупа, – прощебетал он, раздуваясь от чувства собственной значимости. – И вообще, слишком много людей.

Бедный толстяк Альберт Бенедиктович, видимо, лавры следователя по особо важным делам никогда не давали тебе покоя. Или слава комиссара Мегрэ.

Кряхтя и отдуваясь, Альберт Бенедиктович опустился на четвереньки перед трупом старпома и принялся внимательно изучать его.

– Кто первым обнаружил тело? – наконец спросил он.

Капитан вытолкнул из толпы моториста Аркадьича:

– Он!

– Когда это произошло?

– Недавно… Точнее я не знаю. И времени не засекал.

– Печально, печально… – К Альберту Бенедиктовичу подошел нейрохирург и что-то шепнул ему на ухо. – Ага, понятно.

Услышав версию о часах и таким образом точно восстановив время, адвокат несколько успокоился.

– Вы слышали стук падающего тела? – снова обратился он к мотористу. – Вы видели, как все это произошло? Вы вообще заметили что-нибудь? Подозрительный шум, например.

Затравленный Аркадьич неожиданно для себя стал главным действующим лицом. И после долгого напряженного раздумья подал соответствующую реплику:

– Да вы с ума сошли, товарищ… Здесь грохот такой, что собственная женка будет рожать в муках – и то не услышишь. Разве сами не видите. Я вообще случайно…

– Случайно наткнулись на тело?

– Ну да Мы же здесь не сидим, мы наверху, в посту управления. Только раз в час спускаемся, механизмы обходим, мало ли что… Вот спустился в очередной раз – так его и увидел. А как увидел – так сам чуть рядом не свалился от ужаса.

– Вы сразу же поднялись к капитану?

– Да не поднимался я. Я же при механизмах… Сообщил по селектору с поста, так, мол, и так, вот он и спустился.

– Моторист позвонил вам в каюту?

– Я был в рубке, – четко, по-военному, ответил капитан. – Наш моторист позвонил именно туда.

– В котором часу это произошло?

– Три пятьдесят. Но разве сейчас это имеет значение?

– Все имеет значение, – наставительно сказал Альберт Бенедиктович, – пока мы не выяснили причину смерти.

Призрак возможного убийства коснулся лиц присутствующих, и все надолго замолчали. Только адвокат продолжил импровизированный допрос свидетелей. И снова обратился к Аркадьичу:

– Значит, вы действительно ничего не слышали?

– Я же говорил…

– Гм-гм… Действительно, здесь чересчур шумно. – Чтобы как-то сгладить очередную неловкость, Альберт Бенедиктович снова обратился к нейрохирургу:

– Что вы можете сказать относительно высоты, с которой… м-м… упало тело?

– Ну, судя по внешним повреждениям, метров восемнадцать-двадцать… Не больше… Хотя я не могу ручаться за это.

Альберт Бенедиктович поднял голову. Следом за ним то же самое проделали и все остальные.

– Н-да, – промямлил он, – очень неприятная ситуация… Нужно осмотреть все переходы, площадки и лестницы… Возможно, это прольет свет на происшедшее.

Это была первая здравая мысль, высказанная толстым адвокатом. Группа добровольцев во главе со вторым помощником тотчас же отправилась прочесывать машинное отделение сверху донизу, а у трупа остались только капитан, адвокат, комплекция которого не позволяла скакать по крутым трапам в поисках истины, губернатор и я с Вадимом.

Вадик уже давно выключил камеру, тело старпома накрыли куском брезента, а мужчины посматривали на меня недружелюбно: я была совершенно лишним элементом, инородным телом, любопытной самозванкой, невесть как попавшей на тризну.

Впрочем, мне было глубоко плевать на то, что думают обо мне все эти люди. Только один человек интересовал меня сейчас.

Старпом Василий Митько.

О чем он думал перед смертью? И успел ли он понять, что произошло? И кого он видел последним, перед тем как рухнуть вниз с высоты шестиэтажного дома?

Не того ли человека, которого так опрометчиво решил шантажировать? Должно быть, они все-таки встретились. Если не в одиннадцать, то позже. Чужая, подслушанная тайна жгла мне душу и наполняла ее тоскливым тягучим ужасом. Ничего не нужно делать, никто и никогда не узнает, что ты была на палубе прошлым вечером.

– Что с тобой, Ева? – Голос Вадика вывел меня из оцепенения.

– Это все ужасно…

– Да, ужаснее не придумаешь. – Вадик думал о том, о чем думали и все присутствующие: погибший на корабле – самый дурной знак, который только можно себе представить. Перед началом круиза это приобретает почти символическое значение. – Черт бы его побрал…

– Ты о ком?

– Да о старпоме, о ком же еще. – В голосе Вадика послышалась неприкрытая ненависть. – Всю малину поломал, гад! А так хорошо все начиналось… Как ты думаешь, теперь весь этот малый каботаж отменят?

Своим вопросом Вадик застал меня врасплох: действительно, что в такой ситуации предпримет капитан? С одной стороны – за широко разрекламированную охоту на тюленей уже заплачены бешеные деньги, и люди, прилетевшие сюда с другого конца страны, вряд ли согласятся проделать такой же путь обратно, так толком и не выйдя в море…

Но с другой…

Я не отрываясь смотрела на покрытое брезентом тело старпома Васи и чувствовала, что больше всего мне хочется убраться с этого корабля и забыть как страшный сон и номер моей шлюпки, и номер моего столика в кают-компании, и памятку для пассажиров, которая висит у меня над головой, и репродукцию Доу “Потерпевшие кораблекрушение”.

Господи, сделай так, чтобы капитан принял решение вернуться! Я мысленно сложила руки в молитве и подняла голову. И тотчас же забыла обо всех своих малодушных заклинаниях: Суздалев и нейрохирург (за время его отсутствия я все-таки успела выяснить, что его зовут Антон) спускались вниз. Но, не дойдя одного пролета до машинного отделения, Антон помахал нам рукой:

– Поднимайтесь наверх! Кажется, все выяснилось. Капитан оставил у тела старпома Аркадьича, сгорающего от любопытства, а мы поднялись наверх.

…Через пятнадцать минут все было окончательно расставлено на свои места. Суздалев и Антон без труда нашли пролет, из которого выпал старпом. Он находился как раз у двери в машинное отделение. А каюта Васи Митько, расположенная по правому борту, находилась прямо напротив двери в машинное отделение. Странным казалось только одно обстоятельство на площадке не горела лампа. И она освещалась только тусклым светом, идущим из недр машинного отделения. Заграждения тоже были сломаны, и на них висела никому теперь не нужная табличка: “Осторожно” с черепом и перекрещенными костями. Кто-то из команды в свое время поленился приварить прутья заграждения, ограничившись лишь табличкой и веревкой, натянутой на месте отсутствующих перил, и понадеявшись на защитную сетку, которую падающее тело старпома фантастическим образом умудрилось проигнорировать.

– Нарушение техники безопасности, – констатировал адвокат. – А это уже статья… А, впрочем, картина ясна. В стельку пьяный старпом путает собственную каюту и дверь в машинное отделение. И, поскольку свет на площадке пролета отсутствует, он пытается найти его…

– Верно, – неожиданно поддержал Альберта Бенедиктовича второй помощник Суздалев. – Васька верхний свет не переносил, он глаза давно посадил, еще когда первый год во льдах охотился. Не переносил – и все, так же как и курево… Только блондинку сорокаградусную уважал… Злодейку с наклейкой. Он, когда в каюту приходил, всегда настольную лампу включал, это его успокаивало. Он мне сам об этом говорил…

– Вот видите, – перебил Суздалева адвокат, – теперь все сразу становится на свои места. Старший помощник просто прошел вперед, чтобы, как он думал, включить настольную лампу. Ну и… летальный исход, сами понимаете… Инцидент трагический, но ничего криминального я в нем не нахожу. Капитану необходимо опечатать каюту э-э… покойного и позаботиться о его теле. И чтобы дело не приобрело ненужной огласки…

В этом месте пространной речи адвоката все выразительно посмотрели на меня. Я была паршивой овцой среди монолитного мужского стада, я могла растрепать о смерти старпома, да при этом сгустить краски. Я улыбнулась капитану и приложила руки к груди:

– Можете рассчитывать на меня…

Ночь была на исходе, а мы сидели в бильярдной уже целый час. Здесь были опоздавшие на полчаса свидетели ночной трагедии: капитан, второй помощник Суздалев, Альберт Бенедиктович, нейрохирург Антон, губернатор, Вадик и я. Мужчины хлестали спиртное, я же ограничилась минеральной водой. Мне нужно было сохранить светлую голову: вот уже целых шестьдесят минут обсуждался вопрос – что же делать дальше?

Тело старпома было перенесено в рефрижераторный отсек. Я не переставая думала о нелепо погибшем, так и не уехавшем на материк Василии Митько. Сейчас он лежит там, куда обычно сваливают перемолотые в фарш освежеванные туши тюленей, чтобы позже отправить их бесполезное мясо на зверофермы. Перед самым выходом в море ответственный за охоту третий помощник капитана Зданович обстоятельно ознакомил всех желающих с объектом промысла и даже показал целую кипу фотографий. Из всего сказанного Здановичем я вынесла только то, что ценными в тюленях являются только шкуры и бивни, а все остальное скармливается пушному зверю, – самая иррациональная °хота из всех возможных…

"Скорбное безмолвие тюленей” – назвали свой маршрут владельцы турфирмы Петр и Павел. Как в воду глядели. Усердно охраняемый ими тюлений рай оказался кромешным адом для одного из членов экипажа “Эскалибура”. И еще неизвестно, кто захочет остаться в этом аду. Я уж точно не захочу.

Не захочу. Нужно сказать об этом капитану.

А что, собственно, ты можешь сделать, дорогая моя? – тотчас же осадила я себя. В отличие от всех вольнонаемных пассажиров, спокойно распоряжающихся своими средствами и временем, ты вместе со своим оператором являешься пленницей круиза. Пленницей охоты. Пленницей корабля. Всех твоих карманных денег хватит только на жевательную резинку и карамельку “Чупа-Чупс” в буфете аэропорта. Билеты на обратный рейс из Южно-Сахалинска в Москву уже заказаны, маленький самолет летает из местного аэропортишки только раз в неделю. А частных средств передвижения, в отличие от Клио и всех прочих богатеньких буратин, у тебя нет. И никогда не будет. Разве что казенный катафалк в самом конце пути… И биплан за тобой не пришлют по первому требованию. И даже собачью упряжку…

– Предлагаю выработать единый подход к происшедшему, – взял в свои руки управление дискуссией адвокат.

– Своевременная мысль, – откликнулся нейрохирург Антон, – тем более если учесть, что до завтрака в кают-компании осталось два с половиной часа.

– Я уже сообщил обо всем происшедшем в порт, – поставил всех в известность капитан.

– Невозможно повернуть корабль. – Альберт Бенедиктович судорожно сглотнул остатки коньяка. – Вы же сами понимаете, что это невозможно. Мы тащились сюда через всю страну, мы заплатили бешеные деньги, в конце концов! Никто не должен страдать из-за разгильдяйства вашего экипажа! Какой-то хряк по неосторожности свалился…

– Альберт Бенедиктович, – попытался урезонить адвоката Антон, – о мертвых либо хорошо, либо ничего… Держите себя в рамках приличий!

– Да бросьте вы, Антон!..

– Вы бы заткнулись, господин адвокат! – вспыхнул капитан, и даже его седая борода, казалось, зарумянилась. – Произошло несчастье с одним из моих людей. И все ваши деньги, даже собранные вместе, его не вернут!

– Вот именно. – Адвокат несколько сбавил обороты. – Мы пока что, слава богу, живы и готовы продолжать круиз. Думаю, меня поддержат все здесь присутствующие. Не отменять же путешествие из-за нелепого несчастного случая, в самом деле!

Капитан молчал.

– Я понимаю, эта трагедия – не самый благоприятный фон для начала круиза, но ведь бывают форс-мажорные обстоятельства… Среди нас есть женщины и ребенок… – В этом месте страстной речи адвоката все повернулись ко мне. – Думаю, что известие о смерти одного из членов экипажа произведет на них тягостное впечатление. Может быть… Может быть, умолчим об этом прискорбном происшествии? Хотя бы для спокойствия непосвященных… Пусть все идет своим чередом. В холодильнике труп прелестно сохранится до нашего возвращения…

Нейрохирург Антон весело присвистнул:

– Интересно, как вы себе это представляете, коллега? Залепить всем воском уши? Или вымазать горчицей глаза? Уже сейчас об этом наверняка знает весь экипаж. А у мареманов, как известно, в запасе имеется Целый ворох нехороших примет… Если они даже боятся выходить в море по понедельникам, то что говорить о загадочной смерти на борту? Я прав, капитан?

Капитан грустно улыбнулся: конечно, ты прав, салага.

– Скрыть это не удастся, ясно. Даже если все здесь присутствующие дадут друг другу страшную клятву на Библии, это нисколько не поможет делу. Все равно слухи просочатся и обрастут самыми невероятными подробностями. Мне кажется, нужно все честно сообщить пассажирам, а потом вызвать из порта вертолет. Труп на борту – не очень приятное соседство, согласитесь… Гонять бильярдные шары, зная, что в нескольких сотнях метров от тебя лежит замороженный покойник, – удовольствие сомнительное. К трупу мы приложим мое медицинское заключение и заключение нашего глубокоуважаемого адвоката. А также кассету, отснятую нашим глубокоуважаемым оператором. Думаю, никаких проблем с этим не возникнет. И осложнений тоже. Никакого уголовного дела заведено не будет, учитывая обстоятельства смерти потерпевшего. А тот, кто не захочет продолжать круиз, – я полагаю, что и такие найдутся, – вполне может улететь тем же вертолетом, что и несчастный старпом. С условием, что не будет выдвигать никаких исков фирме. Учитывая форс-мажорные обстоятельства, как сказал наш глубокоуважаемый адвокат. По-моему, это единственный приемлемый для всех выход.

– Браво, Антон Вячеславович! – Чутко реагирующий на малейшие колебания народной души губернатор опередил меня на какую-то долю секунды: я уже готова была зааплодировать нейрохирургу. – Думаю, это действительно приемлемый для всех выход. Желающие испытать судьбу и силу морских примет отправляются дальше, а малодушные суеверные туземцы вытряхиваются из корабля. Тем более, если память мне не изменяет, турфирма в сопроводительных письмах обещала нам целый набор острых ощущений…

– По-моему, они уже начали претворять в жизнь свой план, вы не находите? – улыбнулся нейрохирург.

Черт возьми, он все больше и больше нравился мне, этот самый Антон Вячеславович, моей призрачной коллекции бубновых королей предстоит пополниться еще на одного. Королей, с которыми мне не ужиться в одной колоде. За недолгое время я успела перебывать и уставшей от своей стертой физиономии дурнушкой, и уставшей от своего великолепного разреза глаз красавицей (о, эта лукавая пластическая хирургия!), – вот только с мужчинами мне никогда не везло. Они не обращали на меня внимания, они обращали на меня слишком пристальное внимание, они предавали меня, они гибли из-за меня, они спали со мной, они отказывались со мной спать, – но еще никто из них со мной не остался.

Никто.

Впору стать мужененавистницей. Последовательной суфражисткой. И заводить только котов, чтобы потом с удовольствием их кастрировать в ближайшей ветеринарной клинике…

– Это не очень хорошая шутка, Антон Вячеславович, согласитесь. – Губернатор даже поморщился. – Мне неприятен подобный черный юмор. В конце концов, на борту покойник, а к смерти нужно относиться с уважением.

– Согласен! – Нейрохирург примирительно поднял руки. – Но тем не менее предложение остается в силе. После завтрака все объясним непосвященным пассажирам, а потом вызовем вертолет… Кто возьмет на себя миссию разъяснения происходящего?

– Вы и берите, Антон Вячеславович. – Губернатор легко справлялся с ролью рупора общественного мнения. – Раз уж такую стройную схему выстроили. И вполне щадящую.

– Именно. – Адвокат нервно накручивал на палец кончик бороды – он вообще выглядел уязвленным, ведь стать мозговым центром в сложившейся ситуации ему не удалось, здоровяк-нейрохирург перехватил инициативу. – У дражайшего Антона Вячеславовича это должно получиться превосходно. Он наверняка поднаторел в этом, сообщая безутешным родным о кончине пациентов, умерших у него под ножом.

– Витиевато выражаетесь, дражайший Альберт Бенедиктович. – Нейрохирург даже подмигнул своему неожиданному ненавистнику. – На этом и сделали карьеру в коллегии адвокатов, признавайтесь?

– Не ваше дело!

– Еще коньяку, господин адвокат? – Антон все-таки был прирожденным дипломатом.

– Черт с вами, плесните. – Альберт Бенедиктович дал задний ход: ссориться, имея труп на борту и гору оружия в опечатанном арсенале, он, видимо, не хотел.

– Послушайте, Антон, – губернатор, все это время стоявший у глобуса, с силой закрутил его, – бросайте вы свою клинику и переезжайте ко мне в губернию. Могу предложить отличную должность в администрации. Пресс-секретарь вас устроит? С солидным окладом. Очень солидным.

– В долларовом эквиваленте?

– Зачем же в эквиваленте. В долларах, голубчик, в долларах.

– Пока воздержусь, Николай Иванович. Мне нравится моя работа.

– Ну, как знаете. А губерния у меня замечательная. Леса, озера, монастыри… Вечный покой.

– Вот именно. Вечный покой, – ревниво вклинился адвокат. – Не стоит забывать о том, что произошло на борту.

– Никто не забывает, – все последнее время Антон активно налегал на коньяк, но это никак не отразилось на его способности соображать. – Вот что, капитан. Вызывайте вертолет, а все остальное решим после завтрака.

– Я уже вызвал вертолет, – спокойно сказал капитан. – Они подтвердили получение сообщения и будут на борту к вечеру. Или ночью.

В бильярдной повисла тишина. Вот оно что! Пока все лениво препирались, простраивали возможные варианты поведения пассажиров и экипажа, капитан наглядно доказал, что он сам вполне способен контролировать ситуацию, иначе и быть не должно. Кто бы ни были пассажиры, какой бы реальной властью и реальными деньгами они ни обладали, – главным на судне все равно остается капитан.

– Послушайте, а почему только к вечеру? – Альберт Бенедиктович протер лысину платком и досадливо поморщился.

– Горючка. Все дело в топливе, сами понимаете.

– А если они не достанут это топливо?! Придется нам с покойничком все две недели куковать?

– Вертолет будет сегодня вечером. Извините, товарищи, позвольте вас покинуть. Служба.

Ни на кого не глядя, капитан вышел из бильярдной. Следом за ним отправился второй механик Суздалев. Через полчаса ему нужно было заступать на вахту.

А спустя некоторое время разошлись и все остальные. Каждый из мужчин посчитал своим долгом приложиться к моей руке сейчас я была единственной женщиной в зоне их видимости, – тон и здесь задал душка-нейрохирург Антон Вячеславович.

Его губы были мягкими и прохладными.

Губы адвоката – чересчур мокрыми.

Вадик ритуальный поцелуй проигнорировал. Много чести будет, дамочка. И так с вечера до утра толкаемая на одном, довольно ограниченном, пространстве.

Последним к моей руке приложился губернатор Николай Иванович Распопов. Он сделал это с истинным блеском светского льва, поднаторевшего на приемах иностранных делегаций в здании областного краеведческого музея. Николай Иванович осторожно взял мои пальцы в свои и нагнул голову Что-то в этом прикосновении удивило меня. И только спустя минуту я поняла – что именно. И удивилась, почему я не заметила этого раньше.

У губернатора не было двух пальцев на правой руке: большого и указательного.

…У субтильного на вид Вадика оказались железные нервы: он сладко похрапывал в своей койке. Я же ворочалась без сна, тоскливо ожидая приглашения на завтрак. Если верить будильнику, который Вадик привез из Москвы и торжественно водрузил на столик рядом с неувядающими орхидеями, оно поступит только через час. И этот час я проведу в тревожных мыслях, предоставленная сама себе. Страх, ненадолго оставивший меня в бильярдной, снова дал о себе знать: он устроился на груди и теперь сжимал ее мягкими и совсем неагрессивными лапами. Его не отгонял даже дым обожаемого мной “Житана Блондз” – за последний час я выкурила целую пачку, хотя перед самым круизом, стоя у зеркала, дала себе клятву ограничиться в курении…

Доводы, приведенные импровизированной, наскоро сколоченной следственной комиссией, теперь казались мне смешными. Несчастный случай, – надо же быть такими слепыми, надо же так не хотеть видеть дальше своего носа! Опытный моряк свалился в шахту машинного отделения только потому, что вусмерть напился и спутал двери. Как вообще можно было спутать двери – ведь дверь каюты и дверь, ведущая в шахту, – это две большие разницы!

От этой простой мысли я даже села. И принялась тереть кончиками пальцев похолодевшие виски.

Все пассажирские каюты на корабле закрываются. Да и каюты экипажа тоже. Это общепринятая практика. Я сама видела, как из кармана мертвого старпома извлекли ключи. Странно, что даже искушенный в юриспруденции Альберт Бенедиктович не заикнулся о том, чтобы провести хотя бы один, предварительный, допрос возможных свидетелей. Потенциальных свидетелей, которые могли пролить свет на последние часы жизни старпома.

Кто и когда последним видел Митько? Старпом был пьян, а ведь это не приветствуется в экипаже. Иногда во время рейса даже устанавливается сухой закон. Конечно, на вполне пассажирском “Эскалибуре” к таким драконовским мерам не прибегали, но все-таки…

И что значит – старпом был пьян в стельку. Насколько он был пьян? Что, кроме специальных приборов, может определить наличие алкоголя в крови? И не просто алкоголя, а большого количества алкоголя. Услужливая память мгновенно подсказала мне, что экипаж “Эскалибура” сокращен больше чем на две трети, следовательно, график корабельных вахт максимально уплотнен. Вместо обычных четырех люди сменяют друг друга через каждые шесть, а то и восемь часов. Обычно старший помощник принимает вахту в восемь утра, а заканчивает в двенадцать. Страшно напиться, зная, что в скором времени тебе заступать на вахту в рубке, на капитанском мостике, – верх безответственности. И почти должностное преступление.

Старпом, насколько я могла судить, вовсе не был безответственным человеком.

Вопросов было гораздо больше, чем ответов. Если бы… Если бы я не оказалась случайной свидетельницей разговора на палубе, я бы с радостью ухватилась за утвержденную в рабочем порядке версию несчастного случая. Напился, заблудился, рухнул вниз – и взятки гладки. Тяжелый осадок, неприятные ощущения, мистические параллели, глухое сосание под ложечкой, – но не более того. В конце концов, можно погибнуть и от свалившейся на голову сосульки, все под богом ходим Несчастный случай есть несчастный случай, не в президентскую же администрацию обращаться по этому поводу, не в небесную канцелярию жаловаться в конце концов…

Умышленное убийство – дело совсем другое. А в том, что это умышленное убийство, у меня не было никаких сомнений. Или почти не было. Старпом Вася спекся сразу же, как только попытался шантажировать кого-то. Связь ночного разговора на палубе и смерти старпома очевидна. Как это он сказал тогда? “Я – могила”

Очевидно, его убийца решил воплотить этот опрометчивый лозунг в жизнь. И не стал откладывать исполнение приговора.

Что еще говорил тогда Митько? Кажется, о том, что собирал сведения о каком-то таинственном, неизвестном мне деле несколько лет. И о том, что он подстраховался. Но было что-то еще – что-то, что насторожило меня. Какая-то деталь…

Стоп. Деталь.

Именно это слово он употребил. Я снова закрыла глаза и призвала на помощь весь свой небольшой, но достаточно впечатляющий опыт работы со спецслужбами. И спустя несколько секунд полностью воспроизвела опрометчивую реплику Васи: “Вас, конечно, не узнать, столько времени прошло, но вот одна деталька, от которой никуда не спрячешься, которую ничем не выжечь, даже каленым железом. Вы вот наверняка вывеску подретушировали, если полностью не сменили, а о ней не подумали…” Интересно, что он имел в виду. Что именно нельзя выжечь каленым железом. Возможно, это как-то связано с особенностями человека. Привычками, манерой поведения… Стоп-стоп, эта наивная мысль не выдерживает никакой критики: когда тебе необходимо было измениться, ты поменяла все, даже голос. Человек – удивительное животное, он может совершать чудеса мимикрии, если это касается его безопасности. А то, что это касалось безопасности убийцы, не подлежало сомнению. Встреча с Васей никак не входила в его планы, она была для него как гром среди ясного неба. Вася узнал человека, которого решил шантажировать по какой-то специфической примете. Какой именно? Это же не банальный шрам от аппендицита, не родимое пятно во всю щеку, не заячья губа, в самом деле!

Тогда что?

Татуировка. Вздор, любую татуировку можно свести, да и ни у кого из пассажиров я не видела татуировки (за исключением Клио, но она женщина, поэтому этот вариант отпадает), во всяком случае, на доступных обзору частях тела: проколотая ноздря. Опять вздор, кожа легко зарастает; врожденная хромота. Вот это уже полный бред, из всех пассажиров корабля хромала только Карпик, которая если и могла что-то натворить семь лет назад, так только изорвать букварь соседа по парте.

Что?

Из пространного монолога Васи было понятно, что его спутник очень и очень зажиточный человек, обладающий деньгами и положением в обществе. Самая дикая примета, каждый из пассажиров, за исключением нас с безлошадным Вадиком, обладал и положением, и состоянием. Банкир, преуспевающий адвокат, знаменитый нейрохирург (душка, душка, душка!), владелец крупной компьютерной фирмы и его любовник, лидер партии, высокооплачиваемый хоккеист, губернатор Губернатор без двух пальцев на правой руке, большого и указательного.

Я вскочила с кровати и прошлепала к умывальнику.

Открыла кран и сунула под него голову. Отсутствие пальцев на руке – чем не деталька, от которой никуда не деться.

Никуда.

Нет, нет, нет, этого не может быть. Уважаемый человек, руководитель целой области, не может же он быть банальным убийцей!.. Я закрутила краны и снова сунула в рот сигарету. А потом подошла к кровати и решительно пнула Вадика в бок.

– Просыпайся!

– Господи, ни отдыху, ни сроку, – промямлил Вадик, не открывая глаз. – Только заснул ведь.

– Просыпайся! – Я была неумолима.

– Да что такое?!

– Продирай глаза!

– Садистка! Гадина! Приедем – накатаю на тебя жалобу в Союз кинематографистов. И самому Никите Михалкову.

– Лучше Стивену Спилбергу. Ну?

– Да что случилось-то? – Вадик наконец оторвал голову от подушки.

– Ты храпишь. Причем невыносимо. Предупреждать нужно! А еще собираешься с поп-певичкой переспать. Да она тебе через полчаса такой какофонии выкинет. Если бы знала заранее, взяла бы с собой резиновую игрушку, какую-нибудь уточку, чтобы под носом тебе крякать. – Это была чудовищная напраслина, Вадик и не думал храпеть, но я достигла цели: незаслуженная обида заставила его окончательно проснуться и сесть в кровати.

– Сволочь, – сказал он примирительно. – Зачем я только ввязался в эту авантюру? Прешься через всю страну, выслушиваешь всякую лабуду, снимаешь какие-то трупы вместо суровых красот Мирового океана… А тебя же еще обвиняют в том, что ты храпишь.

– Ладно, не сердись, все равно скоро вставать пора. Слушай, Вадик, что ты знаешь о Распопове?

– О губернаторе, что ли? – уточнил Вадик.

– Ну да.

– Да ничего не знаю. Видел пару раз в “Парламентском часе”, этот чинуша ведь в Совете Федераций заседает…

– И все?

– Я, милая, за политической ситуацией в стране не слежу. Мне, знаешь, своих проблем хватает. Так что извини.

– Извиняю, – вздохнула я и снова улеглась в койку.

Да, дружочек Вадик Лебедев, пользы от тебя как от козла молока. Да и никто мне не поможет, если разобраться. Никто не поможет, некому довериться. Да и что я смогу объяснить, если даже кто-то и захочет меня выслушать? Что слышала какой-то разговор, после которого старпома не стало. Только и всего. Никому не нужна насильственная смерть. Никому нельзя доверять: собственная жизнь ожесточила меня, она внедрила в мое хрупкое сознание эту мысль. Друг всегда может оказаться врагом и хранить под ложем любви нож для колки льда. Типичный голливудский стереотип, но кто сказал, что стереотип не есть истина? Пожалуй, по большому счету, из всех пассажиров “Эскалибура” я с легким сердцем могу довериться только Карпику.

Эта мысль так развеселила меня, что я рассмеялась.

– Ты чего? – тотчас же откликнулся Вадик. Он так больше и не заснул.

– Ничего. Просто так.

– Вспомнила веселенькую ночь?

– Да нет…

– Ну а губернатор зачем тебе понадобился? Хочешь шашни завести, пока суд да дело? Заарканить сановного старичка? Чтобы он снял со своей лапы часы “Картье” и преподнес тебе за мастерское владение позой “Рыбы соединяют глаза”. Знаешь такую?

– Понятия не имею.

– Литературу нужно изучать.

– Это какую же?

– “Китайский эрос”, например.

– Ты, я смотрю, большой теоретик. Вообще-то, я не рассматривала старичка губернатора в контексте рыбы, но ты натолкнул меня на мысль…

– Значит, действуй, Маня!

– Приму к сведению, дорогуша.

* * *

Завтрак прошел тревожно. Ничего другого и не следовало ожидать. Все пассажиры оказались в курсе произошедшего ночью: известие о смерти старпома, который еще вчера за ужином как ни в чем не бывало восседал за столиком командного состава, распространилось с невероятной скоростью. Уже ставший традиционным Шопен в исполнении Владимира Горовица лишь подчеркивал скорбь момента. Изысканное и строгое фортепиано, ничего лишнего. Никто так и не оценил по достоинству шепердспай – запеканку, широко разрекламированную невидимым коком еще за ужином.

Ужин был вчера. А этой ночью многое изменилось. И все взгляды были прикованы к столу, за которым обычно сидел старпом. Но – никаких комментариев, чопорная английская сдержанность, только Аника, по-свойски чмокнув меня в щеку, сделала трагические глаза: тяжелое несчастье! (“Ун грав ассидент, ви?”). Я с трудом удержалась, чтобы не ответить ей: “Ле манифиг!”

Вторым по популярности объектом после стула старпома стала несовершеннолетняя Карпик. Все чрезвычайно боялись, что известие о смерти одного из членов экипажа травмирует девочку: до сих пор никто не знал, в курсе ли происшедшего банкир и его дочь.

Мне же не удалось переговорить с Валерием Адамовичем до завтрака: мы с Вадиком явились уже после того, как Сокольников и Карпик заняли свои места.

На протяжении всего завтрака в кают-компании царила тягостная тишина. Разговаривать на посторонние и легкие темы, типа морской болезни и предстоящей охоты на тюленей, не хотелось. Карпик, как всегда, ела отвратительно, ковырялась в запеканке, как курица, и ни на кого не поднимала глаза. Но за молоком (специально для дочери Сокольников заказал кипяченое молоко, и Карпик, мужественно морщась, размазала пенки по краям тарелки с недоеденной запеканкой) она наконец-то решилась.

– Интересно, папа, почему такая тишина? – на всю кают-компанию спросила Карпик. Ее голос прозвучал так неожиданно громко, что впечатлительная Аника уронила на пол вилку.

– Ты же знаешь, Карпик, – едва прошелестел в ответ отец. – Когда я ем, я глух и нем.

– Да, я в курсе… А тебе нравятся молочные пенки, Ева?

– Терпеть их не могу, – совершенно искренне сказала я.

– Я тоже. Папа, а почему сегодня не все завтракают? Тишина в кают-компании стала еще более зловещей, и все головы повернулись к нашему столику.

– В каком смысле – “не все”?

– Тот дядя, который сидел рядом с капитаном.

Вот оно, начинается! При всем своем уме Карпик еще ребенок, и неизвестно, как она отреагирует на известие о смерти старпома. И отреагирует ли вообще… У детей и смерти свои особые отношения, и лучше в них не влезать.

– Какой, деточка? – фальшивым голосом спросил банкир. Конечно же, он все знал. Знал и ничего не сказал своей дочери.

– Который умер сегодня ночью, – почти пропела Карпик и залпом выпила молоко. Мне стало не по себе. Вот тебе и ранимая душа. – Хочу еще молока. Только без пенок, пожалуйста.

– Откуда ты знаешь? – не выдержав, спросила я.

– А мне Макс сказал.

– Кто такой Макс? – взволновался отец.

– Макс – это рефмеханик, – пояснила Карпик.

– Кто?

– Человек, который отвечает за холодильные камеры, папочка.

– Лариса! Я же просил тебя не лазать по кораблю. Какие-то рефмеханики.. Когда ты только успеваешь. – Сокольников выразительно посмотрел на меня: я, и только я должна присматривать за Карпиком, а никакие не рефмеханики, отвечающие за холодильные камеры.

– Хорошо, папочка. – Карпик наклонила голову, и только теперь я впервые заметила, какой крутой у нее лоб, с таким лбом не соскучишься.

– Я очень тебя прошу.

– Хорошо, папочка. Я буду сидеть в нашей каюте и с утра до вечера читать “Овода”, которого ты мне сунул в рюкзак.

– Очень достойная книга, – вяло защищался отец.

– Тебе нравится “Овод”, Ева? – снова обратилась ко мне Карпик.

– Я его даже до конца не дочитала, – и снова я была искренней. А Карпик нравилась мне все больше и больше.

– Вот видишь, папочка, не все разделяют твои литературные пристрастия…

Между тем обстановка в кают-компании несколько разрядилась: Карпик была последней, кто узнал о смерти старпома. Или не последней?.. Во всяком случае, о случившемся несчастье были оповещены все. Никаких истерик, никакой паники. Милые люди.

Милые и сдержанные.

После завтрака все, проспавшие ночные события в машинном отделении, собрались в бильярдной, и Антон ввел их в курс дела. А также ознакомил с планами на ближайшее будущее: покойник на борту – скверный знак, так что особенно мнительные, верящие в полтергейст, духов моря и “Летучего голландца” могут улететь вертолетом, который ожидается к вечеру. Все остальные продолжают путешествие. Мне не очень хотелось переживать эти события еще раз, и потому, прихватив с собой два одеяла из каюты, я устроилась в шезлонге на верхней палубе. Укутавшись одеялами до самого подбородка и подставив соленому ветру лицо, я выгнала из головы все мысли, и решила наслаждаться видом сурового моря. К черту все, он был пьян, он оступился, а если даже и нет – какое мне дело. Я никого не собираюсь шантажировать, следовательно, никакая опасность мне не угрожает.

За “Эскалибуром” неслись огромные альбатросы, они со свистом рассекали крыльями воздух: никогда еще я не видела таких крупных птиц так близко.

Разве что страус в зоопарке моего детства. И розовый пеликан, который сдох в канун октябрьских праздников в тот год, когда меня приняли в пионеры. Тогда я была младше Карпика на три года. Странное дело, Карпик очень сильно занимала меня в последнее время, она вызывала чувство жалости и восхищения одновременно.

Удивительная девочка…

Море было беспокойным (в открытом море по-другому не бывает, сказал бы старпом Вася), огромное судно покачивало на волнах, и от этого по всему кораблю шла легкая дрожь.

Эта дрожь, это сдержанное покачивание, да еще вкупе с бессонной ночью, убаюкали меня, и я даже задремала. А проснулась оттого, что кто-то настойчиво теребил меня за рукав. Еще не открыв глаза, я поняла, что это Карпик.

– Ева!

– Ну, что такое?

– Можно я посижу с тобой?

Ты пользуешься бешеным успехом у тринадцатилетних девочек, поздравляю, Ева! Такого в твоей бурной жизни еще не было.

– Конечно, девочка, – вылезать из-под верблюжьих одеял не хотелось, но я помнила о нашем разговоре с отцом Карпика: нужно проявлять дружелюбное ненавязчивое внимание к его дочери. – Сейчас я принесу тебе шезлонг…

– Нет, не нужно. Я хочу с тобой.

– Со мной? – Я сморщила нос.

– Ну да. Ты не волнуйся, я очень легкая. Тебе не будет тяжело.

– Тогда залезай!

Я распахнула одеяла, Карпик юркнула туда и крепко прижалась ко мне. Несколько минут мы просидели молча. Карпик была совсем близко от меня, и мой взгляд лениво блуждал по непритязательному ландшафту ее лица. От тонких тускловатых волос девочки исходил запах хорошо воспитанного шампуня, но к нему примешивалось и что-то еще: запах перегретого металла, запах машинного масла, – это был запах самого корабля.

Странно.

Неожиданно для себя я поцеловала Карпика в макушку. И она тотчас же двинула меня в бок острым кулачком:

– Не смей!

– Что ты, Карпик!

– Не смей меня жалеть!

– С чего ты взяла, что я тебя жалею?

– А разве нет?

– Нет, конечно.

– Папа ведь говорил с тобой, правда? Сказал, что я ранимая и что мне нужна старшая подруга… Ведь так? Я молчала.

– Еще и деньги, наверное, предлагал. Чтобы ты со мной возилась, потому что сам он не знает, с какого конца ко мне подойти… Ведь так?

– Не так! – Я сочла за лучшее солгать. – С чего ты вообще взяла?

– Я его хорошо знаю.

– Нет, девочка. Ты просто мне очень нравишься. Мне с тобой интересно.

Карпик еще крепче прижалась ко мне и примирительно протянула руку к моему лицу:

– Извини меня, Ева. Можно спросить?

– Конечно.

– Почему у тебя седые волосы? Ты ведь еще не старая, правда?

– Старая. Очень старая.

– Не правда. Ты красивая.

Я закрыла глаза и уткнулась лицом в волосы Карпика. Ну вот, первый комплимент за очень долгое время, и еще никогда комплимент не был так безапелляционен и убедителен. Милая Карпик, обворожительная дурнушка с массой взрослых мыслей в детской головке, прихрамывающая любительница Шопена…

– Спасибо, Карпик.

– Тебе нравится папа?

– Да.

– Ты тоже ему нравишься. Скажи ему… Попроси его, чтобы мы не улетали этим дурацким вертолетом.

Я хочу остаться и увидеть настоящую охоту… Попроси его…

– Он хочет улететь? – Я насторожилась.

Все предыдущие события выстраивались в занятную логическую цепочку: появление Сокольникова на палубе – тогда он показался мне материализовавшимся из воздуха – сразу же после разговора старпома с неизвестным – и теперешнее его решение улететь вертолетом. Самый элегантный выход из создавшегося положения. Преступник бежит с места преступления. Если, конечно, он действительно преступник. Нейрохирург Антон, первым предложивший всем желающим покинуть корабль, сыграл на руку убийце. Кстати, почему он это предложил?.. Нет-нет, мысленно одернула я себя, так ты будешь подозревать всех и в самом скором времени свихнешься. Хотя тот, кто сегодня решится улететь, подставит себя под удар…

– В общем, хочет… Ты не слушаешь меня, Ева.

– Совсем напротив, Карпик.

– Он говорит, что не нравится ему эта смерть.

– Хотела бы я посмотреть на того человека, которому она нравится… Должно быть, твой отец суеверный человек.

– Совсем не суеверный. Мы живем в тринадцатой квартире. Все свои самые крупные сделки он всегда заключает в понедельник. А номер его машины – никогда не догадаешься…

– Почему же? – Я невольно улыбнулась, коснулась пальцем кончика носа девочки и сказала:

– Шестьсот шестьдесят шесть.

Карпик даже округлила рот от удивления.

– Точно! Откуда ты знаешь?

– Просто так сказала.

– Ты умная…

– Красивая, умная, – по-моему, ты начинаешь мне мелко льстить.

– Ты мне очень нравишься…

– Вот мы и обменялись комплиментами, Карпик.

– Тебе не тяжело меня держать?

– Нет, – девочка действительно была очень легкой. Слишком легкой даже для тринадцати лет.

– Уговори его остаться. Я хочу остаться.

– Как же я могу его уговорить?

– Ну, не знаю… Пообещай ему что-нибудь. Кажется, ты в его вкусе. – Карпик заговорщицки мне подмигнула.

– Разве тринадцатилетние девочки в этом разбираются?

– Еще как разбираются! Я его хорошо знаю. Ему нравятся такие спокойные женщины, которые не выпендриваются, как эта сука!

– О ком это ты, Карпик? – Я прекрасно понимала, на кого намекает девочка, но мне лишний раз хотелось услышать это: мелкая женская ненависть, низменная зависть, – впрочем, весьма извинительная.

– Об этой дуре Клио. Корчит из себя роковую женщину, а сама… Вовсе она никакая не вамп.

– Ого, ты даже такие слова знаешь?

– Я знаю все слова, все. Даже слово “корнемюз”. Вот ты, например, знаешь, что такое “корнемюз”?

– Понятия не имею.

– А это, между прочим, такая волынка, очень была распространена в шестнадцатом веке. Духовой музыкальный инструмент.

– Надо же! – поразилась я. – Век живи – век учись!

– И дураком помрешь, как говорила одна из моих… бебиситтер. Гувернанток…

– Которая была с высшим психологическим образованием? – не удержавшись, поддела я.

– Ну вот, а говоришь, что не разговаривала с папой… Он все тебе выложил!

– Не все, но кое-что.

– Все равно эта Клио – полная дура. Я ее ненавижу.

Я крепко прижала Карлика к себе. Только сейчас я поняла, как она страдает от своей некрасивости, от своей хромоты Клио была красивой самкой, слишком красивой, чтобы Карпик была к ней лояльна. Я поразилась мощному женскому началу в этой девочке и – еще больше – испугалась его. Неизвестно, куда со временем приведет Карпика это начало, оскорбленное полным отсутствием шанса быть по-настоящему любимой. Конечно, с возрастом она только отточит свой язвительный, удивительно острый ум, она доведет его до совершенства. Она заставит мужчин считаться с собой, уважать себя, ненавидеть себя, – но никак не любить. Она будет яростно бороться с этим тупым свойством мужской природы: по-настоящему желать только глупых блондинок и роковых брюнеток. Бороться, зная, что никогда не победит. А потом, так ничего никому и не доказав, сложив доспехи и оружие, где-то после тридцати, когда начнет увядать и без того не очень хорошая кожа, купит себе мужа. Я даже видела этого будущего мужа маленькой Ларисы Сокольниковой – хорошо развитая мускулатура, в меру выпирающий кадык, аккуратная задница без прыщей и лишних волос, пальцы красивой формы, тяжелая нижняя челюсть и подбородок, раздвоенный, как жало змеи. Классический вариант манекенщика модельного дома Дольче и Габбаны, именно тот тип мужчин, который Карпик со временем возненавидит больше всего. Она будет таскать его по раутам и пати, на семейные обеды совета директоров ее фирмы, а он будет тихонько изменять со своими любовницами, любовниками и эротическими снами… Господи, Ева, куда же тебя занесло?..

Я даже тряхнула головой, чтобы избавиться от дурацких мыслей по поводу лучезарного будущего Карпика. Все будет совсем не так, я очень хочу, чтобы все было не так.

– Ненавижу, ненавижу эту суку Клио! Думает, что она здесь самая главная. Что все должны перед ней на задних лапках бегать, стучать в литавры и падать в голодный обморок от ее неземной красоты… Тоже мне!

– Ненависть – слишком сильное чувство, девочка. Не стоит растрачивать его на такие пустяки. Ты как думаешь?

– Не знаю. – Карпик состроила так свойственную ей уморительную гримаску: накрыла верхнюю губу нижней. – Может быть, ты и права. Он, наверное, очень сильно его ненавидел.

– Кто – “он”? Кого – “его”, Карпик?

– Тот, кто убил старшего помощника капитана. Ведь его убили, правда?

У меня похолодело сердце. Она знала, о чем меня спросить, маленькая плутовка.

– Не говори глупостей, Карпик! Ты же знаешь, что произошел несчастный случай. Это ужасно, конечно, но что делать…

– Нет, его убили. Ты ведь тоже знаешь, что его убили.

– Послушай. Я была там сегодня ночью. Я все видела. И все остальные тоже видели. Это не мы с тобой, это профессиональные люди. Врач, адвокат… Они восстановили всю картину происшедшего. Никаких сомнений, что это несчастный случай. И давай больше не будем говорить об этом.

– Ничего не изменится. – Карпик была упряма. – Ничего не изменится, даже если мы не будем говорить об этом. Убийство не перестанет быть убийством.

Она посмотрела мне прямо в глаза. Последняя фраза, сказанная Карпиком, и этот взрослый, почти торжествующий, взгляд испугали меня не на шутку. Нет, Карпик не боялась убийства, ей нравилось говорить об этом, это занимало все ее мысли, свободные от ненависти к красоте Клио. Я могла ожидать чего угодно, кроме этого жгучего любопытства. А впрочем, нет, – ведь Карпик сама предпочла сытенькому Диснейленду охоту на тюленей…

– Его убили.

– Да нет же! – Я стала терять терпение и почти оттолкнула от себя Карпика. Но она лишь крепче прижалась ко мне.

– Неужели ты не хочешь во всем разобраться, Ева? Это же так интересно…

– “Интересно”, надо же! “Интересно”, самое подходящее слово.

– Ну хорошо, пусть не самое подходящее… Я говорила об этом с папой. Я насторожилась:

– И что папа?

– Наорал на меня. Сказал, что он сыт по горло. Сказал, что я гадкая девчонка и что он больше со мной никуда не поедет. И что мы улетим этим вертолетом. Я не хочу улетать… Я хочу остаться.

Что ж, я могла только посочувствовать Карпику. И позавидовать. Во всяком случае, сейчас мне бы очень хотелось оказаться на ее месте. Карпик права в одном: убийство не перестанет быть убийством, если о нем не думать. И не стоит обольщаться: я не смогу этого забыть…

– Твоя версия – почему его убрали?

– Господи, ты опять за свое!

– Я же вижу, что и ты думаешь так же. Ведь правда?

Я подавленно молчала. Господи, чего хочет от меня эта девчонка, какого ответа добивается? Пока я трусливо пыталась спрятать свои сомнения, Карпик не спускала с меня глаз. И я не выдержала, сдалась, отвела взгляд, так же как и за первым торжественным ужином. Я опять проиграла ей дуэль и теперь точно знала, что буду проигрывать ей всегда.

– Чего ты от меня хочешь, Карпик?

– Чтобы ты сказала правду. Учти, если ты будешь врать, то у тебя вырастут волосы в носу. Так папа говорит. Хочешь, чтобы у тебя выросли волосы в носу?

– Нет.

– Тогда говори правду.

– Хорошо. – Я зажмурилась и выпалила яростным шепотом:

– Хорошо. Я тоже считаю, что его убили. Теперь ты довольна?

Мое признание произвело странное впечатление на Карпика. Она широко улыбнулась, обхватила меня руками и крепко прижала к себе.

– Ну, – торжествующе сказала Карпик, – и что теперь мы будем делать?

– В каком смысле?

– Теперь, когда мы знаем, что кто-то на корабле убил старшего помощника капитана.

Кто-то… Интересно, девочка, что бы ты сказала, если бы знала, что в круг подозреваемых, который я определила для себя, входит и твой отец, твой драгоценный папочка?

– А что мы можем сделать? – осторожно спросила я.

– Давай договоримся. Здесь никому нельзя доверять. Никто не верит, что старшего помощника убили, никому и не нужно верить. Ведь никто не любит никаких осложнений, правда?

Карпик проявляла подозрительную для ребенка прозорливость, и мне оставалось только соглашаться с ней.

– Правда.

– Я знала, что случится что-то необычное, я знала это с самого начала. Давай заключим союз, Ева, давай сами найдем убийцу.

– Ты с ума сошла! – Господи, в который раз я говорю ей это.

– Почему? Это же так здорово, самим все распутать!

– Интересно, как ты себе это представляешь? – Я скептически хмыкнула: действительно интересно, как представляет себе следственные действия тринадцатилетняя девчонка.

– Очень просто. Сначала мы наметим круг подозреваемых.

– Каким образом?

– Будем всех анализировать. Задавать каверзные вопросы. Я умею задавать каверзные вопросы.

– Да уж!

– Потом осмотрим все. Его каюту, например, – тихонько, чтобы никто не видел.

– Что ж, вполне здравая мысль, – сыронизировала я – Не забудь еще про место преступления. Там наверняка можно найти какие-нибудь улики.

– Я знаю. Я бы и сама это сказала. Ты просто опередила меня, так нечестно.

Я рассмеялась – все-таки она была всего лишь ребенком, тринадцатилетней девочкой.

– Хорошо, хорошо. Прости.

– Ничего. В конце концов, мы же вместе. Ты и я. Правда?

– Правда!

– Тогда поклянемся быть вместе и никому ни о чем не рассказывать, пока все не выясним.

– Клянусь. – Я снова рассмеялась. – Клянусь молочными пенками.

– Это нечестно, – надулась Карпик. – Ты же ненавидишь молочные пенки. Подожди, я сейчас приду.

Карпик выпросталась из одеял и, прихрамывая, направилась к трапу, ведущему внутрь корабля.

– Только никуда не уходи, обязательно дождись меня!

Я подняла руку: никуда не уйду, буду ждать тебя верно и преданно.

Как это ни странно, напряжение, не отпускавшее меня с момента гибели старпома, неожиданно прошло. В лице Карпика я получила неожиданную союзницу: она не знает того, что знаю я, но ей и не нужно это знать. Для нее это игра, немножко страшная, но все равно – игра. Пусть для нее все и остается игрой. И почему бы не сыграть вместе с ней? Выдвинуть игрушечную версию, обсудить ее вдвоем, без всякой боязни, что об этом кто-то узнает. Карпик даст мне возможность думать вслух, она даст мне возможность ошибаться и исправлять ошибки… Пожалуй, в ее предложении есть рациональное зерно…

– Я вернулась, – торжествующе объявила Карпик, взбираясь ко мне на колени.

– Здорово! А я уже успела соскучиться.

– Хочешь леденцов?

– Леденцов?

Не дожидаясь ответа, Карпик сунула мне в ладонь пакетик с леденцами. Это был довольно странный пакетик с обтрепанными краями, почему-то вымазанный мазутом. Леденцы тоже были не лучше: засахарившаяся, плотно склеенная масса неопределенного цвета. До чего же странными бывают пристрастия дочерей банкира.

– Господи, девочка, где ты их взяла?

– В плотике.

– В каком плотике?

– В спасательном. Нам же их показывали перед отплытием, разве ты не помнишь? А там, между прочим, много всяких вещей: крючки, вода, пиротехника какая-то. И вот – леденцы.

– Отвратительно они выглядят.

– Зато вкусные.

– Их, наверное, еще в русско-японскую войну делали.

– Зато вкусные. Ешь.

– Сначала ты.

– Я уже съела целую пачку, но могу еще…

Карпик разломила бурую леденцовую массу пополам и сунула свою половину в рот. И даже причмокнула. Я последовала ее примеру, удивляясь про себя и задавая себе только один вопрос: неужели я всегда буду следовать ее примеру?.. Плясать под ее дудку, под ее волынку… Как же она назвала этот музыкальный инструмент?

Кажется, корнемюз.

– Ну, как? – пуская сладкую слюну, спросила Карпик.

– Превосходно.

– Я знала, что тебе понравится. Всегда нравится то, что достается не просто, – у Карпика была удивительно верная философия. – А теперь дай сюда руку.

– Зачем?

– Дай, не бойся.

Я выпростала руку из-под одеяла. Карпик цепко ухватилась за нее и тотчас же достала золотую заколку для галстука. На ее конце посверкивал крупный бриллиант.

– Это что еще такое? – удивилась я.

– Это папочкина заколка.

– А зачем ты ее принесла?

– Сейчас ты все поймешь.

Обхватив мой указательный палец своими цепкими руками, она с силой надавила на него. Кончик пальца сразу покраснел, к нему прилила кровь. Карпик же молниеносным движением воткнула острый конец заколки прямо мне в руку. Это было так неожиданно, что я даже вскрикнула. Но Карпик не дала мне опомниться: то же самое она проделала и со своим указательным пальцем, и выдавила на поверхность капельку крови.

– Теперь давай его сюда, – деловито сказала она.

– Кого?

– Свой палец. Мы смешаем нашу кровь, чтобы быть как будто сестры. Чтобы все делать вместе… Все и всегда. Это как клятва. Как будто клянешься на крови. Мы ведь решили все делать вместе, правда, Ева?

Самым удивительным было то, что и на этот раз я подчинилась. Убедившись, что обряд совершен, Карпик прижалась ко мне и крепко поцеловала в щеку. Я слабо верила в реальность происходящего, только палец колола острая, как жало, боль. Впрочем, очень скоро боль прошла и ко мне вернулся мой собственный, иронический взгляд на мир.

– Надеюсь, все ритуалы закончены? Есть землю не придется? И помет корабельных крыс…

– Не придется. Тем более что здесь нет никакой земли. Только вода. И крыс тоже нет. Макс говорит, что здесь сильные магнитные излучения. Раньше у них была кошка, так они ей сделали специальный ошейник из меди…

Опять этот таинственный Макс, никогда не виденный мною рефмеханик, сидящий где-то внизу, в столовой для матросов, в матросском кубрике, у холодильных камер. Гефест в своей кузнице, Аид в своем царстве мертвых… Когда только Карпик успела подружиться с ним? Когда только Карпик успела подружиться со мной? И не только подружиться, а еще и обменяться капелькой такой одинаковой крови…

– Слава богу, ни земли, ни крыс. Нужно отметить это событие.

– Ну вот. Теперь мы всегда должны доверять друг Другу. И друг другу помогать.

Привязанность ко мне Карпика, так внезапно вспыхнувшая, ставила меня в тупик. Впрочем, ей всегда можно найти здравое объяснение: девочка тянется к взрослым, только и всего. Девочка потеряла мать в возрасте трех лет, только и всего…

– Ты согласна, Ева?

– Хорошо. Я согласна.

– А теперь давай думать об убийстве.

– Ты полагаешь, что можно думать об убийстве?

– Конечно. Сначала решим, кого мы будем подозревать.

– Я не знаю, кого тут можно подозревать.

– Подозреваются все! – провозгласила Карпик и рассмеялась.

– Все?

– Ну, кроме тебя, меня и папы. И еще – Мухи.

– Так не пойдет. Почему мы не можем подозревать Муху?

– Потому что он гомик. А гомики никого не убивают. Они слишком заняты собой и всего боятся.

– А вдруг старпом не ответил Мухе взаимностью, и Муха убил его из ревности? – теперь рассмеялась я.

– Нет. Муха мне нравится.

Это был убийственный аргумент.

– Хорошо. Оставим Муху в покое. А как насчет папочки? – Это был запрещенный прием, но я не могла отказать себе в удовольствии подразнить девчонку. Тем более что в глубине души вовсе не была уверена в невиновности преуспевающего банкира Валерия Адамовича Сокольникова.

Моя реплика привела девочку в ярость – такую сильную, что из глаз у нее брызнули слезы.

– Как ты можешь так говорить?

– Ну, если уж мы приняли условия игры…

– Это не игра. – Слезы высохли так же внезапно, как и появились, и Карпик внутренне напряглась. – Это не игра.

Тут ты права, девочка. Труп, лежащий в одной из морозильных камер, – это не игра.

– Сдаюсь. Это была не самая лучшая шутка сезона. Что мы будем делать?

– Пойдем в машинное отделение… Осмотрим все на месте.

– Когда?

– Прямо сейчас. Если у тебя нет никаких других планов.

– У меня нет никаких других планов.

Это была чистая правда. У меня не было никаких планов. Никаких планов относительно совершенного преступления. Никаких планов относительно его расследования. Забыть как страшный сон, забыть, вот чего я страстно желала, – только и всего… Но теперь все изменилось. Вдвоем можно попытаться распутать чертово убийство. И хотя бы приблизиться к истине. К тому же Карпик умна, парадоксальна, наблюдательна. И я всегда сумею защитить ее… Господи, сделай так, чтобы убийцей не оказался ее отец. Тебе ведь ничего не стоит это сделать, господи…

Самым поразительным оказалось то, что всего лишь за два дня плавания на “Эскалибуре” Карпик излазила его вдоль и поперек. Для меня, с раннего детства страдающей топографическим идиотизмом, было совершеннейшей неожиданностью то, как уверенно Карпик ориентируется в хитросплетениях узких коридоров, как быстро она находит нужные повороты, как легко карабкается по устрашающего вида, почти вертикальным трапам. Пожалуй, эти трапы – ее стихия, они скрадывают хромоту, они дают ей ощущение полноценности и радости движения… Со мной дело обстояло гораздо сложнее: несколько раз я поскользнулась на крутых ступенях, а однажды чуть бездарно не свалилась вниз – меня спасли только поручни. К тому же я все время забывала о высоких порогах дверей – комингсах и благополучно спотыкалась уже на ровной поверхности.

…Нижняя палуба разительно отличалась от палуб пассажирских: здесь не было ковров и стены не были обшиты деревом. Зато дверь в машинное отделение была открыта. Мы добрались до нее, так никого и не встретив по пути.

– Пришли, – сказала Карпик, – помоги мне открыть, дверь очень тяжелая…

Вдвоем мы справились с металлическими заклинками и сразу же оказались в царстве грохочущих механизмов. Шум стоял такой сильный, что Карпик даже прикрыла уши. Немного привыкнув к грохоту, мы двинулись в глубь отделения Карпик замечательно ориентировалась и здесь.

Мы без труда нашли место падения старпома. И даже добросовестно исследовали его. И пока Карпик с упоением ползала на коленях, рассматривая пол на предмет возможных улик, я предавалась совершенно другим мыслям Прошлой ночью в наполненном людьми машинном отделении я даже не сообразила, что главной уликой может являться само падение. Вернее, не падение даже, а траектория, которую описало тело падающего старпома и то расстояние от трапов, на котором оно лежало.

Слишком далеко.

Для того чтобы упасть так, как упал Митько, необходимо было для начала разогнаться, оттолкнуться от пола и постараться прыгнуть как можно дальше. И если принять версию Антона и Альберта Бенедиктовича о том, что старпом оступился, то становится непонятным, почему тело лежало так далеко от трапов и от стены машинного отделения.

А положение трупа свидетельствует об одном из двух: либо Митько действительно с силой оттолкнулся от площадки, и тогда это сильно смахивает на самоубийство, либо…

Либо Митько просто выбросили.

Странно, что никого не смутил этот факт. Странно, что его вообще оставили без внимания. Может быть, Карпик права, и все эти далеко не глупые, респектабельные господа бегут от криминала как черт от ладана? И не хотят замечать очевидных вещей. И это играет на руку убийце, – возможно, самому респектабельному из всех респектабельных господ.

– Посмотри, что я нашла, Ева! – Торжествующий голос Карпика вывел меня из задумчивости. – Это то, что нам нужно. Иди сюда.

Я подошла к девочке и опустилась на корточки рядом с ней. Карпик указала мне на пуговицу, валяющуюся на полу, возле маховика, который соединял один из двигателей с генератором. Нельзя сказать, что сообщение об этой находке как-то особенно взволновало меня: я начала рассматривать ее только для того, чтобы подыграть щенячьему энтузиазму Карпика. Но тут мне пришлось согласиться с Карликом: пуговица действительно представляла собой довольно необычное зрелище. Во всяком случае, ничего подобного я раньше не видела. Она была сделана из немного сточенной и довольно крупной монеты, чуть больше двух сантиметров в диаметре.

Пять рейхсмарок 1938 года. С маленькой изящной свастикой в когтях орла и бульдожьим профилем Гинденбурга.

К монете было приварено ушко, что, собственно, и делало ее пуговицей. Теперь в ушке торчали нитки и микроскопический кусочек темной ткани. Очевидно, пуговицу оторвали. И не просто оторвали, а оторвали с мясом.

– Ты когда-нибудь такое видела? – прошептала Карпик.

– Нет.

– Ничего себе пуговичка, ею убить можно!

– Не преувеличивай, Карпик! Ею убить нельзя…

– Ну, все. Теперь он у нас в кармане. – Карпик крепко сжала пуговицу-монету в руке, она даже не могла скрыть своего ликования.

– Кто?

– Убийца!

Я поспешила остудить пыл не в меру ретивой девчонки:

– Ну, это совсем не факт.

– Как – не факт? – Карпик даже вспыхнула от негодования. – Все же очень просто! Они боролись, старший помощник выдрал пуговицу, перед тем как его сбросили с площадки. Ведь она же рядом с ним лежала, ты же не будешь этого отрицать…

Карпик шла тем же путем, каким шла и я сама, и от этого мне сделалось не по себе.

– Лежала… Она могла лежать здесь с незапамятных времен.

– Ага. С тысяча девятьсот тридцать восьмого года, – пошутила Карпик. – Это же не обычная пуговица… Или ты думаешь, что кто-то из матросов носит такие на кителе?

– Не знаю.

– Это очень заметная вещь, – продолжала страстно убеждать меня девочка – Ты правда такую не видела?

– Нет, – снова честно сказала я.

– И я тоже. Хотя у папы много пиджаков. Он любит “Живанши” и “Армани”. А ты?

– Изделия Трехгорной мануфактуры. Идем. Поднимемся по лестнице наверх. Думаю, что все, что мы могли обнаружить здесь, мы уже обнаружили…

Непрерывный подъем по крутым трапам был немного тяжеловат для Карпика, и мы остановились на одной из площадок, чтобы передохнуть. Я закурила неизменный “Житан Блондз”, а Карпик, прижавшись лицом к решетке ограждения, долго смотрела вниз. А потом повернулась ко мне:

– Это хорошие сигареты?

– Это любимые сигареты.

– А какая разница?

– Никакой. Любимые – всегда хорошие. Это не только к сигаретам относится.

– Дай мне затянуться, – неожиданно попросила Карпик.

– Еще чего! Не хватало, чтобы я приучила ребенка курить. Можешь стрелять сигареты у своего папочки, если хочешь…

– Он не курит.

– Видишь, какой положительный человек. Должен служить тебе живым примером.

Так, легко пикируясь, мы добрались до площадки, с которой упал Митько. Или с которой его сбросили. Лампа аварийного освещения уже была поставлена, и в ее свете мы принялись за поиски деталей, более весомых, чем немецкая пуговица-монета. Но здесь нас поджидало разочарование: ничего, заслуживающего внимания, мы так и не нашли. Это несколько обескуражило Карпика, которая ожидала от пролета весь джентльменский набор улик: луж крови, кастетов, стилетов, стреляных гильз и визитную карточку убийцы для полноты картины. Но поле гипотетической битвы оказалось абсолютно стерильным.

Карпик позволила мне выкурить еще одну сигарету и, пока я с наслаждением выпускала дым, принялась размышлять вслух:

– Главное у нас уже есть. Пуговица.

– Ценное приобретение. И что ты думаешь с ней делать?

– Сначала нужно выяснить, от чего она была оторвана.

– Интересно, каким образом?

– Будем следить за каждым. Кто во что одевается… Хорошенько ко всем присмотримся. Наверняка у него нег больше запасной… И пришить ее он не сможет.

Я улыбнулась и приподняла Карпику подбородок:

– Это спорный тезис.

– Почему?

– По разным причинам. Во-первых, я уже говорила тебе, – совсем не факт, что эта пуговица оказалась здесь вчера ночью. Во-вторых, если это действительно пуговица с пиджака убийцы – на минуту предположим такой вариант, – то нет никаких гарантий, что убийца уже не обнаружил потерю. Он мог спуститься сюда и попытаться найти ее…

– Но ведь нашли-то ее мы!

– Да. Следовательно, ее он не нашел. И потому спрячет пиджак куда подальше, наверняка этот пиджак у него не единственный. И спокойненько проходит все путешествие в другой одежде. Лично я бы поступила на его месте именно так. К сожалению, мы совершенно не были готовы к такому развитию событий.

– Ты имеешь в виду убийство, Ева? Я помялась, а потом все-таки сказала:

– Да. Вряд ли преступник, для того чтобы убить кого-то, специально переодевался именно в этот пиджак. Следовательно, он носил его раньше, он носил его вчера. И мы могли его уже видеть. Мы просто не обратили внимания на эти пуговицы… Мы и не могли обратить на них никакого внимания. Так ведь, девочка?

– Да, – вздохнув, призналась Карпик. – Если бы я знала!.. За нашим столиком ни у кого нет такого пиджака. И этот твой гнусный Вадик был в джемпере…

И я услышала нотки сожаления в голосе Карпика: о, как бы она была счастлива, если бы оказалось, что кровожадным преступником был мой оператор. Или “эта сука Клио, фак ю”. Тогда бы Карпик торжествовала, тогда ее глухая неприязнь к ним была бы полностью оправданна. Мне даже на секунду показалось, что Карпик и затеяла это сюрреалистическое расследование только для того, чтобы вывести этих двоих типов на чистую воду.

– Да. Вадик был в джемпере, а твой отец в пиджаке.

– Это совсем другой пиджак! – Карпик вспыхнула и даже сжала кулачки от негодования.

– Я знаю, – успокоила я девочку. – О нашем столике я знаю все. Но что ты скажешь относительно оставшихся четырех?

– Стол капитана отпадает. Они все были в своей форме, ты же помнишь. Они вообще все время ходят в форме или голые по пояс, – вспомнив моториста, Карпик совсем по-женски жеманно хихикнула. – Значит, остаются еще три стола.

– Да, – поддержала я дедуктивные экзерсисы Карпика, – за вычетом двух женщин остаются девять мужчин. И, по-моему, они все были в пиджаках. Или в свитерах? Или в купальных костюмах? Или в скафандрах? Я ни черта не помню.

– Я тоже, – вздохнула Карпик.

– Плохие мы с тобой следователи, – подвела итог я. – Может быть, закроем дело? Ты как думаешь?

– После того, что мы нашли? – Карпик даже задохнулась от возмущения. – И не подумаю! И тебе не позволю. Если хочешь знать, то точно, кто здесь ни при чем, – это Муха.

– Это я уже слышала.

– Нет. Он все время ходит в рубашках апаш и жилетках. Он уже три раза их менял! А ты говоришь, что я ненаблюдательная!

Теперь и я вспомнила, что наш очаровательный, похожий на породистое животное, “голубой” действительно появляется к завтраку, обеду, ужину (обязательным для всех) и ночному чаю (посещаемому по желанию) в самых разнообразных жилетках: кожаной, гобеленовой, вызывающе кислотной, классически черной. Очевидно, они призваны как-то подчеркнуть его настроение или служат сигналом к началу брачных игр. А то, что юный жиголо Муха собирается окучивать не только своего компьютерного божка, видно невооруженным глазом. Пару раз он (якобы случайно!) касался руки универсального красавчика-стюарда Романа и мешковатой задницы рулевого Хейно. Если так будет продолжаться и дальше, то в перспективе мы сможем стать свидетелями шекспировских страстей и битвы маралов за обладание парнокопытной самочкой Мухамеджаном Странно, что глубоко порочный Муха так нравится Карпику. Хотя и этому можно найти объяснение, Карпик подсознательно чувствует, что Муха никогда не будет акцентировать внимание на ее женских недостатках. И только потому, что, с точки зрения женщины, и сам достаточно уязвим. Так что, да здравствует союз дурнушек и “голубых” – добрых друзей, которые в трудный момент всегда поддержат друг друга.

– Молодец! – поощрила я Карпика. – Но все равно остается очень много народу. Мы просто устанем всех подозревать.

– А, по-моему, это просто здорово.

– Но подозрения еще никого не приблизили к истине. Думаю, что если мы зациклимся на пуговице, то ни к чему не придем.

– Почему? – Карпик не хотела сдаваться. – Я согласна, что убийца может спрятать пиджак. Может никогда его не надеть. Тогда мы просто обыщем все каюты.

– Интересно, каким образом?

– Очень просто Кто-то берет на себя пассажира каюты, уводит его куда-нибудь… А другой в это время осматривает вещи.

– Интересно, как это сделать технически, душа моя? Ведь не все живут по одному. И потом, как мы попадем в каюты? Ведь ключи от них разные. Не красть же их за завтраком, правда?

Карпик сосредоточенно молчала.

– Или ты собираешься выбивать филенки в каждой двери?

Сведения о филенках, расположенных в нижней части каждой каюты, я подцепила из той же лекции второго помощника Суздалева: филенки легко выбивались в случае экстренной необходимости попасть в каюту.

– Нет, – Карпик покачала головой. – Тогда нас сразу раскусят. Будет большой скандал.

– Именно.

– Есть другой способ. Мне Макс сказал.

Опять Макс! Пожалуй, в скором времени я начну разделять опасения Сокольникова относительно этого Макса: за два дня нашего пребывания на судне он основательно обработал Карпика. Кто бы он ни был, но он сотворил мир “Эскалибура” – специально для несчастной хромоножки. И все же я решила не акцентировать свое внимание на Максе.

– Интересно, какой? – Я попыталась вложить в свой вопрос как можно больше беспечности.

– Замечательный. Ты же знаешь, что на корабле есть боцман.

– Догадываюсь – Я не только догадывалась, я даже видела этого боцмана пару раз. Это был ничем не примечательный мужчина средних лет: никакой боцманской дудки и пышных бакенбардов а-ля император Александр III.

– Так вот, у каждого боцмана на каждом корабле обязательно есть универсальный ключ от всех кают. Здорово, да! У нашего боцмана тоже есть такой ключ, и он подходит ко всем дверям.

– И ты собираешься попросить у него этот ключ?

– Нет, – просто сказала Карпик. – Я собираюсь его украсть.

– О чем ты говоришь?! Я тебе запрещаю, слышишь! Только этого не хватало! Так мы можем прийти невесть к чему. Я запрещаю.

– Тогда красть придется тебе. Иначе мы никогда ничего не узнаем.

– Я не буду этого делать. И тебе не позволю.

– В воспитательных целях?

– И в воспитательных целях тоже.

– В таком случае ты опоздала. Прошлой зимой, когда я еще училась в Англии, мы ездили на экскурсию, из Брайтона в Лондон… Ну, сама знаешь, всякие там Тауэры, Вестминстерские аббатства, Биг Бэны, музей мадам Тюссо. Ну и так далее. Так вот, я там стибрила три компакт-диска в магазине. И браслет с колокольчиками. И джинсовую рубашку.

Я смотрела на Карпика, широко раскрыв глаза: кто бы мог подумать, что эта некрасивая крошка, бесспорная кандидатка в Христовы невесты, занимается такими делами?! А может быть, именно поэтому она ими и занимается?..

В голосе Карпика мне послышался вызов, – давай, Ева, читай мне проповеди о том, как нехорошо обворовывать магазины. Начинай, а я послушаю.

Ничего не выйдет, Карпик. Я и не подумаю возмущаться.

– Ну и как, удачно? – только и спросила я.

– Не совсем.

– Что значит – “не совсем”?

– Погорела на джинсовой рубашке.

– Та-ак… И что было дальше?

– Папочка заплатил крупный штраф, и все замяли. Я же несовершеннолетняя.

– Послушай меня, девочка. Никакого ключа у боцмана ты воровать не будешь.

– Это почему же?

– Ключ свистну я сама.

– Почему ты?

– Потому что ты уже один раз попалась, и я не могу доверить тебе такую ответственную операцию.

– Вот здорово! – захлопала в ладоши Карпик. – Ева, я тебя обожаю! Дай мне слово, что мы никогда не расстанемся.

– В ближайшие две недели – точно, – осторожно сказала я. – Нужно идти, иначе мы опоздаем на обед, и это будет выглядеть подозрительно.

Мы снова спустились вниз, в машинное отделение, чтобы выйти тем же путем, которым пришли. Карпик снова потянула меня на место падения Митько. И тут произошла совершенно неожиданная вещь.

Мы оказались не единственными, кто живо интересовался машинным отделением. По полу, в точности повторяя то, что делала Карпик еще полчаса назад, ползал человек Карпик ткнула меня кулаком в бок, и я вздрогнула. Карпик же бросила быстрый взгляд на согбенную фигуру неизвестного посетителя и приложила палец к губам: ага, что я тебе говорила, на ловца и зверь бежит. Несколько минут мы наблюдали, как мужчина, лица которого пока не было видно, что-то искал, методично обшаривая пол сантиметр за сантиметром. Спина его настороженно подрагивала. Наконец Карпик не выдержала.

– Добрый день, – прощебетала она, сама кротость, бессменная героиня всех святочных открыток сразу.

Человек вздрогнул так, как будто его застали на месте преступления. Хотя, кой черт – “как будто”? Мы и застали его на месте преступления. Ему хватило двух секунд, чтобы оценить ситуацию и обернуться к нам с заранее заготовленной милой улыбкой на лице.

Это был губернатор Николай Иванович Распопов.

– Добрый день, – снова повторила Карпик, очень воспитанный ребенок.

– Здравствуйте, девочки, – он поднялся и отряхнул брюки.

– Надо же такому случиться, вчера здесь обручальное кольцо потерял. Говорят, это плохой знак. Вы ведь тоже здесь были, – обратился он ко мне, – ужасная история… И я еще кольцо потерять умудрился… Спохватился только сегодня утром, всю каюту перерыл, – нет его. Я и подумал, может быть, здесь оно.

– Нашли? – спросила Карпик, а я вдруг страшно испугалась, что она может предъявить ему пуговицу и спросить в своей обычной бесшабашной манере: “Вы случайно не это потеряли?” И если окажется, что пуговица как-то связана с убийцей… А убийца стоит перед нами… У меня даже подогнулись колени. Но Карпик оказалась умницей.

– Нашли, что искали? – снова переспросила она.

– Представь себе, деточка! – Теперь он позволил себе торжествующе улыбнуться и показал нам кольцо, которое держал в руках. – Рядом с этой махиной упало, или как это называется.

– Дизель-генератор, – подсказала осведомленная Карпик.

– Смышленая девочка… Слава богу, что нашел… У меня молодая жена, очень ревнивая, я только два месяца как женился… Она бы меня не поняла. Это кольцо сделано на заказ… Три бриллианта, видите? – Губернатор водрузил кольцо себе на палец и перевел дух.

– Очень дорогое, да? – Карпик проявила живейшую заинтересованность в кольце.

– В общем, недешевое. Но не это главное. Это подарок на свадьбу, я бы ей ни за что не объяснил…

– Сказали бы, что потеряли, – посоветовала Карпик. – Подумаешь, ущерб! У вас ведь таких колечек куры не клюют.

– С чего ты взяла, деточка?

– А вы губернатор. Значит – власть. А власть всегда ворует. Так папа говорит. На то, говорит, она и власть, чтобы пожить всласть.

– Так и говорит? – деланно удивился Николай Иванович и приподнял брови.

– Угу. А еще он говорит, что от трудов праведных не наживешь палат каменных.

– Твой папа очень не прав, деточка.

– А я думаю, что он очень прав.

– Как тебя зовут, деточка?

– Лариса.

– Вот что, Ларочка, никогда и никого нельзя обвинять огульно.

– А я не огульно. Папа говорит, что всегда есть доказательства, но нет политической воли. И честных людей нет. Вы вот наверняка не очень честный человек.

– Я поговорю с твоим папой.

– Сделайте одолжение.

– Оригинальная у вас девочка, – потеряв всякую надежду воздействовать на Карпика, губернатор обратился ко мне.

– Что есть, то есть, Николай Иванович.

– Должно быть, дочка бедного работника бюджетной сферы, который не сводит концы с концами, – Николай Иванович тоже умел показывать зубы. – А теперь разрешите откланяться.

Не удостоив Карпика и взглядом, Распопов ретировался из машинного отделения.

– Что это он имел в виду? – озадачилась Карлик.

– Он имел в виду, что ты маленькая богатая стервочка, и твой отец так же обирает народные массы, как и он, – донесла я до Карпика общий пафос последней реплики губернатора.

– Сволочь! Как он смеет!

– А ты как смеешь?

– Ты на его стороне, Ева? – Карпик взяла мою руку, нашла указательный палец, пострадавший во время церемонии посвящения в сестры, и приложила его к своему указательному пальцу.

– Я на твоей стороне, девочка. Пойдем отсюда. Не нравится мне это место.

– А мне нравится. Я люблю такие запахи. И еще, когда пахнет краска. А тебе нравится, когда пахнет краска?

Мне всегда нравилось, как пахнет краска. Но я не стала распространяться об этом, мы и так были ужасающе похожи. И эта похожесть начинала серьезно пугать меня. Если так пойдет и дальше, то в скором времени я начну прихрамывать на левую ногу.

Когда мы вышли из машинного отделения, я облегченно вздохнула. Больше я туда не спущусь. Ни за какие коврижки. Поглощенная своими мыслями, я не сразу заметила, что Карпик заметно поскучнела.

– Что с тобой? Ты расстроилась из-за папы?

– Нет. Из-за того, что все кончилось.

– Что кончилось?

– Все расследование. Я не думала, что это будет так просто.

– О чем ты говоришь?

– Мы же нашли убийцу. Этот тип, губернатор. Он увидел, что у него оторвана пуговица и специально пришел сюда, чтобы ее найти. А тут мы. Вот он и придумал про кольцо. Первое, что пришло ему в голову. Я бы тоже так сделала на его месте.

Не только ты, Карпик, но и я сделала бы то же самое на его месте. Слишком много совпадений: отсутствие большого и указательного пальцев на руке – чем не деталь, о которой говорил старпом? Деталь, не подлежащая восстановлению. И почему губернатор оказался вчера в машинном отделении? Капитан и второй помощник – понятное дело, по штату положено. Адвокат и патентованный нейрохирург – то, что доктор прописал. Мы с Вадиком, приглашенная для запечатления трагедии съемочная группа, – яснее ясного. Но что делал в этой сугубо профессиональной компании губернатор? Он единственный оказался лишним человеком. Если бы я могла спросить кого-нибудь об этом… Впрочем, почему бы мне не спросить, – Суздалева, например. Этой ночью он, видимо, собирал всех, кого было необходимо собрать. Не думаю, что это будет для меня большой проблемой. Гораздо сложнее будет вывести Распопова на чистую воду. Если, конечно, он и есть настоящий убийца… Его история с кольцом – может быть, чересчур нервно сымпровизированная – незыблема. Действительно, что же тут такого, с пальца соскользнуло обручальное кольцо, подаренное молодой и горячо любимой женой, – тут не только машинное отделение, но и весь корабль перевернешь. А если он действительно искал кольцо? Пуговица, пусть даже и такая необычная, – слишком хлипкая улика. Ее не хватит даже на то, чтобы что-то доказать себе, что уж говорить о большом жюри и суде присяжных. Распопов слишком влиятельный человек и слишком сильная фигура…

– Ева! Ты меня совсем не слушаешь!

– Слушаю. О чем ты говорила?

– Это он, точно.

– Это недоказуемо. Может быть, он и вправду искал кольцо.

– Знаешь, если бы я была на его месте…

– Ты сказала бы нам то же. И вела бы себя точно так же. Я уже слышала это, Карпик.

– Нет, я не то хотела сказать. Совсем другое… Если бы я женилась на молодой жене и очень бы ее любила… На месте этого гада… Я бы никогда от нее не уехала. Или взяла ее с собой, правильно?

Я остановилась и с изумлением посмотрела на Карпика: это была блистательная мысль, а Лариса еще раз продемонстрировала свои дедуктивные мускулы. Как же мне самой не пришла в голову такая простая мысль. Распопову минимум полтинник, и он говорит, что у него молодая жена, наверняка какая-нибудь “Мисс Крыжополь” с шикарной грудью и мозгами тутового шелкопряда. Никогда стареющий мужчина не оставит молодую жену без присмотра, тем более если они женаты всего лишь два месяца… Тут Карпик права… Но как она…

– Знаешь, я начинаю тебя бояться, – вполне искренне сказала я.

– Почему? – Губы Карпика задрожали.

– Потому что ты умница.

– А умниц нужно бояться?

– Опасаться, скажем так. Никогда не знаешь, когда их ум обернется против тебя… Карпик обхватила меня руками:

– Никогда, никогда не обернется! Я тебе клянусь!

– Пожалуй, хватит клятв на сегодня. Пойдем. Я провожу тебя до каюты. Нам еще нужно переодеться, чтобы вовремя явиться к обеду и не вызвать ничьих-подозрений. Идет?

– Идет!

– Вот и отлично. Тогда обедаем и встречаемся на шлюпочной палубе сразу же после компота. Никому ни слова. Полная конспирация.

– О' кей!

– Знаешь, Карпик, ты молодец Больше всего я боялась, что ты вздумаешь показать ему пуговицу и спросить невинным голосом: “Не это ли вы ищете, господин хороший?”

– Ну, я еще не совсем дура. Как ты думаешь, Ева?..

* * *

Почему он хочет улететь? Так скоропалительно, так поспешно, наплевав на деньги, уже заплаченные за охоту? Неужели его так взволновала смерть старпома? У Сокольникова такой же крутой бычий лоб, как и у дочери, он не располагает к сантиментам, его трудно чем-либо смутить или сбить с толку. Сокольников, судя по всему, довольно крупный банкир, а это предполагает максимальную загруженность, полное самоотречение и работу на износ. Такие люди редко могут позволить себе долгосрочные удовольствия (варианты милой банной расслабухи с девочками по вызову в расчет не берутся). Должно быть, ему было непросто выкроить две недели для отдыха с дочерью, приехать с ней на другой конец страны, выйти в открытое море… И вот теперь – весь отдых насмарку, вся будущая охота псу под хвост, такой ничтожный повод, как случайная смерть случайного человека, заставляет его ломать весь график, отказываться от уже запланированного. Не очень убедительно это выглядит. Так же неубедительно, как пространные объяснения губернатора Распопова насчет якобы утерянного обручального кольца. Но, в любом случае, моя собственная охота закончена: губернатор нашел кольцо, банкир улетает вертолетом, убийство никогда не будет раскрыто…

– Ева, ты собираешься на обед или нет? – поинтересовался у меня Вадик, тщательно выбривая и без того гладкий безволосый подбородок.

– Да, сейчас. Что-то ты стал подозрительно тщательно следить за собой, друг мой. Все еще не теряешь надежды произвести впечатление на певичку?

– Надежда умирает последней, это еще великий гомеопат Авиценна говорил, а ему можно верить. Ты тоже, я смотрю, времени зря не теряешь.

– В каком смысле?

– Решила окучить банкира при помощи его хромоножки?

– О чем ты?

– О твоих методах. Это же шито белыми нитками. Возишься со вздорной девчонкой, делаешь вид, что тебе безумно интересно с этой соплячкой.

– Мне интересно с этой соплячкой.

– С ней или с деньгами ее папочки? Думаешь, если доченька тебя полюбит, то и папочка в конце концов привыкнет?

– Так далеко я не захожу.

– Да ладно тебе Я же не против, каждый выбирает наилучший вариант.

– Если ты не прекратишь нести чепуху, то…

– То что? Попросишь, чтобы тебе сменили каюту? Подселили к святому семейству?

– Подселить не получится. Они улетают сегодня вечером.

– Вместе с трупом? – цинично спросил Вадик – На одном вертолете? У папаши железные нервы. Немудрено, что девчонка такая дрянь. Яблочко от яблоньки, как говорится.

– Замолчи, пожалуйста.

– Может быть, все они здесь и богатые. И умные, этого я тоже не могу исключить. Но я никогда не полетел бы со своими детьми, а у меня, заметь, мальчишки, с мертвым телом.

Ты прав, Вадик. Я бы тоже не полетела. Что-то настойчиво гонит Сокольникова с “Эскалибура”. Но что? Этого я никогда не узнаю. Вряд ли мы будем разговаривать об этом за обедом, за биточками по-флотски и гарниром из зеленого горошка…

– Послушай, Ева, они тебе не кажутся странными?

– Кто? Банкир и его дочь?

– Да нет, эти само собой. Кое-кто из экипажа…

– В каком смысле? – Я была так далека от проблем Вадика, что спросила об этом просто по инерции.

– Не похожи они на матросов, я так думаю.

– Вот как? А на кого они похожи? Капитан типичный морской волк, как раз в духе Станюковича.

– Вот-вот, чересчур в духе. Оперетта какая-то, показательные выступления.

– Ты несешь чушь, – мне не хотелось спорить с Вадиком. – Пока мы идем точно по курсу, делаем положенное нам количество узлов, используем рулевое колесо и гирокомпас, машинное отделение тоже функционирует исправно и механизмы там самые настоящие…

– Да я не об этом. Бог с ним, с капитаном…

– Тогда о ком?

Вадик вздохнул и яростно потер подбородок.

– Об этом стюарде. Или как там у них называется? Матрос-уборщик. Об этом удоде в тужурке, об этом павлине… Марабу гнусном… Видела его глаза? А руки? Ты видела эти руки?

– А что с ними? Перепонки между пальцами? Или, не дай бог, лишний мизинец?

– Очень остроумно! Никакой он не матрос, никакой он не уборщик. Холеные ручки, как у какого-нибудь щипача. За всеми шпионит, за всеми подглядывает… С такими повадками нужно где-нибудь во внешней разведке работать…

– Господи, так ты Романа имеешь в виду?

– Ты уже и имя изучила…

– Это было несложно, поверь мне…

Я рассмеялась. Надо же, несчастный Вадик совсем сошел с ума от бесперспективной страсти к Клио и такой же бесперспективной ревности. Красавчик-стюард все время отирался возле певицы, и ей это нравилось. Должно быть, Вадик застукал их за страстным поцелуем где-нибудь в районе калориферной и теперь бесится.

– Ты просто ревнуешь, друг мой.

– И не думал ревновать. – Вадик вспыхнул. – Вчера этот московский либерал потерял свою записную книжку. А стюард шел как раз за ним, книжку поднял, но не отдал. Сунул к себе в карман как ни в чем не бывало.

– Надеюсь, ты вывел мерзавца на чистую воду?

– Еще чего не хватало! Мы с ним в разных весовых категориях. Была охота связываться. Просто хочу предупредить тебя, что здесь полно типов с двойным дном…

– Хорошо, милый, я приму это к сведению…

…И все-таки на обед мы опоздали.

Мы явились в кают-компанию даже позже Клио, которая после смерти старпома стала проявлять удивительную дисциплинированность. То ли сырой морской воздух выветрил из ее головки все звездные недомогания, то ли она сама устала от своей романтической стервозности, – во всяком случае, Клио не требовала жареных туканов под соусом тартар и кротко ела обычный суп с фрикадельками. За ней, к вящему неудовольствию Вадика, наперебой ухаживали лысый Альберт Бенедиктович и Мухамеджан. Муха пользовался полной свободой: его патрон не явился ни ко вчерашнему ужину, ни к сегодняшним завтраку и обеду: он страдал морской болезнью.

– Ты права, Карпик, – сказала я девочке и ободряюще ей улыбнулась, – он меняет жилетки в зависимости от настроения.

К сегодняшнему обеду Муха облачился в совершенно новую жилетку, полностью состоящую из карманов, заклепок и “молний”: карманы были даже на спине – мечта оператора, работника обменного пункта валюты или байкера со стажем.

– Вы о ком? – спросил Валерий Адамович.

– Точно. – Карпик ответила мне такой же ободряюшей улыбкой. – И настроение у него что надо.

– Вы о ком? – снова повторил свой вопрос банкир.

И я и Карпик проигнорировали Сокольникова – это была маленькая месть за желание уехать. Он и сам понял это и больше не приставал с расспросами. Только в конце обеда крепко взял девочку за руку:

– Вертолет будет в шесть. Доедай быстрей, нам еще нужно собраться.

– Ну, папочка!..

– Лара, ты помнишь наш уговор? Карпик опустила голову.

– Я спрашиваю тебя, ты помнишь наш уговор? Сейчас ты встанешь, подойдешь к Николаю Ивановичу и извинишься, – чертов губернатор все-таки нажаловался отцу на дочь.

– И мы останемся?

– Ты пойдешь и извинишься за все, что ему наговорила.

– И мы останемся?

– Не нужно меня шантажировать, Лара. Мы не останемся. Но извиниться ты должна, потому что этого требуют правила приличия.

– Хорошо, я извинюсь. – Карпик отставила стакан с недопитым соком и вышла из-за стола. Такой исполнительности и быстроты реакции, казалось, не ожидал и сам Сокольников. Карпик подошла к столу, за которым сидел губернатор Распопов. Сейчас он был занят тем, что потягивал пльзеньское пиво, которое завез на “Эскалибур” в большом количестве, и оживленно дискутировал с Арсеном Лаккаем на животрепещущие политические темы.

Некоторое время Карпик смиренно стояла у стола, терпеливо ожидая, когда Распопов соизволит заметить ее. Наконец, закончив тираду о частной собственности на землю, губернатор повернулся к ней:

– Что тебе, девочка?

– Мне нужно вам кое-что сказать.

– Слушаю тебя.

Впрочем, слушал не только он. Все головы в кают-компании повернулись к Карпику. Я уже заметила, что она вызывала снисходительное сочувствие: больной некрасивый ребенок в обществе сытеньких и преуспевающих взрослых.

– Я хотела извиниться.

Я видела, как покраснел Сокольников: видимо, он совсем не так представлял себе сцену извинения Карпик должна была сделать это незаметно и тихо, не вызывая всеобщего интереса Я была уверена, что в каюте они несколько раз прорепетировали это, и Карпик получила нужный текст.

– Слушаю.

– Простите, что назвала вас вором и не привела никаких доказательств, – зажмурившись, выпалила Карпик – Папа сказал, что сначала это нужно доказать, а потом уже высказываться. Так что извините, пожалуйста. Была не права.

Теперь уже покраснел Распопов. Но ему еще хватило сил промычать в ответ:

– Хорошо, девочка. Иди к папе.

Первым рассмеялся Арсен Лаккай. Это был вполне добродушный и даже изящный смех Он должен нравиться потенциальным избирателям Очевидно, с Лаккаем работают профессиональные имиджмейкеры.

Следом за Лаккаем прыснули еще двое: Клио и Муха и плохо говорящая по-русски, но всегда готовая поддержать любое веселье Аника. Заулыбался и ее муж, этакая скептическая улыбка предпринимателя, которому до смерти надоела исполнительная власть и налоговая полиция, ее олицетворяющая. Даже стюард Ромик позволил себе улыбнуться своей фирменной улыбкой. Вот только глаза остались холодными, цепкими и оценивающими. Я перехватила его взгляд и впервые подумала о том, что, может быть, Вадик не так уж и не прав.

– Ловко она вас, Николай Иванович, – поддел Распопова Лаккай.

– А что делать, дорогой Арсен Муратович – Губернатор пытался сохранить хорошую мину при плохой игре.

– Глас народа – глас божий, Николай Иванович.

– Слава богу, пока еще существует презумпция невиновности.

– Не пойман – не вор?

– Только этим и спасаюсь, дорогой Арсен Муратович…

На Сокольникова было жалко смотреть: он сгибал и разгибал в руках чайную ложку Карпик вернулась к столу и стала в отдалении, сама невинность, прихрамывающая на левую ногу.

– Я сделала, как ты просил, папа.

– Даже больше, – прошипел банкир.

– Ты портишь казенную ложку, папа, – в голосе Карпика послышалось участие.

– А ты портишь мне жизнь. Почему ты всегда портишь мне жизнь?

– Я стараюсь быть хорошей, папочка Я хочу делать все так, как ты хочешь.

– Я вижу. Идем.

– Да.

– Нам еще нужно собраться.

– Да.

Сокольников встал из-за стола и взял Карпика за руку. Она покорно пошла за ним. Проходя мимо столика губернатора, Сокольников хотел что-то сказать, но только махнул рукой. У самой двери Карпик обернулась и подмигнула мне. И показала глазами наверх.

И я вспомнила наш уговор.

Наверху была шлюпочная палуба.

Карпик появилась в спасательной шлюпке только через час. И все это время я терпеливо ждала ее. Я – взрослая, много пережившая женщина под тридцать, с богатым прошлым и туманным будущим. Я ждала тринадцатилетнюю девочку и думала о том, как будет грустно без нее, как опустеет без нее корабль. Уже сегодня вечером, в девятнадцать тридцать мы будем сидеть за нашим столиком только вдвоем с Вадимом. Но, в конце концов, Аника научит меня играть в бридж, а я научу ее играть в бильярд. Когда-то я неплохо играла в бильярд. Я устрою на корабле турнир по олимпийской системе и выбью всех, за исключением разве что милого нейрохирурга Антона. Возможно, мои шансы на легкий флирт повысятся: мужчинам нравятся женщины, играющие в бильярд…

В шлюпке было холодно, чего же еще ожидать от Охотского моря в апреле месяце? Влажный ветер пронизывал меня насквозь, даже свитера и собачья доха меня не спасали… Наоборот, от близости большой воды они страшно набухли, я знала, что такое случается с одеждой, кожей, волосами, – я сама выросла на море. Только это было совсем другое море.

Южное.

Доху дал мне покойный старпом Вася Митько. Мертвый Вася, тело которого через несколько часов поднимут, как чурку, на борт вертолета. И ничего нельзя изменить. А с ним улетит и банкир. И его дочь, чертова Карпик. От долгого ожидания я начала злиться на Карпика: совсем не здорово валяться в шлюпке, затянутой брезентом и пахнущей черт знает чем. К тому же шлюпочные банки немилосердно давили бока, и я лениво поминала анатомию своего собственного тела: неужели у меня всего лишь двенадцать пар ребер? Должно быть, их гораздо больше, и на каждое из них немилосердно давит мокрое дерево. А потом я вспомнила о неприкосновенном запасе в шлюпках, – о нем уже говорила мне девочка. Заглянув под банку, я нашла там то, что искала: маленький рундучок, набитый последними надеждами потерпевших кораблекрушение: фляги с водой, пачки леденцов, пиротехника, блесны и крючки. Надорвав зубами леденцовый пакет, я уже было намеревалась закрыть рундук. Когда увидела на самом дне его какую-то пухлую папку, завернутую в целлофан. Должно быть, инструкции по правилам поведения в час “X”, или, того хуже, корабельный устав ВМФ, или атлас картинок по спасению на водах…

Сунув горсть леденцов в рот, я еще некоторое время полежала с закрытыми глазами. Даю ей еще пятнадцать, нет, десять минут… Если Карпик не появится, а она не появится после инцидента в кают-компании, отправлюсь к себе и решу, где и когда выманить у боцмана универсальный ключ. Предложенный Карпиком шмон по каютам мало вдохновлял меня. Другое дело – каюта покойного-старпома. Тогда, на палубе, он сказал, что все эти годы собирал сведения о преступлениях (или преступлении), совершенных его спутником. Возможно, кое-какая информация может оказаться и там. Особо рассчитывать на это не приходится: наверняка его вещи будут упакованы и отправлены тем же вертолетом, что и тело. Но все же, все же…

От леденцов рот наполнился слюной, и страшно захотелось пить. Чувствуя себя преступницей, отнимающей у страдальцев их неприкосновенный запас, я вскрыла флягу с водой и сделала несколько крупных глотков. Вода была совершенно безвкусной. А Карпик все не шла и не шла. И, чтобы хоть чем-то занять себя, я вытащила из рундучка папку, сняла с нее целлофан и развязала тесемки. Это не был устав ВМФ или инструкция. Папка была плотно набита какими-то газетными вырезками. Среди них встречались тетрадные листы с обтрепавшимися от времени краями. Листы были исписаны мелким решительным почерком. И даже один протокол осмотра места происшествия. И школьная тетрадь в плотной обложке, заполненная лишь до половины, – опять же все тем же почерком. Но главными были все-таки вырезки: журнальные и газетные статьи, заметки, иногда совсем крошечные, в пять-шесть строк. Я углубилась в первую из них, потом во вторую… И только теперь почувствовала, как бешено колотится сердце.

Эта папка принадлежала Василию Митько, старшему помощнику капитана “Эскалибура”.

Я поняла это по третьей публикации – большой статье на второй странице какой-то газеты, пожелтевшей от времени. На ее обратной стороне красовалась выцветшая карандашная запись: “Митько, ком. 68”. Очевидно, старпом выписывал газеты на адрес общежития.

Одного взгляда на любую из статей было достаточно, чтобы понять, что речь идет о каких-то криминальных новостях, о расследовании преступлений. Некоторые из них были пронумерованы. Тогда, на палубе, Митько не солгал: он действительно пристально следил за чем-то и собирал материалы. Первая из статей начиналась так: “В Ленинграде продолжается расследование ряда беспрецедентных по своей жестокости и бессмысленности убийств…”

Дрожащими руками я закрыла папку и сунула ее себе под доху: читать ее здесь, под хлопающим на ветру брезентом, было бессмысленно. Нужно вернуться в каюту и обстоятельно заняться содержимым папки. Но почему Митько спрятал ее здесь, почему он не захотел хранить ее в каюте? “Я тоже подстрахуюсь”, вспомнила я его слова. Должно быть, он прекрасно отдавал себе отчет, с кем имеет дело, из нескольких его реплик я поняла, что он имел какое-то отношение к органам. Кстати, как он вообще оказался здесь, на Дальнем Востоке, да еще в должности старшего помощника, так далекой от его первой профессии?.. Этого скорее всего я никогда не узнаю. Но, в любом случае, он решил спрятать весь свой газетно-журнальный компромат от греха подальше. Никому и в голову не придет искать что-то в спасательной шлюпке…

– Привет! – Карпик просунула голову под брезент и поздоровалась так громко, что я вздрогнула. – Прости меня, я не могла прийти раньше…

– Ничего, ничего, – рассеянно ответила я.

– Папочка устроил мне Варфоломеевскую ночь.

– Могу себе представить.

– Он отпустил меня только на тридцать минут и дал свои часы. Сказал, чтобы я следила за ними. И он со своей стороны проследит…

– Хорошо, – машинально сказала я.

– Что – “хорошо”? – надулась Карпик. – Ты совсем меня не слушаешь… Занята своими мыслями.

– Хорошо, что он тебя отпустил. Давай уйдем отсюда.

– Почему? Здесь здорово.

– Я очень долго тебя ждала. И замерзла.

– Все равно, давай посидим… Хочешь, я сбегаю за одеялами?

– Нет, не нужно.

– Ну, пожалуйста… Я ведь улетаю. Мы никогда не увидимся. – Все-таки Карпик виртуозно владела запрещенными приемами, нужно отдать ей должное.

– Почему же не увидимся? Когда-нибудь увидимся. Оставишь мне свой телефон, и я тебе позвоню, когда вернусь в Москву, – мне не хотелось разговаривать с Карпиком; папка, лежащая под дохой, прожигала мне внутренности. Скорее бы добраться до каюты…

– Нет, – сказала Карпик, – ты не позвонишь.

– Почему же? Обязательно позвоню.

– Нет. Ты даже сейчас со мной разговариваешь, а думаешь о чем-то другом. Я же вижу.

– Ничего ты не видишь. Я позвоню, правда. Хочешь леденцов?

– Нет. – Карпик совсем скуксилась.

Я понимала, что должна проявить к девочке максимум внимания, тем более она так страстно хочет этого. Но ничего не выходило.

– Хорошо. – я наконец сдалась. – Давай посидим и посмотрим на море.

– Все так здорово начиналась… Я не хочу уезжать.

– Что поделаешь…

– А ты… Ты хочешь, чтобы я осталась?

– Да, конечно. Но мой голос ничего не значит. Так решил твой папа. Ничего, не огорчайся. Вы поедете куда-нибудь еще…

– Все так здорово начиналось. И мы собирались с тобой найти убийцу… И мы его почти нашли. Ведь правда?

– Ничего не поделаешь. Я все-таки думаю, что это был несчастный случай… И давай забудем об этом.

Карпик не слушала меня, ей слишком нравилась игра “Следователь, найди убийцу”.

– А как же пуговица?

– Возьми ее себе на память.

– Ты правда позвонишь мне?

– Правда.

Карпик обняла меня, уткнулась в грудь и зарыдала.

Что-то подобное уже было в моей жизни, ну да, конечно, пионерский лагерь середины восьмидесятых, конец смены, рюкзаки за плечами, слезы и объятия возле автобуса: пиши, обязательно пиши, я никогда, никогда, никогда не забуду… Никогда-никогда… Самая страстная дружба, самые яростные клятвы заканчиваются ровно через неделю. Никто так легко не предает и никто так быстро не забывает, как дети. Карпик не похожа на обычного ребенка, но все равно – она только маленькая девочка…

– Я хочу, чтобы он разбился, – страстно прошептала Карпик.

– Кто?

– Вертолет. И тогда мы никуда не улетим. Останемся здесь.

– Как можно, Карпик?

– Пусть он разобьется и упадет в море…

– Нельзя так говорить.

– Не становись похожей на папу, пожалуйста.

– Я при всем желании не смогу быть похожей на твоего папу…

– Я так хотела… Я так хотела, чтобы все получилось. Я даже его достала.

– Достала?

– Ну да. – Карпик оторвалась от меня и сунула руку в карман курточки. И извлекла оттуда ключ странной формы.

– Что это?

– Это и есть боцманский ключ. Универсальный.

– Ты? Ты все-таки сделала это? Ты его украла?

– Ну да. – Слезы Карпика мгновенно высохли, и она рассмеялась:

– Я его украла. Чтобы ты не говорила, что я погорела на джинсовой рубашке.

– Как же это тебе удалось?

– Очень просто. Пока папа объяснялся с этим гадом-губернатором… Нужно сказать папе, что этот гад еще и убийца… Это ведь почти доказано, правда, Ева?

– Ты же слышала, что он сказал, этот гад, как ты выражаешься… Презумпция невиновности. Никто ни в чем не виноват, если не доказано обратного. Так как же тебе все-таки удалось умыкнуть ключ, девочка?

– Я просто нашла боцмана и сказала ему, что папа ушел, а двери запер. И что мне нужно обязательно попасть в каюту, потому что мы сегодня улетаем. Он открыл, а потом я его угостила шотландским виски. У папы целых три бутылки… Ему нравится виски со льдом… Боцману тоже понравилось.

– Виски со льдом? А лед откуда?

– А у нас есть такой маленький походный холодильник. Чуть побольше, чем эта коробка. – Карпик кивнула на рундучок у нас под ногами. – Так что лед у нас всегда под рукой… Потом еще дала ему сигару, настоящую “Вирджинию”. У папы их целая коробка…

Я представила, как Карпик соблазняет виски и сигарами затравленного Дальним Востоком боцмана, и улыбнулась.

– И что было дальше?

– Вытащила ключ у него из кармана.

– Так просто?

– Ну да. Я и сама не знаю, как это получается. То есть я как бы помню, что мне нужно кое-что взять, а как беру – не помню. А прихожу в себя, когда все получилось.

– Классический вариант клептомании. Ты клептоманка.

– Нет. Мне не очень нравится воровать. Просто я должна была это сделать, потому что мы так решили. Я не хочу уезжать, Ева. Поговори с папой.

– Это бесполезно. Ты же знаешь своего отца гораздо лучше, чем я. Ладно, идем. Тебе пора. Тридцать минут давно кончились.

– Не провожай меня дальше, – сказала Карпик. Она совершенно неожиданно успокоилась. Обо мне сказать этого было нельзя. Я неловко поддерживала рукой папку Митько и больше всего боялась, что она выпадет из-под дохи.

– Хорошо. Я буду на палубе, когда прилетит вертолет. Мы еще увидимся.

– Нет, – вдруг сказала Карпик. – Не приходи. А то я начну рыдать.

– Как скажешь. Я была рада с тобой познакомиться, Карпик.

– А я… Я тоже была рада…

Она снова обняла меня, и я поцеловала ее в макушку.

– Обещай мне, что ты меня не забудешь, – едва слышно прошептала Карпик.

– Обещаю, девочка.

– А ключ? Ты сделаешь так, как мы хотели?

– Да.

– А потом мне все расскажешь.

– Конечно.

В конце коридора появился Муха. Увидев нашу живописную скульптурную группу, он осклабился и уже издали помахал нам рукой.

– Привет, девчонки! Чего это вы по углам жметесь? Пошли в пинг-понг играть.

На “Эскалибуре” был оборудован маленький спортивный зал, в котором, кроме тренажеров, стоял еще и стол для пинг-понга.

– Два против одного, что я вас обставлю, – продолжал соблазнять Муха.

– Ничего не получится, – сказала я. – Карпик улетает вертолетом.

– Ага. Вот оно что. Крысы уже бегут с тонущего корабля. Ну что ж, держи на память, Карпик. – Муха сунул руку в один из своих многочисленных карманов и извлек оттуда маленький кусок ткани. При ближайшем рассмотрении он оказался искусно вытканной шапочкой. Яркие набивные цветы были к тому же обшиты бисером. Муха водрузил шапочку на голову Карпика, отошел на несколько шагов и склонил голову набок.

– По-моему, здорово. Как вы думаете, Ева?

– Ле манифиг, – сказала я словами Аники и тут же почувствовала легкие угрызения совести: даже наш беспечный, как бабочка-капустница, “голубой” догадался что-то подарить Карпику на прощанье, а я даже не подумала об этом. Что-то ты совсем одичала в непролазных дебрях своего вечного одиночества, Ева…

– А тебе нравится? – спросила у меня Карпик, поправляя кокетливую шапочку рукой.

– Просто чудесно, девочка.

– Спасибо, Муха! – Карпик приподнялась на цыпочки и поцеловала азиата в щеку.

– Счастливого пути, Карпик. – Муха почтительно приложился к руке девочки. Ох уж эти мне “голубые”, их нужно занести в Красную книгу и охранять законом только потому, чтобы не перевелась эта ненавязчивая галантность!..

Муха пошел по коридору, соблазнительно виляя маленькой крепкой задницей.

– Я бы очень хотела научиться играть в пинг-понг, – вздохнула Карпик.

Дверь ее каюты приоткрылась, и оттуда выглянул Сокольников:

– Сколько можно тебя ждать, Лариса! Тридцать минут давно прошли!..

– Мне пора, – сказала я, еще раз поцеловала Карпика и, не оглядываясь, пошла по коридору.

Спустившись на свою палубу, я самым предательским образом сразу же забыла о Карпике. Под дохой у меня покоилась тайна покойного старпома Митько, в кармане лежал ключ от всех дверей на корабле: похоже, уезжая, Карпик сделала мне царский подарок. Я вдруг подумала о том, что Карпик так и не оставила мне свой телефон, следовательно, никаких проблем, никаких обязательств, всего лишь милая корабельная дружба, которая оканчивается сразу же после того, как подают трап на берег. Конечно, все было бы совсем по-другому, если бы мне тоже было тринадцать лет. Вздор, Ева, если бы тебе было тринадцать лет, ты бы сразу же начала стесняться хромой подружки. Обычная детская жестокость, только и всего…

Я страшно надеялась, что Вадика не будет в каюте, не станешь же при нем раскладывать все свои находки, – замучит расспросами… В последнее время Вадик взял в привычку ошиваться там, где находилась Клио. Таких мест было немного, включая нос корабля, на котором Клио иногда любила торчать в окружении поклонников и простирать руки к разверзающимся перед “Эскалибуром” водам (очевидно, лавры картонного смазливца-геройчика Леонардо ди Каприо не давали ей покоя). В основном же Клио пропадала в бильярдной, где покуривала свою трубку и кокетничала со всеми подряд. Кокетство было ее хобби. Если бы на корабле не было людей, она начала бы кокетничать с портальными лебедками, тифоном и спасательными плотиками. Именно это высокомерное кокетство и сводило Вадика с ума.

…Вадик валялся на койке, закинув руки за голову.

– Послушай, Ева, – набросился он на меня. – Почему я должен делать твою работу. В конце концов, кто руководитель съемочной группы – я или ты?!

После обеда Клио на глазах у изумленной общественности мило щебетала с проклятым стюардом, и ярость Вадика была вполне объяснима. Я же отнеслась к ней с состраданием.

– А что, собственно, случилось? Мы даже еще не прибыли на место.

– Я договорился с капитаном. Завтра в четыре утра прибываем на место и становимся на якорь. Мы с тобой должны отснять “Эскалибур” с моря, пара-тройка общих планов. Капитан даст бот, как только застопорит машины.

– А почему такая спешка? Неужели нельзя дождаться утра и утром снять “Эскалибур” с моря.

– Сразу видно, что ты не эстетка, – вздохнул Вадик. – Неужели ты не понимаешь, что ночной полуосвещенный корабль выглядит гораздо романтичнее…

– Хорошо. Я с тобой согласна. Главное, не проспать.

– Суздалев зайдет за нами. А банкир все-таки уезжает?

– Да.

– Не обломилось тебе, – мелко восторжествовал Вадик.

– Перекинусь на кого-нибудь другого, – парировала я. – Слава богу, мужчин здесь в четыре раз больше, чем женщин, не считая экипажа. У меня еще есть шанс.

– Ну-ну.

Вадик даже не собирался никуда выходить, наверняка он проторчит в каюте до самого ужина. А находиться вблизи от бумаг, которые интересуют меня больше всего на свете, и даже не притронуться к ним – это пытка, достойная святой инквизиции. Терпеть ее я не собиралась и потому сразу же приступила к зачистке местности и выдавливанию Вадика из каюты.

– Что ты такой кислый, Вадюня? – начала я издалека.

– Переел за обедом. Теперь изжога мучает.

– Может быть, сходишь за содой? У кока наверняка есть. – Мне так хотелось выставить несчастного оператора из каюты, что я не брезговала никакими, даже малейшими поводами и подбирала их на лету, как стервятник падаль.

– Ничего. Перетопчусь.

– А то отправился бы куда-нибудь, развеялся.

– Куда, интересно?

– Ну, не знаю. В спортзал, например. Там как раз Клио вербует волонтеров для игры в пинг-понг. Желающих хоть отбавляй, но без тебя картина не полна.

– И этот павиан тоже там? – Вадик не уставал злословить по поводу стюарда Романа.

– Пока не видела. Лови миг удачи. Как это она тебя тогда назвала? Мучачос! – Я развязно хихикнула, копируя Клио: если ты уже начала врать, то ври до конца, Ева.

– Нет. Не пойду.

– Дело твое. Я ведь просто так сказала.

Я вздохнула, улеглась на койку и посмотрела на часы. Десять против одного, что через пятнадцать минут Вадик отправится в спортивный зал.

Вадик созрел через десять.

– Пойду прогуляюсь, а то мне эти “Потерпевшие кораблекрушение” до смерти надоели. Все время перед глазами. – Эта была сущая правда: пророческая картина Доу висела в опасной близости от головы оператора.

Я мысленно себя поздравила: влюбленные мужчины просчитываются так же легко, как и влюбленные женщины.

– Ключ можешь не брать, – стараясь сохранять беспечный тон, сказала я. – Я никуда не выхожу до самого ужина.

Едва за Вадиком захлопнулась дверь, я быстро поднялась с кровати и повернула ключ в замке еще раз. Теперь он не войдет в каюту до самого ужина. Или хотя бы до того момента, как я не ознакомлюсь с содержимым папки. Даже если Вадик будет ломиться, я ему не открою. Никаких угрызений совести по этому поводу я не испытывала. Цель оправдывает средства.

Оставив листки и тетрадь на сладкое, я приступила к чтению газетных статей.

И в течение часа изучила содержимое папки вдоль и поперек.

Большей частью это были вырезки из солидных медицинских и криминалистических журналов. Все они в той или иной мере касались только одного вопроса: психологии серийных убийц. Митько удалось собрать весь букет: здесь были представлены маньяки, убивающие на сексуальной почве, религиозные маньяки, адепты всевозможных сатанинских культов, маньяки-каннибалы, маньяки-педофилы, маньяки-некрофилы и прочие, леденящие душу нечисти.

От этих академических статей на меня повеяло леденящим душу холодом.

Всего один только раз в своей жизни я сталкивалась с маньяком, отправившим на тот свет нескольких человек. Последним номером в этом списке должна была быть я…

Прошлое уже пыталось накрыть меня с головой, и в этой мертвой волне нужно было попытаться не умереть самой. Для того чтобы прийти в себя и избавиться от наваждения, мне потребовалось мучительно долгих полчаса. Мой собственный палач был изыскан и любил Фрэнка Синатру. Чудом оставшись в живых, я вынесла из всего этого кошмара только одно: любой маньяк выглядит гораздо более нормальным, чем абсолютное большинство людей. И начинает убивать по совершенно невинному поводу. Причинно-следственные связи, толкающие его на преступление, столь эфемерны, что понять их до конца можно лишь тогда, когда нож над тобой будет занесен. Или бритва полоснет тебя по глазам…

Похоже, что и старпома волновали те же проблемы.

Нет, “волновали” было неточным словом. Они его завораживали.

Уже в самом начале я совершила неожиданное для себя открытие: Митько собирал материалы, связанные не только с Питером. Попадались даже вырезки из таллинских газет – статьи на эстонском, снабженные подстрочником. Интересно, кто переводил их старпому, вряд ли в этом забытом богом месте так уж много этнических эстонцев. Да и старпом, при всей своей относительной интеллигентности, не производил впечатление полиглота. Видимо, все написанное имело для Митько исключительную ценность, и он старался обладать всей полнотой информации… Во всех этих статьях живописались подробности убийств молодых людей, в основном студентов творческих вузов нескольких крупных городов страны. Среди этих городов упоминался и Питер. Собственно, он и был отправной точкой преступлений. Первые сообщения об убийствах относились именно к нему. Всего в Питере было убито трое юношей: третьекурсник консерватории по классу виолончели, дипломник актерского факультета театральной академии и студент “Мухи”. Он занимался керамикой и был связан с Пушкинской, 10, известным в городе рассадником андеграунда. К одной из статей был подколот крошечный некролог, тоже вырезанный из газеты: “Коллектив Балтийского морского пароходства… Выражает соболезнование заместителю начальника по… В связи с трагической гибелью сына Сережи…”

Кем был Сережа – виолончелистом, актером или художником, я так и не узнала.

Но теперь мне стал ясен смысл реплики Митько о том, что дело передали наверх. Один из убитых юношей был сыном высокопоставленного морского чиновника. Газетное досье, сплошь состоящее из вырезок разделов “Криминал”, довольно подробно освещало это дело. Все они были завсегдатаями набирающих тогда силу ночных клубов для богемы. Все убитые были либо идейными гомосексуалистами, либо – если и гомосексуальными проститутками, то хорошо оплачиваемыми. Впрямую об этом не говорилось – материалы относились к первой половине девяностых, – но вполне внятно читалось между строк. В тех же публикациях мелькали скупые сообщения об особой жестокости маньяка, почти ритуальной жестокости. Убийца не только умерщвлял жертвы, но и обезображивал тела. Всегда одним и тем же способом. Каким – ни в одном из материалов подробно рассказано не было: в те времена даже бульварная пресса была достаточно целомудренной и щадила нервы обывателя. После трагической гибели “сына Сережи” убийства в Петербурге сошли на нет. Видимо, почувствовав, что кольцо вокруг него сжимается и все сомнительные заведения взяты под контроль, убийца залег на дно. Или вообще уехал из города.

Всплыл он только через год.

И уже не в Питере, а в Москве. Об этом свидетельствовали вырезки из московских газет. Очевидно, Митько живо интересовался делом маньяка-гомофоба, он не забыл о нем. Московские газеты, в отличие от консервативных питерских, были более щедры на подробности. Из них я наконец-то узнала, каким образом маньяк уродовал несчастных геев: он отрезал им половые органы и запихивал их в рот. На спине же он вырезал треугольник и всегда чем-нибудь забивал его. Как правило, это были лепестки цветов.

Розы. Все оттенки нежно-розового.

Когда я дошла до этих ужасающих подробностей, изложенных в обычном для московских бульварных газет ирреально-ироническом ключе, то не смогла больше читать. Несколько минут, выпотрошенная и абсолютно обессиленная, я лежала на кровати, не в состоянии пошевелиться. Кошмаром было даже не прочитанное само по себе, – в конце концов, эти убийства были заключены в газетных строках, как звери в клетках. Кошмаром было то, что человек, совершивший все это, находится сейчас здесь, на корабле. Я каждый день вижу его в кают-компании, за обедом, завтраком и ужином, я вижу его в бильярдной и на палубе. Возможно, он даже целовал мне руку…

От этой мысли у меня закололо в позвоночнике. Я с трудом поднялась и направилась к умывальнику и почти с остервенением начала мыть руки с мылом. И только спустя несколько минут наваждение прошло, и я увидела свои собственные покрасневшие пальцы. И попыталась успокоить себя: нельзя распускаться, нужно держать себя в руках – тех самых, которые теперь горят от жесткой нейлоновой мочалки. Я горько улыбнулась и уткнулась в зеркало разгоряченным лбом. Только одна малодушная, не менее ужасная, чем убийства, мысль сверлила мозг: господи, сделай так, чтобы убийцей оказался банкир Сокольников. Единственный человек, который собирается покинуть корабль. Если бы только это был он и если бы я знала это наверняка, то навсегда бы избавилась от страха.

Я взглянула на себя в зеркало.

Не очень-то хорошо ты выглядишь, Ева. Как испуганная птица, попавшая в силки. Но ведь тебе ничто не угрожает. Маньяк, кто бы он ни был, никогда не трогал женщин. Он убивал гомосексуалистов, проституирующих мальчиков, посетителей богемных ночных клубов. Любителей дорогой парфюмерии в фирменном прикиде. Я уже видела таких мальчиков. Одного из них. Последний раз – всего несколько часов назад.

Муха. Мухамеджан.

Черт возьми, ну конечно же. Вот кому угрожает реальная опасность. Роскошный душка-“голубой” будет служить для убийцы постоянным источником раздражения и в конце концов может спровоцировать его на совершенно непредсказуемый поступок. Хотя почему же непредсказуемый? Довольно предсказуемый: треугольник из вырезанной кожи на спине, засыпанный розовыми лепестками цветов… Этот треугольник о чем-то настойчиво напоминал, и мне пришлось мобилизовать всю свою память, чтобы понять, что именно.

Я вспомнила это довольно быстро – и то только потому, что когда-то давно, еще будучи студенткой сценарного факультета ВГИКа, специально занималась этим вопросом.

С легкой подачи моего соавтора, моего любимого мальчика, моего альтер-эго Ивана, так нелепо погибшего в конце пятого курса. Это был довольно непродолжительный, но интенсивный период увлечения “третьим рейхом” в контексте альтернативной сексуальности. Все началось с документального “Триумфа воли” Лени Рифеншталь и “Ночного портье” Лилианы Кавани. Иван был первым, кто, выйдя из просмотрового зала, заявил, что фашизм так относится к любому другому государственному устройству, как садомазохизм к обычному сексу. Садомазохизм и гомосексуализм, добавил Иван, понизив голос, – пограничные ситуации, сумерки сознания. Фашизм есть тоже сумерки сознания, из которых не хочется выходить. Иван пробыл в этих сумерках несколько недель, и затащил в них меня. Мы проштудировали массу книг по истории “третьего рейха” и даже заказали пару редких, в основном переводных, изданий в Ленинке: Иван был одержим идеей сценария о сексуальном фашизме или фашиствующем сексе. Работа уже шла полным ходом, когда во ВГИК привезли очередного Куросаву. И случилось то, что обычно и случалось с моим увлекающимся другом: фашизм моментально перестал интересовать его. И на смену одной идее пришла другая – самурайский кодекс чести в контексте альтернативной сексуальности…

Безумный любимый Иван, безумно любимый Иван, он так ничего и не довел до конца. Даже собственную жизнь.

Но кое-что из истории “третьего рейха” навсегда засело в моей памяти: “пивной путч”, “ночь длинных ножей”, убийство Рэма и его адъютанта и любовника графа фон Шпрети (ах, какой был красавчик, если верить людям, которые его расстреливали!)… Партийные съезды в Нюрнберге и девиз эсэсовцев – “Моя честь – это моя верность”.

И розовый треугольник.

Вот я и добралась – розовый треугольник. Один из многих, широко варьируемых позорных знаков принадлежности к сексменьшинствам, льготный проездной билет в ад…

И едва я попыталась проанализировать, почему мне пришло в голову именно это, как ответ явился сам собой.

Пуговица.

Пуговица, которую нашла Карпик в машинном отделении. Пуговица, сделанная из монеты в пять рейхсмарок и датированная 1938 годом. Пуговица действительно могла принадлежать убийце. Наивная тринадцатилетняя девочка пошла по наилегчайшему пути, и он оказался верным…

А если я заблуждаюсь?..

Нужно до конца разобрать материалы из папки Митько.

Ничего нового в оставшихся заметках не было, разве что немного расширилась география: к Питеру и Москве прибавилась Пермь (в Перми таким же образом были убиты двое юношей, занимающихся проституцией. – эстетствующий любитель богемы становился всеядным). И, наконец, Таллин. В Таллине он ограничился лишь одной акцией, к тому же она закончилась неудачно. Вырезка из эстонской газеты была жирно обведена красным и буквально утыкана восклицательными знаками, – так реагировал Митько на первую неудачу маньяка. Первую и последнюю.

Подстрочник заметки я перечитала несколько раз. Вернее, не заметки даже, а довольно внушительной статьи с пространными комментариями сексопатолога и какого-то чина из уголовной полиции. Эстонская пресса, ввиду близости Северной Европы, еще более либеральная, чем московская, описала события наиболее полно.

А героем статьи был молоденький артист кордебалета таллиннского оперного театра “Эстония” Калью Тамм (фамилия и имя потерпевшего в интересах следствия изменены). Артист в свободное от театра время подрабатывал в мужском стриптизе, в одном из ночных клубов курортной Пириты. Там он и познакомился с убийцей. Впоследствии ничего конкретного об убийце, кроме того, что он был русским, Калью сказать так и не смог, – слишком велик был шок от всего происшедшего. Психика выставила защитный барьер и практически стерла из памяти юноши черты маньяка. Попавший в ловушку Тамм подвергся моральным и физическим издевательствам, самым безобидным из которых было блуждание ножа (Тамм упорно называл его кинжалом) в опасной близости от мошонки. Но все же ему каким-то чудом удалось вырваться уже тогда, когда нож над ним был занесен. То ли веревки, которыми были связаны его ноги, оказались слишком слабыми, то ли сами ноги профессионального танцора оказались слишком сильными, но Калью все-таки удалось нанести ими сокрушительный удар в пах убийце. Тот на несколько секунд потерял контроль над собой и над ситуацией. И эти несколько секунд оказались спасительными для жертвы. Танцор даже успел подхватить нож и полоснул им по телу насильника – куда пришелся удар, он так впоследствии и не вспомнил. Он не помнил ничего, кроме одной-единственной приметы. Но эта примета была воспроизведена им в таких подробностях, которые удивили даже опытных психиатров.

Большое родимое пятно под левой грудью, – в виде почти идеального овала. Это родимое пятно было искусно замаскировано татуировкой черепахи. Вернее, именно оно и служило черепахе панцирем. По рассказу Тамма, самого любителя tattoo, татуировка была первоклассной и выполнена на профессиональном оборудовании в профессиональном салоне. Под черепахой была вытатуирована надпись на латыни. Тамм, никогда не знавший латыни, тем не менее точно воспроизвел ее, что снова позволило психиатрам, его обследовавшим, говорить об удивительной избирательности человеческой памяти в экстремальных условиях.

Надпись гласила: “Pellit et attrahit”.

Она ни о чем мне не говорила.

Но высоколобые специалисты, комментирующие статью, быстро с ней разобрались. В переводе на русский с латыни это означало: “Отгоняет и притягивает”. Либо, в более пространном комментарии, “Он отгоняет (зло) и притягивает (добро)”. Те же специалисты сошлись во мнении, что смысл надписи мог быть и обратным: “Он отгоняет (добро) и притягивает (зло)”.

Еще один вариант перверсии – только словесной.

Поиск убийцы ничего не дал. Но больше в Таллинне случаев нападений на гомосексуалистов зафиксировано не было. Картину происшедшего с Таммом дополнил откровенно русофобский пассаж, пара (особенно старательно переведенных) предложений о тяжком наследии советской власти и стенания по поводу прихотливости натуры серийных убийц и сексуальных маньяков.

…Когда я отложила перевод статьи, в дверь кто-то настойчиво постучал.

Чертов Вадик. Может быть, действительно попросить у капитана освобождающуюся каюту Карпика и Валерия Адамовича? Пока я вяло предавалась размышлениям на эту тему, настойчивый стук повторился. Стоило открыть, но еще не прочитанная мною тетрадь Митько выглядела слишком уж соблазнительно.

Я замерла.

Дверь несколько томительных секунд сотрясалась под ударами, но потом стихли и они. Странно, что Вадик не отпустил в мой адрес никакой нецензурщины, он даже не окликнул меня по имени… Но все это моментально вылетело у меня из головы, когда я открыла тетрадь Митько.

У старшего помощника был идеальный почерк. В средневековой Японии он стал бы мастером каллиграфии. Идеальные буквы складывались в такие же идеальные слова, наполненные самым низменным смыслом. В каждое, самое невинное, предложение старпом умудрился втиснуть совершенно дикое количество матерщины.

Даже представить себе невозможно, что старпом так грязно ругался.

Дело пошло легче, когда я решила вовсе не воспринимать матерных вставок. Написанное Митько представляло собой некое эссе, своеобразное исследование поведения серийных убийц. Общие положения, почерпнутые в психиатрической и криминалистической литературе, были выделены красным. Остальное было написано синей и черной шариковыми ручками, иногда – карандашом. Видимо, Митько занимался проблемой гомофоба-потрошителя не один месяц и даже не один год. Первая запись в тетради была датирована девяносто третьим, последняя – девяносто седьмым. Хотя из всего прочитанного ранее я уже знала, что после девяносто пятого года маньяк уже нигде не светился. Митько даже высказал предположение, что его нет в живых. И в нескольких скупых фразах я почувствовала легкое сожаление от столь рано прервавшейся преступной карьеры.

Все четыре года старпом пытался воссоздать психологический портрет убийцы, собирал самые разрозненные и весьма скудные сведения о нем. Нельзя сказать, чтобы Вася так уж особенно преуспел в этом: ему удалось только уловить некую закономерность в действиях маньяка.

Итак, первые три убийства относились к Питеру. Смерть первой жертвы датировалась 30 июня. Остальные два убийства он совершил в течение последующих сорока восьми часов. Завидная оперативность. Потом, ровно через год, была Москва. То же 30 июня и те же жертвы, умерщвленные в течение сорока восьми часов. На этот раз их было две. Еще через год была Пермь (тогда снова погибли двое). И наконец, летом девяносто пятого – Таллин и счастливчик Калью Тамм, которому удалось избежать участи всех предыдущих жертв. Он очень четко придерживался определенной схемы, этот убийца. Он на целый год впадал в спячку, чтобы потом в течение двух дней разом собрать свою жатву. Почему сезон убийств открывался именно тридцатого июня? Почему на всю операцию отводилось только сорок восемь часов? Эти вопросы так мучили старпома, что он послал их подальше печатными буквами. Это витиеватое послание заняло целый абзац.

Больше всего старпома занимали знаки, вырезанные на спине жертв. Митько понимал, что они являются частью ритуала, своеобразным посланием убийцы, его манифестом. Но дать им какое-то логическое обоснование он не смог.

Если твоя собственная теория верна, Ева, то в своем беглом изыскании ты продвинулась дальше старпома.

Но я совсем не была уверена, что возникшая у меня ассоциация была истинной. Я знала только одно: именно этим знаком в нацистской Германии клеймили гомосексуалистов.

Здесь все сходилось, а ненависть, с которой убийца срезал кожу с жертв, была вполне адекватна той ненависти, с которой геев уничтожали в концлагерях. Только одна вещь не вязалась с общей картиной этой всепоглощающей ненависти – лепестки цветов в ранах. Но здесь Митько оказался проницательнее меня: он сумел понять их значение… В самом конце записей, датированных девяносто седьмым годом. Но до последней страницы мне еще предстояло добраться.

А пока Митько, а вместе с ним и я, без конца анализировали все произошедшее в Таллине.

По сбивчивым показаниям Тамма, убийца, подснявший его в стриптиз-клубе и показавшийся ему гомосексуалистом со стажем, даже и не думал вступать с ним в близкие отношения. Имитация прелюдии (чтобы ввести жертву в заблуждение, маньяк раздевался до пояса – только поэтому танцор и смог увидеть татуировку на груди), ничего не значащие прикосновения – не больше. Прикосновения в черных перчатках. Это была еще одна деталь, о которой вспомнил Тамм, – черные перчатки. Перчатки как раз и укладывались в гомофобную теорию, выдвинутую Митько. Маньяк не только ненавидел свои жертвы, но и брезговал ими.

В какой-то момент – где-то в самой середине тетради – во мне стала зреть уверенность, что старпома совершенно не интересует раскрытие преступления. Как и не интересуют личности убитых; для него они были так же необязательны и так же ничего не представляли, как и для самого маньяка.

Жертвенные бараны, не больше. Агнцы на заклании.

Убийце важен был процесс. А Митько важен был убийца. Только прочтя всю тетрадь до конца, я поняла истинные причины этого жгучего интереса: старпом ассоциировал себя с убийцей! Если кто и был настоящим гомофобом, так это сам старпом. На последних страницах он даже не скрывал этого. Заочно втянувшись в смертельную игру, он сам стал маньяком. И даже внес несколько предложений по освежеванию жертв: маньяку удалось материализовать все самые тайные и самые страшные фантазии старпома. Самым же большим разочарованием для кроткого Васи оказалось исчезновение страшного ритуала: высшая сила перестала карать, и это вызвало плохо сдерживаемую ярость автора эссе Он был не готов к этому. После подробных записей, датированных девяносто пятым годом, на странице появилось новое слово – когда.

Каждый год, накануне 30 июня, старпом уделял своему эссе гораздо больше времени, чем обычно. Эти записи не касались непосредственно убийств гомосексуалистов, они были нейтральны, даже невинны – какие-то мелкие проблемы, ссоры с любовницами, драки в общежитии, корабельные вахты, лов сельди. Казалось, старпом занимал свой ум подобными пустяками только для того, чтобы хоть как-то скрасить ожидание. А он ждал. Ждал каждый год. Он выписал все бульварные газеты России и ближнего зарубежья. Он ждал малейшего сообщения, малейшей информации. Но ничего не происходило. И каждый раз, когда день тридцатого июня и следующие за ним сорок восемь часов были благополучно прожиты, он разражался только одним словом: “Сука!”

Серийный убийца оказался слабаком. Он не оправдал Васиных ожиданий.

Последняя запись в тетради была сделана карандашом. Очевидно, мысль, которую старпом пытался изложить, пришла ему в голову внезапно и потрясла его. Она касалась цветочных лепестков Митько вдруг решил, что понял их предназначение. И я подумала, что он не так уж не прав. Серийный убийца не был гомофобом. Более того, по мнению старпома, он оказался скрытым гомосексуалистом. И каждый раз бросал цветы на могилу своей гомосексуальности, в которой не мог признаться! Убивая порочных людей с их порочными страстями, он каждый раз убивал себя. Убивал и не мог убить. Дневник обрывался на фразе, написанной неровным, пляшущим почерком: первый раз старпом изменил себе. Фраза была короткой, она состояла из четырех слов: “Ты меня предал, хрен!”

…Только захлопнув последнюю страницу дневника, я поняла, как устала. Я пролежала на кровати час, без единой мысли в голове. Без страха, но и без сострадания. У меня еще будет время, чтобы попытаться осмыслить прочитанное, – но не сейчас, не сейчас…

Кажется, я даже уснула.

А пришла в себя от ровного гула над головой.

Вертолет.

Вертолет, прилетевший за телом человека, чьи дневники я читала последние несколько часов. Этот гул лопастей мгновенно вернул меня к реальности. Сопровождаемая им, я аккуратно собрала разложенные на кровати бумаги, завязала тесемки и упаковала папку в целлофан. Я даже не могла сказать себе сейчас, вернусь ли я к ним когда-нибудь или нет. Но твердо знала, что папка будет отныне жечь мне руки и сжигать душу, она прибавится к тем страшным тайнам, которые уже хранятся на дне моей души. Нет-нет, только не думать об этом сейчас, не думать, не думать… А думать о милом Карлике, которого я больше никогда не увижу, – она так и не оставила мне своего телефона. Забыла или не захотела. Нет, забыть она не могла, она ведь не похожа на обычного, обласканного жизнью ребенка… В любом случае, счастливого пути, Карпик!..

Кажется, я произнесла это вслух.

И снова в дверь постучали. Теперь это был совершенно отчаянный стук: не рассчитанная на такой выброс эмоций дверь сотрясалась от ударов и готова была сорваться с петель. Вадик, должно быть, не на шутку взбешен, если отбросил всякие сантименты. Я встала с кровати и направилась к двери, готовясь выслушать целый град ругательств, которые выльются на мою голову.

– Откройте, Ева! Откройте, я же знаю, что вы здесь! Откройте немедленно! – Этот голос не принадлежал Вадиму.

Я судорожно повернула ключ в замке, и в ту же минуту дверь распахнулась.

На пороге стоял Сокольников. На него жалко было смотреть: перекошенное, красное лицо, капли пота на висках, глухое отчаяние в самой глубине глаз.

– Что случилось, Валерий Адамович?! – испуганно спросила я.

– Где она? – Сокольников резко отодвинул меня, смел с порога и углубился в каюту. – Где эта маленькая дрянь?! Где вы ее прячете?!

– Кого?

– Ларису! – Он уже перевернул постель, встал на четвереньки и теперь заглядывал под кровать.

– Ларису? – Я не верила своим ушам. – А разве она не с вами? Вы же собрались улетать…

– Вылезай, дрянная девчонка! – Банкир не стеснялся в выражениях.

– Здесь никого нет.

Он не поверил мне, пока не перерыл всю каюту.

А, перерыв, бессильно опустился на стул. Я налила ему воды.

– Ну, убедились?

– Где она?

– Я не знаю. Я не слежу за вашей дочерью…

– Врете!

– Как вы смеете так со мной разговаривать? – Я почувствовала глухую неприязнь к банкиру и в то же время испытала мелкое девчоночье торжество.

– Смею! Вы… Вы наверняка покрываете эту маленькую дрянь…

– Вашу дочь? – уточнила я.

– Мою дочь, самую дрянную девчонку, которую я только знал.

– Успокойтесь, Валерий Адамович, – мягко посоветовала я.

– Успокоиться? – Он горько улыбнулся:

– Вещи стоят на палубе, вертолет уже висит над нами десять минут. А ее нет…

– Валерьянки? – спросила я.

– Оставьте свои замашки сиделки дома престарелых, – не очень-то он был вежлив.

Поздравляю, Ева: старая дева, сиделка в богадельне, – интересно, кем еще они тебя посчитают? Я вытащила маленькую бутылочку настойки, которую дозированно принимал Вадик. Она называлась “Алтайская” и била в голову как реактивный снаряд. Вам, господин банкир, в вашем состоянии полагается двойная доза.

– Выпейте, – мягко сказала я.

– Что это?

– Жидкость, которая вас отрезвит. Пейте. Сокольников опрокинул настойку и даже поперхнулся.

– Крепкая.

– Что есть, то есть. А теперь давайте все по порядку.

– Вы действительно не знаете, где Карпик?

– Ни малейшего понятия. А что произошло?

– Мы собрались. Все было нормально. И Карпик успокоилась. Не устраивала истерик по поводу того, что хочет остаться… Господи, я совсем не знаю свою дочь…

А надо бы, подумала я про себя, надо бы знать, что это маленькое нежное чудовище в конечном итоге поступает так, как считает нужным.

– Налейте мне еще, пожалуйста, – тихим голосом попросил банкир.

Я плеснула в стакан Сокольникова еще немного жидкости и подумала о том, что Вадик за такую самодеятельность пришпилит меня к картине “Потерпевшие кораблекрушение”. Банкир проглотил сорокапятиградусную настойку как воду и нервно продолжил:

– Она сама сложила вещи. Была такой милой. Сидела в уголке. А потом сказала, что забыла оставить вам телефон.

– Лариса действительно забыла оставить мне телефон, – подтвердила я. – Правда, теперь я склоняюсь к тому, что она не забыла. Карпик сделала это специально. Она с самого начала решила остаться.

– Это невозможно, – сказал банкир. – Мы улетаем.

– Судя по всему, она думает по-другому.

– Мне плевать, что она думает.

– Валерий Адамович, почему вы так хотите лететь? – спросила я и тут же пожалела, что сделала это. Мне показалось, что в глазах банкира мелькнул страх.

– Мне не нравится здесь.

– Вот как? И как давно не нравится?

– С тех пор как появился труп…

– С которым вы летите одним чартерным рейсом, простите за цинизм.

Несколько долгих секунд банкир молчал. А потом сказал тихим, размягченным от выпитого голосом:

– Знаете, почему я занимаю сейчас то положение, которое занимаю?

– Устранили всех конкурентов.

– Не нравится мне ваш юмор, Ева, – вздрогнул банкир. – Нет, все гораздо проще и совершенно бескровно. У меня отличный нюх.

Кажется, я уже слышала про нюх. И не так давно.

– Называйте это нюхом, интуицией, как хотите… Но я чую, что здесь что-то не так.

– Конечно. – Я постаралась держать себя в руках. – Устроители круиза обещали вам острые ощущения. Может быть, они начались чуть раньше, чем это было запланировано…

– Это не связано с круизом… Большая беда, вот как это называется.

– Что ж. У меня замашки сиделки, а у вас – слушателя школы практической магии.

– В любом случае, я не хочу здесь оставаться.

– Похоже, что решаете не вы.

– Я найду эту дрянь… Мы все равно не останемся.

– Похоже, что ваша дочь такая же решительная, как и вы.

– Вы правда не знаете, где она?

– Я правда не знаю, где она. Сокольников поднялся:

– Что ж, пойду ее искать.

– Не хочу разочаровывать вас, Валерий Адамович. Насколько хорошо вы знаете корабль? Банкир пожал плечами.

– Здесь масса потаенных уголков. А уголков, в которых может спрятаться тринадцатилетняя девочка, – еще больше. Вы ничего не сможете сделать. Когда улетает вертолет?

– Они дали мне пятнадцать минут, – хмуро сказал Сокольников. Максимум – двадцать. Сейчас уже меньше.

Я приподняла брови и иронически улыбнулась:

– И вы надеетесь уложиться в эти сроки? Думаю, вам придется остаться. Скорбное безмолвие тюленей еще не наступило.

Он внимательно посмотрел на меня. Так, как будто видел впервые. И впервые за все время пребывания на “Эскалибуре” меня так откровенно оценивали.

– Вы необычный человек, Ева. Недаром Карпик так к вам привязалась. Жаль, что у нас не было времени познакомиться поближе.

– У нас еще будет время, – боже мой, неужели это говоришь ты. Ева? Откуда такое кокетство в голосе?.. Тьфу, глаза бы мои не глядели…

– Да-да. – Сокольников достал пухлый бумажник и, вынув из него визитную карточку, протянул ее мне:

– Позвоните нам. Карпик будет рада, я думаю.

– Надеюсь увидеться с вами за ужином, – кротко сказала я, и лицо Сокольникова снова исказила гримаса.

Когда он прикрыл за собой дверь, я уже знала, что он никуда не улетит. Ай да Карпик, устроила папашке райскую жизнь!.. Почему же он все-таки так рвется улететь? Я машинально допила настойку и тут же была застигнута Вадиком на месте преступления. Он ворвался в каюту с видом оскорбленной невинности.

– Ну, что за дела, Ева?

– В каком смысле?

– Долблюсь, как дурак, каждые полчаса, а ты не открываешь…

– Прости, я была не одна, – сказала я первое, что пришло в голову.

– Не одна? – Вадик с сомнением посмотрел на меня.

– А что? Опровергаю свою репутацию старой девы.

– Да ты ее даже через суд не оспоришь! – Вадик был настроен воинственно. Я же постаралась не замечать его тона.

– Ну, как прошли соревнования по пинг-понгу?

– Что, надула меня? Выкинула, как щенка?.. А я купился, идиот! Кстати, забыл тебе сказать, что ты сука.

– Теперь вспомнил?

– Теперь вспомнил. Ты – сука. Зачем только нужно было врать про этот хренов пинг-понг?!

– Прости, пожалуйста. – Я робко подошла к Вадику и поцеловала его в безвольный всепрощающий подбородок. – Я же говорила тебе, что была не одна.

– Мы тоже были не одни. Пока ты тут кувыркалась. Во что мне не очень-то верится… У нас появился вертолет.

– Я слышу. Никто не прилетел?

– В смысле?

– В смысле ведения следствия.

– Следствия? – Вадик озадачился.

– Ну да. Все-таки погиб человек.

– Да нет, никого не было. Дело-то в общем ясное… Капитан передал документы, пленку приложил, заключения, которые наши доморощенные деятели стряпали…

– Странно, почему никто не прилетел? Они же должны осмотреть все на месте.

– Есть у них участковый, да сейчас в запое, жена пятого родила. Во всяком случае, капитан так сказал. Как они здесь размножаются, просто непонятно, – в голосе Вадика послышались миссионерские нотки. – Ты же сама видела, какой здесь медвежий угол, тьмутаракань. Ближайший цивилизованный полицейский участок, видимо, на Аляске… Или на острове Хоккайдо.

– Да. Эти люди совершенно безумны. Платить такие деньги за сомнительные удовольствия…

– Вот она, логика старой девы, – снова ущучил меня Вадик. – Запомни, сомнительные удовольствия всегда стоят гораздо дороже. Вот те же японцы, например. Ты знаешь, какой у них самый дорогой тур? Самый дорогой и самый популярный?

– Понятия не имею. Монте-Карло, что ли?

– Американская тюрьма.

– ??

– Представь себе. Бывшая американская тюрьма в каком-то из южных штатов. Находящаяся в полной исправности. Так вот, японцы платят бешеные деньги только за то, чтобы просидеть там месяц в качестве заключенных. В условиях, максимально приближенных к действительности. С тараканами и карцером. А самые большие бабки дерут за пребывание в камере смертников.

– Зачем? – искренне удивилась я.

– Острота ощущений. Страх в качестве движущего фактора релаксации. Подобный отдых заряжает энергией на год вперед.

– По-моему, это извращение.

– Это тонкий психологический расчет. Наши чертовы работодатели первыми это прочухали. И сейчас будут грести бешеные бабки.

– Ну, не знаю… Скажи, а девочка. Карпик так и не появилась?

– Подружка твоя? Интеллектуальная соратница? – осклабился Вадик. – Нет, не появлялась. Там, судя по всему, накладочка произошла. Девчонка куда-то смылась, так папаша еще за десять минут до назначенного срока головой о леера бился. Веселая была картинка.

– А тело? – Вадик, неожиданно для меня, оказался свидетелем прилета вертолета.

– Подняли на борт. С ума сойти, какое было зрелище… Хотел для себя заснять, в каюту ломился-ломился, да ты, не открыла, – снова начал обижаться Вадик.

– Не думаю, что это была хорошая мысль… Не забывай, для чего нас наняли.

– Это ты не забывай, – обиделся Вадик. – Как раз сегодня ночью выйдем, снимем “Эскалибур” с воды… А что это ты пьешь, дорогая?

* * *

…Конечно же, Сокольников никуда не улетел: с самого начала Карпик выбрала беспроигрышную тактику Она вовремя поняла, что детскими слезами папочку не сломить, усыпила его бдительность и нанесла удар в спину в самый последний момент Я представила себе эту картину: банкир с двумя внушительными чемоданами из хорошей кожи на палубе “Эскалибура” осыпает проклятьями собственную дочь. Нашла коса на камень, говорил в этих случаях капитан Лапицкий.

Но и к ужину Карпик не появилась.

Когда мы с Вадиком вошли в кают-компанию, банкир одиноко сидел за нашим столиком с всклокоченными волосами и в сбившемся набок галстуке от Живанши. Такого беспорядка в прическе и одежде я и представить себе не могла. К тому же он показался мне небритым: даже щетина от огорчения начала расти быстрее, надо же, подумала я про себя. Хмурый вид банкира вступил в явное противоречие со всей кают-компанией. Мертвого тела на корабле больше не было, при известной доле воображения можно было даже решить, что его не было никогда, досадное препятствие устранено, и можно спокойно продолжить путешествие. Именно так и думало, должно быть, большинство пассажиров. Во всяком случае, все вздохнули с облегчением, и в кают-компании витал дух сдержанного веселья.

– Вы не улетели? – сусальным голосом спросила я, а Вадик хмыкнул: что ж ты за папашка, если даже с тринадцатилетней девулей справиться не можешь?

– Улетел, разве вы не видите?

– А Карпик так и не появлялась?

– Появится – убью, – мрачно пообещал любящий отец.

– Ну, не стоит прибегать к крайностям. В конце концов, для кого вообще вы затеяли это путешествие? Для себя или для нее?

– Для нее, – наконец сдался банкир. – Но я не хотел бы, чтобы все эти м-м… неприятные события… как-то травмировали мою дочь.

Бедный ты, бедный, подумала я, видел бы ты, с каким увлечением твоя дочь говорила о произошедшем убийстве, как оно занимало ее… Как она ничего не боялась. Но я не стала вдаваться во все тонкости прихотливой детской души, а только сказала:

– Тогда пусть она делает что хочет.

– Если позволять ей делать то, что она хочет, мы взлетим на воздух в ближайшие сорок восемь часов.

Я вздрогнула: после того как была прочитана тетрадь Митько, любые связанные с ней цифры приобретали для меня сакральный смысл.

– Почему – сорок восемь? – спросила я.

– Вы правы. Ей хватит и двадцати четырех.

– Перестаньте дуться, Валерий Адамович.

– Можете называть меня Валерием, – морально сломленный банкир позволил себе снизойти до простых смертных.

– Можете называть меня Евой, – сказала я, и он улыбнулся.

Ну, все, Карпик, ты можешь выходить из укрытия. Судя по всему, ты прощена.

– Послушайте, Ева, где она может быть? – Банкир перестал злиться и начал запоздало беспокоиться о дочери.

– Я не знаю. Я правда не знаю. Вам имеет смысл переговорить с капитаном или с кем-нибудь из команды, они прекрасно знают корабль и могут предположить, где она прячется. Но лучше этого не делать, мне кажется. Она устанет, проголодается и вернется сама.

– Вы не знаете Карпика. – Банкир сокрушенно покачал головой. – Однажды она не ела трое суток только потому, что мы поссорились. Мы оба были не правы… А она посчитала, что я не прав больше, чем она… Она очень справедливая девочка. Тогда я ухаживал за девушкой, которую она возненавидела. Уж не знаю почему. Начала дерзить Наталье…

– Вашей любовнице? – Я тоже позволила себе маленькую дерзость.

– Мы собирались пожениться, – поправил Сокольников.

– Извините…

– Наталья даже переехала ко мне. И Лара превратила ее жизнь в ад. Она умеет это делать, поверьте…

Я вспомнила крутой бычий лоб Карпика и едва тлеющую ярость в глазах: такая действительно может превратить жизнь в ад. Или в рай – в зависимости от отношения.

– Что она только не делала! Я уже не говорю о мелких бытовых гадостях типа южноамериканских тараканов в Наташиной сумочке и рыбьем корме во французском белье. Карпик их специально покупала в каком-то зоомагазине. Она порезала на полоски Наташино любимое платье, налила уксусной эссенции в духи… Она рассорила Наталью со всеми. Да ладно, что вспоминать… – Банкир махнул рукой. – А потом она отказалась есть. Сказала, что лучше умрет с голоду, чем будет терпеть рядом со мной эту суку.

– Beast… Fuck you… – произнесла я себе под нос, вспомнив реплику Карпика относительно Клио.

– Вы что-то сказали?

– Да нет. Так просто. Поток сознания… Значит, Карпик перестала есть?

– Да. На третий день я понял, что это серьезно.

– Пришлось капитулировать? – сочувственно спросила я.

– А как вы думаете?

– А она хоть как-то пыталась наладить контакт с девочкой, эта ваша невеста?

– Она боялась ее как огня…

– …И говорила девочке всякие подлые вещи в ваше отсутствие. Что-то вроде “Я все равно тебя дожму, маленькая хромая сучка”, – сказала я и сама испугалась своих слов.

Но банкир не обиделся, разве что посмотрел на меня с напряженным вниманием:

– А вы неплохой психолог, Ева… Как-то раз я вернулся с работы чуть раньше… и услышал их ссору на кухне. Это были примерно те же выражения… Но как вы могли догадаться?

– Просто поставила себя на место обеих сразу. С Натальей вы, конечно, расстались.

– После того, что услышал, да. Никто не имеет права делать больно моей дочери. Даже женщина, которую я хотел бы видеть своей женой…

– Тогда предупреждайте всех кандидаток заранее.

– Дело не в них… А в том, что Карпик обожает, когда выходит из наших столкновений победительницей. Когда я сдаюсь. Когда я капитулирую.

– Может быть, не стоит вести боевых действий? Тогда и белый флаг выбрасывать не придется…

– Если вы где-нибудь увидите ее… Ну, случайно… Она же не будет прятаться вечно, правда? Если вы увидите ее, скажите, чтобы она пришла…

– И что папа не сердится, – добавила я.

– Хорошо. Скажите, что папа не сердится, – согласился он.

…Проходя мимо каюты Митько, я обнаружила, что она опечатана. Но теперь это не имело уже никакого значения. Сейчас значение имела только Карпик. Перипетии с несостоявшимся отлетом Сокольникова и неожиданное исчезновение девочки на время отодвинули, заслонили от меня дневниковые записи Митько. Да и саму мысль о том, что среди пассажиров находится человек, виновный в смерти семи юношей. И еще одного – старпома. Но скорее всего дело было не в Карпике и не в ее отце, – просто моя потрепанная, поднаторевшая в многочисленных несчастьях психика сама ставила защитные барьеры и держала оборону по всем направлениям.

Надо найти девочку и сказать, что опасность миновала. И кажется, я знаю, где ее искать. Вот только нужно найти проводника понадежнее.

Я нашла стюарда Романа в опустевшей после обеда кают-компании. Он уже убрал со столов и теперь сидел в кресле у музыкального центра. И, ковыряясь в зубах зубочисткой, читал Ортегу-и-Гассета. До чего же странны вкусы матросов этого корабля, мельком подумала я.

– Вам что-нибудь нужно? – приветливо спросил стюард.

– Вы не подскажете, как найти некоего Макса?

– Sorry? – Ромик уставился на меня. Скажите пожалуйста, в простоте слова не скажет, даже переспрашивает по-аглицки! Клио, должно быть, это безумно нравится.

– Рефмеханика, – терпеливо уточнила я. – Если я правильно интерпретирую название. Он отвечает на корабле за холодильные камеры.

– А зачем он вам? – Для стюарда Ромик оказался чересчур прыток. – Я не могу вам помочь?

Уж ты-то наверняка можешь помочь любой женщине, один подбородок чего стоит. Недаром Клио из всех толстых кошельков и профессионально вздыбленных гульфиков со стажем выбрала именно тебя.

– Думаю, что нет. Мне нужен именно Макс.

– Странный у вас вкус, – захлопнув книгу, схамил он мне с обворожительной улыбкой. – Чтобы не сказать, что специфический.

– У вас тоже, – не осталась в долгу я.

– Sorry?

– Я имею в виду книгу, которую вы читаете. Слишком интеллектуально для матроса-уборщика, вы не находите?

– Я предпочитаю термин “стюард”.

– Да, конечно. Sony.

– Идемте, я провожу вас.

В полном молчании мы миновали пассажирские палубы. На трапе, ведущем к матросским каютам, я самым гнусным образом споткнулась и упала бы, если бы Ромик не поддержал меня. Его руки не задержались на моем теле дольше, чем это было нужно, но ухватились точно за грудь. Я слегка поморщилась.

– Sorry, – все так же улыбаясь, сказал Ромик, ставя меня на ноги.

– Что вы! Это вы – sony! Так почему все-таки Ортега-и-Гассет?

– Мне нравится массовое сознание и массовая культура. А мы уже пришли.

Ромик подвел меня к крайней каюте. В торце, рядом с каютой, находилась внушительная дверь с табличкой “СПЕЦОДЕЖДА”.

– Это здесь. – Ромик даже не думал уходить.

– Спасибо.

– Постучать?

– Я сама постучу. Еще раз спасибо за беспокойство. Не смею больше вас задерживать.

Стюард разочарованно вздохнул: уж очень ему хотелось понять, что может связывать одну из пассажирок – пусть и не самую презентабельную – с таинственным рефмехаником. Мне не хотелось лишних глаз и ушей, Вадик был в чем-то прав, этот стюард – странная личность. Я подперла плечом стенку, всем своим видом давая понять, что мне больше не нужны сопровождающие. Наконец стюард смирился.

– Тогда счастливо оставаться. Если еще понадобятся мои услуги… Нужно будет найти еще кого-нибудь – рулевого или второго электромеханика, – обращайтесь ко мне.

– Непременно. – Я улыбнулась стюарду самой лучезарной улыбкой, на которую только была способна.

– Счастливо оставаться, – еще шире улыбнулся стюард, вкладывая в эти слова всю двусмысленность, на которую только был способен.

– Sorry, – наплевав на двусмысленность, парировала я.

Дождавшись ухода Ромика, я несколько минут независимо подпирала стенку рядом с дверью. А потом, не удержавшись, приложила ухо к переборке. За дверью каюты были едва слышны голоса. Ободренная этим, я деликатно постучала.

Голоса сразу же смолкли. Но дверь мне никто не открыл. Значит, мои расчеты оказались верными: Карпик действительно переживала грозовые раскаты отцовского темперамента у Макса. Подождав еще некоторое время, я повторила попытку. И снова мне не открыли. Тогда я сказала громким шепотом в замочную скважину:

– Я знаю, что ты здесь. Никакой реакции.

– Все в порядке, Карпик. Это я, Ева. Можешь выйти на свободу.

И снова – никакого ответа.

Тогда я вынула из кармана тот самый универсальный ключ, который Карпик украла у боцмана, и еще раз стукнула по двери – уже ключом. Стук получился вкрадчивым и вороватым.

– Как ты думаешь, Карпик, если я сейчас открою дверь боцманским ключом, это будет считаться незаконным вторжением в жилище?

Наконец-то появилась первая реакция: за дверью тоненько прыснули. И спустя секунду дверь открылась.

– Входите, – сказал чей-то глухой грубый голос, и меня буквально втянули в каюту.

Что ж, посмотрим, как ты живешь, таинственный рефмеханик Макс…

Каюта оказалась даже меньше, чем я себе представляла. И гораздо меньше, чем наш с Вадиком изысканный корабельный склеп. В ней помещались только кровать, стол и два стула. В самом углу стоял маленький шкаф для одежды. А стены каюты были неравномерно оклеены красотками из “Плейбоя”. Ничего примечательного.

Зато хозяин каюты поразил мое воображение. Это был огромный бородатый человек, слишком смуглый для этих широт. Черные глаза в осаде угольных ресниц, черные волосы, даже губы казались черными и притягательными, как запекшаяся кровь. Его можно было назвать даже красивым, если бы не глубокий шрам, идущий через всю левую щеку. Такие шрамы призваны будить воображение и открывать неограниченные кредиты у портовых шлюх и экзальтированных аспиранток гуманитарных факультетов. Макс был в черной спортивной майке и провокационных узких джинсах, выгодно подчеркивающих его со всех сторон. Особенно спереди.

Шикарный мужичок.

– Это Ева, Макс, – я тебе про нее говорила, – пискнула Карпик с кровати.

– Здравствуйте, Ева, – шикарный мужичок так же внимательно оглядел меня, как и я его, но, видимо, остался менее доволен.

– Как ты меня нашла, Ева? – Римский торс Макса перекрывал Карпика, и мне пришлось даже вытянуть шею, чтобы увидеть ее.

– Мы же друзья. А друзья знают, где искать друг друга.

– Я знала, что ты меня найдешь. Как там папочка?

– Теперь все в порядке. Выбросил белый флаг и просит тебя вернуться.

– А вертолет?

– Вертолет улетел. Так что тебе больше ничего не…

– Это Макс, Ева. Он на нашей стороне, Ева… Ты слышишь меня, Ева?

Конечно же, я слышала ее. Более того, теперь, когда Макс, грациозно развернувшись, пропустил меня к почти игрушечному столу, я ее увидела. Карпик сидела в углу Максовой койки, поджав ноги по-турецки. Она была в белой облегающей майке, и я с удивлением обнаружила, что тринадцатилетняя Карпик уже является обладательницей крошечной острой груди. Мощная лампа, висящая прямо над Карликом, полностью освещала ее. Бледные тонкие руки, трогательные ключицы, вереница родинок. Но не это поразило меня. На покрасневшем плече Карпика красовалась незаконченная татуировка.

Черепаха.

Красное и черное, цветная татуировка. Безобидная черепаха на безобидном детском плече.

От неожиданности я почувствовала слабость в ногах и почти рухнула на стул. Это казалось дурным сном, я даже ущипнула себя исподтишка. Полдня я думала о татуировке на груди убийцы, а теперь она самым мистическим образом появляется на коже девочки, так далекой от убийства. Что это – предостережение, угроза, намек, проповедь? Случайное совпадение?

Но все случайные совпадения в моей жизни всегда были фатальны…

– Что это? – едва шевеля губами, спросила я.

– Tattoo, – терпеливо пояснила Карпик. – И не делай такие глаза, пожалуйста.

– Ты с ума сошла, Карпик!

– Не будь такой, как папа. Мне хватит его одного. Крикуна и ворчуна.

– Я поверить не могу…

– Придется. Красиво, правда? Макс настоящий мастер. Да, Макс?

Макс, невозмутимый, как целый тотем индейских богов, кивнул. Что-то странное происходило здесь, больше похожее на ирреальный мир колониального дома, затерянного в сезонах дождей Индокитая. Маленькая белая хозяйка и мрачный туземец-слуга, готовый выполнить любую ее прихоть. От этого странного союза тринадцатилетней девочки и огромного взрослого мужчины мне стало не по себе. Если бы я только могла проникнуть, если бы я только могла понять суть их отношений. Но это было так же невозможно, как попытаться понять суть моих собственных отношений с Карпиком. Она сама выбирала людей. И даже в какой-то мере подчиняла их себе. Придется пересмотреть на досуге концепцию будущего, которое я нарисовала для Карпика… Единственное, что я могла сказать точно, – мне не нравился этот странный союз.

– Можно вас на минутку, Макс? – тихо сказала я. – Давайте выйдем…

– Если ты хочешь читать ему вшивые нотации, то я выражаю протест. – Карпик по обыкновению приподняла нижнюю губу.

– Я никому не собираюсь читать нотации. Я просто собираюсь поговорить.

– Если ты не хочешь, чтобы я слышала, я заткну уши, – и, как бы подтверждая серьезность своих намерений, Карпик накрыла голову подушкой и затихла.

– Хотите выпить, Ева? – равнодушно спросил Макс.

– Хочу.

Он плеснул мне вина из плетеной бутыли, которая стояла на столе. Вино было терпким, с хорошим послевкусием. В любое другое время я оценила бы его. Только не сейчас.

– Зачем вы это делаете, Макс?

– Она попросила.

– А если бы она попросила вас взорвать посольство Мозамбика? Или украсть ночной горшок у английской королевы?

– Это нереально. Я могу делать только то, что могу, – не очень-то он разговорчив.

– Ладно. Она – маленькая девочка…

– Я не маленькая девочка, – вклинилась Карпик.

– Ты же обещала не подслушивать.

– Хорошо.

Подождав, пока она снова накроется подушкой, я продолжила:

– Она – маленькая девочка. Но вы – вы взрослый человек…

– Ну и что? Я не вижу здесь ничего такого. Если ей нравится…

– Мне очень нравится, Макс, миленький… – снова высунулась Карпик.

– Не думаю, чтобы это очень понравилось ее отцу.

– Ему понравится. Ему нравятся татуировки, – наплевав на обещание, Карпик села в кровати и искоса и с видимым удовольствием посмотрела на свое плечо.

– Вот как! – Это был неожиданный поворот сюжета, и я насторожилась. – Значит, ему нравятся татуировки. Откуда ты знаешь?

– У папочки было три любовницы. И у каждой из них была татуировка.

– И у Наташи? – Господи, зачем я только ляпнула о ней, зачем я только упомянула это имя! Карпик покраснела и выпалила:

– Он тебе рассказал об этой гадине?

– Мы коротали время, пока ждали тебя… Думаю, ты поступила, как beast.

– А мне плевать. Если бы она была настоящая… Я сразу пойму – когда настоящая. Я сама найду ему… настоящую.

– Настоящую для него или для тебя?

– Для него… Для меня… Не важно.

– Это важно. Ты же умная девочка. Эта Наташа, она, должно быть, очень страдала…

– Никогда не говори мне о ней больше… Если мы друзья.

– Хорошо. Успокойся. Это больно? – спросила я у Макса о татуировке, сменив тему. Я сдалась. В конце концов, я не мать и не гувернантка. И даже не репетитор по алгебре. Пусть девчонка делает что хочет. Пусть разрисует себя с ног до головы, мне все равно.

– Очень больно, – сказал он. И с уважением посмотрел на Карпика.

– Очень-очень, – засмеялась Карпик.

– Смотрите, вам объясняться с ее отцом.

– А мы ничего ему не скажем. Я не покажу ему…

– Дело твое. – Я слабо представляла себе, как Карпик собирается скрыть татуировку на плече. – Но учти, девочка: если прячешь что-то одно, то всегда приходится прятать и другое.

– Я учту. Я покажу ему, когда мне исполнится шестнадцать лет.

– А если вы поедете куда-нибудь в Рио на следующий год? Или в Ниццу? Что, так и будешь сидеть на пляже в рубашке с длинными рукавами?

– Может быть.

– Представляю, как это будет выглядеть.

– Я вообще не поеду на море. А если и поеду, то куда-нибудь на Север, – подумав, высказала предположение Карпик. – И вообще, море не должно быть теплым. Так Макс говорит. Правда, Макс?

– Правда, – подтвердил Макс. – Море должно быть холодным. Море должно быть не для развлечений, а для работы.

– Слышала? – Карпик торжествовала.

– Ну, хорошо. Не буду спорить с профессионалами. Тогда зачем ты ее делаешь? Кому ты ее будешь показывать? Соседке по комнате у себя в интернате? Или папиным подружкам?

– Всем папиным подружкам я буду показывать только на дверь.

– Понятно. Ты просто страшная эгоистка. Но почему все-таки черепаха? Потому что у папы такая же? – невинно спросила я, вся внутренне содрогаясь от возможных вариантов ответа. От одного-единственного варианта.

– Нет, у себя на теле папа таких вещей не приветствует. Он говорит, что всегда нужно помнить о том, как будет выглядеть татуировка, когда тебе исполнится восемьдесят семь лет. Не очень приятное зрелище, говорит папа.

Слава богу.

Слава богу, подумала я. Один из подозреваемых отпал, круг сузился. И это знание я получила просто так, за здорово живешь, не прикладывая никаких усилий. Нужно поощрить за это Карпика.

– Так почему черепаха, правда? – снова спросила я смягчившимся голосом.

– Потому что это символ вечности.

– Странно. Я всегда думала, что символ вечности – это змея, кусающая себя за хвост.

Карпик нахмурилась: я видела, что змея, да еще кусающая себя за хвост, на секунду покорила ее воображение. Но потом она решила все же сохранить верность своей черно-красной черепахе.

– Черепаха мне нравится больше.

– Черт с тобой, – вздохнула я.

– Мне нравится, когда ты так говоришь, – засмеялась Карлик.

– Мне тоже. Только не задерживайся здесь, пожалуйста. Папа волнуется, он уже готов начать поиски.

– Он очень злой?

– Он уже устал злиться.

– Хорошо. Скажи ему, что я скоро приду… И еще… Знаешь что… Ты мне дашь ключ?

Я приподняла брови и выразительно посмотрела на Макса.

– Не бойся, – успокоила меня Карпик. – Макс никогда не слушает то, что ему не нужно слушать. Правда, Макс?

– Правда.

Я отдала ей ключ, – в конечном счете она имела на это большее право, чем я, – и поцеловала ее в макушку:

– Долго не задерживайся.

– Может быть, ты придешь к нам с папой вечером?

– Нет. Мы сегодня ночью должны кое-что отснять. И мне необходимо как следует выспаться.

– Что отснять?

– “Эскалибур” с моря.

– Здорово! А мне можно? Только посмотреть.

– Нет. Это будет очень поздно…

Вадик разбудил меня в половине четвертого утра. Нужно было отправляться на съемки ночного “Эскалибура”. Корабль стоял, и было непривычно тихо. Я с трудом поднялась. Я долго не могла заснуть накануне, а когда заснула, то получила причитающуюся мне порцию кошмаров. Вернее, это был один непрекращающийся кошмар: в нем я бродила по бесконечным лабиринтам корабля, одну за другой открывая все двери универсальным боцманским ключом. И за каждой дверью видела убийцу. С родимым пятном вместо лица.

Подушка и простыня были влажными от пота. Если так будет продолжаться и дальше, мне вообще придется отказаться от сна.

– Ты стонала, – сказал Вадик. – Даже ночью не даешь мне покоя.

– Извини.

– Если хочешь не провалить съемку, быстрее собирайся.

– Да, конечно.

Пока я натягивала на себя все имеющиеся в чемодане теплые вещи, в дверь осторожно постучали. Когда Вадик открыл дверь, на пороге нарисовался второй помощник Суздалев. Чисто выбритый и благоухающий немыслимым одеколоном “Красная Москва”.

– Готовы, товарищи кинематографисты? – спросил он.

– Всегда готовы, – ответил Вадик, с укоризной глядя, как я ползаю под кроватью в поисках шерстяных носков.

– Тогда жду вас на кормовой палубе через пятнадцать минут.

…Через пятнадцать минут мы уже стояли возле портальных лебедок и наблюдали, как два матроса под руководством Суздалева спускают на воду небольшую, хрупкую на вид лодку. Она была куда менее внушительной, чем спасательная шлюпка, в которой я нашла папку Митько. Перед тем как опустить ее, Суздалев приказал нам занять места.

– Ваша лодка выглядит… Как-то несерьезно, – попеняла я Суздалеву. Тот поморщился:

– Во-первых, это называется не лодка, а фанц-бот. Он и должен быть легким. Иначе между льдинами не проскочишь. А во-вторых, оставьте ваши замечания при себе.

Кроме нас с Вадиком и Суздалева, в бот погрузился матрос Гена, оказавшийся по совместительству еще и мотористом. Он устроился на корме, возле мотора, зевнул и со скрытой неприязнью посмотрел на нас: черт вас несет на льдины в четыре часа утра, выспаться не даете, черти. Нас аккуратно опустили, и спустя несколько минут бот уже покачивался на тихой воде. От воды шел холод, и я невольно втянула голову в плечи и поежилась.

– Как далеко мы должны отойти? – спросил Суздалев Вадика, расчехляющего камеру. Меня он решил игнорировать.

– Метров на сто – сто пятьдесят. Снимем пару-тройку общих планов, и можно возвращаться. Много времени это не займет.

Господи, зачем я только поехала, подумала я, Вадик бы отлично справился и без меня. Из тягостных размышлений меня вывел Суздалев.

– Держите фонарь, – сказал он, – иначе напоремся на льдину, мало не покажется.

Я безропотно взяла фонарь и поставила его на колени.

– Вам придется держать его повыше.

– Хорошо.

Гена запустил мотор, моментально прорезавший тишину ночи, и бот оторвался от корабля.

Второй помощник подстраховался: льдин оказалось не так уж много, а те, что попадались, мы обходили без всякого труда. Их срез был довольно внушительных размеров, что-то около полуметра, а то и больше. Изловчившись, я коснулась одной из них, и смерзшийся лед обжег меня. Вода тоже оказалась обжигающе холодной.

– Апрель месяц, надо же… В Москве все уже в плащах шастают, а здесь сплошные льды, – сказал Вадик.

– А в Антарктиде круглый год льды, – вклинился моторист Гена, и после этого глубокомысленного замечания все надолго замолчали.

Медленно удаляющийся от нас “Эскалибур” представлял собой почти фантастическое зрелище. Он по-прежнему был слабо освещен и казался наспех вырезанным картонным корабликом, пришпиленным к черному занавесу домашнего театра. Ярко горели только два сигнальных огня – на корме и на борту. Да еще подсвеченная рубка казалась плывущей над невидимыми морем и небом. Приглядевшись к затемненному борту, можно было различить еще одно теплое круглое пятно иллюминатора: кроме нас и вахтенных, не спит кто-то еще, надо же…

– Странно, – задумчиво сказал Суздалев. – Я ведь не включал его.

– Забыли погасить свет в каюте? – спросил Вадик, нацелив камеру на “Эскалибур”.

– Не в своей. Да я и не включал его. Зачем включать свет днем?

– Какие-то проблемы?

– Да нет. Просто понять не могу.

Гена заглушил мотор, и почти мгновенно наступила тишина. Впрочем, она оказалась недолгой. Спустя несколько минут сквозь нее стал проступать странный, едва различимый гул. Сначала он был монотонным, как шум работающего двигателя, как плеск водопада, как шелест затяжного дождя за окном. И только потом стали проявляться отдельные звуки, складывающиеся в какую-то сложную и слаженную партитуру. Звуки были похожи на отдаленный стон, потом послышались всхлипы, потом – тоненький, как игла, плач ребенка…

– Что это? – спросила я у Суздалева.

– Тюлени.

– Тюлени?

– Их здесь сотни. Завтра сами увидите.

Вадик выключил камеру, а я – фонарь. Мы сидели молча, потрясенные. В темноте звуки казались еще более объемными, чернота вокруг не поглощала, а, наоборот, усиливала их. Я закрыла глаза, и тут же услышала голос Суздалева.

– А теперь погас. Ничего не могу понять, – оказывается, все это время он наблюдал за одиноким светящимся иллюминатором.

– Что ж тут странного? – Вадик снова включил камеру. – Люди спать легли.

– Да не мог никто лечь там спать. Некому. Это каюта старпома. Я же сам ее опечатал… Странно. Может быть, капитану что-то понадобилось?

Я вцепилась руками в борта лодки. Я знала, кому что-то понадобилось в каюте старпома. Кому и зачем. Мысль о том, что сейчас, в это самое время, в каких-нибудь двухстах метрах от нас, по каюте погибшего старпома бродит убийца, заставила меня напрочь позабыть о голосах далеких тюленей. Убийца ищет в каюте то, что искала бы и я, если бы случайно не наткнулась на папку Митько в спасательной шлюпке. Очевидно, Митько был чересчур самонадеян, и их ночной разговор на палубе был не последним… И Митько, в духе алчных опереточных шантажистов, вполне мог пригрозить убийце, что обладает внушительным досье на него. Что он систематизировал все данные, связал воедино все узлы и выстроил геометрическую фигуру с вершинами в Перми, Москве, Питере и Таллине – что-то вроде не правильного многоугольника, в центре которого – родимое пятно, стилизованное под панцирь черепахи. Старпом вполне мог сказать, что в досье внесена и фамилия – это могло автоматически повысить сумму гонорара за молчание до астрономических размеров. Блеф, который стоил Митько жизни. Как бы то ни было, убийца не успокоится, пока не найдет то, что ищет. Только как он собирается делать это – на таком огромном корабле, как “Эскалибур”, где столько укромных уголков, можно легко спрятать человека. И даже не одного. Не говоря уже о такой несерьезной вещи, как папка с документами. Папка, которая лежит сейчас на самом дне моего чемодана…

От этой мысли мне стало жарко. Я расстегнула свою доху (прощальный подарок покойного старпома) и тотчас же услышала голос Вадика:

– Холодрыга собачья. Пора возвращаться, все, что надо, уже отсняли…

…Оказывается, кроме нас и двух матросов, обслуживающих портальные лебедки, на “Эскалибуре” не спало еще несколько человек. Первыми, кого мы встретили, поднявшись на борт, были Арсен Лаккай и губернатор Распопов. Они потягивали баночное пиво “Будвайзер” и вяло препирались.

– Что ж вам не спится, Николай Иванович? – подначивал Лаккай. – Больная совесть уснуть не дает?

– У меня хотя бы больная, Арсен Леонидович. А у вас вообще никакой. Ваше здоровье, – и они чокнулись жестяными банками.

– Здоровье понадобится вам, Николай Иванович. Чтобы с достоинством отсидеть положенное. – Лаккай засмеялся своим хорошо поставленным предвыборным смехом. – Эк вас девчонка сегодня протянула…

– Эту девчонку драть некому.

Вадик помог мне выбраться из бота и с вожделением уставился на целую батарею еще не вскрытых банок пива.

– Ну, как на море? – спросил Распопов у Вадика.

Меня после сакраментального свидания в машинном отделении он предпочитал не замечать.

– Отлично. – Вадик воспользовался поводом и подошел к мужчинам.

– Угощайтесь. – Лаккай предложил Вадику пиво.

– Спасибо, с удовольствием.

– И вы, Ева! – Продрогшая, занятая тревожными мыслями о вскрытой каюте старпома, я уже собиралась покинуть палубу, когда меня остановил голос Лаккая:

– Присоединяйтесь к нам. Отличное пиво, между прочим…

– Видали? – ни к кому не обращаясь, прокомментировал реплику Лаккая губернатор. – Избирательные технологии отрабатывает. Одна банка – один голос. А пиво, между прочим, мое.

– Да будет вам, Николай Иванович.

Губернатор потянулся было за новой банкой, когда полы его плаща неловко разошлись и на палубу выпала папка. Я вздрогнула и только потом сообразила, что она не имеет ничего общего с досье Митько: солидная управленческая папка с золотым тиснением по хорошей, остро пахнущей коже. Лаккай поднял ее.

– Дайте сюда, – нетерпеливо потребовал губернатор.

– Что это у вас такое? “К докладу”, надо же.

– Дайте ее мне.

– Что, компроматец собираете? Или сочиняете явку с повинной?

– Компроматец – это ваше грязное политическое дело. А я – я кое-что пописываю на досуге. Мысли всякие. Мемуары, так сказать.

– О том, как развалили вверенную вам область?

– О том, как такая публика, как вы, путается у нас под ногами. И мешает двигаться вперед. Ваше здоровье, Арсен Леонидович!..

Несколько минут мы стояли молча, вслушиваясь в угрожающе близкий и ни на секунду не прекращающийся тихий рев тюленей.

– Интересно, что это за шум. Я от него, собственно, и проснулся.

– Возмущенный голос народа, – тут же ввернул Лаккай. Похоже, он действительно обкатывал предвыборные технологии. Что ж, иронии тебе не занимать, подумала я. А ирония в политике всегда выглядит соблазнительно…

– Это тюлени, – пояснил просвещенный Суздалевым Вадик, – нам обещали шикарное зрелище с утра…

– Пойду-ка я спать, – ни к кому не обращаясь, сказала я.

Распопов даже не посчитал нужным попрощаться, зато Лаккай поцеловал мне руку на прощание.

…У самого входа на пассажирскую палубу я столкнулась с Карпиком. Это было так неожиданно, что я даже опешила.

– Ты… Ты что здесь делаешь? Почему не спишь?

– Я не хотела… – в маленьком одеяле, наброшенном прямо на голову, она выглядела испуганной или, во всяком случае, смущенной. – Я проснулась и испугалась. Там… Там какой-то шум. Я испугалась.

Вот тебе и отчаянная девочка, которая не боится боли от только что сделанной татуировки; которая не боится убийцы, разгуливающего по кораблю; которая не боится разгневанного отца и всегда поступает по-своему. Я рассмеялась и прижала ее к себе: она тотчас же с готовностью обхватила меня обеими руками.

– Не бойся. Это тюлени.

– Те самые? Те самые, ради которых мы сюда приплыли? Которых мы должны убить?

Я смутилась. В устах тринадцатилетней девочки пассаж об убийстве тюленей выглядел совсем уж неаппетитно. И звучал почти со взрослой укоризной.

– Это тюлени, – снова повторила я, избегая темы убийства.

– А почему они так ревут? Они что-то чувствуют?

– Не знаю, Карпик.

Только теперь я поняла, что девочка горит. Ее худенькое тельце обдало меня таким жаром, что я почувствовала его через одежду.

– Что с тобой? – Я коснулась губами ее лба. – Тебе плохо?

– Не знаю… Наверное, нет.

– По-моему, у тебя температура. Не хватало только, чтобы ты заболела!

– Я не заболела, – успокоила меня Карпик слабым голосом. – Это пройдет. Макс предупредил… Он сказал, что может быть такая реакция на tattoo…

Черт возьми, что я за идиотка! Пила вчера его чертово вино и даже не подумала о том, что девочка доверила свое плечо какому-то сомнительному типу. Линялые джинсы, в которые с трудом впихивается член, голые бабы, расклеенные по стенам, дешевые сигареты, плетенка с вином а-ля “Хуан Рамон Хименес на отдыхе в Кордове”, спортивная майка не первой свежести – пошлость, пошлость, пошлость…

Как я могла оставить девочку в этом гадюшнике?! Чувствуя запоздалые угрызения совести, я спросила:

– С тобой все в порядке?

– Да. Все отлично, только плечо немножко жжет.

– А Макс, как он?

– Макс замечательный! Он тебе понравился?

– Да. Я была просто в восторге.

– Не смейся, я серьезно спрашиваю.

– Если серьезно, – то не могу сказать, чтобы я так уж им прониклась.

– Это необязательно, – сказала Карпик. – Совсем необязательно им проникаться. Просто теперь вы знаете друг о друге, что вы есть… Мы же друзья, правда?

Если бы лоб Карпика не был бы таким горячим, я прочла бы ей маленькую изысканную лекцию об избирательности в отношениях… Черт возьми, Ева, а разве ты сама когда-нибудь была избирательной?.. Карпик – другое дело, Карпик производит впечатление очень умной девочки. Со своеобразным чувством юмора и грациозно-неуклюжей ироничностью. А иронии противопоказана стремительность чувств. Тогда откуда же она взялась, влюбленная стремительность, черт ее дери? Или это стремительная влюбленность? И безоглядность выбора. Карпик выбирает так, как будто сжигает за собой все мосты. Не то чтобы ее привязанность пугала меня, нет, скорее – настораживала.

Осада – вот я и нашла нужное слово.

Она осаждает своей привязанностью. Она берет на измор. Если только… Если только Карпик позволит этим чувствам развиться в себе, она превратит в ад жизнь тех, кого она любит. И тех, кого ненавидит, – тоже. И ее любовь будет так же опасна, как и нелюбовь… Вот тебе и Шопен, опус 22. Анданте Спианато и Большой блестящий полонез.

– Мы ведь друзья, правда? – упрямо прошептала Карпик.

– Конечно, друзья… Пойдем. Я отведу тебя к отцу.

– Я не хочу.

– Ты неважно выглядишь. А если к тому же будешь температурить, то никаких тюленей не будет и в помине.

– Можно, я пойду с тобой? К тебе?

– Ты же знаешь, что ко мне нельзя. Я не думаю, что Вадик был бы счастлив видеть наглую маленькую девочку в пять часов утра.

– Ты же сказала, что вы не спите вместе. Или ты соврала? – Карпик испытующе посмотрела на меня. – Мы не должны обманывать друг друга.

– Господи, какая разница!.. Я сказала – нет, Карпик. Я отведу тебя к папе.

– Папы нет.

– Вот как?

– Во всяком случае, когда я проснулась, его не было. Он, наверное, торчит в бильярдной.

– В пять утра? – До сих пор я даже не знала, что Сокольников – любитель покатать шары.

– А это имеет какое-то значение? Ты ведь тоже не спишь в пять часов утра.

– Я-то как раз собираюсь спать. И тебе советую.

– Ладно, идем, – сдалась Карпик.

…Каюта Карпика и ее отца находилась ближе к корме по левому борту. А каюта старпома Митько – ближе к носу по правому. Когда мы с девочкой вошли в коридор, я схитрила.

– Прогуляемся? Сделаем круг? – спросила я, вложив в голос всю беспечность, на которую только была способна.

– Хочешь посмотреть на каюту старпома? С Карпиком такие штучки не проходят, пора уяснить это себе, Ева.

– Да, – нехотя призналась я.

– Идем.

Мы с Карпиком завернули за угол. И тотчас же наткнулись на приоткрытую дверь душевой, расположенной в торце машинного отделения. В плохо освещенном узком проеме мелькали какие-то тени, слышалась возня и приглушенный смех. Карпик приложила палец к губам, подкралась к двери, широко ее распахнула.

Интересно, кто-нибудь спит на этом корабле сегодня ночью или нет?..

В предбаннике яростно целовались порочный гей Муха и шоколадный король Андрэ, молодой муж швейцарки Аники.

– Извините, – тоненьким противным голоском сказала Карпик, но даже не подумала прикрыть дверь.

На Андрея было жалко смотреть. Он отпрянул от Мухи, как от прокаженного, лицо исказила гримаса запоздалого отчаяния. Я была поражена не меньше Андрея: мир опять переворачивается с ног на голову, старпомы оказываются шантажистами, респектабельные господа – серийными убийцами, а верные мужья…

– Извините нас. – Я покраснела так, как будто бы это меня застали за чем-то непристойным.

– Я… – начал было оправдываться Андрей, но потом только махнул рукой. В его глазах выступили слезы.

– Ле манифиг! – Карпик вспомнила любимое выражение Аники и издевательски улыбнулась, а лицо Андрея сморщилось еще больше.

Я сильно дернула маленькую провокаторшу за руку, но она даже не обратила на это внимания. Муха тоже не выглядел смущенным, ничего другого от такой идейной проститутки и ожидать не приходится. Только теперь я поняла, как упрощенная, фривольная кличка идет ему: он увяз в несчастном Андрее, как муха в патоке, и теперь довольно потирал лапки.

– Вам нужен душ? – галантно спросил Муха.

– Нет-нет, продолжайте, мы не будем вам мешать, – ответила Карпик.

– Извините, ради бога, – еще раз глупо повторила я и захлопнула дверь.

Это дурацкое происшествие так расстроило меня, что я прошла мимо каюты старпома и даже не вспомнила о ней. Зато Карпик не забывала ничего.

– Эй! – позвала она, когда мы уже миновали каюту Митько – Ты забыла, что мы хотели…

– Ничего я не забыла. Как-нибудь потом…

– Ты расстроилась, Ева?

– Если хочешь – да…

– А, по-моему, это ужасно смешно.

– Нет ничего смешного в том, чтобы ставить людей в неловкое положение. Я ненавижу это делать. Теперь он себя возненавидит. И нас заодно.

– Муха? Что ты, с Мухи как с гуся вода. Он даже был рад, что его увидели, может быть, он специально не закрыл дверь, чтобы его увидели.

– Ты говоришь глупости, Карпик!

– Я не умею говорить глупости. Я всегда говорю только умности, рассудительности и юмористичности. А Мухе даже понравилось, что мы их застукали.

– При чем здесь Муха? Я говорила об Андрее. Бедная Аника…

– Отчего же бедная? – У Карпика был свой, достаточно циничный для тринадцатилетней девочки, взгляд на происшедшее. – Не Аника, а просто какая-то Аника-воин. Сама виновата, если муж на сторону бегает.

– Господи, кто тебя такому научил, Карпик? На какой коммунальной кухне ты это услышала?

– А что такое коммунальная кухня? – озадачилась Карпик.

Я вздохнула:

– В любом случае, то, что ты сейчас сказала, – это очень плохо. Это недостойно.

– А, по-моему, это просто ле манифиг. – Карпик рассмеялась. – Теперь мы можем шантажировать его, если захотим. Попросим семь процентов акций его фабрики и будем трескать шоколад с изюмом и лесными орехами. Тебе нравится шоколад с лесными орехами? А мне еще нравится белый шоколад. Что с тобой, Ева?

Что со мной?.. Со мной что-то не в порядке, девочка. Последние сутки на “Эскалибуре” состоят из целого ада намеков, случайных совпадений, самых незначительных фраз, которые тут же становятся пророческими. Бедняга старпом собирался шантажировать, и ему сломали шейные позвонки… Карпик собиралась искать убийцу, а теперь собирается шантажировать… Слово “шантаж” поселилось на корабле и бродит по воздуховодам от носа до кормы… Почему именно девочка произнесла его, чей голос в ней говорил? Да и я сама… Я сама собиралась искать одну татуировку, а увидела другую, очень похожую. Если так будет продолжаться и дальше…

– Со мной все в порядке. – Я присела на корточки перед Карликом и сильно сжала ее плечи. – Но ты должна пообещать мне одну вещь.

– Я обещаю.

– Ты даже не спрашиваешь какую.

– Зачем спрашивать? Ты просишь – я обещаю, как же иначе?

Как же иначе, конечно же, Карпик только так может доказать свою безоглядную преданность. Мы же друзья.

– Обещай мне, что ты никому не расскажешь о том, что только что увидела.

– Хорошо. Только… Есть еще Муха.

– Но это не должно идти от тебя. Хорошо?

– Конечно, Ева. Можешь не беспокоиться.

* * *

…Каюта Сокольниковых была открыта. Довольно неосмотрительно, если учесть тряпки от кутюр и карманные денежки папы Сокольникова и его строптивой дочери.

– Ну вот. Выполнила свой гражданский долг, довела тебя до места назначения. Спокойной ночи, Карпик.

– Ты должна пообещать мне одну вещь, – совершенно серьезно сказала девочка, она потребовала обмена верительными грамотами.

– Я обещаю.

– Ты даже не спрашиваешь какую.

– Зачем спрашивать. Ты просишь, я обещаю, как же иначе? – Я дословно повторила слова Карлика в коридоре, потому что поняла – именно это она хочет услышать. Что ж, нужно быть великодушной, а пять часов утра – самое подходящее время для великодушия.

– Обещай мне, что ты посидишь со мной, пока я не засну.

– И все? – Я рассмеялась. – Конечно, я обещаю.

– Тогда отвернись, я сейчас переоденусь.

Я повиновалась. И, чтобы чем-то занять себя, принялась рассматривать книги, сваленные на стол: кто-то из Сокольниковых всерьез решил подтянуть свое образование. Здесь был “Декамерон” Боккаччо (я поморщилась было, но тут же вспомнила, что и сама читала его в шестом классе, запершись в туалете на щеколду), героически-бесполый “Овод” (именно читающей “Овода” мечтал увидеть драгоценный папочка свою драгоценную Ларису); мятые детективы без первой и последней страниц (еще одно напоминание о том, что никогда не знаешь, чем все начинается в этой жизни и чем все заканчивается).

И Гарсиа Лорка, особенно уместный в этом климатическом поясе.

И еще целый ворох книг, рассматривать которые у меня не было ни времени, ни желания.

– Я готова, – сказала Карпик, – можешь повернуться.

Она сидела на кровати, поджав под себя маленькие босые пятки, в трогательной байковой пижамке с веселыми вислоухими собаками. Похожими на любимую собаку моего детства: тогда, в моем детстве, она жила в яркой книжке “Приключения Пифа”… Я вдруг почувствовала такую нежность к маленькой Карлику, что у меня даже перехватило дыхание. Рядом с подушкой сидел плюшевый медвежонок, вызывавший уважение своим потрепанным видом, – он был не сиюминутной прихотью, а многолетним любимцем. С мишкой мне не тягаться, мишка вне конкуренции, но битву за привязанность Карпика я пока выигрываю по очкам.

– Иди сюда. – Карпик похлопала по одеялу. – Посиди со мной.

Я присела на краешек кровати, и Карпик тотчас же ухватилась за мою руку цепкими пальцами. Даже ее некрасивость куда-то исчезла, растворилась в темноте каюты, – теперь она была милым ребенком, не больше.

– Расскажи мне что-нибудь, Ева.

– Что?

– Расскажи про себя.

– Боюсь, тебе это будет скучно.

– Хорошо. – Она неожиданно легко согласилась. – Тогда скажи, тебе нравится папа?

– В каком смысле?

– В смысле – нравится. Как мужчина женщине.

– Не знаю. Да, наверное.

Это была чистая правда. Сокольников обаятелен, хорош собой, с ним, должно быть, приятно провести время в китайском ресторане за каким-нибудь диковинным блюдом, – что-то вроде ю сцу хао хинг хяо, с обязательным низким поклоном официанта, с его руками, сложенными на груди. Сокольников вовремя поднесет зажигалку “Зиппо” и вовремя подольет вино.

– Он очень милый, мой папочка. Он только иногда может ругаться. Но это совсем не страшно.

– Конечно, не страшно.

– Мы бы могли очень хорошо жить вместе… Ты даже представить себе не можешь, как хорошо… – Карпик подложила кулак под щеку и закрыла глаза. – Это было бы так здорово… Мы бы никогда не ссорились…

Она заснула внезапно, как засыпают только дети. Несколько минут я сидела рядом, боясь пошевелиться. Едва слышный гул тюленей перестал пугать меня, он стал уютным, как огонь в камине, и на секунду мне показалось, что все кончится хорошо. Я тихонько поднялась и тихонько вышла, тихонько прикрыв за собой дверь.

И тотчас же наткнулась на шоколадного плохиша Андрея, который отирался поблизости, – он ждал меня. Я нацепила на физиономию самую благодушную улыбку, на которую только была способна. Я заранее предупреждала его: с моей стороны не стоит опасаться ни подвоха, ни санкций, ни шантажа. В конце концов, все мы – интеллигентные люди… Но он не внял моей улыбке. Он захотел расставить все точки над “i”.

– Ева! Я вас жду, – сказал Андрей заплетающимся языком. Только теперь я поняла, что совсем недавно он был сильно пьян, а теперь медленно и мучительно трезвел.

– Слушаю вас. – Что за бред, мне вовсе не хотелось его слушать.

– Я бы хотел объясниться. – Он старательно подбирал слова. Вся его обычная снисходительная уверенность куда-то делась, передо мной переминался с ноги на ногу смущенный и потерянный человек.

– Все в порядке, Андрей.

– И все-таки я хотел объясниться.

– Хорошо.

– Это идиотское недоразумение… Это… Черт знает что такое, я даже объяснить не могу, как это произошло. Надрался, как последний дурак… Ничего не помню.

– Я понимаю…

– То есть… Я помню кое-что. – Он скрипнул зубами. – Это просто сумасшествие какое-то! Я обожаю свою жену.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Вы так говорите… Таким тоном… Вы меня в чем-то подозреваете?

– Ни в чем.

– Я понимаю, я не могу настаивать… Я только прошу вас забыть то, что вы видели.

– Я ничего не видела.

– Я могу надеяться на вашу порядочность?

– Без всякого сомнения.

– Вы не представляете, что для меня значит Аника…

Отчего же, голубь, представляю. Очень хорошо представляю: собственный дом в Монтре, вилла в Ницце, вилла в Паго-Паго, крохотный островок – один из крохотных островков Альбукерке. Швейцарский реге, владелец контрольного пакета акций твоего шоколадного теремка. Швейцарские технологии, швейцарский капитал, швейцарская добропорядочность. Не так уж мало для уроженца городка Гусь-Хрустальный. Она содержит тебя, а ты вполне можешь содержать кого-нибудь еще… Вот только попадаться на глаза маленьким девочкам и их взрослым подругам было совсем необязательно.

– Я понимаю, Андрей.

– Я не могу ее потерять, – продолжал канючить он. – Для меня это смерти подобно.

– Я понимаю. Все в порядке.

– Я надеюсь.

– А теперь спокойной ночи, Андрей. Возвращайтесь к жене. У вас все-таки медовый месяц.

Господи, ну кто тянул меня за язык! Лучше бы я этого не говорила. Он посмотрел на меня, как загнанный зверь, с надеждой и отчаянием, резко повернулся на каблуках и побрел по коридору, к своей безмятежно-восторженной швейцарской половине. Что-что, а одного врага я уже приобрела: люди не прощают случайных свидетелей их пороков и слабостей… Они начинают мстить – не всегда осознанно, но всегда беспощадно.

Я подождала, пока Андрей скроется за углом, и подошла к каюте старпома. Сама каюта мало интересовала меня, все, что я хотела знать, я уже знала. Меня интересовало совсем другое: кто же все-таки включал свет в его каюте? И если искал там что-то – то что?

Я была почти уверена, что Митько рассказал убийце о папке или о чем-то подобном – только для того, чтобы подстраховаться. И убийца обязательно будет искать ее. Он будет методично обшаривать все самые глухие закоулки корабля, на это уйдет немыслимое количество времени, но две недели у него в запасе есть, можно попытаться рискнуть… Когда я подошла к двери, то поняла, что версия Суздалева о том, что в каюту Митько мог войти капитан, отпала сама собой. Белая полоска бумаги с неким подобием печати была аккуратно снята и впоследствии водружена на место. К двери он был приклеен маленьким кусочком хлебного мякиша. Сделать это мог любой пассажир “Эскалибура”. Но кто?

Слишком много людей сегодня ночью не спало…

Никто не пришел к завтраку вовремя.

Да и сам завтрак впору было переносить на палубу: с самого утра все пассажиры торчали наверху и глазели на открывающийся с борта корабля пейзаж. Наравне с пейзажем особой популярностью пользовался второй помощник Суздалев. Он разъяснял всем желающим возникающие у них вопросы, и с одинаковой невозмутимостью гасил и вспышки восхищения, и вспышки разочарования. Вдали покачивалась полоска пустынного берега, до нее было не больше километра-полутора. Но всезнающий второй помощник тут же сообщил о том, что расстояния на море обманчивы, что море вообще приближает берег. И видимый километр всегда оборачивается пятью настоящими. Что сегодня после завтрака первая партия охотников выйдет на фанц-ботах на тюленей, что количество людей в них должно быть строго регламентировано и что всю грязную работу по разделке туш тоже могут выполнить все желающие… Тут же были продемонстрированы нехитрые приспособления для лова и транспортировки животных, больше напоминающие орудия пыток периода великой инквизиции. Все это вызвало прилив здорового энтузиазма, что немедленно было зафиксировано на пленку вездесущим оператором Вадиком. Даже Клио, забыв о своей стервозности, пару раз показала объективу язык. На палубе толпились все, за исключением разве что Андрея (это было вполне понятно) и Карпика (что было совершенно непонятно, ей так хотелось не проспать мажорное начало охоты и первой увидеть тюленей). Я обменялась несколькими репликами с Аникой, надменно продефилировала мимо губернатора и призывно улыбнулась нейрохирургу Антону.

Но все были заняты только одним – приближающейся охотой на тюленей.

Завтрак прошел скомканно. И снова – на нем не было ни Карпика, ни Андрея. Иногда я ловила на себе взгляд Мухи, исполненный лукавого торжества: мы-то знаем с вами, Ева, как отлично можно развлекаться на этом суденышке! Встречаясь с угольно-черными глазами Мухи, я каменела: не стоит поощрять разврат.

– А где Карпик? – спросила я у Сокольникова, выглядевшего усталым и измученным.

– Спит. – Банкир вздохнул, как мне показалось, с облегчением. Скорее всего он вообще бы предпочел, чтобы Карпик не просыпалась до самого конца путешествия. Только так можно было бы чувствовать себя в безопасности, а не в жерле вулкана.

– Вы не очень хорошо выглядите.

– Не спал всю ночь. Катали шары с адвокатом… К тому же – коньяк. А у меня всегда опухает от него лицо. Скажите, где вы ее нашли?

– Кого?

– Мою дочь?

– Я не искала, – соврала я, добропорядочному банкиру совершенно необязательно знать о наличии демонического Макса с его картинками из “Плейбоя” на стене. – Я знала, что она вернется.

– Я не хотел бы, чтобы она выходила в море.

– Желание понятное, но я думаю, что оно несколько запоздало. Карпик всегда поступает так, как находит нужным, правда?

– Правда. Мне кажется, за три дня вы изучили мою дочь лучше, чем я за тринадцать лет.

Еще бы, дорогой папочка, а тебя ждут милые сюрпризы и в ближайшие тринадцать лет, и в последующие…

– Сколько вы получаете на своей работе, Ева? Господи, он опять возвращается к этому разговору!

– Это коммерческая тайна.

– Я буду платить вам в десять раз больше вашей коммерческой тайны. Вы благотворно влияете на мою дочь. Она впервые подпускает человека на такое близкое расстояние и не наносит удара. Этот человек – вы, Ева.

– Я польщена.

– Мы сможем договориться?

– Не знаю.

– Вы летите в Москву обычным рейсом?

Более чем обычным, мой милый банкир. Из обычного аэропорта, до которого еще надо добраться. Обычным самолетом, в который еще надо влезть.

– Да. А что?

– За мной пришлют самолет. Приглашаю вас лететь в Москву с нами.

Боже мой, когда-то я уже летала на частных самолетах. С человеком, в которого была влюблена. И все это закончилось для меня плачевно…

– Я подумаю, Валерий.

– Мы с дочерью будем счастливы…

У банкира хорошие, не испорченные профессией глаза, в которые можно тихо влюбиться, и его предложение выглядит намеком на возможные отношения. Этому можно наивно поверить, если не знать главного: я интересую Сокольникова только как система противовесов, призванных держать его дочь в состоянии динамического покоя.

Я знаю это главное.

– А уж как я буду счастлива, вы даже представить себе не можете!

– О чем это вы? – Карпик появилась так внезапно, что мы вздрогнули. У этой девочки замечательная способность материализовываться из воздуха и быть замеченной только тогда, когда она сама этого хочет.

– Ни о чем. Я уговариваю Еву лететь вместе с нами в Москву.

Карпик захлопала в ладоши:

– Здорово!

– Но она пока не очень соглашается.

– Ева! – Карпик подошла ко мне и обняла меня за шею.

– Хорошо! Я согласна, – ничего другого не остается, когда тебя держат за шею хрупкие детские руки, похожие на затягивающуюся петлю.

– Это просто замечательно! Папа, мы через час выходим в море. Пускай Ева будет в одной лодке с нами.

– Отличная мысль, – впрочем, без всякого энтузиазма сказал Сокольников.

…Но все получилось совсем не так, как предполагала Карпик. В предстоящей охоте должны были быть задействованы восемь фанц-ботов из девяти. Места в них уже были распределены заранее: списки составлялись с учетом пола, возраста и охотничьего опыта. Или отсутствия такового. Несмотря на коммерческий характер путешествия и те деньги, которые были за него заплачены, никто не посчитался с личными предпочтениями клиентов. Так, молодая супружеская чета Копыловых (ничто в моей жизни не звучало забавнее сочетания “Аника Копылова”) оказалась разлученной только потому, что оба они были полнейшими профанами в оружии. Даже стрельбой по тарелочкам не баловались в своем загородном доме в Монтре. Только для Карпика было сделано исключение: она отправлялась вместе с отцом, четвертой в легком фанц-боте, рассчитанном на троих. Каждому фанц-боту был придан моторист из числа свободных от вахты матросов и механиков. Они же выполняли функции штурманов. К тому же состав охотников пополнился за счет стюарда Романа, что было совсем уж непонятно: ушлый стюард пользовался всеми привилегиями пассажиров, сам пассажиром не являясь.

В конечном итоге флотилия легких судов стала выглядеть следующим образом:

БОТ № 1.

Карпик

Сокольников

Вадим с видеокамерой

БОТ № 2.

Андрей Копылов

Борис Иванович

БОТ №3

Ева

Нейрохирург Антон Улманис

БОТ №4

Муха

Клио

БОТ №5

Аника

Хоккеист Мещеряков

БОТ №6

Лаккай

Стюард Роман

БОТ №7

Губернатор Распопов

Друг Антона

БОТ № 8

Альберт Бенедиктович

Друга нейрохирурга Антона звали Филипп, и, несмотря на свою квадратную челюсть и бритый затылок, он оказался театральным фотографом, вхожим за кулисы ведущих московских театров. А в свободное от театра время обожал путешествовать. Охота была его страстью, он обожал кенийские сафари (там, собственно, они и познакомились с Антоном, тоже страстным охотником), туры со стрельбой в пойме Амазонки и охоту на архаров в предгорьях Тибета. Но Филипп был не самым главным открытием. Открытием было то, как распределились места в лодках Я так и видела его величество Случай, нагло ухмыляющийся из-за спин охотников Андрей Копылов, так и не оправившийся от вчерашнего афронта с Мухой, попал в один бот с Мухиным же любовником (должно быть, им будет о чем поговорить). Отвязный Муха выступил в одной связке с такой же отвязной Клио, вместе они составили очаровательный дуэт ярких, как павлины, представителей богемы Это не очень нравилось чопорному Борису Ивановичу, но ничего поделать он не мог. Хоккеист Мещеряков несколько лет (перед тем как уехать за океан и сделать там неплохую карьеру) выступал в какой-то третьесортной команде третьесортного швейцарского хоккея. Он неплохо болтал по-французски, любил Женевское озеро, и им было о чем поговорить с Аникой, – это вызвало сдержанный приступ ревности у кругом виноватого мужа Андрэ. Мне же достался самый выигрышный вариант – нейрохирург, который чем-то притягивал меня. Это был совершенно не мой тип мужчины, – мне всегда нравились пиковые короли, он же оказался бубновым, – масть, которую я всегда не переносила. Но самым удивительным было то, что мотористом и штурманом в нашей лодке оказался Макс. Это придавало ситуации особую пикантность.

Больше всех не повезло Альберту Бенедиктовичу по причине не в меру расплывшихся телес он вынужден был отправиться на охоту один. “Боливар не вынесет двоих”, – мрачно пошутил матрос Гена, приставленный к адвокату в качестве штурмана. А наглая Карпик беззлобно пошутила “Не из-за вас ли затонул “Титаник”, Альберт Бенедиктович?”.

К одиннадцати часам утра был назначен общий сбор на кормовой палубе Арсенал распечатан и всем, кроме Карпика и оператора Вадима, были выданы карабины. Все легкомысленное стрелковое оружие, отделанное перламутром и картинками охоты на уток в средней полосе России и на пум в американской сельве, было забраковано. Корабельные же карабины, чьи пули имели дальность полета около трех километров и чудовищную убойную силу, оказались самым универсальным оружием. Непременным условием было также наличие солнцезащитных очков – об этом все участники круиза были предупреждены заранее. Клио даже привезла целую коллекцию, рассчитанную на все случаи жизни и на любое время суток. Некоторые из них стоили больше, чем я должна была получить за весь круиз, и являли собой особую гордость Клио. “Вот эти я купила в бутике у Палаццо делла Канчеллерия в Риме… Рим – чудный город. Вам нравится Рим. Ева?”

Чтоб ты провалилась со своим Римом, тоскливо подумала я, сунув руки в вытертую собачью доху с чужого, мертвого плеча старпома Митько.

– Конечно, Клио. Рим – мой любимый город…

– Стрелять по тюленям в солнцезащитных очках – это так пикантно. Только непонятно, зачем они нужны. – Клио сунула палец в рот и снова вызвала у меня приступ раздражения, смешанный с восхищением.

– Льды, – коротко ответила я. И пересказала слышанное ранее от второго помощника Суздалева:

– Нельзя находиться во льдах без очков. Можно ослепнуть.

– Кошмар какой. И что – навсегда ослепнуть?

– Только на время. Но его хватит, чтобы почувствовать себя в шкуре Стиви Уандера.

– Мне никогда не нравились эти попсовые негры. Спиричуэлс – вот настоящее! А вообще, у них удивительно устроены глотки, это приходится признать… У меня работает негр, он басист. Это, знаете ли, что-то невероятное… – татуировка на виске Клио – красно-черный лемур, такой же красно-черный, как и черепаха Карпика, почему это пришло мне в голову только сейчас?! – татуировка на виске Клио сморщилась.

Краем глаза я заметила, что за нами уже давно наблюдают.

Конечно же, это был Сокольников. Совсем не новость, что ему нравится Клио. Клио нравится всем, но, во всяком случае, после того, как он предложил мне лететь вместе с ним до Москвы, – его взгляд, обращенный к Клио, мог бы быть менее откровенным.

Я вспомнила о том, что говорила мне Карпик: отцу нравятся сумасшедшие эксперименты, тушь, загнанная под кожу. Клио же, с ее инкрустированным татуировкой виском, – вообще вне конкуренции. Не говоря уже о тех сюрпризах, которые может таить в себе ее тело, – колечко на пупке, серебряная цепочка на талии, индийские ритуальные колокольчики на обеих щиколотках. Впрочем, мое воображение, в отличие от воображения эстрадных див, развито недостаточно.

А потом я заметила Карпика – она пристально наблюдала за отцом. Так же, как и я, Карпик оценила мизансцену, и она ей активно не понравилась.

– Папа! – требовательно сказала Карпик – Мне нужно кое-что сказать тебе. Кое-что очень важное.

– Ну, что еще не слава богу? – Сокольников нехотя оторвался от лемура на виске Клио.

– Я не еду с вами, папа.

– Что значит – не едешь? – опешил банкир.

– Я остаюсь на корабле.

– Ничего не понимаю. Ты же так хотела … Так ждала.

– Я плохо себя чувствую, – упрямо повторила Карпик, хотя и не выглядела больной.

– Нет. Ты поедешь. – Сокольников решил проявить твердость. – Мне надоели твои фокусы. Тоже мне, Игорь Кио.

– Я правда… У меня голова болит, – захныкала Карпик.

Я вспомнила сегодняшнюю ночь и горячий лоб девочки: чертова татуировка не прошла даром, наверняка это реакция на краску. Я подошла к Сокольникову и тихонько шепнула ему на ухо:

– Оставьте дочь в покое, Валерий. Она действительно неважно себя чувствует. Вчера она температурила. Я сама отвела ее в каюту. В то время как вы играли в бильярд, – не удержалась я.

– Ну, хорошо, – смягчился банкир. – Можешь остаться. Только скажи мне, что ты собираешься делать?

– Буду читать. У меня целый рюкзак книжек.

– Ты дочитала “Овода”?

– Да. Почти.

– Дочитай до конца. Приеду – обо всем тебя подробно расспрошу.

– Хорошо, папочка. Тогда я пойду.

Карпик поцеловала отца, а потом подошла ко мне. И, взяв за руку, отвела к двери, ведущей в еще ни разу не виденный нами разделочный цех. Самым удивительным было то, что Карпик так заторопилась покинуть палубу, она даже не собиралась смотреть, как спускают боты: это было непохоже на нее. Уж не задумала ли ты что-нибудь противоправное, девочка?

– Карпик, скажи мне честно…

– Нет-нет, я правда себя плохо чувствую. – Карпик понимала меня с полуслова. – Ты же знаешь, Ева, я так хотела поехать… Но придется подождать до завтра. Я буду скучать по тебе.

Лучше бы ты скучала по папе, подумала я.

– Между прочим, я отправляюсь с Максом. – Я увидела, как по лицу Карпика пробежала тень искушения. – Так что, если хочешь, я переговорю с отцом и с Суздалевым. Ты можешь поехать в одной лодке с нами. Думаю, это нетрудно будет сделать.

– Нет, – с сожалением сказала Карпик. – Сегодня никак не получится.

– И ты даже не хочешь побыстрее взглянуть на тюленей?

– Они же никуда не денутся от нас, правда?

– Хорошо, тогда обещай мне, что будешь умницей-разумницей, – бессильно попросила я, зная, что Карпик может обвести вокруг пальца кого угодно. Она не забыла, она наверняка не забыла о пиджаке, с которого слетела пуговица. Иначе она никогда не попросила бы у меня боцманский универсальный ключ назад… Эта простая мысль пришла мне в голову совершенно неожиданно, и я даже испугалась ее естественности.

– Я и есть умница.

– Очень на это надеюсь. Но на всякий случай… Ты не вернешь мне ключ? Лучше, чтобы он был у меня. Карлик округлила рот и рассмеялась:

– Я оставила его в каюте.

Но я знала, я чувствовала, что ключ лежит сейчас в кармане ее курточки. Я притянула девочку к себе и сунула руку в карман. Пусто.

Карпик чмокнула меня в макушку:

– Сдаюсь. Вот он. – Она расстегнула ворот и достала длинную серебряную цепочку. На ней рядом с крестиком болтался ключ. – Когда я была маленькая и два раза потеряла ключи, папочка всегда их вешал мне на веревочке.

– Я умоляю тебя, Карпик!

– Я знаю, о чем ты подумала, – проницательно заметила Карпик. – Я буду очень осторожной. Ты же понимаешь, что мы не можем бросить это дело на полпути. А лучшего времени не придумаешь, правда?

– Да.

Лучшего времени не придумаешь, это правда. Я бы и сама сделала то же самое…

– Ты обещаешь мне следить за папой?

– Карпик, ну как я могу следить за папой, мы же в разных с ним лодках.

– Ну, все равно. Не нравится мне эта Клио. И как папа на нее смотрит.

– Карпик-Карпик! Пора взрослеть, девочка. Ты не имеешь права вмешиваться в жизнь своего отца, это нечестно.

– Ладно. Считай, что я ничего не говорила… Но ты все-таки присматривай.

– Хорошо. Буду присматривать, чтобы он не свалился в воду. И чтобы его не потрепал какой-нибудь тюлень.

– И передай привет Максу.

– Обязательно.

– Я вас буду ждать. Когда вы возвращаетесь? – Этот невинный вопрос тоже имел подтекст: Карпику нужно было знать, каким запасом времени она располагает.

– Часа через три-четыре, не раньше.

– Отлично.

Послав мне на прощание воздушный поцелуй, Карпик исчезла в недрах корабля, а я присоединилась к живописной группе ожидающих спуска на воду охотников.

Я не смогла выполнить обещание, данное Карпику, – лодки рассредоточились по акватории в несколько километров. К тому же их скрывали друг от друга огромные, наползающие друг на друга льды Единственным ориентиром служила туша “Эскалибура”, зависшая на чистой воде. Но она грозила исчезнуть – в отдалении мы могли видеть только мачту с тифоном и радаром и марсову бочку у ее подножия. А вскоре мы перестали видеть и их. Теперь я поняла, почему для охоты были выбраны именно эти плоскодонные легкие лодки. Несколько раз бот оказывался в ледовом плену, и тогда все мы выскакивали на льдины, а Макс с Антоном переносили его до ближайшей чистой воды. Макс вообще оказался отличным рулевым – бот самым немыслимым образом лавировал в узких каньонах и крошечных фиордах между льдами, которые были повсюду. Они казались вечными, несмотря на то, что было совсем нехолодно – что-то около нуля.

– Вы, Макс, вполне могли бы устроиться гондольером где-нибудь в Венеции, – отпустил изысканный комплимент рулевому нейрохирург Антон. Интересно, а какие комплименты отпускает этот развеселый лекарь женщинам? Должно быть, что-то вроде: “У вас прелестный череп, X, вы вполне могли бы устроиться экспонатом где-нибудь в музее антропологии”. Или: “У вас изысканная линия рта, Y, вы вполне могли бы устроиться моделью флакона где-нибудь в модном парфюмерном доме”.

– Не получится, – вполне серьезно сказал Макс.

– Отчего же?

– Я теперь невыездной. В прошлом году депортировали из Германии, так что теперь Шенген в ближайшие три года мне не светит.

– За что же депортировали?

– За пьяную драку и дебош в одном портовом кабаке в Киле.

Бедная Карпик, ну ты и выбрала себе дружка! Драка в портовом кабаке, час от часу не легче…

– Это вы там заполучили? – Антон коснулся своей щеки, намекая на шрам Макса.

– Нет. Была другая пьяная драка. В Зебрюгге. Это Бельгия Вы были в Бельгии?

– В Бельгии? – Антон оживился. – Был, конечно. Два года назад, и даже в том же Зебрюгге. На конгрессе нейрохирургов. Бывают такие совпадения!

– Вот и я там был два года назад. Как только мы с вами не встретились? – осклабился Макс. – Пропустили бы по рюмашке.

Слушать Макса было невыносимо. Но мне нравилось смотреть на него. Крупная голова, прижатые к черепу уши и этот шрам… Такого нужно депортировать отовсюду. В шею гнать из хлипкой избушки цивилизации. Его стихия – медвежьи углы, открытые моря и маленький островок где-нибудь у развилки женских бедер… Он очаровал Карпика, это понятно. Но почему сама Карпик вертит им как хочет? Вопросов, как всегда, больше, чем ответов. И главный вопрос – в какой лодке сейчас сидит убийца?..

– Вы когда-нибудь охотились на тюленей, Макс? – Антон расчищал все подступы к приближающейся охоте.

– Было дело.

– И как?

– Тяжелая работа. Вымотаетесь так, что мало не покажется.

– Вымотаемся?

– Главное – не просто завалить зверя. С этим проблем обычно не бывает. Нужно его еще разделать и притаранить на судно.

– Это так сложно?

– На бойне были?

– Не приходилось.

– Тогда и объяснять не буду. Сами все увидите.

– Мне кажется, эти самые тюлени – слишком унизительная мишень для настоящих охотников, – вклинилась в сугубо мужской разговор я.

Антон посмотрел на меня с заинтересованным удивлением, а Макс – с легкой снисходительностью.

– Это почему же, дамочка?

Уничижительное Максово “дамочка” задело меня, странно он разговаривает со мной, как будто и не было вчера никакого знакомства, как будто и не было вина в плетеной бутыли… Но я решила не проявлять ненужных эмоций. Мне они еще пригодятся. А сам Макс для меня – пустое место…

– Слишком неповоротливы, – сдержанно ответила я.

– Это вы, я вам скажу, “В мире животных” насмотрелись. Или любили посещать какой-нибудь дельфинарий по воскресеньям. Тюлень в природе, несмотря на то, что тянет на триста-четыреста килограммов, довольно юркое существо. Что-то типа блохи. Я уж не говорю о ларге или бельке. Так что вы сначала в него попадите.

– А вы сами не будете стрелять? – осторожно спросил Антон.

– Переводить пули на животных – интереса мало. – Макс мотнул головой, и шрам на его щеке угрожающе задрожал. – Так что считайте, что я свою квоту выбрал…

– А есть здесь еще что-нибудь, кроме тюленей? – В нейрохирурге заговорил юный натуралист.

– Кое-что. По берегу медведи бегают. Видели, берег какой? На сотни километров ни человека, ни жилья. Только медведи и водятся. Есть, правда, недалеко островок один, сплошные скалы. Святого Ионы называется. Так вот, там птички, кайры. Яйца – радость дальтоника: скорлупа зеленая, а желтки красные… Их там тысячи, если не миллионы. Ну, и чайки. Птичий базар, одним словом.

– А что-то еще есть на этом острове?

– Еще есть метеостанция. Безлюден, правда. Работает в автоматическом режиме. Вот и все, собственно. А теперь давайте-ка заткнемся. Поскольку прибыли.

…Это было грандиозное зрелище.

Одно из самых потрясающих, которые я только видела в своей жизни. Когда бот вывернул из-за мощной льдины, перед нами предстало относительно ровное пространство, усыпанное осколками льда. Я не знала точно, сколько метров нас отделяют от этой колонии льдов, – море и здесь играло с нами в сумасшедшие игры, оно преломляло свет, делало его живым, а льды дышали и двигались. Я не удержалась и сняла очки: сразу же заломило в глазах. Поседевшие, разбитые солнцем осколки льда оказались тюленями. Их было несколько сотен, может быть, тысяча, – они лежали на солнце, на высоком солнце, которое пыталось пробиться из-за туч и иглами прожигало лед. Вся эта огромная, колышущаяся масса тюленей была зеркальным отражением небесной схватки. Ее точной земной копией. В тех местах, куда не попадали солнечные лучи, тюлени казались вырезанными из плотного картона, их четкие силуэты завораживали. Там же, где солнце топило лед, – они и были льдом, почти невидимой ажурной сеткой, общим планом.

Над тюленьей массой стоял гул, тот самый гул, который все мы слышали ночью. Только теперь он не был таким однородным, в нем, как в огромной аэродинамической трубе, господствовало несколько основных звуков. Тонкий крик, похожий на плач обиженного ребенка; утешающий глуховатый рык мужчины…

– С ума сойти, какая красотища, – тихо сказал Антон.

– Зрелище ничего себе, – подтвердил Макс. – Не для слабонервных…

– А они не боятся человека? – глупо спросила я. Сейчас Антон вскинет свой карабин, и вся эта мистерия закончится, все это хрупкое равновесие нарушится…

– Пока не боятся. Пока не выстрелили в первого попавшегося.

– А что будет потом?

– Голубей видели? – спросил у меня Макс.

– А при чем здесь голуби?

– Видели, как они снимаются, стоит только их вспугнуть? Так вот, здесь то же самое, с поправкой на комплекцию. Но ближе чем на тридцать метров подходить не стоит.

– Почему?

– Попрыгают в воду, пойдет волна, да здесь еще к тому же и льды. Бот устойчивый, но с низкими бортами. Зальет, потом не отхаркаемся.

– А как же… Как же их тогда перевозить? – Первый шок от встречи с тюленями прошел, и теперь Антона интересовали технические детали операции: даже издали тюлени выглядели весьма внушительно.

– Да просто. На льдине свежуем, мясо в одну сторону, шкуры в другую. Разделываем по мере возможности. И – в бот.

– Такую тяжесть? – Антон осторожно похлопал бот по бортам.

– Этот бот полтонны груза смело выдержит… Ну что, готовы?

– В общем, да, – неуверенно сказал Антон и так же неуверенно поднял карабин.

– Старайтесь попасть в голову. Все остальное – перевод пуль. Там один только слой жира сантиметров восемь, не меньше. Застрянет, и никакой пользы…

– А вы, Ева? – спросил у меня Антон.

Я молчала. У меня не было никакого желания принимать участие в охоте, больше похожей на тяжкий труд в государственной бойне. Эта идея не вдохновляла меня с самого начала, а теперь, после красочных описаний инструктора по разделке туш, это выглядело совсем уж отвратительно. Хорошо, что Карпик не поехала, вдруг подумала я, можно только представить себе, как выглядела бы тринадцатилетняя девочка, свежующая тушу.

– Нет, я не умею стрелять, – вдохновенно соврала я.

Макс хмыкнул. Ничего другого от чистоплюйки в вытертой собачьей дохе и ожидать не приходится, она будет только многозначительно вздыхать, не исключено, что и слезу подпустит.

– Еще один совет, Антон, – сказал Макс и смачно сплюнул за борт. – Желательно, чтобы вы влепили пулю точно в цель. Чтобы ни зверь не мучился, ни вы. Добивать – последнее дело.

– Последнее?..

– Ну да. И в глаза им не смотрите.

– Что-то из области мистики? – высказал осторожное предположение Антон.

– Да нет. Никакой мистики здесь нет. Сказки о переселении душ оставьте нанайцам и алеутам. А так же Хемингуэям и примкнувшим к ним Кастанедам. Просто есть вещи, которые навсегда могут отвратить от охоты. Если вы, конечно, рассматриваете это как охоту, а не как промысел. На промысле все ясно, никаких сантиментов. Пять тысяч туш за рейс, мясо на фарш, и никаких угрызений совести. Конвейер. А охота – это штучный товар, я понимаю. Это когда вы и зверь, – вы отражаетесь друг у друга в зрачках. И еще неизвестно, что можно там увидеть.

Я даже присвистнула. Кто бы мог подумать, что этот массовик-затейник пьяных драк во всех сточных канавах мира окажется еще и философом. Можно только представить себе, чем он забьет голову несчастного Карпика…

– Макс, – неожиданно для себя сказала я. – Я очень прошу вас, не сделайте девочке больно.

Макс внимательно посмотрел на меня и улыбнулся. Господи, что это была за улыбка! Даже шрам подтянулся к губам, в его складке, как в окопе, можно было укрыться от всего. И спокойно умереть.

– Она в безопасности. В отличие от всех остальных.

Его слова показались мне зловещими.

– Что вы имеете в виду?

– То же, что и вы. Ничего.

Антон с недоумением смотрел на нас. Суть разговора в опасной близости от порыкивающих тюленей была ему не ясна. А он не любил неясностей, это было видно невооруженным взглядом.

– Мы будем торчать здесь или все-таки подойдем? – спросил он.

– Еще успеете насладиться убитыми тюлешками. За две недели это так вам обрыднет, что света белого невзвидите.

…Удача улыбнулась нам только через час. Только через час Антону удалось убить первого зверя. К этому времени он уже выпустил по тюленям целую обойму, и ни одна пуля не достигла цели. Макс оказался прав: неповоротливые с виду, тюлени оказались достаточно юркими животными. И действительно вели себя как голуби, вспугнутые и насильно оторванные от брошенного на асфальт хлебного мякиша. После каждого неудачного выстрела Макс беззлобно ругался и подначивал нейрохирурга. От постоянных, глухо звучащих хлопков вся тюленья масса пришла в движение: казалось, что она расплескивает море, как воду в чашке. Мы полностью промокли, одежда тут же схватывалась легкой коркой, и я уже ни о чем не могла думать, – холод, холод, сатанинский холод, вот что убивало меня, теплокровную идиотку, выросшую на ранних сортах помидоров и салатного перца. Как сквозь дымку я видела неподвижное лицо Макса со стянутым от мороза ртом, стянутым шрамом, стянутыми ноздрями, стянутыми уголками глаз. Он был терпелив, он не выказывал никакого раздражения или неудовольствия. Так может продолжаться бесконечно, говорила я себе, холод иссушит внутренности, а ни один тюлень не будет убит.

– Сегодня не ваш день, Антон, – сказала я после очередного неудачного выстрела. – Пора с этим смириться. Давайте возвращаться, иначе мы подхватим воспаление легких.

– Еще пара выстрелов, – взмолился Антон. В отличие от меня ему совершенно не было холодно: его куртка дымилась, а от взмокших волос шел пар. Азарт и невозможность добиться своею расплавили его лицо и сделали его необыкновенно привлекательным. Таким привлекательным, что я забыла обо всем и больше не сказана ему ни слова. Боже мой, почему мужчин так украшает мысль об убийстве? Почему мужчин так украшает убийство? Почти так же, как женщин украшает беременность… Мы никогда, никогда не поймем друг друга…

Наконец это произошло.

Идеальный выстрел искупил все страдания Антона: он точно попал в голову огромного тюленя, он убил его сразу, он не оставил ему времени ни на бегство, ни на страдания. Этот тюлень был одним из многих, лежащих на внушительных размеров льдине, но после удачного выстрела остался на ней в одиночестве: сородичи покинули его. Жизнь в ужасе бежала от смерти.

– Лихо, да? – совсем по-мальчишески сказал он. – Что теперь будем делать, капитан?

– Заниматься трофеем, – невозмутимо сказал Макс. Удача нейрохирурга, так же как и предшествующие ей неудачи, оставила его равнодушным.

Спустя минуту бот ткнулся острым носом в льдину, на которой лежала туша. Макс выбрался первым, прихватив с собой огромный разделочный нож. Точно такой же нож был у Антона, но он не торопился им воспользоваться. Победа сделала его великодушным, он сразу же вспомнил, что в лодке находится женщина. И даже подал мне руку, когда я решила взобраться на льдину, чтобы размять затекшие от холода и неподвижности ноги.

Зверь действительно оказался огромным – что-то около двух метров в длину. Наш собственный бот был всего лишь на полметра длиннее. Пуля разворотила тюленю лоб.

– Ну что? – Макс подмигнул нейрохирургу. – Сами будете заниматься зверем или поручите это деликатное дело специалисту?

– Пожалуй, имеет смысл посмотреть, как это делает специалист. Чтобы приобрести необходимые навыки. Вы не против ликбеза, Макс?

– Ну, тогда смотрите и запоминайте. Будете потом жене рассказывать за столом на пролетарские праздники.

Макс снял куртку и остался в одной спортивной майке: той самой, в которой я впервые увидела его. От вида сухих мускулистых предплечий мне стало еще холоднее. Пинками он перевернул тушу на живот и сделал первый продольный надрез. Шкура с фантастическим слоем подкожного жира снималась так же легко, как кожура с банана: во всяком случае, именно так это выглядело со стороны. Макс помогал себе железным крюком, больше похожим на каминную кочергу. На льдину вылилось огромное количество крови, она протапливала лед, и скоро под тушей тюленя образовалась яма.

Антон зачарованно наблюдал, как матрос расправляется с мертвым тюленем.

– Если бы тюлени верили в богов и имели имена, этого звали бы Марсием, – сказал он.

– И всех остальных тоже. – Я сняла заиндевевшие, совершенно бесполезные рукавицы. – Всех остальных, которых вы убьете… Думаю, это было бы самое распространенное имя.

От холода у меня сводило позвоночник, а дымящаяся лужа крови выглядела такой теплой. И я подошла к ней, присела на корточки и опустила руки в кровь. Тепло вошло в пальцы не сразу, а когда вошло, то полностью завладело ими. Это было странное чувство и страшное чувство: пролитая кровь мертвого животного держала меня за руки, она не хотела их отпускать, она убаюкивала, она шептала кончикам пальцев: не уходите, нам будет так хорошо вместе… Я почувствовала, что засыпаю, – еще минута, и я свалюсь прямо здесь, возле целебного источника, возле этой чаши святого тюленьего Грааля… Но потом, где-то в самой глубине застывшего мозга, возникла слепящая точка одной-единственной мысли: если эта кровь так действует на меня, то как она подействует на человека, убившего семь невинных юношей и уже чувствовавшего ее запах? Человека, который ушел на тюленью охоту в одном из ботов и, возможно, именно сейчас делает то же, что и я?…

Что, если вид теплой и такой безобидной крови спровоцирует его?

Эта мысль сразу же отрезвила меня, и я отпрянула от кровавой лужи так неуклюже, что не удержала равновесие и свалилась на льдину, поцарапав щеку о наст. А потом принялась яростно тереть об него руки. Антон сразу же подбежал ко мне и помог подняться.

– Если сказать сейчас, что у вас руки по локоть в крови, это не будет преувеличением, Ева!.. Господи, да что это с вами? На вас лица нет!

– Дамочке стало дурно от вида крови, только и всего, – заметил Макс, деловито разделывая тушу. – Помогайте мне, Антон. Сейчас я разрублю ее по максимуму, и будем забрасывать в бот.

– Да-да, конечно… – Антон все еще не отходил от меня.

– Все в порядке, Антон, – я успокоила его, – минутная слабость. Оказывается, я не переношу запаха крови.

– Давайте я усажу вас, – он был необыкновенно любезен.

– Спасибо, я сама.

Я вернулась в бот, где уже была сложена тюленья шкура, и уселась прямо на нее. Вблизи шкура выглядела просто великолепно, теперь я знаю, что сделает Клио после первого выхода в море: она закажет себе водонепроницаемую шубу до пят и будет разгуливать в ней в сезоны дождей где-нибудь в утробе Юго-Восточной Азии… Вторым номером программы выступят тюленьи сапоги, они украсят сценический образ и придадут ему еще большую пикантность… Пока я рассуждала на эти темы, вернулись Антон и Макс, с ног до головы вымазанные тюленьей кровью и жиром. Они успели разделить тушу на три равные части и теперь забрасывали ее в бот. Низкая осадка бота тоже оказалась обманчивой: в него без всякого ущерба можно было забросить еще несколько туш.

– Как вы себя чувствуете, Ева? – заботливо спросил Антон, а Макс хмыкнул: тоже мне нежности на фоне суровых ландшафтов.

– Спасибо. Теперь все в порядке, Антон. – Я слабо улыбнулась нейрохирургу.

Он коснулся испачканной тюленем рукой моего подбородка.

– Пожалуй, за вами нужно приглядывать.

– Думаю, это излишне.

– Во всяком случае, я рад, что мы оказались в одной лодке.

– Звучит символично, вы не находите? – У меня не было сил поддерживать с ним светскую беседу.

– Пока не знаю, – серьезно сказал он. – Вы играете в бильярд?

Играю ли я в бильярд? Да я могу обставить тебя, как щенка.

– Немного, – сказала я.

– Мы можем сыграть с вами сегодня вечером. Чтобы вы немножко отвлеклись от охоты.

– Звучит заманчиво. Я подумаю, Антон.

Я разговаривала с Антоном, но даже не смотрела на него. Куда больше меня занимал Макс с его голыми плечами и невозмутимостью. Он оказался заправским мясником и философом, но именно так чаще всего и бывает в жизни.

– Вам все еще не холодно. Макс? – спросила я.

– Действительно, – поддакнул Антон. В его голосе послышалась скрытая ревность: мужчина не терпит превосходства над собой другого мужчины в чем бы то ни было. Должно быть, такие же проблемы стоят и перед самцами-тюленями.

– Нужно научиться получать удовольствие от всего. И от холода тоже, – сказал битый жизнью Макс, но куртку все-таки надел. – Пора возвращаться. Мы и так задержались…

Мы вернулись на “Эскалибур” почти последними. Не было только двух ботов – с Вадиком и Сокольниковым. И с Мухой и Клио. Все остальные благополучно погрузились на борт, и на кормовой палубе вовсю шла окончательная разделка тюленей. Без трофеев остались только губернатор и стюард Роман. Теперь губернатор грустно сидел возле кабинки, управляющей портальными лебедками, и пил водку из крышки термоса.

Героем дня оказался толстый адвокат Альберт Венедиктович Он набил трех взрослых тюленей и к тому же привез на “Эскалибур” раненую ларгу, совсем небольшую, что-то около метра длиной. Теперь она лежала возле правого борта и смотрела на всех беспомощными слезящимися глазами. Рядом с ларгой сидели Аника и Карпик, самые впечатлительные из пассажиров. Карпик была так увлечена ларгой, что даже не обратила внимание на наше появление. Хорошенькая ларга, с еще не потускневшей шерстью, умиляла и девочку, и швейцарку. Карпик все время порывалась погладить животное, как гладят собаку или строптивую кошку, та не сопротивлялась, лишь издавала жалобные звуки, похожие на плач ребенка. Видимо, это разрывало Карпику сердце. И когда матрос Гена, принимавший самое непосредственное участие в поимке животного, подошел к ним, Карпик сказала:

– Нужно ее отпустить.

– Ничего не получится, девочка. – Гена был настроен решительно. Через его руки прошли сотни таких ларг, он относился к ним как к корму для песцов и нутрии, не более.

– Почему? Давайте ее отпустим…

– Она ранена. И умрет через полчаса. Или раньше.

– Тогда давайте ее полечим.

– То же самое. Ответ отрицательный. Она все равно умрет. Лучше разом прекратить страдания, чтобы она не мучалась.

– Нет! – На глазах Карпика выступили слезы, и она на секунду стала и сама похожей на ларгу.

– По-другому не получится. Отойди-ка, девочка.

– Нет! – Карпик вцепилась в ногу Гены.

– Успокойте ее, – воззвал он к Анике.

Аника понимала, что происходит что-то странное, она была на стороне девочки; она была слишком швейцаркой для такого нецивилизованного убийства. Да еще на палубе судна.

– Аника! – Карпик бросила Гену и теперь уже вцепилась в Анику.

– Je me sens mal. J'ai mal au come. (Я чувствую себя усталой Меня тошнит ).

– А что же вы хотели, дамочка? – К нам подошел Макс, и Карпик моментально затихла. – Это вам охота, а не machine pour le tii aux pigeons. (Машинка для метания тарелочек)

Это был хороший французский.

Такой хороший, что даже я поняла это. Аника опешила: этот матрос со страшным русским шрамом знает французский настолько хорошо, что может сыронизировать по ее поводу. Она посмотрела на Макса с таким неподдельным интересом и так по-женски призывно, что я поняла: незачем беспокоиться о неверном муже, который целуется со скверными мальчишками в душе, Аника вполне может быть отомщена.

Несчастная ларга была тотчас же забыта. Даже Карпик предала умирающее животное. Она смотрела на своего Макса со снисходительной гордостью, как смотрит хозяин на собаку, заслужившую медаль на выставке: видите, это мой собственный человек. Он может покорить кого угодно, но сегодня он будет со мной…

– Parlez-vous francais? (Вы говорите по-французски?)

– Non. (Нет)

– Vous etes bien aimable… Voulez-vous m'accompag-nei a. (Это очень мило с вашей стороны Не проводите ли вы меня?)

Происходящее стало заметно не нравиться Карлику. Снисходительный Макс и рта не успел открыть, когда Карпик громким и отчетливым голосом сказала так, чтобы слышала Аника и все прочие кандидаты на увеселения с рядовым составом:

– Propriete privee. Place reservee. (Частная собственность. Место занято.)

Черт возьми! Что это за корабль? Почему здесь все говорят по-французски, даже девочка тринадцати лет позволяет себе пассажи в духе Пляс-Пигаль!

Аника рассмеялась своим милым, чуть стерильным, швейцарским смехом; Макс развел руками и улыбнулся. Матрос Гена под шумок уже утащил ларгу, чтобы не разбивать сердца сердобольных женщин. Карпик же, пометившая свою территорию, независимо сунула руки в карманы, решила было прогуляться по палубе.

И тотчас же поскользнулась.

Палуба, пропитанная жиром и кровью, была скользкой, как каток. Макс и Аника бросились к ней: бедная хромая девочка!.. Аника оказалась проворнее, она протянула руку Карпику, та ухватилась за нее, но вместо того чтобы подняться, сама увлекла ее на доски палубы. Аника не смогла удержать равновесия и тоже упала. Чуть запоздавший Макс последовал за ними, едва не накрыв своим телом Карпика. Это было так заразительно, что не удержалась и я. И, разогнавшись, как в детстве на узких ледяных дорожках, врезалась в кучу малу.

…Спустя пять минут все мы уже вовсю катались по палубе.

Макса, совершенно незаметно отошедшего в сторону, с успехом заменил хоккеист Витя Мещеряков. Он почувствовал себя в родной стихии большого льда и теперь с упоением гонял по палубе неосмотрительно оставленную губернатором Распоповым крышку из-под термоса. К нему присоединились Филипп, Антон и даже толстый Альберт Бенедиктович, так и не захотевший расстаться со своими трофеями, часть из которых матросы перемалывали в фарш тут же, на палубе. Недалеко от портальных лебедок была установлена огромная промышленная мясорубка, чрево которой было скрыто в палубе. На поверхности торчал только раструб, куда сбрасывали сейчас куски мяса.

Карлик проехалась рядом и упала, увлекая меня за собой. Никогда раньше я не видела ее такой веселой. Она чмокнула меня в щеку, и только теперь я заметила, что волосы ее спутались от крови, а лицо, перемазанное жиром, блестит.

– Карпик, милая, ты вся изгваздалась!

– Ты тоже, Ева! До чего здорово, правда! Жаль, что папа еще не приехал.

– У тебя все волосы в крови.

Карпик коснулась кончиками пальцев своих волос, смешно подняв глаза к переносице. А потом коснулась моих.

– У тебя тоже.

– По-моему, мы все здесь сошли с ума.

– Разве это плохо? – Карпик легко развернулась и поставила подножку Филиппу, который тут же, хохоча, рухнул на палубу.

– Странно мы все выглядим. – Я подобрала не самое удачное слово: то, что происходило на палубе, больше напоминало психоз: абсолютно неразличимый запах крови доминировал над всем, раздувал ноздри и заставлял совершать самые немыслимые поступки. Краем глаза я увидела, как рядом со мной упал Антон. Он выглядел неуклюжим и в то же время – бесконечно милым. Что-то новое появилось в нем.

Очки.

Почему-то он был в очках. Я и не подозревала, что он носит очки: круглые очки в тонкой оправе, вечный Леннон, “Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера”… Дужки очков были заляпаны тюленьей кровью, даже на стекла попало несколько брызг. Еще ни разу я не видела его глаза так близко. Слишком прозрачные, слишком мягкие для мужчины. Он неловко коснулся мочки моего уха и улыбнулся:

– Девчонки, вы потрясающе выглядите!

– Ничего потрясающего я здесь не нахожу! – Мне было приятно его прикосновение.

– Не будь такой, Ева! – Карпик неожиданно поддержана Антона, хотя губа ее предупредительно задралась вверх. И сразу же вспомнила этот милый французский, второй язык в программе всех колледжей, в которых она училась: “Частная собственность. Место занято”.

– Вот именно, Ева! Расслабьтесь и получайте удовольствие от филиала ледового дворца спорта.

– Какое же здесь удовольствие? Мы все в крови.

– Именно. – Карпик перевернулась на спину и закинула руки за голову. –

Смертельное лунное поле

И кровь под земною корою

Поле старинной крови

– Здорово, правда?

– Хорошо сказано, – подтвердил Антон.

– Это Гарсиа Лорка. – Карпик зажмурилась, и я сразу же вспомнила книгу Лорки, лежащую в ее каюте. Тогда мне почему-то показалось, что ее должен читать Сокольников в свободное от авизо и выдачи кредитов время. – Лорка. Мне очень нравится Лорка. И я нашла самое подходящее к случаю. Знаешь, как оно называется, Ева?

– Понятия не имею.

– “Песня маленькой смерш”.

– У вас очень умная подруга, Ева, – только и смог сказать Антон.

– Вот что, умная подруга. Поднимайся, и пойдем-ка мы в душ.

…Именно в душе, когда я мыла Карпика, осторожно обходя свежевыколотую татуировку, мне пришла в голову простая и совершенно блистательная мысль. Такая простая и такая блистательная, что я удивилась, почему же она не забредала ко мне раньше. Я уже привыкла к тому, что пусть и не очень быстро, но все-таки двигаюсь по дороге, которую прошел до меня старпом Митько. Это была не самая живописная дорога, большей частью она проходила в застывших от холода сумерках, среди склепов убитых и цветочных лепестков, которые находили в их ранах. Можно было вообще не вступать на эту дорогу.

Но я уже вступила на нее.

Ведь в самом конце, если мне повезет, я найду того, кого уже нашел Митько. Этот корабль подсовывает мне детали, которые проливают свет на каждую реплику того, ночного, разговора старпома. Уже постфактум они складываются в целостную картину, как из кусков смальты собирается витраж. Из кусков смальты. “Из нашего вчерашнего совместного времяпрепровождения”, – сказал тогда старпом. Вчерашнее времяпрепровождение могло состояться только за сутки до общего ужина на корабле, когда в кают-компании собрались все пассажиры. И, если речь действительно идет о татуировке, ее нельзя увидеть нигде, кроме душа.

Точно такого же душа, в котором мы сейчас моемся с Карликом, только на одну палубу выше. Там, где мы вчера застукали Муху и Андрея. Это единственный вариант, который все объясняет. И если это правда, то убийца становится уязвим. Я узнаю его так же, как и Митько, – по татуировке черепахи на груди.

Но, поскольку в мужской душ мне путь заказан (это было бы верхом неприличия), нужно договориться с кем-то, кто мог бы, не вызывая подозрений, подсмотреть эту деталь. Мне даже не пришлось долго раздумывать над кандидатурой филера.

Муха. Конечно же, Муха.

Вот за кого можно ручаться наверняка. Вот кто ни в чем не виновен, за исключением соблазнения чужих мужей: грех хоть и смертный, но вполне извинительный. “Не прелюбодействуй” звучит куда мягче, чем “не убий”…

Итак, Муха.

Нужно сегодня же переговорить с ним, выбрать нужный тон, ни в коем случае не рассказывая об истинных причинах розыска. Иначе нежная голубая душа этого не переживет. Нужно придумать что-то нейтральное, что-то вроде скабрезно-стыдливых разговоров о мужских торсах. Под коньяк это прокатит, тем более что женщины всегда на удивление откровенны с “голубыми” (а с кем же еще обсуждать мужские прелести и необходимый для здоровья размер члена, скажите, пожалуйста?). За несколько дней на “Эскалибуре” надо мной прочно завис нимб если не синего чулка, то пугливой лани, снедаемой внутренними комплексами. Это мне на руку. А двести граммов коньяка и подавно извинят застегнутую на все пуговицы дамочку. Словом, нужно только подцепить Муху на крючок и с его помощью поймать рыбку покрупнее: “муха” – звучит символично, муха может быть шикарной наживкой… Сегодня же вечером, после ужина, я все это и проделаю. Если Мухе удастся сделать это, – а в том, что ему удастся, я не сомневалась ни минуты, – все остальное будет делом техники. Я просто беру папку с документами Митько и отправляюсь к капитану. “Эскалибур” напичкан оружием, напичкан здоровыми мужчинами, способными расправиться с кем угодно, а не только с неповоротливыми тушами тюленей…

– Ай! – вскрикнула Карпик.

– Что случилось, девочка? – Я намыливала Карпику голову, она сама попросила меня об этом. Неужели ты настолько неловка, Ева, что случайно дернула ее за волосы? Вот что значит не иметь ни детей, ни друзей, ни любимых…

– Мне мыло попало в глаза… И очень щиплет…

…А потом я долго вытирала ее огромным махровым полотенцем с собаками, такими же вислоухими, как и на пижамке. Все это умиляло меня до слез, особенно то, как Карпик пытается защитить свою крошечную, едва появившуюся грудь. Она сунула руки под мышки и терпеливо переступала с ноги на ногу, пока я расправлялась с ее мягкими, почти невесомыми волосами.

– Можно, я спрошу у тебя Ева?

– Конечно, спрашивай.

– Когда я вырасту… Когда я вырасту, у меня будет такая же грудь, как у тебя? – Она зажмурилась, как будто сказала что-то непристойное.

– Конечно, глупышка, – я засмеялась и щелкнула ее по носу, – точно такая же и даже лучше.

– Не хочу лучше. Хочу такую же.

– Это уж как получится.

– Я бы вообще очень хотела, чтобы ты осталась с нами. Чтобы ты посидела со мной, когда я ложусь спать. Это было бы так здорово. У папы совсем не хватает на меня времени. Иногда мне кажется, что он специально задерживается на работе, чтобы не оставаться со мной, чтобы не говорить со мной.

– Глупости, Карпик. Папа тебя очень любит. Хотя это, наверное, очень трудно – любить тебя…

– Почему? – Она подняла на меня глаза.

– Потому, что ты иногда бываешь невыносимой. Устраиваешь представления. Вчера, например, напала на этого губернатора. А может быть, он вполне приличный человек.

– Я не думаю, что он приличный человек. Это его пиджак.

Чтобы не свалиться с узкой скамьи, я ухватилась за плечи Карпика. Как я могла забыть про то, что Карпик осталась сегодня на “Эскалибуре” не случайно. Что она скорее всего сунула нос в шкафы каждого из пассажиров… Что я сама почти убедила себя в том, что пиджак, на котором болтаются пуговицы, сделанные из монет, принадлежит убийце. Что я вполне сознательно подвергла жизнь девочки опасности. Что я согласилась с ее безумным планом обыска кают.

– Это его пиджак. Я знаю, – упрямо повторила Карпик.

– Ты нашла его? Ты его видела?

– Нет. Пока не нашла. Но я просто знаю, что пиджак принадлежит этому гнусному Николаю Ивановичу.

– Постой, ты была в его каюте?

– Да, – нехотя призналась Карпик, – но я там ничего не нашла. Не такой он дурак, чтобы держать у себя в каюте улику. Где-нибудь спрятал ее или набил камнями и утопил. Вон сколько воды вокруг!

– У тебя феерическое воображение, Карпик! Нельзя никого обвинять, если вина не доказана.

– Ты говоришь, как папа.

– Потому что я взрослый человек. И папа взрослый человек.

– Папа еще больший ребенок, чем я, – сморщилась Карпик. – Он считает, что если ты прочитал “Овода”, то все понял в жизни.

– А это не так?

– Конечно, не так. Для того чтобы все понять в жизни, нужно вообще ничего не читать.

– Это очень оригинальная идея, Карпик. Ну, все, твоя голова в порядке, можно одеваться и идти. И заодно узнать, куда же делся твой папочка. Всем охотникам пора возвращаться.

– Да… А скажи, Макс убил тюленя?

– Макс? Он предоставил это сделать другим людям.

– Но он самый настоящий, правда?

– Правда…

…Мы вышли на палубу как раз вовремя. Все трофеи были разделаны, а шкуры убитых тюленей пропущены через огромные валики, – так матросы избавлялись от жира, который потом сливался в огромные емкости. Почти весь экипаж ушел мыться и отдыхать, оставался только Гена, в обязанности которого входило очистить палубу от грязи и жира. Что он успешно и делал, немилосердно поливая ее из брандспойта и совершенно презрев тот факт, что два бота еще не вернулись с охоты.

Но беспокоиться мы так и не начали: боты, хотя и с запозданием, вернулись. Нам с Карпиком было хорошо видно, как они приближаются к “Эскалибуру”, то исчезая среди льдов, то снова появляясь. Карпик, одолжившая у кого-то из экипажа морской бинокль (и когда она только успела со всеми перезнакомиться и всех обаять?) и вскочив на нижний леер заграждения, во все глаза смотрела, как возвращаются боты. Обмирая от страха, я держала ее за талию, крепко прижимая к себе, – не дай бог, свалится ребенок, кому придется отвечать.

– Папочка! Это папочка возвращается! – Карпик громко вздохнула, но спустя минуту вдруг выпустила бинокль из рук, а потом и вовсе повесила его на леер. И убежала, не сказав мне ни слова. Интересно, что такого она могла увидеть?..

Воровато оглянувшись, я сняла бинокль и поднесла к глазам. Поверхность льдов мгновенно приблизилась, и мне стало понятно, почему именно так отреагировала Карпик: Клио и Сокольников сидели в одной лодке и даже на одной скамейке. Клио была завернута в шкуру, а Сокольников крепко прижимал ее к себе. А ведь уходили они совершенно в другом составе. Я перевела бинокль на другой бот: там были Вадик и Муха, причем фанат изображения Вадик все еще снимал, а беспечный Муха строил рожи в объектив и веселился как мог.

Когда лодки подняли на борт и вся четверка пассажиров оказалась на палубе, Сокольников крикнул мне:

– Ева! Нужен доктор!

И, не дожидаясь ни моего ответа, ни моей реакции, подхватил Клио на руки и понес внутрь корабля. Клио не сопротивлялась, напротив, она крепко держалась за шею банкира. Картинка была бы почти идиллической, если бы не кровь на подбородке Клио и не вымокший до нитки Сокольников. Я открыла им дверь, ведущую на пассажирские палубы, и только теперь заметила, как изменилось лицо Клио: никакой надменности, только усталость и нежная покорность.

Вадик и Муха уже выгрузили на палубу искромсанные трофеи, и неугомонный гей устроил целое представление перед камерой. Он заворачивался в шкуры, щелкал затвором карабина, приспособил под сиденье огромную лобастую голову тюленя… А потом сбросил куртку и свитер и поиграл подсушенными, почти идеальными мускулами.

Наконец Мухе надоело быть актером-эпизодником и, послав Вадику воздушный поцелуй, он скрылся вслед за Сокольниковым и Клио.

Я подошла к двужильному Вадику, которому еще хватало сил снимать весь этот плохо поставленный спонтанный бред.

– Ну, и что случилось? Почему вы так поздно и в таких альянсах? – Прежде всего я имела в виду Сокольникова и Клио, но Вадик перевел все стрелки на себя.

– Я к нему и пальцем не притрагивался. Так что учти, никакого шантажа.

– Да при чем здесь ты? Я имею в виду твою певичку. Сокольников-то оказался проворнее. И когда только успел, спрашивается?

– Да ну! – вздохнул Вадик и рассказал совсем уж невероятную историю.

Они с Сокольниковым начали охоту примерно так же, как и мы с Антоном: никаких видимых результатов, только вымокшая одежда и вода на дне лодки Вадику по большому счету было наплевать на все это, он с упоением снимал море, лед и тюленей; бесстрашных розовых чаек, чиркающих крыльями воздух прямо над головами. Похоже, они отошли дальше всех и даже видели у кромки горизонта остров Святого Ионы – тот самый, о котором нам рассказывал Макс. Вадик, любитель новых, выгодных для киноролика ландшафтов, предложил Сокольникову смотаться туда, но рассудительный банкир отказался и призвал Вадика сосредоточиться на тюленях. А потом они чуть не столкнулись с ботом Клио и Мухи, которые развлекались тем, что заставляли своего моториста проходить под самым носом у тюленей и орали вместе с животными, стараясь попасть им в унисон: Клио нашла, что более подходящего места для репетиций просто не найти. Неожиданная встреча в море обрадовала их, как радует случайная встреча с земляком из Крыжополя где-то в районе Пятой авеню. Остаток времени – поскольку охота не заладилась ни у тех, ни у других – они решили провести имеете и все-таки попытаться хоть кого-то подстрелить. Им даже повезло, и Сокольников убил тюленя, оказавшегося в гуще собратьев. От испуганных выстрелами тюленей пошла волна, которая как щепку подняла лодку Клио и Мухи, неудачно развернутую боком. Волна ударила в борт лодки, Клио, стоявшая на носу, оказалась в ледяной воде. В окружении бесстрастного льда, который бился о борта. Она едва не погибла, стукнувшись подбородком об острый сколок маленькой льдины, если бы не Сокольников, который мгновенно бросился в ту же ледяную воду и, проплыв несколько десятков метров, втащил ее в лодку…

– А ты? – спросила я у Вадика. – Что же ты не бросился? Ведь это же героиня твоего романа.

– Во-первых, я не умею плавать, – с сожалением сказал Вадик, – а во-вторых, я все это заснял на пленку. Дураков спасателей полно, а вот умных летописцев – раз-два, и обчелся. Это же шикарный эпизод для ролика. Экстремальная ситуация, о которой так долго говорили большевики, свершилась. То, что доктор прописал. И все на фоне величественных северных ландшафтов. Они нам ноги будут целовать, эти уроды Петр с Павлом. Одна такая съемка – не постановочная, заметь, а самая настоящая – на Си-эн-эн бешеных денег стоит. Так что неизвестно, кто еще в выигрыше: я или он. Профессия для меня превыше всего. Потому что я – профессиональный человек…

– Конечно, профессиональный, горе мое, – я потрепала Вадика за подбородок, – только битву за эту самку ты уже проиграл.

Это был лучший вечер.

Лучший – из тех, что мы уже провели на “Эскалибуре”. Мы провели, я провела, они провели… Немного полусухого вина (“Дэми сэк”, ви?”) для Аники, чуть больше джина для Клио и совсем уж безобразное количество коньяка для меня. Карпик ограничилась шампанским, которое я свистнула для нее у эстета Мухи. Мы с ней чокнулись за глобусом, и я попыталась повлиять на ее немного воинственное настроение:

– Твое здоровье, Карпик.

– Твое здоровье, Ева. Мне не очень нравится шампанское, но все равно, твое здоровье.

– Принести тебе соку?

– Нет. Хочу попробовать твоего коньяка.

– Еще чего! Маленькие девочки не должны пить коньяк.

– А что должны пить маленькие девочки?

– Ну, не знаю… Пепси-колу, лимонад, томатный сок и йогурт.

– А Макс говорит, что лучший напиток – это маисовая водка с вермутом.

– Что еще говорит тебе Макс?

– То же самое, что и ты. Насчет томатного сока…

Слава богу, ему хватает ума не сбивать девчонке башню. Я даже почувствовала нежность к Максу, обильно политую большим количеством коньяка, которое я выпила.

– Ты много пьешь – попеняла мне Карпик.

– Я просто отдыхаю.

– Отрываешься?

– В какой-то мере.

– Хорошо, – согласилась Карпик. – Я буду приглядывать за тобой.

– Сделай одолжение.

– И за папой тоже. Ты его не видела?

– Нет, – соврала я. Хотя не далее чем пятнадцать минут назад, когда Карпик висла на Мухе, а я, воспользовавшись передышкой, выбралась в туалет, я застукала их обоих у трапа, ведущего на носовую палубу.

Они целовались. Банкир и Клио.

Господи, ну почему я все время становлюсь свидетельницей чьих-то украденных поцелуев?..

Со стороны это выглядело даже мило, во всяком случае, целомудренно. Самое большое количество поцелуев досталось красно-черному лемуру Клио: банкир почти не отрывал губ от татуировки, и Клио это нравилось. Иначе и быть не может, после сегодняшнего спасения на водах.

– Может быть, мне пойти его поискать? – спросила Карпик.

– Зачем?

– Не нравится мне все это.

– Что – “это”?

– Ее тоже нет. Этой суки.

– Ну и что? – Мы понимали друг друга с полуслова. – При чем здесь твой папа?

– Я все-таки пойду.

Если Карпик решит отправиться к себе, то обязательно пройдет мимо трапа, ведущего на носовую палубу. Если у них не хватило терпения целоваться, как старшеклассникам в школьной раздевалке, и они ушли – тогда слава богу. Но если они все еще торчат там…

Я вспомнила тараканов в сумочке неизвестной мне страдалицы Натальи и сушеных дафний в ее белье… Если они все еще торчат там, то Клио не позавидуешь.

– Ты не останешься со мной? Поболтаем. – Я взъерошила Карпику волосы.

– Нет. Мне не очень нравится, когда ты пьешь.

– Хорошо. Я не буду пить. Тебе кто-нибудь говорил, что ты – маленькая тиранка?

– Сто раз. Это любимое папино выражение. Вы очень похожи.

В устах Карпика это прозвучало как: “Вы созданы друг для друга”.

…Им все-таки хватило ума прийти в бильярдную порознь: папочка прекрасно знал свою дочь и решил лишний раз не дразнить гусей. Он втиснулся в прокуренное помещение с самой невинной улыбкой и с самыми блудливыми глазами, которые я только видела.

– Я так и знал, – безошибочно вычислив нас за гигантским глобусом, где-то возле северной оконечности Канады, – я так и знал, где одна из вас, там и вторая. Привет, девчонки. Привет, моя хорошая, – он поцеловал Карпика в переносицу. А затем пришла очередь моей руки.

Совершенно необязательный поцелуй, ничего не поделаешь, его губы так и остались на виске Клио.

– Где ты был? – подозрительно спросила Карпик.

– У капитана. – Он даже не покраснел. – Уточняли мероприятия на завтра. Как ты себя чувствуешь, Карпик?

– Замечательно. – Карпик совершенно забыла, что с утра сказывалась больной.

– Вот и отлично. Значит, завтра можешь выйти в море. Папа разрешает.

Папино разрешение не произвело никакого впечатления на дочь. Более того, мне показалось, что ей снова захочется остаться на корабле: поиски пиджака убийцы увлекали ее куда больше, чем особенности национальной охоты.

– Ну, не знаю. – Карпик закусила губу. – Голова все-таки еще побаливает.

– А я знаю. По-моему, девочки, просто отлично, что мы сюда приехали, охота на тюленей – замечательная вещь.

Еще бы не замечательная, если учесть все сегодняшнее развитие событий, вам несказанно повезло, Валерий Адамович Сокольников.

– Я хочу выпить с вами, Ева!

Господи, я-то здесь при чем?

Под благосклонным взглядом Карпика мы раздавили коньяк и заели его подсоленным лимоном, – гастрономические изыски стюарда Романа, который совершал челночные рейды по всей бильярдной и исправно следил за тем, чтобы ни один из пассажиров не трезвел больше положенного.

– Карпик! Ты не принесешь мою записную книжку? – сладким голосом спросил банкир. – Она в моем чемодане, в боковом кармашке. Возьми ключ.

– Хорошо, папочка. – Карпик не стала упрямиться. Ведь мы с ее обожаемым папочкой оставались вдвоем.

Проводив глазами дочь, Сокольников спросил у меня:

– Еще коньяку?

– Валяйте.

Мы снова выпили.

– Ну, – спросила я, – и зачем нужно было отсылать девочку?

– Вас не проведешь, Ева, – засмеялся банкир. – Обожаю умных женщин. Мне нужно было поговорить с вами.

– Внимательно вас слушаю.

– Знаете… Я встретил женщину своей жизни.

– А она в курсе?

– Думаю, она все понимает.

– И что требуется от меня? Нести за невестой фату?..

– Ну, до этого дело пока не дошло. Есть одна проблема.

– Ваша дочь. Карпик.

– Именно. Мне кажется, ей не очень нравится Клио.

– Знаете, Валерий Адамович, – я наклонилась к. Сокольникову и взяла его за пуговицу пиджака (слава богу, это были совсем другие пуговицы), – “не очень нравится” – это не совсем то выражение. Карпик ее ненавидит. Она кажется ей beast. Я понятно выражаюсь?

– Думаю, да. – Сокольников сморщился как от зубной боли.

– И это еще мягко сказано. Думаю, в русском языке, особенно ненормативном, найдется больше идиоматических выражений. Все они, с точки зрения Карпика, применимы к Клио. Вы, конечно, помните участь вашей невесты, которая, возможно, тоже была женщиной вашей жизни.

– Ева, я прошу вас. – Банкир поднял руки, защищаясь.

– Так вот, это все были цветочки. Думаю, если у вас что-нибудь будет с этой певичкой, вы должны готовиться к затяжным оборонительным боям.

– Ну почему, почему?! Почему она так невыносима?

– Я не знаю. Может быть, это ревность. Обыкновенная ревность брошенного ребенка. Ребенка, предоставленного самому себе.

– Но ведь к вам-то она не ревнует. Наоборот.

– Мы с ней очень похожи. Мы не представляем угрозы. Клио представляет угрозу.

– Вы поразительный человек, Ева. У вас есть ответы на все вопросы.

– Ну, не на все. Я, например, не знаю точную дату конца света. Как насчет коньяка?

– Валяйте, – повторил он мои слова. Мы чокнулись.

– Хочу выпить за вас, Ева, – тихо сказал банкир. – Если бы я мог… Если бы я мог – я выбрал бы вас. Честное слово. Я выбрал бы вас, и все мы были бы счастливы. И Карпик была бы счастлива.

– Ну, не знаю…

– Вы идеальный вариант.

– Мужчины ненавидят идеальные варианты. У меня нет шансов.

– Вы красивы. Вы правда красивы.

– Это коньяк, Валерий. Чуть больше, чем нужно. Он помотал головой:

– Я хочу попросить вас… Вы имеете на нее влияние. Может быть, вам удастся уговорить Карпика… Не сразу, конечно. Объяснить ей, что Клио… Что она совершенно потрясающая. Ларисе нужно только попытаться понять. Вы ведь можете это сделать?

– Не думаю.

– Я прошу вас. Вы найдете способы, я знаю.

– Ну, хорошо. – Господи, куда я ввязываюсь? – Я постараюсь.

– Спасибо! Я знал, что вы замечательная.

Банкир близко придвинулся ко мне и поцеловал в щеку. И почти сразу же мы увидели Карпика. Она стояла неподалеку, она не хотела мешать нам. Глаза ее сияли. Бедная девочка! Я улыбнулась ей и помахала рукой:

– Иди сюда!

– Я принесла, папочка. – Карпик подошла к отцу и протянула ему записную книжку:

– У вас, я смотрю, все замечательно.

– Более чем, моя хорошая. – Банкир обнял дочь:

– Кстати, не пора ли тебе в кровать?

– Не пора, – отрезала Карпик. – Я еще побуду с тобой. Если Ева не возражает.

– Вот, держите, Ева. – Банкир порылся в своей толстой записной книжке, больше похожей на талмуд. – Это то, о чем я говорил вам. Просто потом я могу забыть…

Он протянул мне несколько визиток. Ничего себе спектакль театра марионеток, где мне отведена роль, которая в программке значится как “Войска и прочее”… Я улыбнулась самой обворожительной улыбкой, на которую только была способна, и сунула визитки в карман, даже не взглянув на них.

А потом услышала эту музыкальную тему из Гершвина.

"Порги и Бесс”.

Играл Антон. Кто бы мог подумать, что нейрохирург, который еще сегодня сидел со мной в лодке и завалил своего первого тюленя, может так нежно касаться клавиш?

Пассаж из Гершвина был встречен аплодисментами и громким одобрительным улюлюканьем. Но еще большими аплодисментами была встречена Клио, которая появилась в самый подходящий момент – не раньше и не позже. Это было звериное чутье поп-звезды со стажем. Она благосклонно приняла все знаки внимания, потрепала по холке музыканта-любителя Антона, прошлась по ягодицам Мухи, приняла от Альберта Бенедиктовича джин, а от губернатора с Лаккаем – пару дежурных комплиментов. И только потом, миновав нейтральные воды Филиппа и Бориса Ивановича, достигла наших берегов.

– Добрый вечер, – сказала она, глядя только на банкира. Даже красно-черный лемур на ее виске сиял, он еще помнил прикосновение губ Сокольникова.

– Добрый. – Сокольников нагнул голову и аккуратно поцеловал Клио руку, ни на секунду не задержавшись. Могу себе представить, чего это ему стоило!

Я ограничилась доброжелательным кивком головы, а Карпик вообще отвернулась.

Клио проглотила пилюлю. Могу себе представить, чего это ей стоило!

– Кто-то спер у меня трубку, – вдруг сказала Клио.

– Как эго – “спер”? – удивился Сокольников.

– Оставила ее в каюте, и вот – пожалуйста…

– Наверное, не только вам нравится брать в рот у индейцев, – влезла Карпик, раздувая ноздри – Так что вы должны быть готовы ко всему.

Банкир побагровел, но сдержался. Это было удивительно: после подобной реплики можно было ожидать от него чего угодно.

– Иди в каюту, Лариса.

– Занятная у вас дочка.

– Еще какая занятная, – отрекомендовалась Карпик. – Со мной не соскучишься.

– Я вижу. Со мной тоже не соскучишься. Это я тебе обещаю. – Клио с любопытством рассматривала бледную поганку, хромую уточку Карпика.

– Тебе пора спать. Вы проводите ее, Ева? Я молчала.

– Прошу вас! – В голосе Сокольникова послышались умоляющие нотки.

– Да, конечно, – смягчилась я. – Пойдем. Карпик.

– Пойдем, – сказала Карпик, но даже не сдвинулась с места.

– Простите ее, Клио. А насчет кражи.. Нужно сообщить об этом капитану. – Банкир отнесся к словам Клио гораздо более серьезно, чем Карпик.

– И половину запасов табака… Ну, да черт с ней, – должно быть, после легких поцелуев у трапа Клио могла смириться с чем угодно: и с кражей, и даже с гнусной девчонкой. – Спасибо за сегодняшний день… Спасибо, что вытащили меня… Даже не знаю…

– Лучше бы ты не был таким расторопным, папочка, – прощебетала Карпик.

Это был открытый вызов. И банкир принял его. Он так сильно ударил Карпика по щеке, что мне на секунду показалось, что голова девочки соскочит с плеч. Но все обошлось. И. странное дело, мне даже показалось, что Карпик обрадовалась.

– Хорошо же, папочка, – сказала она и снова обратилась к Клио:

– Видите? Это его обычные методы работы с женщинами. Он любит распускать руки, мои папочка. Так что на вашем бы месте я хорошенько призадумалась

– Замолчи! – заорал банкир, и все взоры в бильярдной моментально обратились к нему. – Уведите ее, Ева, прошу вас, иначе…

– Я и сама уйду. Очень нужно.

Я во все глаза смотрела на Карпика и думала о том, что в прошлой жизни она была главой ордена иезуитов

Карпик быстро двинулась к выходу, и я покорно пошла за ней.

Я догнала девчонку только в коридоре. Я была зла на нее, но только до тех пор, пока не увидела ее сгорбленную спину и всю маленькую фигурку, которой так трудно сохранять чувство собственного достоинства. К тому же Карпик прихрамывала сильнее, чем обычно. Жалость захлестнула меня, и я ускорила шаг.

– Карпик!

– Ну что?

– Подожди! Я провожу тебя, – говорить об этом было смешно, каюта Сокольниковых находилась всего лишь на другом борту.

– Здорово я ее, ты как думаешь. Ева? – Карпик поделилась со мной стервозной радостью.

– Оторвать бы тебе башку за такие цыганочки с выходом!

– Давай! – развеселилась Карпик. – Все равно я ее ненавижу, эту суку. О чем вы говорили с папой?

– Ни о чем. Просто говорили, и все.

– Тогда это здорово. Мне нравится, когда люди просто говорят.

– Ты можешь пообещать мне одну вещь, Карпик?..

Сейчас я скажу ей. Сейчас я скажу, что нельзя ненавидеть всех женщин отца только потому, что они красивы. И любить всех женщин отца только потому, что они некрасивы. Что нужно быть терпимой, нужно быть лояльной, нужно держать себя в руках и не доставлять ему столько страданий.

– Пообещай мне оставить в покое своего отца и его женщину… Ведь ты же совсем не знаешь ее. Ты можешь мне пообещать?

– Нет, – серьезно сказала Карпик, и я в очередной раз поразилась ее проницательности. – Все что угодно, Ева. Но этого я обещать не могу.

– Знаю, – вздохнула я. – Кажется, мы пришли… Посидеть с тобой, пока ты не заснешь?

– Нет. Сегодня я сама. Я подумаю… Может быть, я не так уж права, если папочка так сердится… Как ты думаешь, Ева?

Ну, слава богу. Лед тронулся, господа присяжные заседатели…

– Думаю, что ты умница.

– Спокойной ночи, Ева – Карпик зевнула. – Ужасно спать хочется, даже странно.

– Ну, тогда спокойной ночи, девочка!

* * *

…Расставшись с Карпиком, я решила вернуться в бильярдную. Во-первых, мне нужен был Муха – главная деталь всего плана, мой персональный троянский конь, которого я направлю в стан врага. Экзистенциальные отношения Карпика и ее драгоценного папочки – это, конечно, очень мило, это имеет место быть, но… Все это игрища и забавы по сравнению с тем злом, которое сейчас перемещается от правого борта к левому, от кормовой палубы до носовой. Сегодняшняя тюленья кровь не на шутку испугала меня. В тетради Митько было многое, но не было главного: он так и не смог понять те механизмы, которые заставляли убивать. Ведь катализатором может послужить все, что угодно. Дымящаяся кровь животных на расколотых льдинах… Или кровь того же Мухи, весело бурлящая в венах под кожей. Муха – гей, а маньяк охотился на геев…

Меня успокаивало только одно: все убийства совершались летом. А потом они прекратились и вовсе. Значит…

Ничего это не значит. Успокаиваться нельзя.

…В кают-компании горел свет. Ничего удивительного, стюард Рома шастает туда без перерыва – только чтобы пополнить запасы спиртного. Там же находятся все эти блистательные безделушки, типа шейкеров, миксеров, ведерок для льда, штопоров, больше известных в народе под кличкой “руки де Голля”…

Когда я заглянула туда, Рома стоял у стойки и колдовал над бокалами, фужерами и низкими стаканами для бренди. Место вечного гастрономического узника Шопена занял “Дайер стрейтс”, и теперь задница стюарда ритмично покачивалась в такт музыке.

– Привет! – сказала я Роману.

От неожиданности он вздрогнул и выронил бокал, который держал в руках. К тому же мне показалось, что он что-то воровато сунул в карман форменной тужурки. Все-таки я, кажется, перебрала коньяку. А ведь когда-то меня учили пить крепкие напитки декалитрами и не пьянеть… Нужно завязывать с этим, иначе до Мухи я сегодня не доберусь.

– Фу, черт, ты меня напугала! – Он посчитал вполне уместным обратиться ко мне на “ты”.

– Все работаешь?

– А что прикажешь делать? Господа требуют выпивки. – Он присел на корточки и стал собирать осколки с пола. Подумав секунду, я присоединилась к нему.

Постепенно смущение Ромы проходило, ему даже стало неловко за бабский испуг. Поэтому он посмотрел на меня и сказал развязно:

– Ну, и как наш визит к Минотавру?

– Ты о чем?

– О Максе, разумеется. Выяснила все вопросы?

– Более или менее. – Я уклонилась от прямого ответа.

– Думаю, что у него скорее более, чем менее. – скабрезно хихикнул Рома – Обычно все женщины остаются довольны.

– Выходит, что я являюсь счастливым исключением из правил.

Закончить обмен двусмысленностями мы не успели в дверях кают-компании появился Муха Я даже удивиться не успела, обычно так и бывает – на ловца и зверь бежит.

– Попались, голубки! – крикнул с порога Муха, не преминув состроить глазки стюарду – А там народ на дерьмо исходит, требует продолжения банкета. Надо быть порасторопнее, Ромик, а то спишут с корабля к чертовой матери за профнепригодность.

– Извини, как раз собирался идти.

– А теперь скажи мне, голубчик, есть ли на этом корыте “Шато Икем”?

– Что ты имеешь в виду? – Роман непонимающе уставился на Муху.

– Наша швейцарочка не в меру окосела и требует непременно “Шато Икем” трехлетней выдержки. Что ты скажешь по этому поводу?

– Пусть жрет “Херес” и не выдрючивается, – засмеялся Рома.

– Так и передать?

– Шучу-шучу. Сейчас приду и разберусь.

– Во-во, сходи, тем более что там намечается крупная культурная акция. Клио собирается порадовать общественность парой песенок из нового альбомчика.

– Отлично.

Стюард составил на поднос емкости со спиртным и направился к выходу из кают-компании. Сейчас нужно только под любым предлогом задержать Муху и попытаться переговорить с ним. Я приклеилась к стойке, плеснула в стакан коньяку из открытой бутылки и позвала Муху, который тоже собрался уходить вслед за стюардом.

– Мухамеджан! Можно вас на минутку?

Муха привычно осклабился, подошел к стойке, легко вспрыгнул на нее и уставился на сильно подвыпившую женщину:

– Ну?

– Хочу выпить с вами на брудершафт.

– О! Это сопряжено с некоторыми трудностями.

– Неужели?

– Дело в том, что я не целуюсь с женщинами старше пятнадцати и моложе шестидесяти. Это противно моему естеству.

– Встречный вариант: на брудершафт, но без поцелуев.

– Идет.

– Что вы предпочитаете? Коньяк или вино?

– Один черт.

Мы сошлись на коньяке, чокнулись и выпили.

– Зови меня Мухой. Впрочем, меня и так все уже давно зовут Мухой.

– Как тебе корабельные мужички? – спросила я самым невинным голосом, на который только была способна.

– Богатый выбор. – Муха цинично прищелкнул пальцами. – Просто цветник у штаб-квартиры НАТО. А ты уже на кого-нибудь положила глаз?

– Пока присматриваюсь. – Я застенчиво улыбнулась и сделала еще один крупный глоток коньяка – А что ты посоветуешь?

– Ну, не знаю… В зависимости от того, какой тип мужчины тебе нравится.

– А тебе?

– Тебя это интересует?

– Просто хочу, чтобы мы играли на разных полях. Не перебегали друг другу дорогу.

Муха снисходительно посмотрел на меня: подвыпившая девушка под тридцать; наверное, ее можно назвать симпатичной, даже хорошенькой при определенном освещении; никакой косметики, никакого намека на духи, слишком много седины в волосах. Джинсы, бесформенный свитер, скрывающий все, что можно скрыть…

– Ты думаешь, что мы сможем перебежать друг другу дорогу?

– Нет, конечно же, нет. Ты вне конкуренции, мой дорогой. Но, может быть, для меня тоже что-нибудь найдется… Итак, твой тип мужчины.

– Вообще-то я всеядный. Издержки азиатского воспитания, недостаток витаминов, бедный кишлачок возле Пахтаабада в Сырдарьинской области… Тебе о чем-нибудь говорят эти романтические названия?

– Совершенно ни о чем. Но для уроженца… Как ты сказал?

– Пахтаабада, – терпеливо повторил Муха.

– Для уроженца Пахтаабада ты неплохо говоришь по-русски.

– Это мамочка. Моя мама русская, совершенно безумная женщина, бросила родителей-профессоров в Нижнем Новгороде и поехала за папахеном в Узбекистан. У меня отличный папахен, почти бай, то есть председатель исполкома нашего кишлачка. Средневековый узбекский деспот, ничего общего с Абу-Рейха-ном Бируни. Так что маме пришлось обучать меня мировой культуре, трясясь от страха за тандыром. Я же говорю, безумная женщина. И я тоже безумный.

– У нас вообще корабль безумцев, – поддержала Муху я.

А он не так уж глуп, этот молоденький узбек-полукровка. Во всяком случае, не так глуп и поверхностен, как это может показаться на первый взгляд. Я посмотрела на Муху с симпатией. Он сейчас же уловил это: типично женская черта.

– Не вздумай сказать, что тебе нравлюсь я.

– Почему? – Я снова пьяненько хихикнула.

– Потому что… Сама знаешь, почему. Я ведь никогда и ничего не скрываю.

– Именно. Ты и не скрываешь, что ты нагловатый, маленький, хорошенький альфонсик… Я права?

– Конечно, права, – легко согласился Муха. – Но и альфонсики нужны для поддержания равновесия в природе. Равновесия и гармонии. Без альфонсиков скучно, как без бабочек семейства птицекрылов.

– Ого! Ты даже такие тонкости знаешь?

– Еще бы! Я ведь полгода отучился на биологическом.

– А почему только полгода?

– Потому что соблазнил сына ректора, и меня выперли из универа. Теперь вот подрабатываю в компьютерной фирме у патрона. – Муха лукаво посмотрел на меня. – Только предупреждаю, он сразу отпадает. Это моя священная корова, учти.

– И он позволяет тебе бегать на сторону?

– Скажем так, он смотрит на это как на невинные шалости. Сквозь пальцы.

– А как насчет СПИДа?

– Ни боже мой! Я – сторонник безопасного секса. Это высечено золотыми буквами у меня на гениталиях.

– Расскажи мне о нем. – Если уж я ввязалась в это дело, то почему бы не получить дополнительную информацию о Борисе Ивановиче?..

– А что тебя интересует?

– Только общие сведения.

– Ты шпионка корпорации “Майкрософт”?

– А что, похожа?

– Бог его знает, на кого ты похожа… Ни на кого и на всех одновременно, – судя по всему, выпитый коньяк успешно развязал Мухе язык. – Боб… Пардон, Борис Иванович, – он человек конкретный. Специальность, знаешь ли, откладывает отпечаток…

– Я понимаю, электроника, высокие технологии…

– Вовсе нет. Он по первому образованию историк, специализировался на Германии… У него просто оказалась хорошая организаторская жилка…

Я едва не уронила стакан с остатками коньяка: специализировался на Германии, только этого не хватало. Когда я прочла папку Митько, я подумала именно о Германии. Почему я так все связала с этой чертовой Германией, почему я так уперлась в нее? Ведь все может быть не так… Совпадения, совпадения, целые цепи, целые горные хребты, целые Гималаи совпадений… Они могут свести с ума кого угодно…

– И как давно вы знакомы… В смысле, как давно вы живете вместе?

– Подожди, тебя интересуют мужчины или гомосексуалисты?

– А что, это две большие разницы?

Муха добродушно засмеялся:

– Попала, попала! Года три, наверное…

Года три: я судорожно совершала в уме простейшие математические действия и никак не могла получить правильный результат… Года три. Три года. Так, “года три” или “три года”? В конце концов, это совершенно разные вещи. Убийца перестал убивать три года назад. Или “года три” назад? Нет, так не пойдет, его отличительной чертой была пунктуальность: точно обозначенная дата, точно обозначенное время преступления. Три года назад цепочка преступлений прервалась и больше не возобновлялась. Значит, что-то (или кто-то) примирил его с собой. Муха способен примирить с собой кого угодно. Интересно, сколько лет этому мальчику?

– Сколько тебе лет, Муха? Или это тоже запретный вопрос?

– Мне двадцать четыре, – кокетливо сказал Муха.

– Двадцать четыре? – Я сделала удивленные глаза: впрочем, даже наигрывать не пришлось, я действительно была удивлена – Муха выглядел, по крайней мере, лет на пять моложе.

– Могу и паспорт показать. А что, выгляжу моложе? – Беспечно-щенячий вид был гордостью Мухи.

– Намного моложе.

– Есть такой грех…

– Но мне нравятся… м-м… более зрелые мужчины.

– Мне тоже.

– С такими, знаешь ли… Можно, я скажу тебе одну маленькую забавную штучку?

– Валяй!

А теперь соберись, Ева. Все должно быть очень естественным, и ты сама должна выглядеть естественно, – насколько это может позволить себе надравшийся коньяка человек.

– Мой первый мужчина был морячком…

– Очень романтично. Именно поэтому ты здесь?

– Нет… Но у него была шикарная татуировка. Она двигалась, когда мы занимались любовью… Это страшно меня возбуждало. Я и сейчас от этого с ума схожу… От всех этих мужских татуировок.

Муха внимательно посмотрел на меня и рассмеялся:

– Слушай, тогда я знаю, кто тебе нужен… Совместишь приятное с полезным… У кого-то я видел татуировочку… Только вот у кого?.. Черт, и совсем недавно, точно. Я торчал в душе, и… Нет, не вспомнить…

– Может быть, напряжешься?

– Вот что, – Муха почесал переносицу. – Раз пошла такая пьянка, могу оказать тебе услугу. Мы же все-таки представители слабого пола и должны объединяться. Я вспомню у кого. Или в крайнем случае. Слушай, точно, поторчу в душе ..

– Не стоит так воспринимать мои слова, – едва дыша, сказала я.

– Да нет, в этом нет никаких трудностей. Мне и самому интересно поглазеть на обнаженные торсы…

– Ты говорил, что Клио собиралась петь, – перевела я разговор в другое русло.

– Да. То есть не собиралась, а уже поет. Шикарный голос, нужно сказать…

– Уже отошла от дневного происшествия?

– Вполне. Бодра и весела.

– Тогда, может быть, пойдем? Любопытно взглянуть.

– Петь она будет для одного человека. Это ясно. Так что, если хочешь.

Я допила свой коньяк и вдруг неожиданно для себя, так же как и Карпик, громко зевнула. И тут только поняла, как сильно я надралась и как сильно мне хочется спать.

– Знаешь, я, пожалуй, пойду спать, – сказала я Мухе. – Эти чертовы тюлени меня утомили.

* * *

… В коридоре я встретила Макса. Интересно, что он делает на пассажирской палубе, вяло подумала я, ведь экипаж сюда не поднимается… Или я настолько готова, что перепутала этажи? Пардон, палубы…

– Здравствуйте, Макс, – сказала я заплетающимся языком. – Рада вас видеть…

– По-моему, вы уже не в состоянии никого видеть, – добродушно улыбнулся он. – Идемте, я провожу вас до каюты.

– Сделайте одолжение.

– Какой у вас номер?

– Не помню. – Я глупо хихикнула:

– Я вам так покажу…

Он подхватил меня под локоть и поволок по коридору. Добравшись до каюты, я долго возилась с замком. Я возилась бы еще дольше, если бы Макс не забрал у меня ключ и не открыл дверь. Доставив груз по назначению, он еще раз улыбнулся мне и вышел.

…Что-то странное происходило со мной: веки налились свинцом, а глаза совершенно беспардонно слипались. Вот они, свежий воздух, тюленья кровь и брачные игры на палубе… С ума сойти… Муха мне поможет… Поможет найти… Все должно разрешиться в ближайший день, и за убийцей пришлют вертолет.

Несколько минут я как потерянная бродила по каюте. И только потом сообразила, что ищу футболку, в которой обычно спала. Кажется, я сунула ее в чемодан… Или мне это только кажется?.. Я вывалила на пол все содержимое, нашла футболку, преодолевая сонливость, кое-как надела ее и рухнула на койку.

И только потом поняла.

Все вещи были на месте. Все.

Вот только папки, которую я накануне из предосторожности сунула в самый низ чемодана…

Папки старпома Митько в чемодане не было…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОХОТА

– Ева! Ева! Ну проснись же, Ева! – Голос шел издалека, он как будто пробивался сквозь толщу льдов, где сидели тюлени, которых мы убили только вчера… Только вчера – или две недели назад?.. Почему у меня такая тяжелая голова?

– Ева! Проснись, ну пожалуйста!..

Это голос Карпика… Но что здесь делает Карпик?

Я с трудом разлепила веки и увидела перед собой девочку. Увидев, что я подаю признаки жизни, она с удвоенной энергией принялась трясти меня за плечи.

– Просыпайся! Ну!..

– Прекрати меня трясти… Господи, голова разваливается.

– Вставай! – требовательно сказала Карпик.

– Черт возьми, что ты здесь делаешь? И вообще, как ты попала сюда? Я же закрыла дверь … Или нет?

– Нет.

– Нельзя было так надираться… Который час, Карпик?

– Двенадцать.

Я села в кровати и беспомощно уставилась на Карлика:

– Как – двенадцать? Я что, проспала завтрак?

– Нет. – Карпик отошла к умывальнику, набрала в чашку воды и с видимым удовольствием плеснула ее мне в лицо.

– Прекрати немедленно. – Я не успела увернуться, но вода помогла мне прийти в чувство. – Черт знает что, никогда в жизни так погано себя не чувствовала. Сейчас день или ночь?

– День. – Карпик уже собрала мои вещи, которые я в беспорядке побросала на пол перед тем, как провалиться в сон. И теперь протянула их мне.

– Одевайся.

Все еще плохо соображая, я начала машинально натягивать джинсы и свитер. И только теперь поняла, что кровать Вадика всю ночь оставалась нетронутой. Интересно, где он ночевал?

– Ты не видела Вадика? – спросила я.

– Видела Он в бильярдной, дрыхнет на столе.

– Черт, черт, черт… Все перепились, что ли? Как ты сюда попала, Карпик?

– Ты уже спрашивала. Я сказала, что дверь была открытой.

– Проспала завтрак. Вот уж воистину, – не пей вина, Гертруда!

– Ничего ты не проспала. Не было никакого завтрака.

– То есть как эго – не было?

Что-то новенькое в корабельном расписании “Эскалибура”. Интересно, куда смотрит капитан с его культом дисциплины?

– Не было завтрака, и никто ничего не объявлял по радио, – терпеливо объяснила мне Карпик.

– Интересно, куда смотрит капитан?

– Никуда. Капитана нет.

– То есть как это – нет?

– А вот так. Ни капитана, ни команды.

– Что ты несешь?

– Скорее приходи в себя, и пойдем. Сейчас сама убедишься.

Какая-то мысль все время подспудно мучила меня, какое-то воспоминание, связанное со вчерашним вечером…

Папка.

Ну конечно же, папка с документами старпома. Накануне я спрятала ее на самое дно чемодана, надежно укрыла вещами. И вот вчера ее не оказалось. По моему позвоночнику пробежал холодок, но я попыталась успокоить себя, взять себя в руки. В конце концов, это может выясниться в любой момент. “Без паники, майор Кардаш!”, кажется, так назывался тупой венгерский детектив из моего детства. Карпик торопила меня, и, наскоро ополоснув лицо, я отправилась следом за ней.

В коридоре было непривычно тихо. На корабле, даже если он стоит на якоре, всегда присутствует множество звуков, они отражаются от переборок, пола и подволоков, они несутся наперегонки, и в любой момент можно ощутить их нетерпеливое дыхание. Сейчас “Эскалибур” молчал. Судя по всему, Карпик знала, что делает.

– Идем в рубку, – сказала она.

Рубка, или капитанский мостик, была святая святых “Эскалибура”. Только один раз я поднималась туда вместе со всеми пассажирами, в день отплытия. Тогда нам показали все основные службы корабля, и меня поразило обилие приборов, способных оказать честь какому-нибудь “Шаттлу” многоразового использования. В рубке постоянно несли вахту рулевые, механики и кто-нибудь из командного состава. Заходить туда пассажирам запрещалось. Не сделали исключения даже для Карпика, чей внешний вид призван был умилять поросшие шерстью морские сердца.

– Ну в какую рубку, Карпик? Нас же туда не пустят.

– А мы и не спросим. Не у кого спрашивать.

– То есть как это “не у кого”?

– Я же тебе полчаса уже говорю, что на корабле никого нет.

– А мы с тобой?

– Мы – не в счет. На корабле нет команды.

– А куда же она делась? – глупо спросила я.

– Откуда же я знаю?

– Ничего не понимаю.

Так, вяло препираясь, мы наконец-то добрались до рубки. Карпик прошла вперед и смело толкнула дверь.

Рубка действительно была пуста.

Абсолютно пуста.

Она была не только пустой, но и мертвой. Приборы, которые работали всегда, теперь были отключены, экраны погашены, а из всех подручных средств функционировали только внутренний телефон и селекторная связь.

– Давай, – подтолкнула меня Карпик. – Вызови машинное отделение.

– Как же я его вызову?

– А вот, видишь, список телефонов, по отсекам и службам. Прямо с машинного и начинай.

Голова все еще была тяжелой. Скорее поэтому, машинально повинуясь девочке, чем по какой-то другой причине, я щелкнула тумблером и сняла трубку.

– Что говорить? – спросила я у Карлика.

– Скажи, что рубка вызывает центральный пост управления, – сказала Карпик, раздувая ноздри: видимо, эта ситуация безумно увлекала ее.

– Рубка вызывает центральный пост управления, – послушно повторила я и затем добавила уже от себя:

– Ответьте рубке!

Никакого ответа. Ни шороха, ни звука. Холодный, почти космический вакуум.

– Ну? Что я говорила! – Карпик торжествовала. – Еще что-нибудь попробуем?

– Давай! – Виски наконец-то отпустило, и ситуация стала занимать меня по-настоящему.

В течение ближайших трех минут мы попытались пробить все основные службы корабля, и везде с тем же плачевным результатом. В конце концов отозвалась только буфетная кают-компании.

– Алло! – раздался на том конце провода чей-то сонный голос – Алло! Говорите, вас не слышно!..

Я облегченно вздохнула: наваждение кончилось, и все становится на свои места.

– Вот видишь! – подмигнула я Карпику. – А ты говорила, что на корабле никого нет!

– Я не говорила, что на корабле никого нет, – уточнила девочка. – Я сказала только, что на корабле нет команды.

– А кто же тогда со мной говорит? – поймала я Карпика.

– А ты спроси.

Я снова дунула в трубку:

– Кто говорит7

– Дед Пихто. – Голос в трубке звучал раздраженно, а потом он стал глуше, послышался звон стекла: видимо, человек, который разговаривал со мной, что-то уронил. – Вот черт, надо же… Как башка гудит.

Господи, как я его понимала!..

– Ответьте рубке, – уже строже повторила я.

– Чего орать-то! – Кокетливый голос с преобладающими в нем высокими нотами и округлыми окончаниями показался мне знакомым.

– Муха, это ты?!

– Ну! А кто со мной говорит?

– Это я, Ева…

– Ева? Вот здорово! Играем в испорченный телефон, что ли? Ты где?

– На капитанском мостике.

– А что ты там делаешь? Нашла мужчину своей мечты?..

– Муха, ты гам один?

– Я не бываю один, это во-первых… Во-вторых, ищу, чем бы опохмелиться. Здесь разгром, как после войны в Персидском заливе, куда только экипаж смотрит? И жратвы никакой, а уже, между прочим, двенадцать часов, если верить моим “Картье”.

– Экипажа больше нет. – сообщила я Мухе, удивляясь попутно своей невесть откуда взявшейся истерической веселости.

– Как это – нет? А где он?

– Не знаю… Мы здесь вдвоем с Карликом… Мы прозвонили все службы, нигде никого нет… Мы к тe6e спускаемся… Отбой.

Я повесила трубку.

– Ну, что? – нетерпеливо спросила у меня Карпик.

– Во всяком случае, на корабле, кроме нас, есть еще Муха.

Передо мной, за стеклом рубки, лежало море, покрытое льдами, сверкающими на солнце. Ни единого следа человеческого присутствия, никакой суеты, только величие и покой. Вчера льды казались всего лишь деталью пейзажа, рекламной экзотикой, необходимым дополнением к стакану коньяка, не больше. Теперь они доминировали во всем. Казалось, что “Эскалибур”, покинутый экипажем, уткнулся в берег вечности. Остановился у начата времен. Или у их конца.

Карпик возилась возле приборов, которые не подавали никаких признаков жизни. Пропал экипаж, ни одна из многочисленных систем не работает.

Что же все-таки происходит, в конце концов?!

– Ну что, пойдем? – спросила я у Карлика. Дольше оставаться в рубке не имело никакого смысла. Может быть, потом, когда хоть что-то выяснится…

Карпик пристально посмотрела на меня и рассмеялась:

– Ты похожа на енота, Ева!

– Ну да, на енота, только наоборот. У него черные круги вокруг глаз, а у тебя белые.

– Ничего не понимаю, о чем ты говоришь?

– Сейчас я что-нибудь найду… Какое-нибудь зеркальце, и ты посмотришь.

Почему Карпику пришла в голову мысль искать такую невинную вещь, как зеркальце, в рубке, я никак не могла понять. И почему мое лицо вызвало смех? Может быть, это всего лишь нервная реакция на происходящее? Но почему тогда я сама не ощущаю никакого беспокойства, никакой паники? Разве что легкое покалывание в висках.

Никакого зеркальца Карпик не нашла, зато на свет божий был извлечен вахтенный журнал. Последняя запись датировалась полуночью, когда на вахту заступили второй помощник Суздалев и рулевой матрос Хейно. Ничего особенного в записях не было: вахту сдали – вахту приняли. Никакого намека на происшедшее. Я вспомнила, что именно в рубке находился один из двух радиотелефонов, поддерживающих спутниковую связь с портом. Самым естественным будет связаться с береговыми службами, выяснить, если это возможно, ситуацию. И запросить помощи. Как – я не знала, но, в конце концов, это дело техники…

И тут меня поджидала первая неожиданность, переводящая все происшедшее ночью из разряда мистики в разряд детектива средней руки: радиотелефон спутниковой связи тоже отсутствовал. Я оставила эти знания при себе, чтобы лишний раз не пугать девочку. Прихватив вахтенный журнал, мы направились в кают-компанию.

…Муха сидел на стойке и болтал пальцами в банке с огурцами.

Нас с Карпиком он встретил аплодисментами: истеричная веселость, которую я так тщательно подавляла в себе, исходила от него волнами.

– Только не нужно говорить, что на корабле не осталось никого из экипажа. Мне уже об этом сообщили.

– Кто? – спросила Карпик.

– Наш добрый друг Андрей. Он искал что-то болеутоляющее для своей женушки. После вчерашнего перепоя она даже подняться не может.

– Значит, нас уже пятеро, – произвела я в уме нехитрые подсчеты.

– Шестеро, – поправила Карпик. – Твой Вадик дрыхнет в бильярдной.

– Тогда уж считайте, что девять. Мой патрон у себя в койке, а дражайший губернатор полчаса назад рвал и метал. У него на сегодня назначена связь с областью…

Теперь, во всяком случае, объясняется исчезновение радиотелефона. Губернатор, так же, как и мы с Карпиком, поднялся в рубку, никого там не нашел и взял телефон. Наверняка он уже провел переговоры и вопрос с береговыми службами можно считать решенным.

– Кроме того, наш Уэйн Гретцки уже два часа как разминается в спортзале… По-моему, похолодало, вы как думаете, девчонки?

Только теперь я почувствовала, что в кают-компании действительно прохладно. Скорее всего это связано с двигателями. Судя по звенящей тишине на “Эскалибуре”, основной двигатель, который работал всегда, даже последние два дня – с тех пор как судно стало на якорь, – выключен. А он снабжает весь корабль теплом и электропитанием.

– Кстати, что у нас со светом? – спросила у Мухи я.

– Ничего. Света нет. Я уж тут пытался подогреть чайник… Пустые хлопоты.

Только этого не хватало! Если двигатели отключены, то температура на корабле начнет медленно, но верно падать. И вполне может упасть до нуля – естественный температурный фон окружающей среды. От подобной перспективы я даже поежилась. Надежда только на то, что Распопову удалось связаться с берегом (о пропавшем экипаже я старалась не думать, у нас еще будет время обсудить эту ситуацию детально).

– А может, они где-то спрятались? – высказала предположение Карпик.

– Отличная мысль, – воодушевился Муха. – Играем в прятки. Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать… Ева, уйми свое маленькое чудовище.

Губы Карпика задрожали.

– Не стоит ссориться, – примирительно сказала я – Сейчас нужно собрать всех, кто есть на корабле. Я поднимусь в рубку и сообщу по селектору.

– Я с тобой, – тут же сказала Карпик.

* * *

…Первым, кого мы встретили в коридоре, был губернатор Распопов. Еще ни разу я не видела его таким взволнованным.

– Объясните мне, что происходит, Ева? – Всегда галантный, он на этот раз забыл даже поздороваться. – Мало того, что я проспал, и меня даже не разбудили… Хотя у меня была договоренность с капитаном! Я поднимаюсь в рубку – и что же? Ни одного человека, и телефона нет на месте…

– Но разве… Разве не вы его взяли?

– Я? С какой стати я должен был его брать? Ситуация переставала быть забавной. Но и паниковать раньше времени не имело смысла.

– Вот что, Николай Иванович, идите в кают-компанию. Сейчас я попытаюсь собрать всех, и мы обсудим создавшееся положение.

Распопов посмотрел на меня с удивлением: с какой с гаги эта дамочка из обслуги, бедная родственница, сомнительная кинематографисточка качает здесь права, – именно эти чувства незамедлительно отразились на его обрюзгшем от чрезмерного обладания властью лице. Но Распопову хватило ума и сил не вступать со мной в полемику, он все еще остро переживал вероломство командного состава корабля. Карпик проводила его насупленным взглядом и все оставшееся время молчала. Я попыталась расшевелить ее:

– Ну, что с тобой? По-моему, это даже интересно. Разве ты не об этом мечтала?

– Только об этом и мечтала. Остаться с ним вместе. Видишь, какая у него рожа… Он же убийца… Столкнет еще кого-нибудь или придумает чего похлеще…

Карпик не забыла эту нашу секретную, хорошо законспирированную игру в поиски убийцы. В отличие от меня. За всеми утренними перипетиями я даже не вспомнила о папке Митько.

Папке, которая лежала на самом дне чемодана и так неожиданно исчезла. Ее исчезновение – это было первым, о чем я подумала, оторвав голову от подушки. Скомканные мысли, посаженные в клетку разваливающейся от боли головы, – сегодня утром меня почти не испугало ее исчезновение. Возможно, я просто не нашла ее, возможно, она устроилась между футболками, возможно, я просто переложила ее в другое место, например под матрас, – действительно, почему бы не переложить ее под матрас или вообще вернуть на законное место в спасательную шлюпку… Но сначала ее нужно найти… И лучше не думать об этом. Потом. Все будет потом. Интересно, что думает по этому поводу убийца старпома, – если он все еще на корабле? А если он все еще на корабле, то моя задача несколько осложняется: пока не выяснится, что произошло с экипажем, я даже не смогу обратиться за помощью к капитану, на которую рассчитывала.

– Я не хочу здесь оставаться, – сказала Карпик.

– Ну, что делать…

– Я не хочу здесь больше оставаться. Не хочу, не хочу, не хочу… Мне не нравится здесь. Не хочу..

Я уцепилась за этот непонятный каприз Карпика, как за спасательный круг. Ее невесть откуда взявшееся упрямство вдруг вызвало во мне раздражение и глухой протест. И я сказала то, чего не должна была говорить. Я сказала это и сразу почувствовала, как становлюсь пугающе похожей на всех ее ненавистниц-подружек из всех ее колледжей и закрытых интернатов. Для несчастных богатеньких привилегированных детей. Тех самых чистеньких девочек, которые издевались над хромотой Карпика, над ее маленькими глазами и плохо промытыми волосами. Я так и видела их – здоровеньких, румяненьких, с крошечными сапфирами в ушах, – их, которые просто из смеха и жестокости подкладывали Карпику кнопки на сиденье и заливали пенал немецким обувным клеем. Я так и видела их – и на секунду стала одной из них. Одной из волчьей стаи жестоких красавиц. Я схватила Карпика за плечи и жарко выдохнула ей в лицо:

– Ты меня уже достала! Не хочет она оставаться! Что ж ты не улетела на вертолетике в свою Полинезию вместе со своим драгоценным папочкой? Он же здесь на дерьмо исходил, так хотел вырваться. Что ж ты упустила такую возможность – уже вчера бы была в Москве. И не ныла бы мне сейчас на ухо… Ныть будешь своему папаше! Он тебя, наверное, обыскался.

– Не обыскался! – закричала Карпик, и этот крик моментально отрезвил меня. – Не обыскался! Ему плевать на меня! Знаешь он с кем?

Я знала – с кем. Не зря вчера Клио собиралась попробовать свой голос. Не зря она собиралась наточить его, как нож. Чтобы вонзить его в сердце банкира. Чтобы красно-черный лемур на ее виске сыто облизнулся, только и всего.

– Знаешь он с кем? – Карпик не могла остановиться. – Он сейчас с Клио! Он сейчас спит с этой сукой Клио!

– Господи, что ты несешь?

– Ты не знаешь… Я… Когда я проснулась, я сразу поняла, что он не ночевал… Я пошла к тебе, я думала… Думала, что он у тебя. Я приходила к тебе, в первый раз… Хотела разбудить тебя… У тебя и дверь была открыта… Я будила, будила… Но ты не просыпалась… Я так хотела. – Она всхлипнула. – А потом пошла к ней…

Чтобы остановить этот поток слов, я крепко прижала Карлика к себе и сразу же почувствовала, как кричат, как ворочаются ее тонкие позвонки.

– Успокойся, пожалуйста!..

– Я пошла к ней и открыла ее дверь этим паршивым ключом… А они лежали на полу, голые, они спали. Они спали вместе, они даже одеялом не накрылись… И папа, он ее обнимал…

– Ну, все!

– Я не хочу больше здесь оставаться!

– Хорошо, мы уедем сразу же. Как только свяжемся с берегом. Сегодня же…

– Ты обещаешь мне?

– Да.

– Ты обещаешь мне никогда на меня не кричать?

– Да, моя хорошая… Да… Прости меня.

Слезы Карлика моментально высохли. Сжав губы, она освободилась от моих объятий, – и я в который раз поразилась прихотливой смене ее настроений.

– Тогда идем – сказала Карпик полузадушенным, обессилевшим голосом.

* * *

…Пока мы добирались до рубки, меня не оставляло ощущение нереальности происходящего: оно казалось сном, чересчур детализированным, но все-таки сном Я поймала себя на мысли, что мне хочется сейчас же, немедленно прервать его или, во всяком случае, перебраться в другой сон, менее эксцентричный.

– Интересно – спросила я у Карлика, – это я в твоем сне или ты в моем?

– Думаешь, всего этого нет? – серьезно спросила Карпик.

– Думаю, что нет… Или так: десять против одного – сейчас мы приходим в рубку, а капитан уже на месте, возле своего штурвала. Нам делают втык за несанкционированное вторжение на служебную территорию. И депортируют в кают-компанию обедать. Тем более что по корабельному расписанию обед должен состояться через полчаса.

– Сто… Нет, тысяча против одного, что в этой дурацкой рубке никого нет. – Карпик проявила завидное здравомыслие. – Ты же знаешь, Ева, что чудес не бывает.

– Неужели? – Ко мне вернулось мое истерически веселое настроение. – А то, что мы проснулись утром и не застали никого из экипажа, – разве это не чудо?..

Перед дверью на мостик мы остановились и прислушались: по рубке явно кто-то прохаживался.

– Ну, что, – подбодрила я Карпика. – Одновременно просыпаемся, и все становится на свои места…

Больше всего желая именно этого, я толкнула дверь.

И увидела Антона.

Такой же всклокоченный, как и встреченный нами в коридоре губернатор, он стоял перед никому теперь не нужными навигационными приборами. И на лице его прочно держалось выражение сосредоточенной скуки. Беглого взгляда на нейрохирурга было достаточно, чтобы сообразить, что все эти приборы для него – филькина грамота.

– Добрый день, – вежливо сказала Карпик. Она уже окончательно пришла в себя, и слезы высохли. Только на щеках остались бороздки.

– Уж не знаю, добрый ли… – промычал Антон, – кто-нибудь объяснит мне, что происходит?

– Боюсь, что всех, кто может что-то объяснить, мы некоторое время не увидим. Надеюсь, что короткое. – Я деловито подошла к трубке внутренней связи. – Нужно собрать всех и подумать над тем, что произошло.

– Я уже объявил, – сказал Антон. – Сбор через двадцать минут в кают-компании. Посмотрим, кто явится…

* * *

…Явились все. Или почти все – не хватало только Клио и Сокольникова. По здравом размышлении все сошлись на том, что беспокоить парочку не стоит: уж очень хороша была вчера Клио, подключив к обольщению банкира-спасателя тяжелую артиллерию своего голоса. Впрочем, о вчерашнем дне никто не вспоминал. Все предпочитали думать о сегодняшнем утре. И больше того – о сегодняшней ночи.

Без Клио и Сокольникова, а также Вадика, которого не удалось разбудить даже героическими усилиями Филиппа и Антона, в кают-компании оказалось двенадцать человек. Все пассажиры “Эскалибура”, и ни одного члена команды. Усевшись в дальнем углу кают-компании, я наблюдала за происходящим и каждую секунду ловила себя на глупой улыбке, совершенно противопоказанной сложившемуся положению вещей. Во-первых, мне стал ясен смысл потешной реплики Карпика насчет енота. Почти у каждого под глазами залегли белые круги, и я в конце концов все-таки сообразила, что это не что иное, как предательские метки вчерашней охоты на тюленей. Солнце, льды, открытая вода, солнцезащитные очки сделали свое дело: к неискушенным лицам намертво приклеился загар, чья граница как раз и проходила по линии солнцезащитных очков. Это делало внешность совершенно несерьезной, но, как ни странно, в кают-компании никто и не стремился к особой серьезности. Больше всего все это сборище пассажиров напоминало мне детей, оставшихся дома без родителей.

Было время обеда с его накрахмаленными скатертями, салфетками в кольцах и раз и навсегда заведенным ритуалом. После случившегося и ритуал, да и сам обед пошли к черту, не было ни обычного Шопена для улучшения пищеварения, ни перемены блюд, ни стюарда Романа. Его обязанности взяли на себя Муха и Витя Мещеряков. В буфетной кают-компании они наделали бутербродов с сыром и колбасой (к счастью, весь продуктовый запас, в отличие от экипажа, остался в неприкосновенности); оттуда же были принесены сок и спиртные напитки.

Бутерброды были немедленно расхватаны, и дискуссия началась. Но ей предшествовала некоторая заминка. Никто не знал, с чего начать.

Обязанности председательствующего взял на себя Антон.

– У кого-нибудь есть соображения по поводу случившегося? – обратился к пассажирам он.

– Это просто форменное безобразие. – Губернатор, ходивший из угла в угол кают-компании, начал совершенно с другого конца. – Просто произвол! У меня на сегодняшнее утро назначена связь с областью, это, между прочим, государственное дело. Государственное и подсудное!

– И почему только у нас все государственные дела всегда бывают подсудными? – обезоруживающе улыбнулся Лаккай, как истинный российский политик, налегавший на бутерброды с икрой.

– Оставьте ваши замечания при себе! – Распопов казался не на шутку взволнованным, он и не скрывал эмоций. – Я их всех под суд отдам!

– Ну, сначала нужно найти тех, кого вы собираетесь отдать под суд, – рассудительно сказал Антон. – Лично мне эта ситуация совершенно непонятна.

– Я знаю только то, что двигатель не работает. Значит, ни света, ни тепла нам не видать как своих ушей. Сейчас здесь восемнадцать градусов. Не знаю, сколько их будет, если команда не найдется в течение суток. У нас есть перспектива замерзнуть. – Муха произнес это намеренно громко и отхлебнул джин из бокала: видимо, для того, чтобы не замерзнуть раньше времени.

– Это просто бред какой-то! Это невозможно. – Нервы у губернатора оказались неважными. – Что значит – “замерзнуть”? Я заплатил бешеные деньги…

– Уж не из бюджета ли вашей многострадальной области? – снова подал голос Лаккай.

На этот раз Распопов даже не удостоил Лаккая взглядом.

– Я заплатил бешеные деньги, впрочем, как и все здесь присутствующие… И что получается в результате? Мы стоим посреди моря, обездвиженные и лишенные возможности позвать на помощь… Как знаете, а по приезде я буду вынужден прикрыть это туристическое, с позволения сказать, агентство! Они у меня будут кровью харкать… Я их по судам затаскаю!

– Руки коротки! – Муха тоже решил ввязаться в дискуссию.

– Что? – не понял губернатор.

– Руки коротки, говорю. До суда еще добраться надо. Передай-ка мне колбаски, папаша!

Губернатор так покраснел, что на секунду мне показалось, что его хватит апоплексический удар. Он подошел к Мухе и потряс кулаками у него перед лицом:

– Ты как со мной разговариваешь, щенок?!

– О, видишь, роднуля, наши позиции стремительно сближаются. – Муха допил джин и рыгнул прямо в лицо Распопову.

Как ни странно, но это удивительным образом подействовало на губернатора: он моментально замолчал и удалился в противоположный от меня угол кают-компании.

– Не хватало, чтобы мы сейчас начали оскорблять друг друга – Антон снова призвал всех к порядку. – Это нисколько не объясняет нам случившегося. Неужели ни у кого нет мало-мальски приемлемой версии?

– Лангольеры? – тихо сказала Карпик. Так тихо, что ее услышали все. Даже толстый Альберт Бенедиктович, слопавший под шумок уже десяток бутербродов, перестал жевать.

– Что ты сказала, девочка?

– Вы читали Стивена Кинга?

К стыду всех собравшихся, никто из умных и занятых людей Стивена Кинга не читал. Только Мухе удалось вспомнить, что когда-то он просмотрел по видео фильм ужасов “ОНО”.

– А Кинг-то здесь при чем? – спросил у Карлика Антон. – Это, насколько я понимаю, мистика, да?

– Именно, – подтвердил Муха – А вы как-то по-другому расцениваете сложившуюся ситуацию? Валяй, Карпик, добивай нас Стивеном Кингом.

– Значит, так. – Карпику явно льстило внимание взрослых, даже на обычно бледные щеки взошел легкий румянец. – Там была такая история. Летит самолет с пассажирами… Несколько человек из них засыпают во время полета. А когда просыпаются, то обнаруживают, что на борту никого нет, – ни пассажиров, которые не спали, ни экипажа… А сам самолет летит на автопилоте.

– Куда же делись пассажиры? И команда? – Альберт Бенедиктович проглотил большой кусок салями и почесал подбородок.

– Исчезли. Так же, как и у нас на корабле. – Карпик торжествовала. – Когда все проснулись, то оказалось, что ничего и никого нет, валялись только всякие металлические части, часы, например, детали от сердечных клапанов. Больше я не помню что…

– У нас, слава богу, все чисто… Никаких деталей от сердечных клапанов, – сказал Распопов.

– Ну, зло имеет тенденцию модифицироваться и совершенствоваться. – Лаккай посмотрел на Антона. – А что по этому поводу скажет наш уважаемый доктор?

– Ничего. Оставим эти безумные идеи на совести писателей-фантастов.

– Хотелось бы… Но то, что сейчас происходит, – это и есть безумие. Я имею в виду исчезновение экипажа. Так что там было дальше, в этой твоей книжке, девочка? – Лаккай ободряюще улыбнулся Карпику.

– Дальше все было очень плохо. На них напали Лангольеры… Это те, кто жрет время. В общем, я не очень хорошо поняла, но это такие страшные зубатые шары… Они, те люди, которые остались в живых, они спаслись, не все, конечно…

– Да ладно вам. Это же все литература. Мистика чистой воды. Если бы мы барахтались в Бермудском треугольнике, это еще имело бы смысл… Но здесь, в нашем родном занюханном Охотском море… Нет. – Муха призывно посмотрел на нейрохирурга. – Ведь точная наука отрицает мистику, а, доктор?

– Во многом она на мистике и базируется, – осторожно сказал Антон. – Но я думаю, что это не тот случай. Существует более приемлемое объяснение. Я думаю, мы его найдем.

– Они уехали на охоту, – высказала предположение Карпик.

– Нет, – вступил до этого молчавший хоккеист Мещеряков. – Это отпадает. Я делал пробежку по палубе, как раз час назад. Все боты на месте. И шлюпки тоже. Так что никто из экипажа не мог покинуть корабль и уйти морем.

– Тридцать человек экипажа. – Антон обвел всех присутствующих глазами. – Тридцать или около того. Пропало больше людей, чем осталось. А вы говорите – Лангольеры.

– Во всяком случае, начало выглядит похожим, – рассудительно сказал большой любитель охоты и экстремальных видов отдыха Филипп. – Это даже покруче, чем кенийское сафари, должен вам признаться. Кстати, почему мы все… заметьте, все до единого проспали завтрак?

Невинный на первый взгляд вопрос произвел впечатление разорвавшейся бомбы. В кают-компании повисла тишина. Все смотрели на себя совершенно новыми глазами: помятые лица, припухшие веки, не слишком прибранные волосы.

– Точно. – Мещеряков щелкнул пальцами. – А со мной вообще такое первый раз. У меня режим… И вообще биологический будильник внутри. Каждый день я встаю в шесть утра, что бы ни произошло. А сегодня, черт его дери. Открываю глаза, а на будильнике двенадцать.

– А если накануне вы… м-м… приняли на грудь? – осторожно спросил адвокат Альберт Бенедиктович.

– Я не принимаю на грудь. Опять же режим.

– Разве?..

Мещеряков смутился: вчера, поддавшись всеобщему бурному ликованию после охоты, он выпил несколько бокалов пива, – это видели все, отпираться было бессмысленно.

– Ну, успокойся, братишка, твоему играющему тренеру мы ничего не скажем, – схохмил Муха. Но на это уже никто не обратил внимания.

– В любом случае, вчера мы все здорово поддали.

– Ну, не все, – наконец-то выступила я и повернулась к Карпику. – Вот Карпик, например, ограничилась шампанским. Всего лишь одним бокалом.

– Хорошая девочка, радость папы. – Муха ласково потрепал Карпика по голове, а я заметила, что по лицу Карпика пробежала гримаска боли – напоминание о вероломном отце, который лежит сейчас в объятиях ненавистной ей женщины, все еще было неприятно.

– Помнишь, Карпик, что ты мне сказала вчера вечером?

– Когда?

– Когда я проводила тебя до каюты. Ты сказала, что страшно хочешь спать.

– Это правда. Я правда хотела спать. Просто заснула и проспала до утра. И ничего мне не приснилось, а так не бывает, чтобы мне ничего не снилось…

– Когда ты сегодня проснулась?

– Ну, не знаю… Не смотрела на часы…

– Ко мне ты пришла в двенадцать, правда? – Я вспомнила все то, что бросила мне в лицо Карпик перед рубкой: она проснулась, не нашла отца, отправилась ко мне, попыталась разбудить меня… У нее это не получилось… Почему это у нее не получилось, ведь я обычно сплю очень чутко – привычка, которая выработалась у меня за последние пару лет… Ладно, сейчас не стоит анализировать именно это… Значит, она не смогла разбудить меня. Вернулась к себе в каюту. Отца по-прежнему не было. Тогда она отправилась в бильярдную, нашла там спящего Вадика. И только потом решилась открыть каюту Клио своим ключом. На все это могло уйти полчаса-час, максимум…

– Все это очень мило, но какая разница, когда и как мы все проснулись? – Губернатор все еще переживал отсутствие связи.

– Дело не в том, как мы все проснулись, а в том, как мы все заснули, – сказала я и явственно вспомнила, что с трудом добралась до кровати. Я, которую в свое время дюжие молодцы учили пить и не пьянеть, я, которая могла вылакать литр водки и сохранить при этом ясность сознания… Что-то здесь было не так.

– Как и с кем, – поддержал меня Муха и бросил быстрый томный взгляд на мужа Аники Андрея. Он еще находил в себе силы вести наступление по всем возможным фронтам. Андрей покраснел и закрылся стаканом с разбавленным виски.

– Самое время это обсуждать, – поморщился губернатор.

– Пардон, оговорочка вышла. – Мухе нравилось задирать всех, кто попадал в поле его зрения. – Почти по папе Фрейду. Я хотел сказать не “с кем”, а “где”.

– Где? – Кажется, я начинала понимать Муху.

– Буду откровенным.

– Может быть, не стоит? – У несчастного муженька Аники сдали нервы.

– Отчего же? Я, например, свалился прямо здесь. У этой стойки. Это, конечно, свинство, но что поделаешь… Признаюсь.

– Я тоже, – робко подал голос хоккеист Мещеряков. – Глаза продрал, а надо мной Австралия и Новая Зеландия. Можете себе представить, за глобус завалился.

От этого неожиданного откровения все рассмеялись, и напряжение, царившее в кают-компании, ушло. Но, как оказалось, ненадолго. С Альбертом Бенедиктовичем, который доедал бутерброды с икрой, и Карпиком произошел маленький инцидент. Проголодавшаяся Карпик протянула было руку к блюду с деликатесами, но тут ее опередил меланхоличный адвокат, коршуном набросившийся на последний кусок. Впрочем, он тут же исправился и, вздохнув, великодушно отдал девочке спорный бутерброд. Но эта гастрономическая жертва не произвела на Карпика никакого впечатления.

– Вы много едите! – укоризненно сказала она адвокату. – Это вредно.

– Что поделаешь, девочка, – извиняюще улыбнулся тот и поскреб бороду. – Как говорится, все, что есть хорошего в жизни, либо незаконно, либо аморально, либо ведет к ожирению… Это как раз тот самый случай…

– Вон, у вас даже сыпь появилась от жадности.

– Что эго ты такое говоришь?

– Сами посмотрите!..

Откровенное хамство Карпика вызвало у Альберта Бенедиктовича странную реакцию: вместо того чтобы рассердиться, он страшно обеспокоился. Настолько, что подошел к зеркалу, висящему на стене над музыкальным центром, и, пыхтя, внимательно осмотрел свою круглую бородатую физиономию.

– Как же я сразу не догадался! – Он хлопнул себя по блестящей лысине. Хлопок был таким сильным, что все воззрились на адвоката.

– Что с вами, Альберт Бенедиктович? – спросил Антон.

– Ладно – я… Но вы-то, вы-то доктор! Могли бы сразу сообразить.

– Что сообразить?

– Видите, что у меня с лицом?

Теперь уже вся кают-компания начала пристально рассматривать адвоката: лицо его, во всяком случае не скрытая бородой часть упитанных щек, было покрыто мелкими прыщиками.

– Как вы думаете – что это? – обратился адвокат к Антону, как к единственному представителю медицины.

– Не знаю. Что-то типа аллергии. Реакция на солнце, возможно – на льды… Здесь совершенно другие широты, и ваш организм именно так реагирует…

– Чушь! – перебил Антона адвокат. – Это действительно аллергия. Но не на солнце, а на барбитураты.

– Не понял, – удивился Антон. – При чем здесь снотворное?

– А у меня всегда была именно такая реакция. Я одно время принимал барбитал, у меня были проблемы со сном… А потом пришлось отказаться… Вот из-за этой самой кожной сыпи. Аллергии то есть. Та была в точности такая же… Это стопроцентное действие барбитуратов.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Антон, уже понимая, что именно хочет сказать адвокат.

– Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что они нас… Они нас просто усыпили… Как каких-нибудь кроликов…

– Зачем? – Я даже не расслышала толком, кто именно задал этот вопрос. Он повис в воздухе, растекся вместе с сигаретным дымом по всем углам кают-компании. Я вдруг вспомнила, как вчера вечером зашла сюда и увидела стюарда, который разливал спиртное по стаканам; тогда мне показалось, что, увидев меня, он что-то сунул себе в карман.

Нет. Мне не показалось. Теперь я была полностью в этом уверена. Как мило он разносил все это шикарное пойло: белые перчатки офицера национальной гвардии, надраенный поднос, лживая улыбка, вздрогнувшие плечи: “Фу, черт, ты меня напугала”… Да еще этот Ортега-и-Гассет в свободное от грязных тарелок время… Но не я одна вдруг вспомнила о стюарде.

– Этот официант, он мне сразу не понравился, – сказал адвокат, и я вспомнила Вадика Лебедева, который на дух не выносил смазливого Рому: в чем, в чем, а в интуиции ему не откажешь…

– Его рук дело, никого из команды вчера в бильярдной не было…

Голоса тасовались, как карты в колоде, и я уже не знала, какой кому принадлежит. А потом в щель наступившей на доли секунды тишины снова влез Антон с единственным вопросом:

– Но зачем?

– Может быть, вернемся к варианту “Лангольеров”, – предложил малодушный Филипп. – В конце концов, варианты “Почему?” и “Что произошло?” гораздо менее опасны, чем вариант “Зачем?”.

Несколько секунд все переваривали уж слишком философскую подачу мысли. Первым сдался Антон:

– Филя, не будь убийцей. Объясни, что ты имеешь в виду?

– Ну, с мистикой все более или менее понятно. Никто не виноват, и остается только ждать развития событий и надеяться, что самое страшное уже случилось. И все мы по каким-то причинам остались живы… Следовательно, нижняя точка пройдена, и сейчас начнется медленное возвращение. Если мы берем вариант “Зачем?”, что исключает присутствие высших сил, тогда придется признать, что с нами умышленно поступили именно таким образом… А следовательно, это не окончание романа, как в первом случае, а всего лишь его начало. И каким он будет, не знает никто, кроме людей, которые стоят за всем этим…

– Тогда это не “Лангольеры”. – Карпик подошла ко мне и обняла меня за плечи. – Это не “Лангольеры”, а “Десять негритят”. Как ты думаешь, Ева?

И снова, в который раз за последний час, все замолчали. Первым нашелся знакомый с творчеством Агаты Кристи Альберт Бенедиктович. Он мрачно посмотрел на Карпика:

– Лучше бы ты была двоечницей, девочка. И не умела бы читать.

– Что это еще за негры? – снова напомнил о себе губернатор. – Что это вообще за издевательство над здравым смыслом?

– Помолчи, папаша! Не до тебя сейчас. – Муха стремительно наглел.

– В общем, весьма похоже. – Филипп прошелся по кают-компании, закинув руки за голову. – Весьма-весьма… Там был остров, здесь – корабль. Оттуда невозможно было выбраться, здесь примерно тот же вариант, если команда не объявится в ближайшее время. Есть только два сомнительных пункта. Во-первых, все люди, которые приехали на остров, если мне не изменяет память, были преступниками. И второе – среди них был убийца.

– Блеск! – восхитился Муха – Голливуд отдыхает! Мне нравится эта идея. Давайте каяться, пока нас не пришпилили!

Легкомысленное настроение Мухи передалось всем, и сказанное Филиппом все восприняли как милую шутку. И даже с готовностью рассмеялись: особенно преуспел в этом Альберт Бенедиктович, сразу же начавший протирать свою обильно вспотевшую лысину носовым платком. Я не отрывала взгляда от этой блестящей, как поднос стюарда Романа, лысины. И с тяжелой тоской думала о том, что в одном Филипп прав: среди нас есть убийца. И об этом в кают-компании знают только двое – я и он сам. Есть еще Карпик, но она в этой игре сидит на скамейке запасных…

– И что там было дальше по сюжету, Карпик? – спросил фотограф у девочки.

– Дальше им всем объявили, что они виновны, – с готовностью начала Карпик. – И сказали, что всех уберут…

– Ну да, – перебил девочку Муха. – У нас все будет проще… Сейчас раздастся стук в дверь, зайдет следователь по особо важным делам и зачитает нам наши права.

Он даже не закончил фразы, когда раздался стук в дверь.

…Альберт Бенедиктович, посеревший, как кусок необработанного холста, выронил недоеденный бутерброд, Муха присвистнул и нервно расхохотался. Все остальные хранили молчание.

Стук повторился снова, и Антон взял инициативу на себя.

– Да! – крикнул он сдавленным голосом. Дверь распахнулась, и на пороге появился рефмеханик Макс.

– Макс! – Предательница Карпик тотчас же забыла про меня и бросилась к нему.

Появление в кают-компании одного из членов экипажа сразу же перевело ситуацию в разряд юмористических. Никто больше не смотрел друг на друга, всем было стыдно за то действо, которое разыгрывалось здесь на протяжении последнего часа. Чего только в голову не придет сильно надравшимся пассажирам! Сейчас Макс, вполне реальный и, как всегда, спокойный, прояснит нам ситуацию, и все станет на свои места… Первая ласточка возвратилась в гнездо, за ней можно ожидать всю стаю…

– Что происходит, господин матрос? Вы можете нам объяснить, почему утро началось с подобного рода издевательств? – Распопов, страдающий от отсутствия связи с Большой землей, решил выместить всю злость на механике. – Почему большие люди, заплатившие большие деньги, вместо полноценного отдыха получают головную боль? Вы, как представитель экипажа, несете за это персональную ответственность. Я уже не говорю о капитане, с которым еще разберутся соответствующие инстанции.

– Давайте сначала разберемся сами, – примирительно сказал Макс, но его шрам угрожающе дернулся.

– Где экипаж? – напрямик спросил Антон.

– Я бы тоже хотел это выяснить. Мне заступать на вахту в четыре, но никаких указаний я не получил. Судя по всему, все вахты на сегодня отменены…

– Вы хотите сказать… Вы хотите сказать, что не знаете, куда делась команда?

– Нет. Иначе бы я сюда не пришел.

– И что вы единственный человек, оставшийся на судне?

– Ну… Если не считать всех вас, – похоже, что да. Во всяком случае, сегодня я никого не видел. – Макс подошел к стойке и плеснул в стакан пассажирский коньяк – Вы позволите?

– Вы можете объяснить, куда делась команда?

– Нет.

– И почему вы остались? – Антон проявил недюжинную хватку профессионального дознавателя.

– А что, я не должен был оставаться? У меня контракт до конца рейса, так что в любом случае я никуда не могу деться с корабля.

– А все остальные могли?

– Ума не приложу.

– У всех остальных тоже был контракт?

– А как вы думаете?

– Да… А где хранятся все контракты?

– Там же, где и документы экипажа. У третьего помощника. Хотите его навестить?

– Не мешало бы. Может быть, нужно начать прямо с капитанской каюты?

– Это нарушение корабельного устава, – сказал Макс.

– А капитан, покинувший судно, – разве он не нарушил устав?

– Возможно…

Оживленный диалог с механиком явно заходил в тупик.

– Хорошо, Макс. Мы на корабле люди новые… Сухопутные крабы, так сказать… Но вы профессиональный моряк. Скажите, может ли весь экипаж бесследно покинуть судно? Проще говоря, исчезнуть?

Макс выпил коньяк и обвел всех присутствующих разбойным взглядом.

– Как вам сказать… – И, не говоря ни слова, направился к шкафу, стоящему в углу кают-компании. За его стеклом сиротливо стояла тощая стопка книг. Макс вытащил одну из них и привычно раскрыл на нужной странице. – Вот, пожалуйста: большой парусный корабль “Морская птица”. 1850 год. Судно появляется у берегов города Ньпорт, штат Род-Айленд. Выброшено морской волной на рифы без всяких повреждений. Экипаж судна бесследно исчез, осталась только собака. При этом на плите находился кипящий чайник, а в кубрике еще стоял табачный дым. Судовой журнал и документы на груз оказались в полном порядке. А вот еще один корабль, “Джеймс Честер”. 1855 год. Дрейфовал без экипажа в северной Атлантике. Капитан и команда бесследно исчезли, при этом ни одна шлюпка не была спущена на воду… 1965 год, судно-база “Рескю”… 1978-й, теплоход “Данмор”… Продолжить?

– Не стоит, – сорвался на фальцет губернатор Распопов. – Вы тут нам сказки не рассказывайте, а немедленно свяжитесь с берегом.

– Я бы с удовольствием. Только вот телефонов нет. Ни на мостике, ни в радиорубке.

– А дублирующие средства связи? Должно же что-нибудь остаться?

– Я проверил. – От Макса исходили волны иронического спокойствия. – По идее, можно связаться с берегом и с другими судами несколькими разными способами. Помимо спутниковой связи. Которая, судя по всему, накрылась медным тазом.

– И вы до сих пор не связались и не доложили о безобразиях?

– В каждой схеме вынуто по несколько диодов или триодов, или черт его знает чего… У вас вроде есть специалисты по электронике, они подтвердят.

– Вы хотите сказать, что нас намеренно отрезали от внешнего мира?

– Ну, я не знаю, насколько намеренно… Вот что. Предлагаю сейчас мужчинам осмотреть корабль… – Макс поиграл бровями, и сразу стало ясно, кто возьмет на себя управление кораблем Кто будет хозяином в этом плавучем склепе.

– А женщинам? – пискнула Карпик.

– А женщинам приготовить обед. Если они не разучились еще этого делать.

– Ничего не получится, – сказал Муха, видимо, отнесший к себе определение “женщины”. – Света-то нет. Так что придется довольствоваться сухим пайком.

Макс почесал шрам и широко улыбнулся:

– Они и дизель отключили, подонки! Ну, ладно, врубить дизель-генератор не такая уж проблема… Не главная, я хотел сказать.

– Вы думаете?

– Для специалиста широкого профиля… Сейчас я займусь машинным отделением, все остальные прочешут корабль. Сбор через час в кают-компании. Вопросы есть?

Вопросов было гораздо больше, чем ответов, но никто не рискнул задавать их сейчас.

* * *

…В конечном итоге в кают-компании осталось четверо: Аника, ее муж Андрей, Муха и губернатор Распопов.

Аника, мужественно борясь с легкой весенней зеленью в лице (сказывались последствия буйного вчерашнего возлияния), слабым голосом сообщила присутствующим, что – если, конечно, появится свет – приготовит швейцарское национальное блюдо: фондю.

Расплавленный сыр с некоторым количеством водки и специй.

Все это вызвало неподдельный энтузиазм масс, особенно наличие водки среди ингредиентов (“Ле манифиг, ви, Андре?”). “Андре” согласился и выразил желание помочь жене в создании этого шедевра кулинарии. Я подозревала, что он остался в буфетной кают-компании из чисто тактических соображений, только потому, что и Муха решил не испытывать судьбу и не принимать участие в шмоне “Эскалибура”. Андрей все еще боялся, что вероломный Муха доложит его швейцарской половине о невинных мужских шалостях в предбаннике душа.

Четвертым элементом кухонной конструкции стал губернатор. Ему, уважаемому областному руководителю, не пристало бегать по трапам вверх-вниз в поисках экипажа, так гнусно его обманувшего. “Ужо я вас, только мне попадитесь”, – было написано на его лице.

Все остальные мужчины разделились на три группы: первую возглавил сам Макс, обещавший навести порядок с главным двигателем (в нее вошел специалист по электронике Борис Иванович). Антону, Арсену Лаккаю и Альберту Бенедиктовичу достались корма, перерабатывающие цеха и часть матросской палубы. Филипп и Витя Мещеряков отправились на прочесывание носа и спасательных шлюпок.

Мы с Карпиком, всеми забытые и предоставленные сами себе, решили заняться каютами командного состава.

Это решение пришло спонтанно и чрезвычайно увлекло Карпика, маленькую упрямую буриданову ослицу, которая теперь находилась между двумя охапками возможного развития событий: либо “Лангольеры”, либо “Десять негритят”.

Последний вариант нравился ей куда больше, я это видела.

Его мы и принялись обсуждать, как только вышли из кают-компании, прихватив свечи, в большом количестве лежащие в ящике в буфетной: света все еще не было, а бродить в темных коридорах, рискуя упасть и расквасить себе нос…

– Как ты думаешь, кого уберут первым? – спросила она таким невинным голосом, что я даже вздрогнула.

– С чего ты взяла, что кого-то должны убрать, девочка?

– Ну, не знаю… – Похоже, что выдержки из Максовой книги о пропавших экипажах “летучих голландцев” не произвели на нее никакого впечатления.

– С кого начнем? – спросила я, только для того, чтобы уйти от обсуждения возможного криминального подтекста происшедшего.

– С третьего помощника, – авторитетно заявила Карпик.

– Почему – с третьего? Почему не с капитана?

– Ты же помнишь, что сказал Макс? Все документы находятся у третьего помощника.

В логике ей не откажешь, приходится признать: еще никогда за все время нашего путешествия я не видела Карлика такой счастливой, она даже похорошела. Чувство неизвестной, но вполне ощутимой опасности, скрывающейся где-то в чреве корабля, расширило ее глаза и заставило блестеть волосы. А что прикажете делать, если одно приключение подминает под себя другое и совершенно непонятно, что может ожидать тебя за поворотом.

* * *

…За поворотом нас не ждало ничего, кроме пустого коридора и отдаленного гула голосов. Карпик на секунду остановилась и приложила палец к губам:

– Слышишь?

Безумная мысль о том, что наваждение кончилось и экипаж так никогда и не покидал своих мест, сразу же погасла, как только я поняла, откуда идет этот гул.

Разговоры в буфетной кают-компании, только и всего. Вот это эхо, черт возьми! Интересно, по каким воздуховодам идут к нам приглушенный голос Аники и такое же приглушенное хихиканье Мухи?..

Покинутый командой корабль оказался чересчур велик для шестнадцати оставшихся; именно отсутствие людей и обеспечило беспрепятственное прохождение звуков: они не встречали на своем пути никакого сопротивления, им не приходилось обходить живую плоть и тратить на это силы. Эффект сродни эху в пустых помещениях.

Мы прошли мимо каюты Клио, двери которой были плотно закрыты. Карпик остановилась на секунду, раздумывая, и лицо ее потемнело.

– Может быть, стоит их разбудить? – мягко спросила я.

– Не стоит. Сами проснутся. – Карпик вложила в эту реплику все презрение, на которое только была способна.

– Ну, как знаешь. Идем?

– Да.

Но она не двинулась с места, напротив, подошла к двери и уткнулась в нее упрямым бычьим лбом. Сейчас она скажет “сука”, устало подумала я.

– Сука! – громко и отчетливо сказала Карлик, занесла было кулак над ни в чем не повинной дверью, но передумала. – Идем отсюда, Ева.

Через пять минут она уже открывала каюту Здановича своим волшебным универсальным ключом: вот кто является настоящей хозяйкой корабля – девочка, которая может отомкнуть любую дверь в любую тайну.

В каюте было так же темно, как и в коридоре: герметически задраенный иллюминатор не пропускал света снаружи корабля. Общими усилиями мы открыли металлическую заслонку и принялись осматривать помещение. Каюта была чуть больше, чем наше с Вадиком временное пристанище. Тот же унифицированный интерьер: заправленная койка, маленький шкафчик для одежды, стол и два стула, привинченные к полу, радиоточка корабельной связи, расписание вахт, вытертый коврик под ногами.

Единственное отличие – маленький сейф в углу каюты.

– Если он закрыт, придется воспользоваться автогеном, – неудачно пошутила я.

Сейф был открыт. И – пуст. Никакого намека на бумаги, на документы, на контракты, о которых говорил Макс. И ничего, что говорило бы о самом Здановиче. Не удовлетворившись осмотром сейфа. Карпик открыла шкаф. В шкафу тоже ничего не было. Он был потрясающе, восхитительно пуст. Даже вшивый носовой платок не валялся на самом дне ящика. Даже порванный шнурок от ботинка. Я видела Здановича вчера вечером, во время ужина, и он не производил впечатления фантома. Теперь же казалось, что в этой комнате никто и никогда не жил. Как только я поняла это, в ноздри вполз специфический запах нежилого помещения. Да и сама каюта казалась неразобранной декорацией какого-то спектакля. Чтобы избавиться от этого ощущения, я тряхнула головой: чушь, бред, не может быть, еще вчера третий помощник Зданович был вполне реальным человеком и на ужин потребовал двойную порцию подливки…

– Что скажешь? – спросила у меня Карпик.

– Здесь никого не было по крайней мере месяц, – высказала предположение я.

– Или два, – поддержала меня Карпик. – А может быть, здесь вообще никто не жил… Ты как думаешь? От ее спокойного голоса мне стало страшно.

– Ну что, теперь двинем к капитану?

– Теперь все равно. К капитану так к капитану.

Это был серьезный шаг. До нас с Карликом еще ни один из пассажиров не переступал порога его каюты.

…Открыть заслонку на иллюминаторе в каюте капитана, так как мы это сделали в каюте Здановича, так и не удалось. Да и свеча, которой пользовалась Карпик, медленно догорала. В ее крохотном ореоле находилась сама Карпик и часть помещения. Одно я могла сказать точно: каюта капитана не была похожа на аскетичную каюту третьего помощника. То, что я увидела в мерцающем свете, несколько удивило меня: слишком много дерева, слишком много ненужных с точки зрения корабельной целесообразности вещей. В этом еще предстояло разобраться. А сейчас я смотрела на тонкую руку Карпика, всю залепленную свежим воском. Его капли стекали по коже, наплывали одна на другую, но Карпик, казалось, не замечала этого.

– Тебе не больно? – спросила я, удивляясь, почему раньше не обратила внимания на расплавленный воск.

– В смысле? – Карпик с недоумением посмотрела на меня.

– Воск. Он же горячий… Тебе не больно?

– А-а… Ты об этом? У меня очень низкий болевой порог, все удивляются, – почти с гордостью сказала девочка.

Нет, Карпик. Насчет низкого болевого порога – это сказки. Вся твоя невосприимчивость к боли, к горячему парафину на коже, к пощечинам отца, – все это блеф, не больше, замещение одного другим. Твоя боль гнездится совсем в другом месте. В том месте, где твой отец обычно назначает свидание женщинам, которых ты ненавидишь…

– Сейчас она догорит. – Карпик вздохнула. – Придется взять побольше свечей, чтобы сюда вернуться.

И действительно, ярко вспыхнув напоследок, свеча совсем уж собралась погаснуть. Но этого секундного торжества света хватило, чтобы я заметила подсвечник на столе. Мы оставались в темноте не дольше нескольких мгновений. Я достала зажигалку, щелкнула ею и зажгла три свечи в подсвечнике. Каюта сразу же осветилась ровным и достаточно ярким светом. То, что мы увидели, поразило нас. Настолько, что некоторое время мы молчали.

– Да, – сказала Карпик и смяла в руке податливый воск: все, что осталось от свечи. – Отель “Георг Четвертый”, пять звездочек, президентские апартаменты.

Я была вынуждена с ней согласиться. Каюта капитана представляла собой апофеоз Большого корабельного стиля. В отличие от безликой, никому не принадлежащей каюты третьего помощника здесь чувствовалось мощное присутствие хозяина. Хозяина, знающего толк в хороших вещах. Дубовая обшивка, кровать под балдахином, сухие цветы в китайских напольных вазах, картины в тяжелых багетах, покрытые благородной паутиной растрескавшегося от времени масла… Подсвечник, который я зажгла, был в каюте не единственным. Еще один – с тремя витыми свечами – стоял в изголовье кровати. Вместо унылого умывальника, над которым Вадик Лебедев уныло скреб станком “Жилетт” свой безволосый подбородок, – медный, отлично надраенный таз и такой же медный кувшин.

И чистое полотенце.

Практичная Карпик уже сунула свой нос в платяной шкаф орехового дерева. Он был набит вещами: парадные тужурки, белоснежные рубашки, несколько пар обуви внизу, две капитанские фуражки. Все это выглядело просто великолепно, но в то же время в этом было непонятное несоответствие с реальностью, природа которого не поддавалась анализу.

– Что скажешь? – спросила я у Карпика.

– Шикарные шмотки. – Она снова приподняла верхнюю губу. – Только что-то в них не того…

– Ты тоже заметила?

– А ты?..

Карпик ничего не ответила, быстро пробежала пальцами по обшлагам пиджаков, подняла несколько пар туфель и внимательно их рассмотрела.

– Ну, что скажешь? – нетерпеливо спросила я.

– Слушай, я, кажется, поняла… Такой фасон в этом году не носят. Это старые вещи.

– Старые? – Я даже присела на краешек стула, обшитого красным потускневшим бархатом.

– Ну да.

– В каком смысле – старые?

– Не в смысле, что им сто лет… Они новые. И все чистые. Просто так выглядели бы новые вещи, если бы их пошили сто лет назад… Или около того. Это несовременные вещи, вот что я хотела сказать…

Мне показалось, что по каюте капитана “Эскалибура” пронесся тихий вздох. От него у меня сразу же засосало под ложечкой.

– Ты слышала? – спросила я у Карпика.

– Что? – Карпик была совершенно невосприимчива к подобного рода мистическим веяниям.

– Кто-то здесь есть.

– Это сквозняк, мы просто не прикрыли дверь. – Карлик повернула голову к двери. Она оказалась плотно закрытой.

– Пойдем отсюда, – жалобно попросила я.

– Сейчас. – Оставив в покое платяной шкаф, Карпик переключилась на стену. Здесь, среди барометров, секстантов и миниатюр, исполненных на кости и фарфоре, висело несколько фотографий в рамках.

Она явно не дотягивалась до одной из них, которая висела слишком высоко. Почему именно она заинтересовала девочку, я не знала. Карпик согнала меня со стула и подставила его к стене. И только потом сняла фотографию. Я не обладала таким исследовательским пылом, – все мои эксперименты по профессиональному обыску остались в прошлой жизни, которую я очень хотела забыть.

Побродив по каюте, я подошла к медному тазу с водой Интересно, сколько она уже здесь стоит?.. Скорее машинально, чем преследуя какую-то цель, я сунула в него руку. И тут же одернула ее, чувствуя, что теряю сознание.

Вода в тазу была теплой.

И не просто теплой, а почти горячей. Судя по температуре, ее налили не больше пятнадцати-двадцати минут назад. Ее налили в то самое время, когда мы с Карликом подходили к дверям капитанской каюты… Откуда никто не выходил.

– Смотри, Ева! – позвала меня Карпик. – Очень любопытная штука!

Все еще не в состоянии прийти в себя, я придвинулась к Карлику и ухватилась за ее испачканную воском руку, как за спасательный круг.

– У меня тоже любопытная штука, – промямлила я.

– Нет, ты не понимаешь! Здесь такое!

Карлик сунула фотографию мне под нос, прикрыв ладонью нижнюю часть снимка.

– Ну! – торжествующе сказала она – Смотри внимательно!

Я повиновалась.

На фотографии, забранной под стекло, был изображен капитан “Эскалибура”, фанат дисциплины, собирательный образ, герой Джека Лондона, Германа Мел-вилла и других маринистов всех времен, вместе взятых. Капитан “Эскалибура” с его неуемной страстью к Шопену и бретонской кухне. Капитан, с которым я три раза в день встречалась в кают-компании. Капитан, который приказал отправить труп старпома Митько на Большую землю. Капитан, который так неожиданно исчез сегодня утром.

Или ночью?..

Конечно же, я ни с кем не могла спутать это лицо, уж слишком оно было запоминающимся. Улыбающийся капитан стоял на фоне какого-то корабля. Общею абриса судна видно не было, только чернота борта за капитанской спиной. И название корабля. Это было английское название. И английские буквы, которые я прочла без труда. Они составили именно то слово, которое я ожидала.

"EXCALIBUR”

– Что скажешь? – спросила у меня Карпик.

– Шпион. Агент 007. Человек с двойным гражданством.

– Все понятно. – Карпик убрала руку с нижней части снимка. – А на это? Под снимком стояла дата. 1929 год.

– Здорово, правда? – Глаза Карпика горели. – С ума сойти, как здорово!

По каюте снова пронесся вздох. В нем не было ничего угрожающего, но я поняла, что не слышала в своей жизни звука, страшнее этого. Теперь он был гораздо явственнее, даже невосприимчивая к мистике Карпик уловила его. И отреагировала так же, как и я.

Не сговариваясь, мы бросились вон из каюты, едва протиснувшись в дверь и сразу же за ней столкнувшись лбами друг с другом. Мы не удержали равновесия и шлепнулись на пол в метре от захлопнувшейся капитанской каюты. Несколько минут мы лежали в полной темноте.

– Ты почему побежала? – отдышавшись, спросила у меня Карпик.

– А ты почему?

– Потому что ты. – Карпик не договорила и принялась смеяться Она смялась так громко и заразительно, что мне ничего не оставалось делать, как последовать ее примеру. Некоторое время мы слышали только свой истерический хохот: сплетенные руки, сплетенные ноги, две дуры – одна большая, другая маленькая – валяются в беспросветно темном коридоре и ржут как ненормальные, надо же!..

И только когда смех поутих, я явственно услышала шаги. Они были неуверенными и вкрадчивыми одновременно. Они были явственно слышны.

Они приближались.

– Ты слышишь? – шепотом спросила у меня Карпик. – Кто-то идет.

– Да. Нужно встать.

Но подняться не было сил. Маятник шагов приближался угрожающе быстро. Скоро он пронесется над нами и чиркнет лезвием по горлу. И тогда из горла – моего и Карпикова – шариками выкатятся все страхи и пойдут гулять по кораблю…

– Я боюсь. – В темноте Карпик нашла мою шею и крепко ее обхватила.

– Тс-с… – Встать не получалось, стреноженные страхом ступни отказывались служить. – Давай подождем.

Когда шаги приблизились настолько, что до них можно было дотронуться рукой, корпус “Эскалибура” вздрогнул. И в самой его глубине медленно заработало сердце. Душка Макс справился, он запустил дизель. И спустя секунду загорелись лампы в коридоре. И все сразу стало понятным и нестрашным.

А совсем рядом с нами стоял Вадик Лебедев: помятый, окончательно не проснувшийся, с выбившейся из штанов рубашкой, – восхитительный, обожаемый, единственный в своем роде душка Вадик. Он был для меня спасательным берегом, разбитым пирсом, заросшей травой бетонкой – всем тем, что символизировало возвращение. Сонный Вадик был единственной реальностью за последние полчаса.

– Чего это вы, девки, посреди коридора валяетесь? – спросил Вадик противным реальным голосом.

– Мы упали, – переведя дух, сказала Карпик. Чувствуя то же облегчение, что и я.

– Вижу. И давно вы упали?

– Недавно.

– Кто-нибудь может мне объяснить, что происходит? Пробки, что ли, вышибло? Проснулся, чуть с ума не сошел, – темень, хоть глаз выколи. Подумал грешным делом, что нам эти коновалы некачественную водяру подсунули.

– А при чем здесь водяра? – спросила я.

– Как при чем? Ты разве не знаешь, что людишки пачками слепнут от некачественного спиртного? А я вчера перебрал, не помню даже, как вырубился.. Стыдобища… Еще как Клио петь начала – помню. А потом – как отрезало.

Свидетельские показания Вадика ничем не отличались от других свидетельских показаний. На этом первую часть расследований можно завершать.

– У нас неприятности, – с видимым удовольствием сказала Вадику Карпик. – И крупные.

– Что такое? Твой папа женился на белой медведице? – Вадик не смог отказать себе в удовольствии подколоть девчонку.

Карпик взвизгнула и бросилась Вадику в колени. Спустя секунду он уже барахтался на полу рядом с нами. Карпик мастерски оседлала хилую грудную клетку оператора и с силой надавила на его кадык.

– Ева! – воззвал Вадик. – Уйми эту мурену, Ева! Она меня жизни лишит!

– А ты будь осторожен в выражениях, душа моя! – сказала я, но Карпика от своего единственного оператора все-таки оторвала.

– Вообще, который час? – запоздало поинтересовался Вадик.

– Неизвестно. Что-то около двух часов.

– А где все? На тюленей ломанулись? Ты-то чего не поехала?..

– Думаю, в ближайшее время нам не придется. Поднимайся, и идем в кают-компанию. Ты очень удивишься, когда все узнаешь…

* * *

…Первыми, кого мы встретили в кают-компании, были Сокольников и Клио. Клио сидела на коленях у банкира, обхватив его руками за шею: точно так же, наверное, не раз делала Карпик. Выразительный, как будто выточенный из нежного нефрита подбородок Клио покоился на волосах Сокольникова. Сокольников выглядел сосредоточенным и готовым к борьбе. Он терпеливо ждал второго участника турнира.

Второй участник появился и не замедлил бросить ему перчатку: Карпик выбрала отличную тактику – она решила не замечать отца.

– Здравствуй, Карпик! – Клио была полна решимости завоевать девчонку.

– Пошла в задницу, – надменно сказала Карпик.

– Как ты себя чувствуешь? – После подобной отповеди вопрос Клио прозвучал совсем уж нелепо.

– Наверное, хуже, чем ты.

Сокольников заиграл желваками, но решил не вмешиваться. Вмешаться – означало бы выпустить из рук драгоценную Клио, а Сокольников, судя по всему, не хотел этого делать ни при каких условиях.

– Занятная у тебя дочка, – проворковала Клио и нежно коснулась губами макушки банкира. Карпика передернуло.

– Ты даже не знаешь, какая я забавная.

– Могу себе представить.

– Нет, не можешь.

– Девочки, давайте не будем ссориться, – наконец-то разлепил губы Сокольников. – Тем более что ситуация на корабле не совсем ясна…

– Совсем не ясна, я бы сказал – Взявший на себя функции стюарда Муха сбросил на два сдвинутых стола целую груду вилок.

– Мне нужно поговорить с тобой, папа, – серьезно сказала Карпик.

– Давай попозже.

– Нет, сейчас.

– Ну, хорошо. – Банкир вздохнул и выпустил из рук Клио. – Пойдем в нашу каюту.

– В мою каюту, – поправила Карпик и с ненавистью посмотрела на Клио. – Теперь это только моя каюта.

Сокольников взял дочь за руку, и они вышли из кают-компании, прикрыв за собой дверь. Мы с Клио остались вдвоем: Муха совершал челночные рейсы между буфетной и кают-компанией, а Аника вместе с мужем колдовала над загадочным фондю, – иногда из буфетной доносился легкий смех. Он имел тот же милый не правильный акцент, что и ее русский (“Мнье… как это? Мнье нравится здъесь, Ева!”). Вадик ушел сразу же, как только увидел Клио в объятиях банкира: если ловить нечего, то хотя бы нужно переодеться и вымыть заспанную рожу.

Некоторое время мы с Клио молчали. Да и говорить нам было не о чем, связка “таланты и поклонники” здесь явно не просматривалась.

– По-моему, она просто дрянь, – сказала Клио с обидой в голосе. Это была такая девчоночья обида, что мне даже на секунду стало жалко Клио.

– Вы о Карпике? – осторожно спросила я.

– Маленькая дрянь, которую нужно сечь розгами и ставить в угол коленями на горох.

– Это крайние меры. Не думаю, чтобы они сработали.

– Почему она меня ненавидит?

– Могу вас успокоить, она ненавидит не только вас.

– Просто дрянь, и все. Маленькая сучка!

– Она тоже считает вас сучкой. Только покрупнее. – Я не могла отказать себе в удовольствии подколоть певичку.

– Нужно сказать Валере, чтобы отправил ее куда-нибудь подальше, в какой-нибудь занюханный колледж, чтобы духу ее здесь не было!

Ого, уже “Валера” Значит, нефтяной магнат с сомнительной фамилией побоку! Я с интересом посмотрела на Клио: семимильными шагами движешься, голубка, как бы в ходе движения не треснули твои знаменитые кожаные штаны.

– Замечательная мысль, – одобрила я. – Может быть, сразу пристрелить хромоножку, чтобы не тратить деньги на обучение где-нибудь в Кембридже, а? Как вам эта мысль?

Клио вспыхнула:

– Я не это имела в виду.

– Я понимаю.

– Мне просто очень нравится ее отец.

– Тогда вам все равно придется находить общий язык. Или вот что – девочка без ума от классики. Выучите что-нибудь полагающееся случаю. Арию Чио-Чио-Сан. Или каватину Фигаро. Неплохая идея, вы как думаете?

Клио внимательно посмотрела на меня и рассмеялась:

– Пошла ты в задницу! Ничего, что я на “ты”?

– Ничего.

– Давай выпьем… Ты как?

– После вчерашнего я не рискую.

Так случайно вырвавшееся напоминание о вчерашнем вечере автоматически повлекло за собой напоминание о сегодняшнем утре без экипажа, о щекочущей ноздри прогулке по каютам старших офицеров. И о тех полубезумных-полумистических открытиях, которые мы сделали с Карликом. Разговор с Клио – немного стервозный, но такой приземленный – на некоторое время вернул меня в атмосферу того, прежнего, “Эскалибура”, где все было ясным. Ясным, как льды, как небо за иллюминаторами. Как подпись под фотографией капитана – “1929”.

– Что ты думаешь по поводу происшедшего? – спросила я Клио.

– Он забавный. Он меня трогает. – Положительно, Клио не хотела замечать ничего, кроме своих собственных мотыльковых переживаний.

– Скажи еще, что он хороший любовник.

– Не без этого. Как ты думаешь, мне удастся справиться с девчонкой?

– Не знаю. Все будет зависеть от нее.

– Жаль, что она не поклонница моего творчества.

– Не поклонница, это точно. Думаю, ей бы больше понравилось, если бы ты была Гертрудой Стайн.

– Гертруда Стайн тоже курила трубку. – Надо же, Клио проявляет недюжинные познания об окололитературной среде Монпарнаса. Я впервые посмотрела на нее с уважением. – Нет, но ведь какая-то сволочь это сделала!

– Что?

– Да украла у меня мою любимую трубку. – Воспоминание о пропавшей вещице снова привело Клио в ярость. – Наверняка это девчонка! Сделала из вредности.

– Не думаю. Слишком специфический инструмент… Я имею в виду этого индейца. Может быть, кто-нибудь из особых любителей раскаленных гениталий…

Мы посмотрели друг на друга, рассмеялись и сказали почти одновременно:

– Муха!..

– Кто это там треплет мое имя всуе? – Появившийся с хлебной корзинкой Муха весело посмотрел на нас.

– Никто, никто! Ты кормить нас собираешься? – Клио потрепала добродушного гея по голове.

– Все вопросы к нашему швейцарскому шеф-повару. Судя по всему, пойло уже готово. Выглядит дрянски, но запах ничего себе. Пошел приглашать общество на обед…

Но и без особого приглашения три штурмовых отряда, осуществлявших осмотр корабля, вернулись в кают-компанию. Кроме того, подтянулись Вадик и губернатор Распопов. Сокольников пришел последним и уже без дочери. Он выглядел измученным, но не сломленным. И с порога ободряюще улыбнулся Клио. Аника, очаровательная в своей швейцарской непосредственности, пригласила пассажиров к столу.

Всем были розданы тарелки. Всем пятнадцати, за исключением Карпика, оставшейся в каюте. Видимо, в таком составе мы и продолжим путешествие. Если продолжим.

По милому, чересчур холеному для этих широт лицу Аники пробегали судороги напряженного внимания: ей очень хотелось понравиться сидевшим в кают-компании русским. Для этого был выбран не самый подходящий момент – озабоченные происходящим люди могли сейчас съесть все, что угодно, и даже не заметить этого. Пока все копались вилками с нанизанным на них хлебом в густой белой сырной массе, именуемой фондю, четко вырисовалась картина происходящего на корабле. Все три группы свели наблюдения воедино. Результаты оказались следующими:

– все спасательные шлюпки и фанц-боты находятся на своих местах, но на них отсутствует обязательная для экстренных случаев пиротехника. Вся пиротехника – от ракетниц до фальшфейеров, призванных подавать сигналы на дальнее расстояние в случае опасности;

– то же самое можно сказать об остальной связи: радиотелефонов, поддерживающих спутниковую связь с берегом и другими судами, нет. Такой милый атавизм, как рация, тоже выведен из строя. В платах рации не хватает некоторых существенных деталей;

– кроме шестнадцати человек, находящихся сейчас в кают-компании, на корабле никого не обнаружено;

– арсенал, где хранились карабины и ружья, привезенные пассажирами, закрыт. Открыть арсенал не представляется возможным, поскольку дверь его бронирована. Где находятся ключи – неизвестно. Возможно, там же, где и капитан;

– топлива на корабле достаточно;

– судовые механизмы, приборы и двигатели не повреждены. Шлюпки не повреждены. Фанц-боты не повреждены. Ни одна из жизненно важных систем корабля не повреждена.

Именно так выглядело сообщение, с которым выступил перед пассажирами Макс, единственный член экипажа, оставшийся на борту.

– Что будем делать, господа? – задал он присутствующим риторический вопрос. Вопрос повис в воздухе. Господа молчали. Только никогда не теряющий присутствия духа Муха мурлыкал себе под нос какую-то песенку.

– Да замолчи ты, в конце концов! – прикрикнул на Муху губернатор.

– Что ж вы такой нервный, роднуля? – добродушно парировал Муха. – И как вы с такими нервами с областью управляетесь?

– Не твое собачье дело, – вспылил губернатор, но тут же осекся и за все последующее время не произнес ни слова: видимо, воспоминание об оставленной сиротой области подействовало на него угнетающе.

Нейрохирург Антон Улманис, все это время ревниво наблюдавший за Максом, попытался перехватить инициативу:

– Есть два возможных варианта: либо мы остаемся здесь и ждем неизвестно чего, либо мы отправляемся в сторону порта. На корабле или на шлюпках.

Макс хмыкнул:

– Насчет корабля – это большой вопрос. Кто-нибудь из присутствующих имеет представление о должности штурмана? Ориентируется в приборах? В судовых огнях? В характере фарватера? Во льдах? Кто-нибудь знает, как подкачивать топливо? Кто-нибудь знает, как подкачивать солярку в расходную цистерну, чтобы работал дизель-генератор? Кто-нибудь знает, что такое вообще расходная цистерна? Кто-нибудь знает, что такое главная силовая установка?

– Вы. – В устах Антона это прозвучало не очень убедительно.

– Я – пас. Я пока что еще не самоубийца. Все, что касается холодильных установок, – это пожалуйста. Запустить двигатель, чтобы мы не подохли здесь от холода и не передавили друг друга в темноте, – это я могу. Но все остальное.

– Значит, сдвинуть корабль не представляется возможным?

– Если хотя бы у шести пассажиров есть дипломы механика, штурмана, рулевого матроса и прочее – тогда можно попытаться.

– Все понятно. – Антону больше не хотелось выслушивать откровенное издевательство Макса. – Тогда можно погрузиться на шлюпки, и…

– Ответ отрицательный. – Макс разбивал доводы нейрохирурга один за другим. Казалось, это доставляло ему наслаждение. – Во-первых, до порта, из которого мы вышли, больше двух суток пути. Ну это бог с ним. Льды.

– А что льды?

– Мы не сможем выйти на чистую воду. Шлюпка просто завязнет, и все.

– А этот… как его… бот, на котором мы выходили? Он же легкий! – внес свою лепту в разработку стратегических решений Муха.

– На нем ты будешь плавать у себя в ванной. Если доберешься, конечно, – мрачно пошутил Макс. – Вы что, уж совсем ничего не соображаете. На шлюпках, я уже не говорю о ботах, можно продержаться какое-то время. При условии, что мы находимся в районе прохода судов. А здесь медвежий угол. На сто – сто пятьдесят километров ни одного судна. Вы просто околеете во льдах, вот и все.

– А вы?

– Я бы никуда не уходил с корабля. Во всяком случае, здесь есть свет, тепло, бильярд, насколько я понял, и запасы пищи – Макс подмигнул всем присутствующим. – И воды.

– И сколько мы должны здесь торчать? – осторожно спросил Антон.

– Откуда же я знаю? До выяснения всех обстоятельств. “Эскалибур” должен вернуться через две недели. В противном случае нас начнут искать. И найдут довольно быстро. А две недели в хорошем обществе, – по-моему, это неплохая идея. Надоесть мы друг другу не успеем, на корабле можно сутками не видеться.

– А вы-то здесь при чем, молодой человек? – Губернатор еще раз проявил свой склочный нрав – Вы-то какое отношение имеете к хорошему обществу? Ваше дело маленькое, – смотреть, чтобы с двигателем все было в порядке… И поменьше попадаться нам на глаза…

– Это уж как захочу – Макс моментально поставил зарвавшегося Распопова на место. – Теперь надо мной начальников нету…

– Не стоит обострять, Николай Иванович! – примирительно сказал Антон. – И вы успокойтесь, Макс. Не хватало только, чтобы мы вцепились друг другу в глотку.

– Хотел бы я на это посмотреть! – Макс поскреб свой шрам.

– И вообще, нужно выяснить, что это за тип. – Распопов спрятался за мощную спину фотографа Филиппа и уже оттуда продолжил подавать реплики.

– Со мной все ясно, а вот вы кто?

– Что значит – кто я? – Губернатор даже задохнулся от такой наглости.

– Именно. Вы бы предъявили документы во избежание недоразумений.

– Документы? – Распопов открыл было рот и снова закрыл его. – А, собственно, мои документы… Мои документы были у вашего третьего помощника. Так же, как и документы всех остальных. Правда, товарищи?

"Товарищи” молчали. Это была правда. По четко установленным корабельным правилам документы всех находящихся на корабле – по выходе в море – сдавались третьему помощнику, каюту которого мы с Карпиком навестили всего несколько часов назад. Тогда я даже не подумала, что в пустом сейфе хранились и наши паспорта. Паспорта всех пятнадцати пассажиров. Сейчас было не самое подходящее время, чтобы говорить об этом… Но сказать было необходимо.

– Документов нет. – Наконец-то и я получила слово – Мы с Карпиком были в каюте третьего помощника. Там стоит сейф для хранения всех бумаг. Вы должны об этом знать, Макс.

– Еще бы.

– Так вот. Он пуст.

– То есть как это пуст?! – Распопов больше не мог сдерживаться и перешел на бабский фальцет.

– Абсолютно пуст. Там нет ни единого листка.

– Этого не может быть. – Впервые Арсен Лаккай проявил солидарность с губернатором.

– А все остальное может быть? – Я обвела присутствующих взглядом. – Все остальное, включая такое странное исчезновение экипажа?

– Я не хочу здесь больше оставаться, – заявил губернатор. Совсем как Карпик на трапе у капитанского мостика. И снова я почувствовала приступ раздражения.

– Не оставайтесь – Макс сохранял полное спокойствие.

– В конце концов, можно добраться до берега. Здесь не так уж далеко, километра четыре.

– Ну да. И потом еще километров триста-четыреста. Ни единого человека. Ни единой избушки. Только медведи после спячки. Умаетесь добираться.

– А метеостанция? Говорили, что здесь недалеко есть остров с метеостанцией…

– Есть такой. Вот только метеостанция там автоматическая. Пара коробок с самописцами, и все.

Компьютерный ас Борис Иванович, до этого хранивший полное молчание и внимательно наблюдавший за происходящим, нашел нужным вмешаться:

– Простите, Макс… Насколько я знаю, все суда подобного класса должны быть укомплектованы радиобуями…

– Вот именно! – с жаром поддержал Бориса Ивановича губернатор. – Кстати, что это такое?

– Вот пусть вам знающий человек и объяснит. – Макс равнодушно отвернулся к иллюминатору.

– “КОСПАС-САРСАТ”. – У Бориса Ивановича был тихий извиняющийся голос покинутого любовника. – “Космическое спасение”… Это радиобуй, который посылает мощный сигнал на спутник. При соприкосновении с водой включается автоматически, можно включить вручную, и через пятнадцать секунд сигнал пеленгуют с точностью до метра. Я прав?

– Ну… – Макс все еще смотрел в иллюминатор, как будто надеялся разглядеть там флотилию спасательных судов.

– Вот и отлично, – воодушевился Распопов – Вот и решение! Давайте запустим этот радиобуй, и дело с концом.

– Не хотел вас разочаровывать. Вообще не хотел поминать про этот чертов буй. Но… Раз уж вы так осведомлены. Короче, его тоже нет. Обычно “КОСПАС” хранится в радиорубке. Наверное, он сейчас там же, где и телефоны. И там же, где и экипаж.

– Так где же он, этот экипаж? – спросила Клио, а Сокольников положил ей руку на плечо, успокаивая. – Где он? Куда он делся?!

Ей никто не ответил. Тишина была такой, что стал слышен тихий гул двигателя, работающего далеко внизу. И совершенно неожиданно возник еще один звук.

Звук телефонного зуммера в буфетной кают-компании.

Аника, стоявшая рядом с дверью в буфетную, бросилась к телефону и сняла трубку.

– Ви! – закричала она. – Я слушать! Ви!.. Но ее французское “да” не устроило кого-то на том конце провода.

– Я не знаю. – Аника рассеянно вертела трубку в руке. – Странни телефоник ди навере… Там молчать… Ничего не говорить.

– Это Карпик. – Сокольников поморщился. – Это ее штучки. Пусть только появится – всыплю!..

Он не успел даже закончить фразы. Дверь в кают-компанию открылась, и на ее пороге появилась Карпик. Она независимо прошлась мимо застывших в недоумении пассажиров, взяла со стойки чистую тарелку и вывалила на нее успевший покрыться коркой фондю.

– Карпик! – Банкир все еще не мог поверить во внезапное появление дочери.

– Приятного аппетита, папочка! Когда я ем, я глух и нем, ты же сам говорил.

– Карпик! Это ты сейчас звонила? – Вопрос выглядел совершенно бессмысленным: Аника еще не успела положить трубку, когда появилась Карпик.

– Куда звонила? И кому? – спросила Карпик и с независимым видом отправила в рот кусочек хлеба, вымазанный фондю. – Очень вкусно, Аника. Ле мани-фиг. Гран мерси.

– Je suis heureux.(Я рада)

– А уж как я рада, ты даже представить себе не можешь.

Все, находящиеся в кают-компании, начали сосредоточенно наблюдать за тем, как ест Карпик. Так сосредоточенно, как будто от этого зависела их жизнь.

– Скажи правду, девочка, – снова начал свою бесполезную атаку банкир. – Скажи, откуда ты позвонила?

– Оставь ее в покое, – сказала Клио. – Пусть…

Закончить она не успела.

Пароход сотряс мощный гудок. Впервые за все время путешествия заработал тифон. Оказывается, у “Эскалибура” басовитый нежный голос…

Гудки следовали один за другим: короткие и длинные, они чередовались в разной последовательности, и это было похоже на…

– Что это такое! – закричал Распопов, тщетно пытающийся перекрыть гудки. – Что это, черт возьми, такое?!

– Похоже на азбуку Морзе! – догадался Антон. – Точно! Это азбука Морзе – короткие гудки, длинные… Снова короткие…

– Да. – Макс поднял голову, и я увидела, как вздулись жилы у него на шее, они стали пугающе похожи на шрамы. Точно такой же шрам украшал его щеку. – Да, это азбука Морзе.

– Что они… Что он передает? – Антон тоже задрал подбородок вверх.

– Подождите, сейчас. – Макс пошевелил губами, а Карпик, отставив тарелку, крепко сжала руками уши. – Сейчас… Сейчас…

Гудки не прекращались, снова и снова они повторяли одну и ту же комбинацию: короткие, длинные, снова короткие…

– Ну, что?! – Антон коснулся рукава Макса.

– Только одно слово. Только одно.

– Какое?

– Смерть.

– Что?!

– СМЕРТЬ.

Все застыли. Как в рапиде я видела медленно поднимающиеся к потолку головы. Нет, не к потолку, – к звуку гудка: как к перевернутому на кресте Богу, как к верхнему регистру странного и страшного органа…

– Qu'est-ce que c'est? Qu'est-ce que c'est? (Что такое? Что такое!) – требовательно повторяла Аника. Единственная из присутствующих, кто счастливо не понимал, что происходит.

Этот наивный, совсем не страшный французский, напоминающий о лебедях в фанерных домиках Женевского озера, о толстых бакалейщиках и кофе с круассанами, – этот французский вывел всех из оцепенения.

– Быстро! – закричал Макс. – Быстро наверх, в рубку!

И первым бросился из кают-компании. За ним побежали Антон, Филипп, хоккеист Витя Мещеряков, Вадик, Сокольников и Лаккай.

Альберт Бенедиктович снопом рухнул на стул и достал из кармана носовой платок: пот катился с него градом. Лысина адвоката пылала, а щеки покрылись мертвенной бледностью. В кают-компании стало тихо.

Муха приложился к бутылке коньяка и сделал несколько крупных глотков. А потом истерически захохотал:

– Наверное, радист вернулся! Так, глядишь, они к вечеру все соберутся.

– Да замолчи ты, щенок! – Губернатор был не в лучшем состоянии, чем Альберт Бенедиктович.

– Пока я молчу, другие говорят, и довольно впечатляюще! – Муха многозначительно вздернул вверх подбородок.

Распопов обрушил на нею поток беспомощной брани. Такой беспомощной, что ни слушать это, ни оставаться в кают-компании дольше было невыносимо. Я последовала за мужчинами.

Уже возле самого трапа меня нагнали Карпик и Клио. Но они не объединились даже во время опасности, они просто обошли меня с двух сторон, как обтекает неожиданную преграду поток воды. Клио оказалась бесстрашнее и проворнее, я сумела разглядеть только ее тонкие щиколотки, взлетевшие по трапу.

– Подожди меня, Ева! – Конечно же, Карпику с ее хромотой было тяжело развивать ту же скорость, что и Клио. Я ненадолго остановилась, и она сразу же вцепилась мне в рукав. “Защити меня, защити меня, защити меня”, – говорили ее умоляющие пальцы.

И тем не менее путь в рубку мы преодолели гораздо быстрее, чем в первый раз.

…Они полукругом стояли вокруг панели, на которой находилась кнопка, подающая на тифон звуковой сигнал.

– Ну, что? – задыхаясь, крикнула я с порога. Они молчали. Никто не говорил ни слова.

– Никого, да? – Я решила ответить за них за всех.

– Да, – мрачно подтвердил Антон. – Никого.

– Это ничего не значит. – Максу плевать было на мистику. – Пока мы добежали сюда, он уже мог уйти. Или они…

– Или она, – вдруг тихо сказала Клио.

– Кто – “она”? – спросил Антон. Не стоило, совсем не стоило задавать этот вопрос. Все и так знали – “кто”. Но Антон не хотел сдаваться. Он снова повторил его:

– Кто – “оно”?

– Та, которая передала нам сообщение. Точка, тире, точка, тире, уж я не знаю. Смерть. Так, кажется?..

Слово, выпущенное из губ Клио, как джинн из бутылки, разрослось и накрыло всех находящихся в капитанской рубке плотным облаком. Банкир обнял Клио за плечи и прижал к себе: не волнуйся, девочка! А его собственная девочка стояла рядом со мной и ничего не боялась. Или боялась? Я нашла руку Карпика и сжала ее. Девочка ответила мне благодарным пожатием.

– Это бред. – Нейрохирург цепко держался за свою, так цинично все объясняющую, науку. – Это полный бред и чушь, все то, что вы говорите, Клио. Я уверен, что сейчас мы найдем самое реальное объяснение…

– А если не найдем?

– Нужно еще раз обшарить весь корабль. – Макс решительно стал на сторону нейрохирурга.

– Он слишком большой. – Сокольников недоверчиво хмыкнул. – Он огромный. У нас нет никаких шансов никого найти, даже если здесь кто-то и бродит…

– Все равно. У нас есть оружие…

– У нас нет оружия, – перебил Макса Лаккай. – Мы лично проверили арсенал. Он закрыт. Там железная дверь. Нам не добраться…

– Все это разрешимо. Кажется, на корабле есть автоген. Если мы его найдем, то можно попытаться…

– А если кто-то другой найдет? – высказал предположение Сокольников.

– Или – она, – снова мрачно улыбнулась Клио. Максу, похоже, надоело выслушивать многозначительные мистические замечания:

– Ну, если это она, тогда нам не понадобятся ни ружья, ни автоген…

– Смотрите! – вмешалась молчавшая до этого Карпик. – Смотрите!

Она выпустила мою руку и подошла к широкому лобовому стеклу капитанской рубки. Тому самому, через которое я наблюдала за дыханием ледяной вечности еще сегодня утром…

– Видите?

Прямо перед рубкой на тонкой паутине вант болтался флаг. Одинокий флаг, которого не было здесь никогда раньше. Странный, совершенно безобидный, он лез прямо в глаза и отбрасывал на рубку легкую тень. Внезапный порыв ветра развернул его: он был поделен на четыре части и похож на фрагмент шахматной доски – два белых прямоугольника, в верхнем правом и нижнем левом углах. И два красных. Ничего особенного, подобными флагами дают отмашку на детских турнирах по картингу. Но, увидев его, Макс помрачнел еще больше.

– Это что-то значит, Макс? – спросила Карлик своего взрослого друга.

– Как тебе сказать, Карлик. В общем, да.

– Что? – вырвалось у Клио.

– Это флаг международного сигнального свода. Обычный флаг, такие есть на каждом судне. Целая коллекция…

– Но что он означает, Макс?

– Этот? В морской сигнализации он читается как “Вы идете к опасности”.

– Что? – еще раз переспросила Клио тихим голосом.

– “Вы идете к опасности”, – снова повторил Макс.

– А вы хорошо в них разбираетесь, в этих флагах? – Деликатный Арсен Лаккай позволил себе поставить под сомнение знания механика.

– Чем вы занимаетесь?

– Я политик…

– Тогда это не ваш случай… Пример неудачный. А вы чем занимаетесь, доктор?

– Я нейрохирург. – Антон попытался улыбнуться.

– Вы досконально знаете все в своей профессии, правильно?

– Естественно, Макс.

– Вот и я досконально знаю все в своей профессии. Я профессиональный моряк. Этот флаг означает только то, что означает. Он означает “Вы идете к опасности”.

– Как же мы можем идти, если мы стоим на якоре? – вдруг спросила Карпик. Этот здравый вопрос застал всех врасплох и даже заставил улыбнуться.

Антон присел перед Карликом на корточки и смешно сморщил нос.

– Иногда для того, чтобы приблизиться к чему-нибудь, достаточно стоять на месте, девочка, – сказал он.

– Лично я не собираюсь стоять на месте! – Лаккай побарабанил пальцами по одному из неработающих приборов.

– Что вы предлагаете?

– То, что уже предложил наш уважаемый механик. Вскрыть арсенал с оружием. Я почти уверен, что карабины вполне могут кое-кого отрезвить…

– Кого? – быстро спросила Клио.

– Того, кто вывешивает подобные флаги…

– Вы все еще верите в реальность происходящего?

– Да, я пытаюсь объяснить это с точки зрения здоровой целесообразности. Пока никто не доказал нам обратного…

– Ну что ж, тогда можно уходить. – Макс еще раз осмотрел рубку. – Но кому-то нужно будет остаться здесь дежурить. Чтобы в будущем не повторялись подобные эксцессы.

– Интересно, кто согласится здесь остаться? – Лаккай хмыкнул.

– Тот, кого назначу я, – отрезал Макс. – Потому что в сложившейся ситуации я обязан взять на себя командование кораблем.

– Сбылась мечта идиота, – тихо пошутил Вадик.

– Кто-то что-то здесь сказал? – Макс даже не повысил голоса.

– Никто.

– Тогда…

– Тогда давайте не пороть горячку. – Лаккай умиротворяюще-миссионерски воздел руки. – Совершенно ясно, что никто не останется в рубке, будучи безоружным. Это смешно. Нужно признаться, что все мы несколько напуганы и сбиты с толку происшедшим. Нужно взвесить все “за” и “против”. Но сначала – оружие. Думаю, все с этим согласятся.

– Хорошо, – по здравом размышлении с этим согласился и Макс. – Давайте спустимся в кают-компанию и еще раз все хорошенько обсудим. Потом займемся арсеналом. Наш политик прав. Нечистую иногда можно отпугнуть и хорошей пулей. Если это нечистая… А потом уже будем решать все остальное. Все равно отсидеться в кают-компании не удастся.

– Почему? – с робкой надеждой спросил Антон.

– Хотя бы потому, чтобы не замерзнуть. Кому-то нужно стоять вахты, чтобы следить за двигателем. Эти обязанности мы разделим между всеми.

– Но сначала – оружие. – Это стало навязчивой идеей пацифиста-политика Лаккая. Всеобщей навязчивой идеей.

– А что делать с флагом? – спросила Карлик. Она никогда ничего не забывала.

– Пусть болтается, – сказал Макс. – Иногда полезно знать, что ты приближаешься к опасности. Это мобилизует. А вообще, предлагаю ничего насчет флага оставшимся не говорить…

– Про азбуку Морзе тоже можно было умолчать, чтобы не пугать обывателя…

– Да. Извините. Тогда я об этом не подумал. Ладно, делать здесь больше нечего. Пора выдвигаться в сторону кают-компании…

* * *

Я перехватила фотографа Филиппа уже у самой кают-компании.

– Простите, мне нужно поговорить с вами.

– Со мной? – Еще ни разу за все время путешествия мы с ним не заговорили. На секунду я увидела себя его глазами. Бедная Лиза, случайно затесавшаяся в так называемое высшее общество. Бедная Лиза, спутавшая палубы и путешествующая сейчас не своим классом…

– Да. Мне нужно кое-что показать вам.

Фотографию капитана “Эскалибура”, вот что я хотела показать профессиональному фотохудожнику. Меня интересовала только ее подлинность. Или подлинность даты, проставленной под ней, – “1929”. Сейчас, после странных гудков и странного флага за стеклами рубки, было так соблазнительно связать все в одну цепь.

А таз с теплой водой в каюте капитана? А эфемерный, почти неслышный вздох?..

Очень соблазнительно.

Но я не хотела делать этого. Слишком уж славно все получалось, все шло одно к одному, как будто по заранее написанному сценарию. Даже я не написала бы лучше. Да что я! Даже мой покойный незабытый Иван, так любивший все эти туманные намеки в фильмах ужасов…

– Что именно? – вежливо спросил Филипп.

– Одну фотографию. Только давайте отойдем… Мне бы не хотелось делать этого при всех.

– Почему? Она настолько непристойна?

– Вы даже представить себе не можете, насколько она непристойна.

В глазах фотографа вспыхнули огоньки неподдельного интереса.

– Тогда идемте к нам в каюту.

– Да. Думаю, это будет лучше всего.

* * *

…Впервые я оказалась в каюте, которую занимали Филипп и Антон Улманис. Та же дубовая обшивка, тот же интерьер, даже орхидеи на столе такие же – прощальный поцелуй турфирмы, отправившей нас в этотбезумный круиз. Только картина, висевшая на стене, была не такой пророческой, как наши “Потерпевшие кораблекрушение”, – всего лишь спокойная и никому не угрожающая “Яхта “Штандарт”. Везде были разбросаны объективы, пачки готовых фотографий, веши, непонятно кому принадлежащие: то ли Филиппу, то ли Антону Улманису.

– Извините за беспорядок, – сказал Филипп, но даже не подумал хоть что-то убрать. – Садитесь, пожалуйста.

Я села, и в ноздри мне сразу же ударил смешанный запах двух одеколонов: одного очень резкого, каждую секунду себя утверждающего. И другого: более мягкого и нежного…

– Который ваш? – неожиданно спросила я.

– Не понял?

– Какой из одеколонов ваш?

– А-а… – Филипп рассмеялся. – Вы об этом… А как вы думаете?

– Тот, который резче. Разит животных наповал, выманивает их из логова, я права? Вы ведь любитель кенийского сафари…

– В общем, да, – Филипп посмотрел на меня со жгучим любопытством. – Я любитель кенийских сафари, и одеколон, о котором вы сказали, тоже мой. Вообще-то, он рассчитан не на животных, а на женщин…

– Женщины – тоже животные.

– Вам виднее. Хотите посмотреть мои кенийские фотографии? Есть еще снимки из Тибета, тоже занимательная вещь…

– Но сначала моя фотография.

– Да-да, конечно, простите, пожалуйста. – Филипп смущенно улыбнулся. – Давайте ее сюда.

Освобожденная от рамки фотография капитана “Эскалибура” вполне умещалась в моей руке. Теперь я протянула ее Филиппу.

– Что скажете? – спросила я.

Филипп достал из сумки лупу и принялся внимательно рассматривать снимок. Потом поднял голову и так же внимательно посмотрел на меня.

– Черт возьми, это же наш капитан! И корабль так же называется… Только почему-то надпись на английском…

– Меня интересует дата, – сказала я. – Там написано “1929”. Судя по всему, это год…

– Да, судя по всему…

– Фотография кажется мне достаточно старой. Но я не знаю точно, насколько она стара. И соответствует ли она технологиям 1929 года… Вы ведь профессиональный фотограф, вы можете это определить.

– Пожалуй. – Филипп поскреб затылок. – Пожалуй, могу. Здесь и объяснять ничего не надо. Вы знаете, что такое дагерротипия?

– Слышала краем уха…

– Так вот, это первый практически пригодный способ фотографии. Светочувствительным веществом служит йодид серебра. Практиковался с 1839 года. Потом, уже в XX веке, разрабатывались другие технологии… Но эта – явный дагерротип. В двадцать девятом году это имело место быть. Да, фотография подлинная. Скорее всего.

– Так “скорее всего” или подлинная?

– Я не могу сказать наверняка. Нужно специальное исследование. Но именно так это выглядит навскидку. Конечно, не исключена возможность подделки. Но это маловероятно. И к тому же чересчур хлопотно.

– Навскидку, на первый взгляд… – Я снова, в который раз за день, почувствовала приступ раздражения. – Все на этом корабле выглядит подделкой. И сам корабль – подделка. Вам не кажется?..

– Где вы нашли эту фотографию?

– В капитанской каюте. Она висела на стене.

– Вы уже успели побывать в капитанской каюте?

– Я много где успела побывать. Уверяю вас, эта фотография не единственный сюрприз, который там нас ждал.

– “Нас”?

– Меня и девочку. Карпика.

– Да-да, я знаю…

– 1929 год – совсем не моя эпоха, и Фрэнсис Скотт Фицджеральд тоже не мой писатель. Но там все так… Как бы это сказать… Все соответствует нашим представлениям об этом времени. Самым приблизительным. Там все вещи того времени. Вы понимаете меня?

– Пытаюсь понять.

Филипп бросил фотографию на стол, поднялся и прошелся по каюте. Потом остановился передо мной. И улыбнулся. Это была жалкая улыбка.

– Сначала пропал экипаж. Капитан оказался всего лишь изображением на фотографии, датированной двадцать девятым годом. Потом отсутствие связи. Всякой связи…

– Даже с тысяча девятьсот двадцать девятым годом, – сказала я. И сама удивилась тому, как зловеще прозвучали мои слова.

– Странные гудки, странный флаг… Знаете, о чем я подумал?

– Догадываюсь.

– Нет. А что, если мы проспали не двенадцать часов… Или сколько там, я не знаю. А больше? Сутки, двое, трое, месяц, год, десять лет… Ведь это можно предположить, правда?

Я молчала. Произнесенная первой цифра “двенадцать” накрыла меня с головой, как накрывают неожиданные для внутренних морей волны. Двенадцать. Когда я проснулась, на часах было двенадцать. Это подтвердила и Карпик. Я видела это сама. Но и хоккеист Витя Мещеряков сказал, что он тоже проснулся в двенадцать! А когда я из рубки разговаривала с Мухой, он сказал, что Мещеряков торчит в спортивном зале два часа…

– У вас есть часы, Филипп? – стараясь оставаться спокойной, спросила я.

– Да, конечно. Они на столе.

…Это был точно такой же будильник, какой стоял и у нас в каюте… Циферблат, вправленный в корпус, который стилизован под рулевое колесо. Очевидно, все каюты снабжены такими вот будильниками. Очень своевременная услуга, необходимое дополнение, просыпаешься и сразу утыкаешься во время. Но стрелки часов, которые стояли на столе Филиппа, намертво сцепились друг с другом на двенадцати.

– Черт! Он же ходил исправно. Ничего не понимаю.

– А все остальное – понимаете? Филипп отогнул рукав:

– Слава богу, хоть мои идут. Шесть вечера…

– Вот это уже ближе к истине Я так понимаю, что стоят только корабельные часы. Что вы думаете по этому поводу?

– Думаю, нам достался корабль-призрак, – раздался у нас за спиной чей-то голос. Это было так неожиданно, что я вздрогнула. У двери каюты стоял Антон.

– Ты? – Фотограф укоризненно посмотрел на друга. – Ты нас здорово напугал.

– Извините. Но пусть лучше пугать буду я, чем этот чертов корабль.

– Ты давно здесь стоишь?

– Достаточно давно, чтобы прийти в священный трепет от всего услышанного…

– Я не верю в мистику, – твердо сказала я.

– По-моему, это корыто решило доказать вам обратное. – Антон был сама поруганная добродетель.

– Все равно я в нее не верю. Должно быть какое-то объяснение. Должно быть. Оно под ногами. Мы ходим мимо – и не замечаем. Может быть, стоит только нагнуться…

– И поднять с полу фотографию 1929 года, – перебил меня Филипп. – Видишь, Антон, как решительна наша гостья.

– А она вообще замечательная девушка. И ничего не боится. Правда, Ева?

– Нет, – с сожалением сказала я. – Я боюсь. Я действительно боюсь…

– Перебирайтесь к нам. – Антон вложил в свою улыбку всю любезность, на которую только был способен. – Перебирайтесь, Ева! Будем бояться вместе.

Ничего себе предложеньице!

– Я разберу это в рабочем порядке. Но, к сожалению, это противоречит правилам фильма ужасов, в который мы, судя по всему, попали.

– Вы полагаете?

– А вы нет? – парировала я.

– Вообще-то, похоже.

– А что это за правила диковинные? – заинтересовался Филипп.

– Первое. Герои, вместо того чтобы объединиться перед лицом зла и не выпускать из поля зрения друг друга ни на секунду, благополучно расходятся и продолжают свои изыскания в гордом одиночестве. То есть бегут друг от друга как от чумы.

– Отлично, – засмеялся Антон. – А второе?

– Вместо того, чтобы выскочить на улицу и начать призывать стражей порядка. Или в крайнем случае сесть в авто и уехать. Вместо этого они выбирают самые глухие уголки домов, из которых просто нет выхода. Поднимаются этаж за этажом…

– Понятно. Третье существует?

– Существует. Все безудержно начинают заниматься любовью в самое неподходящее время и подставлять Абсолютному злу свои голые задницы. А голая задница – самое уязвимое место, вы не находите?..

Я с улыбкой посмотрела на покрасневшего Антона.

– Нахожу, – сказал он – Нахожу, что для того, чтобы заниматься любовью, нет неподходящего времени.

Возможно, он вложил в эту фразу чуть больше смысла, чем хотел вложить. Филипп хмыкнул и быстро поднялся на ноги:

– О-о. Ребята, кажется, я пошел!

– Подождите, Филипп, пойдем вместе. Тем более что там нас уже ждут, я так думаю.

– Ева! – Он наконец-то решился, этот милый нейрохирург.

– Да?

– Как насчет того, чтобы обсудить какой-нибудь другой жанр? Например, мелодраму.

– В другой раз. И знаете что? Давайте никому не будем говорить об этой чертовой фотографии. Не нужно никого пугать.

Антон засмеялся:

– Вы заметили, что мы все время с кем-то и о чем-то договариваемся. Что-то все время собираемся скрыть. Этот дурацкий флаг, например. Фотографию. Это что, клуб по интересам, что ли?

– Это клуб по защите интересов. Не стоит никого пугать раньше времени.

– Возможно, вы и правы. – Антон все еще пожирал глазами мое лицо. – Вот только нет никакой гарантии, что и другие не думают точно так же, что они тоже не хотят никого пугать. А возможно, они знают что-то, чего не знаем мы. И что могло бы пролить свет на происходящее. В нашем случае целостная картина предпочтительнее, правда?

– Вот он, ученый-фундаменталист, – громко восхитился Филипп. – Во всей своей красе. Все по полочкам разложил, просто сердце радуется.

– Заткнись, Филя, – попросил Антон. – Это звучит почти как “арабский экстремист”. Не пугай нашу гостью.

– Судя по всему, она ничего не боится.

– Боюсь, – в который раз повторила я. – Поэтому идемте. И обещайте молчать о фотографии…

– Заметано.

* * *

…Наша затея провалилась.

– Что это еще за фотография, Ева? – срывающимся голосом спросил у меня Альберт Бенедиктович, как только мы появились в кают-компании. Он был буквально раздавлен страхом, почти одичал от него. Даже представить себе не могла, какие метаморфозы могут происходить с человеком за столь короткое время. – Что за фотография? Почему вы об этом умолчали?!

Я укоризненно взглянула на Карпика, которая стояла за спиной Макса: что же ты, девочка, мы ведь договорились, что не будем ничего и никому рассказывать об этом. Карпик покаянно опустила голову: прости, Ева, как же я могу молчать, если вокруг все жутко и интересно?..

– Фотография?

– Девочка нам сказала.

– Что еще сказала вам девочка? – Я отвернулась от Карпика.

– Достаточно, чтобы начать предпринимать какие-то серьезные меры.

– Интересно, какие меры мы можем предпринять?

– Мы должны защитить себя! – не совсем уверенно сказал адвокат.

– От чего?

– Я… Я не знаю.

– Вариант с оружием отпал, – мрачно сказал Макс. – Автогена на корабле нет, так что вскрыть арсенал не представляется возможным. Из всего вооружения у нас имеются только кухонные ножи.

– Вот их и начнем метать. По движущимся целям… – неудачно пошутил Филя.

– Замолчите, – снова взвизгнул адвокат. – Вы как хотите, а я возвращаюсь к себе в каюту и закрываюсь на все замки. И буду сидеть там, пока нас не подберет какой-нибудь корабль…

– Долго же вам придется ждать, – заметил Макс.

– Успеете похудеть, – добавила Карпик.

– Ну, голодать я, положим, не собираюсь. – Что-что, а аппетит Альберта Бенедиктовича оставался незыблемым. – Буду приходить на завтраки, обеды и ужины…

– Очень хорошо. А шеф-поваром назначим Анику, – подхватил Муха. – Она себя уже хорошо зарекомендовала. Я согласен поступить на должность стюарда. С соответствующим окладом, само собой.

Боже мой, как же я не сообразила сразу, – “запираться на все замки”. Конечно же, Карпик и универсальный боцманский ключ… “Карпик и боцманский ключ”, звучит неплохо, похоже на название польского рисованного мультика… Конечно же, ключ! Этим ключом можно открыть арсенал. Поскольку версию мистического развития событий я отвергаю, то оружие вполне может нам пригодиться…

– Карпик! – позвала я. – Можно тебя на минутку? Карпик с трудом отклеилась от скалоподобного Макса и подошла ко мне.

– Ключ! – шепнула я. – Где наш ключ?

– Ева… – Карпик обняла меня за шею и жарко зашептала в ухо:

– Я боялась тебе сказать… Он пропал, Ева…

– То есть как это “пропал”?

– Мы говорили с папой… Он накричал на меня из-за этой стервы… Он так страшно кричал… Мне пришлось пообещать… Я ненавижу, когда он кричит. А потом он пошел сюда, к ней… А я осталась. Сидела, пока не захотела есть. Я ушла, а ключ оставила. А когда вернулась, его уже не было…

– Ты спрашивала у отца?

– Нет. Он все равно бы его не заметил. Он сейчас ничего не замечает, кроме этой… – Карпик судорожно вздохнула. – Его кто-то взял, Ева.

– Ну, успокойся, девочка. Черт с ним, с ключом.

Совсем не черт с ним, далеко не черт с ним, но сделать ничего невозможно. Арсенал не открыть, Муха прав, остается надеяться только на кухонные ножи…

Дверь в кают-компании хлопнула, и в нее ворвался губернатор Распопов:

– Вы только посмотрите, что я нашел у себя в каюте! Это форменное издевательство над здравым смыслом! Кто-нибудь знает английский?

И Распопов торжествующе швырнул на стол свежий, пахнущий типографской краской номер какой-то газеты.

– Дайте-ка сюда! – Макс протянул к листку свою лапищу. – Неплохо, неплохо… Оперативно работают, вот и пресса пошла косяком.

Я подошла к Максу и заглянула в газетный лист через его плечо. То, что я увидела, поначалу не произвело на меня никакого впечатления. Газета была английской, называлась “ВЕСТНИК ПЛИМУТА” и датирована была… двадцать седьмым апреля 1929 года.

На первой странице, сразу же под шапкой, была напечатана фотография корабля с хорошо просматриваемым названием.

"EXCALIBUR”

Прямо под фотографией располагалась заметка, но прочесть ее я так и не смогла. Во-первых, мой английский оставлял желать лучшего… Во-вторых, буквы просто поплыли у меня перед глазами.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил губернатор. За то время, что я не видела его, он взял себя в руки и теперь имел вполне достойный для руководителя области вид: тщательно уложенные волосы, командный взгляд и тяжелая бюрократическая челюсть.

– Вы так волнуетесь, дорогой Николай Иванович, как будто это касается вашей избирательной кампании. И на вас напечатали компромат, – тихо сказал Лаккай Даже сейчас он не упускал возможности отточить на Распопове свое остроумие и продемонстрировать стиль поведения на ближайших выборах.

– Ничего я не волнуюсь Меня дата не устраивает! Дата.

– А что дата? Двадцать седьмое апреля. Сегодня двадцать пятое апреля, – вовремя вспомнил Муха. – С годом, правда, лажа. Но с другой стороны – семь десятков лет туда, семь сюда. А так, судя по всему, газетка-то послезавтрашняя.

– Что же там все-таки написано, Макс?

– Подождите… Значит, в общих чертах, гак: “Двадцать первого апреля от северо-западного причала порта Плимут отправилось новое экспериментальное прогулочное судно “Эскалибур” с пятнадцатью пассажирами на борту. Все они – члены местного охотничьего клуба Плимута, изъявившие желание участвовать в новом, экзотическом виде охоты на тюленя . Маршрут судна предполагает.. ”

Альберт Бенедиктович всхлипнул.

– Все. Не стоит дальше продолжать. Я не хочу участвовать в этом бреде. Я ухожу к себе в каюту.

– А как же ужин, Альберт Бенедиктович? – спросил Муха.

– Сыт по горло!

– Да это просто липа! – неуверенно сказал Филя. – Они нас просто запугать хотят!

– Кто “они”?

В возгласе Антона не было ничего нового. Этот вопрос витал по всему кораблю с самого утра. Вот только – с какого именно утра?

– Ну, подумаешь, вышел корабль. Ну, пятнадцать пассажиров… Охотников, мать их. А дальше-то что?

– Думаю, мы еще узнаем, – что дальше. Похоже, что кто-то собирается и в последующем снабжать нас информацией. – Слова Антона, такие обычные, показались зловещими.

– Улыбочку, Альберт Бенедиктович! – В тишине кают-компании застрекотала камера. Позабытый всеми оператор Вадик Лебедев решил вернуться к выполнению своих профессиональных обязанностей. За то время, пока все в кают-компании препирались и искали выход из заведомо безвыходного положения, он успел сбегать за камерой и вернуться.

– Тоже нашли время, молодой человек! – запротестовал адвокат.

– Да не суетитесь вы, плохо выйдете. Лысина-то бликует! – Голос Вадика, звучавший нарочито весело, вступил в явное противоречие с общим похоронным настроем в кают-компании.

– Прекратите снимать! – не унимался адвокат.

– Отличные кадры получатся.

– Что-то вы уж больно веселитесь, – не выдержал даже Макс.

– А я не вижу поводов для грусти. – Вадик раздул ноздри, и я вдруг почувствовала, что сейчас наступит его звездный час. Жаль, что в кают-компании не было Клио (они с Сокольниковым проигнорировали импровизированное общее собрание актива корабля. Должно быть, им было куда более любопытно изучать друг друга, а не обстановку на брошенном судне).

Сейчас, именно сейчас Клио оценила бы его по достоинству.

– Знаете, Вадик, у вас такая рожа, как будто вы проникли в суть всех вещей, – неприязненно сказал Филипп.

– Может быть. – Камера оставила в покое адвоката и переместилась на фотографа.

– Выкладывай, – хмуро сказал Макс.

– Она знает. – Вадик вместе с камерой повернулся ко мне. Можно только представить себе, как я буду выглядеть на пленке! – Она знает… Мы говорили об этом. Об американской действующей тюрьме для туристов… Может быть, нам тоже решили устроить что-то вроде этого… Экстремальный тур, экстремальный вид охоты… Вы же имели на руках путевки, значит, согласились с их условиями… Пошевелите мозгами. Все так и выходит. Это игра. Обыкновенная игра. И весь набор к игре: страшилки, пугачки для нервных “новых русских”. Так бы и тряслись, здесь сидя, если бы… Если бы не я.

Все недоверчиво засмеялись. Даже запуганный обстоятельствами Альберт Бенедиктович позволил себе хихикнуть.

По лицу Макса пробежала тень: он не мог смириться с тем, что какой-то болван оператор попытался проанализировать то, что пока еще никому не удавалось проанализировать. Никому за сегодняшний длинный день.

– Во всяком случае, это хоть какое-то объяснение, – задумчиво сказал Антон. – Какое-то реальное объяснение. Его можно взять за рабочую гипотезу. Почему нет?

– Ну, хорошо. А что дальше? – Филипп обратился к Вадику. За ним повернули головы и все остальные.

– Не знаю, – просто сказал Вадик. – Поживем – увидим. Или в газетке почитаем. Хорошо, что некоторые из нас владеют иностранными языками…

И он многозначительно посмотрел на Макса, который все еще изучал английскую статью.

– Подождите, тут еще кое-что написано… Сразу не понял, подзабыл английский-то…

– Ну, давайте, что там еще? – нетерпеливо сказал Антон.

– Сейчас… Попробую адекватно перевести… Ага! “К сожалению, с самого начала корабль преследовали неудачи… Была утеряна связь…” Вот! “А в ночь на двадцать шестое, как нам сообщил капитан корабля, с судна бесследно исчез преподобный сэр Оливер Бейли, глава…”

– Ну, все, хватит! – Альберт Бенедиктович зажал руками мясистые уши. – Хватит!

– Ладно. – Макс спокойно сложил подметный листок вчетверо. – Хватит так хватит.

– Ночь на двадцать шестое, – заметил Муха. – Это как раз сегодня.

И обвел всех нестерпимо блестящим взглядом:

– Ну, признавайтесь, кто хочет быть преподобным сэром Оливером Бейли!

– Поживем – увидим, – сказал сразу погрустневший Вадик и опустил камеру. Перспектива стать пропавшим Оливером Бейли не прельщала никого.

– Мне плевать на все ваши размышления, – сказал Макс. – Считайте, что это игра или все, что угодно. Вот только корабль – это не игрушка. Его жизнедеятельность необходимо поддерживать, иначе мы все здесь загнемся до конца первого тайма… Или чего там еще? Поэтому, как единственный среди вас профессионал, я назначаю корабельные вахты: на центральном пульте управления, при двигателях, в рубке… Пока хватит. У котлов добровольцы уже появились, как я понимаю.

– Верно понимаете, господин капитан “Эскалибура”, – отозвался Муха.

– Значит, так. Первые вахты по два человека, по четыре часа – на капитанском мостике и на центральном посту управления. С полуночи до четырех утра, с четырех до восьми и так далее… Порядок нужно поддерживать, иначе корабль перестанет быть кораблем.

– Интересно, как вы собираетесь назначать людей? – спросил Альберт Бенедиктович. – Спички, что ли, тянуть будем?

– Необязательно.

Я вспомнила капитанский мостик, величественную картину замерзшего моря, замерзшие приборы, флаг – “Вы идете к опасности”… Быть может, если я буду в рубке, то приду к опасности быстрее. Опасность всегда приятнее неизвестности…

– Если позволите, Макс, я возьму на себя первую вахту в рубке.

– Вообще-то, у нас достаточное количество мужчин…

– Если есть волонтеры, почему бы не удовлетворить их страстное желание? – Альберт Бенедиктович нервно затряс ногой.

– Хорошо, – согласился Макс.

– Я тоже… Если вы не возражаете. – Конечно же, это был Антон. – Я тоже согласен на дежурство в рубке.

– Ладно. Вы двое. – Макс удовлетворенно почесал шрам. – С двенадцати часов можете заступать.

– Теперь самое ответственное – двигатели. Первым буду я. И мне нужен еще один человек. – Обведя всех взглядом, он остановился на Лаккае. – Вот вы, господин политик.

– Почему я?

– Хорошо, не вы. Тогда кто?

– Испугались, батенька? – Наконец-то и губернатор Распопов, почувствовавший себя в безопасности, получил возможность отыграться. – Да, это вам не языком молотить по предвыборным урнам… Не бюллетенчики опускать…

– Хорошо, – сдался Лаккай, только для того, чтобы не слушать нападок своего идейного противника. – Я согласен…

Вот только взгляд его застыл, и на секунду показалось, что он смотрит куда-то внутрь себя.

* * *

– Давайте не включать света, – попросил Антон. Собственно, и просить было не нужно.

Только отсюда, из темноты капитанского мостика, ночное море представало во всем своем необузданном и диком величии. Еще вечером Макс, по настоятельной просьбе всех посвященных, снял этот дурацкий флажок “Вы идете к опасности”. Напоминание исчезло, и опасность исчезла вместе с напоминанием… Остаток дня был наполнен каким-то лихорадочным весельем: все легко приняли завиральную теорию Вадика и вовсю ее комментировали. Было еще несколько комментариев, в основном выше шестнадцати градусов. Только деликатная Аника ограничилась девятиградусным вином. Муха, поставивший себе такую русскую цель споить швейцарку, практически не отходил от нее. То же самое можно было сказать и о муже Аники. Измученный неуловимым призраком шантажа, он был вынужден крейсировать между Мухой и Аникой, пристально следя за их разговорами. Несколько дней такой вот слежки, лениво думала я, и ты можешь тронуться мозгами, несчастный Андре.

В конце вечера подвыпивший Муха вылез на стойку и провозгласил тост за пустой корабль и его хозяев. Новых хозяев. По своду морских правил, если судно брошено командой, то его хозяином автоматически становится тот, кто это судно найдет и приведет в ближайший порт.

– А что? – вещал Муха, обливая шампанским всех желающих. – Япония здесь недалеко, приведем суденышко куда-нибудь в Саппоро и продадим япошкам на металлолом. А денежки поделим. Как вам такая идея, а?

Идея была воспринята с энтузиазмом, никто уже не думал о преподобном сэре Оливере Бейли, о газетном листке с английским тезкой “Эскалибура”, о фотографии капитана, датированной 1929 годом.

– Отличная мысль! – воодушевился слетевший с катушек и выпивший больше всех джина хоккеист Витя Мещеряков. – Только как денежки будем делить? И сколько они запросят?..

– Не пойдет. – Макс, которому нужно было через час заступать на вахту вместе с Арсеном Лаккаем, был одним из немногих трезвенников в кают-компании. – Судно не брошено командой, так как я сам являюсь членом команды. И по закону этот корабль принадлежит мне. Только мне. Пассажиры в расчет не берутся.

– И сколько же за него можно отхватить? – поинтересовался Муха.

Макс произвел в уме некоторые подсчеты:

– Если со всей электронной начинкой, учитывая ремонт и все такое… Три миллиона долларов, как минимум…

– Да вы миллионер, роднуля! Добро пожаловать в клуб долларовых миллионеров. У нас их здесь наверняка с пяток наберется! Вы как думаете?

Макс не думал никак. Похоже, что три миллиона долларов расшевелили его воображение. Несколько минут он мрачно сидел в углу кают-компании, а потом ушел, бросив на ходу Лаккаю, что ждет его на центральном пульте управления через полтора часа. Следом за Максом ушла и Карпик, послав мне на прощание воздушный поцелуй. Я догнала ее уже в коридоре.

– Карпик! Я прошу тебя, не ходи одна. Пожалуйста… Мало ли. Пока ничего не ясно.

– Почему не ясно? Все ясно. Твой дурак Вадик все так здорово объяснил…

– Ну, раз он так здорово все объяснил, значит, он уже не дурак, верно?

– Ну, не знаю… Я пойду спать…

Я представила, как Карпик возвращается к себе в каюту, покинутую отцом ради женщины, которая ей ненавистна. Маленькая хрупкая Карпик, с маленькими хрупкими плечами, трогательно-некрасивая…

– Если хочешь, можешь заночевать у меня в каюте. Мы сейчас пойдем туда, посидим с тобой… Я подожду, пока ты заснешь…

– Не надо. Я пойду к себе.

– Ты правда не боишься?

– Я боюсь, – серьезно сказала она. – Только я боюсь того, чего и вправду надо бояться. Это вы не боитесь того, чего надо бояться…

– Вы? – Я так и не уловила смысла в бессвязной речи Карпика.

– Вы – взрослые…

– Взрослые бывают разными, Карпик.

– Да, я знаю. Ты не такая. Ты совсем другая… Я тебя люблю. И хочу, чтобы ты осталась с нами…

Я обняла девочку за плечи и услышала, как бешено колотится ее сердечко.

– В качестве кого, Карпик? Она молчала.

– Это невозможно… Я не могу остаться с вами. Но твоим другом я буду всегда, слышишь?

– Ты ему нравишься, правда?

– Кому?

– Этому дрянскому Антону. Гад!

– Зачем ты так, Карпик? Доктор – очень милый человек…

– Да, я знаю… Прости меня. Спокойной ночи, Ева.

– Спокойной ночи, Карпик. Закрывайся хорошенько.

– Да… – Она молча выскользнула из моих объятий и побрела по коридору, маленькая и несчастная.

У самой двери в кают-компанию, повинуясь какому-то импульсу, я оглянулась. Карпик благополучно прошла мимо своей каюты. Каюты номер двенадцать. Или мне это только показалось? Или она действительно направилась в сторону каюты Клио – туда, где сейчас находится ее отец. Похоже, этих двоих действительно изранила смертельная страсть… Только один раз Сокольников воровато выскочил за бутербродами и воровато попросил меня, чтобы я приглядела за дочкой… Должно быть, он и взял боцманский ключ, чтобы маленькая бестия, со свойственной ей безудержной бесцеремонностью, не открыла этим ключом двери Клио в самый неподходящий момент…

Именно так, безудержная бесцеремонность, бедная Карпик. Я с трудом подавила в себе желание броситься за ней. В конце концов, она справится со всем сама, упрямая девчонка….

* * *

… – Давайте не будем включать света, – попросил Антон. Собственно, и просить было не нужно.

– Давайте.

– Море во льдах выглядит романтично, вы не находите?

– Пожалуй. Который час? Антон посмотрел на часы:

– Половина второго. Половина второго, а мы с вами не обменялись и десятью предложениями.

– Остается еще два с половиной часа.

– Надеюсь, они будут более продуктивными.

– Может быть.

– Что вы думаете обо всем об этом?

– Сейчас – ничего.

– Вы считаете, что ваш… м-м… Ваш приятель, этот Вадик… Что он прав?

– Я не знаю. Но лучше хоть какое-то объяснение, пусть самое не правдоподобное, чем отсутствие всякого объяснения.

– Возможно, вы и правы… Но если это игра – то очень дорогостоящая игра. Одна эвакуация команды чего бы стоила.

Я улыбнулась:

– Видите, вот и вы втянулись в нее, приняли ее условия.

– Бог с ней, не хочу даже говорить об этом.

– Тогда о чем же вы хотите говорить?

– О вас…

– Обо мне?

– О чем же еще можно говорить в тихую лунную ночь? – По всем правилам необязательного корабельного флирта он должен придвинуться ко мне на максимально возможное расстояние, попытаться запустить лапу мне под свитер и…

Но он не сделал этого. Наоборот, отошел к широким окнам. Теперь я хорошо видела его силуэт на фоне черного неба и льдов, мерцающих изнутри каким-то ирреальным, никогда не виденным мной светом. Силуэт, который не способен заставить сердце биться сильнее. Этот тип мужчины совершенно мне противопоказан: почти квадратная фигура (смешно вспомнить, что я приняла его за “братка” в нашу первую встречу), по-мальчишески круглая заросшая голова, короткая основательная шея… Пожалуй, он соответствует своей фамилии – Улманис – хуторянин-латыш, да и только. Нейрохирург, кто бы мог подумать, ему нужно возить сено в августе, копать картошку в начале сентября и всю зиму делать детей. С такой же непритязательной хуторянкой, как и он сам…

Интересно, почему же все-таки мое сердце бьется сильнее?..

– Похоже, я вам не особенно нравлюсь, – неожиданно сказал Антон.

– С чего вы взяли, что я думаю о вас?

– Вы думаете обо мне, и я даже знаю, что именно вы обо мне думаете.

– Вот как? Интересно…

– Вы думаете, что я похож на латышского крестьянина и что я неплохо бы смотрелся на фоне коровьего навоза.

– Ну, насчет навоза – это сильный ход. А во всем остальном… Возможно. Как вы догадались?

– Женщины, которые мне нравятся, всегда думают обо мне именно так. – Он даже не соизволил обернуться, но я оценила тонкость признания. Если он движется теми же темпами и в том же направлении, то, пожалуй, с ним можно очутиться в одной постели и только потом удивиться, почему же ты не сошла на своей автобусной остановке….

– Вы молчите, – грустно сказал Антон.

– А что, я должна хихикнуть, закатить глаза и сказать: “Так я вам нравлюсь, милый?”

– Нет, конечно же, нет. А в общем, да. Вы мне нравитесь.

– Теперь я буду знать, что два ваших “нет” означают одно “да”. Надеюсь, что когда-нибудь эта информация мне пригодится.

– Я тоже надеюсь… Они опять кричат, эти тюлени. Интересно, они о чем-то хотят предупредить нас или, наоборот, скликают к нам всех демонов?

– А вы, оказывается, не только мистик, но и поэт, Антон.

– Должно быть, в этих широтах все – поэты… Жаль только, что человек здесь так и не прижился. Иначе можно было бы составить прелестную антологию.

– Да, – сказала я. – Если бы здесь была Карпик, она бы обязательно почитала нам что-нибудь из Гарсиа Лорки…

– Вот это, наверное, – тихо сказал Антон и повернулся ко мне:

Над берегом черные луны,

И морс в агатовом свете

Вдогонку мне плачут

Мои нерожденные дети.

* * *

Я замерла.

Он знает Лорку, он нашел именно то, что нужно; тихий тюлений рык пытается разбить стекло рубки, вползти на корабль, проникнуть во всех нас. Он знает Лорку. Может быть, капитан и команда ушли туда, во льды, стали тюленями, детенышами тюленей, душами тюленей, – взамен тех, что мы забрали, освежевали и бросили в трюмы… И нас теперь будет ждать расплата, как других охотников и другой “Эскалибур” в 1929 году…

Он знает Лорку, а я почти готова поверить в это.

– Вы слышите? – спросил у меня Антон.

– Тюлени? К ним привыкаешь, как к шуму волн… Я выросла на море, я знаю.

– Нет, я не об этом. Слышите шаги?

Теперь и я услышала, о чем говорит Антон.

Шаги.

Не шаги даже, легкий, почти неслышный бег. Слишком невесомый для живого человека. Для человека из плоти и крови Он не приближался и не удалялся, он был повсюду.

– Вы будете смеяться, я знаю. – Антон понизил голос до шепота – Но я прихватил нож из кают-компании…

– Правильно сделали, – таким же шепотом одобрила я. – Вряд ли он может нам помочь, но все-таки…

Извиняясь, он вытащил нож из-за пазухи – господи, нет ничего невиннее, чем десертный нож для разделки пудингов! – извиняясь, он подошел ко мне, заслонил меня, спрятал за свою спину. Боже мой, его спина была такой спокойной, такой надежной, как виноградники в летний полдень. Почему бы не остаться в них, между сухих узловатых лоз, между тугих гроздьев незрелых ягод…

– Ничего не бойтесь, – сказал мне Антон.

– Я не боюсь.

Шаги взлетели, оторвались от земли, дверь в рубку приоткрылась.

На пороге стояла Карпик.

Она была страшно напугана и дрожала. Ее некрасивое личико в полутьме рубки казалось совсем старым. Укутанная с ног до головы одеялом – маленькая беженка из тюленьего рая, – она сползла по стенке вниз. И застыла. Я бросилась к ней.

– Карпик! Что случилось, девочка?!

– Я… Я просто испугалась. – Маленькие глаза ее теперь стали бездонными, а у рта залегла горькая складка.

– Тебя кто-то напугал? Ты кого-то видела? – Бедная девочка, она поднималась наверх пустыми, плохо освещенными коридорами, карабкалась по трапам, не зная, что увидит палубой выше…

– Нет… – прошептала Карпик. – Я просто испугалась, сама по себе… Я проснулась и почувствовала… как будто бы что-то плохое случилось. Очень плохое… Мне страшно, Ева!..

Чертов папаша, влюбленный пингвин, токующий тетерев, секси-павиан, ублюдок, – как можно было забыть о дочери.

– Мне страшно, – жалобно повторила Карпик.

– Ну, успокойся, успокойся. Я с тобой!

– Я останусь здесь, можно?

– Конечно, девочка. Ты останешься со мной. Здесь. Антон! – позвала я.

Антон все понял. Он приволок из дальнего угла рубки широкое кожаное кресло и поставил его рядом с большой чашей гирокомпаса. Ничего более подходящего на капитанском мостике не нашлось.

– Можешь здесь устроиться, – сказала я Карпику. – И попытайся заснуть.

– Нет, – сказала она. – Не хочу без тебя.

– Хорошо.

Я села в кресло, а Карпик, как обезьянка, забралась мне на колени. Безропотный Антон накрыл нас одеялом, которое Карпик принесла с собой. Карпик сразу же судорожно вцепилась пальцами мне в шею, жарко задышала в ворот свитера и затихла. Только плечи ее тряслись мелкой дрожью. Я все гладила и гладила их, успокаивая. Наконец Карпик затихла.

– Ты меня не оставишь, Ева?

– Нет, конечно же, нет, глупенькая… Я с тобой.

– Случится что-то плохое. Я знаю… Я чувствую…

– Ничего плохого больше не будет, слышишь?

– Да, да…

Я все укачивала и укачивала ее, баюкала, шептала ничего не значащие успокоительные слова. Наконец она перестала дрожать, а спустя несколько минут уснула. Я оторвала лицо от волос Карлика и только теперь заметила, что Антон сидит перед нашим креслом на корточках и внимательно меня рассматривает. Его лицо смутно белело в полутьме рубки, сейчас оно было мягким и почти мечтательным. Он что-то хотел сказать, даже губы дрогнули, но я приложила палец к губам: тише, девочка должна заснуть… Его молчания хватило ровно на пять минут.

– Ева! – сказал он и снова повторил мое имя, как будто пробовал его на вкус. – Ева…

– Ну, что?

– Похоже, девочка к вам очень привязалась.

– Да. Мне кажется, я ее понимаю…

– Она славная, – осторожно сказал Антон.

– Да. Ее папа обращается с ней как скотина, но это дела не меняет.

– Она очень к вам привязалась… К вам нельзя не привязаться. Мне кажется, вы необыкновенный человек…

Господи, сколько раз мне говорили это! По поводу моей не вызывающей сомнений красоты, по поводу моего не вызывающего сомнений уродства, по поводу моей силы, по поводу моей слабости; мне говорили это мужчины и женщины, жертвы и палачи… Но мне некому было сказать, что я осталась жива только потому, что никогда не была необыкновенной. Я была самой обыкновенной…

– Это окончательный диагноз? – спросила я.

– Скажем так, это анамнез. Я буду наблюдать за вами…

– Издали, пожалуйста.

– Я постараюсь. Хотя это будет трудно, нужно признаться…

Антон не успел договорить. В рубке тихо зазвонил телефон. Так тихо, что звуковые волны от него накрыли нас с головой. Я еще помнила дневной звонок в кают-компанию. Звонок, за которым никто не стоял. Антон тоже помнил его. Может быть, именно поэтому он не сразу снял трубку. Он решил выиграть время. Но потом ему показалось, что трусить в присутствии женщины, которая ему нравится, как-то не очень правильно. Он снял трубку, приложил к уху и несколько секунд слушал. Я видела, как менялось его лицо. Единственное, что он смог выдавить из себя, было: “Да, мы сейчас спустимся… Я понимаю, сейчас же…” Аккуратно положив трубку на рычаг, он с тоской взглянул на меня.

– Кто это?

– Макс…

– Что-то случилось? – одними губами спросила я, предчувствуя недоброе.

– Да.

– Что?

– Я не знаю… Макс сказал только, что на них кто-то напал. Он не знает кто. Ему проломили голову.

– А Лаккай?

– Лаккай исчез.

Если бы не Карпик, спящая у меня на руках, я бы закричала. Вот оно, зеркальное отражение развеселых членов охотничьего клуба из Плимута. Вот она, временная дыра, связывающая нас с ночью на двадцать шестое апреля двадцать девятого года. Вот оно, новое воплощение преподобного сэра Оливера Бейли. Лаккай исчез. Муха был прав, он не знал только, кто станет Бейли. И Карпик, – полчаса назад она сказала нам, что случилось что-то плохое… Рев тюленей за стеклом приблизился и стал просто невыносим.

– Я иду туда, – сказал Антон.

– Подождите, я с вами.

– А девочка?

– Она спит. Надеюсь, что не проснется.

– Хорошо.

Каждую секунду прислушиваясь к дыханию Карпика, я аккуратно поднялась с кресла и переложила в него легкое тельце девочки. А потом накрыла ее одеялом.

– Идемте, Антон.

…Мы добрались до центрального поста управления за несколько минут. Всю дорогу мы бежали по гулким трапам корабля и теперь никак не могли перевести дыхания. В отличие от сумеречных коридоров и палуб, залитых мертвенным аварийным светом, пост был ярко освещен. И пуст.

– Где вы, Макс?! – позвал механика Антон.

В ответ из-под распределительного щита раздался стон. Макс сидел на полу и сжимал в руке нож, тоже прихваченный из кухни.

– Что случилось? – Антон бросился к нему.

– Черт его знает… Все было нормально… Мы сидели, разговаривали… Ай, аккуратнее, доктор! – Антон быстро осмотрел голову механика и обнаружил на затылке широкую рану с рваными краями, забитую жесткими волосами Макса.

– Потерпите. – Антон действовал профессионально. – Слава богу, рана обширная, но неглубокая, даже зашивать не придется. Вам очень повезло, Макс. На полсантиметра глубже, на несколько сантиметров шире – и картина могла бы быть совсем другой… Здесь есть аптечка?

– Да. Вон там, возле пульта, рядом с пожарным щитом.

– Нужно промыть рану, – деловито сказал Антон. – Придется подняться в кают-компанию, там есть водка или что-нибудь похожее…

– Спирт подойдет, док? У меня есть…

– Валяйте спирт. – Нейрохирург вернулся с аптечкой, достал из нее перекись водорода и бинты. – Это даже лучше.

Макс вынул из кармана плоскую фляжку и, прежде чем передать ее Антону, отвинтил крышечку и сделал большой глоток. Антон быстро продезинфицировал рану и так же быстро наложил повязку.

– А теперь рассказывайте, Макс.

– Да что тут рассказывать? Два раза я спускался в машинное, проверить работу дизелей. Лаккай оставался здесь, и все было в порядке. Когда я вернулся в последний раз, мы о чем-то поговорили… Ничего необычного. А потом свет как-то странно замигал… У вас тоже такое было?

– Нет, – виновато вздохнул Антон. – Мы сидели в темноте.

– Так вот, свет замигал, а Лаккай, он сидел напротив меня… Как только началась эта катавасия со светом, у него изменилось лицо… Я такого ужаса на лицах еще никогда не видел, а ведь он здоровый взрослый мужик. В общем, я сам испугался. Он вроде что-то хотел сказать, да не успел… И тут меня по башке огрели… Да так сильно, что только искры из глаз, и я сразу вырубился… Уж вы мне поверьте, я знаю толк в ударах, я сам боец отчаянный, и били меня по-разному, но такого сокрушительного, нечеловеческого удара, – поверьте, никогда…

– Нечеловеческого, – как эхо повторила я.

– Потом, когда в себя пришел… Лаккая уже не было.

И я, и Антон молчали. И смотрели на небольшую, слепящую яркостью цвета лужу крови под щитом.

– Это, наверное, ваша кровь, Макс. – Я сжала ладони в замок: только бы не застонать, только бы не издать лишнего звука, который может приманить то неведомое и невидимое зло, которое поселилось на “Эскалибуре”.

– Да, – поспешно согласился Макс. – Надеюсь, что только моя. Не хотел бы я увидеть то, чего так дико испугался Лаккай. Честно вам говорю.

– Вам нужно вернуться в каюту и полежать, Макс, – тихо сказал Антон, – не стоит сейчас оставаться здесь.

– Мне нужно следить за дизелями. Каждый час. И каждый час спускаться вниз.

– Я сам могу это сделать, – сказал Антон, сам испугавшись своей храбрости.

– Вы здесь один? Не-ет… – Макс сумрачно засмеялся. – После того, что я здесь видел… А еще больше – после того, что я здесь не увидел, хотя и мог, если бы сидел на месте Лаккая… Нет, вас я здесь не оставлю.

– Вы полагаете, Макс, что все дело в месте, на котором сидел Лаккай? – спросила я.

– Не знаю. Может – да, может – нет… Не нравится мне все это. Очень не нравится.

– Да уж, хорошего мало, – подтвердил Антон.

– Так что вами, как капитан, я рисковать не могу. К тому же вы у нас единственный доктор. Мало ли что еще может случиться. А вы, Ева, возвращайтесь к себе.

– Я останусь с вами, Макс, – твердо сказал Антон.

– Хорошо. Я оценил. Вахта заканчивается в четыре утра, но, думаю, в четыре никакой смены не появится. Пассажиры еще те. Должно быть, перепились все, чтобы от страха лишний раз не трястись. Вы как думаете? – Макс неожиданно подмигнул мне.

– Это похоже на правду, – сказала я. – Хорошо, Антон, если хотите, оставайтесь с Максом.

– Я остаюсь не с Максом. Я остаюсь с раненым.

– Хорошо, Антон. После того, что рассказал Макс… Лучше нам всем держаться вместе и не оголять лишний раз фланги и спины.

– Это идет вразрез с кодексом фильмов ужасов. – Антон улыбнулся мне, ему хотелось вернуться вместе со мной в рубку. Ему смертельно хотелось этого, и я это видела… Но долг врача побеждал, он душил мягкими лапами волкодава все остальные чувства.

– Иногда хорошо бывает нарушить кодекс. Как это сказал наш милейший адвокат: “Все, что есть хорошего в жизни, либо аморально, либо незаконно, либо ведет к ожирению”, – вспомнила я трусоватого очаровательного плешивца Альберта Бенедиктовича.

– Отлично сказано, – восхитился Макс. – Обязательно выпилю лобзиком эти святые слова и повешу у себя над дверью каюты. А лучше – над всеми холодильными камерами…

– Может быть, не стоит впадать в крайности, Макс?

– Вы правы, Ева. Сначала нужно выбраться отсюда.

– Тогда я поднимаюсь к Карпику. Не хочу, чтобы она оставалась одна, тем более там. Вдруг она проснется?

– К Карпику? – Макс неожиданно взволновался. – Где она?

– В рубке. Она пришла к нам. Сказала, что ей страшно. Что она предчувствует что-то недоброе…

– И вы ее оставили там?!

– Говорю вам, Макс, я туда возвращаюсь.

– Нельзя позволять девочке ходить по кораблю по ночам… Мало ли что… Тут со взрослыми беда, а что будет с ребенком… – Макс успокоился так же быстро, как до этого вспыхнул. – Так говорите, она что-то предчувствовала?

– Да. Карпик была страшно перепугана.

– Такие тонкие натуры, как она, очень чувствительны. – В Антоне вдруг прорезался теоретик, читающий лекции в планетарии. – Знаете, о чем я подумал? Карпик вполне может стать нашим проводником…

– Проводником? – удивился Макс.

– Нет, конечно же, я не правильно выразился… Она чувствует приближение опасности, похоже, она как-то связана с ней на подсознательном уровне. Она – как лакмусовая бумажка…

– Антон! – Я предупредительно подняла руку. – Не нужно. Если у тебя есть далеко идущие исследовательские планы насчет девочки, – от волнения я перешла на “ты” и даже не заметила этого, – я не дам тебе этого сделать…

– Хорошо, только не волнуйся. – Он с готовностью принял мое “ты”, он обрадовался ему. – Я все понял….

– Ладно, я ухожу.

– Я провожу тебя, – подскочил Антон. – Макс, я только провожу Еву и сразу же вернусь.

– Не нужно меня провожать. – Я вдруг вспомнила дурацкую статью с ремаркой о преподобном сэре Оливере Бейли: в ночь на двадцать шестое апреля он был единственным. – Думаю, до утра уже ничего не случится…

– Тогда позвони сюда, когда доберешься. – Это прозвучало так по-домашнему, что я невольно улыбнулась.

– Хорошо.

* * *

…Я вернулась в рубку.

В ней ничего не изменилось. Карпик по-прежнему спала, укутанная в одеяло: именно так, как мы оставили ее, уходя в машинное отделение. Я села перед ней на колени, на все лады повторяя про себя только одно: “Нехорошо подсматривать за спящими, Ева, так можно случайно увидеть то, чего ни в коем случае видеть нельзя. И неизвестно, чем еще это обернется”. Я повторяла про себя – и все равно смотрела. Лицо спящей Карпика удивительным образом изменилось, разгладилось, перестало быть таким вызывающе некрасивым, наоборот, оно стало даже привлекательным. Как будто все те страсти, которые снедали ее душу, разом выпустили свою добычу из лап.

– Спи, девочка, – вздохнула я и поцеловала ее в лоб. Карпик сладко вздохнула во сне. Должно быть, отец из ее снов никогда не доставлял ей хлопот… И его не нужно было делить с ненавистными зататуированными самками…

Я поднялась с колен и отошла к широким окнам рубки. Смутно хотелось спать, звуки, идущие от невидимого в темноте моря, убаюкивали: неясная миграция льдов, потрескивание спрессованного снега, далекие голоса тюленей. Я прижалась разгоряченным лбом к стеклу, несколько секунд глаза привыкали к темноте, а когда они привыкли к ней окончательно, прямо перед собой я снова увидела этот чертов флаг: “ВЫ ИДЕТЕ К ОПАСНОСТИ”…

* * *

…Похоже, что наша с Антоном вахта будет последней.

Я поняла это сразу, как только вошла в кают-компанию. Поучаствовать в мероприятии, которое только условно можно было назвать завтраком. Дурные вести распространяются быстро – все в кают-компании уже знали о ночном происшествии, даже отец Карпика и Клио, соизволившие наконец появиться в общей массе узников корабля. Выглядели они просто неприлично: блудливые волосы, блудливые глаза, блудливые скулы, блудливые подбородки. Они то и дело касались друг друга, не выпуская друг друга ни на минуту, – и тогда всю кают-компанию пронзали голубые искры.

– Где Карпик? – подскочил ко мне Сокольников.

– Успокойтесь. – Тоже мне папаша, хрен моржовый, вспомнил-таки! – Успокойтесь, Валерий. Я проводила ее к Максу, Карпик захотела его проведать, вы же знаете, что случилось ночью.

– Да. – Он сразу обмяк. – Да, мне сказали…

– Вы бы умерили свои сексуальные аппетиты. – Господи, зачем я только сказала это, я ведь хотела сдержаться, и не смогла… Какое мое собачье дело, в конце концов.

– Не ваше дело! – окрысился он и тут же вспомнил, что я некоторым образом принимаю участие в судьбе его дочери. – Простите меня.

– Ничего, – смутилась я. – Вы тоже простите… Девочку сейчас нужно поддержать. Нужно быть с ней рядом. Сейчас всем нужно быть рядом со всеми.

– Сейчас всем нужна поддержка, – сказала подошедшая Клио, и Сокольников не смог удержаться, я видела, как он боролся с собой, как давал себе самые страшные клятвы со времен распятия Христа, – и все равно не смог удержаться: обнял Клио за талию. И лицо Клио сразу же самым банальным образом исказилось, запрокинулось, как в самом финале страсти…

Да-а, голубчики, эк вас прижало, сочувственно подумала я и отошла подальше от эпицентра корабельного порока. Сокольников проводил меня виноватым взглядом: “Я надеюсь на вас, Ева, я очень на вас надеюсь, будьте добры к моей дочери, и вы не останетесь внакладе, только сейчас будьте добры к ней, будьте с ней…”

Хорошо, пошел ты к чертовой матери, буду, куда же я денусь…

Я отошла от сладкой парочки, прекрасно зная, что сейчас она уладит все формальности с едой и снова уединится в каюте Клио. Муха протирал стаканы у стойки и уже с утра наливался коньяком. Похоже, что он был в самом мрачном расположении духа.

– Ну, – сказал он, – как прошло дежурство?.. Труженикам моря – рюмку аперитива за счет заведения.

– Нет, Муха, мне что-нибудь полегче.

– Винишка?

– Кофе, если можно…

– Можно. Есть растворимый. – Муха уже вполне освоился в буфетной “Эскалибура”, и, похоже, шефство над стойкой его вполне устраивало.

– Валяй растворимый…

Муха налил мне кофе и, пока я пила его, с любопытством меня разглядывал. Я поставила чашку на блюдце и улыбнулась ему:

– Что?

– Любуюсь самой отважной женщиной этого проклятого корабля.

– Находишь меня привлекательной?

– Еще бы. И, похоже, не я один. – Муха по-свойски улыбнулся и кивнул в сторону нейрохирурга, который сейчас о чем-то тихо разговаривал с Филиппом. На меня он даже не смотрел. Очень робко не смотрел.

– С чего ты взял? – удивилась я.

– Роднуля, поверь мне, я стольких собак съел на любовных играх, что ни один кореец за мной не угонится… Не знаю, правда, как насчет морячка с татуировкой, но этот тоже ничего… Авторитетно тебе заявляю. Тяжеловат немного, но женщинам это нравится…

Морячок с татуировкой… Похоже, что я стала забывать об убийце Митько за всеми последними событиями. Они заслонили от меня происшедшее ранее, и теперь у меня не было ни времени, ни сил копаться в этом. Может быть, потом, когда все это закончится… Вот только когда оно закончится?

– Но наш уговор остается в силе? – сказала я Мухе, скорее по инерции, чем из жгучего желания заниматься поисками убийцы старпома.

– Ask! (спрашиваешь)

В кают-компании появился Вадик. Сегодня он был мрачен: возможно, уже знал о происшедшем с Лаккаем, возможно – просто перепил с вечера. А может быть, его собственная теория игры уже не казалась ему такой верной…

– Ты, говорят, была свидетельницей? – Вадик сразу взял быка за рога, не забыв прихватить со стойки стаканчик мадеры.

– Чего?

– Того, что случилось сегодня ночью.

– Только косвенной. Свидетелем был Макс. А что, твоя теория трещит по швам?

– Еще чего! Наоборот, все идет в русле… Не забывай, что Макс был членом якобы пропавшего экипажа. Почему он остался? Ты не задумывалась об этом? Так что его свидетельство гроша ломаного не стоит. Вот с политиком – другое дело. Интересно, куда его сунули?

– Не хочу даже разговаривать на эту тему.

– Он где-то на корабле… Ты же видишь, какой он огромный… Здесь полк можно спрятать.

– Нет, Вадик, полк здесь не спрячешь. Всегда можно сказать, сколько человек на борту.

– Интересно, каким же образом?

– Он реагирует. Он реагирует на количество людей. Я не знаю точно, но чувствую…

– С тобой невозможно говорить…

– Послушай, Вадик, ты не видел папки в моем чемодане? – Я спросила об этом по наитию, я вовсе не была уверена, что Вадик взял папку, я вообще не была ни в чем сейчас уверена. Даже в ее существовании. Ведь если доводить теорию Вадика до абсурда, то можно предположить, что игра началась не с исчезновения команды, а со смерти Митько… Нет, это просто бред, я сама видела тело старпома, я знаю, что такое мертвые тела…

– Да не видел я никакой папки… Меня сейчас Лаккай интересует. Нужно прочесать весь корабль, простучать переборки; если понадобится, то все подряд… Раз уж они решили сыграть с нами, нужно уяснить их правила…

– Господи, Вадик! Переборки ты будешь простукивать до второго пришествия, и еще не факт, что тебе удастся что-то найти.

– Что же, так и будем сидеть?

– Я не знаю…

Возле двери послышалась возня. И почти сразу же в кают-компанию ворвалась взрывная волна липкого страха, которая сметала все на своем пути. На пороге появился адвокат Альберт Бенедиктович, который держал в трясущихся руках пожелтевший лист с неровными краями. На адвоката невозможно было смотреть.

Альберт Бенедиктович походил на медузу, выброшенную на берег.

– Почему мне? Почемумнепочемумнепочемумне?! – завизжал он и бросил листок на стойку перед Мухой. – Почему мне это подсунули?! Почему именно мне?!

Филипп и Антон бросились к адвокату. Он сразу же обмяк и упал им на руки. Вдвоем им удалось оттащить Альберта Бенедиктовича на кожаный диван в углу кают-компании. Пружины под адвокатом жалобно заскрипели, и, рухнув на диван, он снова стал причитать:

– Почему мне подбросили эту бумажку?! На что они намекают? Я не хочу больше участвовать в этом, сделайте что-нибудь, хоть что-нибудь сделайте…

Нейрохирург не стал дожидаться, пока Филипп принесет воды, и обрызгал адвоката минералкой, которую пил. Это возымело действие: Альберт Бенедиктович перестал орать, сбавил обороты и вскоре совсем затих. Сквозь всхлипы он попытался восстановить картину происшедшего:

– Просыпаюсь, а у меня на столе этот чертов листок, придавлен будильником… Я закрылся, никто не мог войти. И с вечера ничего не было, я поставил себе специально стакан воды и витамины… Мне нужно пить витамины… А утром появилась эта… Появился этот…

– Успокойтесь, Альберт Бенедиктович!

– Прочтите, что там! Там что-то ужасное… Вы видели этот листок? Он сам по себе ужасный… О-о, я больше не могу здесь оставаться…

Пока Антон пытался успокоить адвоката, все сгрудились вокруг бумаги, принесенной Альбертом Бенедиктовичем.

– Похоже на листок из судового журнала, – сказал Муха.

Это действительно был листок из судового журнала – неровно, наспех вырванный. Пожелтевший и обветшавший, почти расходящийся в руках. Чернила на нем выцвели и потеряли первоначальный цвет, но текст просматривался достаточно четко: вполне приличный, хотя и несколько отрывистый почерк. Записи были сделаны на английском языке.

Это был листок из судового журнала “Эскалибура” 1929 года.

Несколько минут все внимательно рассматривали запись.

– Дата сегодняшняя, – нервно хихикнул Муха. – С поправкой на год, разумеется. Как он только сохранился в относительно приличном виде, ума не приложу…

– Да, дата сегодняшняя, – подтвердил Филя. – Нужно прочесть. Толмач-то наш где?

– Ему необходимо отлежаться, – сказал Антон. – После сегодняшней ночи. Я попросил, чтобы он не выходил никуда. У него Карпик, так что скучать он не будет…

– Нам тоже не дают соскучиться, – мрачно пошутил Филипп. – Черт, у меня совсем хреновый английский. Вывески еще могу прочесть, а все остальное…

– Давай я. – Антон аккуратно взял листок в руки. – Все-таки практика докладов на конгрессах по нейрохирургии у меня имеется.

– Ну, и какие новости? – спросил Муха, когда Антон внимательно изучил листок.

– Паршивые. – Антон помолчал. – Судя по записи, сегодня произошла трагедия на охоте. Во время вечерней вылазки на тюленей сэр Алан Маршалл был случайно убит выстрелом в висок. Кем из охотников была выпущена пуля, установить не удалось… Запись сделана капитаном Николасом О'Лири двадцать шестого апреля в 22.00 по корабельному времени.

Филипп посмотрел на часы:

– Не произошла, а произойдет. Так будет точнее.

Его обычно мягкий голос прозвучал зловеще. Этого хватило, чтобы Альберт Бенедиктович снова впал в истерику.

– Почему этот листок подбросили именно мне? Почему, почему, почему?

– Успокойтесь.

– Я ничего дурного не сделал, почему же его подбросили мне.

– Послушайте, Альберт Бенедиктович – Антон попытался воззвать к разуму адвоката – В конце концов, здесь написано, что несчастный случай.

– Несчастный случай, хорошенькое дело!

– Здесь написано, что несчастный случай произошел на охоте. На охоте. Сегодня никто из нас охотиться не собирается и вряд ли соберется в ближайшее время. Так что не стоит принимать это всерьез…

– Не стоит принимать всерьез? А как эта бумаженция оказалась у меня в каюте? В закрытой изнутри каюте? Вы можете объяснить?

Антон набрал полные легкие воздуха, но:

– Нет. Я не могу этого объяснить.

– Что же мне делать? Что делать?! Что делать?!

– Вот что. Давайте сделаем так. Сегодня вы переберетесь к нам. Или кто-нибудь из нас будет все время с вами. Это выход. Вы как считаете?

Адвокат затих. Впервые за все время пребывания в кают-компании на его лице появилось осмысленное выражение. Видно было, что он ухватился за эту мысль, как утопающий хватается за соломинку.

– Я согласен, – сказал наконец он – Только можно попросить вас.

– Да, конечно.

– Чтобы не один человек, а хотя бы двое… Я переберусь к вам в каюту, на время. Вы не будете возражать?

– Конечно, нет.

Адвокат уселся на диване и обвел всех присутствующих взглядом. Теперь, когда появилась ясная перспектива спасения, он даже устыдился своего не очень пристойного, почти бабьего поведения.

– Вы не проводите меня к каюте? – мягко спросил он у Антона. – Я… Я должен переодеться. Вспотел весь.

– Это точно, – констатировал Муха, позволивший себе брезгливую улыбку.

Адвокат действительно был мокрым как мышь. Темные пятна пота расплывались под мышками и на коленях. На брюхе, которое уже не скрывала расползшаяся рубашка, была видна взмокшая шерсть.

– И как вы, роднуля, при вашей храбрости такой опасной работенкой занимаетесь, а? – поинтересовался Муха. – Это же смерти подобно. Шаг влево, шаг вправо, не так братка защитили – и ага?

– Не ваше дело.

– Конечно, не мое…

Адвокат в сопровождении Антона покинул кают-компанию. Молчавший до этого Вадик грустно сказал:

– Жаль, камеру не прихватил. Поснимаешь такие пенки пару дней – и вполне можно претендовать на звание лучшего хроникера года. Ты что думаешь по этому поводу, Ева?

– Ничего.

Наступивший день вступил в видимое противоречие со всем, что происходило на “Эскалибуре”. Мне вдруг захотелось вырваться из душной металлической клетки корпуса, подняться наверх, где было свежее небо, свежее море и свежие, незапятнанные льды. Возможно, их больше нет, а то, что окружает корабль, всего лишь декорация, кровавая сцена, покинутая актерами в такой же апрельский день семьдесят лет назад… Как бы то ни было, море в иллюминаторе кают-компании казалось более реальным, чем сам “Эскалибур”, – и я не стала сопротивляться.

Я поднимусь на палубу, чтобы убедиться, что все мы еще живы. Окончательно и бесповоротно решив это, я молча пошла к выходу из кают-компании.

– Ты куда? – крикнул Вадик мне вдогонку.

– Подышать воздухом.

– Будь осторожна.

– Я знаю: “Будь осторожна, следи за собой”.

– И за всем остальным тоже, – напутствовал меня Вадик.

– Хорошо…

На шлюпочной палубе дул легкий ветерок. Он ласкал мое разгоряченное лицо, трогал губы и волосы, – никто еще не касался меня так нежно. Тюлени, отделенные от “Эскалибура” пространством льдов, почему-то молчали.

Тихо.

Очень тихо, как в покинутой костюмерной. Не гудят даже стальные ванты.

На секунду мне показалось, что если я сейчас вытяну руку, то обязательно упрусь в стенку купола, накрывшего “Эскалибур”. Вполне понятный жест: мы все под колпаком. Ни на что другое рассчитывать не приходится.

Я вытянула руку, ожидая самого худшего. Но ничего не произошло. Окружающий меня пейзаж был совершенно реальным. Нужно взять себя в руки и постараться не сойти с ума. Насколько это вообще возможно…

– Привет, – услышала я у себя за спиной чей-то дерзкий грудной голос.

Клио, конечно же, Клио, даже оборачиваться не надо. Интересно, что заставило ее покинуть логово любви и выползти на палубу?..

– Привет, – снова повторила Клио.

– Привет. – Наконец-то я соизволила обернуться.

Она стояла прямо передо мной, чудовищно хорошенькая, в короткой, всего лишь по талию, меховой куртке с широкими плечами, в своих знаменитых кожаных брюках и в очках, бесшабашно сдвинутых на лоб.

– Шикарная погода, правда? – спросила она.

– Самое время предаваться шикарной любви, – съязвила я.

– Именно… Какие новости?

– Пока все живы, – сказала я.

– Надеюсь, скоро все разрешится, и мы благополучно вернемся. Хотя… Ты знаешь, мне не хочется возвращаться. Я с удовольствием осталась бы здесь на месячишко.

– Не сомневаюсь.

– Правда?

Конечно, правда, Клио, можно только представить себе, как дымится дубовая обшивка каюты, когда вы занимаетесь с ним любовью. Странно, что ты вообще вырвалась на свободу, наверняка он потерял бдительность и заснул, перевернувшись на живот…

– А банкир, я смотрю, притомился. – Мне нравилось дерзить ей, подумаешь, поп-звезда российского масштаба…

– Заснул, – подтвердила она и посмотрела на меня с удивлением. – А как ты догадалась?

– Иначе бы он тебя не выпустил…

– Думаю, ты тоже когда-нибудь испытывала что-либо подобное… Правда?

Испытывала ли я что-либо подобное… Смотря что под этим понимать – любовь или влечение… Ни то ни другое счастья мне не принесло.

– Только теоретически.

Клио засмеялась и посмотрела на меня со снисходительной симпатией.

– У тебя есть курево? – спросила она.

– Трубка так и не нашлась?

– Нет. Да и черт с ней… Валере это все не очень нравилось. – Ого, вот как мы заговорили, если все будет продолжаться в тех же темпах и в том же направлении, то через три дня ты с милой улыбкой откажешься от своей карьеры, от мулаток на бэк-вокале, от латиносов на подтанцовках, от негров, филиппинцев и соло-гитариста народности банту заодно. Вы откажетесь от кровати и будете предаваться утехам страсти в самых экзотических местах: в купе скорых поездов, в туалетах самолетов авиакомпании “Люфтганза”, на вершине Акрополя, на смотровой площадке Эйфелевой башни… Ничего не поделаешь, мир – это путешествие, а все права на все путешествия принадлежат только страстным любовникам.

– У меня только “Житан”, – сказала я, выбивая сигарету из пачки.

– Плевать. Давай “Житан”.

Мы закурили, стоя на палубе, ни дать ни взять две близкие подружки. Внезапно навалившаяся страсть к Сокольникову максимально упростила Клио. Вся ее стервозная манерность, звездная склочность, вся надменность куда-то исчезли. На них просто не хватало времени и сил. Оказывается, Клио может быть милой простушкой, кто бы мог подумать…

– Расскажи мне о ней, – попросила Клио.

– О ком?

– О его дочке.

– Что я могу рассказать?

– У вас ведь что-то типа нежной привязанности, как я понимаю.

– Не знаю. Может быть.

– Почему она выбрала тебя и возненавидела меня?

– Потому что я не претендую на ее отца… Клио внимательно посмотрела на меня:

– А ты действительно не претендуешь на ее отца?

– Действительно. На этот счет ты можешь быть спокойна.

Клио с мягкой иронией посмотрела на меня: и вправду, кто бы претендовал! С одной стороны – блестящая певица, секс-символ уходящего века, с другой – сомнительная дамочка из киношной обслуги, ничего выдающегося, даже губы помадой не подкрашивает…

– Я спокойна, – сказала Клио, еще раз утвердившись в своих правах на Сокольникова.

– Вот и отлично. Тогда что тебя мучает?

– Эта маленькая паршивка. Если я не найду с ней общий язык, нам придется туго… Чем ее можно пронять? Извини, что я так в лоб спрашиваю.

– Ничем.

– У меня нет шансов?

– Шансы всегда есть… Она должна быть тебе интересна. И она должна чувствовать это.

– Мне она катастрофически неинтересна.

– Да, такие вещи не сыграешь…

– Может быть, отправить ее куда-нибудь? – Я с укором посмотрела на Клио. – Нет, я совсем не то имею в виду. Куда-нибудь просто отдохнуть, развеяться…

– Знаешь, мне кажется, что ее всю жизнь только и делали, что куда-нибудь отправляли. Ее не надо отправлять, с ней надо остаться.

– Ты так ею прониклась, – засмеялась Клио. – Может быть, ты ее удочеришь?

– Ей нужен отец, который бы любил ее по-настоящему.

– Ну, не знаю… А о чем ты с ней обычно говоришь?

– Обо всем.

– Исчерпывающий ответ. Ладно, я попробую наладить с ней отношения… Тем более что она… – Клио не договорила и засмеялась. – Ладно, я пойду. Ты отличная девка, я рада буду познакомиться с тобой поближе… Спасибо за сигарету…

Клио легко повернулась на каблуках и направилась в сторону пассажирской палубы. Я посмотрела ей вслед: типичный французистый силуэт, такие бедра нравятся преуспевающим мужчинам. В заднем кармане штанов Клио торчал кончик конверта. Здесь уже разносят почту, надо же…

…Наступивший вечер пассажиры “Эскалибура” встретили в бильярдной. Несколько раз мужчины прочесывали “Эскалибур” от бака до юта, они все еще не оставляли надежды найти пропавшего Арсена Лаккая. Но никто в точности не знал расположения всех основных служб судна, а схемы самого корабля не было. Некоторые люки были намертво задраены, оставались открытыми только входы на палубу для экипажа с пустой столовой и пекарней; на ходовой мостик, на две пассажирские палубы и наверх, на шлюпочную палубу. И машинное отделение. Макс, который мог бы помочь в поисках, валялся в койке в своей каюте под присмотром Карпика.

* * *

…Филипп и Антон катали шары. И, чтобы внушить собравшимся хоть немного оптимизма, предложили устроить что-то вроде турнира на деньги. На их предложение откликнулся только Витя Мещеряков. Как оказалось, клюшкой он орудовал намного лучше, чем кием, и потому в первый же час спустил пятьсот долларов. Плюнув на такое разорительное мероприятие, он отправился к себе в каюту спать, хотя еще не было и девяти вечера.

С наступлением сумерек напряжение начало возрастать. День, при свете которого все выглядело нестрашным и почти комичным, закончился. Антон, в отсутствие Макса считавший себя ответственным за пассажиров, собственноручно задраил люки на кормовую и носовую палубы, чтобы ничто извне не могло проникнуть на “Эскалибур”. Тщетная предосторожность, думала я. Если зло и существует, то оно кроется не снаружи, а внутри. Может быть, в нас самих. От этих мыслей у меня разболелась голова, даже коньяк не помог, я продулась в бридж, которому на скорую руку обучила меня Аника, – и перестала быть для нее ценным партнером. Я уступила свое место Распопову, и теперь они играли вчетвером: Аника, ее муж Андрей, Распопов и Борис Иванович.

Распопов, лишившись своего антагониста, сразу же погрустнел, потерял лоск и больше не вспоминал брошенную на произвол судьбы область. Похоже, они с Лаккаем составляли великолепную пару цирковых клоунов: рыжего и белого… Белый исчез. Или Лаккай был рыжим?

Постоянно потеющий Альберт Бенедиктович ошивался вокруг бильярдного стола, стараясь не отходить от Антона больше чем на полметра. По его настоянию Антон закрыл три иллюминатора бильярдной еще и “броняшками” – специальными железными герметическими заслонками.

– Я дичью быть не собираюсь, – тряся бородой, заявил Альберт Бенедиктович. – А вдруг “им” придет в голову в иллюминатор пульнуть… Куда вы, Антон?

– Мне нужно выйти, – сказал Антон, направляясь к двери.

– Как это выйти… Вы же обещали… Скоро десять, а вы выйти решили!

– Скажите об этом моему мочевому пузырю, – бросил нейрохирург яростным шепотом, который был слышен в каждом уголке кают-компании.

– Я с вами…

– Не валяйте дурака. Оставайтесь со всеми… Филя за вами присмотрит.

– Я вам доверяю…

– Я приду через пять минут… – Антон махнул рукой и вышел.

Адвокат засопел. Чтобы быть совсем уж уверенным в своей безопасности, он весь вечер старался вообще не подходить к иллюминаторам и, если бы это было возможно, приковал бы себя наручниками либо к Антону, либо к Филе. Все это вызывало незлобивые подначивания, впрочем, довольно нервные. Около десяти, когда Антон был уже на месте и адвокат снова прилип к нему как банный лист к заднице, к Альберту Бенедиктовичу подплыл Муха и протянул ему поднос:

– Меню, пожалуйста, дорогуша!

На подносе лежал злополучный листок из судового журнала, – Муха сохранил его. При виде листка Альберта Бенедиктовича передернуло, борода немедленно задралась вверх, а лысина покрылась испариной.

– Очень остроумно, молодой человек!

– А нам больше ничего не остается делать, как упражняться в остроумии. Вы не находите?

– Я нахожу вас бестактным паршивцем.

– Ну, вы тоже не в моем вкусе, роднуля, – сказал напоследок Муха, но от адвоката все-таки отвязался.

До десяти вечера все напряженно молчали. Никто не верил в написанное на листке из старого судового журнала, и все-таки, все-таки… Я как приклеенная следила за большими часами (вчера они тоже остановились на двенадцати, и Муха специально подвел их, подтянув гири и качнув маятник). И все время натыкалась еще на чьи-то взгляды. Особенно преуспел в этом Альберт Бенедиктович. Стараясь не отходить от Антона и Фили далеко, он пожирал тусклый циферблат глазами.

Еще никогда стрелки не ползли так медленно.

Муху эта ситуация скорее забавляла:

– Да вы так не переживайте, а то и вправду богу душу отдадите ровно в десять. По причине апоплексического удара…

Адвокат засопел, как стреноженный кабан, но ничего не ответил.

Наконец часы пробили десять. С каждым глухим ударом напряжение нарастало, достигло пика на девятом ударе и сразу же сошло на нет на десятом.

Ничего не произошло.

Альберт Бенедиктович ощупал себя и радостно засмеялся.

– Я-жив-я-жив-я-жив, – запричитал он, а потом исполнил вокруг бильярдного стола некое подобие сарабанды. – Я жив, слава тебе господи… Фу-у, ну и натерпелся! В жизни ничего подобного не испытывал. Приеду – обязательно все это запишу… Теперь-то я точно знаю, что чувствует приговоренный к смерти…

– Вот видите, Альберт Бенедиктович, наше путешествие оказалось полезным, кто будет отрицать, что опасность бодрит и держит организм в постоянном напряжении. Разве кто-нибудь будет это отрицать? Незабываемые впечатления, правда? – снова вылез Вадик. Пожалуй, сторонников у него прибавилось.

– Хорошо, – хмуро сказал губернатор Распопов, только что пасанувший с двумя трефами. – Тогда где все-таки Лаккай? Никто нам так и не объяснил его исчезновение. А между тем прошли почти сутки…

– Да вы, я смотрю, скучаете без него, Николай Иванович, – проницательно заметил вернувшийся к жизни адвокат. – Я думаю, со временем все выяснится.

– Но этот матрос…

– Этому матросу нельзя доверять. Ведь нет никаких свидетелей. А все эти байки о сверхъестественных силах оставьте на его совести… Нужно подождать.

– Сколько? – вполне серьезно спросил Распопов.

– Даже в розыск так быстро не объявляют, Николай Иванович… – блеснул Альберт Бенедиктович своими профессиональными знаниями.

– Да, – подтвердил Вадик. – Всему свое время!

Пожелтевшая страничка из судового журнала казалась теперь всего лишь жалкой бумажкой, наваждение рассеялось, и окончательно осмелевший адвокат протянул за ней пухлую руку:

– Если вы не возражаете, я оставлю ее у себя… Как трофей, так сказать. Как осколок снаряда, который чуть меня не укокошил…

– Берите, берите, Альберт Бенедиктович, – сразу же согласился Муха. – И давайте выпьем по поводу вашего счастливого избавления. Возвращения, так сказать, в строй живых и невредимых.

– Отличная мысль, молодой человек! – Адвоката несло. – Кстати, у меня возникла блестящая мысль: давайте все сейчас отправимся на палубу, под звезды, к морю, ко льдам! Мухамеджан, голубчик, у нас есть еще шампанское?

– Можно принять из него ванну, если желаете, – улыбнулся Муха.

– Тогда идемте!

Мысль адвоката понравилась всем: почему бы не вспрыснуть столь радостное событие, качели жизни на “Эскалибуре” исправно раскачивались от страха к наслаждению и обратно. Вот все и стало на свои места, думала я, действительно, незабываемая поездка.

– Ну, как тебе тревеллинг? – спросил меня Вадик.

– Это не тревеллинг, это хеппенинг какой-то, – сказала я. – Инсталляция. Парад-алле. Театр перед микрофоном…

– А я что говорил!..

Первая партия пассажиров потянулась к выходу и прямо в дверях столкнулась с Сокольниковым. Он был в джинсах и наспех наброшенной на плечи рубахе. Только что из койки вылез, неприязненно подумала я, хорошо еще, что не в набедренной повязке, только и знает, что за жратвой и выпивкой шастать, можно представить, какой свинарник они развели в каюте…

– Вы не видели Клио? – спросил Сокольников ревнивым голосом.

– Клио? – удивился Муха. – Она сюда даже не заходила.

– Как не заходила? – теперь уже удивился банкир.

– Ее не было, – подтвердил Антон.

– Она же сказала мне, что пошла взять что-нибудь выпить… Она сказала…

Адвокат за спиной Антона судорожно вздохнул и выронил на пол бутылку шампанского. В бильярдной повисла угрожающая тишина.

– Она сказала, что сейчас придет, – беспомощно повторял Сокольников. – Здесь и идти-то две минуты. Где она?

– Успокойтесь, Валерий Адамович… Ее здесь не было.

– Этого не может быть… Она сказала… А где моя дочь?

– Она у Макса. Ему сегодня пробили голову…

– Плевать мне на голову какого-то Макса… Где Клио, черт возьми?

– Предлагаю пойти ее поискать, – неуверенно сказал Филипп. – Может быть, она спустилась к девочке…

– Да они терпеть друг друга не могут! Где Клио?

– Пойдемте поищем.

Часы за моей спиной пробили половину одиннадцатого. Этот тяжелый глухой звук показался мне набатом. Я оказалась свободной от тяжелого липкого страха только на полчаса… Должно быть, другие чувствовали то же самое.

– Я спущусь к Максу, приведу Карпика, – сказала я, едва ворочая непослушным языком. Сокольников не удостоил меня даже взглядом. Он судорожно заправил рубашку в джинсы: его лицо выражало решимость найти Клио во что бы то ни стало.

Все остальные отправились на поиски певицы. Я малодушно отказалась принимать в них участие, как только увидела всклокоченного Сокольникова на пороге бильярдной. Моя собственная интуиция, эта продажная девка, чьими услугами я всегда пользовалась бесплатно, шептала мне: не ходи, не ходи, не ходи. И я не пошла.

Я не пошла только потому, что не хотела быть первой, кто найдет Клио….

Стараясь ничего не видеть и не слышать, я с трудом добралась до каюты Макса на матросской палубе и заколотила в двери как бешеная. Спустя несколько секунд дверь открылась. На пороге стояла Карпик.

– Что случилось? – Видимо, в каюте было слишком жарко, и на лице девочки, обычно бледном, сиял легкий румянец.

– Почему ты не спрашиваешь – “кто”, почему ты открываешь просто так?

– Я ненавижу спрашивать “кто”, еще могут подумать, что я боюсь, что я трусиха…

– Ты не понимаешь… Клио нет здесь?

Лицо Карпика исказила гримаска отвращения:

– А почему она должна быть здесь?

– Ну, не знаю… Она куда-то пропала.

– Поищите ее у моего папочки, – с ненавистью сказала девочка.

– В том-то и дело, что ее там нет. Он сам ее ищет…

– Ну, не знаю. Здесь ее не было.

– А Макс?

– Макс спит. – Карпик посторонилась, пропуская меня в каюту. Только теперь я заметила, что Карпик одета в огромную тельняшку с закатанными рукавами. Наверняка это тельняшка Макса.

– В чем это ты? – спросила я, хотя прекрасно видела – в чем.

– Это Макс мне подарил. На память об “Эскалибуре”.

– Ладно. Стало быть, Макс спит…

– Твой доктор сказал, чтобы он не вставал без надобности. У него может быть сотрясение…

– Да-да, я знаю. Макс спит, а ты что делаешь?

– Ничего. Просто сижу. Смотрю на него. Читаю.

Интересно, что может читать интеллектуалка Карпик у Макса? Уж не захватанный ли “Плейбой”? Или другую литературку подобного рода. Во всяком случае, среди наклеенных на стены голых девиц она чувствует себя вполне комфортно…

– Хочешь кофе? – по-хозяйски спросила Карпик.

– Нет, спасибо. Тебе здесь не страшно?

– С Максом не страшно. И с тобой не страшно…

– Да…

Странно, но в каюте, освященной присутствием Макса, наша тонкая, почти эфемерная связь с Карпиком ослабевала, как будто бы в дело вступали другие, гораздо более сильные биополя. Или скорее биополе. Это биополе принадлежало Максу, его шраму на щеке, его спокойной уверенности, его брутальной силе, его угольным ресницам.

Барышня и хулиган, ничего не поделаешь, вот только у Карпика есть преимущество перед другими женщинами: она слишком мала для любви. И потому застрахована от того, чтобы быть изгнанной из утреннего матросского рая в портовом борделе, – “Слушай, забыл, как тебя зовут…”.

– Он долго спит?

– Часа два, – Карпик пошевелила губами.

– Пора его будить.

– Зачем?

– Клио пропала.

– Как – пропала? – На лице Карпика не дрогнул ни один мускул.

– Ее нигде нет. Все ее ищут, а ее нигде нет…

– Ну, не знаю.

– Давай-ка его разбудим, девочка. Карпик молчала.

– Он единственный, кто знает корабль. Кто знает, где искать.

– Ну, хорошо… – Карпик подошла к койке и легонько потрясла Макса за плечо. – Вставай, Макс…

На то, чтобы разбудить механика, ушло несколько минут. Наконец он проснулся, сел в кровати и потряс головой. И только потом увидел меня.

– Что случилось? – спросил он.

– Разве что-то случилось? – Эта фраза сорвалась с моих губ случайно, но почему-то смутила Макса.

– Если вы приходите, то всегда что-то непременно случается Либо до вашего прихода, либо – после.

– Пропала Клио.

– Сейчас. – Макс быстро поднялся и натянул свою любимую черную майку. – А теперь быстро объясняйте, в чем дело.

– Я и сама не знаю. Мы были в бильярдной, когда пришел Сокольников и заявил, что Клио пропала.

– Ну, и чего горячку пороть? С чего вы взяли, что пропала? Вышла подышать свежим воздухом на палубу, с девушками в таком возрасте подобные вещи случаются…

– Да, но все-таки…

– Ладно, пойдемте искать, черт с вами. Втроем мы вышли в полутемный коридор. И прямо здесь нас настиг дикий, нечеловеческий вопль, идущий, казалось, из всех уголков корабля, отражающийся от всех переборок.

– Нет! Нет! – кричал кто-то. – Нет!.. Крик был таким далеким и таким страшным, что у меня заложило уши.

– Где это? – спросила Карпик срывающимся голосом.

– Где-то на баке… В носовом отсеке, – сказал Макс. – Давайте быстро.

Сердце выпрыгивало у меня из груди, пока мы бежали. Карпик сразу же отстала: хромота, о которой я все время забывала, не давала девочке быстро двигаться.

– А как же я? – крикнула она нам вдогонку слабым, испуганным голосом. – Подождите меня…

Сжав зубы, Макс вернулся за ней и подхватил на руки.

– Идите вперед, Ева. Мы сейчас подойдем…

– Я не знаю куда.

– Выйдете на носовую палубу, там есть трап вниз, первая дверь по правому борту. Только так можно попасть в носовой отсек.

– Вы… Вы уверены, что это… Что кричали именно там?

– Не уверен. Но это хотя бы приблизительное направление.

– Нет, – сказала я, ненавидя себя за слабость, – пойдем вместе.

– Ну, хорошо. – Он все еще держал Карпика на руках. – Пойдем так быстро, как сможет Карпик. Все равно…

– Что – все равно? – насторожилась я.

– Если что-то случилось… Случилось что-то непоправимое… Вы ведь об этом подумали, правда?.. Так вот, если случилось что-то непоправимое, то мы все равно ничем не сможем помочь. Придем ли мы на десять минут раньше или на десять минут позже – значения не имеет. А все остальное может и подождать. – Макс осторожно спустил Карпика на пол. – Ну что, девочки…

– Я боюсь, – сказала Карпик, и мы, стараясь защитить ее, одновременно коснулись ее плеча. Наши руки встретились и тотчас же отпрянули друг от друга.

Пальцы Макса были холодны как лед.

* * *

…Когда мы добрались до носовой палубы и вышли под высокие равнодушные звезды, то первым, что увидели, была толстая спина Альберта Бенедиктовича. Он стоял на коленях, просунув голову между леерами, и глухо стонал.

Его рвало.

Я подошла к нему и коснулась рукой его взмокшего плеча.

– Что случилось, Альберт Бенедиктович? – осторожно спросила я, больше всего боясь выслушать ответ – Кто кричал?..

Мое прикосновение вызвало неожиданную реакцию: адвокат дернулся, сдавленно всхлипнул, жир на загривке качнулся и уперся в стальной поручень.

– Это вы? – Он неловко повернулся, но с колен так и не встал. – Там. Там.

– Успокойся, старик – Макс попытался поднять адвокатскую тушу на ноги, но у него ничего не получилось. – Быстро и внятно: что произошло?

– Там… – Адвокат снова повернулся к леерам и снова протиснул голову между ними. И снова его вырвало. – Там она…

– Кто – она?

– Певица.

– Так. Дальше…

– Мы ее нашли возле трюма… Ее убили.

– Убили? – одними губами прошептала я.

– Выстрелили в висок… Как… Как…

"Как было написано в вырванной из старого судового журнала странице”, – хотел сказать адвокат. Хотел – и не смог.

– Карпик, останься с адвокатом, – сказал Макс.

– Нет. Я пойду с вами. – Карпик упрямо закусила губу.

– Нет. Ты останешься. Приглядишь за ним. Я сказал.

– Хорошо. – Карпик подчинилась. Я даже удивилась такой терпимости.

– Куда идти, Альберт Бенедиктович? – спросил Макс.

– Вы сами увидите… Там все.

Оставив Карпика с Альбертом Бенедиктовичем, я и Макс двинулись к носовому трюму Ноги у меня подкашивались, и, чтобы не упасть, я крепко держалась за майку механика. И, спустившись на один пролет, мы увидели Клио.

Она лежала у трапа, неловко подогнув под себя ногу. Тусклая лампа освещала ее мертвое лицо. Выстрел действительно пришелся в висок и полностью разнес татуировку – красно-черного лемура. Лемура, который так прихотливо выгибал спину, который так живо на все реагировал. Лемура, который был свидетелем ее триумфа на музыкальных каналах, ее ленивого стеба над журналистами. Свидетелем ее любви и всех тех слов, которые говорили ей мужчины: “До чего же ты хороша, Клио… Вы станете моей женой, Клио?.. Я хочу тебя, Клио… Обожаю цвет твоих глаз, Клио… С ума схожу от секса с тобой, Клио… Вы бы не поужинали со мной сегодня вечером, Клио? Вам понравились цикламены, Клио?.. Хочу, чтобы мы вместе кончили, Клио…” Теперь красно-черный зверек умер. Он убит выстрелом в упор. Он никогда больше не будет существовать…

Как сквозь пелену я видела стоящих вокруг людей: постаревшего сразу на несколько лет Муху, Антона, Филиппа, Анику и Андрея.

– Тетре! Тетре! (Висок! Висок!) – безостановочно повторяла Аника.

– Пусть она заткнется! – закричал Сокольников, стоящий на коленях перед Клио и придерживающий дрожащими руками ее голову. – Пусть она заткнется, скажите ей кто-нибудь, скажите по-французски, по-немецки, по-китайски, пусть она заткнется, заткнется, заткнется…

Но никто ничего не говорил.

Сокольников уронил голову на грудь Клио и глухо зарыдал. Я видела, как волосы Сокольникова пачкаются в крови мертвой певицы, – прощальный поцелуй страсти… Банкир поднял голову и обвел всех безумным взглядом:

– Скажите мне, что это не правда… Но никто ничего не говорил.

Отчаявшись добиться ответа, он снова склонился над Клио и затряс за ее плечи:

– Ну же, девочка, вставай, не пугай меня… Вставай, ты же слышишь меня… Ты слышишь меня, правда?.. Давай…

Видеть это было невыносимо. Первым не выдержал Макс. Он оторвал банкира от тела Клио, крепко сжал его за плечи и тяжело бросил в лицо:

– Хватит истерики. Она мертва. Она ничего больше вам не скажет.

– Нет. Скажите мне, что это не правда.

– Она мертва. Возьмите себя в руки.

– Нет…

– Да. Ничего нельзя изменить. Макс произнес это вслух, – она мертва, ничего нельзя изменить. Это был окончательный вердикт.

Клио никогда больше не вернется, никогда больше не будет курить свою трубку, никогда больше не будет заниматься любовью с банкирами. Я разговаривала с ней сегодня днем, а теперь ее больше нет… Макс немного ослабил хватку, и Сокольников снова рухнул на колени перед телом Клио, обхватил голову руками и завыл.

– Нужно постараться увести его, – тихо сказал механик Антону. – И забрать тело ко мне, в холодильную камеру…

– Я не знаю, как это сделать.

– Нужно постараться. Вы же врач, вы знаете, что говорить в таких случаях.

– Нет. Я не знаю, что говорить в этом случае.

– Его нужно оторвать от тела, иначе он просто тронется. Давайте, доктор. Даже если придется применить силу.

– Ладно, я постараюсь, – сказал Антон и наклонил над банкиром осунувшееся лицо. – Валерий, ее нужно перенести.

Сокольников посмотрел на Антона так, как будто увидел впервые. А потом вцепился ему в колени:

– Боже мой, как же я мог забыть, дур-рак, вы же доктор, Антон, вы же нейрохирург… Вы же все можете, вы можете ей помочь.

– Ей уже нельзя помочь. Можно сделать только одно.

– Что?! – В голосе банкира заметалась безумная надежда.

– Ее нужно перенести.

– Куда?

– Там, где ей будет лучше, чем здесь… Нельзя ее оставлять.

– Конечно же, нельзя, доктор…

– Тогда идемте.

– Я сам ее понесу… Я сам.

– Хорошо. Только нужно сделать это быстрее.

– Конечно.

Антон кивнул Максу. Теперь оба они терпеливо дожидались, пока Сокольников поднимет Клио. Банкир обхватил ее руками, осторожно положил простреленную голову себе на плечо и так же осторожно двинутся к трапу. Механик и нейрохирург последовали за ним. Но никто больше не двинулся с места. Все как зачарованные смотрели на кровавое пятно на железном полу палубы.

– Подождите! – крикнула я.

– Что? – Макс недовольно обернулся. Когда Сокольников поднял Клио, я увидела кончик конверта в заднем кармане певицы, – должно быть, она так и не вытащила его с утра.

– У нее конверт в заднем кармане. Может быть, это что-то значит. Это поможет нам.

Лицо Макса потемнело, он кивнул, остановил плохо соображающего Сокольникова и вытащил конверт. Мельком осмотрев его и ощупав руками, он протянул его мне.

– Возьмите. Я не знаю, зачем он вам. Но берите. Может быть, и вправду пригодится.

– Спасибо.

– Вы здравомыслящий человек, Ева. Постарайтесь управиться со всеми. И последите за Карпиком. Ее отец сейчас полностью невменяем. А мы постараемся скоро прийти. Насколько это возможно.

– Хорошо, Макс.

Сжав конверт в руках, я подошла к остальным, все еще стоявшим вокруг темного пятна крови. Пятно крови – вот и все, что осталось от секс-символа конца тысячелетия. Никто по-прежнему ничего не говорил. Муха поднял голову и посмотрел на меня воспаленными глазами. И все-таки не меня он искал. Ему нужен был Вадик, придумавший всю эту теорию, которая устраивала всех. Вадик был так подавлен, что попытался опуститься на пол, но не смог весь пол был забрызган кровью.

– Эй, ты! – нежно позвал Муха Вадика – Значит, ты говорил, что это игра, да? Вадик молчал.

– Ты предлагал всем поверить в это веселье – Муха присел на корточки перед кровью Клио и осторожно коснулся ее ладонью – Значит, игра.

Вадик молчал.

Тогда Муха поднял ладонь, испачканную кровью, и наотмашь ударил Вадика по лицу. На щеке у оператора остался страшный кровавый след.

– Если это игра – Голос Мухи напрягся так, что казалось еще секунда, и он лопнет, как гнилая пенька – Если это игра, тогда тебе водить И скажи тогда – КТО ВЫЛЕТИТ ИЗ СЛЕДУЮЩЕГО ОКНА? И КТО ВООБЩЕ БУДЕТ СЛЕДУЮЩИМ?

Мы сидели в бильярдной уже час. Ни Макс, ни Антон, ни Сокольников еще не приходили. Их ждали так, как будто это могло что-то изменить. Обезумевший от страха и совершенно деморализованный Альберт Бенедиктович лежал на диване и глотал швейцарские сердечные капли, которые принесла ему Аника. Все остальные пили вино, шампанское, джин, вермут – пили все, что только можно было выпить. Все хотели надраться, чтобы забыть хотя бы на несколько часов весь кошмар происходящего. Но ничего не получалось.

Муха после эмоционального всплеска у носового трюма совершенно поник. Сник и Вадик, так и не вымывший щеку. Теперь кровавое пятно не давало мне покоя, оно притягивало меня как магнит.

– Пойди умойся, – попросила я его.

– Да. – Вадик кивнул, но не тронулся с места.

– Нам нужно уходить с этого проклятого корабля. Уходить куда угодно, иначе он убьет нас, как убил Клио, – сказал Альберт Бенедиктович.

– Куда? – горько улыбнулся Филипп. – Вы же знаете, что идти некуда. Мы столько раз говорили об этом…

– Да-да, я знаю. – Только теперь я услышала, что зубы адвоката выбивают дробь. – Но и оставаться здесь невыносимо. Скажите мне, скажите мне хоть кто-нибудь, чью судьбу мы здесь с вами повторяем?

– Есть только три имени. – Теперь Муха говорил медленно, он больше не был похож на легкомысленного альфонсика, готового подставить кому угодно свою холеную ухоженную попку. – Сэр Оливер Бейли, сэр Алан Маршалл и капитан Николас О'Лири. Возможно, завтра прибавится кто-нибудь еще… Скорее всего. Но не волнуйтесь, Альберт Бенедиктович, мы узнаем об этом первыми. Но один полезный опыт мы уже приобрели.

– Интересно, какой?

– Тот, кто получает послание, как раз и находится в безопасности. Так было с газетой, которую подсунули губернатору. И с листком из судового журнала, который оказался у вас. Я прав?

– Действительно, – сказал Филипп.

– Так что молите бога, чтобы завтрашнее послание было адресовано вам. Тогда у вас будет шанс прожить лишний день и не засыпаться.

– Что значит – “прожить лишний день”? – снова прохрипел адвокат.

– Надеюсь, все здесь присутствующие убедились, что речь идет не об игре. Все россказни про экстремальный тур – это сказочки для богатеньких. Для вас, для всех. Если это и игра, то смертельная.

– Смерть, – тихо сказал Филипп. – Помните, как гудел этот пароход. Он сказал тогда – смерть…

– Чушь. – Наконец-то я услышала голос Андрея, шоколадный король оказался вполне трезвым человеком. – Пароход не может говорить сам. Он не может вывешивать флаги, не может подбрасывать листки из судовых журналов. Значит, кто-то это делает.

– Пароход, который пропал семьдесят лет назад. Английский “Эскалибур”. – В голосе Мухи звучала убежденность новообращенного.

– Откуда ты знаешь, что он пропал? Мы ведь не прошли его историю до конца. Мы даже и не знаем конца…

– Я бы вообще предпочел ничего не начинать, – промямлил адвокат. – Я ничего бы не потерял, если бы никогда не узнал про него.

– Никто бы ничего не потерял, – подтвердил муж Аники. – Но раз уж это случилось… Я не верю в мистику. Это просто смешно.

– Один труп и один пропавший человек – это смешно?! – взвился адвокат.

– Но вы же не считаете, что появилось “нечто” из далекого прошлого, с другого конца света и убило того, кого посчитало нужным. И еще убьет.

– Откуда вы знаете? Может быть, дальше на этом… на том “Эскалибуре” все было хорошо и он вернулся в Плимут…

– Да забудьте вы про ту историю… Еще неизвестно, действительно ли она имела место.

– А фотография капитана?

– Сейчас можно подделать что угодно.

– А листок из судового журнала? – не сдавался адвокат.

– То же самое.

– А газета?

– Свеженапечатанная газета ни в чем меня не убедит, даже если на ней будет стоять дата 508 год до Рождества Христова. – А он показывает отличную бультерьерскую хватку, этот шоколадный король!..

– Хорошо. А труп… Труп вас в чем-нибудь убеждает?

– Убеждает только в том, что на корабле есть человек, который способен убить. Или люди. Вы же знаете эту старую истину: ищи, кому выгодно.

– Вот именно! – воспрял духом адвокат. – Банкира, я понимаю, бизнесменов – я понимаю… Даже у шоколадных королей есть конкуренты. У губернаторов и политических деятелей. Но кому понадобилось убивать певицу?

– Я не знаю.

– Вот видите! И потом, мы не знаем, куда делся Лаккай…

– Вы же помните, что рассказывал Макс, – вмешался Муха. – Он увидел что-то ужасное… Макс рассказывал о его лице. Может быть, тогда – тот, английский, “Эскалибур” столкнулся с чем-то пугающим, необъяснимым. С адом …

– С адом, где вместо чертей пасутся тюлени. Так, что ли?

– А ведь они тогда, в 1929 году, тоже вышли убивать тюленей… Вы помните?

Андрей замолчал и почесал переносицу, а я была почти влюблена в него: ну, давай, мальчик, я тоже не верю в мистику, ведь пуля в голове Клио самая настоящая, давай, найди аргументы, убеди их всех, что бояться нужно не корабля…

– Это тоже из области допустимого, – наконец осторожно сказал Андрей. – Мы ведь никак не можем проверить этого. И узнать, действительно ли существовал такой корабль. И отправились ли члены охотничьего клуба Плимута в тот злополучный рейс на тюленей. И существовал ли вообще охотничий клуб в Плимуте…

– Да, – вдруг сказала Карпик, – существовал.

Взрослые даже не вспомнили о существовании девочки, пока она сама не напомнила о себе.

– О чем это ты, Карпик? – ласково спросил Муха.

– Я училась в Брайтоне. Правда. Я училась там в колледже… А Брайтон совсем недалеко от Плимута. Мы ездили туда на экскурсию. И были в охотничьем клубе… Там лучшее собрание чучел. Плимутские таксидермисты считаются одними из самых лучших в Англии…

– Таксидермисты? – переспросил Андрей.

– Ну да… Таксидермия – это набивка чучел.

– Ну, хорошо, пусть так. Пусть в Плимуте есть порт, есть охотничий клуб. Это еще ничего не значит. И свидетельство вашего Макса тоже. Он мог рассказать о чем угодно.

– И сам себе пробить затылок, – иронически добавил Муха.

– Хорошо. Согласен. Я не говорю, что это был Макс… Единственный из экипажа, – заметьте, единственный, – который остался на корабле. Весь экипаж исчез, а он один остался. Это выглядит подозрительно.

– Ничего подозрительного…

– Вы как-то можете это объяснить?

– Никак. Я не хочу этого объяснять. – Муха взял на себя защиту Макса, но не очень в этом преуспел.

– Вы в чем-то обвиняете его? – спросила Карпик, наклонив упрямый лоб.

– Нет, девочка, что ты… Дело вовсе не в Максе. Он не может знать, что послужило причиной исчезновения Лаккая – человек или…

– …или… – тихо сказал Муха. – Неужели вы до сих пор не поняли, что “ИЛИ”?

Притихший было адвокат снова застонал, и пружины под ним жалобно скрипнули.

– Я не поверю этому, пока сам с этим не столкнусь.

– Вы горите желанием столкнуться? – Муха разом осушил большую рюмку коньяку. – Если следующим в списке буду я, то с огромным удовольствием уступлю вам очередь.

– Вот только не надо о списках, – снова запричитал адвокат.

– Нет никакой мистики. Есть кто-то, кому нужно убивать. Возможно, убивать именно нас. Мы ведь не знаем, что за душой у всех остальных, правда?

– А Клио? – спросил Муха.

– Ее убили – это единственное, что известно точно.

– Но на корабле нет никого, кроме нас.

– Делайте выводы, – сказал Андрей.

– Но ведь в десять часов все были в бильярдной…

– Не все. Не было Макса.

– Я была с Максом. У него в каюте. Он целый день оставался там, – с обидой в голосе сказала Карпик. – Доктор велел ему лежать, у него может быть сотрясение мозга.

– Это правда, – подтвердила я, – Карпик и Макс были у него в каюте.

– Хорошо. – Андрей уступил и отошел на заранее подготовленные позиции. – Мещеряков ушел из бильярдной за полчаса до этого…

– Он пошел спать, – снова вступился Муха. – У него же режим, это всем известно…

– Не знаю… Потом, кто-то все время выходил из бильярдной…

– Врач, – тут же сдал адвокат своего благодетеля.

– Ага, – подтвердил Муха. – Нейрохирург с мировым именем выскочил в гальюн и вместо того, чтобы облегчиться, пустил Клио пулю…. Интересно, из чего? Ведь арсенал закрыт и никакого оружия у нас нет… Ты влип, Андрюша. У тебя нет аргументов…

Муха сказал это таким интимным голосом, что Андрей вспыхнул. Эта сцена в душе еще долго будет держать его на крючке. Компромат всегда действует безотказно.

– Я ничего не утверждаю. – Он сдался, он не оправдал моих ожиданий: так же, как серийный убийца-гомофоб не оправдал ожиданий старпома. И Митько больше нет… Все говорят о последней смерти, но совсем не вспоминают первую… – Я просто хочу сказать, что мы должны как-то защититься.

– Как? – Муха горько улыбнулся. – Неужели ты не понимаешь, что от этого нельзя защититься? Ведь Клио не защитилась…

– Кстати, – спросил Филипп, – а что она вообще делала в носовом отсеке? Ведь Сокольников сказал, что она вышла всего лишь на несколько минут, только чтобы принести выпивку…

– А почему мы должны верить Сокольникову? – вдруг спросил Андрей. – Только потому, что они были любовниками? Ведь никто не видел, как Клио выходила из каюты… А она могла выйти и за полчаса, и за двадцать минут… Они вообще могли выйти вместе. Ведь они почти не расставались… Они могли выйти вместе и пойти куда угодно…

– Что вы хотите этим сказать? – спросил адвокат.

– Ничего…

– Не смей подозревать папу! – Карпик подбежала к Андрею и ударила его в живот. – Ты… Сиди в своем душе и там подозревай!..

Бедная Карпик, она защищает отца, она готова защищать его от чего угодно… Если Андрей скажет еще одно слово, она сдаст его с потрохами.

– Прости меня, девочка. – Андрей мягко отстранился. – Я не подозреваю…

– И правильно делаешь. – Муха понял Карпика без слов. – Подозревать друг друга – последнее дело. Если мы увязнем в этом – мы с ума сойдем.

– Конечно. – Андрей махнул рукой. – Проще всего во всем подозревать ад. Он и так во всем виноват… Только я не верю в мистику…

Часы в углу бильярдной пробили двенадцать.

– Отличный фон для скептиков, – загробным голосом прокомментировал бой часов Филипп. – Вы не находите, Андрей?..

Он не успел закончить фразы: тишину корабля снова разрушил рев тифона: точки, тире, точки… Они напоминали о себе. Так же, как и слово, в которое они складывались…

Смерть.

Теперь адвокат уже не визжал, а хрипел. Я и представить себе не могла, что этот толстый, такой основательный на вид человек владеет самым широким диапазоном проявления страха. Муха же нервно рассмеялся:

– Интересно, по ком на этот раз звонит колокол? Что скажешь, Андрюша?

Андрей посмотрел на Муху долгим, полным ненависти взглядом. Дамоклов меч шантажа, который вот уже несколько дней болтался над ним, больше не волновал его. Андрей обнял за плечи жену, чье плохое знание русского позволяло хоть как-то защититься от страшной реальности. Он не смог отказать себе в кратком торжестве:

– Ты же сам знаешь продолжение цитаты, милый. Колокол звонит по тебе…

– Да замолчите же вы все, в конце концов! – не выдержал губернатор.

– Отчего же? – Андрей сорвался. – Может быть, нам проще самим перерезать друг друга, чтобы это не сделал кто-то другой?..

Никто даже не успел ответить на эту его реплику. В дверь бильярдной грохнули кулаками. Муха, предварительно закрывший ее на ключ, от самой стойки крикнул:

– Кто?

– Это я, Антон. – Голос по ту сторону бильярдной нетерпеливо подрагивал.

Муха отпер дверь и впустил нейрохирурга. Антон пришел с переднего края смерти, о которой вещал корабельный тифон, и все с любопытством и страхом уставились на него.

– Где папа? – спросила Карпик.

– Успокойся, девочка, папа скоро придет…

– Почему он не пришел сейчас? С ним что-то случилось?

– Не волнуйся, с ним Макс… Как ни странно, это сразу успокоило Карпика. Антон подошел к стойке и налил себе полный стакан водки. Говорить он не мог.

– Я пойду к папе…

– Нет, Карпик, не нужно. Папа просил передать… Господи, я совсем забыл, что он хотел передать. – Антон горько улыбнулся. – Можно вас на минутку, Ева?

– Да, конечно, – сказала я и тут же почувствовала, с каким облегчением сейчас покину бильярдную, атмосфера в которой накалилась до предела.

* * *

…Мы вышли в коридор.

– Что там? – уже спокойнее спросила я.

– Плохо. Если он просидит там еще несколько часов, то сойдет с ума.

– А Макс?

– Сторожит ближние подступы его безумия. Макс просил принести какие-нибудь теплые вещи. Свитер или куртку. Там очень холодно…

– Где?

– В трюме холодильной камеры. Мы отнесли Клио туда. Нужно взять что-нибудь для Сокольникова…

– Идемте, поищем.

Мы двинулись к каюте банкира, но она оказалась запертой. Возвращаться в бильярдную и просить ключ у Карпика мне не хотелось. Медленный танец людей, подозревающих друг друга в пособничестве Сатане, был мне невыносим.

– Вот что, он, должно быть, перенес свои вещи к Клио. Идемте, может быть, там открыто…

Я оказалась права – каюта Клио была не заперта. Мы вошли в нее, Антон включил свет и принялся искать вещи. Стоя у двери, я наблюдала за ним и не могла отделаться от очень сильного, шибающего в нос запаха, которым была пропитана каюта.

Запах безумной страсти, вот что это было: запах сплетенных тел, запах спермы, взорвавший женские недра, тонкий запах пота, запах усталой кожи…

– Черт, здесь как после Ледового побоища. – Антон тоже заметил это. – Похоже, они занимались любовью всюду, где только могли.

– Похоже, – сказала я.

Они занимались любовью всюду, где только могли. Они не в состоянии были оторваться друг от друга ни на секунду. Они расставались только тогда, когда засыпали. Что заставило Клио уйти? Я вдруг вспомнила о конверте, который лежал в заднем кармане кожаных штанов Клио. Теперь этот конверт лежал в заднем кармане моих джинсов. Я достала его и принялась рассматривать.

И сразу же узнала его – продолговатый узкий конверт. Именно такой конверт принес нам перед первым ужином на корабле стюард Роман. В нашем конверте лежал листок с номером столика, там было написано: “Капитан и команда “Эскалибура” приглашают вас на торжественный ужин. Ваш столик № 3”. Та же цифра, только маленькая, стояла в правом верхнем углу конверта.

На конверте, который я держала сейчас в руках, была совсем другая цифра – “5”. Но сам конверт был пуст.

– Антон… – Я подняла глаза на нейрохирурга. – За каким столиком вы сидели в кают-компании?

– Что? – не понял он.

– Когда нас пригласили на первый ужин, стюард должен был передать вам конверт с номером.

– А-а… – Антон потер лоб – Кажется, за вторым.

– А кто сидел за столиком номер пять? Там же стояли номера, вы не помните?

– Подождите. По-моему, это был столик Клио…

Ну конечно, столик самой Клио, теперь и я вспомнила об этом. За ее столом сидели адвокат, Муха и Борис Иванович.

– А что случилось? – нетерпеливо спросил Антон.

– Этот конверт лежал в кармане Клио, когда ее нашли, – сказала я, умолчав о том, что видела его еще раньше, на палубе.

– А что в нем?

– Ничего нет. Только конверт, и все.

– Это что-то значит?

– Не знаю… Зачем вы взяли ее шубу, Антон? Антон стоял передо мной со свитером Сокольникова и шубой Клио в руках.

– Там холодно, – жалобным голосом сказал он.

– Антон! Вы тоже сходите с ума… Ей уже не нужна шуба. Она мертва… Вы же врач, вы должны это понимать…

– Да, да. – Он с тоской посмотрел на меня. – Я должен это понимать… Но я не хочу этого понимать. Я отказываюсь это понимать…

– Вот что. Идемте вместе. Вас нельзя отпускать одного.

– Нет, не нужно.

– Сейчас никому нельзя оставаться одному, вы понимаете…

– А как же первое правило фильма ужасов? – На Антона было жалко смотреть. – Ведь Макс и Лаккай, они были вдвоем… Думаю, от того, что происходит здесь, нельзя защититься, даже если мы будем пасти друг друга…

– Не знаю. Не уверена.

– Хорошо. Идемте, – сдался наконец нейрохирург.

* * *

…Мы шли длинными запутанными коридорами “Эскалибура”. Теперь все выглядело зловещим, даже аварийные лампочки в сетках. Зловещей была и тишина.

– Долго еще? – спросила я только для того, чтобы что-то спросить, чем-то взорвать эту тишину.

– Нет, сейчас выйдем на корму и спустимся вниз. На воздухе, на кормовой палубе, мне стало лучше.

– По-моему, начинается оттепель, – сказала я, подняв голову вверх, к звездам, которые были не видны из-за низких облаков. И тут же увидела еще один флаг, болтающийся над головой.

Совсем другой расцветки, не похожий на тот, который я успела выучить за несколько дней.

– Еще один, – равнодушно сказала я. – Если так будет продолжать и дальше, мы обвесимся такими игрушками, как новогодняя елка. Интересно, что теперь нам хотят сказать?

– Мы с Максом уже видели его, когда переносили Клио, – так же равнодушно сказал Антон. – Пусть болтается.

– Ни о чем серьезном он не сообщает?

– Ни о чем таком, чего бы мы уже не знали. Две серых полоски и белая в середине – “Я имею на борту опасный груз, держитесь от меня в стороне”.

– Теперь к нам уже точно никто не подойдет. – Мне было плевать, подойдет ли к нам кто-нибудь или нет. – Если даже сюда забредет какой-нибудь шальной “Летучий голландец”.

– Никто сюда не забредет. Здесь не бывает судов. Этот флаг для нас.

– Для нас, конечно же, для нас, Антон. Но раз мы предупреждены, может быть, просто снять его?

– Зачем? Он опять появится, – обреченно сказал нейрохирург.

– Вы тоже… Вы тоже не верите в то, что все можно объяснить?

– Я бы все отдал, чтобы получить хоть какое-нибудь объяснение.

– Нужно только набраться терпения, и все станет на свои места.

– Когда? Когда всех нас здесь перебьют?..

– Идемте, Антон, нам нельзя долго разговаривать, иначе мы возненавидим друг друга. Никому здесь нельзя долго разговаривать…

– Я бы не смог возненавидеть вас, даже если бы хотел… Вы… Очень нравитесь мне, Ева.

– Что ж, самое подходящее место для подобных признаний. Может быть, отложим?

– Отложим до чего? – Впервые я услышала в голосе Антона стальные нотки. – До того, когда нас всех перебьют?

– Это называется дансинг в ставке Гитлера. – Я укоризненно посмотрела на Антона.

– Не понял! – По его лицу пробежала тень.

– Вы когда-нибудь занимались нацистской Германией?

– А почему я вдруг должен заниматься нацистской Германией? – Он даже повысил голос. – Я врач, а не историк.

– Да я сказала просто так… Последние дни перед капитуляцией в ставке Гитлера – это была совершенно запредельная вещь. Все предчувствовали конец и потому пускались во все тяжкие, запершись в бункере на глубине в страшное количество метров. Пьянство, самые немыслимые оргии, самоубийства… Предчувствие неизбежной смерти, неотвратимость конца всегда развязывают руки, вы не находите? То же самое может сейчас случиться и с нами… Во всяком случае, мы близки к этому…

– Нет. – Антон выронил на палубу шубу Клио и два свитера Сокольникова и попытался взять меня за руки. – Нет… Есть нравственный закон…

– Нравственный закон внутри нас, это мы тоже проходили. – Я взъерошила волосы Антона.

– Только не вы, слышите, только не вы… Вы не должны так думать.

– Почему же я не должна так думать?

– Потому что… Потому что я защищу вас.

– Да. Вы защитите меня. Сокольников, должно быть, тоже так думал. Судя по всему, он до смерти влюбился в Клио, он бы отдал за нее жизнь, правда? Отчего же он ее не защитил?..

Антон подавил стон, готовый вырваться у него из груди.

– Идемте, Антон. Нас ждут. Во всяком случае, двое из троих…

* * *

…Впервые за все время пребывания на “Эскалибуре” я оказалась в морозильном цехе корабля. Господи ты боже мой, как бы я хотела попасть сюда при других обстоятельствах!.. Я даже не могла сказать, насколько он велик – его очертания были погружены во тьму. Тускло освещенный, он напоминал гигантский ангар с широкой лентой транспортера посередине. По правой стороне цеха шли бесконечные ряды морозильных шкафов. В цехе было прохладно, но не настолько, чтобы убить все запахи. Запах сырого мяса и застывшей, замороженной крови уловили даже мои безнадежно загубленные “Житаном” ноздри.

– Макс! – крикнул Антон. – Макс, где вы?

– Здесь. – Макс приподнялся с пустой ленты транспортера, на которой лежал. Он no-прежнему был в своей любимой черной майке, казалось, холод совершенно не действует на него.

– Что здесь? – спросил Антон.

– Все так же. На Западном фронте без перемен. Не могу вытащить его оттуда. Здравствуйте еще раз, Ева. Я кивнула ему, не удержалась и спросила:

– Вам не холодно?

– Холодно бывает только в могиле, – отрезал Макс. – Ко всему остальному можно привыкнуть.

– Она… Она где-то здесь? – заплетающимся языком спросила я, не сводя глаз с морозильных камер: уж очень это напоминало холодильник морга.

– Нет, здесь маленькие отделения, для брикетов, сюда даже вашу голову не сунешь. Они внизу, в трюме. Молодец, что принес вещи, Антон, иначе он там просто околеет.

– Может быть, он этого хочет, – пробормотал Антон.

– Хорошо, что вы пришли, Ева. – Макс улыбнулся мне и потер шрам. – Попробуйте уговорить его подняться наверх. У нас ничего не получается.

– Куда идти? – спросила я.

– Не идти, а ехать. – Макс хмыкнул, его черный юмор, как ни странно, импонировал мне. – Бобслеем не увлекались в молодости?

– Выросла на юге. Так что извините.

– Ну, это не страшно. Идемте.

Он слез с транспортера и повел нас с Антоном вдоль ленты в самый дальний угол цеха, теряющийся во тьме. Несколько раз я чуть не упала, спотыкаясь о трубы, проложенные прямо по полу.

– Здесь у вас запросто можно нос расквасить, – попеняла я Максу.

– Работа грязная, что же вы хотите. Когда бьешь зверя, а потом колбасишь его на фарш, – уже не до удобств.

Он остановился перед люком в стене. От люка вниз, в пугающую темноту, шел квадратный желоб. Должно быть, именно по нему в трюм морозильной камеры спускают брикеты тюленьего фарша…

– Прошу, – сказал Макс. – Садитесь в желоб и вперед.

Нельзя сказать, чтобы эта перспектива как-то особенно увлекла меня. Увидев, что я колеблюсь, Макс сжалился и первым подошел к желобу.

– Ладно. Первым будет Макс, как абориген и старожил. – Он обратился к себе в третьем лице с нескрываемым уважением. – А потом, как говорится на флоте, “делай, как я”.

Он устроился в желобе и исчез в близкой темноте трюма. Через несколько секунд мы услышали его приглушенный голос:

– Давайте.

– Звучит как из преисподней, – сказала я Антону, зябко поведя плечами.

– Конечно. Ведь ад – это не сковородки на огне… Это вселенский холод…

– Очень поэтично… Что-то мы много стали говорить об аде. Вам не кажется, Антон?

– Просто пытаемся описать окружающий нас мир, только и всего…

– Вы, я смотрю, оптимист.

– Есть хорошая история, Ева. – Антону до смерти не хотелось спускаться в трюм, но и оставить женщину он не мог. И потому пользовался любым предлогом, чтобы хоть как-то оттянуть этот момент. – Есть хорошая история… Стоят оптимист и пессимист, в очереди в крематорий. Пессимист говорит оптимисту: “Как перед смертью курить хочется, надо же, – а спички забыл. У вас нет случайно?” А оптимист ему отвечает: “Подождите, сейчас наша очередь подойдет, – от меня прикурите…”

Этот анекдот выглядел в морозильной камере так нелепо, что, несмотря на трагичность ситуации, я улыбнулась Антону.

– Вот я вас и рассмешил.

– А теперь попробуйте меня напугать, и весь спектр эмоций будет задействован…

– Думаю, не стоит…

– Потому что это может сделать кто-то другой? Или что-то…

– Ладно. Я спускаюсь.

Я устроилась на желобе и тотчас же соскользнула вниз. Следом за мной отправился Антон, прижимая к себе вещи. Макс поймал меня в самом низу, подхватил, не дал выпасть из желоба на пол. И в очередной раз я поразилась жесткой силе и холоду его рук. Но ничего другого и быть не могло, – ведь он приставлен к морозильным камерам…

В трюме было холодно, но не смертельно, минус два, минус три: температура такая же, как и за бортом “Эскалибура”. Помещение было почти таким же огромным, как и цех наверху. Но если цех хоть как-то освещался, то в трюме было почти темно.

Если не считать крошечной красной лампочки, которая освещала сейчас Макса, меня, Антона с вещами, неловко упавшего на задницу, пирамиды каких-то коробок, несколько тележек, железные противни, шкафы, детали неизвестных мне механизмов, – трюм был страшно захламлен…

И еще – лампочка освещала Сокольникова и Клио.

Клио лежала на огромных плотных листах картона. Перед ней, на коленях, сидел Сокольников. Он не обратил на нас никакого внимания. Вряд ли он вообще нас видел. Пряди волос Сокольникова, на которые попала кровь Клио, слиплись и смерзлись, – казалось, что голову его покрывала корка. Он был в смазанных пятнах крови: она испачкала одежду и лицо банкира, перед тем как застыть на морозе. Он по-прежнему был в расстегнутой рубашке, джинсах и босиком – именно таким я увидела его на пороге бильярдной.

Ничего не изменилось. Ничего не изменилось, кроме того, что Клио умерла.

Антон молча подошел к Сокольникову и обмотал одним из свитеров его ноги. Второй набросил ему на спину. Сокольников даже не повернул головы. Он не отрывал взгляда от лица певицы, я тоже не могла оторвать от него взгляда: смерть сделала его вызывающе прекрасным и удивительно аристократичным. Даже зияющая рана на виске не портила этого впечатления. Сокольников держал Клио за руку, казалось, еще несколько часов, и они замерзнут здесь окончательно – не разжимая рук.

Антон не знал, что делать с шубой. Он беспомощно стоял рядом, не решаясь ничего сказать.

– Валерий… – Я тронула банкира за плечо. – Валерий… Нам нужно уйти отсюда.

– Уходите. – Сокольников с трудом разлепил губы. – Я останусь здесь.

– Вы не останетесь здесь, – твердо сказала я.

– Вы не можете заставить меня уйти отсюда… От нее…

– Ей уже все равно.

– Мне тоже… – Он склонился над Клио, и лицо его озарила полубезумная улыбка. – Не волнуйся, я останусь с тобой. Мы останемся здесь, если ты хочешь…

Нужно было как-то положить конец этому безумию.

– Вы не останетесь здесь.

– Вы не можете заставить меня уйти отсюда… Господи, какой порочный круг, мы так и будем бегать по нему, повторяя одни и те же слова…

– Вы не можете заставить меня…

– Я – нет. Но ваша дочь.

Он поднял голову. Безумие отступило в глубь зрачков, но уходить окончательно все еще не собиралось.

– А что – моя дочь?

– Вы не имеете права здесь оставаться… Ей… Клио уже ничем не поможешь…

Он поднял руки к лицу, защищаясь.

– Клио ничем не поможешь, – упрямо повторила я. – Но Карпик… Карпик нуждается в вашей помощи. Она нуждается в вашей защите. Она здесь совсем одна. И ей страшно, как только может быть страшно тринадцатилетней девочке.

– Карпик, – тихо повторил за мной Сокольников.

– Ей страшно, ей очень страшно. И только вы можете защитить ее. Вы обязаны сейчас пойти к ней… Она ваша дочь…

– Да, да… – Сокольников потер виски и тут же резко отдернул руки: Клио была убита выстрелом в висок.

– Идемте, Валерий… Ваша девочка вас ждет. Ей больше не на кого положиться.

– Да, да…

Я аккуратно потянула отяжелевшее от горя тело банкира на себя. Он не сопротивлялся. Впервые он посмотрел на меня осмысленно.

– Здесь холодно, – жалобно сказал он.

– Идемте, или вы замерзнете здесь окончательно.

– А… Клио?

– Она будет здесь.

– Да, я понимаю.

– Куда идти, Макс? – шепнула я механику, и тот кивком указал мне на дверь в противоположной стене трюма.

Он помог мне открыть дверь, и мы с обмякшим банкиром протиснулись в нее.

– Теперь наверх, по трапу. Выйдете на палубу, там открыто, – сказал мне Макс.

Напоследок я обернулась и увидела, как Антон накрывает шубой тело Клио…

…Сокольников медленно приходил в себя:

– Господи, как больно ногам…

– Конечно, вы же босой…

– Босой… Да, я не надел ничего на ноги.

– Пойдем быстрее. Сейчас нужно успокоиться, нужно выпить чего-нибудь крепкого…

– Да-да… А где Карпик? – вспомнил банкир.

– Она ждет вас. Не ложится спать, – увещевала я Сокольникова, больше всего боясь, что ясность сознания покинет его и снова навалится безумие.

– Проводите меня к ней, Ева… Я так виноват… Господи, ну почему я отпустил ее…

– Не нужно, прошу вас…

– Хорошо, что вы есть, Ева… Что вы сейчас здесь…

– Конечно, Валерий. – Я даже не вслушивалась, что говорит банкир. Только бы скорее добраться до палубы.

Когда я толкнула тяжелую металлическую дверь, то сразу же увидела Карпика. Она стояла во мраке ночи, маленькая и всеми покинутая, она ждала своего отца.

– Карпик! – Сокольников бросился к ней и упал на колени. – Карпик, доченька, любимая, девочка моя, почему ты здесь?

– Я жду тебя, папочка… Я так давно жду… Я боюсь.

– Не бойся, родная моя. – Сокольников покрывал беспорядочными поцелуями лицо и голову девочки. – Ничего не бойся, папа с тобой, он никуда не уйдет…

– Ты правда никуда не уйдешь, папочка?!

– Никуда, моя хорошая…

Карпик подняла на меня наполненные слезами глаза.

– Ева! – сказала она дрожащим шепотом.

– И Ева с нами. – подхватил Сокольников. – Все хорошо, все хорошо…

– Идите в каюту, – сказала я девочке. – Ему нужно тепло, Карпик. И обязательно поспать.

– А ты?

– Я тоже скоро приду. Идите, я вас догоню.

– Пойдем, девочка! – Банкир обнял Карпика за плечи, и они побрели по палубе, отец и дочь, маленькие и несчастные под почти нереальным северным небом. Чтобы не заплакать, я закусила губы и запрокинула голову.

Флаг по-прежнему парил над кораблем, надо мной, над всеми нами:

"Я имею на борту опасный груз. Держитесь от меня в стороне”.

* * *

…Я вернулась в разделочный цех.

Макс и Антон уже выбрались наружу и теперь сидели на транспортере.

– Все в порядке? – спросил у меня Макс.

– Насколько вообще хоть что-то может быть в порядке…

– Вы быстро вернулись.

– Я сдала банкира с рук на руки Карпику. Думаю, лучше всего будет, если рядом с ним сейчас окажется дочь. Это приведет его в чувство.

– Карпик? – Макс нахмурился. – А что делала на палубе Карпик?

– Она пришла за отцом… Я так думаю.

– Нельзя позволять девочке ходить ночью по кораблю одной. Вы должны сказать ей об этом, Ева.

– Нельзя позволять никому ходить по этому кораблю. Ни днем, ни ночью…

– Ну, пока мы ничего не можем изменить, – сказал Макс. – Пока мы не владеем ситуацией. Пока. Пассажиры там, наверное, с ума сходят, а?

– Да, пожалуй, их настроение не назовешь радужным. – Я грустно улыбнулась. – Как бы не поубивали друг друга.

– Из чего? Ружей-то, слава богу, нету.

– Ружей нет. А Клио была убита выстрелом в висок, – сказала я, удивляясь тому, как громко прозвучали мои слова в пустынном зале.

– Значит, ружья есть, – меланхолично сказал Макс. – Только вот у кого они?

– Я не знаю.

– Вы, я смотрю, не верите в сверхъестественность происходящего.

– А вы?

– Не знаю. – Макс неожиданно зевнул. – В любом случае все это выглядит чертовски неприятно. Паршиво выглядит. Дай бог, чтобы этот труп был последним.

– Об этом мы узнаем завтра, Макс, – сказал Антон, до сих пор хранивший молчание. – Думаю, без предупреждения нас не оставят.

– До завтра еще надо дожить. А вот что мы будем делать с кораблем сегодня ночью?

– А что с ним нужно делать? – взволнованно спросил Антон.

– Во-первых, кому-нибудь все равно нужно находиться в ЦУПе и на ходовом мостике. Вахта есть вахта, нужно поддерживать свет и тепло. Я так думаю, что мы на сегодняшний день составляем самое здравомыслящее ядро. Все остальные просто деморализованы. Я правильно понимаю, Ева?

– Похоже на то, – вынуждена была согласиться я.

– Значит, рассчитывать можно только на нас. – Макс потер забинтованную голову. – Нас трое, а охватить мы должны, как минимум, рубку и машинное…

– Я отправляюсь в рубку, – быстро сказала я.

– Я-то вообще хотел отправить вас спать, Ева. Вы ведь и предыдущую ночь не очень-то отдохнули.

– Я не устала. – Странно, но почему-то мне казалось, что самым безопасным местом на корабле является именно рубка, с ее неработающими приборами. С их помощью мы добрались до этого краешка света. Может быть, они помогут нам выбраться…

– Думаю, мы управимся вдвоем с Антоном.

– Да, – не очень уверенно сказал Антон.

– Все-таки, если возможно, я заночую в рубке. А вам останется машинное отделение. – Я не собиралась отступать.

– Ну, если доктор не боится, – осклабился Макс.

– Я не боюсь. – Бедный Антон, он так хотел казаться мужественным.

– В таком случае Ева остается в рубке, а мы с тобой двигаем. Хотя, если честно, я могу подежурить и один…

– Тогда я пойду вместе с Евой, чтобы она не была там одна. Если ты не возражаешь, Макс, – быстро сказал доктор. И покраснел.

Я рассмеялась. Если Антон сейчас пойдет со мной, то я вынуждена буду поддерживать с ним разговор, стараясь унять сердце, бьющееся чуть сильнее обычного. Возникшая невесть откуда симпатия к хирургу, которой я не могу противостоять, – только этого сейчас мне и не хватает. Я не должна забивать себе голову корабельным флиртом. Это выглядит неприлично, по крайней мере на фоне того кошмара, который происходит. Необходимо остаться одной, чтобы сделать попытку анализа того, что творится на корабле. Пока я еще способна сохранить здравый взгляд на вещи… Еще один день таких безумных аналогий с “Эскалибуром” семидесятилетней давности, и я сама поверю в предзнаменования, в мистическую ловушку, в перст Судьбы…

– Нет уж, Антон, оставайтесь с Максом. И смотрите, чтобы с вами не произошло то же, что и с Лаккаем…

Напоминание об исчезнувшем политике на секунду омрачило лицо Антона.

– Ничего, – успокоил Макс. – Я посажу тебя на свое место. В крайнем случае отделаешься раной на черепе. Ты ведь все равно хирург, выпутаешься…

У входа на палубы мы расстались. Антон с Максом отправились в помещение центрального пульта, а я поднялась в рубку.

– Закрывайтесь, Ева, мы будем вам звонить, – сказал Антон и улыбнулся, видимо, эта идея понравилась ему: вести длинные ночные разговоры с симпатичной ему женщиной.

– Буду ждать с нетерпением.

* * *

…Только оказавшись в рубке, я поняла, как сильно я устала. С анализом ничего не получится, милочка, и лучше тебе хорошенько выспаться, прежде чем появится новое сообщение от капитана Николаса О'Лири.

Закрывшись в рубке, я вдруг подумала о том, что замки на этом проклятом корабле еще никого не спасли. И, издеваясь в душе над собственной трусостью – горячий привет от адвоката Альберта Бенедиктовича! – я придвинула к двери кресло, в котором прошлой ночью спала Карпик, и уселась в него. Теперь, если кто-то захочет совершить ночную экскурсию по капитанскому мостику, он непременно натолкнется на меня. И у меня будет временной люфт, чтобы не отдать собственную жизнь так просто…

Свернувшись калачиком в кресле, я положила голову на подлокотник и закрыла глаза.

Почему Клио сказала, что выйдет всего лишь на минутку за выпивкой в кают-компанию, и оказалась в носовом трюме? Что заставило ее пойти туда? Что было в конверте, который лежал в заднем кармане ее кожаных штанов, и было ли там вообще что-нибудь? Может быть, Андрей прав, – мы можем судить о том количестве времени, которое отсутствовала Клио, только со слов Сокольникова. Нет, он не стал бы врать, его горе было слишком искренним, слишком глубоким, слишком неподдельным. Сыграть так невозможно. (О, еще как возможно, Ева, ты прекрасно знаешь, что это возможно, ты и сама могла бы так сыграть при других обстоятельствах и в другой жизни…) Я тряхнула головой.

Нет.

Сокольников действительно испытывал к Клио безумную, всепоглощающую страсть, я видела каюту, в которой они спали. Аромат такого секса подделать невозможно. И если он говорит, то говорит правду… Господи, они все говорят… Обо всем можно судить только с чьих-то слов – адвоката, Макса, Сокольникова… Ни единого факта. Ни единого материального факта, что-то подтверждающего или что-то опровергающего… Опровергающего… Подтверждающего… Даже тюлени притихли… Не хотят мешать мне спать. Спать… Спать…

…Я проснулась от настойчивого зуммера телефона.

Чертов доктор, ему не терпится поговорить со мной, а ведь я так сладко заснула, впервые за последние несколько суток. Самая обычная астения, пора бы уже к этому привыкнуть… Иначе как объяснить то, что мне хочется спать в самые экстремальные моменты.

Телефон был настойчив, он звонил и звонил.

Поднявшись с кресла и на ходу разминая затекшие мышцы, я подошла к нему.

– Да, слушаю.

– Привет! – Это был не Антон, а Муха.

– Ты с ума сошел! Который час?

– Скоро три. – Голос Мухи плыл в трубке, очевидно, он здорово набрался за последние несколько часов.

– Господи, нашел время для звонков.

– Для звонков всегда есть время… А ты, я смотрю, дрыхнешь, и ничто тебя не волнует.

– Я не спала предыдущую ночь.

– Никто не спал в предыдущую ночь. Я и сейчас заснуть не могу. Уже столько в себя коньяка влил…

– Это заметно.

– Бутылки две, не меньше. Не берет, зараза.

– Ты вообще где, Муха? – Глупый вопрос, ведь телефон стоит в кают-компании.

– Где обычно, у стойки бара.

– А почему не идешь к себе в каюту?

– Временно перебрался сюда. Боб как-то перестал меня устраивать. Слишком пресный… – Я не сразу поняла, что он говорит о своем холеном любовнике Борисе Ивановиче.

– Решил окончательно переключиться на швейцарского подкаблучника?

– Нет, не греет… Тем более что после того, как вы увидели нас в пикантной ситуации, он меня просто возненавидел. Еще и убьет под сурдинку, раз уж всех здесь убивают. А одно лишнее убийство вполне может прокатить. Ты как думаешь? По-моему, это выглядит вполне изысканно. – Все-таки он сильно опьянел, иначе не стал бы говорить об убийстве таким развязным тоном.

– Тогда закройся на все замки. – Я решила поддержать Муху. – Андрей вполне реальный человек, так что сквозь щели не просочится.

– Более чем реальный. Слыхала его выкладки в кают-компании? Прямо комиссар Мегрэ, мать его, но до чего хорош! Ты как думаешь?

– Не знаю. Лучше тебе проконсультироваться у Аники.

– Он меня к ней на пушечный выстрел не подпускает. Думает, что начну его шантажировать, бедняжка. Вот и приходится закрываться.

– Но попасть-то к тебе можно, или все эти благословенные декалитры останутся недосягаемыми для широкой общественности?

– Конечно. Приходи прямо сейчас. Я буду ждать.

– Нет уж, Муха, лучше дождаться утра.

– А что? – Идея с моим визитом неожиданно взволновала Муху, слышно было, что ему опостылело одиночество.

– Нет.

– Серьезно, Ева.

– Утром. – Тащиться к Мухе через несколько палуб было выше моих сил. – Тем более что я стою здесь на вахте.

– Да брось ты! На вахте она стоит! Я до тебя десять минут дозвониться не мог.

– А ты откуда узнал, что я здесь?

– Макс сказал. Они с докторишкой тоже на вахту отправились, так Макс за водкой забегал. Он душка, правда?

– Не знаю.

– У тебя атрофирован вкус, Ева. Один шрам чего стоит. Он меня по-настоящему волнует…

– Ну, не так много надо, чтобы тебя по-настоящему взволновать…

– Приходи, правда, поболтаем о мужиках. О мужчинках, о мужчиночках. – Он все еще не терял надежды заманить меня к себе, в мрачную ночную кают-компанию. – Есть коньяк и все прочее. Приходи, Ева.

– Это вряд ли…

– А я, между прочим, кое-что вспомнил, – выложил свой последний козырь Муха. – Помнишь наш разговор о роскошных морячках с роскошными татуировками?

– Ну! – выдохнула я, чувствуя, как у меня останавливается сердце.

– Я видел одну забавную татуировочку, когда кое с кем в душе мылся… Нет, не подумай ничего дурного, ни пальцем, ни взглядом я его не касался… Но штука очень необычная, множественный оргазм тебе обеспечен.

– И кто же это? – срывающимся голосом спросила я.

– Хитренькая какая, – хихикнул Муха. – Даже по голосу слышу, что уже несколько возбудилась. Вот спускайся ко мне, и я скажу.

– Да ты просто блефуешь. – Конечно же, он вспомнил о нашем разговоре минуту назад и теперь решил дожать меня доморощенным психоанализом.

– Как знаешь.

– Хорошо, – вдруг решилась я, предчувствуя, что совершаю ошибку, идя на поводу у Мухи.

– Просто замечательно. Я приготовлю коньяк… Постучишь в дверь условным стуком. – Муха пробарабанил в трубку банальное “Бери ложку, бери хлеб, собирайся на обед”. Но не успел он последний раз стукнуть по трубке, как я услышала точно такой же, только далекий, стук на том конце провода.

– Ну вот, кого-то опять за бухлом несет. Подожди, не клади трубку, я сейчас разберусь, выдам жаждущим их ночную норму…

Я смутно слышала, как Муха подошел к двери и открыл ее: “О, привет, какие люди, рад видеть, конечно…”

Секунд через десять Муха снова возник на другом конце провода.

– Слушай, Евуля, – начал он извиняющимся голосом.

– Ладно, можешь не продолжать. Все понятно. Мой приход уже не так обязателен, да?

– Ну-у… – Он жарко зашептал в трубку:

– В общем…. Ты же умница… Я тебе перезвоню. Все, отключаюсь.

Я положила трубку и улыбнулась: Муха так трогателен в своем бесстыдстве, на него нельзя сердиться. Вот только неизвестно, сказал ли он правду о татуировке или просто решил заманить меня к себе таким бесхитростным способом…

Спать больше не хотелось. Я прошлась по рубке и подошла к стеклам. В ночном пейзаже ничего не изменилось, разве что он стал еще более ясным, еще более выпуклым. Подумав секунду, я открыла ближайшее ко мне окно, – сделать это оказалось непросто, слишком давно его не открывали.

Может быть, с тех самых пор, когда исчез экипаж. Я до сих пор не могла объяснить себе ни его исчезновения, ни того, почему все-таки остался Макс. Объяснение должно быть, к черту английский “Эскалибур”, оно должно быть самым простым. Может быть, я уже несколько раз проходила мимо него. Мы все проходили мимо него.

И Клио тоже. Клио, которой больше нет. Но есть убийца, если он, конечно, не исчез вместе с экипажем. Лаккай тоже исчез, если верить Максу. Можно ли ему верить, и кому тогда верить? Карпику, Мухе, адвокату… Клио, – потому что она мертвая… Да, именно так, только мертвым можно верить, от них уже нечего ждать подвоха. Но убийца все-таки на “Эскалибуре” – человек, виновный в гибели старпома Митько. Смерть старпома была не такой ритуальной, но это можно объяснить: маньяк защищался, он не хотел, чтобы кто-то знал о нем правду. Но почему убили Клио? Это не по правилам, а все серийные убийцы подчиняются правилам… Или это все-таки эфемерное зло, пришедшее сюда с “Эскалибура” 1929 года?..

Я высунула голову в окно, подставляя слабому ночному ветру разгоряченное лицо.

Действительно оттепель… Черт возьми, опять телефон. Это наверняка Антон. Или Муха, чье свидание пошло прахом. Если это так, то я вполне могу узнать, кому принадлежала татуировка. Если это так и если Муха не врет…

Я сняла трубку.

– Ну что? – На Мухе я попробую отыграться. – Свидание вслепую накрылось?

На том конце провода молчали – только едва уловимый шорох, как будто на трубку набросили платок или что-то в этом роде…

– Алло! Муха, ты заснул, что ли? Или это вы, Антон?

Я даже не успела договорить, не успела ничего понять, когда услышала этот глухой, искаженный, совершенно бесплотный голос. Голос, заставивший меня вздрогнуть.

– PELLIT ЕТ ATTRAHIT. – Прерывающаяся латынь змеей вползла в мой готовый взорваться мозг, обвилась вокруг шеи, и я почувствовала, что задыхаюсь.

Трубку мягко положили на рычаг, и, как сквозь толщу воды я услышала короткие гудки.

Отбой, отбой, отбой…

Pellit et attrahit.

Притягивает и отталкивает. Притягивает добро и отталкивает зло. Притягивает зло и отталкивает добро. Надпись, которую прочел на груди у убийцы чудом спасшийся Калью Тамм.

Он показался. Он вышел на тропу.

– Нет! – закричала я. – Нет! Нет! Нет!..

Мой собственный крик, ударившийся о стены рубки, вернулся ко мне и ударил меня под дых. Он позвонил мне – именно мне, – он знал, что я здесь, что Муха разговаривал со мной. Он произнес слова нежно, он хотел утешить меня, сообщить мне о себе.

Он знает, что я знаю о нем.

Конечно же, папка. Она пропала из моего собственного чемодана, и я сочла за лучшее забыть о ней. Теперь, на исходе ночи, я буду расплачиваться за это. Я буду сидеть и ждать, пока он не поднимется сюда, чтобы разделаться со мной так же, как он разделался с Митько. Или еще страшнее, – конечно же, страшнее… Я судорожно обвела глазами рубку – мне нечем даже защититься, дура, дура, дура, даже увалень Антон брал с собой нож.

Антон брал с собой нож…

Нет, я не могу здесь оставаться и ждать, пока меня не исполосуют, как кролика, срежут кожу и бросят ее на один из этих чертовых гидравлических манипуляторов, заменяющих штурвал…

Почему я никому ничего не сказала, почему он был уверен, что я ничего никому не скажу?.. Он уже несколько дней знал о том, что я прочитала папку… Но как он мог ее найти? Почему он решил, что папка может быть у меня… Я не могу здесь оставаться.

Не могу.

Я оттолкнула кресло от входа в рубку и выскочила на трап. Я скатилась по нему вниз и увидела Антона. Он неотвратимо приближался ко мне, я даже заметила легкую извинительную улыбку у него на губах. Времени, чтобы подняться сюда из кают-компании, у него было достаточно.

Неужели это ты?.. Нет, нет, только не ты.

Я сжалась в комок, страх парализовал меня, я не могла сдвинуться с места.

– Что с вами, Ева? – спросил он, приближаясь. – Что-то случилось?

Я всхлипнула. Я знала, что если придет расплата, то она будет неотвратимой. И я ничего не смогу сделать, ничего…

– Не подходите ко мне! Слышите! Так просто!..

– Да что с вами?! – По его лицу пробежала легкая тень ужаса. – Что с вами происходит?

– Я знаю, что это вы…

– Конечно, я. Не пугайте меня… Нет, он спокоен, он чересчур спокоен, никаких следов борьбы.

– Что вы здесь делаете? – Я попыталась взять себя в руки; я ухватилась за край полыньи, в которую провалилась, и не собиралась выпускать твердый сопревший наст.

– Ничего. Я хотел… Я просто шел к вам.

– Зачем?

– Хотел узнать, как вы… Там что-то случилось в машинном. С сепаратором. Макс отправился туда, чинить… Я не хотел оставаться один.

Я немного успокоилась. Звучит не очень убедительно, но убивать меня он явно не собирается.

– Идемте, Антон.

– Куда?

– В кают-компанию.

– Я должен вернуться в машинное отделение: Макс может прийти в любую минуту и наверняка подумает, что я пропал. Как Лаккай.

Ты же только что сказал, что идешь ко мне, следовательно, собирался пробыть здесь какое-то время. Не очень-то ты последователен, друг мой. И почему ты так боишься кают-компании?..

– Идемте, – твердо сказала я. – Кажется, там что-то произошло.

– С чего вы взяли?

"Притягивает и отталкивает, притягивает и отталкивает…”

– Я разговаривала с Мухой… А потом нас прервали. Идемте. У вас есть… что-нибудь для обороны?

– Вы же знаете. – Он виновато улыбнулся и вытащил из-за пазухи нож. Я вздрогнула.

– Тогда быстрее…

…Дверь в кают-компанию была приоткрыта. Да, то, что я услышала по телефону, не было бредом воспаленного сознания.

– Подождите… – Я ухватилась за руку Антона. – Сейчас.

Впрочем, готовить себя к тому, что я могу увидеть, – бесполезно. Я знаю, что должна увидеть… Но я все еще надеялась…

– Муха, – позвала я. – Муха. Где ты, Мухамеджан?

Уже от двери мы увидели голые ноги Мухи, едва скрытые стойкой. Теряя сознание, я подошла к лежащему телу.

– Что это? – спросил Антон сразу же севшим голосом.

Муха лежал на боку возле одного из столиков. Он был полностью обнажен, но его голову и торс скрывал пиджак, небрежно брошенный на тело. В ярком свете кают-компании я ясно увидела пуговицы этого пиджака. Они назойливо лезли мне в глаза, их количество все время увеличивалось, и спустя секунду, не в силах выдержать это, я прикрыла веки.

Совершенно одинаковые пуговицы. Монеты в пять рейхсмарок тысяча девятьсот тридцать восьмого года… Одну из них нашла Карпик в машинном отделении. Антон подошел к телу Мухи и протянул руку к пиджаку.

– Нет! – закричала я. – Нет, не нужно! Не стоит.

Но было уже поздно. Антон сдернул пиджак и едва не упал. Он повернул ко мне разом постаревшее, посеревшее лицо, губы его прыгали, по вискам струился пот.

– Боже мой, как чудовищно…

Я все знала. Я уже читала об этом в папке старпома, – но там все было заключено в старые, полустертые буквы, они потрясали, но не давали полного представления об ужасе реальном. Теперь я увидела все. И оказалась к этому не готова.

Отброшенный пиджак обнажил картину чудовищного надругательства над телом несчастного Мухамеджана: в его вылизанном, тщательно подбритом паху теперь зияла страшная рана: половые органы были варварски отрезаны и запихнуты в рот, исказившийся в нечеловеческой муке. На спине, пониже лопаток, был вырезан небольшой треугольник кожи. Он был заполнен лепестками каких-то цветов: определить их первоначальный цвет не представлялось возможным – они уже пропитались кровью и сукровицей.

– Боже мой… – Прерывающийся голос Антона вывел меня из состояния кошмарного созерцания.

– Накройте его… – сказала я, даже не соображая, о чем говорю.

– Боже мой, как чудовищно…

– Нужно принести что-нибудь… Завернуть его… В одеяло, в простыню… Нельзя так его оставлять…

– Да… Просто бред какой-то…

– Принесите… Одеяло… – Я бережно накрыла тело Мухи пиджаком, чтобы не дать взорваться от ужаса собственным глазам.

– Да, – как сомнамбула повторял Антон, не двигаясь с места.

– Возьмите себя в руки! – закричала я. – Вы же врач…

– Я врач, а не живодер…

Антон медленно приходил в себя. Он подошел к телефону (тому самому, по которому разговаривал Муха перед тем, как его убили) и снял трубку. Через секунду я услышала:

– Макс, это Антон… Ты вернулся, слава богу… У нас здесь просто кошмар… Нет, не в рубке… В кают-компании. Ты не слушаешь… Его убили… Муху…

Антон почти рухнул на стойку и повернул ко мне изможденное лицо. – Макс сейчас придет…

– Принесите одеяло, Антон, – сжав зубы, повторила я.

– А вы?

– Я пока останусь с ним.

– Да. – Антон наконец-то подчинился и, натыкаясь на стулья, вышел из кают-компании.

Я и Муха остались вдвоем. Совершенно обезумев, я пыталась хоть как-то справиться с пиджаком, хоть как-то защитить поруганное тело Мухи. Я не слышала никого и ничего, пока над самым моим ухом не расплылся пьяный голос:

– Эй, где здесь наливают, бармен! Куда ты пропал, черт тебя дери?! Нажрусь в стельку за упокой души великой певицы…

Я подняла голову: недалеко от меня стоял совершенно пьяный Вадик Лебедев.

– Ева? – спросил он заплетающимся языком. – Ты уже и дома не ночуешь, по мужикам шляешься, отрываешься… А каюта стоит открытой, специально оставил, чтобы “нечто” передало мне привет… А вы на полу устроились?..

Вадик еще не видел тела Мухи, не мог видеть: я почти полностью перекрывала его.

– Уходи отсюда! – сказала я.

– А что, помешал?

– Пошел вон! – Я сорвалась. – Пошел вон, в каюту, куда угодно!..

– Что случилось? – Вадик медленно трезвел.

– Уходи, умоляю тебя…

– Что-нибудь… серьезное? – Он чуть переместился и увидел тело Мухи, распростертое на полу.

– Уходи.

– Убили?! – Вадик перешел на фальцет. – Он мертв?.. Кто это?..

– Уходи…

– Убили… Он неживой, да? Почему он так лежит?

– Уходи, сволочь! – не выдержала я. Вадик вдруг страшно захохотал.

– Убили! Убивают уже без предупреждения, правила меняются, вот здорово. – Он пошатнулся, но не упал. И взял со стойки бутылку коньяка, все так же продолжая хохотать.

– Уходи!

– Это надо вспрыснуть. – Он уже не соображал, что говорит.

– Проваливай отсюда, или я тоже убью тебя…

– А ты не можешь… – Он был совершенно безумен. Или пьян. Или то и другое вместе. – Ты не можешь убивать. Это не по правилам. Только корабль может убивать…

Он стянул бутылку со стойки и побрел прочь из кают-компании.

Нет, Вадик, ты не прав, – сейчас ты не прав, как никогда: корабль не убивает. Если у меня и были какие-то сомнения на этот счет, то теперь они полностью рассеялись. Корабль не убивает. Убивает человек.

И тотчас же в пустом и гулком коридоре пассажирской палубы я услышала разрывающий барабанные перепонки крик Вадика Лебедева:

– Эй! Выходите все! Он опять убил… Я вздрогнула. И почти тотчас же в кают-компанию ворвался Макс.

– Что случилось, Ева?

– Убили Муху, – прошелестела я.

Макс присел рядом со мной на корточки, снял пиджак и внимательно осмотрел труп Мухи Я увидела, как на его лицо взошел лихорадочный румянец, а по щекам запрыгали желваки.

– Убили – не то слово. Больше чем убили… Сейчас этот подонок перебудит всех, кому все-таки удалось заснуть. Мать его… – Макс грязно выругался. – Нужно во что-то завернуть тело, Ева. Нельзя, чтобы он здесь лежал… В таком виде.

– Да. Я отправила Антона за одеялом.

– Отлично. – Было совершенно непонятно, к чему относится это “отлично”. – Вы его нашли?

– Да. Я и Антон.

– Что думаете по этому поводу?

– Сказки про корабль-призрак не проходят. Это сделал человек. Вы ведь понимаете. Ни одно абстрактное зло не сможет так надругаться над телом.

– Да, – подумав, сказал Макс. – Вы кого-то подозреваете?

– Не сейчас, Макс, завтра.

– Если подозреваете – скажите сейчас. – Его щека с устрашающим шрамом была совсем рядом, но шрам не отпугивал, а скорее успокаивал меня.

– Это долго.

– Ну хорошо, тогда отправляйтесь к себе. Хватит для вас потрясений на сегодняшний день. Когда придет доктор, мы займемся телом.

Антон уже входил в кают-компанию, неся в руке мягкое верблюжье одеяло.

– Вы уходите, Ева?

– Конечно, – ответил за меня Макс. – Или ты думаешь, что молодой женщине приятно с утра до вечера возиться с трупами…

Доктор вспыхнул – он понял всю неуместность вопроса.

– Ваш ненормальный оператор всех перебудил. Сейчас придут сюда.

– Если не побоятся. – Макс уже взял у нейрохирурга одеяло. – А вы хорошенько запирайтесь, Ева…

– Вы же знаете, что это никого не спасает, Макс.

– И все-таки…

– Вы починили ваш сепаратор?

Мой вопрос прозвучал так глупо, что он даже не понял его:

– Какой сепаратор?

– Антон сказал мне, что вы чинили сепаратор.

– А-а… Да. Все в порядке. Все в порядке, кроме все возрастающего количества трупов. Идите к себе, Ева.

– Да.

* * *

…В коридоре я увидела сидящего на полу Вадика. Он пил коньяк, и тягучая темная жидкость стекала по его подбородку. На меня он даже не обратил внимания. Я тоже не стала поднимать его. Пусть делает, что хочет. А Муха мертв. Я побрела в сторону своей каюты.

– Ева! – Чей-то придушенный голос остановил меня.

Я обернулась и увидела Андрея, шоколадного короля. Он был полностью одет, несмотря на глубокую ночь.

– Мне нужно поговорить с вами, Ева…

– Нет… Не сейчас.

– Ваш оператор. Он кричал как безумный… Что-то опять случилось?

– Да.

– Скажите, это ведь не Муха… Не Мухамеджан, правда?

– А почему вы подумали, что это он? Почему вы так решили?

– Вы же знаете, наша каюта… Наша с женой каюта. Она на другом борту – Господи, почему он все так длинно объясняет? – Я увидел вас, вы выходили из кают-компании… У вас был такой вид… Я сразу же понял, что случилось что-то ужасное… Ведь вы вышли из кают-компании… А он обычно ночевал там… Я просто это знал… Все это знали…

– Чего вы хотите от меня?

– Это ведь не он, не этот мальчик?

– Да. Это он. Его убили. Рассказать вам – как?.. – Я уже не соображала, что говорю.

– Нет, не нужно, – испугался Андрей.

– Я пойду, извините. – Я с трудом держалась на ногах. Еще несколько секунд, и я упаду прямо на руки Андрею.

– Послушайте. – Он ухватил меня за рукав. – Послушайте, я знаю, что вы думаете…

– Ничего я не думаю.

– Вы… Вы думаете, что я это сделал, ведь так, да?

– С чего вы взяли?

– Вы видели нас там… С Мухамеджаном… В душе, непристойная сцена… Вы могли подумать, что я решил под шумок избавиться от… Ну, чтобы Аника не узнала… Вы ведь могли так подумать… Вы и подумали, правда? Ведь так, да?!

Господи, о чем он говорит?

– Bonne nuit (Спокойной ночи), – медленно сказала я.

– Что?!

– Bonne nuit, – снова повторила я и, не оборачиваясь, пошла по коридору.

– Слышите! – крикнул Андрей мне вдогонку. – Я не убивал, слышите?! Я не убивал, не убивал, не убивал…

…Дверь в нашу с Вадиком каюту оказалась открытой. Как давно я здесь не была!.. Та старая каюта с “Потерпевшими кораблекрушение” навсегда осталась в прошлом. В этой каюте все вещи были перевернуты вверх дном – Вадик теперь не сильно обременял себя наведением элементарного порядка; но сейчас мне было на это наплевать. Я закрыла за собой дверь и только теперь поняла, как сильно измотана. Макс просто двужильный, хорошо, что он остался на корабле, он хотя бы сдерживает всеобщее безумие… И Антон… Но почему Макс остался? Нет, не хочу об этом думать…

Я подошла к столику и оперлась о него руками, хоть здесь относительный порядок, хорошо, что Вадику не пришло в голову бросить сюда трусы или носки… Все в порядке, только что-то не так, чего-то не хватает…

Орхидеи. Ну да.

С орхидей были сорваны все лепестки. Самым безжалостным образом. Эта мысль накрыла меня с головой. Кажется, я знаю, где эти потерянные лепестки… Да, розовые потерянные лепестки от орхидеи, прощального подарка турфирмы, как безнадежно это звучит – прощального подарка турфирмы… Я знаю, знаю, где они… В ране на спине мертвого Мухи.

И он знает, что я знаю. Он может быть откровенным со мной, как мило… Я ухватилась пальцами за край стола, чтобы не рухнуть на пол. К оборванным орхидеям был прислонен конверт. Тот самый конверт, который мы получили с Вадиком от стюарда Романа. Ну да, в правом верхнем углу – номер нашего столика – “3”. Конверт был осыпан несколькими лепестками, – наверное, для того, чтобы я окончательно поняла – он адресован мне.

Я взяла его в руки, еще не зная, что там написано.

Он угрожает мне? Он назначает мне свидание? Глупо гадать. Нужно просто вскрыть его – и все…

Я вскрыла конверт только через полчаса. Все эти полчаса я просидела с ним в руках, тупо уставившись в “Потерпевших кораблекрушение”. В конверте лежал маленький листок с одной-единственной строчкой:

"НЕ БОЙТЕСЬ НИЧЕГО ВАМ НИЧТО НЕ УГРОЖАЕТ”

Вот как… Мне ничто не угрожает. Пусть умрут все, но я – я! – останусь жива. Останемся живы я и он. Он возьмет меня под свое крыло. Мне нечего бояться…

Я засмеялась. И тотчас же испугалась своего смеха, настолько он был безумен. Я не могу здесь больше оставаться… Это было последним, о чем я подумала, проваливаясь в сон…

* * *

…Я проснулась оттого, что кто-то нежно касался моего плеча.

Еще не открывая глаза, я уже знала, кому принадлежат эти мягкие пальцы. Антон, конечно же, Антон.

– Это вы, Антон? – Глаз я так и не открыла.

– Да, как вы догадались?

– Это не сложно. – Я села на кровати, в которой так и заснула вчера – не раздеваясь. И тотчас же вспомнила о конверте с запиской. Не хватало только, чтобы Антон обнаружил его и прочел раньше, чем я смогу что-нибудь ему объяснить.

Коснувшись висков кончиками пальцев, я воровато огляделась: конверта, с которым я так и заснула сегодня ночью, нигде не было. Он исчез, так же, как и папка… Неужели написавший записку приходил сюда тайком, чтобы посмотреть на спящую красавицу Еву? На мертвую царевну?..

– Вы давно здесь, Антон?

– Не знаю. Может быть, полчаса. Меня прислал Макс, узнать, как вы.

– Так это Макс заботится обо мне?

– Нет… – Антон смутился. – Нет, я бы и сам пришел…

– Что… Что там?

– Паника. Страшная паника. Все боятся.

– А… – Я хотела спросить о Мухе, но не могла вымолвить ни слова. Антон понял меня.

– Мы отнесли его… Положили рядом с Клио.

Он надолго замолчал, думая, очевидно, о том же, что и я: скольких еще мы положим рядом с Клио. Но я… Я могу не бояться.

– То, что произошло, – ужасно.

– Да. – Мне не хотелось говорить.

– Вы должны перебраться ко мне.

– К вам и к Филиппу?

Антон смутился, но потом поднял на меня полный решимости взгляд:

– Тогда я переберусь к вам.

– Увы. Если вы до сих пор не знаете, то койко-место в этой каюте уже занято. Здесь живет оператор. Вадик.

– Не думаю, чтобы он сюда вернулся.

– Это почему же? Или он тоже. – равнодушно сказала я.

– Нет, что вы… – испугался Антон. – Просто он мертвецки пьян, а когда просыпается – опять пьет. Они договорились держаться вместе. Тот, кто еще способен договариваться… Кто еще пытается сохранять остатки здравого смысла. Так что теперь вы будете под моей защитой. Я – очень серьезный человек.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, Антон. Но все же…

– Со мной вам не стоит ничего бояться. Со мной вам не будет ничего угрожать.

Он был близко. Он был так близко… Он, почти слово в слово повторивший текст записки, адресованной мне. Повторивший, да. Повторивший. Я не отрываясь смотрела на него – так, как будто видела впервые. Зачем он сказал это? Или почувствовал, что можно раскрыться? Или решил предоставить мне право выбирать самой? Тяжелая медвежья голова, спутавшиеся мягкие волосы, широкий лоб, нежные губы; суженные, близорукие глаза, в которых отражаюсь я сама, – он смотрит на меня так, как будто касается каждого миллиметра кожи. Вот и сейчас его глаза целуют меня… Он слишком застенчив, он никогда не будет таким страстным, как Сокольников, его любовные железы работают совсем по-другому… Его запах приглушен, его запах нежен.

Нежен.

Именно это слово. Все убийцы нежны. Отсюда – лепестки цветов в ране… Как же я сразу не догадалась? Еще тогда, когда он вышел из бильярдной незадолго до десяти, когда я встретила его на лестнице в рубку… Этот нож, который он, извиняясь, все время носит с собой. Конверт с письмом и папка, которые исчезли, пока я спала. Проснувшись, я не нашла ни конверта, ни папки. Но я нашла его. Нежный убийца.

Каюта плыла у меня перед глазами. А почему, собственно, нет. Ведь мне ничто не угрожает. И могу ничего не бояться.

Не отрывая взгляда от Антона, я медленно сняла свитер. И осталась в одной рубашке.

– Закройте дверь, Антон.

– Что? – не понял он.

– Закройте дверь и идите ко мне.

Он неловко встал и, пятясь задом, пошел к двери. Он смотрел на меня. А я смотрела на него. Все так же глядя на меня, он защелкнул замок. И остался стоять возле двери.

– Идите сюда, – снова позвала я – Иди сюда. Но он как будто не слышал меня. Или не слушал. Мне было наплевать. Мне было наплевать, что будет со мной, но я должна знать правду, какой бы она ни была. Иначе я никогда не примирюсь со своим сердцем, которое так часто тревожно стукает от одного поворота его медвежьей головы.

– Ты боишься?

– Нет… Но…

– Тебя что-то смущает? Иди ко мне, ведь я позвала тебя первая…

Он все-таки подошел. И осторожно сел на краешек кровати.

– Раздевайся, – сказала я.

– Зачем? – Это было так глупо, так нелепо, так по-мальчишески, что я улыбнулась.

– Ты не знаешь зачем? Ты, знаменитый нейрохирург, охотник, руководитель клиники, должно быть, хороший анатом, физиолог, отоларинголог, уролог, педиатр, фтизиатр, гомеопат, техник-протезист… Что там еще?

– Нет… Я нейрохирург, это правда, но все остальное…

– Нейрохирург без всякого чувства юмора. Раздевайся, – почти приказала я.

– Сейчас? Может быть, это не самое подходящее время.

– Я же тебе нравлюсь.

– Очень. Даже больше, чем нравишься.

– Тогда в чем же дело? Или ты по-другому добиваешься женщин?

– Я не добиваюсь женщин…

– Ты их домогаешься… Нет, ты за ними ухаживаешь… Шампанское, цветы и все такое прочее. Нейрохирурги галантны, я права?

– Не совсем. – Казалось, он обрадовался полученной словесной передышке. – Нейрохирурги не галантны. Они пьют неразбавленный спирт, ругаются матом во время операций, берут взятки французским коньяком и тискают сестер в ординаторской…

– Замечательный портрет. Мне нравится.

– Это не мой портрет.

– Я понимаю… Ты совсем другой. Совсем. Ты не такой, каким кажешься. – Я постаралась протянуть Антону руку, успокоить его. Если он убивал, ему будет легче в этом признаться. Я не боялась его. Я не испугалась бы его, кем бы он ни был… Эти чертовы глаза, этот широкий лоб, – они успокаивали меня.

Успокаивали. Да. Я нашла это слово. Я слишком поздно поняла, что любовь – это не страсть, а покой. Но в любом случае, если окажется, что Антон хоть как-то замешан в убийствах, я спокойно сдам его. Или спокойно убью его. Или спокойно умру от его руки…

– Почему? – медленно сказал он. – Я такой, какой есть. Вот и все.

– Мне раздеться первой?

Он молчал.

Он молчал, и я медленно стала расстегивать пуговицы рубашки. Сверху донизу. Под ней не было ничего. Ни разу не запутавшись пальцами, я расстегнула рубашку и спустила ее с плеч.

– Ну?

– Ты сводишь меня с ума, – едва выговорил он.

– Этого я и хочу. Иди ко мне, не бойся.

– Если ты этого хочешь.

– Я этого хочу. – Самым ужасным было то, что я сказала правду.

– Для меня это очень серьезно, ты понимаешь…

– Хочешь сказать, что я снимаю тебя, как последняя шлюха?

– Нет, нет…

– Почему же нет, если да? Мне плевать, как это выглядит со стороны.

– Мне тоже. Но я не хочу, чтобы ты потом жалела…

– Жалела о чем? О том, что трахнулась с тобой? – грубо сказала я, подстегивая его.

– Я прошу тебя….

– По-моему, это я прошу тебя последние пятнадцать минут. Ты не хочешь переспать со мной? Наверху, в рубке, ты был более поэтичен.

– Я не хочу переспать с тобой, – сказал он, не отводя взгляда от моей груди. Ноздри его нервно подрагивали.

Вот и все. Господи, как глупо это выглядит. Как глупо выгляжу я сама… Как глупо выглядит моя чертова рубашка, которая лежит сейчас передо мной. Я даже не знала, что сказать Антону.

– Понятно. Сцена соблазнения не удалась.

– Нет. Ты не поняла… – Он вдруг придвинулся ко мне, и только сейчас я почувствовала тот огонь, который гудел в нем: так гудят сухие сосновые дрова за заслонкой печи, так гудит ветер в старом дымоходе, так гудят корабли на рейдах. – Ты не поняла…

Я была близка к обмороку.

– Отчего же не поняла?

– Я не хочу переспать с тобой. Я хочу любить тебя…

– Прости… Я тоже… Я тоже хочу любить тебя.

И тогда он не выдержал. Он коснулся робкими руками моих голых бесстыжих плеч, которые так грубо пытались соблазнить его. Он придвинулся ко мне еще ближе, он оказался совсем рядом. И я почувствовала, что тоже не просто хочу его… Я хочу его любить, будь все проклято… И сейчас я сделаю этот шаг. Я стащу с него свитер, я расстегну пуговицы на его рубашке одну за другой, как только что проделала со своими. Я обнажу ему грудь и увижу там… то, чего не хотела бы видеть никогда.

– Подожди, – сказала я ему, хотя он и так ждал, он сидел смирно, и даже его волосы, обычно взъерошенные, улеглись. Он закрыл глаза, и мне стало легче. Мне было легче не отражаться в них. Я аккуратно расстегнула пуговицы, не пропустив ни одной. И, уже не сдерживаясь, распахнула рубаху.

И ничего не увидела.

Его грудь была абсолютно чистой. Ни родимого пятна, ни татуировки в виде черепахи. Его грудь была восхитительно чистой, девственно чистой, я и подумать не могла, что его тело, которое казалось неуклюжим, будет таким подтянутым. Сильный, выпуклый рельеф, неожиданно темные маленькие соски – и чистая грудь.

Никакой татуировки.

Я вдруг поняла, как близко подошла к краю пропасти. Я вдруг поняла, в какой угол чуть не загнала себя, в какую клетку. Я не увидела того, чего ожидала, – и испытала вдруг такое счастье, что не выдержала и расплакалась.

Никогда еще я не плакала так сладко. Я прижималась к груди Антона… Он не предал меня, он оказался тем, кто был так нужен, так необходим мне. Я не могла остановиться – и плакала, плакала, плакала… Он не знал, что делать с моими слезами, он никак не мог объяснить их – и потому только молча сжимал мои плечи.

– Ну, успокойся… Все хорошо, все хорошо… Я с тобой, я тебя не оставлю, успокойся, пожалуйста, девочка, я прошу тебя… Прошу…

– Все в порядке. – Я наконец-то оторвалась от его груди, хотя делать это мне хотелось меньше всего.

– Что с тобой? Господи, о чем я спрашиваю… Конечно же, я все понимаю, этот непрекращающийся кошмар вокруг… Но я рядом, слышишь. Ты со мной, и ничего страшного больше не случится.

– Да, да…

– Не плачь, ты разрываешь мне сердце.

– Все… Все в порядке. Я больше не плачу.

Я действительно перестала плакать и отстранилась от него. Он с трудом выпустил меня из своих объятий. Но выпустил. Он был деликатен. Даже слишком деликатен, подумала я грустно.

– Поцелуй меня, пожалуйста, – попросила я и закрыла глаза.

Его поцелуй был нежен. Так нежно меня еще никто не целовал. Если сейчас я потеряю сознание… Но я не потеряла сознания. И с сожалением оторвалась от его губ. И снова он не настаивал. Как жаль, что он не настаивал. Я взяла свою рубашку и молча оделась. Он не сказал ни слова. И только когда я застегнулась под самый подбородок, разжал губы.

– У меня сердце разрывается, – сказал он.

– У меня тоже.

– Поэтому… – Он не договорил, но я чувствовала, что он хотел сказать: поэтому ты не разрешаешь мне коснуться тебя, войти в тебя, остаться в тебе… Это было правдой и не правдой одновременно. Я должна, я обязана все ему рассказать. Я слишком устала хранить все это в себе.

– И поэтому. Но не только. Я должна кое-что тебе рассказать.

– Мне все равно. Что бы ты ни рассказала о себе. – Конечно же, этот милый увалень пошел по самому избитому мужскому пути. – Я не буду любить тебя меньше.

– Ты говоришь о любви?

– Да. Только об этом имеет смысл говорить.

– Я хочу быть с тобой. Но быть. Быть во всех смыслах. Не только спать, ты понимаешь? – Господи, неужели я говорю все это?..

– Я понимаю больше, чем ты… И тоже этого хочу.

– Ты милый.

– Нет. Это не правильное слово.

– Это хорошее слово, не обижайся…

– Я не обижаюсь. Я не хочу быть просто милым для тебя.

– Так не бывает. Так хорошо не бывает, – сказала я и снова потянулась к нему.

– Только так и бывает. Или должно быть. Ты… Ты не будешь со мной сейчас? Ты не будешь любить меня сейчас? Ты не позволишь мне любить тебя сейчас? – Он все-таки сорвался, ко всей своей нежности он еще очень мужчина, черт возьми…

– Не нужно. Не говори об этом.

– Хорошо. Тогда…

– Я должна рассказать тебе. Я хотела, чтобы ты снял рубашку. Я хотела видеть тебя… Нет, не так. Я хотела видеть твое тело. Я даже могла не касаться его. Я просто хотела его видеть.

– Почему?

И я рассказала ему все. Ни разу не сбившись и не запутавшись. Все с самого начала, и о подслушанном мною ночном разговоре старпома с неизвестным убийцей – тоже. И о папке Митько. И о смерти Мухи, которая представала теперь совсем в другом свете. И о татуировке, и о счастливо спасенном Калью Тамме. Только о письме я не сказала ему ничего: не нужно, чтобы он волновался из-за меня. Когда я закончила и подняла голову, то увидела его глаза, полные неожиданного гнева.

– Ты… Ты могла подумать, что это я убивал? – На секунду мне показалось, что он ударит меня. – Как ты могла подумать это?

Действительно, как я могла подумать это. Сейчас сама мысль о том, что Антон хоть как-то причастен к убийствам, казалась мне абсурдной и подлой. Почему вдруг я решила? Он сказал мне слова, которые были написаны в послании убийцы. Но ведь ему я не сказала о записке. Поэтому сейчас все выглядит довольно нелепо.

– Не обижайся. Просто были маленькие детали, в которых я была не совсем уверена. Но сейчас все выяснилось. Прости меня.

– Ева! – Слова давались ему с трудом, я это видела. – А если бы я… Если бы на моем месте действительно оказался убийца, – тогда что?

– Не знаю, – честно сказала я. – Во всяком случае, мне было бы известно, кто совершил все это.

– И ты переспала бы с ним? – Ого, каким ревнивым и грубым ты можешь быть, милый нейрохирург! С тобой нужно держать ухо востро.

– Нет, – не совсем уверенно сказала я.

– А как бы ты вышла из положения?

– Нашла бы выход. Я всегда нахожу выход…

– И ты бы… Ты бы провоцировала каждого мужика на постель? Пока не нашла нужного?..

Что же в этом дурного, ведь не спать же я с ними собиралась, в самом деле. Но ничего этого я не сказала Антону. И, подумав немного, я решилась сказать ему правду.

– Нет, я бы не стала искать. Я бы нашла какой-нибудь другой способ. Но с тобой я просто не могла ждать…

– Почему?

– Потому что ты нравишься мне. Ты так мне нравишься, что я решила покончить с этим. Узнать всю правду разом, какой бы она ни была. Я не могла больше ждать, если бы подтвердилось самое ужасное – я не хотела бы в тебе увязнуть. Мне было бы слишком больно.

– А теперь? – тихо спросил он.

– Теперь я хочу в тебе увязнуть. Правда хочу.

Он снова наклонился ко мне и поцеловал. И перед тем, как утонуть в его поцелуе, я снова поразилась нежности его губ. И, собрав последние остатки воли, отстранилась. Он растерянно сидел передо мной, маленький медведь с грустными глазами.

– Нужно идти, – с сожалением сказала я.

– Да… Но ты обещаешь мне остаться со мной?

– Я могу пообещать тебе все, что угодно…

– Все не надо. Обещай никуда не влезать. Теперь я знаю все. И теперь будет легче.

– Да. Теперь ты знаешь все. Кроме того, кто убийца и что случилось с экипажем.

– Даже если мы отираемся на задворках тысяча девятьсот двадцать девятого года – это не меняет дела….

– Потому что убийца отирается рядом с нами, – закончила я мысль Антона.

– Да. Теперь нас двое. Нужно обо всем рассказать Максу.

– Почему Максу? – Я насторожилась.

– Потому что Макс – человек с холодной головой и железными нервами. Он же работает на холодильных установках, не забывай, – улыбнулся Антон, а я вдруг вспомнила, какие ледяные руки у механика. И то, что вчера вечером, оглушенная убийством Мухи, я сама собиралась ему рассказать. Но теперь…

– Знаешь, не стоит говорить об этом Максу.

– Если ты боишься нарваться в его лице на убийцу, то могу сказать тебе, что он совершенно ни при чем.

– С чего ты взял, что я боюсь? – Он видел меня насквозь.

– Я бы на твоем месте тоже боялся, но Макс чист, уверяю тебя. Вчера, когда мы сидели в машинном отделении… Там было жарко – жарко для него, – поправился Антон. – И Макс снял свою знаменитую черную майку.

– И что?

– Я видел его грудь… Самая обычная, в том смысле, что эту твою черепаху и надпись я бы обязательно заметил.

– Ну, не знаю.

– Нам нужен союзник. Тогда мы сможем раскинуть сеть максимально широко, ты как думаешь?

– Может быть.

– Он бесстрашен…

– В смысле – бездушен…

– Нет, ты не поняла… Он может нам пригодиться.

Он единственный, кто в состоянии справиться со всем голыми руками. Не забывай, что мы безоружны, а убийца вооружен. Он ведь убил Клио выстрелом в висок.

Напоминание о Клио снова внесло сумятицу в стройные ряды моих рассуждений: зачем маньяку понадобилось убивать женщину, к тому же таким нетрадиционным для себя способом? Я сказала об этом Антону, и он надолго задумался.

– Я не знаю. Может быть, она тоже случайно узнала о его существовании. И пыталась шантажировать его, так же как и старпом.

Я с сомнением покачала головой: гиперсексидевочка Клио, напропалую занимающаяся любовью, мало напоминала шантажистку. Но, подумав, решила, что это единственное приемлемое объяснение. Может быть, она даже не шантажировала его, а просто стала случайной свидетельницей чего-то. И ее вполне могли убрать. Только одно оставалось для меня загадкой: почему же убийца так проникся мной. Даже с Антоном нельзя обсудить это, чтобы не испугать его…

– В любом случае нам нужен Макс, – снова повторил Антон – Одна голова хорошо, а три лучше.

– И потом – он единственный, кто может справиться со всем голыми руками, – вспомнила я слова Антона и коснулась его волос. – А ты мог бы справиться со всем голыми руками?

– Чтобы защитить тебя – да…

– Хорошо, пусть будет Макс. Только давай немного подождем.

Я вдруг вспомнила, как привязана к Максу Карпик: эта девочка никогда не выберет в друзья недостойного человека. Выходит, ты очень достойный человек, Ева, поздравила я себя.

– Сколько? – спросил Антон. – Будем ждать, пока он еще кого-нибудь не убьет?

Он убивает гомосексуалистов, хотела сказать я, а главный гей убит.. Но остается еще его старший… м-м… друг… Вот кого надо предупредить, подумала я и тотчас же одернула себя – не стоит забывать последнюю запись в тетради Митько: старпом заподозрил его в латентной педерастии. Господи, от этого может лопнуть голова. Честное слово…

– Идем, Антон. Нужно проверить, все ли живы на сегодняшний день.

Но мы еще на пятнадцать минут задержались у двери. Господи, как же сладко, как нежно он целуется.

По пути в кают-компанию мы никого не встретили. И Антон воспользовался этим. Он не выпускал моей руки и даже несколько раз поцеловал меня. На палубах корабля, над которыми витала смерть. Еще никогда я не добиралась от своей каюты в кают-компанию так долго. Больше всего я боялась, что кровь Мухи так и осталась на полу. Но пол был чист, и я вздохнула с облегчением.

Там уже сидели Макс, хоккеист Витя Мещеряков и губернатор Распопов. Вадик, так и не протрезвевший со вчерашней ночи, лежал на диване. Филипп что-то развешивал на стенах.

Фотографии.

Мастерски выполненные фотографии мертвых животных. Фоном служили пустыня, горы, дебри каких-то фантастических лесов. Смерть животных казалась удачно срежиссированной постановкой, так красивы и естественны они были даже перед порогом тлена и небытия. Он успел проявить даже несколько последних фотографий тюленьей охоты. У меня сжалось сердце: на этой охоте все еще были живы. Все, кроме тюленей…

Мертвую фауну Филипп разбавил несколькими снимками со своего непосредственного места работы: я сразу же узнала нескольких именитых актеров и режиссеров. Один из них даже был знаком мне – Володя Чернышев, когда-то я работала с ним. Юный Гамлет с лицом ангела-воителя, яростный аскет, пребывающий в келье своих страстей, серафим с купированными крыльями… Когда же он успел прославиться и заматереть?..

– Это что за вернисаж? – спросил Антон у Фили.

– Это чтобы было веселее…

– По-моему, веселье и так хлещет через край.

– А где наш отважный адвокат?

– Спрыгнул с мозгов, – сказал хоккеист Витя Мещеряков, пребывающий в самом мрачном расположении духа.

– То есть как это – спрыгнул с мозгов? – удивился Антон.

– Когда узнал о том, что произошло сегодня ночью, впал в транс, закрылся у себя в каюте, придвинул шкаф к двери и требует, чтобы пищу ему передавали через иллюминатор.

– Ну, если требует, чтобы пищу передавали, значит, не совсем спрыгнул.

– А были еще новости от капитана Николаса О'Лири?

– Может быть, и были, никто не знает. Я подсела к Максу, краем глаза перехватив ревнивый взгляд Антона.

– Вы видели Карпика, Макс? – тихо спросила я. – Как там Сокольников?..

– Он до сих пор не проснулся. Карпик приходила за завтраком.

– Вы не сказали ей, что произошло?

– Ей даже не нужно было говорить, черт… – Макс сжал кулаки. – Мы возились с телом, а здесь был такой кошмар… Эта сука Вадик… – Макс с ненавистью посмотрел на пьяного оператора. – Он почти всех перебудил… Девочку тоже разбудил…

– И что? – холодея, спросила я.

– Она пришла сюда… Мы с Антоном не видели, были в трюме… Она пришла сюда и увидела эту лужу крови…

– И что?

– Они вместе с хоккеистом ее замыли… Вымыли пол, понимаете? Девочка вымакивала эту кровь…

Я представила, как Карпик моет пол, как собирает ее тряпкой, – и мне стало тошно.

– Как она? – Я задала совсем уж бесполезный вопрос.

– А как вы думаете? Во всяком случае, с утра она еще не сказала ни слова…

– Я пойду к ней…

– Может быть, с вами она отойдет. – Макс пристально посмотрел на меня. – Вы как-то по-особенному действуете на людей…

На диване заворочался пьяный Вадик. Он приподнял голову и обвел кают-компанию пьяными глазами. Выглядел он отвратительно: заросший жидкой неопрятной щетиной подбородок, ввалившиеся глаза, перепачканная одежда.

– Пойло есть? – загробным голосом спросил он. Никто ему не ответил.

– Дайте коньяку, сволочи! Дайте коньяку заслуженному работнику культуры ЭреФэСэЭр… Дайте выпить, галошники…

– Пошел ты в задницу, скот! – с наслаждением сказал Макс.

– Сам пошел, – всхлипнул Вадик. – Скоро мы все там будем… Все, разве вы не понимаете? Мы будем дальше, чем в заднице. Мы все здесь подохнем… А если каждый день будет подыхать по одному человеку, то все как раз и закончится через две недели. И круиз наш закончится. Все-таки здорово придумано, убрать всех всего лишь за четырнадцать дней… Этот кораблик знает толк в убийствах… Кого сегодня пришпилит, интересно? Ставлю на докторишку, на Гиппократа хренова, на Авиценну Ибн Сину, мать его распротак, чтобы лишний раз первую помощь мертвякам не оказывал…

Это был уже перебор.

Макс вскочил, бросился к дивану и ухватил Вадика за шиворот. Безвольная голова Вадика сразу же свесилась, как у деревянного петрушки, и он принялся хватать ртом воздух.

– Если ты, падла, еще раз откроешь свою поганую пасть, я собственноручно вздерну тебя на рее… Нет, я тебя через мясорубку два раза проверну, упакую в брикегы и в морозилку засуну, чтобы тебя потом песцы сожрали. Ты понял меня, мразь?

Вадик продолжал мотать головой.

– А сейчас ты отправишься в душ и будешь стоять там, пока не протрезвеешь, скотина, подонок. И если я еще раз увижу твою пьяную харю, – то мясорубку запустить дело двух минут, я тебе клянусь, я это сделаю, и никто меня не остановит… Ты понял?

Вадик кивнул.

– А теперь пошел вон мыться.

Макс наконец-то отпустил оператора, и сникший Вадик на полусогнутых заплетающихся ногах отправился к выходу. Когда за ним закрылась дверь, Макс сказал:

– Придется объявить мораторий на выпивку. Сухой закон. Все согласны?

– Без спиртного мы все здесь загнемся. С ума сойдем. – Филя поежился, глядя вслед Вадику.

– Мы и так здесь загнемся. – Подбородок хоккеиста Вити Мещерякова дрогнул. – Нет никакого выхода…

– Надо держать себя в руках. – Макс смягчился и сбавил обороты. – Ничего другого нам не остается.

– Ага, – поддержал его Мещеряков. – Держать себя в руках и ждать, пока нас здесь перережут, как кур…

Слушать это становилось все тяжелее. Я поднялась и направилась к выходу.

– Ты куда? – Антон догнал меня, когда я уже вышла в коридор.

– Не волнуйся… Я пойду проведать Карпика. Представляю, как ей сейчас тяжело.

– Я с тобой…

– Не говори глупостей. – Я понимала, почему он не хочет отпускать меня. – Сейчас день, не самое лучшее время для преступлений… Не думаю, чтобы Карпик была бы счастлива тебя видеть. Все в порядке, милый.

– Я провожу тебя…

– Оставайся…

– Обещай, что будешь осторожна.

– Не сходи с ума.

– Уже сошел, разве я тебе не говорил? Я схожу с ума по тебе…

– Предупреждаю, мне не нужен сумасшедший…

– А кто тебе нужен?

– Ты. Ну, все, я пошла.

* * *

…Я постучала в каюту Сокольниковых, и Карпик открыла сразу, как будто стояла под дверью и ждала кого-то.

– Можно войти? – спросила я.

– Конечно. – Карпик распахнула дверь и приложила палец к губам. – Только тихонько, папа спит.

– Хорошо.

Я вошла в чисто прибранную каюту Сокольниковых – какой контраст с моей собственной, загаженной Вадиком до невозможности! Сокольников спал, заботливо прикрытый одеялом. Несколько секунд я смотрела на него: какое спокойное лицо, как хорошо, что он спит и горе пасется только у границы его сна, не решаясь переступить ее…

– Он красивый, правда, Ева?

– Конечно, Карпик!

– Он тебе нравится?

– Да. – Я сказала это немного неуверенно. – Очень. Он славный… Ты должна помочь ему пережить это горе…

– Горе? – Карпик надула нижнюю губу.

– Смерть Клио, – уточнила я, проклиная себя за напоминание о ней.

– Он это быстро переживет.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю… Он всегда так: бешеные романы, неделями из кровати не вылезает. – Карпик рассуждала, как взрослая женщина, но чего еще ожидать от девочки, которая десять лет живет только с отцом. Не очень-то он ее щадил, судя по всему…

– Это его жизнь, Карпик. Не нужно его осуждать. Мужчины вообще не похожи на женщин…

– Да, я знаю, мы проходили по биологии, – улыбнулась Карпик.

– Я не это имела в виду. – Я смутилась.

– Я тоже.

Я села в кресло, и Карпик забралась ко мне на колени. Несколько минут мы молчали.

– Мне жалко Мушку, – сказала Карпик, глядя перед собой. На глазах у нее показались слезы. Конечно же, она все знала. Я только молила бога, чтобы все подробности были от нее скрыты.

– Мне тоже.

– Он был такой хороший, такой добрый, хоть и гомик.

– Какое это имеет значение, девочка?

– Да… Когда человек мертвый, уже ничего не имеет значения. Но мы ведь живы, правда?

– Правда, – сказала я, хотя вовсе не была в этом уверена.

– С нами ничего не случится, правда?

– Правда.

– Я знаю, что все будет хорошо. И мы отсюда уедем. Улетим на нашем самолете… Мы возьмем тебя с собой, Ева… Ты полетишь с нами?

– Конечно.

– И Макс… Тебе нравится Макс?

– Думаю, что на него можно положиться, – осторожно сказала я.

– Еще как! – Карпик засмеялась и чмокнула меня в щеку. – Еще как можно положиться.

– Но ты должна пообещать мне…

– Да.

– Ты должна пообещать мне не ходить одной по кораблю. Где мы нашли тебя вчера, а? На палубе, куда и взрослый боится сунуться…

– Я ждала папочку…

– Я понимаю… – Я прижала Карпика к себе. – И все-таки. Это очень странный корабль, и нужно быть очень осторожной.

– Это самый обыкновенный корабль. – Карпик посмотрела мне прямо в глаза, и я увидела в них знание, еще недоступное мне. Или уже недоступное. – Вот увидишь… Мы можем поспорить с тобой, что я буду гулять где вздумается и делать что хочется, – и ничего со мной не случится…

– Я тебе верю, но лучше не будем экспериментировать.

– Нет, правда! – Эта идея так увлекла Карпика, что я даже испугалась. – Самое плохое случается потому, что люди боятся. А я ничего не боюсь.

– Так не бывает. Каждый человек чего-то, да боится.

– Ладно, ты меня поймала. Я боюсь, что ты можешь уехать, и мы с папой останемся одни…

– Ну, насчет этого не беспокойся.

– Я не хотела, чтобы он умирал…

– Кто?

– Муха… Я хотела, чтобы все остались живы.

– Если мы будем осторожными, то с нами ничего не случится…

– Мне жаль. У него такая густая кровь… Мы с Витей полночи убирали.

Я сжала плечи девочки и уткнулась ей в затылок. Бедняжка, что ей пришлось пережить! Тут даже взрослые не справляются, ломают себе хребты (я с легкой брезгливостью вспомнила Вадика и Альберта Бенедиктовича), не то что тринадцатилетняя девочка…

– Я никогда не видела такой густой крови…

Ну откуда же ты могла видеть кровь, девочка… Разве что когда у тебя брали ее из пальца на анализ… Ведь даже коленок ты никогда не сбивала, потому что твоя хромота не давала тебя возможности ни бегать, ни даже гонять на велосипеде… Густая кровь, конечно, густая, ведь Муха азиат, а там другое солнце, и другое небо, и другой ритм жизни, в котором кровь становится похожей на мякоть дыни или персика… Муха, самый безобидный человек.

В дверь кто-то постучал, и я вздрогнула: уж слишком настойчивым был стук, он не предвещал ничего хорошего.

– Я открою, – сказала Карпик спокойно, в отличие от меня она не ждала дурных вестей от каждого стука.

– Давай-ка я сама, девочка…

Я открыла дверь и увидела Антона: на лице его застыло выражение ужаса, и он даже не считал возможным скрывать его.

– Кто?! – выдохнула я.

– Андрей. – только и смог сказать он.

– Андрей?..

– Муж Аники…

Андрей, муж Аники, мы с Карпиком идущие к каюте, приоткрытая дверь душа, смех, бесстыжий Муха, смущенный шоколадный король, его жалкие попытки все объяснить – тогда и сегодня ночью. Сегодня ночью, когда он цеплялся за меня, он что-то хотел доказать мне. Он хотел доказать и доказал. Конечно же, золотое ренессансное правило, не терпящее никаких исключений: чтобы доказать свою невиновность, нужно быть убитым…

Карпик подошла к двери, но, сжав зубы, я отогнала ее, выскочила из каюты и привалилась к ней всем телом; только бы девочке не пришла в голову мысль отправиться сейчас с нами.

Карпик отчаянно заколотила кулаками; она как будто била не дверь, а впивалась острыми костяшками в мой позвоночник.

– Пусти меня, Ева! Так нечестно, Ева… Каждый удар причинял мне боль, а передо мной стоял раздавленный Антон.

– Как? – шепотом спросила я, все еще боясь отойти от двери. – С ним случилось то же, что и с Мухой? Та же рана? – Большего выговорить я не могла.

– Нет. Нет… Его нашел этот дурак Вадик. Когда Макс послал его в душ…

Господи, тот самый душ, который скрывал их с Мухой случайные поцелуи, душ – самое закономерное место для случайной любви…

– Когда Макс послал его в душ, Вадик нашел его там, голого… В одной из кабинок, на железной стойке. Он… Он повесился, Ева…

…Когда мы с Антоном добрались до душа, то увидели в дверях Макса. Мокрый – то ли от воды, то ли от напряжения, – он не пускал внутрь Анику и, держа ее за плечи, что-то пытался объяснить ей.

– Вам пока не нужно быть здесь, Аника. Правда. Потом, не сейчас…

– Я пльохо говорить по-русски… – безостановочно говорила она. – Мнье нужен Андре… Я не видель его… Он ушель… Nuit… Ночь, ви?..

– Вам не нужно… Андрея нет, он мертв.

– Je ne comprends pas… (Я не понимаю)

– Его больше нет. Он умер. Он умер, и его больше нет…

– Je ne comprends pas…

– Уходите… Не сейчас… Нам нужно снять его… Вы не должны видеть…

– Je ne comprends pas…

– Уведите ее! – взмолился Макс. – Уведите ее кто-нибудь!

Странно, Макс, так свободно говоривший на палубе, полной тюленей, по-французски, как будто бы забыл, что знает язык… Или он не хотел быть первым, кто сообщит швейцарке о смерти мужа? Или она сама не хотела ничего слышать? Они не понимали друг друга, не хотели понять… Наконец большому и спокойному Антону удалось оторвать Анику от дверного косяка, и он медленно повел ее по коридору в сторону кают-компании.

– Где он? – спросила я Макса.

– Там, в душе… Я уже снял его… Черт, черт, черт… – В унисон ругательствам Макса я услышала чье-то тоненькое всхлипывание. В уголке предбанника, на полу, сидел голый Вадик. Он закрыл голову руками и тихонько подвывал. Антон сказал, что именно он обнаружил тело Андрея…

– Я знал об этом… Кто-то говорил мне… Кто-то говорил мне, что у повешенных наступает сильная эрекция…

– Что? – Я даже не поняла, о чем говорит Макс.

– Я знал… Но видел такое впервые… У него весь низ живота забрызган спермой… И бедра…

– О чем вы, Макс?

– Я видел… – Теперь и он показался мне полубезумным. Единственный трезвый человек на борту…

Я вошла в душ. Нет, меньше всего мне хотелось видеть мертвое тело Андрея, но нужно было забрать из предбанника оператора.

– Макс, помогите мне! Его нужно вывести из транса, иначе у нас будет еще одно тело…

Макс все-таки взял себя в руки. Вдвоем мы подняли почти не упирающегося Вадика, я с трудом натянула на него штаны, и, только когда попыталась застегнуть пуговицы, он наконец-то очнулся. И забился в наших руках, как пойманная в силки птица.

– Это не мои, не мои! – закричал он так страшно, что у меня заложило уши.

– Что – не твои? – Я готова была его ударить, но сдержалась.

– Это не мои штаны… Это его штаны… Его, висельничка… Корешочка мандрагоры… Зачем ты натянула на меня его штаны? Ты разве не знаешь, что нельзя надевать вещи умершего… Ты моей смерти хочешь, да? Так я и сам умру… Не надо только приманивать ее раньше времени, не надо, я сам умру… Отпусти меня… Вшивый боже, мать твою Деву Марию, да не хочу я этого, не хочу…

Конечно, я спутала, их вещи лежали рядом: дорогие брюки Андрея и загаженные джинсы Вадика, но как же я могла спутать?.. Вадик змеей выполз из брюк Андрея и отшвырнул их так далеко, как только это было возможно. Наспех надев свои собственные, он выскочил из душа. Макс сел на скамью и привалился к стене.

– Ну, – спросил он у меня, – кто следующий? На кого ставите, Ева?

Я не отвечала. Я молча собирала одежду Андрея (дорогие брюки, ремень из крокодиловой кожи, нежная рубашка нежного цвета, белая шелковая майка). Я собирала его вещи и аккуратно складывала их на скамейку рядом с Максом – только чтобы хоть чем-то занять себя. Сложить все вещи и уйти из этого страшного места… А где на корабле есть нестрашные места?.. Макс сидел, закрыв глаза.

– Может быть, это будет ваш друг, а? Я вздрогнула: кого он имеет в виду?

– Оператор, которого вы умудрились втиснуть в штаны мертвеца. Не очень хорошая примета, я об этом слышал.

– Не говорите чепухи, Макс. Хоть вы не говорите чепухи.

– А вы, я смотрю, обладаете железными нервами. Видеть все это и не тронуться мозгами – это гражданский подвиг, знаете ли. Медаль за это вам на грудь.

– Вы тоже. Макс.

– Да, мы друг друга стоим. – Он по-прежнему не открывал глаз. – Если бы мы поженились, то наши дети непременно стали бы палачами. Ни нервов, ни сомнений, вы как думаете?

– Думаю, что вы стали поддаваться общему психозу.

– Трудно не поддаться общему психозу, когда вокруг творятся такие безобразия. А вы молодец, держитесь. Или вы знаете что-то такое, чего не знаю я?..

"Не бойтесь ничего. Вам ничто не угрожает”. Я постараюсь не бояться. Храбрость и ясный ум нужны мне для встречи с тобой…

– Сейчас придет доктор. – Я даже не знала, кому Макс говорит это – мне или себе самому. – Сейчас придет доктор, и мы возьмем еще одно тело, чтобы перенести его на холод. Интересно, для чего мы их сохраняем? И что будет с последним, который останется в живых? Может быть, ему тогда сразу перебраться в цех, вы как думаете, Ева?

– Думаю, что черный юмор все-таки лучше, чем отсутствие всякого юмора…

– Когда-нибудь кто-нибудь найдет этот проклятый корабль. Через много лет климат на земле поменяется, тюлени подохнут от жары, а наш кораблик отправится дрейфовать… Отправится дрейфовать с шестнадцатью трупами на борту…

– Пятнадцатью, – поправила я.

– Почему пятнадцатью? Нас же шестнадцать.

– Мы до сих пор не знаем, что произошло с Лаккаем. Или вы знаете, Макс? – Тоже, нашла время ловить несчастного Харона со шрамом на щеке, который уже умаялся гонять плавсредства через Стикс…

– Не больше, чем вы, Ева. Ладно, будем считать, что пятнадцать и один в запасе, Все очень удивятся в каком-нибудь году… Лет этак через семьдесят. На каком-нибудь другом “Эскалибуре”… Вы как думаете, Ева?

– Думаю, что это произойдет гораздо раньше. – Я бросила носки Андрея на стопку одежды и аккуратно поставила его туфли. – Вы оденете его, Макс?

– Кого?

– Андрея.

– А-а… Да, конечно.

И тогда я увидела смятую белую бумажку, валяющуюся в одной из туфель шоколадного короля. Слишком плотную, чтобы быть случайной. Хорошо, что Макс сидит с закрытыми глазами. Стараясь казаться естественной, я подняла ее и сунула в карман.

– Я пойду, Макс.

– Конечно, идите…

Оставив Макса дожидаться Антона в предбаннике душа, я бросилась по коридору к своей каюте.

Вадика не было.

Опять пошел надираться. Теперь его ничто не остановит.

С колотящимся сердцем я достала из кармана скомканную бумагу и расправила ее. Это снова был конверт: смертельная почта работает на “Эскалибуре” исправно. В правом верхнем углу стояла цифра, которую я уже видела на своем конверте: “3”. А в конверте лежал такой же скомканный листок бумаги. Андрей – если, конечно, этот конверт предназначался Андрею – удостоился даже меньшего внимания, чем я. Никаких увещеваний, никаких предупреждений:

"Душ. Пять утра. Вы должны прийти”.

Да, эта записка принадлежала Андрею. Теперь я была в этом уверена. И время было выбрано самое подходящее: пять утра, час быка, лучший в сутках час для самоубийц. И почерк был таким же, что и в моей записке. Но почему Андрей ушел из жизни способом, отличным от того, какой был выбран для Мухи? Или ему было предоставлено право выбора? Право, от которого он не смог отказаться…

Солнце сияло нестерпимо.

Самое яркое солнце за все время нашего пребывания на “Эскалибуре”. Льды казались такими острыми, что вполне могли бы разрезать на части железный корпус корабля: как ножницы режут бумагу. Могли, если бы захотели. Ночная оттепель сменилась морозом: здесь был странный климат, в этой воронке времени, куда нас засосало вместе с другим, английским “Эскалибуром” Возможно, он скоро появится на горизонте, выбросит флаг “Я хочу установить связь с вами” – полотнище, вертикально разделенное на две части, желтую и серую. Он приблизится и под рев тюленей войдет в нас. И только тогда мы исчезнем, поглотив друг друга. В нашей кают-компании будет председательствовать капитан Николас О'Лири, а отдельный столик займут Клио, Лаккай, преподобный сэр Оливер Бейли и сэр Алан Маршалл, так зеркально повторившие друг друга. Все может быть, все может быть…

* * *

– Не надо принимать поспешных решений, Витя, – ласково сказала я Мещерякову.

– Нет, – твердо ответил он. – Я не останусь на этом корабле ни одного лишнего часа, ни одной лишней минуты…

Мы стояли у лееров на кормовой палубе, и ветер ерошил волосы хоккеиста. Макс, Антон и Филипп спускали на воду фанц-бот. Макс сидел в кабинке управления портальными лебедками, а Антон с Филей возились у бота. Сейчас Мещеряков должен сесть в него, спуститься на воду и уйти от нас навсегда. В боте уже лежал запас, который приготовил сам хоккеист: тяжелый рюкзак с шоколадом, спиртом, веревками, галетами и парой бутербродов, – ничего легкомысленнее и печальнее, чем эти бутерброды и придумать невозможно.

– Останьтесь, – безнадежно попросила я. – Ведь это верная гибель.

– Нет. Я так решил – пусть так и будет. Я была в отчаянии, я не знала, какие аргументы привести.

– Пусть вы доберетесь до берега, пусть. Здесь не так далеко, четыре километра – не расстояние…

– Доберусь, конечно, доберусь. – Мещеряков ободряюще улыбнулся мне.

– А потом?

– А что – потом?

– Что вы будете делать потом?

– Пойду вдоль берега. – Он сказал это вовсе не так уверенно, как мне хотелось. И как хотелось ему самому.

– Вдоль берега… Вдоль скал, да? Здесь на четыреста километров ничего нет. И растительность может появиться только… Я даже не знаю, когда она может появиться. У вас нет даже ружья…

– У меня есть нож. – упрямо сказал юный Мещеряков.

– Нож! Таким ножом можно резать только хлеб.

– Это хоть что-то… Во всяком случае, у меня хотя бы будет надежда.

– Надежда? Какая надежда?

– Надежда на то, что если я и умру, то умру сам. Я не хочу дожидаться смерти на этом проклятом корабле. Все равно у вас осталось не так много дней… Я постараюсь продержаться дольше. Я не буду ждать, пока за мной придут. Что-тo или кто-то. Я ухожу.

– Это путь в никуда, Витя.

– Оставаться здесь – это путь в никуда.

– Вы не дойдете…

– Куда-нибудь да дойду. Хотя бы до своего конца. Но это будет мой собственный конец. Потому что я сам его выбрал… Я сам.

– Я … Я не знаю, как помешать вам.

– Никак Я все решил. Может быть, – глаза его на минуту загорелись и тотчас же погасли. – вы пойдете вместе со мной? Вы все?

– Нет. – Я в отчаянии сжала руки Мещерякова.

– Так и будете ждать? Так и будете ждать, пока уйдете по одному?

– Идти даже без палатки.

– У меня есть брезент. Прощайте, Ева. Все так здорово начиналось…

– Прощайте, “московская торпеда”…

– Уже нет. – Он вспомнил свое прозвище и грустно улыбнулся мне.

– Подождите! Подождите… Витя, подожди меня… – На палубу выскочила Карпик. Она была в плюшевой шубке, с шарфиком, накинутым на голову.

С разбегу она ткнулась в полушубок Мещерякова – полушубок отдал ему Антон. Мещеряков крепко обхватил Карпика, а потом нагнулся и поцеловал ее в щеку.

– До свидания, Карпик. Ты очень хорошая девочка. Было очень приятно с тобой познакомиться…

– Зачем ты уходишь?! Ты просто на тюленей?

– Да, – соврал Мещеряков.

– Ты врешь. – Карпик уличила хоккеиста и рассмеялась. – На тюленей не ходят без ружей.

– Ты же знаешь, у нас нет ружей.

– Да. – Карпик нахмурилась – Ты уходишь насовсем?

– Не знаю. Наверное, насовсем. Пойду искать помощи. Может быть, мне удастся.

– Но Макс… Макс говорит, что отсюда невозможно выбраться.

– Я проверю. Не всегда можно доверять Максу, Карпик. Он не истина в последней инстанции.

– Не всегда можно, но всегда нужно, – заступилась Карпик за своего обожаемого Макса. – Ты должен остаться.

– Нет. Я уже решил.

– А… А если я пообещаю, что с тобой ничего не случится? Тогда ты останешься?

– Нет.

– Я правда обещаю тебе.

– Нет, Карпик. До свидания.

Мещеряков еще раз поцеловал Карпика в щеку, почтительно приложился к моей руке и пошел к боту. Когда он сел в него, Макс привел в движение портальные лебедки, и бот плавно опустился на чистую воду.

Теперь, с борта, фанц-бот казался совсем игрушечным. Мещеряков поднял руку и помахал нам на прощание. А потом завел мотор, и маленькая лодка заскользила между льдами.

Мы стояли у борта и провожали глазами “московскую торпеду”, восходящую звезду НХЛ, центрфорварда Витю Мещерякова. Единственного человека, который посмел бросить вызов кораблю. Лодка все еще стояла в наших глазах, хотя давно уже должна была скрыться. Она не приближалась и не удалялась, и это подтверждало все то, о чем нам так настойчиво пытались сообщить. “Эскалибур” попал в ловушку времени, в мертвую зону, в стеклянную банку, очень ограниченную в пространстве. Если Мещеряков не сможет уйти от корабля… Не уйти от корабля – еще страшнее, чем уйти… Мне даже не хотелось думать об этом. Если он вернется, значит, мы все пленники… Значит, мы все обречены, все – грешные и праведные, мертвые и живые, убитые и убийцы…

– Ну, давай, давай же, уходи, прорывайся, – шептала я.

Наконец бот завернул за один из торосов и окончательно скрылся из виду.

– Все это ни к чему не приведет, – мрачно сказал Макс. – Он обречен. Добираться до людей по берегу – дохлый номер. Скоро у него кончится пища, а ночи на побережье… Нет, он не дойдет…

– Зачем ты так говоришь, Макс? – В голосе Карпика стояли слезы.

– Я говорю правду.

– Почему ты не отговорил его?

– Его отговоришь… Каждый выбирает то, что ему нравится больше. Мещеряков всю жизнь на льду, может быть, во льдах ему повезет…

– Ты же сам в это не веришь, – уличила Макса Карпик. Она умела чутко определять интонации.

– Ну и что, что я не верю. Главное, чтобы он верил… Пойдемте.

Он скрылся в чреве корабля первым. За ним потянулся Филипп. Мы остались на палубе втроем: я, Антон и Карпик. Каждый из нас ждал, когда другой уйдет, ну и ситуация, глупее не придумаешь.

– Пойдем к папе, Ева… – решилась наконец Карпик. – Ему очень плохо, его нельзя надолго оставлять одного.

– Мне кажется, сейчас ему нужно побыть одному, – сказала я, и Антон посмотрел на меня с надеждой: сейчас мы отвяжемся от девчонки, и он сможет хотя бы поцеловать меня.

– Ему нельзя быть одному. Это его убивает. – Она сказала это так по-взрослому, что я даже поежилась.

– Тогда ему лучше быть с тобой. Я ведь, в сущности, чужой человек…

– Нет, – с жаром ответила Карпик и вцепилась в мою ладонь. – Ты не чужой человек.

– Я приду к вам попозже.

– Может быть, сейчас?

– Нет. Иди в каюту, Карпик. Здесь холодно, ты можешь простудиться…

– Макс говорит, что никогда не нужно бояться холода.

– Макс всю жизнь во льдах, он привык.

– Хорошо, – неожиданно согласилась Карпик. – Я буду ждать тебя.

Она ушла, а мы с Антоном остались на палубе. Он сразу же взял меня за руку и поднес ее к губам.

– Ты тоже замерзла.

– Какое это имеет значение, Антон… Я нашла записку в душе.

– Какую записку? – Он непонимающе посмотрел на меня, он был так далек сейчас от этого.

– Записку, которую получил Андрей незадолго до смерти. Я думаю, ее написал убийца…

– С чего ты взяла?

Потому что я сама получила записку, написанную тем же почерком, милый… Как жаль, что я не могу сказать тебе об этом…

– Кто-то назначил ему встречу в душе.

– Странное место, ты не находишь? Даже носовой отсек трюма, где мы нашли Клио, выглядел правдоподобнее…

– Я не знаю… Я знаю только то, что после этой встречи Андрей покончил с собой.

– Думаешь, он решил больше не марать руки?

– Нет, я думаю о другом. – Эта мысль пришла мне в голову только сейчас, на этом ослепительном солнце, и я попыталась изложить ее Антону, больше всего опасаясь, что он не поймет меня. – Я думаю, что мы приближаемся к развязке…

– К развязке? А мне кажется, что все только набирает ход. – От странного цинизма этих слов повеяло холодом, и Антон страшно смутился. – Прости меня…

– Я думаю, мы приближаемся к развязке, – настойчиво повторила я. – Ты видишь, что происходит?

– А что происходит? Цепь убийств, вот что происходит…

– Heт, не то… Корабль устал играть с нами. Никаких гудков, никаких флагов, никаких новых страниц из судового журнала двадцать девятого года… Ничего нового.

– Ну и что? Прошло не так уж много времени.

– Корабль устал… Или убийца устал?

– Убийцы никогда не устают, ты же знаешь…

– Теоретически… Но… Он либо устал… либо выбрал лимит времени. Ты помнишь, я рассказывала тебе, что когда маньяк выходил на охоту, то вся его жатва длилась сорок восемь часов. Двое суток. Ты понимаешь? У него больше нет времени убивать. Наступил новый день, в котором мы, возможно, будем в безопасности… Двое суток, сорок восемь часов. Странно, он убивал в строго определенный день, 30 июня… Четыре года подряд. Сейчас апрель, но это не меняет дела… Возможно, что-то спровоцировало его. Возможно, тюленья кровь…

– Ты никогда не пробовала писать ужастики? – улыбнулся Антон.

– Нет, но можно попробовать на досуге, когда все кончится…

– Когда все кончится, я заберу тебя с собой. Я куплю тебе письменный стол. Компьютер у меня есть – Он обнял меня, он уже не мог сдерживаться. – Я устрою тебе кабинет, повешу на стену картину, которая бы тебя вдохновляла… Ты будешь писать, а я буду приносить тебе кофе и сигареты…

– “Житан Блондз”, пожалуйста. – Я прижалась к нему и закрыла глаза.

– Отлично, “Житан” Но при одном условии.

– При каком?

– Ты должна выйти за меня замуж.

– Так серьезно?

– Нет, несерьезно. – Он вытащил из кармана очки. Очки, которые так нравились мне. Очки, которые так шли ему. Он водрузил их и прижал пальцем к переносице. – Вот теперь серьезно! Я прошу твоей руки…

– Я подумаю.

– Я прошу твоей руки.

– Нет. Нет.

Он сразу осунулся и выпустил меня из рук. И мне стало так одиноко, что я снова потянулась к нему и уткнулась липом в его грудь.

– Милый… Ты же сам говорил это. А я запомнила… “Нет”, повторенное два раза, означает “Да”…

* * *

– Зачем ты выгнал Филю? – спросила я и поцеловала Антона в мокрые волосы.

– А ты хотела, чтобы он торчал здесь и наблюдал, как мы занимаемся любовью? – Он так крепко прижал меня к себе, что у меня заныло сердце. – Это извращение.

– А заставлять человека целый день и половину ночи бродить неизвестно где – это просто свинство…

– Целый день и половину ночи… Боже мой, как это звучит… Целый день и половину ночи мы любили друг друга…

– Ты устал?

– Нет… – Он снова придвинулся ко мне. – Я никогда не устану любить тебя…

– Любить…

– Любить – как любить… Не только спать.

– Но и спать – тоже.

– Да. – Он покрыл мое лицо поцелуями. – Черт, я готов целовать тебя вечно…

– Вечно не получится… Я состарюсь, и ты будешь натыкаться на морщины. Не очень жизнеутверждающий пейзаж…

– Мне все равно… Я буду любить тебя любую… Даже тогда, когда ты родишь и не будешь влезать ни в одно платье…

– Ты даже об этом думаешь?

– Только об этом и думаю. Хочу от тебя ребенка.

– Нет-нет. – Я положила ладонь ему на губы. – Ты говоришь то, что обычно говорит женщина….

– Разве? Мужчины ведь не меньше хотят детей. Я хочу.

– Ты хочешь сына, ясно.

– Мне все равно… Если родится девочка – еще лучше. Она будет похожа на тебя.

– А если на тебя?

– Тогда пусть лучше будет мальчик. – Антон тихо засмеялся. – Когда он родится и подрастет, я расскажу ему, что свою первую ночь его родители провели…

– Нет. Я никогда не позволю тебе рассказывать об этом. Я забуду этот корабль, как только все кончится… Я забуду его с таким наслаждением, с каким еще не забывала ничего…

– Хорошо, успокойся, все будет так, как ты скажешь…

– Интересно, как будет звучать моя фамилия? Улманис, но ведь у латышских женщин другие фамилии…

– Я хреновый латыш Обрусевший до безобразия в пяти поколениях… Наверное, это будет Улмане.

– Нет, мне не нравится. Улманис лучше.

– Хорошо, пусть Улманис. Все будет так, как ты скажешь…

– Тогда я скажу – поцелуй меня…

И он снова стал покрывать поцелуями мое лицо, он спустился ниже… Это были спокойные волны, которые накрывали меня с головой. Наконец-то я обрела то, что всегда искала, то, чего была лишена, – покой… Теперь ты отдохнешь, Ева, теперь ты отдохнешь…

Но он не дал мне отдохнуть. Он спрятал меня в своем большом теле, как в большом доме с камином, высокими окнами, с деревянным полом и двумя спящими далматинцами в прихожей… Это был мой собственный дом. Там появятся дети и тяжелые шторы на окнах, и немного коньяка перед сном, и огромная спальня. И влажные птицы во влажном от дождя лесу… Мое собственное тело, мой собственный дом… Да, да, говорила я ему; да, да, говорил он мне, все будет так, как ты захочешь…

* * *

…Все-таки он уснул первым. Первым, хотя и не хотел этого. И даже во сне не выпускал меня из своих объятий. Каждой клеточкой своего тела я чувствовала его тело и уже не знала, как разделить их. Он уснул, а я все еще лежала без сна. Чуть-чуть горечи на губах, самый лучший финальный аккорд любви… Он уснул, как будто ушел, вышел ненадолго, на прогулку с нашими детьми и нашими собаками, – кормить белок в лесу, сшибать шишки с высоких корабельных сосен, мокнуть под дождем, – чтобы вернуться домой, обсохнуть и снова любить меня…

Это то, о чем ты мечтала, Ева? Да, да… Так же, как говорил он, когда любил меня, – да, да…

Но теперь он спал. И я была так одинока в его объятьях… Я хотела говорить с ним – обо всем, обо всем на свете, обо всем, что не касается проклятого корабля.

Корабль. Чертов “Эскалибур”.

Я осторожно высвободилась из объятий спящего Антона и села в кровати. Реальность возвращалась ко мне. Она вернулась яркой вспышкой, внезапно озарившей мое сознание, – как только я вспомнила эту дату, тридцатое июня. Ну конечно, как же я не сообразила сразу, мы с Иваном так долго толклись на этом пятачке.

Тридцатое июня тридцать четвертого года. Ночь длинных ножей. Казни штурмовиков гомосексуалиста Рема, которые продолжались сорок восемь часов.

Вот я и вспомнила.

Но это знание ничего не дало мне, кроме морального удовлетворения. Оно никуда меня не продвинуло. Оно не приблизило меня к убийце, даже отдалило. Точное соблюдение дат и времени, отпущенного на убийства, было не больше чем ритуал, внешнее обрамление. Во всяком случае, хотя бы это…

Сейчас меня куда больше интересовали, записки. Их было три. Адресованные мне, Андрею и Клио. Содержание двух я знала. Но как и почему выманили Клио? Господи, почему я не настояла, чтобы Макс обшарил ее карманы, почему я сама не сделала этого?

Может быть, записка, отделенная от конверта, еще спрятана в одежде мертвой Клио?.. Нужно дождаться утра и сходить в трюм морозильного цеха… Клио не поймалась бы на несколько ничего не значащих фраз. Пойти одной в носовой отсек и ничего не сказать об этом любовнику, нет… Для того чтобы надменная Клио согласилась на встречу, нужны более веские причины. И эти причины вполне могли быть изложены в послании…

Стоп.

Но ведь убийца не дурак, он сам уже несколько раз мог навести шмон в одежде Клио, обыскать ее труп и найти записку… Но ведь записку, адресованную Андрею, я все-таки нашла, убийца не подчистил за собой, не убрал… Должно быть, он не так дотошен, не так удручающе пунктуален, как его обожаемые немцы. Значит, у меня еще есть шанс.

А если есть шанс, не стоит откладывать его на завтрашнее утро.

Я быстро оделась, поцеловала спящего Антона (господи, как не хочется от него отрываться!) – и выскользнула из каюты, никого не встретив по дороге. Еще бы, все забаррикадировались на маленьких, еще не оккупированных смертью, пространствах кают, – ждут своей очереди… Только раз мне показалось, что кто-то следит за мной: у выхода на кормовую палубу. Я даже остановилась и проворила, нет ли за мной “хвоста”. И сделала лишний круг.

Нет. У тебя просто разыгралось воображение, Ева…

Я решила попасть в трюм не через морозильные камеры – черт его знает, может быть, Макс запирает их на ночь, – а через двери самого трюма. Я хорошо помнила трапы, по которым выводила Сокольникова.

Нижняя дверь в трюм никогда не закрывалась, я знала это точно.

Перед дверью я постояла несколько минут, собираясь с духом. Сейчас я увижу мертвые тела: Андрей, Мухамеджан, Клио. Тела, окоченевшие еще при жизни. Там, наверху, рядом со спящим Антоном, все выглядело просто. Совсем по-другому было здесь, у самого порога смерти. Но можно ведь не входить, можно дождаться утра и прийти сюда с Антоном и Максом… Будет немного страшно, но не будет ощущения вселенской пустоты, которая сейчас пытается обойти меня со всех сторон и взять в кольцо. Но ведь я уже пришла. Значит, нужно закончить все сегодня.

Кляня себя за малодушие, я приоткрыла дверь трюма и, едва не споткнувшись о комингс, все-таки вошла.

Ничего не изменилось с моего первого прихода сюда. Первого и последнего. Так же горела красная аварийная лампочка, вот только тел было больше: они лежали в один ряд: Андрей, Муха и Клио посередине. Максу нельзя отказать в чудовищной галантности: он обложил мертвую даму мертвыми валетами. По странной иронии судьбы Муха лежал в том же положении, в котором я нашла его – на боку. Его остекленевшая от холода голова покоилась на плече Клио. Только Клио была одета. Голого Андрея перенесли сюда и так и оставили. Уже потом их будут одевать, потом, когда все кончится… Если кончится… Тела были прикрыты твердым, как кусок железа, брезентом. Красный неяркий свет делал их еще более мертвыми… Абсолютное воплощение смерти. Стараясь не смотреть на лица убитых, едва сдерживая тошноту, я обыскала карманы Клио.

Ничего. Что и требовалось доказать.

Можно уходить, Ева. Твоя совесть чиста.

Впрочем, я была почти уверена в таком исходе дела. И все равно почувствовала легкий укол разочарования. Должно быть, записка утеряна для меня навсегда, и придется искать другие пути. Завтра, нет, уже сегодня Антон расскажет обо всем Максу (странно, что он до сих пор не сделал этого); он прав – одна голова хорошо, а две лучше…

А сейчас нужно уходить отсюда, иначе холод проберет тебя до костей…

Я уже взялась было за ручку двери, когда какой-то глухой звук в самой глубине трюма остановил меня. Живые звуки здесь, в этом холоде, – это было, по меньшей мере, необычно. Наплевав на свой страх и желание поскорей уйти отсюда, я двинулась на звук, проклиная свое любопытство. Когда я добралась до источника в самом дальнем, почти неосвещенном углу, то едва не сплюнула себе под ноги от досады.

Чертова коробка.

Она упала с самого верха тяжелой коробочной пирамиды, на ходу снесла еще несколько и ударилась об пол, – и именно этот звук испугал меня. Я повернулась, чтобы уйти, но вдруг под одной из нижних, снесенных коробок заметила такое, что чуть не закричала от ужаса. Под коробками явно просматривался кончик ботинка. Плохо соображая, что делаю, я принялась сбрасывать коробки, которые валились на пол с угрожающим стуком: весь трюм был уже набит этим стуком до отказа. Но когда я добралась до самого основания пирамиды…

Когда я добралась до самого основания пирамиды, то увидела еще одно тело.

Это был Лаккай.

Замерзший Лаккай с черным от крови животом.

Я упала перед ним на колени и несколько минут не могла пошевелиться. А потом достала из кармана зажигалку – света тусклой лампочки, мерцающей где-то на другом конце вселенной, не хватало – и поднесла ее к телу. На лице Лаккая застыло выражение удивленного ужаса. Может быть, именно об этом выражении и говорил Макс…

Макс… Макс…

Рубаха на груди Лаккая была расстегнута, я поднесла к ней зажигалку…. и увидела то, что так долго, так безнадежно искала.

Татуировка, обрамляющая большое родимое пятно. Черепаха!

Татуировка оказалась именно такой, какой я ее себе и представляла. Представляла сотни раз, и вот наконец увидела… Трюм поплыл у меня перед глазами. Я не понимала ничего. Маньяк, который убил свою последнюю жертву только сегодня ночью, – маньяк сам был мертв уже несколько дней. Но мертвый не может убивать. Значит… Значит, кто-то другой… Как сказал тогда Андрей в кают-компании – “под шумок”. Списать на другого свои преступления – блестящая идея. Но тогда…

Тогда чья это идея?

Кажется, я сказала это вслух.

И тотчас же услышала редкие медленные аплодисменты, эхом прокатившиеся по трюму. Замирая от безотчетного ужаса, я повернула голову.

Передо мной стоял Макс.

Макс в своей любимой черной майке. Он смотрел на меня и ласково улыбался. Даже шрам на щеке улыбался мне.

– Вот ты и нашла своего серийного убийцу, Ева, – сказал Макс. – Ты так хотела найти его. И ты его нашла. Ты раскрыла преступление… Что еще нужно для полного счастья?

– Макс…

– Теперь ты можешь быть удовлетворена. На некоторое время. Очень короткое. – Макс довел свою улыбку до совершенства. До абсурда. – Очень короткое. Уверяю тебя.

– Макс… Я не понимаю ..

– Ну… Девочка. Что за игры? Все ты прекрасно понимаешь.

Теперь все становилось на свои места. Макс нашел папку, когда провожал меня в каюту в тот вечер… Он остался возле двери и подождал, пока я вырублюсь. Может быть, он и не искал ее, скорее всего не искал – просто рылся в вещах… А когда она попала в его руки… Он пошел тем же путем, что и я. Вычислить маньяка в душе, куда ходят мыться хотя бы раз в день, не составило труда… Или был какой-то иной путь?.. Теперь уже все равно, меня ничего не спасет. Но почему он убил их всех – именно этих людей… С Мухой все более или менее ясно, он – визитная карточка маньяка, он – прямой след… Но все остальные… Я больше никогда не получу ответа ни на какие вопросы…. Я никогда не войду в дом, который построит для меня Антон, я никогда не буду носить его фамилию, и детей у нас не будет никогда… Я потеряла его, даже не успев толком найти.. Бедный Антон, он так расстроится, когда проснется…

– Зачем вы сделали это. Макс?

– Скажем так, из соображений высшей целесообразности.

– Вы… Вы намерены продолжать?

– Ну, у меня в запасе еще неделя. Посмотрим. Сегодняшней жертвой, например, будешь ты. Исчезнешь так же, как и этот тип. Лаккай. Мерзость… Но никогда не думал, что и кровавые маньяки умирают так же, как и все остальные… Даже еще незаметнее. Считай, что сделал богоугодное дело.

Господи, почему он гак страшно улыбается?

– Зачем вы убили их. Макс? Это бессмысленное убийство.

– Убийство никогда не бывает бессмысленным. Это первое, что ты скажешь Господу Богу, когда перед ним предстанешь. Очень скоро, заметь. И передашь привет от меня. Думаю, что мы с ним никогда не увидимся.

– Зачем вы убили их?

– А кто тебе сказал, что я хотел убить именно их? Это шестерки в колоде. До тузов я еще не добрался.

Теперь все становилось на свои места. Он может убить всех по очереди и списать все на сумасшедший корабль. Или на маньяка. В зависимости от того, какой версии он будет придерживаться. А главная дичь, ради которой и затеяна вся охота, – главная дичь еще жива. Теперь я знаю схему, но уже никому не смогу о ней сообщить…

– Вы убьете того, кого действительно хотите убить, а потом спрячете главное убийство в ряду всех остальных, как птицу среди птиц… Или как кошку среди кошек… Или как…

– Как тюленя среди тюленей, – смеясь, закончил он. – Умная девочка. Я подумаю над этим. Жаль, что приходится так расставаться. Ты мне нравилась. Устойчивая психика. И с нервами в порядке.

– Куда делся экипаж? – спросила я только для того, чтобы немного потянуть время. Я увидела на полу то, что не спасало меня. Не спасало, но давало призрачный шанс на спасение.

– Ты бы очень удивилась, если бы узнала, куда он делся. И восхитилась красотой замысла. Жаль, что такая хорошая идея гикнется, не развившись…

– И все-таки…

– Не скажу. Поломаешь над этим голову в райских кущах. Будет чем заняться. У тебя впереди целая вечность. – Ему нравилось пугать меня. Интересно, на сколько его хватит?

Его хватило ненадолго.

– Ладно, что-то я с тобой здесь забазарился. Пора и честь знать. У меня еще уйма дел до утра. Не люблю я шума, но ведь ты от ножа помирать не пожелаешь. Будешь сопротивляться.

– А вы попробуйте, – обмирая от страха, сказала я.

– И пробовать не буду. Не люблю такие эксперименты…

Он вытащил из-за пазухи пистолет, снял предохранитель и передернул затвор. Теперь нужно попытаться, Ева, попытаться, девочка, хотя бы попытаться… Я ударила носком ботинка ближайшую ко мне коробку, упала на пол и молниеносно подхватила с пола “мартышку” – длинную железную рогатину для закручивания вентилей. Макс стоял не так далеко от меня, но среагировал мгновенно. Прогремел выстрел…

Он промахнулся. Я осталась жива. И доли секунды хватило на то, чтобы с силой ударить его “мартышкой” в живот. Такого поворота он не ожидал. Макс согнулся пополам и выронил пистолет. Но и я упустила свой шанс, я не дотянулась до оружия. Теперь все…

Конец.

Я могу сопротивляться, я хорошо помню приемы, которым учили меня когда-то… Но он боец, демон припортовых кабаков, он сильнее меня и в два раза тяжелее… Я не продержусь долго, не продержусь, не продержусь… Мы с Максом сцепились, как две бойцовые собаки, мы катались по ледяному полу и хрипели… Я чувствовала, как уходят силы, еще несколько минут, и он окончательно одолеет меня… Я больше не могу… Пусть все кончится сразу.

Пусть.

Я отпустила Макса и вдруг почувствовала страшное облегчение. Чувство облегчения не исчезло даже тогда, когда ледяные пальцы Макса сомкнулись на моей шее.

Когда ледяные пальцы Макса начали сжимать мою шею, прогремел выстрел. Это было так неожиданно, что Макс ослабил хватку, почти отпустил меня. Мы оба повернули голову на звук выстрела.

Перед нами стояла Карпик. В руках она держала пистолет Макса. Дуло еще дымилось. Должно быть, она выстрелила в воздух.

– Карпик! – выдохнула я. И мой голос слился с голосом Макса, который тоже назвал ее по имени. В этом голосе было столько нежности и столько тоски, что я внутренне содрогнулась.

Она переводила взгляд с меня на Макса и снова – с Макса на меня. Лежа на холодном полу, мы молчали. Мы даже отстранились друг от друга, чтобы не мешать ей сделать выбор. А она выбирала, это было видно.

Макс, который всегда прав; Макс, который сделал ей такую шикарную татуировку; Макс, который всегда защищал ее; герой любимых романов, воплощение силы, в которой всегда можно укрыться…

И Ева – добрая Ева, которая все понимает; Ева, которая должна была возвращаться с ее отцом одним самолетом; Ева, которой прокололи палец булавкой в знак вечной дружбы; Ева, которую так хорошо обнимать за шею и которая может так запросто сказать: “Карпик, ты ведешь себя как beast”…

Она все еще не могла решиться. По ее лицу текли слезы. Минуты стекали на холодный пол, а она не могла решиться.

– Ну! – первой не выдержала я.

И она решилась. Она посмотрела на меня: еще никогда ее глаза не были такими огромными. Я зажмурилась, я даже и представить себе не могла, что моя смерть будет тринадцатилетней девочкой. “Девочка-смерть”, неплохое название для романа ужасов, который я никогда не напишу…

– Прости, – сказала Карпик.

Не открывая глаз, я кивнула, и в эту минуту прозвучал выстрел…

* * *

…Господи, я жива.

Я жива, господи…

Я открыла глаза. Окаменевшая от горя Карпик стояла совсем рядом, с опущенным пистолетом. Она больше не плакала. Я медленно повернула голову и увидела лежащего ничком Макса. Он был мертв. Пуля попала ему прямо в сердце, черная майка быстро пропиталась кровью, сейчас она потечет на холодный пол, чтобы застыть там навсегда.

Я приподнялась и на коленях поползла к Карпику. Обняла ее за неподвижные плечи и зарыдала. Крепко прижимая ее к себе, я повторяла только: “Прости меня, девочка, прости, прости, пожалуйста, но он… Макс убийца, он убил четверых, он убил бы еще… Прости меня, прости меня”. Что-то мешало, давило мне грудь, какой-то предмет, и только потом я поняла, что это боцманский ключ, который висел у нее на шее… Боцманский ключ, но ведь она же потеряла его, она же сама сказала мне об этом… К черту боцманский ключ…

– Прости меня, Карпик.

– Это ты прости меня. – Она с трудом разжала губы.

– Как ты оказалась здесь?

– Я… Я видела, как ты вышла из его каюты.

– Из каюты?

– Из каюты этого Антона…

– Да, я понимаю…

– Я пошла за тобой…

– Ты спасла мне жизнь, девочка.

– Ева… – Ее голос, постаревший и глухой, ударил меня в самое сердце. – Его нужно унести отсюда, Ева… Макса нельзя оставлять. Его нужно перенести в каюту, иначе он замерзнет… Он замерзнет, я не хочу, чтобы он замерз. Не хочу.

– Я понимаю, – мягко сказала я. – Отдай мне пистолет.

– Возьми. – Она легко рассталась с ним, удивляясь, как эта игрушка могла попасть ей в руки.

– Пойдем отсюда… Нам нужно уходить отсюда побыстрее…

– А Макс? Мы не можем его оставить…

– Я обещаю тебе. Мы не оставим. Но сейчас нужно уйти.

– Хорошо.

Она покорно позволила взять себя за руку, и вместе мы вышли из трюма…

* * *

…В иллюминатор било солнце.

Я сидела на руках у Антона, завернутая в одеяло. События прошедшей ночи казались нереальными, они опустошили меня, они выжгли все изнутри.

– Я больше никуда не отпущу тебя. Никуда и никогда… Боже мой, как легко, оказывается, было тебя потерять… Нет, я никуда не отпущу тебя.

– Карпик спасла мне жизнь.

– Да, я знаю. – Он прижал меня к себе и принялся осыпать мое лицо поцелуями.

Впервые за несколько дней страшное напряжение спало. Несмотря на все те трагедии, которые разыгрались на “Эскалибуре”, я чувствовала громадное облегчение. С нами может быть все, что угодно. Но убийств больше не будет.

Корабль тоже молчал. Он устал преподносить сюрпризы. Он снова был зверобойным судном, предназначенным для охоты на тюленей. Только и всего. “Лоханкой”, как сказала бы Клио. Она лежала сейчас внизу, в ледяной темноте трюма, там, где лежали убийцы – Макс и Лаккай… Чудовищная вещь: убийцы и убитые находились рядом. Мы бродили с Антоном по палубе, изредка натыкаясь на оставшихся в живых пассажиров. Никто не хотел ни с кем разговаривать. Никто не смотрел друг другу в глаза. Мы забрались на шлюпочную палубу, откуда виден был весь горизонт и жирные тюленьи хребты, охота на которых закончилась так трагично. Я качнула тяжелую шлюпку – ту самую шлюпку, в которой мы сидели с Карпиком. Ту самую шлюпку, в которой я нашла папку старпома Митько. Мне вдруг нестерпимо захотелось остаться одной. Даже Антон был сейчас далек от меня, даже он сейчас мешал мне.

– Уйди, пожалуйста, – попросила я его.

– Что?

– Уйди, не обижайся… Я люблю тебя… Но мне надо побыть одной.

– Хорошо. Я понимаю. – Он сразу сник, стал похож на обиженного мальчишку, и я поцеловала его в холодный, порозовевший от легкого мороза нос.

– Я не буду уходить далеко, – сказал он.

– Теперь уже нестрашно, – утешила я его. – Теперь все кончилось Правда, все кончилось.

– Хорошо. Только будь осторожна.

– Ну, не смеши меня. Мне больше ничего не угрожает… И никому ничего не угрожает. Разве что какая-нибудь розовая чайка спикирует…

– Я прослежу, чтобы они не пикировали.

– Люблю тебя. – Я не удержалась и снова поцеловала его. – А теперь уходи.

Антон спустился вниз и исчез где-то в тени правого борта. Я закрыла глаза и глубоко вздохнула – все действительно кончилось. И теперь все только начинается. А с ним ты будешь счастлива, Ева… Вот только кого хотел убить Макс на самом деле? И зачем? Наверное, я никогда этого не узнаю… Я открыла глаза и далеко внизу, на кормовой палубе, увидела Карпика. Девочка медленно шла вдоль кормовых надстроек и все время оглядывалась. Я вдруг вспомнила ключ, который оцарапал мне грудь этой ночью в трюме. Почему она сказала, что потеряла его? Почему она мне солгала?

Скатившись вниз по крутым трапам, я через минуту уже была на палубе. Спрягавшись за кабинку портальной лебедки, я наблюдала за Карпиком. Карпик остановилась возле двери в трюм, в котором мы нашли Клио. Еще раз внимательно осмотрев все вокруг, она юркнула туда. Подождав несколько секунд, я последовала за ней.

…Мы – она, а потом я – миновали то место, где убили Клио. Но Карпик пошла дальше. Похоже, она отлично ориентировалась в хитросплетениях коридоров. Стараясь не потерять ее из виду (заблудиться здесь было проще простого) и не приближаться на опасное расстояние, я шла следом, недоумевая, что же могло привести Карпика сюда. Детский тайник со стеклышками и бусинками? Свалка запретных Максовых “Плейбоев”? Или склеп для книжки “Овод”, которую она так ненавидела?.. Наконец Карпик остановилась, повернулась лицом к стене и нажала на какую-то панель. Тихонько скрипя, поднялась дверь, Карпик исчезла за ней, и с тем же скрипом дверь опустилась. Обмирая от любопытства, я стала на то же место, на котором стояла Карпик еще несколько секунд назад. Еще несколько секунд ушло, чтобы найти ту самую панель. Я нащупала ее рукой, приложила ухо к стене и услышала далекий скрежет ключа: там, за стеной. Карпик открывала какую-то дверь. Подождав, пока скрежет стихнет, я нажала рукой на небольшую выпуклость в обшитой деревом стене.

Сезам открылся и для меня.

Я оказалась в небольшом предбаннике перед железной дверью. Дверь была приоткрыта, Карпик даже не потрудилась закрыть ее изнутри. Тонкая полоска искушала меня, но я все еще не решалась войти – слишком свежи были раны впечатлений предыдущей ночи.

Ты разве не знаешь, что любопытство сгубило кошку, Ева?..

И все-таки я не смогла бороться с собой. Я толкнула дверь и вошла.

То, что я увидела, поразило меня в самое сердце.

…Это была огромная, около ста квадратных метров, звукоизолированная комната. С каютой ее роднило только наличие задраенных иллюминаторов. Противоположную от иллюминаторов стену занимали мониторы. Они работали и сейчас. На экранах я узнала кают-компанию, бильярдную, рубку, машинное отделение, трюм морозильного цеха, сам цех, каждую из пассажирских кают и еще множество помещений, в которых я никогда не была. Перед мониторами стоял стол с выключенным компьютером и сваленными на него бумагами. За приоткрытой дверью в соседнее помещение просматривалась маленькая кухня. В углу комнаты, рядом с видеодвойкой, стоял дорогой диван черной кожи. А вокруг стола – несколько глубоких кресел и пара стульев.

Теперь на диване сидела Карпик.

Она сидела, сложив руки на коленях и глядя прямо перед собой. В руках она сжимала ключ.

А к одному из стульев, самому неудобному, был привязан стюард Роман… Рот его был залеплен пластырем.

– Карпик! – слабым голосом позвала я. – Что… Что это…

Увидев меня, девочка закаменела еще больше, а потом вдруг сорвалась с места и выбежала из комнаты. Но я тотчас же забыла о ней.

Роман. Роман, вот о ком надо было позаботиться.

За те несколько дней, что мы не виделись, он превратился в глубокого старика с запавшими глазами, даже его шикарный подбородок усох. Я опустилась перед ним на колени и осторожно сняла пластырь с губ. Он никак не отреагировал на это. Только глаза его наполнились слезами.

Сдирая ногти, я принялась развязывать узлы его веревок. От тела стюарда, еще недавно такого холеного, шел удушающий запах страха, высыхающего и вновь проступающего пота. Но даже когда я полностью освободила его, он не двинулся с места.

* * *

…Он смог заговорить только через полчаса. С трудом двигая губами и останавливаясь на каждом слове.

– Вы нашли меня… Я не думал, что вы найдете… Я знаю обо всем… Я все это видел… Я видел каждое убийство… Во всех подробностях… Все писалось на пленку, вы же видите…

– Убийства? Вы привезли людей на корабль, чтобы убить их всех до единого?

– Нет. – Лицо Романа исказила гримаса ужаса. – Нет, как вы могли подумать об этом? Конечно же, нет… Никто не хотел убивать… Мы разрабатывали план этого круиза целый год. Вы же знаете, вас предупреждали, что это будет экстремальный тур… Такого еще не было никогда. Целый год мы подбирали историю, мы расписывали каждый день… Каждый день путешествия по минутам. Это должно было быть так здорово. Немного страха, немного мистики, то, что делает ощущения такими острыми… То, что придает жизни аромат. Немного опасности, но в самых разумных пределах. Я бы сам, сам хотел оказаться на вашем месте. Нас было десять человек – программисты, историки, психологи. Мы просчитали все. Все до мелочей… мы придумали историю с английским кораблем, если бы вы только могли знать, что это была за история… Какие потрясающие вещи должны были вас ожидать дальше…

– Значит, экипаж…

– Экипаж покинул корабль тогда, когда и должен был покинуть. Это было изначально оговорено в контракте… За ними специально прилетел вертолет…

– А для того, чтобы никто не слышал шума винта и никто не видел, как команда покидает корабль, вы подсыпали всем снотворное в выпивку.

– В самых щадящих индивидуальных дозах, поверьте… Мы же знали, кто приедет. Мы знали некоторые вещи об индивидуальных особенностях каждого пассажира… Не обо всех, конечно… Но для каждого был свой манок, вы понимаете?

Несчастный Вадик оказался прав, нужно отдать ему должное… Во многом, если не во всем…

– Свой манок? И для этого вы установили камеры. Бы знаете, что вторжение в частную жизнь уголовно наказуемо?

– Эта информация никуда бы не вышла, она была бы уничтожена. Это тоже оговаривалось в рабочих контрактах… С этой стороны пассажирам ничего не грозило. Они бы и не узнали об этом никогда. Просто в самом конце круиза команда вернулась бы на борт, и мистическое путешествие было бы закончено… И этих впечатлений вам хватило бы на всю жизнь… Это же миллионная идея… В долларовом эквиваленте… Шикарное ноу-хау.

– Да, – жестко сказала я – Пять трупов. Шикарное ноу-хау.

Подбородок Романа мелко задрожал:

– Никто не виноват, что все вышло из-под контроля…

– Никто? А если бы… Даже в рамках того, что вы называете экстремальным… если бы все-таки все пошло не так, как было задумано?

– Я в любую минуту мог бы связаться с базой, в любую минуту…

– И что же произошло?

– Макс, – сказал Роман, и его лицо снова исказила судорога. – Мы все должны были делать с Максом. Его специально готовили… Я был мозгом путешествия, его глазами. А Макс – его руками и ногами.

– Как же вы так проглядели его? – не удержалась я.

– Макс профессиональный моряк. Умница, все схватывал на лету. Его привел руководитель проекта. Я не знаю, что там была за история… Но Макс когда-то спас его, вытащил из какой-то смертельной переделки. Лучшей кандидатуры и подобрать было нельзя. И придумать невозможно.

– Да. Лучшей кандидатуры и придумать невозможно, – повторила я. – Так что же с ним произошло?

– Это просто ад какой-то… Я больше не могу говорить. Не сейчас, потом… Возьмите кассету, с желтым ярлычком, вон ту… Я случайно записал ее, но, когда понял, во что это может вылиться, было слишком поздно…. Поставьте ее, и вы все поймете…

* * *

Теперь я действительно знала все. Истина, открывшаяся мне, была так чудовищна, что затмила все пять трупов, лежащих в трюме морозильного цеха.

Теперь я знала все, и я знала, где искать ее.

Еще в комнате у Романа я подобрала боцманский ключ. И сейчас я открою эту дверь. Я знаю, что она сейчас там. Больше ей негде спрятаться.

Антон не отставал от меня ни на шаг. Я не хотела, чтобы он видел все это, но он все равно шел за мной, сжав зубы и боясь оставить меня хотя бы на минуту.

– Только не заходи со мной. Прошу тебя, не заходи .

Собравшись с духом, я открыла дверь Максовой каюты.

Здесь ничего не изменилось. Все те же голые красотки, обсевшие стены… Самая подходящая атмосфера, ничего не скажешь…

– Карпик! – позвала я. – Где ты, Карпик? Она не отзывалась.

– Я знаю, что ты здесь. Я просто хочу поговорить с тобой…

Никакого ответа.

Я осмотрела голую каюту, из которой ушла всякая жизнь, а потом нагнулась и заглянула под кровать. Конечно же, она была там. Она сидела в самом уголке, сжавшись в комочек, крошечный хромой зверек, маленькая обиженная девочка, которая так хотела, чтобы ее любили… У меня разрывалось сердце от жалости.

– Выходи, девочка… Не бойся.

Она все-таки решилась. И, тихонько поскуливая, вылезла из-под кровати. Несколько минут мы молча смотрели друг на друга. Я почти теряла сознание и только усилием воли заставляла себя держаться. Потом я приблизилась к ней и коснулась ее щеки кончиками пальцев. Она сразу же потянулась за моей рукой. Она не просила прощения, она уже больше ни на что не надеялась.

– ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА, КАРПИК? ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?.

– Я не хотела никому сделать больно. Я… Я просто хотела, чтобы мы были счастливы втроем…Ты, я и папочка… Я хотела, чтобы ты осталась с нами… Чтобы я могла называть тебя мамой. Ты бы ведь не обиделась на это, правда?

– Правда, – прошептала я одними губами.

И только тогда она зарыдала, – как будто долго сдерживаемая плотина прорвалась и вынесла из души все самые мелкие осколки разбитых надежд. И только тогда она заговорила…

* * *

Мы с Антоном стояли на палубе и ждали вертолет. В потайной комнате стюарда нашелся “КОСПАС” – автоматический радиобуй, по которому нас найдут в течение самого ближайшего времени… Куда Макс спрятал телефоны спутниковой связи, Роман не знал.

Я затылком ощущала мягкие губы Антона и чувствовала его спокойные, уверенные руки на своих плечах. Я все еще пыталась проанализировать то, что произошло, – пыталась и не могла…

– Ты слушаешь меня, Антон?

– Да… Хотя я предпочел бы никогда этого не знать.

– Я тоже… Я видела эту пленку. Мне хватило нескольких минут… Роман записывал все, что происходило в каждом уголке корабля… Еще до того, как мы остались на корабле одни. Их он тоже записал, совершенно случайно. Я не знаю, как и когда они стали любовниками, Карпик и Макс… Может быть, в самую первую встречу, может быть, чуть позже… То, что я видела… Она настоящая маленькая женщина, очень страстная… Прости, что я об этом говорю… Я не знаю, кто первым сделал этот шаг, может быть, Карпик. Скорее всего. Но самое удивительное… Он ведь тоже влюбился в нее… Это было видно… Ему было плевать на ее хромоту, на ее некрасивость… А может быть, именно они так привлекли его. В ней было то, чего наверняка не было во всех его роскошных шлюхах: ум, страстность, беззащитность. Она была абсолютным ребенком и абсолютной женщиной одновременно. Она была для него дороже тысячи Лолит. Он бы сделал для нее все. Он и сделал для нее все в конечном итоге. Помнишь, она нашла пуговицу в машинном отделении? Это была пуговица от пиджака Лаккая. Лаккай, этот преуспевающий политик, он ведь и был человеком, убивавшим молодых геев. Маньяком, серийным убийцей…

На какое-то время машина дала сбой, и он перестал убивать. На время или навсегда. Может быть, он лечился. Или направил жажду разрушения в русло строительства партии, из которой со временем сделал бы некое подобие штурмовых отрядов Рема. Рем был его любимым героем или любимым антигероем. Ведь о том, был ли он гомофобом или латентным гомосексуалистом, мы не узнаем никогда. Только одно ясно: Германия конца тридцатых была его Меккой… Я думаю, что в его багаже обязательно что-нибудь найдется по этому поводу. Старпом узнал его по метке на груди и пытался шантажировать. Ты знаешь, чем это кончилось: Лаккай сбросил его в шахту машинного отделения… Я говорила тебе о том, что Карпик стащила ключ у боцмана, – тогда мы только начинали свою игру в частных детективов. Она осмотрела все каюты и сделала это вполне профессионально. Она нашла пиджак в каюте Лаккая и папку в моей. Она не могла не сунуть в нее нос. Она все узнала и стала обладать всей полнотой информации… Но она ничего не сказала мне, может быть потому, что сказала Максу. Они тогда уже были любовниками.

– Любовниками… – Антон прижался губами к моему затылку.

– Нет, не так. Они любили друг друга, это будет точнее. Им нравилось скрывать это, как, наверное, нравилось трогать и ласкать друг друга… Никто даже и подумать не мог о подобной связи. Но ты же знаешь, что самое интересное всегда происходит не на сцене, а за кулисами. Карпик получила то, что хотела: ее любили. А она безумно любила своего папочку и хотела, чтобы он тоже был счастлив. Счастлив так, как рисовало это воображение Карпика. Он непременно должен был быть счастлив со мной. Не знаю, почему Карпик вбила это себе в голову… Я думаю, что не было бы никакой трагедии, если бы не роман банкира с Клио. Он рушил все планы Карпика. Он приводил ее в отчаяние.

Ее драгоценный папочка страстно влюбился и спит с женщиной, которую она так же страстно ненавидит… Подсознательная ненависть безнадежных дурнушек к воинствующим сексапилкам. В Карпике эта ненависть была доведена до блистательного абсурда. А я… Я была нейтральна. В представлении Карлика я была бы идеальным вариантом для ее отца. Видишь ли, Антон… Эту свою страстность Карпик унаследовала от Сокольникова. Судя по всему, Сокольников просто терял голову от женщин, подобных Клио, он забывал обо всем. Да и о Карпике тоже. О ней в первую очередь. И дочке всегда приходилось бороться за любовь отца, даже когда он этого не замечал. Со всеми предыдущими папочкиными пассиями Карпик справлялась более или менее успешно. Но Клио – Клио была самой яркой персонификацией того, что так обожал Сокольников, высшей точкой. Этот орешек был Карпику не по зубам То ли дело я. Я спокойна, умна, рассудительна, приятна во всех отношениях. Но в меня, по представлениям Карпика, просто невозможно влюбиться вусмерть…

– Она просто маленькая дура! – запротестовал Антон. – Идиотка!..

Я прижала ладонь к его губам и продолжила:

– Должно быть, она страшно рыдала, лежа в объятьях Макса, – ведь папочка развлекался с Клио и ему было совершенно наплевать на дочку. В перерывах между этими рыданиями они сложили свои знания: Макс рассказал ей о том, что должно произойти в круизе, а Карпик рассказала ему о Лаккае. Я не знаю, у кого из них первого возникла мысль убить Клио. Наверняка Карпик говорила Максу: я хочу, чтобы она сдохла, эта beast. Я хочу, чтобы она сдохла… Почему бы не убить, но так, чтобы никто не догадался об истинных причинах. Это была отправная точка, так мне кажется… Тюленя нужно скрывать среди тюленей, а одно убийство – среди других. Мистика была хороша, но только в пределах корабля, лишенного связи. Ею можно было пугать и от ее имени убивать только на “Эскалибуре”. Команда бы вернулась все равно, если бы Роман не вышел на связь после круиза… Он должен был выходить и вовремя, видимо, именно поэтому его и держали, чтобы он что-нибудь проблеял в трубку… Если это будет нужно. Со временем Макс все равно убил бы его и нашел бы способ избавиться от тела – он же умница… И потом, Роман слишком много знал. Днем и ночью перед ним были мониторы, он видел каждое убийство во всех подробностях… Макс начал игру в “Эскалибур” 1929 года уже тогда, когда Роман стал его пленником. Он даже пару дней исправно пугал нас, не особенно удаляясь от намеченной программы. Первый трюк с газетой и исчезновением нужен был ему, чтобы нейтрализовать Лаккая и самому на время стать маньяком. Ведь он знал, что есть еще один человек, который знает об убийствах на сексуальной почве…

– Этим человеком была ты.

– Да. Но Макс не знал, когда и кому я расскажу о маньяке. И после какого убийства. Видимо, Карпику не терпелось избавиться от Клио, и они передвинули ее в начало очереди: это убийство еще можно было объяснить мистическим ореолом вокруг корабля. Но просто убить Клио и не дать никаких ниточек знающим людям…

– Как они выманили ее?

– Элементарно. Карпик написала ей записку Назначила встречу. Написала, что хочет помириться, и попросила, чтобы Клио никому не рассказывала о записке. Клио была влюблена как кошка, чтобы завоевать Карпика и установить мир, она была готова пойти на что угодно…

– Она пошла, и ее убили, – тихо сказал Антон.

– Да. Макс застрелил ее из того же пистолета, из которого потом был застрелен сам. Но для жизни вне корабля им нужна была правдоподобная версия. И Макс убил Муху, точно так же, как убивал свои жертвы Лаккай…

– А сам Лаккай?

– С ним было проще всего. Они ведь дежурили вместе в машинном отделении. Думаю, Макс просто прирезал его. А Карпик огрела Макса чем-то по голове. Для правдоподобия… руки были развязаны, и можно было смело выдавать себя за мертвого маньяка…

– Прости, пожалуйста, я, конечно, не криминалист, но любая экспертиза сразу же установит время смерти любого человека с точностью до часа. И тогда станет ясно, что именно этот человек был мертв еще до смерти людей, убийства которых ему хотят навесить… Макс ведь умница, как характеризовал его Роман. Он не мог об этом не думать ..

– Конечно… Конечно, не мог. Я думаю, что в его планы и не входило обнаружение тела Лаккая следственными органами, которые рано или поздно попадут на “Эскалибур”. Он избавился бы от тела Лаккая при первой же возможности. Ведь у него было в запасе как минимум две недели. Две недели абсолютной власти над кораблем и людьми, которые на нем находятся.

– Тогда зачем он вообще убил Лаккая?

– Чтобы без помех действовать по его старой схеме. Чтобы избавиться от потенциального конкурента. Так же, как и я, он не знал психологических механизмов, которые заставляют серийного убийцу убивать. А вдруг Лаккай, да еще в опасной близости к Мухе и его партнеру опять почувствует вкус крови? Максу не нужны были случайности, поле для игры должно было быть чистым.

– Ну, хорошо… Клио убили из-за любви. Лаккая – из чувства самосохранения. Но при чем здесь Андрей?

– Андрей позволил себе заподозрить ее отца… И нелестно пройтись по его поводу. И Карпик не простила ему этого. Не забывай, что видеокамеры были установлены всюду, в том числе в душе. Я не говорила тебе, но мы с Карпиком наткнулись как-то на Муху и Андрея в известной ..м-м… адюльтерной ситуации. Камера, должно быть, зафиксировала нечто большее, чем видели мы с Карпиком. Отличный повод для шантажа, ты не находишь? Ведь Андрей женат на иностранке, чей капитал составлял основу его бизнеса. Он получил записку и пришел в душ… Думаю, в планы Макса не входило убивать его, скорее мелкий шантаж, за который можно выручить крупные деньги… Но на встречу в душ была отправлена одна Карпик, Максу не имело смысла светиться. Она действовала по заранее разработанной Максом схеме. Но в какой-то момент перегнула палку, ненависть побудила ее проявить ненужную инициативу .. Андрей – очень неустойчивый психологический тип. Весь ужас, творившийся на “Эскалибуре” последние дни, да еще острый запах близкого разоблачения… Он просто не выдержал. Я не говорила тебе, милый… Но я ведь тоже получила письмо от Карпика.

– Письмо? – Я почувствовала, как напряглись руки Антона.

– Она написала, что мне ничего не угрожает. Она хотела предупредить меня, чтобы я не волновалась. Ничего дурного именно со мной случиться не может. Пожалуй, я была самым защищенным на “Эскалибуре” человеком. После папочки, разумеется… А знаешь, кто был бы следующей жертвой, если бы… если бы все не открылось?

– Кто?

– Ты. Ты ведь ухаживал за мной… Ты спал со мной. И поэтому тебя бы убрали, чтобы ты не мешал плану. Ведь Карпик следила за мной в ту ночь, и только поэтому я осталась жива…

Антон снова крепко сжал меня в объятьях.

– Но как бы они завершили всю эту историю?

И потом, как Макс, умный, расчетливый человек, мог пойти на это?

– Думаю, тут совпали их интересы. Макс покорно выполнял все капризы своей маленькой любовницы, но параллельно он начал свою собственную игру. Опасная затея с видеокамерами развязала ему руки. Первый опыт с шантажом Андрея был неудачен. Но это вовсе не означало, что другие могут провалиться. Посуди сам: Борис Иванович, крупный бизнесмен, оказавшийся гомосексуалистом. Преуспевающий адвокат, который откровенно трусит и выглядит так непристойно, что клиент еще тысячу раз подумает, прежде чем доверить ему дело. Губернатор в приступе истеричного страха. Если неотступно следить за человеком двадцать четыре часа в сутки – то хотя бы в нескольких моментах он будет выглядеть, мягко говоря, не лучшим образом. Можешь представить себе, сколько стоили бы эти пленки? Но думаю, главной целью Макса был сам Сокольников. Ведь вдохновительницей всех преступлений была его собственная дочь, и это подтвердилось бы всеми видеозаписями. К тому же она была любовницей убийцы. Сколько денег отвалил бы банкир за подобную информацию о собственной дочери? Единственной дочери… За то, чтобы эту информацию скрыть? Банкир относился к Карлику как ко вполне самостоятельному взрослому человеку, он даже где-то ее побаивался. Но очень ее любил. Думаю, Макс и в будущем не собирался бросать Карпика. – не забывай, они были почти идеальными любовниками, и, кроме того, он мог получить гораздо больше, чем деньги. Он получал перспективу для себя. Для простого невыездного матроса не так уж плохо, а? Все начиналось как исполнение капризов любимой девочки, а заканчивалось игрой по-крупному. Видимо, он корректировал свои планы по ходу развития ситуации. И Потом, ему понравилось убивать.

– В качестве маньяка?

– В качестве вершителя судеб. А маньяк так бы и не был найден. Ведь о его существовании знала только я, и то гипотетически: у меня уже не было папки, не было никаких доказательств. В ближайшие две недели он совершил бы еще пару-тройку акций устрашения и довел бы до умопомрачения оставшихся в живых нужных ему людей. Снимать с них показания вообще было бы невозможно. Он прекратил игру в “Эскалибур”, чтобы в последующем откреститься от нее: за все отвечал только Роман, Макс был лишь исполнителем. В какой-то момент Роман пропал с судна, сказал бы Макс, и я не знал, что делать, я ведь только матрос, руки и ноги, не больше. Лаккай тоже пропал, а подозрение всегда падает на пропавших. Мое убийство не входило в планы Макса, оно их разрушало, ведь я была главным свидетелем по делу о маньяке. Думаю, он испытал чувство досады, когда увидел меня в трюме, среди коробок. И потому стал говорить мне об убийствах, которые должен совершить. У него это здорово получилось, нужно сказать. А может быть, он обкатывал какую-то новую схему преступлений, теперь мы никогда об этом не узнаем. Девочка, которая полюбила его и которую он сам полюбил, разбудила в нем чудовище…

– Да… Но почему Карпик выбрала тебя и застрелила человека, которого, как ты говоришь, любила и с которым была связана всем, чем только можно быть связанным?..

– Не знаю… Может быть, потому, что больше всего на свете она любила не Макса, а своего папочку… И хотела, чтобы он был счастлив. Она думала, что только со мной он мог быть счастлив. Она не теряла на это надежды до самого конца. Мы могли быть счастливы все втроем…

– А вы могли быть счастливы втроем?

– Нет.

– Почему?

– Ты задаешь глупые вопросы. Потому что я люблю тебя…

Он снова поцеловал меня.

– Но как ты нашла Романа?

– Видишь ли… Когда погиб Макс, вся ее взрослая, такая женская жизнь развалилась, и она снова стала ребенком, маленькой тринадцатилетней девочкой. А эта тринадцатилетняя, хотя и очень умненькая девочка совершенно не знала, что ей делать со стреноженным Романом. Думаю, она подсознательно хотела, чтобы кто-то побыстрее нашел Романа и избавил ее от всех решений… Именно поэтому она так медленно шла по палубе. Может быть, она даже видела меня и сознательно привела к нему…

– Знаешь, Ева, Сокольников попросил у меня пистолет. И я его отдал…

* * *

…Где-то вдалеке, у самой кромки выпуклого горизонта, послышался далекий гул вертолета. Кошмар заканчивался. Кошмар, в котором был только один плюс: я нашла человека, с которым останусь навсегда…

– Я надеюсь, что он не выстрелит. Ни в себя, ни в нее… Хватит жертв, правда?

– Знаешь, о чем я подумал?

– О чем?

– О том, что все-таки хочу девочку. И чтобы она была похожа на тебя…

Гул винта становился все сильнее, а спасение все ближе. Скоро вертолет зависнет над палубой, и ты, Ева, сможешь сказать себе: вот и все. Все только начинается, все только начинается…

Content

Виктория ПЛАТОВА
КОРАБЛЬ ПРИЗРАКОВ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ОХОТНИКИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ОХОТА