Виктория ПЛАТОВА

КУПЕЛЬ ДЬЯВОЛА

Все события и герои романа вымышлены, любое сходство с реально существующими людьми случайно.

Автор

ПРОЛОГ

Нидерланды. Поздняя весна 1499 года

Мой город сожран морем.

Погребен в его холодной, набитой рыбой и моллюсками пасти. Никто не спасся, даже любимая кошка дочери бургомистра, даже колокол церкви Святой Агаты. По ночам я слышу его слабый голос, доносящийся сквозь толщу вод. Или мне только кажется, что я слышу?

Мой город сожран морем.

Оно просочилось сквозь дюны, когда все спали, — даже любимая кошка дочери бургомистра, даже колокол церкви Святой Агаты. Не спал только ты — Лукас вин Остреа.

Лукас Устрица.

Именно ты виноват в смерти моего города, Лукас Устрица. Будь проклят тот день, когда ты появился в нем. Ты возник из тумана в самом конце улицы, у рыбной лавки одноглазого Рогира. Как раз в тот момент, когда кухарка бургомистра, толстая Ханна, выбирала сельдь для торжественного обеда в магистрате по случаю годовщины корпорации стрелков. Сельдь не нравилась Ханне, и все три ее подбородка отчаянно тряслись. И налитые водянкой ноги тоже тряслись. И единственный глаз Рогира подрагивал — они никак не могли сойтись в цене.

И тогда появился ты, Лукас Устрица.

Тяжелый липкий парус тумана приподнялся, дети перестали играть, мертвые угри приоткрыли глаза, мертвая сельдь приоткрыла рот, а Рогир и Ханна сразу же забыли о своей склоке из-за двух лишних монет.

Красавчик Лукас Устрица с ящиком красок за плечами — даже рыбьи хвосты влюбились в тебя. С первого взгляда. Ты потрепал детей по грязным взмокшим макушкам, ты по-дружески подмигнул одноглазому Рогиру, а потом почтительно спросил у толстой Ханны, как пройти к бургомистру. Сначала Ханна не сообразила, что тебе ответить: все три ее подбородка тоже влюбились в тебя. С первого взгляда. Кровь отхлынула от ее щек, дурная вода отхлынула от ее щиколоток, и ноги ее сразу же стали стройными. Как у девушки.

Клянусь, я сам это видел. Но тогда я и представить себе не мог, какую беду ты приведешь с собой под уздцы, Лукас Устрица. И сказал своей возлюбленной жене… Своей маленькой женушке, которая сейчас покоится в мрачной утробе моря вместе со всеми, будь ты проклят, Лукас Устрица… Я сказал ей в то утро: “Должно быть, это и есть тот самый мастер из Гента, которого пригласили писать портрет наших стрелков”. — “А он хорошенький”, — сказала моя возлюбленная жена, моя маленькая женушка. И коснулась мизинцем кончиков губ: так она делала всегда, когда пребывала в задумчивости. Или в восхищении. Или хотела солгать мне. А потом глаза ее увлажнились и стали такими же темными и блестящими, как загривок только что пойманного угря. Никогда раньше я не видел у своей Урсулы таких темных и блестящих глаз. Даже когда надевал ей на палец кольцо. Даже когда она сообщила мне, что ждет ребенка, — много позже, когда потоки твоих красок накрыли город с головой, Лукас. “Ты обязательно должен заказать ему наш портрет, Хендрик, ходят слухи, что он очень хороший художник, этот мастер из Гента”, — сказала тогда Урсула.

Странно, что эти слухи обошли меня стороной…

Ты поселился у одноглазого Рогира, Лукас Устрица, снял у него три комнаты под мастерскую на втором этаже. И в тот же день был представлен бургомистру, дочери бургомистра и начальнику стрелков.

На кошку дочери бургомистра ты не произвел никакого впечатления. Она оказалась единственной, кого ты оставил равнодушной. Зато ее хозяйка, рыжеволосая Катрин… О, что случилось с первой красавицей нашего города!

Она разделила участь всех — она влюбилась в тебя. И сделала все, чтобы разделить твое ложе.

Но это произошло чуть позже. Уже после того, как ты написал групповой портрет наших стрелков. Он был выставлен в магистрате, и это лучшее из того, что я когда-либо видел. Я утверждаю это и сейчас, хотя ненавижу тебя, как ненавижу Ад и всех демонов Ада. Он до сих пор стоит у меня перед глазами, этот чертов портрет, вся дюжина стрелков с их начальником Цирком Хемскерком в центре. Дирк получился у тебя отменно, холодный и мужественный, — должно быть, именно таким видела своего мужа жена Дирка в самых постыдных предутренних снах. И юный Иос, сын одноглазого Рогира, получился у тебя отменно: он стоит за спиной Хемскерка, и ужасный шрам на его правой щеке вовсе не выглядит ужасным, — скорее он похож на нежную полусонную веточку вереска. Этот шрам, из-за которого Иос никак не мог жениться, стал вдруг предметом поклонения. Ты вернул Иосу благосклонность всех женщин, Лукас Устрица! Ты стал его первым другом, ты стал другом бургомистра и другом Дирка Хемскерка тоже. А одноглазый Рогир стал давать тебе рыбу бесплатно, лучшую рыбу, — еще бы, ты ведь подарил его сыну надежду на любовь самых красивых невест города! Ты хорошо распоряжался этой рыбой, Лукас, — ты просто рисовал ее. И все кошки города — все! — клянусь, я сам это видел, забыли о настоящих потрохах и розовых жабрах, они целыми днями отирались в твоей мастерской, у твоих картин. И в один прекрасный день передохли от голода, беспомощно глядя на это, написанное маслом, рыбье великолепие. Все до единой, кроме кошки бургомистра, на которую ты не произвел никакого впечатления… Если бы кто-нибудь задумался, почему это произошло, если бы кто-нибудь решился изгнать тебя, Лукас Устрица, город был бы спасен. Но никому и в голову не пришло связать смерть несчастных тварей с твоими картинами. Все были ослеплены тобой, а ты все рисовал и рисовал, целыми сутками. После стрелков пришла очередь семьи сборщика податей Яна де Блеса, потом — старшего сына письмоводителя, потом — алтаря церкви женского монастыря Святой Терезы… Тебя завалили заказами на несколько лет вперед, только потому, что твои картины были настоящим чудом, Лукас Устрица. Я утверждаю это и сейчас, хотя ненавижу тебя, как Ад, как всех демонов Ада. Ад, Ад… Ад пришел вместе с тобой, вот только мы не сумели разглядеть, мы не испугались его. Мы забыли главное — “Cave, cave, Deus vivit”[1]. И поплатились за это.

Первым стал юный Иос, сын одноглазого Рогира: его лодка не вернулась с лова угря. Он вышел в тихую, безветренную погоду, когда на небе не было ни облачка, — и больше никто его не видел. Дирк Хемскерк, начальник стрелков, оказался вторым. Дирк умер в своей постели, крепкий Дирк, не болевший даже простудой. Он просто заснул и не проснулся. Жена нашла его, одетого и в башмаках, с соколиным когтем на груди — эмблемой корпорации стрелков. Дирк был именно в той одежде, в которой ты нарисовал его, Лукас Устрица.

Но и тогда никто не забил тревогу. Две смерти, не считая кошек, — и всего лишь за месяц — разве можем мы сказать, мало это или много?.. Оставшиеся стрелки умерли в течение следующих девяти месяцев: они встретили смерть по-разному, но всегда в одной и той же одежде.

Именно в той одежде, в которой ты нарисовал их, Лукас Устрица.

От них остался только портрет, прекраснее которого я не видел в жизни, клянусь!..

А потом наступил черед монастыря Святой Терезы. Три монахини и три послушницы разрешились от бремени в один и тот же день. Они родили шестерых младенцев мужеского пола. Все младенцы оказались мертворожденными, а настоятельница монастыря повесилась перед алтарем, который украшал написанный тобой триптих, Лукас Устрица. Ступни матери-настоятельницы смотрели на правую створку триптиха — “Избиение младенцев”…

Признайся, ведь эти шесть мертворожденных произросли из твоего семени, Лукас Устрица! Дьявольского семени, будь ты проклят! В который раз я говорю тебе это?.. Не знаю, может быть, ты и пальцем их не тронул, может быть, это семя капало с кончика твоей кисти — а скорее всего так и было, я уже ничему не удивляюсь.

Никто не служил мессу по Христовым невестам, да и были ли они Христовыми невестами, если ты так легко соблазнил их? И так легко ушел от возмездия: ты успел стать святым для всего города, люди поклонялись твоим доскам, как никогда не поклонялись господу. Толпы зевак торчали под окнами твоей мастерской, в надежде увидеть хотя бы кусочек алтаря, который ты писал для церкви Святой Агаты.

Апокалипсис, вот что ты писал.

И все знали об этом. И все холодели от этого. И дождаться не могли завершения работы.

Ты никого не пускал к себе, Лукас Устрица. Никого, кроме рыжеволосой Катрин, дочери бургомистра, первой красавицы города. Она была влюблена в тебя, об этом знали все, об этом толстая кухарка Ханна нашептывала рыбам на лотках. Бедняжка Катрин! Она влюбилась в тебя еще до того, как ты нарисовал ее портрет с кошкой на коленях. Влюбившись в тебя, она еще не знала, что ее ждет смерть. Утонула — так же, как и юный Иос.

Вот только сына одноглазого Рогира так и не нашли, а рыжеволосую Катрин — нашли. Но сначала…. Что оке было сначала?

Сначала была Дева Мария.

Дева Мария, которой тоже было уготовано место в твоем Апокалипсисе.

Ты написал ее с влюбленной Катрин.

С мертвой Катрин.

Никто не знает точно, утонула ли она или утопилась, потому что ты отверг ее, Лукас. А может быть, ты сам подтолкнул несчастную к этому шагу: ведь тебе нужна была идеальная натурщица…. Так или иначе, но Катрин исчезла вечером, забыв покормить свою кошку.

Кошка промяукала всю ночь — так рассказывал сам бургомистр, — а наутро у нее выпала шерсть. День спустя, у плотины, рыбаки нашли одежду Катрин, а еще три дня спустя — и саму Катрин. И знаешь, что еще они нашли рядом с телом, Лукас?

Маленькую дощечку с разведенными на ней красками. Твою дощечку.

Признайся, Лукас Устрица, ведь ты с самого начала знал, куда морские воды вынесут тело дочери бургомистра. Ты всегда оказывался в курсе, не было случая, чтобы чужие смерти забыли назначить тебе свидание. А может быть, ты сам выбрал это место у подножия дюн на северной оконечности города? Море, небо и песок создают там необычайно мягкое освещение, ты сам любил говаривать об этом.

Я так и вижу эту картину: мертвая Катрин у самой кромки воды, прикрытая лишь своими волосами. Кожа, облепленная рыбьей чешуей, — ее так и не смогли отодрать; ракушки, что есть силы уцепившиеся за рыжие пряди, — их так и не смогли отодрать. Она была первой красавицей города, но после смерти стала еще прекраснее.

О, как была прекрасна мертвая Катрин, когда ее отпевали в церкви Святой Агаты. Церковь не могла вместить желающих попрощаться с дочкой бургомистра, там были все. Все, кроме тебя, Лукас.

Странно, но никто даже не побеспокоился, чтобы одеть ее: нагота Катрин была такой целомудренной, что любая одежда на ней выглядела бы святотатством. Впрочем, святотатство все-таки свершилось: оно исходило ото всех — от мужчин и женщин, пожиравших Катрин глазами. Женщины…. Женщин обуревала яростная, неприкрытая, почти животная зависть: им всем хотелось быть такими же божественно прекрасными, как Катрин. Они бы продали душу дьяволу, лишь бы на одно мгновение стать такими же, как она. Я видел это в самой глубине их остановившихся зрачков. И моя жена, моя маленькая женушка, моя Урсула, — ее тоже не миновала чаша сия. Она хотела быть на месте дочери бургомистра, — клянусь, я сам видел это! Зависть так свела Урсулины пальцы, что, когда мы вернулись из церкви, я даже не смог сразу разжать их. А когда разжал, то увидел глубокие порезы от ногтей — порезы с ровными краями; в их глубине стояла тягучая кровь. Ее цвет понравился бы тебе, Лукас, — точно такой же по цвету была застежка на плаще Девы Марии в твоем алтарном Апокалипсисе…

Все эти месяцы я, как мог, оберегал от тебя свою жену: ты должен был писать наш портрет еще в сентябре, но я перенес сеансы на декабрь, а потом — на март. Если бы ты только знал, чего мне это стоило! Я был единственным, кто смутно чувствовал исходящую от тебя угрозу. Почему я был единственным? Почему кроткий Господь смотрел на тебя именно моими глазами?.. Я никогда не узнаю этого. Я никогда не узнаю, как тебе удалось овладеть городом — но это случилось. Он созрел, как плод, и упал к твоим ногам, Лукас Устрица. Ты нарисовал почти всех его жителей, всех его рыб, всех детей, все булыжники и вывески, все кружева и перстни, все волынки и мушкеты, — ты старательно выкачал из города жизнь и переместил ее на свои чертовы доски.

На свою главную чертову доску (господи, прости меня!) — алтарь для церкви Святой Агаты.

Апокалипсис.

Все ждали, когда он займет свое место в церкви, это было единственным, о чем говорили в городе весь апрель и самое начало мая. Все хотели увидеть Апокалипсис твоими глазами — единственными глазами, которым верили… Все хотели увидеть Апокалипсис и уцелеть. Но так не бывает, когда имеешь дело с концом света, — и получилось, что только я один знал об этом.

Я один.

Почему Господь выбрал меня для этого знания?

И почему, понимая неизбежность беды, которая пришла в наш город вместе с тобой, — больше, — предчувствуя беду, я ничего не сделал, чтобы спасти его? Да что там город — чтобы спасти хотя бы собственную жену, маленькую Урсулу с ямочками на щеках и ребенком под сердцем. Нашим ребенком.

Или он тоже был твоим, Лукас Устрица?

Почему я не смог никого спасти?

Но ведь и Иисус не смог спасти себя, хотя и знал заранее обо всем. И о поцелуе, и о Варавве, и о платке Вероники… Иисус знал — и ничего не сделал. Таким был его путь. Таким стал и мой путь.

Освящение алтаря было назначено на вторую среду мая. А накануне я уехал. Я был единственным, кто уехал. Я мог остаться в городе еще на день, дела не торопили меня. Но я уехал с печатью молчания на устах. Урсула проводила меня до дверей, я до сих пор помню, как она нетерпеливо переступала теплыми от сна пятками, я до сих пор вижу это. Я до сих пор вижу ее округлившийся живот. Я ждал, что моя женушка скажет мне: “Зачем ты едешь, Хендрик, останься…” Так она говорила всегда.

Только не в этот раз.

Такой ли уж неотложной была моя поездка в Утрехт ? Но я уехал, нет, я бежал из города. По дороге мне попадались целые семьи рыбаков из окрестных деревушек: мужчины в новых шляпах и с новыми курительными трубками в зубах; мальчишки в камзольчиках с надраенными пуговицами, почтенные матери в новых чулках и чепцах с лентами, собаки с лоснящейся от сытой жизни шерстью. Я знал, куда они шли.

В город, на смотрины нового алтаря церкви Святой Агаты.

Я заночевал на маленьком постоялом дворе, на полпути к Утрехту. Даже здесь слышали о тебе, Лукас Устрица. Странное дело, мир вокруг казался мне тусклым, звезды — слишком высокими, а дюны — слишком серыми. Наш город был совсем другим… Нет, он СТАЛ совсем другим — с тех самых пор, как в нем появился ты, Лукас…

Я долго не мог заснуть — должно быть, ужин в местном кабачке “К трем мухам” был чересчур обилен: омлет, свинина с бобами и воздушный рисовый пирог. А когда наконец-то заснул, то увидел сон.

Я увидел мой город, сладко заснувший в предчувствии твоего Апокалипсиса, Лукас Устрица. Я видел детей, спавших в деревянных кроватях, маленьких люльках и в животах своих матерей. Я видел женщин, прильнувших к правому плечу своих мужей, я видел уснувший колокол церкви Святой Агаты и уснувшие дюны. А потом море затопило их и затопило мой город. Я видел, как волны входят в дома, как хозяева, как они пенятся, и гребни их так похожи на вздыбившиеся гривы коней всадников Апокалипсиса. Холодными руками волны хватали спящих и совали их себе в пасть. И моя Урсула, и мой неродившийся ребенок — они даже не успели позвать на помощь. Вместе с волнами пришли тучи песка и ила, они забивали рты спящим, забивали их закрытые глаза… Смерть их была ужасной.

Никто не спасся. Никто.

Я проснулся — и сразу же понял, что это не сон. Я не помню, как выбрался с постоялого двора, как пустился в обратный путь, дрожа от страха и отчаяния и проклиная все на свете…. Впрочем, далеко я не уехал. Вода остановила меня. В ту ночь она полностью затопила мой город и еще десять деревень в округе: такого наводнения не помнили даже старики. Но я знал, что не стоит винить в этом небо.

Стоит винить только тебя, Лукас ван Остреа. Лукас Устрица.

Стоит винить только тебя, ибо ты — посланец дьявола. Ты украл у моего города жизнь, а сколько еще городов ты погубил своими картинами, этим исчадьем Ада? Твои картины убивали и убивали, пока не убили всех. Я надеюсь, что и ты подох в волнах, и твои краски подохли, и твои кисти подохли, я хочу верить, что какая-нибудь, поднятая с самого дна раковина перерезала тебе горло острым краем…. Впрочем, это слишком слабая надежда и слишком шаткая вера — ведь дьявола невозможно уничтожить.

Завтра я отправляюсь в Рент, Лукас. Ведь говорили, что ты пришел из Рента.

У меня ничего не осталось — ни дома, ни жены, ни ребенка. Только ненависть к тебе, и я надеюсь, что Господь укрепит меня в этой ненависти. Я, Хендрик Артенсен, пойду по следу твоих картин — ведь именно ими ты мостишь дорогу антихристу. Я буду уничтожать их, если найду. Я узнаю их по нескольким мазкам. Я слишком хорошо запомнил их, слишком хорошо. Быть может, мне удастся спасти от тебя то, что еще можно спасти. Яне знаю всего твоего сатанинского плана, я знаю лишь одно: твои картины — это и есть сам сатана, они искушают, и бороться с этим искушением невозможно.

Но я верю, что Господь не оставит меня, а его карающая десница когда-нибудь настигнет тебя, Лукас. Она обязательно тебя настигнет…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Санкт-Петербург. Лето 1999 года

Порнография ближнего боя.

Я ненавижу это выражение, но не могу от него избавиться. Вот уже три года плюс еще один, который чертов Быкадоров прожил со мной. Порнография ближнего боя — слова, предваряющие любовную игру, артобстрел, точечные удары, — Быкадоров знал толк в точечных ударах, на заре туманной юности он служил в артиллерии… В этих словах было сумасшедшее бесстыдство страсти и какое-то удивительное целомудрие. Они капали с его губ, как яд, а я так и не сумела выработать противоядия. Я до сих пор не нашла его: может быть, поэтому я не замужем. В двадцать девять это почти неприлично, что-то вроде плохо залеченного герпеса или шести пальцев на руке.

Дурацкое выражение “порнография ближнего боя” прочно засело у меня в мозгу. Но с этим можно было смириться. И я смирилась. Я смирялась с этим три года, после того, как Быкадоров бросил меня. Я была уверена, что больше никогда не увижу Быкадорова.

Но я ошиблась. Я не знала тогда, что еще раз увижу его.

Мертвого.

Итак, мне двадцать девять, в городе плавится асфальт, а за городом горят торфяники. Впрочем, мое дело тоже горит. Синим пламенем. Крошечная галерейка на Васильевском, угол Среднего и Шестнадцатой линии. С подачи ушибленного мифологией Лаврухи Снегиря она называется “Валхалла” — должно быть, именно это отпугивает клиентов. Мы открывали ее втроем: я, Лавруха и Жека Соколенко. Теперь осталась я одна — Жека погрязла в детях, а Лавруха — в реставрационных мастерских. Мы редко видимся, но это почти не огорчает меня. Неудачник Лавруха напоминает мне о несостоявшейся карьере художника-станковиста, а неудачница Жека — о Быкадорове.

До того, как уйти ко мне и заняться порнографией ближнего боя, Быкадоров служил Жекиным мужем, именно служил. Секс с Жекой Быкадоров характеризовал еще одним стойким идиоматическим выражением, подцепленным в испаноязычной литературе — “медио трабаха”.

"Медио трабаха” — почти как работа.

Быкадоров был из тех, кто горит на работе: Жека родила двойню, мальчика и девочку — Катю и Лавруху, — в честь нашей незабвенной троицы. В честь нашей художественной школы, где Лавруха преуспевал в композиции, Жека — в рисунке, а я — в истории искусств. В журнале мы шли друг за другом — Снегирь, Соколенко и Соловьева, крохотная стая пернатых. Они-то нас и сблизили поначалу, наши птичьи фамилии. Потом была Академия художеств, которая выплюнула в мир одного художника (Жеку) и одного искусствоведа (меня). Лавруха окончил Академию тремя годами позже; год он провел в химико-технологическом и еще два — в университете. И только потом, бросив совершенно ненужные ему вузы, встал под знамена Академии художеств. Белобрысая флегматичная Жека оказалась самой талантливой, ей прочили большое будущее, какой-то заезжий итальяшка с ходу предложил ей стажировку во Флоренции. Но за три дня до отъезда, в зачумленной блинной, Жека встретила Быкадорова. И все пошло прахом. Жека сразу же перестала отличать аквамарин от охры, сунула холсты на антресоли и заставила их банками с солеными огурцами. Впрочем, огурцы недолго томились в изгнании: Быкадоров пил как лошадь и другой закуски не признавал. Целый год Жека скрывала своего муженька от нас с Лаврухой. Снегиря это приводило в ярость: несмотря на два года, проведенных в стенах психфака университета (туда Лавруха сдуру поступил после академии), он так и не научился философски относиться к жизни. Я же ограничивалась ироническим похмыкиванием: любовь зла, на крайний случай и Быкадоров сгодится. Но когда в течение месяца Жека трижды изменила цвет волос, неладное заподозрила даже я. Жека собрала нас на совет (все в той же зачумленной блинной, которая служила теперь местом поклонения) и поведала фантастическую историю о деспотизме Быкадорова.

— Неделю назад он сказал, что ненавидит блондинок, — глотая мелкие слезы, заявила Жека.

— Кэт, у тебя все шансы, — не отличавшийся особым так-том Лавруха дернул меня за рыжую прядь.

— Рыжих он тоже ненавидит… Я перекрасилась в черный, но и брюнеток он не переносит…

— Идиотизм, — резюмировал Лавруха, и было непонятно, к чему это относится — к самой Жеке или к ситуации, в которую она влипла.

— А как насчет, шатенок? — из нас троих я слыла самой практичной.

— Шатенкой была его первая женщина, и опыт оказался неудачным….

— Н-да… Тебя надо спасать. Поехали, Евгения, — Лавруха поднялся из-за стола. — Пора уж нам познакомиться с этой ошибкой природы.

И мы отправились в Купчино, в родовое гнездо Жеки, оккупированное ныне карманным тираном Быка-доровым.

…Вплоть до исхода из блинной я почти ничего не знала о Быкадорове. Он был родом откуда-то из-под Херсона, в Питер попал вместе с партией арбузов, погорел на краже магнитолы из автомобиля и, отсидев два года, устроился дворником. А потом появилась Жека, и обязанности дворника автоматически перешли к ней. Быкадоров же валялся на диване, почитывая Шопенгауэра, Ницше и популярного сексолога Игоря Кона.

— Ты клиническая дура, — пожурил Жеку Лавруха, когда мы выкатились из трамвая, — загубить карьеру и связаться с таким быдлом… Хоть бы ты ее образумила, Кэт.

Я дипломатически промолчала, хотя была полностью согласна с Лаврухой.

— Вы не знаете его… Не смейте так говорить о нем! — стенала Жека.

Мы действительно не знали его, но это не помешало Лаврухе дать Быкадорову в морду, как только он открыл дверь. Лицо Быкадорова радостно просемафорило красным — удар Снегиря, сокрушающий и унизительный, пришелся по носу, и кровь Быкадорова брызнула во все стороны. Даже Жека опешила от подобной прыти, даже сам Лавруха не ожидал подобной легкой победы. Спокойным остался только Быкадоров. Он с достоинством вытер кровь под носом и, сидя на полу, кротко взглянул на нас.

— Наконец-то ты их привела, — сказал Быкадоров Жеке. — Целый год мечтал познакомиться с твоими друзьями.

— Правда? — Лавруха нахмурился.

— Святая, — подтвердил Быкадоров и кивнул в сторону своей гражданской жены. — Она не даст соврать. Помогите подняться. Такие люди на дороге не валяются.

Лавруха смерил Быкадорова презрительным взглядом, но руку все-таки протянул. Быкадоров тотчас же уцепился за нее и легко вскочил. Теперь я имела возможность по-настоящему рассмотреть Быкадорова.

Ничего особенного.

Ничего особенного на первый взгляд — в речном омуте тоже нет ничего особенного на первый взгляд: тишь, гладь и божья благодать. Он был чуть повыше мешковатого Снегиря и неизмеримо тоньше. Не правильный череп, застенчиво прикрытый шкуркой черных, лоснящихся волос; не правильный приплюснутый нос, не правильные, хищно вывороченные ноздри; не правильные, слишком темные губы, извивающиеся как змеи, неприлично голый детский подбородок… При определенном освещении его даже можно было бы назвать мулатом.

— В каких джунглях ты его нашла? — спросил Лавруха у Жеки, никогда не выезжавшей дальше Выборга.

— Кстати, насчет джунглей, — оживился Быкадоров. — Не выпить ли нам огненной воды?..

Спустя десять минут мы уже пили водку, а спустя еще полчаса Лавруха предложил Быкадорову позировать для очередной заказухи. И я тотчас же пожалела, что давно не пишу сама, а моя жалкая специализация “прерафаэлиты”[2] не имеет к Быкадорову никакого отношения. Водка делала свое дело, Быкадоров тоже делал свое дело: он не делал ничего. И все же я не могла оторвать от него глаз, уж слишком экзотическим животным он оказался.

Экзотическое животное, именно так. Даже странно, что он умеет разговаривать. И в состоянии поддерживать беседу о прерафаэлитах. Был ли Данте Габриэл Россетти[3] великим живописцем — какая разница, если я хочу коснуться тебя, Быкадоров?.. Когда мое поведение стало совсем уж неприличным, я отправилась в ванную, вывернула кран с холодной водой и подставила лицо под упругую струю.

Только этого не хватало! Забыть о еще незаконченной прерафаэлитной диссертации так же, как Жека забыла об охре и аквамарине.

…Жека просочилась в дверь спустя две минуты, вытерла полотенцем мои разгоряченные щеки и грустно улыбнулась.

— Ты тоже влипла, — проницательно сказала она.

— О чем ты? — я по-настоящему струсила.

— О Быкадорове. Тащит, да?

— Прет, — созналась я. — Прости меня. Скрывать что-либо от Жеки бесполезно: мы знали друг друга много лет, она подправляла мою не совсем удачную живопись — светотень не получалась у меня никогда… И полутона. И теперь — никаких полутонов. Я хотела обладать ее мужем. Или навсегда уйти из ее жизни.

Я ушла из ее жизни. Жека проводила меня до дверей и поцеловала на прощание. Последнее, что я услышала, был голос Быкадорова, доносящийся с кухни. Он спорил с Лаврухой о женском либидо.

Мы перестали видеться с Жекой, зато стали еще больше близки с Лаврухой. Я ходила в его мастерскую на Петроградке, как на работу: раз в неделю по пятницам. И только потому, что в углу, заставленный сухими цветами и драпировками, пылился Быкадоров.

Тогда, за водкой, Снегирю пришла шальная мысль увековечить Быкадорова в образе святого Себастьяна (его живописное изображение заказал Лаврухе поляк Кшиштоф, отчисленный за профнепригодность со второго курса академии). Кшиштоф вернулся в Польшу и удачно пристроился в одном из костелов Щецина. Впрочем, до щецинского костела Себастьян-Быкадоров так и не доехал: богобоязненный Кшиштоф посчитал его изображение слишком уж сексуально-разнузданным.

Конечно же, поляк прав, тупо думала я, исподтишка наблюдая за Себастьяном с ноздрями Быкадорова. За год я вдоль и поперек изучила его написанное маслом тело: ни единого волоска на груди; соски, по цвету совпадающие с темными губами, крошечный шрам на бедре, две оспинки на правом предплечье — Снегирь воспроизвел Быкадорова с фотографической точностью. Всепрощающий Лавруха только качал головой и подливал мне чифирь, который по неведению именовал цейлонским чаем. Целый год я провела в его мастерской, забитой латиноамериканскими этюдами, пан-флейтами и кувшинами, выдолбленными из сухих тыкв. Целую стену Лаврухиной мастерской украшали баночки с намертво притертыми пробками. Лавруха пугал меня историями, которые касались содержимого этих банок. Он уверял меня, что в них хранятся травы из сельв и джунглей, пепел каких-то святых и слюна каких-то богов. Слюна и пепел мало интересовали меня, равно как и какие-то подозрительные латиносы, которые иногда всплывали в его мастерской. Они с удовольствием позировали Лаврухе, а сам Снегирь считал их лучшими натурщиками. Но меня интересовал только один натурщик — Быкадоров. Насмотревшись на него до одурения, я возвращалась к себе.

Тут-то они и начинались. Порнографические сны с пятницы на субботу. Каждый раз, ложась в кровать, я боялась умереть: слишком уж реально Быкадоров обладал мной, слишком уж реально я ему отдавалась. Иногда я пыталась обмануть поджидавшего меня Быкадорова, отправляясь куда-нибудь в ночной клуб или на вечеринку копеечных авангардистов. Впрочем, хватало меня часа на два, не больше: под занавес ночи я хватала машину и отправлялась к себе. Спать и видеть сны. Быкадоров педантично являлся в них, он ни разу не подвел меня и ни разу не разочаровал.

Именно Лавруха сообщил мне, что Быкадоров бросил Жеку. Самым банальным образом: он отправился в булочную в тапочках на босу ногу — и так и не вернулся. А еще спустя полгода Жека родила двойню.

Катю и Лавруху. Имена были даны в честь нас со Снегирем.

Это было прощение. Рука, которую Жека мне протянула. И я уцепилась за протянутую мне руку, я вновь вернула себе подругу. Я полюбила маленькую Катьку и маленького Лавруху только потому, что на первых порах они были совсем не похожи на Быкадорова. Такие же белобрысые и флегматичные, как и мать.

На имя Быкадорова было наложено табу. Жека не вспоминала его, слишком старательно не вспоминала. Лавруха учил двойняшек рисовать, я учила их говорить, Жека же осуществляла общее руководство. Но спустя два года они перестали быть белобрысыми и флегматичными, Быкадоров полез из них, как лезет сорная трава. Двойняшки темнели, стремительно и вероломно меняя масть, их глаза сузились, а крылья носа раздались.

— Мать твою, — сказала как-то раз Жека, когда мы ложили малышей. — Чертово семя! Ты видишь, как они на него похожи?..

— Что же делать? Не выкинешь теперь.

— Не выкинешь, — согласилась Жека, подтыкая одеяло Лаврентию. — Главное, чтобы не выросли ворами и ублюдками, как их драгоценный папочка.

Я сильно сомневалась, что это было главным.

Как бы то ни было, с рождением Жекиных двойняшек Быкадоров перестал влезать в мои сны, он обходил их стороной.

А потом Лаврухе-старшему пришла в голову светлая идея организовать маленькую картинную галерею: мы арендовали небольшой полуподвал на Шестнадцатой линии, совместными усилиями привели его в порядок и вывесили несколько десятков работ для пробы. Пятнадцать из двадцати пяти принадлежали самому Лавру-хе, которого шарахало из реализма в авангард и обратно. Снегирь раскупался из рук вон, зато хорошо пошел полунищий и почти испитой Дюха Ушаков. На Дюхе мы сделали свои первые пять тысяч долларов, купили на корню трех выпускников академии и отправили Жеку с детьми в Турцию на отдых. Из Турции Жека привезла лихорадку, и это стало началом черной полосы: Дюха соскочил в арт-галереи на Невском с перспективой персональной выставки в Нью-Йорке, три выпускника уехали в Германию, даже не сказав нам последнее прости. Картины Снегиря пылились на стенах, на других художников не было денег, а моя карьера владелицы галереи закончилась, не успев даже как следует начаться.

Вот тут-то и появился Быкадоров.

Я нашла его в своей квартире поздно вечером, вернувшись из галереи. Быкадоров валялся на диване в одних шортах и пожирал грецкие орехи, с оказией присланные матерью из Самарканда. Самым странным было то, что я даже не удивилась его присутствию. Я не спросила его, как он проник в дом, как он вообще узнал мой адрес и где был последние два года. Быкадоров стряхнул скорлупки орехов на пол и улыбнулся мне голым, почти детским подбородком.

— От кошки придется избавиться, — сказал он мне. — У меня аллергия на шерсть.

— Это кот, — спокойно сказала я, присев на кончик стула напротив Быкадорова.

Мой сиамский кот, несчастный кастрат Пупик, тотчас же подал голос: прежде чем улечься с грецкими орехами на диван, Быкадоров запер его в ванной.

— Один черт, — Быкадоров обнажил неприлично белые клыки. — Или он, или я.

— Ты, — сказала я, расстегивая пуговицы на блузке.

— Не будем торопиться, — умерил мою прыть Быкадоров.

— Ты знаешь, что у тебя двое детей? — с ненавистью прошептала я, но стрелы не достигли цели.

— Думаю, их гораздо больше.

— Учти, красить волосы ради тебя я не буду, — вранье выглядело неубедительно, но Быкадоров сделал вид, что не заметил этого.

— Не надо. Мне нравятся рыжие старые девы. Но только без котов.

— Не такая уж.я и старая. И не такая дева, как может показаться на первый взгляд.

— Прости. Я не хотел тебя обидеть….

— Ты не можешь меня обидеть, — его тело, тело, которое я так хорошо изучила в мастерской Лаврухи и в своих собственных снах, сводило меня с ума. — Я отвезу кота твоей бывшей жене.

Одним махом я предала и кроткую Жеку, и кротких двойняшек, один из которых носил мое имя; и кроткого Пупика заодно, — предала, и сама не заметила этого.

— Завтра, — жестко сказал Быкадоров. — Нет, послезавтра.

— Почему послезавтра? — глупо спросила я. — У тебя же аллергия на шерсть…

— Потому что ближайшие два дня я не намерен расставаться с тобой. Как у тебя с продуктами? После любви мне всегда хочется жрать.

Я заверила Быкадорова, что с продуктами все в порядке, и снова потянулась к пуговицам.

— Нет, — сказал Быкадоров и снова обнажил клыки. — Нет. Я сделаю это сам. Иди сюда.

Секунда, отделяющая меня от тела Быкадорова, показалась мне вечностью: я успела несколько раз умереть и несколько раз родиться прежде, чем он заключил меня в объятья.

— Порнография ближнего боя, вот как это будет называться, — прошептал Быкадоров, и лезвия его губ сладко полоснули меня по мочке уха. — Я буду сражаться с тобой до тех пор, пока ты не попросишь пощады. Ты не против?..

Как я могла быть против?

…Два дня мы провели в постели. Мы сказали друг другу не больше сотни слов, но говорить с Быкадоровым было вовсе не обязательно. Главным было его тело — тело святого Себастьяна. Он обратил меня в веру своего тела так же, как сам святой Себастьян обратил в веру Марка и Маркеллина. Мы разбили телефон и прожгли диван, мы исцарапали друг друга в кровь и сами же зализали друг другу раны, мы едва не раздавили кота, когда Быкадорову захотелось проделать это на полу в ванной, и едва не обварились горячим вином, когда Быкадоров решил соорудить глинтвейн.

На третий день Быкадоров отвалился от меня, как пиявка. Он лежал на ореховых скорлупках, опустошенный и самодовольный, куря и стряхивая пепел мне в ладонь.

— Теперь ты можешь увезти кота, — сказал наконец Быкадоров.

— Где ты пропадал столько лет? — спросила я, оттягивая момент облачения во власяницу, которая лишь по недоразумению называлась моей собственной одеждой. За два дня я отвыкла от всего, кроме оголенной, как провода, кожи — своей и Быкадорова.

— Это имеет значение?

— Нет. — Это действительно не имело никакого значения. Значение имели его филиппинские глаза, его норманнский рот, его индейские волосы, лоснящиеся, как змеиная чешуя. — Я предала всех, кого могла.

— Ничего не поделаешь. Любить одних всегда означает предавать других.

Для херсонских бахчевых культур его голова неплохо соображала.

Посадив ошалевшего Пупика в корзинку для фруктов, я отправилась в Купчино и, стоя на эскалаторе в метро, поклялась себе, что ни словом не обмолвлюсь о Быкадорове. Я готова была гореть в аду, но втайне надеялась, что сгорю еще раньше, в топке быкадоровского паха.

Эскалаторную клятву пришлось выбросить на помойку, как только Жека открыла дверь. Она втянула воздух невыразительными северными ноздрями и уцепилась за дверной косяк.

— Он вернулся, — просто сказала Жека. — Он вернулся, и ты с ним переспала. Я заплакала.

— Не реви. Он вернулся, ты с ним переспала и решила это скрыть, да?

— Но как ты…

— Запах, — Жека еще раз обнюхала меня. — Это его запах. Он метит свою территорию. Ты ведь теперь его территория, и он наследил везде, где только можно наследить….

Конечно же, его запах выдал меня с головой: запах старых открыток в букинистическом на углу, запах нагретого камня, запах молотого кофе, рыбьих потрохов, ванили и раздавленного пальцами кузнечика.

Адская смесь.

— Тетя Катя, тетя Катя, — Катька-младшая повисла на мне, а независимый Лавруха-младший принялся дергать Пупика за усы.

— Могла бы детям хоть батончик купить. Шоколадный, — укоризненно сказала Жека, пропуская меня в квартиру.

— Я забыла…. Но ведь ты тоже бы забыла, да?

— Да. Не волнуйся, теперь это не имеет никакого значения. Ты сказала ему о детях?

— Открытым текстом.

— Мне плевать, как он отреагировал, — Жека прекрасно знала, как может отреагировать на приплод самец-одиночка Быкадоров.

— Не плевать, — я еще раз всхлипнула. — И на него не плевать…

— Плевать, — Жека почесала почти несуществующую бровь. — Когда он отвалит в булочную и больше не вернется, тебе тоже будет плевать. А за Пупиком мы присмотрим, не волнуйся.

Жека как в воду глядела…

Быкадоров исчез через год, хотя все это время я была настороже и ни разу не позволила ему сходить в булочную. Он испарился в самом начале зимы, не оставив даже следов на только что выпавшем снегу. Два дня я решала, к какому способу самоубийства прибегнуть, а на третий села за диссертацию о прерафаэлитах. Пупик, так до конца и не простивший меня, снова воцарился в квартире, первым делом нагадив в мои единственные приличные ботинки. Следом явился Снегирь с нудным, как вечный двигатель, тезисом о возрождении галереи.

…Первым мы продали лже-Себастьяна со всеми его оспинками, темными сосками, безволосой грудью и маленьким шрамом на бедре. Я легко рассталась с ним — так же легко, как и с самим Быкадоровым; так же легко, как с непристойными снами о нем в ночь с пятницы на субботу. Вот только дурацкое выражение “порнография ближнего боя” прочно засела у меня в мозгу.

* * *

…Я так и не дождалась телефонного звонка от атташе по культуре из шведского консульства. Она забрела в “Валхаллу” случайно, только потому, что решила зата-риться в ближайшем к галерее супермаркете; в супермаркете был технологический перерыв, до конца которого оставалось десять минут. Конца же августовского пекла не предвиделось, и атташе решила скоротать время под родной ее шведскому сердцу вывеской “Валхалла”.

"Валхалла” оказалась картинной галереей, а я — ее деморализованной жарой владелицей, единственным живым существом среди пустынных пейзажей Снегиря и керамических козлов его приятеля Адика Ованесова. Скульптор-неудачник Адик снабжал нас стадами этих дивных животных в неограниченном количестве.

— The weather is terrible [4], — на хорошем английском сказала мне атташе по культуре и попросила каталог.

— It is very hot [5], — на плохом английском ответила я, проклиная бедность, которая не допускала даже мысли о каталоге.

Атташе улыбнулась мне, прошлась по двум зальчикам, едва не задела мощными мифологическими бедрами одного из козлов и приклеилась к картине Снегиря “Зимнее утро”. Еще ни разу я не видела, чтобы кто-то так пожирал глазами безыскусно написанный маслом снег.

— What is the price of this [6]? — тяжело дыша и вытирая салфеткой взопревшую холку, спросила меня атташе.

Вот ты и попалась, Ингрид (или Хильда, или Бригитта, или Анна-Фрида), жара сыграла с тобой злую шутку, сейчас главное не продешевить, снег стоит дорого, фрекен, тем более таким непристойно жарким летом.

Мы сошлись на пятистах долларах. И обменялись телефонами.

Крутобедрая Ингрид (или Хильда, или Бригитта, или Анна-Фрида), растянув в улыбке блеклые губы, сказала, что позвонит ровно в четыре и подъедет за картиной.

"Нужно было заломить шестьсот”, — меланхолично подумала я.

…Звонок раздался без семи четыре. Надо же, как припекло, нужно выждать три звонка и только потом снять трубку. Это прибавит солидности. И мне, и “Валхалле”. А вечером можно будет прикупить на комиссионные помаду и лифчик, поехать к Адику Ованесову с холодным пивом и успеть вернуться домой до разведения мостов.

Мосты — это святое.

Если бы я знала тогда, какие странные и страшные события последуют за этим звонком, я бы просто не сняла трубку. Ни на три звонка, ни на шесть, ни на девять. Но я сняла ее, даже не предполагая, какой опасности подвергаю себя и своих близких. Я сняла ее, и это стало моим первым ходом в смертельной игре, правила которой я узнала лишь в самом финале. Когда занавес раскрылся в последний раз и на поклон вышел убийца.

— Слава богу, ты здесь, — услышала я на том конце провода голос Жеки. Нет, это был не голос — лишь его слабое подобие, вылинявшая шкурка; скелет, деформированный ужасом. У меня подкосились ноги, и я вцепилась в край стола, чтобы не упасть.

— Что?! — заорала я в трубку, и мой позвоночник окатило холодной волной. — Что случилось? Что-то с детьми?! Жека, Жека…

— Нет, — прошелестела Жека, и я почти физически ощутила, что она близка к обмороку. — Дети еще в Зеленогорске, на даче. Я приехала одна… Быкадоров. Он здесь, в квартире.

Три года я запрещала себе произносить его имя, оно никогда не всплывало в наших с Жекой разговорах, когда мы простили друг друга. Это было добровольное табу, печать на устах, запрещенные песенки.

— Он здесь, — еще раз произнесла Жека. — Он здесь, и он мертв.

— Ты с ума сошла…

— Сойду, если ты сейчас не приедешь.

— Звони в милицию. Я приеду, звони в милицию…

— Если бы ты видела… Приезжай. Я никуда не буду звонить, пока ты не приедешь.

— Хорошо. Я беру машину. Буду у тебя через полчаса. Ты выдержишь?

— Приезжай…

Я выскочила из “Валхаллы”, напрочь забыв об Ингрид-Хильде-Бригитте-Анне-Фриде из шведского консульства и спустя двадцать пять минут была возле Жекиного дома в Купчине. Она ждала меня на скамейке у подъезда, сжавшись в комок. Светлый Жекин сарафан вымок от пота, а лицо — от слез. Она вцепилась в мою руку, больно оцарапав ладонь ногтями.

— Пойдем, — сказала я.

— Нет…. Подождем немного. Меня вырвет. Меня уже вырвало.

— Хорошо. А теперь объясни, что произошло. Ты ведь должна была вернуться в пятницу, а сейчас только среда…

— Ты хотела, чтобы я приехала в пятницу?.. Боже, боже… Я сама не знаю… Проснулась сегодня в пять утра. Нет, не проснулась… Села в кровати и поняла, что должна быть в Питере.

— Предчувствие?

— Нет… Нет… Я просто должна была приехать. Представляешь, если бы я вернулась в пятницу с детьми, и они бы увидели весь этот ужас…

— Ужас?

— Идем, — сказала Жека, и боль в ладони от ее ногтей стала невыносимой. — Он там. Идем, ты все увидишь сама.

Когда мы вошли в подъезд, решительность сразу же покинула Жеку. Мне пришлось волоком тащить ее по ступеням, она то и дело останавливалась и хваталась за перила. На третьем этаже ее снова вырвало.

— Черт возьми, — я даже рассердилась — на нее. — Держи себя в руках, Жека.

— Посмотрим, как ты будешь держать себя в руках, когда увидишь все это…

В квартиру она так и не зашла, осталась сидеть на лестничной площадке. Устав сражаться с ее страхами, я толкнула дверь и оказалась в прихожей, знакомой до последней мелочи: ботинки Лаврухи-младшего под вешалкой, куртка Катьки-младшей на вешалке, Жекина дубленка, мой плащ, ватник Снегиря…

Я сразу почувствовала запах. Нет, не запах разлагающегося тела, а запах самого Быкадорова. Адскую смесь, в которой первую скрипку играл кузнечик, раздавленный в пальцах. Я пошла на запах, мимо гостиной и детской — в Жекину спальню. Дверь была приоткрыта ровно настолько, насколько Жеке хватило сил приоткрыть ее. С внутренней стороны она была забаррикадирована трюмо, на котором Жека держала кремы от морщин, ватные шарики для снятия макияжа и полуистлевшую коробочку “Коко Шанель”.

Я протиснулась в узкую щель и оказалась в спальне.

Запах раздавленного кузнечика стал нестерпимым — в кресле против окна сидел Быкадоров.

Мертвый Быкадоров.

Комната поплыла у меня перед глазами: я видела его черную макушку, схваченную первым хрупким ледком седины (что с тобой, Быкадоров, ты изменил себе, седина так не вяжется со святым Себастьяном), его опущенные плечи, на которых я столько раз бывала распята, как на кресте. Я все еще не решалась взглянуть ему в лицо. Тело, вот что сбило меня с ног: оно не отпускало меня, даже мертвое.

Быкадоров был абсолютно голым. Ничего удивительного, если ты собираешься жить. Но для смерти можно было бы выбрать одежду попристойнее. Я коснулась плеча Быкадорова: оно было холодным, нет — прохладным. Никаких следов насилия, даже постельные баталии обходились ему дороже… Это успокоило меня, и я наконец-то решилась.

Его лицо, совсем незабытое, знакомое до последней поры и трещинки на губах, стало еще красивее. Нет, оно стало дьявольски красивым. Именно — дьявольски: в мертвых глазах поблескивал незнакомый мне потусторонний огонь. Я пошла вслед за этим огнем, по направлению взгляда, и уткнулась в батарею отопления… Нет, в то, что стояло у батареи.

Небольшая доска, старая картина, полустертое изображение.

Мое собственное изображение.

Голый мертвый Быкадоров смотрел на меня.

На секунду мне показалось, что я теряю сознание. Я села на краешек кровати: картина у батареи и тело Быкадорова раздирали меня на части.

Нет, конечно же, это была не я — во всяком случае, сходство было не таким пугающим, как могло показаться на первый взгляд. Только рыжие волосы и овал лица. И еще, пожалуй, глаза и чуть приподнятые кончики губ. Лоб был слишком высок, должно быть, подбрит, как у всех случайных моделей Лукаса Кранаха. Только одно я знала точно: этой вещи никогда не было в нашей жизни, она никогда не принадлежала нам — ни Жеки-ной квартире, ни моей галерее, ни мастерской Снегиря. Значит, ее принес Быкадоров. Принес, закрылся с ней в комнате, разделся догола и умер, глядя на нее.

Я заставила себя встать с кровати и подойти к окну. И коснуться картины. Она оказалась прохладной — такой же прохладной, как и плечо Быкадорова. Она не принадлежала не только этой квартире, но и этому веку, я сразу же определила это, недаром столько лет меня мурыжили в Академии художеств со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Как же она хороша, черт возьми! Даже несмотря на холод, идущий от нее. Я дотронулась до рыжих волос девушки и вскрикнула: мне показалась, что веки ее задрожали. И только тогда мне в нос ударил запах уже начавшей гнить плоти. Я в ужасе обернулась на тело Быкадорова. Еще минуту назад он был совершенен, теперь же я увидела трупные пятна, взрывающие его тело, расползающиеся по нему, как тараканы.

Оставаться в спальне было невыносимо. Я выскочила оттуда, в самый последний момент прихватив доску и с маху закинув ее на стенку, под коробку от радиотелефона “Панасоник”, к сломанным роликам Лаврухи-младшего: с подбритым лбом девушки я разберусь потом. Отдышавшись и волевым усилием подавив тошноту, я набрала номер милиции.

Из всей нашей троицы я слыла самой практичной.

* * *

Они не заставила себя долго ждать и приехали почти сразу. Еще до того, как я успела построить линию поведения и забрать с площадки Жеку.

Первым в квартиру протиснулся относительно молодой человек со строгим ежиком на голове и такой же строгой вертикальной морщиной между бровями. Казалось, ему совершенно плевать на жару: твидовый пиджак был абсолютно стерилен и даже не морщил под мышками. Следственная бригада занялась телом Быкадорова, а мы с твидовым пиджаком уединились на кухне.

— Капитан Марич. Кирилл Алексеевич, — представился твидовый пиджак.

— Соловьева. Екатерина Мстиславовна, — отчеканила я, с трудом подавляя желание рассказать строгому юноше всю свою биографию.

— Вы обнаружили труп?

— Нет. Труп обнаружила хозяйка.

— А вы не хозяйка?

— Я — подруга хозяйки.

— А где она сама? — Марич приподнял брови.

— На лестнице. Боюсь, она сейчас не в состоянии давать показания.

Марич посмотрел на меня неодобрительно, но оставил мое замечание без комментариев.

— Разберемся, — он щелкнул авторучкой. — Теперь вы. Вам знаком э-э… пострадавший?

— Да, — запираться было бессмысленно. — Его фамилия Быкадоров. Он бывший муж моей подруги.

И твой бывший любовник, Катя Соловьева. Но этого не стоит заносить в протокол

— Быкадоров. Странная фамилия….

Действительно странная, почему я раньше никогда не думала об этом? Помесь тореадора и быка, которые так и не смогли победить друг друга.

— Значит, труп обнаружила хозяйка. Вы зашли вместе с ней?

— Нет. Она позвонила мне, попросила приехать, сказала, что в квартире… — я сделала паузу, чтобы набрать воздуха, — что в квартире мертвое тело… Тело ее бывшего мужа.

И твоего бывшего любовника, Катя Соловьева. Тело, которое сводило тебя с ума, но этого не стоит заносить в протокол.

— А почему она позвонила вам? Почему сразу не обратилась в органы?

— Она была напугана, — я старательно подбирала слова, боясь предать Жеку: ведь я уже предала ее один раз. — Представьте себе, вы входите в квартиру и обнаруживаете своего бывшего мужа мертвым… Очевидно, у нее хватило сил только на один звонок, очевидно, ей хотелось, чтобы рядом с ней был близкий человек. Пока весь этот кошмар не закончится.

— Она позвонила, вы приехали, и… — Марич принялся грызть колпачок ручки, совсем по-детски: в пятом классе я тоже грызла ручку, корпя над математикой.

— …и сразу же позвонила вам, — соврала я.

— А в комнату вы не входили?

— Заглянула, — если уж начала врать, то ври до конца, только тогда ложь сложится во вдохновенную правдивую партитуру: фаготы, валторны, арфа и большой барабан.

— Значит, заглянули.

— Поняла, что Жека… Евгения, моя подруга, говорит правду, и сразу-же позвонила. Вы очень оперативно приехали.

Марич пропустил мою мелкую заискивающую лесть мимо ушей.

— Я так понял, что вашей подруги не было несколько дней.

— Она была с детьми на даче, под Зеленогорском. У нее двое детей. Вернулась сегодня днем… И вот, пожалуйста.

— Это дети э-э… потерпевшего? — Кирилл Алексеевич проявил недюжинную для капитанских звездочек смекалку.

— Да. Но Быкадоров оставил их еще до рождения. Он много лет с ними не живет.

— Как же он попал в квартиру?

Точно так же, как попал в квартиру ко мне, материализовался из воздуха, вот и все. Для тела Быкадорова не было преград, будь то стена панельного дома или кожа влюбленной женщины.

— Должно быть, у него был ключ, — будет лучше, если я оставлю свое скорбное знание при себе. — Сохранился с прошлых времен.

— У кого еще был ключ от квартиры?

Только у меня и у Лаврухи Снегиря, крестных папы и мамы двойняшек. Теперь крестная мама сидела перед капитаном Маричем, а крестный папа вот уже полтора месяца гнил в Псковской области, на реставрации какого-то храма. Почетная ссылка, если учесть, что до Псковской области Лавруха объездил пол-Европы и три месяца прокантовался в Мексике, изучая монументальное наследие Сикейроса [7]. Сикейроса он терпеть не, мог, но души не чаял в Латинской Америке. Именно оттуда он привез все свои баночки и патологическую любовь к латиноамериканцам.

— Ключ был у меня, — сказала я, умолчав о Лаврухе: не стоит впутывать его в эти неприятности. — Он и сейчас у меня.

— Ну да. Вы ведь близкая подруга… Дверь на кухню приоткрылась, и в проеме дверей показалась лохматая голова.

— Ты сильно удивишься, Кира, но, кажется, это тот самый парень, который наследил у Гольтмана в Павловске. За ним еще пара дел. На него уже была ориентировка.

— Скоро закончите? — ни один мускул не дрогнул на лице Марича.

— Не можем найти его одежду. Не голым же он сюда ввалился, в самом деле, — пророкотала голова и исчезла.

— Н-да… — Кирилл Алексеевич откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на меня. — Слышали? Не такой уж он безобидный, бывший муж вашей подруги. Вы кем работаете, Катерина Мстиславовна, что-то я запамятовал….

— Запамятовали спросить, — огрызнулась я. — У меня арт-галерея на Васильевском.

— Так-так, картинная галерея, — ручка Марича зацарапала по бумаге. — Очень интересно. Фамилия Гольтман вам о чем-нибудь говорит?

Единственный Гольтман, которого я знала, золотушный Ося из параллельного класса, счастливый обладатель коллекции марок по экстремальным видам спорта, уже много лет жил в Хайфе.

— Нет. Фамилия Гольтман ни о чем мне не говорит.

— Странно. Вы занимаетесь картинами, у вас галерея, и вы слыхом не слыхивали об Аркадии Аркадьевиче Гольтмане…

Черт возьми, ну конечно же, полгода назад, трясясь в метро, я подсмотрела это имя в газете у соседа по вагону, мрачно читавшего газету. Аркадий Аркадьевич Гольтман был заключен в черную траурную рамку. Друзья и близкие скорбят о безвременной кончине… Крупный коллекционер… Камеи, миниатюры и коллекция живописи барокко…

— Подождите… Это коллекционер, да? Живопись барокко.

— Вот видите, — Марич почти влюбленно посмотрел на меня. — А говорите, что не знаете.

— Но ведь он умер что-то около полугода назад. Я читала некролог.

— Он-то умер, а наследники живы-здоровы. Вернее, наследник. Иосиф Семенович, племянник покойного. Его обокрали неделю назад. Судя по всему, бывший муж вашей подруги принял в краже самое непосредственное участие.

— Я должна воздеть руки к небу? — нагло спросила я, злясь на себя, а еще больше — на Быкадорова. Ну конечно же, мой святой Себастьян был фартовым вором, разве что слепой не заметил бы этого. Только фартовый вор мог легко проникать в чужие квартиры, взламывать чужие сны и без всяких отмычек отпирать сердца влюбленных женщин… А кража магнитолы много лет назад была лишь детской шалостью. Потом Быкадоров подрос и решил заняться чем-то более серьезным и респектабельным.

— Совсем необязательно. Мне бы хотелось посетить вашу картинную галерею. Где, говорите, она находится?

— Васильевский остров, угол Среднего и Шестнадцатой линии. Я бываю там с десяти до пяти, кроме суббот и воскресений. Милости прошу. Может быть, выберете что-нибудь для жены. Или тещи. Если, конечно, вы не стеснены в средствах.

— Увы, — интимно осклабился Марич. — Боюсь, что карман не позволит. Наше единственное богатство — это наши головы.

— Не переживайте, капитан. Бедность не порок.

Марич не нравился мне все больше и больше, я видела этого человека насквозь. Я читала его мысли. Еще бы, похититель произведений искусс!ва и владелица картинной галереи, ночной воришка и дневная сбытчи-ца — премиленькая связка альпинистов, след в след, полное взаимопонимание. Он уже выстроил схему, которой будет придерживаться, это было видно по его глазам и в морщинке между бровями.

— А вы занятная девушка, — промурлыкал Кирилл Алексеевич.

— Это вы тоже внесете в протокол?

— Воздержусь. Распишитесь, пожалуйста, — он подсунул мне листок, и я, не глядя, подписала его. — Если вы нам понадобитесь, мы вас вызовем.

Марич легко поднялся со стула, прошелся по кухне и выглянул в коридор.

— Пригласите хозяйку, — властно приказал он отирающемуся у входной двери участковому. — Она на лестнице.

— Может быть, не стоит? — я попыталась остановить капитана.

— Что стоит, а что нет, решаю я.

Решаешь ты, черт бы тебя побрал.

Я вышла из кухни со стаканом воды и отправилась на лестницу, где, всеми забытая, все еще сидела Жека. Отстранив неповоротливого участкового, я склонилась над ней.

— Ну, ты как?

— Могло быть и лучше, — зубы Жеки застучали о край стакана. — Забери меня отсюда… Я не могу…

— Конечно. Вы пока поживете у меня. Ты и Лавруха с Катькой, когда вернутся. Сегодня же позвоним Снегирю…. Сейчас с тобой побеседует один хмырь, и мы поедем домой…

Отдав Жеку на растерзание Маричу, я осталась в коридоре. И спустя несколько минут из коротких реплик оперативников воссоздала относительно цельную картину происшедшего.

Быкадоров умер предположительно около полутора суток назад (более точное время установит вскрытие), предположительно от инфаркта (более точную причину установит вскрытие). Никаких следов насильственной смерти. Никаких следов одежды. Ситуация достаточно ясна, дело можно сдавать в архив.

Но никто не знал больше, чем знала я.

Картина, лежащая под коробкой от радиотелефона, рядом со сломанными роликами Лаврухи-младшего. Рыжеволосая девушка, так пугающе похожая на меня.

Я еще могла сказать о картине капитану Маричу, но так и не сделала этого.

Потом я часто спрашивала себя — почему же я не сделала этого? Только ли потому, что капитан сразу же заподозрил в сообщничестве владелицу картинной галереи? Или я просто захотела еще раз взглянуть в подрагивающие веки девушки?..

Как бы то ни было, я промолчала, я передвинула фигуру и сделала второй ход…

* * *

Через четыре часа мы уже были на Васильевском. Капитан Марич, вислоусый участковый у порога квартиры и свора оперативников — весь раскаленный ужас раскаленного июльского дня был позади. Быкадорова отвезли в морг, млеющие от неожиданной причастности к смерти понятые разошлись по домам, а в большой холщовой сумке, между Жекиной ночной рубашкой и пижамкой Катьки-младшей лежала картина. Я сама собирала баулы, совала в них вещи, которые могли бы пригодиться Жеке и ребятам на первое время, — и не нашла ни одной тряпки, принадлежащей Быкадорову. Похоже, он действительно проник в квартиру голым. Это не укладывалось в моей голове, но было не самым странным обстоятельством. Совсем другое беспокоило меня. И это другое требовало от меня бесстрашия. А сейчас слишком жарко для бесстрашия.

Ночью, когда спадет зной, — только тогда я смогу позволить себе быть бесстрашной.

Я волочила за собой вконец измотанную Жеку и думала о Быкадорове. Я любила его, я действительно его любила, я могла бы подтвердить это под любой присягой, не боясь быть уличенной в лжесвидетельстве. Почему же его смерть не произвела на меня никакого впечатления? Даже в смерти какого-нибудь ручного скворца я приняла бы большее участие. Отрывающиеся от блузки пуговицы, сны в ночь с пятницы на субботу, ощетинившиеся от страсти волосы на затылке, вздыбившиеся ресницы, опрокинутые зрачки — порнография ближнего боя, которая попахивала кофейными зернами, — ведь все это было со мной. Ради него я предавала и готова была предать еще не раз, только бы окунуться в его тело. И вот теперь он мертв — и это не имеет для меня никакого значения.

Я свободна.

Впервые за последние шесть лет я поняла, что свободна. Ключи от одиночной камеры моих страстей все это время находились в бездонных карманах Быкадорова. Теперь тюремщик мертв, и я могу выйти на свободу.

В ближайшем ночнике с прозаическим названием “Костыль” мы купили литровую бутылку водки и банку херсонских килек в томате — последний салют мужу, отцу и любовнику, прощальный залп из тридцати трех стволов: Быкадоров оценил бы этот жест.

После второй рюмки Жека разрыдалась, а после четвертой я попросила у нее прощения.

— Ну вот, — сказала мне Жека. — Вот мы и освободились.

Судя по всему, ее одиночная камера находилась рядом с моей.

— Я люблю тебя, Катька… И дети тебя любят. Обещай мне, что ты никогда о нем не вспомнишь.

— Я уже обещала тебе… Три года назад.

— Да… А теперь пообещай еще раз.

Я еще раз пообещала, уложила вдрызг пьяную Жеку в кровать и отправилась звонить Снегирю в Опочку Псковской области. Он сунул мне номер телефона на вокзале, когда мы с Жекой провожали его. Я не думала, что мне придется воспользоваться этим телефоном, много чести для Снегиря. И вот теперь я накручиваю диск, чтобы сообщить ему о смерти “Святого Себастьяна”.

Сонный Лавруха не сразу понял, о чем я говорю ему, но когда понял — среагировал мгновенно.

— Сукин сын! Интересно, почему он приперся к Жеке, а не к тебе? Ведь ты же была последней в списке… Младшей любимой женой.

— Думаю, что последней была далеко не я, но сейчас это не имеет никакого значения. Когда ты сможешь приехать?

— Когда?..

Я представила себе, как Лавруха в раздумье почесывает теплую от сна и еще плохо соображающую задницу.

— Приезжай, Жеке нужен курс реабилитации.

— А тебе?

— Я в порядке.

— Подозревал, что все искусствоведы — бездушные циники… Ладно, в ближайшие три дня объявлюсь.

— Два, — поправила Лавруху я.

— Хорошо, — зевнул он и отключился.

Положив трубку, я прикрыла спящую Жеку простыней. Два часа, огрызок белой ночи, ни то, ни се, — но самое время для бесстрашия. Холщовая сумка с картиной, слишком уж небрежно брошенная в прихожей, манила меня. Я с трудом поборола искушение, допила остатки водки, вернулась в комнату, устроилась в Жекиных ногах.

И заснула.

А проснулась оттого, что в коридоре отчаянно выл Пупик, а Жека отчаянно трясла меня за плечо.

— Катька, — придушенным голосом прошептала Жека. — Чего это он, Катька?

— Не знаю… Кошку хочет, — брякнула я первое, что пришло на ум.

— Какую кошку, он же кастрат!..

— Мало ли, может, фантомные боли…

— Пойди успокой его, Катька. Иначе я с ума сойду… Господи, голова раскалывается…

За плотно прикрытой стеклянной дверью бродили предрассветные тени, предрассветные шорохи и вздохи. Я вдруг вспомнила девушку с картины — мгновенный взмах ее ресниц — взмах, который легко мог переполошить стаю голубей и заставить их подняться в бледное небо….

— Катька!.. Уйми его, пожалуйста. Все еще плохо соображая, я отправилась в коридор. Пупик сидел возле сумки и издавал горлом утробные звуки. Я погладила его по спине.

— Какого черта, Пупий Саллюстий Муциан?! Кот сразу же перестал ныть и уставился на меня.

— Идем, задам тебе корму, раз уж проснулась… Гад ты, Пупик!

На кухне я призывно потрясла коробкой с сухим кормом, но Пупик даже не подумал выдвинуться в сторону своего блюдца. Он по-прежнему сидел в коридоре и вертел головой — в мою сторону и в сторону сумки. Он выбирал и никак не мог сделать выбор.

Давно пора это сделать.

Присев рядом с Пупиком, я открыла сумку, вытащила пижаму Катьки-младшей и коснулась рукой картины. И тотчас же отдернула пальцы.

Поверхность картины была живой.

Прохладной и податливой, как кожа. Как плечо Быкадорова, о котором я поклялась не вспоминать до конца дней своих.

Похоже, нужно убираться из этого города, где даже ночи толком не бывает: так, стоячая вода в каналах, потерянные души в колодцах дворов и выщербленный парапет…

Пупик неожиданно успокоился, переложив всю ответственность на меня, и, тряся хвостом, отправился к своим сухарям. Я же, здраво рассудив, что картина может подождать до утра, вернулась в комнату и снова улеглась в Жекиных ногах. Спать больше не хотелось, и я принялась размышлять о событиях вчерашнего дня. Стройной картины не получилось, а вопросов оказалось гораздо больше, чем ответов.

Почему Быкадоров отправился умирать к Жеке?

Почему он сидел в кресле совершенно голый и где одежда, в которой он пришел?

Откуда эта картина? Здесь я поставила осторожный плюс, воспользовавшись информацией, которую получила от Марича: скорее всего Быкадоров просто умыкнул ее.

Кто эта девушка?

Он умер от инфаркта, пышущий здоровьем Быкадоров. Вряд ли он вообще знал, где у него сердце, да и все остальное тоже: никаких изъянов, не организм, а коллекция безупречно работающих узлов и соединений. И все же он умер. Почему?

И почему он смотрел на картину, когда сердце отказало ему? Или сердце отказало Быкадорову, потому что он смотрел на картину?

Я поежилась, но тотчас же заставила себя вспомнить о собственной практичности. Я не дам вовлечь себя в мистическую бойню, я буду обороняться всеми доступными мне средствами. И все же, все же… Мертвый Быкадоров был совершенен, когда я нашла его. Он, казавшийся восхитительно живым, собственноручно сопроводил меня к картине, следуя всем указателям. Он сам был указателем. И как только я обнаружила рыжеволосую девушку у батареи, его миссия была выполнена. Смерть вернулась к своим обязанностям, и тело Быкадорова стало расползаться на глазах.

Кого он ждал? Кого хотели увидеть его мертвые глаза? И почему он придвинул к двери трюмо? Не для того же, в самом деле, чтобы защититься от кого-то. Хлипкое трюмо — слишком ненадежная преграда, даже Жека легко с ним справилась…

Ненавижу этот город. Ненавижу ночные смутные мысли.

С моей холодной рассудительностью нужно переквалифицироваться в алеуты и осесть где-нибудь на Аляске.

…Жека разбудила меня в час. В руках она держала доску.

— Откуда это? — спросила она.

— Из твоей квартиры. Она лежала на стенке, вот я ее и прихватила.

— Это не моя картина.

— Понятное дело, не твоя. Стиль не тот. Слишком мрачно для такой светлой личности, как ты.

— Прекрати издеваться! Откуда эта картина?

— Не знаю. Она стояла в комнате, когда я нашла Быка… — вспомнив о клятве, я умолкла.

— Почему ты ее не отдала?!

— Не знаю, — честно призналась я.

— Потому что она похожа на тебя, да?

— Ты тоже это заметила?

— Любой бы заметил! — в блекло-голубых глазах Жеки промелькнула некрасиво состарившаяся ревность. — Является в мой дом с твоим портретом и подыхает. А мне — расхлебывай.

— Жека, Жека! О чем ты говоришь? В любом случае — это не мой портрет… Доске не меньше двухсот лет. Это так, навскидку. Я думаю, даже больше.

— Правда? — Жека успокоилась и принялась рассматривать картину. Я присоединилась к ней. Несколько минут мы глазели на доску в полном молчании.

Теперь, при свете дня, портрет больше не производил мистического впечатления. Отличная работа старого мастера, только и всего. Или более поздняя стилизация под старых мастеров, но тоже отличная. Едва заметные брови девушки были удивленно приподняты, а глаза — широко распахнуты. Солнечный луч упал на картину, и в глазах девушки вдруг мелькнул тот самый потусторонний огонь, который я уже видела в застывших глазах Быкадорова.

— Что скажешь? — тихо спросила я у Жеки.

— Знаешь, мне кажется, что это очень ценная картина. Только я к ней не подойду…

— О господи, — я придвинулась к картине и принялась сосредоточенно изучать ее поверхность. — Меньше нужно Стивена Кинга читать. Тем более на ночь.

Никаких следов подписи; ничего, что указывало бы на авторство. Фигура девушки была скрыта белой мантией, сквозь огненно-рыжие волосы проглядывали крошечные стилизованные звезды — я насчитала их двенадцать. В правом нижнем углу картины, почти скрытый складками мантии, покоился лунный серп. Его пересекала полустертая латинская надпись: мне удалось разобрать только несколько слов: “…amica mea, et macula non…” Я развернула доску: тыльная поверхность была размашисто закрашена маслом. Толстый слой краски так потемнел от времени, что определить ее истинный цвет было невозможно.

— Что ты собираешься с ней делать? — спросила у меня Жека.

— Для начала дождемся Лавруху. Он ведь у нас крупный специалист по реставрационным работам. Определим, что это за картина и кому она принадлежит. А потом видно будет.

— Ты авантюристка, — Жека завистливо вздохнула. — И кончишь жизнь в Крестах. Учти, если твоя задница запылает, я от тебя отрекусь. Мне еще надо детей на ноги поставить… Ты ведь не хочешь ее присвоить, Катька?

— Конечно, нет. Просто…

Договорить я не успела. За окном раздался страшный грохот и чихание мотора. Это чихание я отличила бы от тысяч других: во двор торжественно въехал старенький снегиревский “Москвич”.

* * *

Снегирь ввалился в квартиру с целым коробом давленой земляники и бутылью мутного самогона. От него за версту несло сухими сосновыми иголками, смолой и олифой. Русые пряди Лаврухи выгорели, а лицо приобрело кирпичный оттенок.

— Ну, как вы здесь, бедные мои сиротки? — зычно спросил он, сгребая нас в охапку.

— Отвратительно, — пропищала Жека.

— А где мальцы? Я им подарочки привез.

Снегирь, обожавший Лавруху-младшего, заваливал его подарками — глупыми и совершенно ни к чему не применимыми: керамическими свистульками (мини-козлы, произведенные все тем же Адиком Ованесовым), беличьими кистями и тюбиками с красками Верхом изобретательности Снегиря был выточенный из дерева пистолет, который был отвергнут Лаврухой-младшим по причине морально устаревшей конструкции.

— У нас для тебя тоже подарочек, — сказала я Снегирю.

— Я в курсе. Ну что ж, как говорится, ничто не вечно под луной. Выпьем по этому поводу, девки!

— Подожди. Сначала ты должен посмотреть на одну вещицу… — я взяла Лавруху за руку и отправилась с ним в комнату, где стояла картина.

Она произвела на Снегиря совершенно убийственное впечатление. Несколько минут Снегирь вертел головой, переводя взгляд с меня на рыжеволосую девушку.

— Что скажешь?

— Фантастика, — Снегирь шумно вздохнул и тряхнул выгоревшими волосами. — Вот и не верь после этого в переселение душ.

— Оставим портретное сходство. Что ты скажешь о картине?

Лавруха осторожно взял доску в руки и пристроился возле окна.

— Откуда она у вас? — спросил наконец он.

— Это имеет значение?

— Думаю, да, — Лавруха поцокал языком.

— Он ее принес, — Жека старательно избегала имени Быкадорова. — Катька нашла картину рядом с ним.

— А он где ее взял?

— Теперь не спросишь, — вздохнула Жека.

— А ты что о ней думаешь, искусствовед хренов? — обратился Лавруха ко мне.

— Ну, не знаю…. Судя по манере письма — очень поздняя немецкая готика. Или кто-то из голландцев. Или более поздняя удачная стилизация.

— Да ты с ума сошла! — возмутилась чересчур восприимчивая к красоте Жека. — Какая стилизация? Я такого даже у Кранаха не видела… Это же настоящий шедевр…

— Слышишь, Катька! — Лавруха подмигнул мне. — Ты у нас шедевр. Выйдешь за меня замуж?

— Скотина ты, Снегирь, — надулась Жека. — Ты же мне предлагал! Еще в мае, забыл, что ли?

— Девки, я вас обеих люблю. Предлагаю жить гаремом. Тем более что евнух у нас уже есть, — Лавруха погладил Пупика, взобравшегося к нему на колени.

Я даже не успела удивиться этому (Пупик не особенно жаловал Снегиря), когда поняла, что вовсе не Лавруха интересовал моего кота: картина, вот что влекло его. Почище валерьянки и псевдомясных шариков. Вернее, девушка, изображенная на картине. Пупик выгнул спину и потерся о доску.

— И ты туда же, ценитель! — Лавруха покачал головой и снова уставился на картину. — А в общем, Жека права: это действительно шедевр.

— Я засяду за каталоги. А ты проведи спектральный анализ, — сказала я Лаврухе. — Может быть, удастся установить время написания. И потом, эта надпись… Стоит сфотографировать картину в инфракрасных лучах. Глядишь, и автор всплывет. Ты же реставратор, Лавруха, у тебя связи.

— Ты знаешь, сколько все это будет стоить? Учти, у меня только две пары штанов…

— Я почти продала твое “Зимнее утро”, — обнадежила я Лавруху.

— И кто этот сумасшедший? — Лавруха шарил глазами по картине, он вовсе не собирался с ней расставаться.

— Не сумасшедший, а сумасшедшая. Шведка из консульства.

— Что ты говоришь? Хорошенькая?

— Где ты видел хорошеньких шведок, скажи мне на милость!

Только сейчас я вспомнила о вчерашней несостоявшейся покупке; нужно отзвониться белокурой бестии, проблеять что-то типа “зоггу” и все-таки втюхать “Зимнее утро”, пока не спала жара. Мы получим хоть какие-то деньги для работы над доской, а там видно будет.

Я поделилась с Лаврухой своими планами относительно картины, но тут снова вмешалась Жека.

— Лучше будет, если вы все-таки скажете о ней этому капитану… А вдруг она краденая?

В том, что она была краденой, я не сомневалась ни секунды. Покойный А.А. Гольтман дышал мне в спину. Но расстаться с картиной вот так, за здорово живешь, даже не попытавшись ничего узнать о ней, я просто не могла. И потом, это удивительное портретное сходство…. Почему рыжеволосая женщина так похожа на меня? Все эти “почему” позвякивали, как китайские колокольчики на сквозняке.

— Никто не собирается ее присваивать, Жека. Такую вещь просто нельзя присвоить. Но выяснить, что это такое, мы просто обязаны.

— Я в этом не участвую. И вообще возвращаюсь на дачу, к детям. У меня нервный стресс.

— Сделаем так, Евгения, — наш единственный мужчина оторвался наконец от доски и взял бразды правления в свои руки. — Сейчас я отвезу тебя в Зеленогорск, потом займусь картиной.

— А я попытаюсь выделить фрекен, — весело закончила я и повернулась к Лаврухе:

— Ты не против, если мы вобьем в эту рыжую прелестницу твой гонорар?

— Ты ведь и так все уже решила, Кэт.

— Авантюристка, — снова заклеймила меня Жека.

…Проводив Жеку и Снегиря до машины, я вернулась домой и набрала номер шведки. Буря и натиск, вот что срабатывает в таких случаях. Плачущим голосом, который делал мой английский неотразимым, я сообщила атташе по культуре, что трагические обстоятельства помешали мне продать картину вчера, но если фрекен не возражает и все еще готова…

Фрекен не возражала. Она все еще была готова.

Мы договорились встретиться в галерее через полтора часа. Умиротворенная этим известием, я отправилась в ванную: до “Валхаллы” десять минут прогулочным шагом, и у меня есть время, чтобы смыть с себя вчерашнее и подумать о завтрашнем.

Погрузив тело в теплую воду, я закрыла глаза. Каталоги. Нужно пересмотреть все известные каталоги на предмет идентификации стиля. В том, что это кто-то из немцев или голландцев, я почти не сомневалась, но такого смелого, такого раскованного письма я не видела ни у кого. Даже тайно любимый мной Рогир ван дер Вейден [8] остался далеко за бортом. Даже Лукас Кранах… Жека права. Это действительно шедевр. Даже в том плачевном виде, в котором он пребывает.

Я вдруг подумала о покойном коллекционере из Павловска. И о некрологе, подсмотренном мной в метро. Трагически погиб. Кажется, там была именно эта фраза. Черт возьми, можно ли считать смерть Быкадорова трагической гибелью? И почему я решила, что картина как-то связана с Гольтманом? Ведь он коллекционировал живопись барокко, а это совсем другие имена….

Я отогнала мысли о коллекционере, я спустила их в воронку вместе с уходящей водой, насухо вытерлась и спустя полчаса уже подходила к “Валхалле”. Доска лежала в полиэтиленовом пакете, завернутая в наволочку: я просто не могла расстаться с картиной, это становилось похожим на тихое помешательство.

…Первым, кого я увидела, был капитан Марич. Я наткнулась на него возле книжного магазина “Недра”, куда периодически заходила поглазеть на альбомы по живописи. И поздороваться с милой молоденькой продавщицей, которая в знак особого расположения иногда пускала меня за прилавок.

— Добрый день, Катерина Мстиславовна, — вежливо поздоровался Марич. — Опаздываете.

Только тебя здесь не хватало, подумала я и инстинктивно прижала к себе пакет с картиной.

— Сами понимаете, — хмуро сказала я. — Трудно прийти в себя после вчерашнего.

— Вам помочь? — предупредительная лапа капитана потянулась к пакету.

— Ничего, мне не тяжело, — я отпрянула от Марича, как от паука-сенокосца.

— Как себя чувствует ваша подруга?

— Более-менее. Она уехала к детям, в Зеленогорск.

Ведь никакого уголовного дела не возбуждено, насколько я понимаю?

— Правильно понимаете. У меня к вам будет несколько вопросов. Я насторожилась.

— Для этого не обязательно было тащиться сюда в такую жару. Могли бы известить меня повесткой.

— Я предпочитаю неформальное общение.

Конечно, ты предпочитаешь неформальное общение, никаких следов тяжкой милицейской работы на лице. При известной доле воображения тебя можно принять за какого-нибудь бизнесмена средней руки с обязательным набором из подержанного “Фольксвагена”, ботинок “Саламандра” и отдыха где-нибудь в пролетарской Анталии…

Под неусыпным оком Марича я отперла двери галереи.

Для того чтобы осмотреть ее, Маричу хватило двух минут. Пока он знакомился с экспозицией, я успела сунуть пакет в ящик стола и запереть его на ключ.

— Н-да, — вынес свой вердикт Марич, меланхолично барабаня пальцами по одному из ованесовских козлов. — Не Эрмитаж.

— Вы разбираетесь в живописи?

— Нельзя сказать, что разбираюсь. Это все питерские художники, да?

Вернее, питерский художник. Лаврентий Снегирь, мастер незамысловатых пейзажей и даже не член Союза.

— Да, это все питерские художники, — надменносказала я.

— Мне нравится Рубенс. А вам?

— Вы ведь не за этим сюда пришли, правда? Марич сделал вид, что пропустил мое замечание мимо ушей.

— Кстати, о Рубенсе. У покойного Аркадия Аркадьевича было несколько рисунков Рубенса. Большая историческая ценность.

— Счастливчик.

— Так вот, рисунки среди прочего похитили неделю назад, я говорил вам. Одним из похитителей, и это теперь установлено, был бывший муж вашей подруги.

Ты должна держать себя в руках, Кэт. Я опустила руку в карман платья и нащупала ключ от ящика стола. Это придало мне уверенности.

— И вы решили, что они могут всплыть в моей картинной галерее? Это просто абсурд, капитан, вы должны понимать, что художественные ценности такого уровня через никому не известную нищую галерею не продашь. Разве что где-нибудь на “Сотбисе”, и то как минимум год спустя.

— Вы полагаете?

— Не держите меня за дуру.

— Да нет, — Марич тотчас же пошел на попятный. — Я не подозреваю вас…

— Слава богу.

— Тем более что почти все похищенное мы нашли. И грабителей задержали по горячим следам. Скрыться удалось только господину Быкадорову.

— Ненадолго, — я цинично выгнула губы. — Рубенс вернулся к законному владельцу?

— Да.

— Вы сказали — “почти все похищенное”, — я все-таки не удержалась, жгучее любопытство накрыло меня волной. — Значит, было еще что-то, чего найти не удалось?

— Ну, это мелочи. Пара миниатюр и витражный проект ван Альста [9]… Две работы без указания авторства. Задержанные сообщили, что все это осталось у покойного господина Быкадорова.

Ни слова о доске, хотя она вполне может проходить под термином “работа без указания авторства”. И все же я воспрянула духом.

— Во-первых, ван Альст — это не мелочь, а весьма почитаемый живописец. И во-вторых, проще всего валить на покойника. Потрясите ваших задержанных.

— Да, может быть, вы и правы. Но дело в том, что задержанные еще не знали тогда, что господин Быкадоров умер.

— Чего вы от меня хотите, капитан?

— Я подумал…

— Знаю я, о чем вы подумали. Вы ищете связь между картинной галереей и похищением. Ее нет, Кирилл Алексеевич. Через мою картинную галерею подобные вещи реализовать невозможно. Последний раз я видела Быкадорова три года назад. И никогда не знала, чем он занимается. Надеюсь, мое незнание не будет преследоваться в уголовном порядке?

— Вот как? — Марич улыбнулся своей иезуитской, хорошо поставленной улыбкой и с треском захлопнул мышеловку. — Значит, три года назад, говорите? А ваша подруга — его бывшая жена — утверждает, что последний раз видела своего покойного мужа шесть лет назад. Значит, вы встречались с ним помимо его жены?

Ни один мускул не дрогнул на моем лице, когда я ляпнула первое, что пришло мне в голову.

— Ну, встречались помимо жены, — это сильно сказано. Так, увиделись случайно на трамвайной остановке. Привет-привет, вот и все.

Марич скорбно приподнял брови. Нет, я тебе не по зубам, капитан! От дальнейших расспросов меня спасла пришедшая за картиной шведка.

— Извините, у меня посетитель, Кирилл Алексеевич, — ангельским голосом сказала я. — Была бы рада вам помочь, но…

— Да, конечно, я понимаю. Всего доброго, — униженный и оскорбленный Марич побрел к выходу, а я занялась Ингрид-Хильдой-Бригиттой-Анной-Фридой.

Я извинилась за вчерашнее и поведала ей душераздирающую историю о кончине автора “Зимнего утра”. Он умер вчера, погиб в автомобильной катастрофе, “a motor car is off the road” [10]. Прости меня, Снегирь, живи сто лет, но смерть художника хороша только тем, что дает ему дополнительные козыри, смерть художника — еще одна разновидность скандала, и только она способна оживить угасший было интерес… Шведка оказалась не по-шведски впечатлительной и тотчас же отложила еще две снегиревские картины. Спустя двадцать минут я неожиданно оказалась счастливой обладательницей полутора тысяч долларов. Этого хватит на первоначальное исследование картины.

Со времени отъезда Жеки и Снегиря в Зеленогорск прошло два с половиной часа. Даже учитывая преклонный возраст “Москвича” и время на лобзание двойняшек, можно предположить, что Лавруха объявится в Питере в ближайший час. Я хорошо знала его, он не станет задерживаться, потому что его ждет картина. Он очарован ею так же, как и я. Он не станет терять времени… Нужно возвращаться домой и спокойно дожидаться Лавруху. Я вытащила пакет с картиной из ящика стола, направилась к выходу…

И снова столкнулась с Маричем. Из галереи он так и не ушел.

Черт бы тебя побрал, дашь ты мне покой или нет?

— Ну? — я была больше не в состоянии изображать любезность. — Что еще не слава богу?

— Я думал, вы поинтересуетесь судьбой покойного.

— Я уже поинтересовалась судьбой покойного, — это была чистая правда: бригада, увозившая Быкадоро-ва в морг, сообщила мне, что он будет сожжен и похоронен в городском колумбарии, если, конечно, родственники не возражают. Я не возражала и даже уточнила, куда можно внести деньги.

— А ваша подруга?

— Вряд ли она будет на похоронах.

— А вы?

— Я буду.

Уж не отправишься ли ты на похороны, чтобы убедиться, что Быкадоров ничего не унес с собой в могилу?…

— Я вот что хотел сказать, Катерина Мстиславовна, — Марич опустил глаза, и морщинка между бровями предательски дрогнула. — Может быть, мы выпьем с вами кофе где-нибудь, если вы не возражаете?

— В другой раз, Кирилл Алексеевич, — сказала я, искренне надеясь, что никакого другого раза не будет. — Сейчас начало шестого, галерея закрыта. Я больше вас не задерживаю.

Стараясь сохранять спокойствие и нести пакет как можно беспечнее, я закрыла галерею.

— Я провожу вас, — положительно, Марич никак не мог расстаться со мной.

— Не стоит. Я живу недалеко, за углом. Я ускорила шаг, давая понять незадачливому капитану, что аудиенция закончена.

— Еще один вопрос, Катерина Мстиславовна… Это ваш натуральный цвет? Я даже опешила.

— Какой цвет?

— Цвет волос, я имею в виду… Никогда не видел таких рыжих волос…

— Бедняжка, ничего-то вы не видели, — я не удержалась от шпильки. — Это мой натуральный цвет, капитан…

* * *

Похороны были назначены на два.

За полчаса до церемонии мы со Снегирем уже мчались по проспекту Непокоренных в сторону городского колумбария. На почти идеальной, недавно реконструированной трассе Лаврухин “Москвич” выжимал восемьдесят.

— Н-да, — глубокомысленно заметил Лавруха, переключая скорости. — О времена, о нравы! Единственная приличная дорога в городе, и та — в крематорий.

Вчера, вернувшись из Зеленогорска, он ухватился за картину и больше с ней не расставался. Он обзвонил нескольких своих приятелей, серьезно занимавшихся реставрацией, и договорился об экспертизе. Вечер прошел без происшествий, если не считать демарша Пупика, который наотрез отказался расставаться с доской. Кот ходил вокруг картины кругами, пытался потереться об нее и лишний раз лизнуть поверхность.

— Изменник! — прикрикнула я на Пупика.

— Ничего не поделаешь, ваши отношения никогда не были гладкими. — Некоторое количество самогона, влитого в глотку, сделало Лавруху философичным. — Ты ведь тоже многое себе позволяла…

— Лавруха!

— Я только хотел сказать, что и коты имеют право на адюльтер.

— Ценная мысль… Сколько займет экспертиза, ты как думаешь?

— Первоначальная — несколько дней от силы. Что ты собираешься предпринимать, Кэт? Не выставишь же ты ее в “Валхалле” в самом деле?

Снегиревский пассаж о галерее заставил меня вспомнить визит Марича. Я рассказала о Мариче Лаврухе, и это привело его в мрачное расположение духа.

— Не нравится мне, что он возле нас крутится.

— Ничего удивительного, — я даже не знала, кого хочу убедить больше: Лавруху или саму себя. — Он просто расследует обстоятельства дела, только и всего.

— Вот именно. Только какого дела?

— О смерти….

— Но ты же сама сказала, что со смертью как раз все ясно: безвременная-кончина, обширный инфаркт. Что-то здесь не то.

Я и сама знала, что не то… И потом — фраза Марича о нескольких работах, авторство которых не установлено. И его замечание насчет моих рыжих волос… Гольтман был крупным коллекционером, значит, не следует исключать того, что его коллекция описана и снабжена каталогом. И если доска действительно принадлежала Аркадию Аркадьевичу, то сохранилось и ее описание. И, возможно, фотография. Марич мог видеть эту фотографию, а мое сходство с написанной девушкой просто неприлично…. Засветив картину, мы с Лаврухой обязательно подставимся и, взявшись за руки, сразу же вольемся в ряды соучастников грабежа.

— А может, ты ему просто понравилась как женщина? — высказал осторожное предположение Лавруха.

— Не смеши меня, Лаврентий!

— Отчего же? Ты еще о-го-го, рыжая-бесстыжая….

— Оставим мои прелести в покое.

— Слушай, а может, Жека права? Ну ее, эту картину… Отдадим ее в надежные руки родной милиции.

Я посмотрела на Лавруху так, как будто видела его впервые.

— Сейчас это невозможно. Ну как ты представляешь себе сцену передачи? “Извините, товарищ капитан, рядом с телом была картина, но я как-то совсем о ней забыла. А теперь случайно вспомнила… Горю желанием передать ее правосудию…”

— Почему бы и нет?

— Я не могу, — честно призналась я и наклонилась к Снегирю. — Ты ведь и сам не можешь, правда? Не так часто в руки простых смертных попадают загадочные вещи подобного уровня… И вдруг нам удастся установить авторство…

— Давай рассуждать здраво, Кэт. Если эта картина принадлежала крутому мэну из Павловска, он наверняка тоже занимался ее экспертизой…

— Еще не факт. А вдруг это подлинник? Ты представляешь себе, сколько он может стоить?..

— Тогда это просто хищение в особо крупных размерах… Ты будешь великолепно смотреться в зале суда.

— Короче, Лавруха, — нытье Снегиря стало утомлять меня. — Ты со мной или нет?

— С тобой, — Снегирь вздохнул. — Жека права: ты авантюристка.

Больше к вопросу о законности наших действий мы не возвращались. По дороге в крематорий Лавруха сказал мне, что картина благополучно отдана на экспертизу, в надежные руки Вани Бергмана, закадычного снегиревского дружка. Бергман проводил исследования нескольких картин для Эрмитажа и слыл крупным специалистом в области реставрации.

…Церемония прощания с Быкадоровым прошла скромно. Кроме меня и Лаврухи, в зале оказался лишь представитель социальной службы, совсем не густо для такой феерической личности, как Быкадоров. Я подумала о его теле, которое так хорошо знала и которое лижут сейчас языки равнодушного пламени, — ничего себе, последнее объятие… На секунду мне стало муторно, и я оперлась о руку Снегиря.

— Здравствуйте, — услышала я за своей спиной тихий голос.

Ну конечно же, Марич, что-то давно его не было!

— Вы не даете мне соскучиться по вас, капитан, — сквозь зубы процедила я. — Хотя бы сегодня могли оставить меня в покое.

— Долг службы, — и здесь вывернулся Марич. — Вы не представили меня своему спутнику.

— Лаврентий Снегирь, — с достоинством произнес Лавруха. — Художник.

— Вот как? А ваша очаровательная спутница вчера вас похоронила, — тотчас же сдал меня капитан: очевидно, он подслушал мой .трогательный спич перед шведкой в галерее. Что ж, хотя бы английский он знает. Очко в пользу Кирилла Алексеевича.

— Что вы говорите? — Лавруха нежно погладил меня по щеке.

— Пришлось, — покаялась я. — Ты же знаешь, как любят художников после их смерти. Иначе я не сбагрила бы ей три картины.

— Она у нас большая затейница, — в голосе Снегиря послышалось одобрение.

— Я вижу… Не очень-то вы разборчивы в средствах, Катерина Мстиславовна.

Что есть, то есть, капитан. Но это вполне укладывается в вашу схему. Я уже заклеймена, как мелкая прохиндейка и мошенница…

Спустя час урна с прахом Быкадорова была установлена в крошечном отсеке, и мы, в молчании постояв возле нее несколько минут, направились к выходу.

— Вы не подбросите меня до центра? — спросил Марич, не отстававший от нас ни на шаг.

— С удовольствием, — Лавруха, в отличие от меня, был сама любезность. — Вам в какое место?

— На Литейный.

— На Литейный, четыре? — уточнил Лавруха.

— Да, если можно.

На Литейном, четыре, располагалось главное управление ФСБ. Кроткий агнец капитан Марич оказался серьезным человеком. Гораздо более серьезным, чем могло показаться на первый взгляд. Но на это обстоятельство мне было совершенно наплевать. Сейчас мне было наплевать на все, кроме картины. Угнездившись в машине, я демонстративно врубила магнитолу. В динамиках сразу же заворочался последний хит Лаврухиной любимицы Алсу, и капитан поморщился: похоже, он не любил попе, даже высококлассный.

…На прощание Марич поцеловал мне руку.

— Хотелось бы подольше не видеть вас, капитан, — сказала я.

— Боюсь, мы еще встретимся, и не раз, — с достоинством парировал Кирилл Алексеевич. — Интуиция никогда еще меня не подводила….

— Тогда передавайте ей привет. Мы остались одни. Лавруха подогнал “москвичок” к тротуару, включил аварийку и нервно закурил.

— Интересно, как и когда тебя угораздило так ему не понравиться? — спросил Лавруха.

— У нас было некоторое количество времени… А в общем, я и сама ума не приложу. Ты думаешь, это может как-то на нас отразиться?

— Я, конечно, не Господь Бог, и даже не искусствовед, но одно я знаю точно: вокруг больших полотен всегда идет большая игра. Особенно если они не находятся под защитой государства.

— Ты решил соскочить?

— Я уже ввязался….

— Я смотрю, ты этому совсем не рад.

— Кэт, — Лавруха обернулся ко мне и коснулся пальцами подбородка. — Скажи, ты все мне рассказала, Кэт?

Конечно же, я не все рассказала Снегирю. Подробности первого свидания с картиной я благоразумно опустила: взгляд Быкадорова, устремленный на картину, его абсолютно обнаженное тело; трюмо, придвинутое к двери… Китайские колокольчики вопросов снова зазвенели в моей изнывающей от жары голове.

— Абсолютно все. Ты знаешь ровно столько, сколько и я.

— Ну хорошо. Сейчас я двину к Ваньке, может быть, что-то уже прояснилось.

Неожиданно меня обдало холодом. А вдруг законопослушный Бергман поднимет тревогу и переполошит всю культурную столицу?..

— Ты можешь на него положиться, Лавруха?

— На кого?

— На Ивана? Он никому не расскажет о картине?

— Я взял с него слово, — успокоил меня Лавруха. — И потом, он же мой лучший друг, почти брат. Молочный.

— Интересно, что ты ему наплел?

— Сказал, что прикупил ее у старухи в Опочке. За смешные деньги, — в изворотливости Снегирь мог посоревноваться со мной. — Видишь, для только что погибшего в автомобильной катастрофе я довольно изобретателен.

Это был камень в мой огород: Лавруха запомнил реплику Марича о моей домашней заготовке для шведки.

— Будешь жить сто лет, — беспечно сказала я. — Я сейчас в Эрмитаж, к Динке. Просмотрю” кое-что. Буду дома к девяти. Если что-нибудь прояснится — подъезжай прямо ко мне.

Динка Козлова, моя однокурсница по академии, удачно пристроилась в отделе фламандской живописи и имела доступ к эрмитажным фондам. Именно в них я надеялась разжиться информацией о голландцах и немцах: я до сих пор пребывала в твердой уверенности, что неизвестный автор доски был или немцем, или голландцем.

— Нужно было бы сфотографировать картину. Для сравнительного анализа, — пояснил Снегирь.

— Зачем? — искренне удивилась я. — Я и так ее помню. До последнего мазка.

Это была чистая правда: картина уже жила во мне, в любой момент я могла вызвать в памяти каждое движение кисти неизвестного мне художника, каждый изгиб мантии девушки, каждую звезду в ее рыжих волосах.

— Ну конечно, — Снегирь улыбнулся. — В молодые годы ты проводила слишком много времени перед зеркалом.

— Теперь мне двадцать девять, и я кардинально изменила поведение, — утешила я Снегиря.

— Как ты думаешь, почему она так похожа на тебя?

— Ты же сам сказал о переселении душ. Так что я в отношении этой картины обладаю правом первой ночи.

— Не увлекайся, Кэт, — напутствовал меня Лавруха. — Чует мое сердце, что мы с чертовой доской еще хлебнем.

Почему я не прислушалась тогда к пророческим словам Снегиря?..

Динка встретила меня причитаниями. В основном они касались аномальной для Питера жары: мама с гипертоническим кризом, папа с ишемической болезнью, отпуск не раньше ноября, да еще муж, похоже, бегает на сторону и столуется у какой-то жлобки-буфетчицы с Адмиралтейских верфей. Терпеливо выслушав Динку, я приступила к изложению своей просьбы.

— Я могу посмотреть материалы на кое-каких голландцев? Приблизительно шестнадцатый-восемнадца-тый век?

— Ты же занимаешься прерафаэлитами, — Динка отличалась профессиональной искусствоведческой памятью.

— Именно поэтому! Не читала новых исследований о влиянии Жана Белльгамба [11] и его последователей на “Братство прерафаэлитов”? — тут же слепила горбатого я. Мне совсем не улыбалось посвящать в свои последние перипетии кого бы то ни было.

Заручившись согласием Динки, я приступила к изучению всех доступных мне материалов.

Эрмитажная коллекция голландцев не была особенно обширной, иначе я просто утонула бы в потоке информации. И все равно, к ночи у меня уже кружилась голова от обилия имен или подобия имен — Мастер женских полуфигур, Мастер легенды о святой Марии

Магдалине, Брауншвейгский монограммист… Исследователям не откажешь в логике — чего проще: собрать похожие по манере письма картины и объединить их именем неизвестного автора. Интересно, как назовут художника, если авторство так и не будет установлено? Мастер видения святой Екатерины? Или Мастер скорбного финала святого Себастьяна?.. Я перерыла шестнадцатый век и перешла к семнадцатому — но ничего хотя бы приблизительно похожего так и не обнаружила. Я утешала себе тем, что анализ картины даст нам возможность хотя бы приблизительно установить время ее написания. И тогда поле поиска максимально сузится.

В любом случае остается надеяться только на Лавруху.

Но вечером Лавруха так и не объявился. Я слонялась по дому, меланхолично пробовала читать, просмотрела пару дурацких детективных сериалов по телевизору: сериальных убийц я угадывала с лету, капитан Марич вполне мог бы зачислить меня на довольствие.

— Давай, звони, скотина! — заклинала я молчащий телефон.

И Лавруха откликнулся.

Он позвонил в. половине второго и долго сопел в трубку.

— Ну? — спросила я.

— Ты сидишь? — хрипло пробубнил Лавруха.

— А что?

— Если стоишь, то сядь. Мы провели предварительную экспертизу. Пятнадцатый век. Этой картине цены нет.

Ну конечно же, я знала, я чувствовала, я не могла ошибиться!…

— Бери тачку и приезжай. Немедленно. В реставрационные мастерские, к Ваньке. Тут тебя такое ждет…

— Не мог раньше позвонить.? — я сразу же возненавидела Снегиря. — До мостов пятнадцать минут…

— Пулей из дому! Еще успеешь… Говорил же тебе, меняй свой Васильевский остров на проспект Ветеранов! Или улицу инженера Графтио.

Не дослушав Лавруху, я бросила трубку, втиснулась в джинсы и выскочила из дому.

* * *

Я уложилась в сроки и добралась до Бергмана за десять минут. Всего и нужно было, что перемахнуть мост лейтенанта Шмидта, проехать площадь Труда и повернуть на Декабристов. Снегирь ждал меня у дверей реставрационных мастерских.

— Давай, колись! — крикнула я ему, едва отпустив машину.

— Не сейчас. Все будет происходить в торжественной обстановке. Сейчас сходим за шампанским, и я представлю вас друг другу.

— Кого?

— Тебя и картину.

Всю дорогу до ближайшего магазинчика “24 часа” и обратно Снегирь хранил молчание. Я видела, чего это ему стоило. Лицо Лаврухи ходило ходуном, щеки вздувались, а рот постоянно растягивался в улыбке. Я начала бояться — как бы Лавруху не разнесло изнутри.

— Если ты не освободишься от тайны в ближайшие пять минут, тебя хватит апоплексический удар, — припугнула я Снегиря.

— Уже хватил, — признался Лавруха. — Как только Ванька снял ее в инфракрасном излучении и мы сделали спектральный анализ.

— Так быстро? — удивилась я.

— Они получили новое оборудование, американское… Компьютерная обработка данных. Ладно, все это неважно. Важно то, что ты умница, Кэт!

…Я знала Ваньку Бергмана много лет, но еще никогда не видела его в таком возбужденном состоянии. Его изящная, построенная по всем правилам золотого сечения лысина то и дело покрывалась испариной, а по вискам струился пот. Ванька сидел на стремянке возле стены, заставленной стеллажами со специальной литературой, и рылся в каком-то журнале.

А на отдельном мольберте у окна, под огромным увеличительным стеклом, стояла картина.

— А вот и мы, — сказал Снегирь и выстрелил в потолок пробкой от шампанского.

— Я нашел, — Бергман обвел нас невидящим взглядом. — Кое-что о нем. Последняя статья в “Вестнике Британской Академии”.

— О ком? — я уставилась на Бергмана.

— Об авторе, — ответил за Ваньку Снегирь.

— Вы установили авторство?

— С очень большой долей вероятности. Девяносто девять и девять десятых процента. Сама все увидишь.

Снегирь проворно разлил шампанское по глиняным кружкам.

— Похожа на модель? — спросил он у Бергмана.

— Кто? — Бергман близоруко сощурился.

— Да Катька же! Удивительное сходство…. Ну, друзья мои, за лучший день в нашей жизни.

Снегирь подошел к мольберту и чокнулся с увеличительным стеклом. Затем принялся раскладывать снимки на полу.

— Итак, — голос Снегиря был таким торжественным, что я невольно вздрогнула. — Рубеж веков, что-то около 1498 — 1499 года.

— Пятнадцатый век, — прошептала я.

— Пятнадцатый век, Нидерланды. Полный текст надписи под изображением, — Снегирь ткнул в одну из фотографий:

— “Tota pulchra es, amica mea, et macula non est in te”.

— “Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе”, — гулким, полуобморочным эхом отозвался Бергман.

— Именно. Надпись иногда сопутствует Деве Марии, в ипостаси так называемой “Жены Апокалипсиса”. Так же, как и луна, двенадцать звезд, белая мантия и голубой плащ.

Нет, ничто больше не может удержать меня. Я подошла к картине и благоговейно коснулась ее края, с трудом подавляя желание упасть на колени. Я бы и упала, если бы Снегирь не поддержал меня. Его прерывистое дыхание обдало жаром мой несчастный, промокший от волнения затылок.

— Обрати внимание на застежку мантии, Кэт.

— А что?

Снегирь подхватил меня под руку и поволок к компьютеру, быстро пробежался по кнопкам.

— Мы сканировали детали. Сейчас ты поймешь…

Снегирь дал максимальное увеличение, и на экране монитора зависла застежка. Что-то отдаленно напоминающее ракушку.

— Ну?! — Снегирь торжествовал. — Знаешь, что это?

— Похоже на ракушку.

— Да, сразу видно, что ты не специалист по моллюскам. Это устрица.

— Устрица?

— Ну! Соображай быстрее! Чему-то же тебя учили на искусствоведческом факультете…

Смутная догадка пронзила меня. Единственная лекция на четвертом курсе, искусствовед из Амстердама с высохшим лицом средневекового мистика…

— Ты хочешь сказать, что это Лукас ван Остреа? — тихо спросила я.

— Да! — Лавруха швырнул кружку с остатками шампанского об пол, и она разлетелась на мелкие куски. — Да, черт возьми! Да, да, да! Именно это я хочу сказать. Лукас ван Остреа. Лукас Устрица! Это его знак…

Ноги отказались мне служить, и я села на пол рядом с осколками кружки.

— А теперь послушаем нашего уважаемого Ивана Теодоровича с его последними сведениями о Лукасе ван Остреа, — Снегирь пристроился на полу рядом со мной.

Бергман осторожно кашлянул в сухую, похожую на лапку ящерицы ладонь.

— Сначала общие сведения, — начал он. — Лукас ван Остреа, по прозвищу Лукас Устрица. Год рождения приблизительно 1466-й, год смерти неизвестен. Одна из самых загадочных и мистических личностей в истории искусств. До настоящего времени дошли всего лишь три его работы…

— Четыре! — не выдержал Снегирь.

— …До настоящего времени дошли три его работы.

Одна хранится в Лувре, другая в музее Прадо в Мадриде. Еще одна — в Голландии, в так называемом Мертвом Городе Остреа. Страховка луврского Остреа, “Hortus conclusus” — “Запертый сад” — колеблется в пределах от пяти до пяти с половиной миллионов долларов. Это, конечно, рыночная цена. Я не говорю о реальной ее стоимости.

Я крепко сжала пальцы Снегиря.

— Сведений о нем мало, в основном это легенды с не очень хорошим подтекстом. Современники считали его семенем дьявола.

— Семенем дьявола? — я втянула голову в плечи, вспомнив огонь в глазах мертвого Быкадорова.

— Он был чрезвычайно плодовит, некоторое время работал в Брюгге, Генте и Антверпене, но нигде долго не задерживался. Ему сопутствовали скандалы, многие его заказчики, становившиеся потом владельцами картин, умирали при невыясненных обстоятельствах сразу же после написания.

— Насильственной смертью? — спросил Лавруха.

— В том-то и дело, что нет…

Смерть Быкадорова никак не назовешь насильственной, обширный инфаркт, очень респектабельно… Я с трудом заставила себя не думать об этом. Конец двадцатого века, разнузданный материализм, ты должна трезво смотреть на вещи, Кэт!..

— Смерть не была насильственной, хотя очевидцы утверждали, что картины как будто выкачивали соки из окружающего мира, — Бергман раздул ноздри. — Его изображения были более живыми, чем сама жизнь. Даже недоброжелатели Устрицы не могли не признать, что его полотна божественно хороши. У него было еще одно прозвище — “пробный камень антихриста”. Возможно, так его стали называть позднее.

— Ничего себе!

— Ты сказал, что он был очень плодовит, — Снегирь отхлебнул шампанское прямо из горлышка. — Тогда почему до нас дошло только несколько картин?

— Большая их часть уничтожена еще при жизни Лукаса Устрицы. Или сразу после его смерти. Несколько свихнувшихся бюргеров взяли на себя миссию возмездия. В “Хрониках города Гента” указана пара-тройка имен. Якоб де Фас, стрелок Питер и некий Хендрик Артенсен. Последний был из Мертвого Города Остреа — единственный оставшийся в живых после наводнения 1499 года…

— А сам Устрица?

— О его смерти ничего не известно. Предполагают, что он тоже погиб во время наводнения. Во всяком случае, после 1499 года его никто не видел.

— Сколько она может стоить? — спросила я.

— Не знаю… Во всяком случае, по размерам доска больше, чем “Запертый сад”, и находится в довольно приличном состоянии….

— Но это еще не все, Кэт. — Снегирь крепко сжал мои плечи. — Самое интересное мы приберегли на десерт.

— Думаю, ты уже ничем не можешь меня удивить, — от обилия информации голова моя шла кругом, а тело приобрело пугающую легкость.

— И напрасно. Дело в том, что это не картина.

— Не картина?

— Вернее, не совсем картина. Судя по всему, это внешняя створка триптиха, Кэт.

— Внешняя створка триптиха?

— Идем, я покажу тебе ее обратную сторону. Ваньке пришла светлая мысль сфотографировать ее в инфракрасных лучах. Под несколькими слоями масла существует еще одно изображение.

Я прижала руки к щекам, и сердце мое бешено заколотилось.

— И вы собираетесь его раскрыть?

— А как ты думаешь? Конечно, собираемся. Сделаем компрессик, снимем более поздние наслоения, вот и все… Не бойся, ты имеешь дело с лучшими реставраторами этого города.

— Нет! — это вырвалось помимо моей воли: я снова вспомнила прикрытые веки Быкадорова, за которыми бушевал ад.

— Что-то я тебя не узнаю. Ты же ведь была инициатором и идейным вдохновителем. Теперь поздно что-либо менять. Мы просто обязаны это сделать. Открыть новую вещь Лукаса ван Остреа, такой шанс выпадает раз в жизни!

— Ну хорошо, — я сдалась. — Допустим. Допустим, вы проводите все на высшем уровне. Что потом?

— Мы должны будем обнародовать это, — веско сказал Бергман. — Невозможно долго скрывать такую ценность.

Снегирь нахмурился: похоже, по гладкой и благостной поверхности реставрационного коллектива пошли первые трещины разногласий.

— Полегче, Ванюша. Ты забываешь, что картина принадлежит мне. — Снегирь вовсю раскручивал миф о покупке картины у ветхой старушки из Опочки.

— И что ты собираешься с ней делать?

— Что хочу, то и сделаю, — неожиданно окрысился Снегирь. — Могу с маслом съесть, могу господину Пиотровскому подарить на день ангела. А могу и на аукцион выставить.

— Ты не понимаешь, Лаврентий, — Ванька наконец-то слез со стремянки и нервно заходил по мастерской. — Это же национальное достояние…

— Значит, я являюсь владельцем национального достояния. Только и всего.

— Нет…. Я тебе не позволю…

Снегирь со злобой уставился на Ваньку.

— Интересно, каким же это образом ты можешь мне не позволить? Разве забыл, что у нас частная собственность охраняется государством?

— Эта картина не может…

— Ах, не может!

С неожиданной для его грузного тела ловкостью Снегирь накинулся на тщедушного Ваньку, и спустя секунду они уже катались по полу. Я с ужасом взирала на беспричинную и беспощадную мальчишескую драку двух тридцатилетних лбов. Снегирь наседал, но и Ванька оказывал ему достойное сопротивление. И все-таки силы были неравны. Через несколько минут огрубевшие пальцы Снегиря сомкнулись на бергмановском кадыке, и Ванька отчаянно захрипел.

Мне с трудом удалось оттащить Лавруху — и то после того, как я обдала его остатками шампанского. Руки Снегиря разжались, и он всей тушей рухнул на пол. Ванька же, скуля, отполз в дальний угол и затих.

— Черт, что это было, — замычал Снегирь. — Я тебя чуть не убил… Помутнение какое-то.

— Ничего себе, помутнение, — сглотнул Ванька.

— Ничего не могу понять… Мальчики кровавые в глазах, — Лавруха все еще не мог прийти в себя.

Я обернулась на картину. И снова мне показалось, что ресницы рыжеволосой Девы Марии дрогнули. Или это была просто игра света?

— Ладно, — я попыталась примирить дураков-реставраторов. — Будем считать инцидент исчерпанным и отнесем его на счет нервного потрясения. Не каждый день к нам в руки такие полотна плывут.

— Вот именно…. Прости меня, Ванька.

— Я не сержусь, — щуплый Бергман всегда обладал кротостью матери Терезы. И всех более ранних святых, вместе взятых.

— Идиоты. Вот так посмотришь на вас и уверишься в “пробном камне антихриста”. Должно быть, эта картина действительно как-то влияет на людей…

— Скажешь тоже! — Снегирь поморщился и снова воззрился на Ваньку. — Поможешь мне снять слои?

— Конечно, — Бергман почти успокоился и снова водрузил очки на нос.

— Отлично. Ты, Кэт, можешь отправляться спать. А мы тебе завтра позвоним.

— Ну уж дудки, — возмутилась я. — Во-первых, я тоже хочу присутствовать на этом историческом событии. И, во-вторых, должен же кто-то за вами присматривать, иначе вы друг другу кадыки повырываете.

Мое предложение было воспринято благосклонно.

— И когда вы собираетесь начать? — спросила я.

— Прямо сейчас и начнем, — видно было, что Лав-

Рухе не терпится приступить к работе. — Ты пока можешь подняться наверх, поспать часок. Все равно ничего интересного сейчас не будет. Пока аэфтэшкой покроем, пока компресс, пока слой размягчится, пока краска набухнет…

— И всего лишь часок? — недоверчиво спросила я.

— У Ваньки смывка новая, презент коллег из галереи Уффици. Так что спи спокойно, дорогой товарищ. На заключительную часть драмы мы тебя позовем. Сама понимаешь, реставрация — процесс интимный. “Камасутра” отдыхает.

Им все-таки удалось уломать меня. Им хотелось обладать картиной безраздельно и без свидетелей, так, как обладают женщиной. Это было очень по-мужски, и я не стала спорить. Я уважала чужие чувства.

Прихватив “Вестник Британской Академии”, заложенный на странице со статьей о Лукасе ван Остреа, я отправилась наверх, на второй этаж мастерской, в крошечную монашескую келью Ваньки. Забравшись с ногами на кушетку, я открыла статью с пророческим названием “Deadly kiss” [12].

Выглядит слишком уж романтично для такого консервативного издания. Фамилия автора не очень-то смахивала на английскую, некий Ламберт-Херри Якобе. Я перевернула несколько страниц и заглянула в комментарии: Ламберт-Херри оказался довольно молодым человеком и — по совместительству — директором музея Мертвого Города Остреа.

С фотографии на меня взирала типичная голландская, кисло-интеллигентская морда: круглые очочки и такой же круглый подбородок. “Deadly kiss” оказался слишком сложным для моего бытового английского; хорошо еще, что полиглот Ванька успел сделать подстрочник тех абзацев, которые непосредственно касались биографии художника. Странная статья, смесь панегирика, эссе и теософского трактата, сразу видно, что достопочтенный Ламберт-Херри серьезно болен Лукасом Устрицей. Интересно будет посмотреть, как вытянется его лицо, когда он узнает о существовании четвертой работы…

И узнает ли он об этом когда-нибудь?

Я вытянулась на жестком бергмановском ложе. Что-то внутри мешало мне полностью насладиться триумфом первооткрывателя — как будто я стояла на хрупком льду и под моими ногами неслышно ворочалась бездна. Нет, это не связано с “пробным камнем дьявола”, я всегда была кондовой реалисткой. Чертов Марич маячил за моей спиной, вот кто. Пока не будет окончательно выяснено происхождение картины, я не успокоюсь. Ведь не могла же она быть фамильной ценностью фартового вора Быкадорова, в самом деле!.. Я вдруг подумала о том, что Снегирь прав, — если все сложится удачно и звезды встанут именно так, как они стоят сейчас в рыжих волосах Девы Марии, доску можно выставить на аукцион.

Почему бы и нет?

Наверняка найдутся ценители, особенно если снабдить картину соответствующим пресс-релизом. А это не одна сотня тысяч долларов. С нищетой будет покончено навсегда, я смогу поднять галерею, скупить на корню лучших художников, выйти на международный уровень и крупно играть. Играть — вот чего я хотела больше всего. Играть и выигрывать. И потом, мы так похожи с моделью Лукаса, это еще больше увеличит мои шансы.

Интересно, нет ли у меня родственников в Голландии?..

Ни тетка, после смерти которой мне досталась квартира на Васильевском, ни мама, до сих пор живущая в Самарканде, ничего мне об этом не говорили. И про своего отца я слышала только байки: он утонул в арыке через полгода после моего рождения. А вдруг он был голландцем и его всегда тянуло к устрицам?.. Устрицы в арыке, неплохой сюжет…

Мне расхотелось оставаться одной наверху, и я решила спуститься в мастерскую.

…Лавруха, скрестив руки, стоял у стола, на котором теперь лежала картина. Ванька аккуратно проглаживал компресс утюгом. Когда процедура был закончена, он счистил взбухшую краску шпателем и снова наложил компресс.

— Ну, что? — шепотом спросила я у Снегиря.

— Третий слой… Совсем немного осталось, потерпи.

Манипуляции с компрессами и шпателем длились бесконечно. Пальцы Ваньки крупно дрожали. Я, не отрываясь, смотрела на прямоугольник доски: теперь он уже не был таким беспросветно глухим. Под тонкой пленкой, отделяющей нас от пятнадцатого века, уже просматривались смутные контуры фигур. Отложив шпатель, Ванька вооружился марлевым тампоном и аккуратно выбрал остатки самой поздней по времени масляной покраски.

Все.

В час быка мы выпустили демонов наружу, еще не подозревая, что они — демоны…

Последний слой был снят, и освобожденная из плена столетий картина предстала перед нами, сверкая и переливаясь девственными, казалось, только что наложенными красками. В жизни я не видела ничего прекрасней и яростней.

Четыре фигуры на лошадях, темное пламя ада внизу, раздавленные тени под копытами. От тишины, стоявшей в мастерской, у меня лопались барабанные перепонки.

— Что это? — спросила я.

— Похоже на всадников Апокалипсиса, — судорожно сглотнул Ванька. — Бог ты мой, он действительно великий художник…

От картины шло странное тепло — или все дело в лампах, которыми она была окружена? Я не могла избавиться от мысли, что картина дышит и ноздри лошадей вибрируют.

— Мать твою, они же сейчас нас растопчут… — Лавруха ухватился за меня.

Они действительно хотели нас растоптать, они сделали бы это немедленно, если бы клетка картины не останавливала бы их. В глазах всадников, в глазах их коней, в их развевающихся гривах было столько божественного гнева, что я невольно отступила.

— Победоносный на белом коне. Война на рыжем коне. Голод на вороном коне. Смерть на бледном коне. И Ад следует за ним… — голос Ваньки звучал в ледяной пустоте.

Мне показалось, что бледный конь смерти повернул голову, — и в его зрачке блеснула устрица.

Знак Лукаса ван Остреа.

Картина втягивала нас как воронка, я не знаю даже, сколько мы простояли над ней. Детали изображения змеями переползали в нас, чтобы навсегда там остаться. Первым очнулся Снегирь.

— Пойду за водкой… — пролепетал он.

— Я с тобой, — тотчас же присоединилась к нему я…Уже в подворотне нас догнал Ванька.

— Решил составить вам компанию, — пряча глаза, сказал он.

Лавруха остановился, задрал подбородок к ясному, уже налитому зноем небу, и расхохотался.

— Испугался, да? Боишься остаться с Ними наедине? Признайся, Иван Теодорович!

— Не испугался…. Но все равно, как-то не по себе… — Ванька поскреб затылок.

— Вот что, — я видела их насквозь: и Ваньку, и Снегиря. — Давайте уж будем откровенными до конца. Ты ведь тоже чувствуешь себя не в своей тарелке, Снегирь. Иначе бы не побежал за водкой. Верно?

— Ну, допустим, за водкой я готов бежать всегда…. А в общем, ты права, Кэт, Как-то муторно, вдруг о душе стал думать… Ая, между прочим, даже некрещеный… И склонен к материалистическому взгляду на мир. Не нравится мне все это.

— Ладно. Остановимся на том, что мы, три взрослых человека, испугались и сбежали.

Где-то вдалеке, за домами, раздались глухие раскаты грома. Впечатлительный Ванька вздрогнул, а совсем не впечатлительный Снегирь коротко хохотнул.

— Как вы думаете, что это может быть? — спросила я.

— Всадники Апокалипсиса стучат в нашу избушку и вопят “Отдай мое сердце”! — Лавруха, по правилам давно забытой детской игры, ухватился за меня. Я вскрикнула от неожиданности.

— Не надо так шутить, Лаврентий, — тихо сказал Ванька. — Картины живут своей жизнью, о которой мы ничего не знаем. И еще неизвестно, что у них на уме.

Ванька и Снегирь напились. Тут же, в мастерской, под испепеляющими взглядами всадников. Не пила только я. Я просто не могла пить, находясь рядом с бешеными тысячами долларов. Ясно, что долго хранить в тайне “Всадников Апокалипсиса” не удастся, слишком велика их ценность. Да и капитан Марич совсем не зря ходит вокруг меня кругами. Тут же, под богатырский храп Снегиря и тонкое посапывание Ваньки, я принялась набрасывать план действий на ближайшие несколько дней. Спустя час он был сформирован и в окончательном виде выглядел следующим образом:

1. Уточнить, не являлась ли картина чьей-либо собственностью до того, как она оказалась у Быкадорова.

2. Если в ближайшее время никто не предъявит прав на картину, необходимо заняться ее предпродажной подготовкой.

Насчет продажи картины у меня были свои, далеко идущие планы. В начале сентября в городе должен состояться крупный аукцион, и “Всадники Апокалипсиса” могут стать самым запоминающимся лотом, самым ярким бриллиантом в короне.

Далее следовали пункты об экспертной оценке картины и определении ее рыночной стоимости. Последний же пункт выглядел совсем уж романтически-неприлично: МЫ БОГАТЫ.

Я нисколько не стыдилась его, ведь это означало процветание галереи, покупки дорогих картин, Итон или Кембридж для крестников-двойняшек и торжественный ресторанный обед с Лаврухой и Жекой где-нибудь недалеко от Елисейских полей.

Я обязательно закажу себе бадью устриц.

И прощай, полунищее существование, дешевое белье, купленное у хитроглазых осетинок на рынке. Прощайте, долги по аренде галереи и польская косметика. Прощай, шаурма из собачатины, и здравствуй, бадья с устрицами!

Но до бадьи устриц было еще слишком далеко: мой план мог полететь под откос, подорвавшись на первом пункте.

А если картина действительно принадлежит племяшу-наследнику покойного Аркадия Аркадьевича? Я мысленно показала ему средний палец и задумалась. Решение, к которому подталкивала меня моя авантюрная и беспринципная половина, выглядело на редкость простым и кощунственным: ведь я имела на руках не одну картину, а две! Даже если рыжая бестия принадлежит Гольтманам, то никто и слыхом не слыхивал о “Всадниках Апокалипсиса”. Следовательно, и продавать можно только всадников. А себя, любимую, рыжую и прекрасную, можно замазать маслом.

От такого святотатства у меня даже зашевелились волосы на голове. Нет, по зрелому размышлению, я на это не способна. Ни по этическим, ни по эстетическим соображениям. Рано или поздно Дева Мария всплывет, поскольку вечная жизнь ей гарантирована самим богом. И тогда скандала не избежать. Со мной просто никто не станет иметь дела. Никто, не говоря уже о серьезных заказчиках. Нужно оставить все как есть и отправляться на охоту за головами гипотетических владельцев картины.

Рубикон должен быть перейден.

* * *

Вот уже час я сидела в маленьком уличном бистро напротив дома Гольтмана. На мне был строгий деловой костюм (одолженный у Жеки), а переносицу украшали очки (взятые напрокат у Ваньки Бергмана). Все это должно было придать мне чопорный вид, который так располагает к себе владельцев крупных коллекций, пугливых, как енотовидные собаки.

Стратегия и тактика была выработана в стареньком “Москвиче” Лаврухи. Он нашел мою идею культпохода к наследнику Гольтмана далеко не блестящей, но смирился с ней, как с неизбежным злом. Последние три дня мы осторожно прощупывали всех серьезных коллекционеров — и все они оказались счастливо непричастными к “агшса теа”.

Последний рывок — и путь к обладанию картиной будет открыт. Или мы свалимся в пропасть.

— Ну, как я выгляжу? — спросила я у Лаврухи и спустила очки на кончик носа.

— Чересчур фривольно. Под музейную крысу ты не прокапаешь. Тем более под работника прокуратуры.

— Я не собираюсь канать под работника прокуратуры. Я хочу выяснить у него, что скрывается под термином “работы без указания авторства”, только и всего. Вполне невинно.

— Да уж, невинно… Ну, хорошо, а вдруг окажется, что наши Всадники все-таки принадлежали Гольтману?

— Тогда я просто куплю у него эту картину. Поплачу ему в жилетку, скажу, что эту картину принесли к нам в галерею на оценку…

— Интересно, на какие шиши ты собираешься ее покупать?

Это был один из немногих вопросов, на который я знала ответ.

— Продам свою квартиру. Двухкомнатная на Васильевском, к тому же старый фонд — тысяч двадцать пять — двадцать семь она потянет.

— Ты рехнулась, Кэт!

— Что такое двадцать семь тысяч по сравнению с миллионами, которые нас ожидают? Потом можно будет прикупить недвижимость на Майорке. Или на Кипре, там любят русских…

— Русских любят только в приграничных районах Китая, и то только потому, что они закупают там пуховики. И где ты собираешься жить, если продашь квартиру?

— У тебя в мастерской. Или у Жеки. Вы же не выгоните меня на улицу. Тем более что все это я делаю для вас.

— Для нас? Для своей галереи ты это делаешь. И для собственного самоутверждения.

— Ну, хорошо. Допустим. Не забывай, Снегирь, ты ведь тоже совладелец… Значит, выгляжу я фривольно?

— Более чем. Рыжие волосы — это порнография. Я всегда это утверждал.

— Рыжие волосы — это гипноз и свобода маневра, — я никогда не давала себя в обиду. — Ладно, я пошла. Пожелай мне удачи.

— Погоди, — Лавруха наморщил лоб. — А если он знает об истинной стоимости картины?

— Не думаю. Помнишь, я говорила тебе о разговоре с Маричем? Так вот, он сказал мне, что преступление раскрыто по горячим следам и большинство похищенного возвращено владельцу. Остались мелочи. “Остались мелочи” — это его слова. Если бы истинная стоимость картины была известна — ее никто бы не отнес к разряду мелочей.

— Тебе нужно работать аналитиком при президенте, — Лавруха одобрительно хлопнул меня по плечу.

— Лучше в МОССАДе.

— Когда за вами подъехать, мадемуазель?

— Ну, не знаю. Думаю, двух-трех часов мне хватит, чтобы разобраться с этим детищем Сиона.

— Тогда я по парку прошвырнусь. Кое-какие наброски поделаю.

— Истинный художник! Ни дня без эскиза.

Лавруха высадил меня возле кафешки, где я тотчас же заказала себе стакан сока и джин с тоником И, просидев час и простроив все возможные линии поведения, решительно направилась к железной двери в заборе, за которой меня ждал ничего не подозревающий Иосиф Семенович Гольтман. Перед тем, как нажать кнопку звонка, я поправила свои порнографические волосы и одернула Жекин асексуальный костюм.

Все, можно приступать к операции.

Голос из небольшого динамика раздался не сразу, а только после четырех настойчивых звонков. Я совсем было собралась уходить, когда он наконец прорезался.

— Слушаю вас.

— Добрый день, Иосиф Семенович. Я по поводу недавнего ограбления.

Это прозвучало вполне нейтрально: сдавать козыри раньше времени мне не хотелось.

Замок в двери щелкнул, и я оказалась в частных владениях Гольтмана. И в очередной раз восхитилась Быкадоровым: проникнуть в эту крепость было непросто. Высокий, в полтора человеческих роста, забор отделял дом от улицы, да и сам двухэтажный особняк с забранными решеткой окнами больше смахивал на средневековый замок. Не хватало только рва, подвесного моста и отрубленных разбойных голов на кольях перед воротами.

Иосиф Семенович оказался худосочным молодым человеком в затрапезной футболке, болгарских джинсах 1977 года выпуска и шлепанцах на босу ногу. Хорек, да и только, ручная-крыса — с ним можно справиться в два счета.

— Слушаю вас, — повторил Иосиф Семенович, близоруко сощурившись.

— Меня зовут Соловьева, Катерина Мстиславовна, — строго сказала я. — И я занимаюсь экспертизой картин.

Вряд ли он потребует документы, слишком уж интеллигентен.

— Проходите, — младший Гольтман посторонился, пропуская меня в дом.

…Его первый этаж оказался забит антиквариатом. Мебель красного дерева, напольные китайские вазы, гора фарфоровых безделушек на камине. И самый настоящий клавесин в углу у окна. Клавесин произвел на меня особенно сильное впечатление. Гольтман провел меня к оттоманке, на ходу задев стул.

— С утра не могу найти очки. Без них я почти ничего не вижу, — извинился он. — Слеп, как летучая мышь. Это у нас семейное.

— Может быть, вам стоит сделать операцию?

— Мне противопоказаны операции, у меня слабое сердце. Это тоже семейное. Дядя умер от инфаркта.

— Соболезную…

Плевать он хотел на мои соболезнования.

— Когда мне вернут ценности? — спросил у меня Иосиф Семенович. — Вы ведь обещали не задерживать их.

Иосиф Семенович, сразу видно, что вы презираете программу “Человек и закон”!..

— Видите ли, следствие пока еще не закончено, — в отличие от Гольтмана я обожала телевизионные криминульки. — И ваш Рубенс и все прочее являются вещественными доказательствами. Вы ведь получили расписку?

Моя произнесенная с апломбом тирада в стиле адвокатского сериала “Закон и порядок” возымела действие.

— И что мне прикажете делать с этой распиской? — Гольтман обиженно выгнул губы. — Через неделю я уезжаю из страны, на некоторые картины уже существуют реальные покупатели. Вы меня без ножа режете.

Ты уезжаешь из страны, — отлично, даже лучше, чем я могла предположить!

— Это не моя компетенция. Я ведь только сотрудничаю со следствием и приглашена в него как эксперт.

— Что-то я вас ни разу не видел, — запоздало насторожился Гольтман.

— Я независимый эксперт.

Даже сейчас он не потребовал у меня документов, хотя хлипкая ксива у меня все-таки имелась. Вчера Снегирь состряпал мне бумажонку от Союза художников: одна из его натурщиц работала в Союзе секретаршей.

— Дело в том, — вкрадчивым голосом сказала я, — что нужно уточнить выходные данные некоторых пропавших вещей.

— Их нашли? — неожиданно дернулся Иосиф Семенович.

— Пока еще нет, но… Мне бы хотелось изучить их поподробнее. Мы отслеживаем несколько сомнительных картинных галерей. Не исключено, что вещи из вашей коллекции могут всплыть на черном рынке.

— Хорошо, — Гольтман оказался кроткой овцой. — Может быть, чаю?

— С удовольствием.

Гольтман скрылся в недрах особняка, я присела на оттоманку, за инкрустированный перламутром столик против клавесина. На столике стоял крохотный китайский болван, такой хорошенький, что мне сразу же захотелось сунуть его за пазуху. Иосиф Семенович появился спустя несколько минут с папкой и вазочкой печенья.

— Чайник сейчас закипит. Есть отличный зеленый чай. Изумительно действует на печень.

— Буду признательна, — зеленый чай я ненавидела лютой ненавистью.

Иосиф Семенович посмотрел на меня с любовью.

— Сейчас мало кто знает толк в зеленом чае. Он создан для гурманов.

— Не могу с вами не согласиться, — руки мои так и тянулись к папке. — Если вы не возражаете, я просмотрю бумаги.

Две миниатюры, витражный проект ван Альста и картины без указания авторства. Но их оказалось не две, а три. Должно быть, Марич ошибся, когда перечислял украденные ценности. Мне было наплевать на миниатюры и даже на картонку ван Альста. Совсем другое интересовало меня. И я сразу же нашла то, что меня интересовало. “Рыжая в мантии”, вот под каким именем проходила Дева Мария!.. Я вдруг испытала чувство жгучей ненависти к очкастому счастливчику. Но чем дольше я изучала бумаги, тем в большее недоумение приходила. И миниатюры, и злосчастный ван Альст, “Снятие с креста” и даже “Отдых на пути в Египет” неизвестных авторов семнадцатого века школы Рубенса были описаны с чисто еврейской основательностью.

В записях было указано все, вплоть до малейших деталей, кракелюров [13] и механических повреждений поверхности. К реестру каждой вещи были приложены фотографии. Вот только “Рыжая в мантии”…

Ни единого слова, кроме порядкового номера в общем перечне. Одна-единственная строка, против которой стоял вопрос.

Пока я размышляла над этим удивительным обстоятельством, явился Гольтман с чайником и маленькими фарфоровыми чашками.

— Ну как? — спросил он, разливая зеленую бурду в коллекционный китайский фарфор.

— У вас уникальная коллекция, — совершенно искренне сказала я.

— Дядя собирал. Он был одержимым человеком.

— А вы?

— Знаете, я вряд ли смогу достойно продолжить его дело. Барокко всегда казалось мне слишком помпезным стилем. Готика — вот что меня привлекает.

А он милашка, этот Иосиф Семенович! И дремучий аскет — только аскетам могут нравиться вытянутые ступни готики.

— Куда вы уезжаете?

— Я уже говорил следователю… В Эссен, на постоянное место жительства. Мне предлагают хорошую работу.

Милашка и дурак. Имея такой Сезам на дому, такие копи царя Соломона, можно не работать до конца дней своих. Положительно, Иосиф Семенович был выбракованной овцой в прагматичном еврейском стаде.

— Пейте, прошу вас. Заварен по старинным тибетским рецептам.

Я отхлебнула из чашки и даже не поморщилась.

— Божественный вкус. Такой же божественный, как и ваша коллекция. Надеюсь, скоро она будет восстановлена полностью.

— Это было бы замечательно.

— С вашего позволения, Иосиф Семенович… Нас интересует одна картина. К сожалению, она не описана. Я имею в виду “Рыжую в мантии”…

Гольтман поперхнулся чаем и покраснел так, как будто я сказала что-то непристойное. Нет, я была не совсем точна в определении: в глазах Иосифа Семеновича промелькнул легкий ужас.

— Почему… почему вы спрашиваете о ней?

— Потому что она была украдена.

— Но ведь… я не указал ее….

— Что значит — не указали? — удивилась я.

— В списке похищенного ее не было.

Ты трижды дура, Кэт! Но кто мог предположить, что у Гольтмана странные отношения с доской. Такие странные, что он даже не хочет афишировать ее похищение. В любом случае картина принадлежит ему. Ему и его покойному дяде. Интересно, кто поставил вопрос против названия картины? И почему нет ее описания?

— Как вы узнали, что она украдена? — не отставал от меня Иосиф Семенович.

— Компетентные органы ведут сейчас оперативную разработку одного нерного антиквара. Есть сведения, что некоторые вещи из украденной коллекции могут быть у него.

— Не поймите меня превратно… Но я вообще не связывал эту картину с ограблением. Час от часу не легче!

— Почему?

— Она хранилась совсем в другом месте. Не там, где все остальные похищенные ценности. Я не мог предположить, — Гольтман вдруг прикусил язык. — Ее нашли?

— Пока нет, но…

— Слава богу! — невыразительное лицо Гольтмана пошло пятнами.

— Я не понимаю вас…

— Я надеюсь, что эта картина никогда не будет найдена, — Иосиф Семенович близко придвинулся ко мне, и я явственно почувствовала запах магнезии, исходящий от его волос. Магнезии и валерьянки. Рука с чашкой повисла как плеть, и несколько капель чая пролилось на мой костюм.

Гольтман не заметил этого.

— Мы постараемся вернуть ее вам. И в самом ближайшем времени, — я осторожно отвела от себя руку с чашкой.

— Вы не знаете. Почему вы ей заинтересовались? Именно ей?

— Я уже говорила вам. Эта картина…

— …эта картина убила дядю, — выдохнул Иосиф Семенович.

Ничего себе поворотец! Чтобы собраться с мыслями и выбрать верный тон, я качнула голову болванчика. Влево-вправо, влево-вправо, узкие глазки, узкий ротик — все ли ты делаешь верно, Катька, Катенька, Кэт, Катерина Мстиславовна? И не будешь ли ты гореть в аду за свое вранье?..

— О чем вы говорите, Иосиф Семенович? Вы же трезвый человек…

— Хорошо. Я объясню… Я не стал рассказывать следователю, потому что меня сочли бы за сумасшедшего. Я думал, что избавился от нее навсегда.

— Надеюсь, мы сумеем вернуть ее.

— Нет. Никто не требует от вас такого рвения, — Гольтман попытался взять себя в руки. — Я бы предпочел никогда не то что не видеть, но и не слышать о ней.

— Даже если ее рыночная цена составит несколько сот тысяч долларов?

— Сколько бы ни стоила. Это проклятая картина. Она была у дяди всего лишь месяц. И она его убила.

— Насколько я знаю, он умер от инфаркта.

— Какая разница, от чего он умер… Мы не были особенно близки с ним. Дядя Аркаша был вообще замкнутым человеком. Его семьей были его картины, он был одержим ими. Но особая привязанность… Нет, он не был привязан ни к чему, он продавал и покупал, загорался и охладевал. Он никогда не был женат — его картины были его гаремом. Иногда он от них избавлялся, как избавляются от надоевших наложниц. И тотчас же покупал новые. Он был чрезвычайно влюбчивым человеком.

— Очень странный вид влюбленности, вы не находите?

— Он вообще был своеобразным человеком. В прошлом году его пригласили на Рождество — в маленькую деревеньку под Кингисеппом, кажется, она называется Лялицы. Там живет его старый друг по Корабелке, какой-то отошедший от дел публицист. Мизантроп, каких мало, ненавидит людей, потому-то и уехал из Питера много лет назад. Оттуда дядя Аркаша и привез картину.

— Из деревни Лялицы?

Интересно, как Лукаса Устрицу могло занести в богом забытые Лялицы?..

— Да. Это забавная история. Дядя Аркаша рассказал, что эту картину, — лицо младшего Гольтмана исказила гримаса гадливости, — эту картину привез после Второй мировой войны отец его друга. Он был военным комендантом небольшого немецкого городка и вроде бы там, в каком-то замке, и разжился этой картиной. Замок принадлежал то ли Герингу, то ли Лею, то ли кому-то из военной немецкой аристократии. Тогда это было принято, трофеи… Пара ружей с инкрустацией, несколько кукол для дочери, посуда, швейная машинка, гобелен и эта картина.

— Занятно, — я подумала о том, что спонтанная версия Лаврухи о старушке из Опочки имеет все шансы на существование.

— Так вот, дяде Аркаше эту картину подарили.

— Хороший подарок.

— Ужасный подарок. Дядя с ней не расставался. Поставил у себя в кабинете….

— И он что, не пригласил экспертов? Не занялся историей картины? — я слабо верила в то, что коллекционер такого класса даже не попытался узнать о ее происхождении.

— Кажется, он кого-то пригласил. Одного или двух. По-моему, даже какого-то иностранца… Я же говорю, мы были не особенно близки. Но когда эта картина появилась в его доме, он просто с ума сошел. Я несколько раз заставал его в кабинете, он часами мог сидеть перед ней. Забросил все. Скажу честно, я боялся к ней подойти. Особенно после того, как остался с ним на несколько часов. У дяди была одна ценная книга, бестиарий [14] тринадцатого века. А я составляю сейчас словарь сюжетов и символов, это моя специализация… Так вот, эту книгу дядя никогда не выносил из кабинета. Он позволил мне работать с ней. Одиннадцатого января, я точно помню дату…

— И что же произошло одиннадцатого января? — мой собственный день рождения, как мило. Если все сложится удачно, я, Лавруха, Жека и двойняшки отметим его где-нибудь за границами нашей многострадальной родины.

— Я остался у него ночевать. Работал в кабинете, за столом. А он сидел в кресле, против картины, она была выставлена на специальном пюпитре… Расстояние между ним и картиной было не слишком велико, и, по-моему, день ото дня сокращалось. Дядя сам говорил мне, что придвигается к ней все ближе, что ему хочется влезть в картину и овладеть этой женщиной.

— Неужели? — я скептически посмотрела на Гольтмана и заложила ногу за ногу.

— Ну, не совсем так, — смутился он. — Я несколько преувеличил. Но общий пафос был именно таким, поверьте.

Поверить в то, что красотка из пятнадцатого века заставила старого козла предаваться греховным мыслям, было трудно. Хотя сюжеты и символы, над которыми корячится младший Гольтман, вполне это допускают.

— И что же произошло одиннадцатого января?

— Так вот, я работал с бестиарием, сидел за письменным столом дяди. Он находится в правом углу, не-

Далеко от двери и против окна. Картина тоже стояла против окна. Дядя сидел в кресле метрах в двух от картины. По легенде это кресло принадлежало Павлу Первому…

— Не отвлекайтесь, Иосиф Семенович.

— Да-да… так вот, когда часы пробили полночь, я вдруг почувствовал… Заметьте, не увидел, а почувствовал… Что в кабинете что-то неуловимо изменилось. И эти изменения шли от картины.

— И какого рода были изменения? — теперь уже я наклонилась к Гольтману и почему-то понизила голос.

— Мне трудно объяснить… Мне вдруг показалось, что она ожила.

— Кто?

— Нет, не сама картина… Девушка на картине, вот кто! — перешел на трагический шепот Гольтман. — Я даже услышал ее легкий смех. Он как будто звучал в моей голове. И смех этот был… как бы помягче выразиться… Не очень пристойным.

— Как у шлюхи?

— Ну что вы! — дернулся Гольтман. — Я совсем не это хотел сказать. Это было бы слишком простым объяснением. Она знала обо мне все — вот что это было. Мне неудобно говорить, но…

— Но вы почувствовали желание, — положительно, кроме МОССАДа, по мне скучала еще и кафедра психоанализа в каком-нибудь престижном университете.

— Именно! — обрадовался Гольтман. — Но это было самое низменное желание, которое я испытывал в жизни.

Я бросила иронический взгляд на субтильную фигурку Гольтмана, его узкие женские плечики и на глубокую впадину в районе паха.

— На какое-то мгновение я даже возненавидел дядю, ведь это он был хозяином картины. И эта ненависть тоже была низменной. Я ощутил его соперником, вы понимаете, о чем я говорю?…

— С трудом.

— Мне вдруг захотелось убить его. В глазах плавали клочья тумана. А потом мне перестало хватать воздуха. Я задыхался. Я даже попробовал позвать его на помощь, но так и не смог раскрыть рот. А ее смех все время звучал у меня в голове. Зловещий и прекрасный. Мне удалось сползти с кресла, и я на четвереньках добрался до двери, выскочил наружу. Если бы я остался там хотя бы на пять минут дольше… Боюсь, я бы просто умер.

— Да. Удивительная история, — сказала я только для того, чтобы что-то сказать. — Надеюсь, вам полегчало.

— Не сразу. Я нашел нитроглицерин, выпил сразу несколько таблеток. Только после этого мне стало лучше.

— А дядя?

— Он не обратил на мой приступ никакого внимания. Его интересовала только картина. Девушка на картине. Я уехал утром. Самым страшным было то, что мне все время хотелось вернуться. Еще раз посмотреть на нее. Я с трудом справился с собой. Две недели спустя, когда ощущения несколько притупились, я снова вернулся в Павловск.

— Бестиарий, я понимаю. Вам необходимо было закончить работу.

— Я тоже говорил себе это. Мне нужно закончить работу. Но истинная причина была в другом — вы ведь понимаете. Когда я вошел в дом… У меня есть ключи, как вы понимаете… Так вот, когда я вошел в дом, никто меня не встретил. Сначала я подумал, что дядя уехал в Питер, как раз в это время в Питере находился его старый знакомый, антиквар из Осло… Но все оказалось страшнее. Кабинет дяди был заперт — и заперт изнутри. Я обогнул дом — его кабинет на первом этаже, и окна забраны решетками…. Шторы на окнах были задернуты, и форточка закрыта. Я сразу почувствовал неладное. Вызвал слесаря, вдвоем мы взломали дверь…

— И снова услышали смех? — не удержалась я.

— Не иронизируйте, Екатерина Мстиславовна… Мы взломали дверь и увидели дядю Аркашу, сидящим против картины. В том же кресле, только он теперь придвинулся к ней еще ближе.

— И что?

— Он был мертв. Лицо исказила чудовищная гримаса, оно посинело. Боже мой, я никогда не забуду выражения его лица. Смесь ужаса и наслаждения… Правая рука дяди вцепилась в подлокотник кресла. А левая… Скрюченными пальцами он указывал на картину.

— Что показало вскрытие? — строгим прозекторским голосом спросила я.

— Он умер от инфаркта. Таково было официальное заключение. Но я… Я знал, что это картина убила его.

Быкадоров умер от инфаркта, Аркадий Аркадьевич Гольтман умер от инфаркта — ничего не скажешь. Дева Мария подвизается на неблагодарном поприще серийного убийцы.

— Вы считаете меня сумасшедшим? — облизав пересохшие губы, спросил у меня Иосиф Семенович.

— Почему же… А что было дальше?

— Я спрятал эту картину. Поклялся себе никогда ее не видеть, никогда не смотреть на нее. Я спрятал ее на чердаке, среди старого хлама. Быть может, я совершил кощунство по отношению к произведению искусства. Но это не было произведением искусства…

О, как ты ошибаешься, Иосиф Семенович! Это произведение искусства, да еще какое!

— Это не было произведением искусства, — упрямо повторил Гольтман. — Произведение искусства не может убивать, оно создается совсем для другого.

И здесь ты ошибаешься. За право обладать ценностями люди истребляли друг друга веками, разве в твоем бестиарии нет комментариев по этому поводу?

— А потом была эта жуткая кража… Знаете, выскажу крамольную мысль. Я даже обрадовался, когда исчезла и эта картина. Я посчитал это провидением. Ее не найдут? — он молитвенно сложил руки на груди.

— Не знаю, — вот он, мой звездный час! — А вы бы не хотели видеть ее в своей коллекции снова?

— Нет! Рано или поздно я вернулся бы к ней. И умер бы такой же страшной смертью, как и дядя… Вы ведь эксперт? Вы имеете дело с картинами…

— Похищенными картинами, — осторожно добавила я. — И если мы найдем ее, то обязательно вам вернем. Таков закон.

Тело Гольтмана, и без того тщедушное, опало, как будто все органы — от сердца до селезенки — сбились в кучу и теперь дрожали от страха.

— Таков закон… — повторил он. — Но ведь я могу отказаться от нее…

— И даже ее цена вас не остановит?

— Мне плевать, сколько она стоит. Я и так обеспечен сверх меры, наследство дяди было сказочным подарком… Через неделю меня не будет в стране, я уезжаю в город, который нравился мне всегда и где я смогу наконец спокойно заняться исследовательской работой. Готика, вы понимаете, готика — вот все, что меня интересует. А Эссен — это готика. Я хочу дожить до старости и успеть сделать все, что наметил. Я ничего не хочу больше слышать об этой картине…

— Но вы можете ее подарить, если когда-нибудь она найдется, — ввернула я. — Передоверить право наследования.

— Я не могу… От этой картины исходит опасность… Я не хотел бы, чтобы еще кто-то…

— Этот вопрос можно решить, — о такой удаче я и мечтать не могла. Затравленный интеллектуал, начитавшийся средневековых религиозных теософов, архивная крыса, владелец карманных аллегорических животных, готов избавиться от Лукаса Устрицы любой ценой. — Если картина будет найдена…

Мягкие волосы на макушке Гольтмана задрожали.

— …если картина будет найдена, я могу заняться ей. При условии, что вы доверяете мне все правовые действия, с ней связанные.

— Вы отчаянный человек, — Гольтман снова близоруко прищурился. — Через неделю меня не будет в стране, меня ждет Эссен. И я жду его — как манны небесной…

— Отлично, — я тотчас же прервала его приторно-сладкий поток слов. — Вы согласны, Иосиф Семенович?

— Право, не знаю…

— Вы избавляетесь от головной боли, а все последствия я беру на себя, — уламывала я мнительного ученого.

— Вы думаете?

— Что тут думать? Сейчас составим бумагу, потом заверим ее у нотариуса. Вы уезжаете в Эссен свободным и богатым человеком.

— Ну, хорошо, — сказал наконец он.

Я с трудом удержалась, чтобы не вскочить и не задушить Гольтмана в объятьях: путь свободен, отныне только зеленый свет, через несколько вшивых месяцев мы будем обеспечены до конца дней своих!

— Что я должен делать?

— Я составлю соглашение, вы подпишете его. А потом отправимся к нотариусу. Вы располагаете парой свободных часов?

— Конечно. Я только найду очки и переоденусь.

— Вот и отлично. А я набросаю проект. У вас есть ручка и бумага?

Гольтман сунул мне стодолларовый “Монблан” и несколько листов хорошей писчей бумаги. Спустя десять минут документ был готов. По нему я являлась доверенным лицом И.С. Гольтмана (непозволительная наглость с моей стороны) и брала на себя все обязательства по продаже картины “Рыжая в мантии” неизвестного автора. Поставив последнюю точку, я завернула колпачок ручки, качнула голову китайского болвана и принялась внимательно изучать внутренности комнаты.

Я успела дойти только до каминной полки, когда появился облаченный в тройку Иосиф Семенович. Выглядел он торжественно: именно такие тройки практикуются на свадьбах и похоронах.

— Все готово, Иосиф Семенович. Я внесла свои паспортные данные. Вы ведь даже не посмотрели — ни их, ни лицензию, ни документы от Союза художников. Вы слишком доверчивы.

— Каюсь, не люблю бумажек. Люди должны доверять друг другу. Вы ведь пришли не для того, чтобы облапошить меня, правда?

— Правда, — я даже не покраснела.

— Вот и отлично, — он присел рядом со мной и вынул из кармана очки с толстыми линзами: бедняга, он действительно был почти слеп. — Слава богу, наконец-то их нашел… Они лежали в ванной, представьте себе. Извините, что заставил вас ждать.

— Ну что вы! — я готова была сидеть здесь сутками, лишь бы заполучить Деву Марию относительно законным способом.

— Где мне нужно расписаться?

— Вот здесь. Вы взяли паспорт и завещание?..

Гольтман водрузил очки на нос, пробежал глазами текст, поставил трогательную закорючку и мельком взглянул на меня. И больше уже не отрывался от моего лица.

Сначала я даже не поняла, что произошло. Глаза Гольтмана за толстыми стеклами очков наполнились ужасом и едва не вылезли из орбит, плохо выбритые щеки посинели, и мне показалось, что он сейчас умрет.

— Что с вами, Иосиф Семенович? — я невольно потянулась к нему.

Гольтман отшатнулся от меня, как отшатываются от омерзительной гадины.

— Я знал… Я знал, что ты придешь убить снова, что ты не оставишь нас в покое…

— Что с вами? — я снова попыталась придвинуться к нему, но он сполз с оттоманки, бухнулся на колени и поднял руки, худые и бледные.

— Я знал, что ты вернешься, рыжая бестия… Я чувствовал это…

Рыжая бестия… Неожиданная догадка поразила меня, и я с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться: портретное сходство с Девой Марией, вот о чем я забыла. “Рыжая в мантии” была точной моей копией, а он не мог разглядеть моего лица, пока не надел очки. А когда разглядел — страшно испугался. Испугался по-настоящему. Сумасшедший книжный червь, жучок-короед, готовый источить готику Эссена вдоль и поперек. Все происходящее выглядело смешно и пугающе одновременно. Он действительно меня боится, боится до смерти, он верит в черную магию картины. Что ж, тем лучше, не мытьем так катаньем. Я всегда была изворотлива, еще в академии я добывала зачеты самыми невероятными способами. Недаром Жека зовет меня авантюристкой.

Так что сейчас или никогда. Всадники Апокалипсиса будут мной довольны.

Я загнала остатки совести в предназначенную для них клетку (не очень-то они и сопротивлялись) и решила сыграть роль рыжей бестии до конца. Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы сосредоточиться. И все эти несколько минут Гольтман беспомощно отползал от меня.

— Не стоит меня бояться, — нейтральным голосом сказала я и засмеялась.

Непристойным в моем понимании смехом. Должно быть, он не слишком отличался от смеха девушки на картине, и Гольтман затих.

— Чего ты хочешь? — пролепетал он. — Чего ты хочешь от меня?

— Забудьте о картине. Забудьте и никогда о ней не вспоминайте. Езжайте в свой Эссен, и никто вас не потревожит. Никто и никогда.

— Боже мой!..

— Не стоит призывать бога. Вы должны пообещать мне, что никогда не вспомните о картине, иначе… Не стоит повторять участь дяди.

Гольтман сжался на полу. На секунду мне стало жалко его, но в конце концов он сам виноват в этом балагане, он сам предложил мне правила игры.

— Вы обещаете?

— Да, да, да…

Я склонилась над ним — запах магнезии и валерьянки усилился. До чего же просто его запугать!.. Гораздо сложнее поставить последнюю точку. Нужно сначала найти ее.

И я нашла.

Я поцеловала Гольтмана в пергаментный, покрытый испариной лоб — поцеловала со всей страстью и всем бесстыдством, на которые была способна. Иосиф Семенович почти не дышал, на какую-то страшную секунду мне показалось, что он отдал богу душу.

Нет, он все-таки жив, хотя и находится в полуобморочном состоянии. А мне нужно убираться отсюда, иначе он придет в себя.

Собрав со стола бумаги, я прошла к двери и закрыла ее за собой.

* * *

Чтобы прийти в себя, мне пришлось выпить коньяку: все в том же бистро. Это помогло, но лишь на несколько минут. От последней сцены остался осадок, который ни в каком коньяке не утопить. Я закрыла глаза и принялась ждать, когда мой рассудок справится со всем и, самое главное — примирится. Ждать пришлось недолго. Сначала я находила ситуацию чудовищной, потом, омытая еще одной порцией коньяка, она стала казаться мне забавной. Я просто приняла подачу, вытащила почти безнадежный мяч, — медаль мне за это!

В конце концов, ничего страшного не произошло: младший Гольтман увидел во мне только то, что хотел увидеть, а я не стала его разубеждать. Если он хочет видеть во мне материализовавшегося демона — на здоровье. Нельзя мешать людям верить во что-то. Главное достигнуто: картина принадлежит нам.

Я ни секунды не сомневалась, что Гольтман никому не расскажет о случившемся, что он уедет в свой Эссен и постарается забыть обо всем. И никогда к этому не возвращаться. Я не верила в мистическую способность картины убивать. Я сама столько времени находилась рядом с ней — и ничего не произошло.

Или картина действует только на мужчин?

Но и Лавруха жив-здоров, и Ванька Бергман, который вообще не вылезает из азиатского гриппа… Так что выкинь все дурные мысли из головы, Кэт. Тебе предстоит большая работа….

— Не помешаю? — услышала я над своей головой вкрадчивый голос.

За последнее время он так меня измучил и так въелся во все поры кожи, что я узнала бы его и со спины.

— Как вы можете помешать? Присаживайтесь, капитан.

И проклятый капитан опустился на стул рядом со мной. Мне сразу же захотелось надраться, как только я увидела его дурацкий ежик и дурацкий твидовый пиджак.

— Вам взять что-нибудь? — спросил он.

— Кофе. Вы же хотели выпить со мной кофе…

Пока Марич ходил за кофе, я успела собраться с мыслями. Отрицать, что я пасу здесь Гольтмана, бессмысленно, следовательно, нужно сказать правду. Я пыталась поговорить с ним о некоторых картинах, но он не стал меня слушать. Сейчас я ввяжусь в разговор, а там посмотрим.

Марич уселся за стол и принялся размешивать ложечкой сахар.

— Я же говорил вам, что мы еще увидимся, — приветливо начал он.

— Нисколько в этом не сомневалась.

— Вам тоже нравится Павловск?

— Я без ума от Павловска. Люблю приезжать сюда. Здесь дивный парк.

— И дивные коллекционеры, — ввернул капитан. — Что вы здесь делаете, Екатерина Мстиславовна?

— Навещала одного дивного коллекционера.

— Удачно?

— Не совсем.

— Что такое? — Марич посмотрел на меня с деланным сочувствием.

— Вы меня заинтриговали. И мне захотелось самой взглянуть на коллекцию. Я ведь владелица галереи, узнала, что Гольтман уезжает из страны, кое-что распродает.

— А вы решили купить это кое-что? — Он не верил ни одному моему слову, это было видно.

— Вряд ли я располагаю такими суммами. Спортивный интерес, не более. У вас есть новости о похищенных вещах?

— Вы прекрасно знаете, что нет, — с нажимом произнес Марич. Он по-прежнему меня подозревал.

— Не знаю. Но надеюсь, что ваш героизм и самоотверженность рано или поздно принесут плоды. И вещи вернутся к хозяину.

Марич промолчал и сосредоточился на кофе.

— Как вы нашли наследника? — спросил он через минуту.

— Забавный тип, — я старалась не грешить против истины. — Типичный книжный черв… человек не от мира сего. К сожалению, он неважно себя чувствовал, так что визит пришлось скомкать. А вы тоже собрались его навестить?

— Собирался, но раз вы утверждаете, что он неважно себя чувствует… Боюсь, что посещение придется отложить. Не хотите покататься на лодке, Екатерина Мстиславовна? В парке выдают лодки напрокат.

— И за этим вы притащились из Питера? Чтобы прокатить меня на лодке?

— Почему бы и нет? Мне бы хотелось узнать вас поближе.

Конечно, тебе хочется узнать меня поближе, чтобы при первом же удобном случае защелкнуть наручники и зачитать права.

— Думаю, я вас разочарую. Я боюсь воды.

— Жаль. Зачем вы ездили к Гольтману? — он так резко изменил тон, что я даже вздрогнула.

— Я же сказала….

— Вы думаете, я вам поверю?

— Зато какая непаханая целина версий! — я решила вести себя по-хамски.

— Ну, хорошо. В конце концов узнать это не составит труда.

Капитан поднялся и направился к дому Гольтмана.

Я совершенно спокойно осталась сидеть на месте: святая простота, да и только. Даже если Гольтман впустит его и начнет лепетать об ожившей картине, Марич просто-напросто ему не поверит. Но ведь Гольтман сам сказал мне, что боялся выглядеть сумасшедшим в глазах следствия… И потом — он не указал картину в списке украденного.

Марич вернулся через пять минут.

— Ну как? — сочувственно спросила я.

— Пожалуй, вы оказались правы. Он не пустил меня вовнутрь. Сослался на нездоровье, — Марич хотел ухватить меня и не мог, и это выводило его из себя.

— Вот видите. Всегда нужно верить людям, даже рыжим.

Договорить я не успела: в конце улицы показался допотопный снегиревский “Москвич”. Еще никогда я не радовалась ему так сильно. “Москвич” издал призывный гудок, и я поднялась.

— До свидания, капитан. Сегодня подвезти не сможем, увы.

…Только захлопнув дверцу “Москвича”, я почувствовала себя в безопасности. Вечная крошка Алсу, нещадно эксплуатируемая Снегирем, показалась мне Монтсеррат Кабалье и Марией Каллас в одном лице: наконец-то я могу расслабиться!

— Опять этот хрен, — проворчал Снегирь, поворачивая ключ зажигания. — Что это он к тебе приклеился, как банный лист к заднице?

— У него работа, Лаврентий. У нас тоже. И большая.

На лице Снегиря отразилась борьба чувств.

— Сначала скажи: да или нет?

— Да! — заорала я на весь салон и бросилась Снегирю на шею. — Да! Картина наша, Лавруха! Снегирь целомудренно отстранился.

— Я бы на твоем месте так не радовался. Картина его?

— Говорю тебе — картина наша!.. к Через минуту я уже рассказывала ему о визите к Гольтману во всех подробностях. Лавруха лишь вздыхал и недоверчиво качал головой: все происшедшее показалось ему несусветной опереточной глупостью.

— Он шизофреник? — с надеждой спросил у меня Снегирь.

— Шизофрения, навязчивые мании, пляска святого Витта — какая разница, если он поклялся мне нигде не упоминать о картине. Тем более что через неделю его не будет в стране.

— Сегодня поклялся, а завтра… Я не дала Снегирю договорить.

— Ты не понял, Снегирь? Он боится картины. Он даже не заявил ее в розыск… Он смертельно ее боится.

— Как можно бояться картины? — здесь Снегирь лукавил: мы ведь тоже в какой-то момент испугались ее.

— Но ведь и нам было не по себе, когда ты снял последний слой…

— Это совсем другое, Кэт. Это не страх, это священный трепет перед великим. От великого всегда за версту прет опасностью, и только потому, что мы не можем понять, как это сделано. А обвинять картину в убийстве — пусть с этим разбираются психиатры.

— Но ведь его драгоценный дядя умер.

— От инфаркта.

— И Быкадоррв умер от инфаркта… И оба они имели дело с картиной.

— Мы тоже имели дело с картиной, но, как видишь, живы, здоровы и довольно упитанны, — Снегирь сказал именно то, что я хотела услышать.

Я услышала и успокоилась окончательно.

— Значит, он принял тебя за оживший образ? — перевел тему Лавруха.

— Представь себе, — рассмеялась я.

— Клиника. А ты?

— Я не стала его разубеждать. Просто припугнула, вот и все. Надо же извлекать какую-то выгоду из нашего сходства.

— Думаешь, он будет молчать?

— Уверена. Мент уже пытался к нему прорваться, но он просто не открыл. Сказал, что болен. Он будет болен до самого отъезда, или я ничего не понимаю в людях. Так что можно смело готовить “Всадников” к продаже…

— Для начала нужно выяснить, не была ли она украдена раньше.

— Снегирь, ты зануда! Ванька же читал нам свеженькую статейку из “Вестника…”. Она, между прочим, датирована маем месяцем. Там говорится всего лишь о трех известных работах Остреа! О трех. А в мае Гольтман был уже мертв, а его племянник…

Я осеклась. В мае Гольтман был три месяца как мертв, а его племянник изъял картину из коллекции и спрятал где-то на чердаке, если верить его словам. Ограбление произошло в июле, когда обчистили несколько комнат особняка: именно там располагалась вся коллекция. Но как можно было украсть картину, находящуюся на чердаке, спрятанную под хламом, — то есть в месте, где ее не должно быть по определению? Только в одном случае — если кто-то целенаправленно искал именно ее. Почему я не спросила об этом Гольтмана? В любом случае, теперь я этого не узнаю. Но ведь Быкадоров нашел ее, и нашел на чердаке…

Это была неудобная мысль. Но я поступила с ней так же, как обычно поступала с неудобными мыслями. Я просто выкинула ее из головы.

* * *

Гольтман уехал.

Убрался в свой Эссен. Ровно через неделю после нашего с ним разговора. Лавруха, издали наблюдавший за ним в Пулкове, подтвердил это. Теперь руки у нас были развязаны. И мы смогли наконец-то заняться картиной. Только ей.

Для начала необходимо было придумать легенду ее возникновения в “Валхалле”. Версия со старушкой из Опочки выглядела несколько приземленно, и тогда мы решили совместить две истории: о старушке (в новой редакции она оказалась покойной бабушкой Снегиря) и о Второй мировой войне. Месяц мы убили на изучение всех возможных источников, Лавруха даже затерся в комиссию по возвращению культурных ценностей, а я, с помощью Динки Козловой, подняла эрмитажные архивы, касающиеся голландцев.

Мы потратили уйму денег на факсы во все крупнейшие галереи мира: шведских денег от “Зимнего утра” хватило ненадолго, и Лаврухе пришлось продать свой “Москвич”, а мне — недавно купленную стиральную машину “Аристон” и музыкальный центр.

— Я без колес как без рук, — ворчал Лавруха.

— Зачем тебе руки, ты ведь уже год ничего не пишешь, художничек! — урезонивала его я.

— А женщин обнимать, Кэт? Под юбки к ним забираться…

— Потерпи, продадим “Всадников” и купим тебе “шестисотый” “Мерседес”.

— Не нужны мне бандитские машины. Мне бы что-нибудь скромное, трехдверный джипик, например.

— Будет тебе джип, а также белка и свисток…

С каждым днем белка и свисток становились все очевиднее: картина не была засвечена нигде, никто не разыскивал ее, никому из известных музеев, не очень известных музеев и частных коллекций она не принадлежала.

Она принадлежала только нам. Перед тем как хлопнуть дверью в небытие, фартовый вор Быкадоров сделал нам царский подарок…

Только один раз мы выбрались в Зеленогорск, к Жеке и двойняшкам. История с Лукасом ван Остреа, рассказанная нами в лицах, неожиданно произвела на Жеку странное впечатление. Она расплакалась и сказала, что мы роем себе могилу. Что эта картина принесет нам массу неприятностей и что лучше, пока не поздно, передать ее государству.

Почему я не прислушалась тогда к Жекиным словам?..

Но я не прислушалась, и спустя две недели в одном из питерских арт-журналов появилась небольшая статья о “Всадниках Апокалипсиса”. За попсовым журналом потянулись солидные академические издания, и скоро говорить о “Всадниках” стало хорошим тоном на высоколобых тусовках.

У гипотетического владельца картины Лаврентия Снегиря даже взяли несколько интервью. Лавруха, как мог, закручивал интригу. Ни одной фотографии “Всадников” он не дал. Картины еще никто не видел, но она уже становилась знаменитой.

Было проведено три независимых экспертизы с привлечением специалистов из Эрмитажа, Пушкинского музея и нью-йоркского “Метрополитена”. Авторство Лукаса ван Остреа никто так и не смог оспорить. Перед экспертизами произошел маленький казус: юркий агент какого-то крупного американского коллекционера, еще не видя картины, с ходу предложил за “Всадников” восемьсот тысяч долларов. Но Снегирь, выпивший накануне слишком много коньяку, заартачился.

— Я хочу, чтобы мои “Всадники” остались в России, — сказал Лавруха.

Последнее интервью с Лаврухой вышло именно под этой шапкой.

И в нем Лавруха наконец-то объявил, что арт-галерея “Валхалла”, с которой он сотрудничает, выставляет “Всадников Апокалипсиса” на аукцион. Я узнала об этом, когда случайно купила “Искусство Санкт-Петербурга” в ларьке возле дома. С журналом наперевес я отправилась к Лаврухе в мастерскую. Он валялся на продавленной тахте и попивал французский коньяк.

— Восемьсот тысяч! — я швырнула журнал Лаврухе в лицо и едва удержалась, чтобы не надавать ему тумаков. — Это же колоссальные деньги. Ты мог хотя бы вступить в переговоры.

— Не боись, старуха, — успокоил меня Снегирь. — Что такое восемьсот тысяч? Может, она стоит двадцать миллионов… Или пятьдесят.

— Никто не даст тебе пятьдесят миллионов за картину, никто, слышишь?.. Даже Ван Гог на последнем “Сотбисе”…

— Вот аукцион и покажет. У Ван Гога куча работ, а у нашего голландского мистического мальчика только четыре сохранившихся. Поставим первоначальную цену в девятьсот тысяч, чтобы не обидно было…

— Ты задираешь планку, Снегирь. Сразу видно, что ты никогда не занимался рынком.

— Ты, можно подумать, большой специалист.

— Даже не очень большой специалист знает правила. Картины — это такой же товар, как и все остальное. Реклама и торговая марка — вот что важно. Ван Гог — это уважаемая торговая марка. То же самое можно сказать о Рубенсе, да Винчи и Микеланджело. Никто до сих пор не может с точностью сказать, сколько работ у них было… Периодически всплывают все новые.

— А Босх? — прищурился Лавруха.

— Босх — это модно. Это хороший тон. Это устоявшееся раскрученное имя. Попса, если можно так выразиться.

— Ну, ты загнула, Кэт… Босх — и вдруг попса.

— В хорошем смысле. Он общеупотребим. Это целый пласт культуры. А что такое Лукас ван Остреа? Нидерландская страшилка, полумистическая сказочка, известная лишь узкому кругу специалистов…

— Но ты же сама говорила, что мы огребем бешеные тысячи, — сразу же сник Лавруха.

— Я и сейчас этого не отрицаю. Устрица может быть безумно интересен исследователям и музеям. Но они таких крупных свободных денег не имеют. А у коллекционеров свои приоритеты. Им нужны только имена, проверенные временем и беспроигрышные. Это как старое вино, Снегирь…

— Значит, старое вино, — Снегирь прищурился. — Ладно, хотел скрыть, но придется… Тут ко мне одно чмо голландское яички подкатывало, дало сто долларов, только чтобы посмотреть на Лукаса Устрицу, а ты говоришь “планку задираешь”…

— А ты? — я подивилась цинизму Снегиря.

— Позволил одним глазком взглянуть.

— Черт! Мы же договорились никому не показывать “Всадников” до аукциона.

— Двести долларов нам всегда пригодятся.

— Ты же сказал — сто.

— Я повысил цену. “Всадники” того стоят, к тому же с тобой в придачу. Оно и сейчас любуется.

— Кто?

— Да чмо голландское.

— Ты оставил его с картиной один на один? — я даже задохнулась от возмущения.

— Почему же “один на один”. Там Ванька, он присмотрит.

— Едем!

— Куда?

— К картине! А вдруг он задумал украсть ее?

— Не похоже, — сказал Снегирь, но все-таки поднялся и подтянул штаны. — И потом, это не какой-нибудь разбойник с большой дороги, а вполне уважаемый человек. Ламберт-Херри Якобе из Голландии, директор Музея Лукаса ван Остреа. Специально приехал в Россию, я просто не мог его отфутболить.

Ну конечно, именно его статью я читала в “Вестнике”. Ламберт-Херри Якобе, самый крупный специалист по творчеству Лукаса Устрицы, цепной пес его единственной картины в Нидерландах. Я вспомнила круглые очки и постную вегетарианскую физиономию Ламберта-Херри, и в моем несколько люмпенизированном сознании он соединился с Иосифом Семеновичем Гольтманом. Почему же все исследователи так похожи друг на друга?

…Через полчаса мы уже были в реставрационной мастерской Бергмана. Ванька встретил нас у порога и приложил палец к губам.

— Ты чего? — удивился Снегирь.

— Пойдем на кухню… Не будем мешать ему созерцать, — Ванька увлек нас в отстойник без единого окна, который только при наличии большой доли воображения можно было бы назвать кухней. В углу, на грубо сколоченных козлах стояла электрическая плитка, а пол был усеян пакетами из-под китайской лапши.

— Третий час сидит, — сообщил нам Ванька. — Смотрит не отрываясь. Я уже беспокоиться начал, как бы не умер.

— Пойдем проверим, — предложила я.

— Не нужно… — начал было Ванька, но остановить меня было уже невозможно. Я слишком хорошо знала, как действует картина на некоторых, особо впечатлительных людей.

Ламберт-Херри сидел на стуле против “Всадников”, сложив руки на коленях.

И совсем не был похож на свою фотографию в “Вестнике”. Нет, черты лица были теми, но живого Лам-берта-Херри сжирал какой-то внутренний огонь. Да и сам он казался лишь необязательным придатком к глазам. Глаза — вот что было главное в Херри-Ламберте. Никогда еще я не видела таких фанатично горящих глаз.

Чтобы хоть как-то привлечь его внимание, я уронила книгу В. В. Филатова “Реставрация настенной масляной живописи”, которая лежала тут же, на журнальном столике.

Никакой реакции. Ламберт-Херри даже не шелохнулся.

Тогда, осмелев, я подошла к нему и несколько раз щелкнула пальцами у него над ухом. Тот же эффект. Глаза, сообразила я, фанатично горящие глаза, вот на что надо воздействовать. И провела ладонью у него перед лицом. Это возымело действие. Ламберт-Херри Якобе вздрогнул и воззрился на меня.

— Good day, — поздоровалась я.

— Divine painting [15]!, — едва шевеля губами, произнес он.

Это был совершенно неподъемный для меня английский, так что для дальнейших разговоров нужно привлекать Бергмана, который вполне сносно болтает и в состоянии отличить бук от пляжа[16]. Пока Ванька вел светскую беседу с Ламбертом-Херри, я не отрываясь смотрела на него. Стерильное, лишенное всяких пороков лицо, как будто взятое напрокат из обожаемого им пятнадцатого века. Волосы, слишком темные для голландца, и кожа — слишком светлая. И глаза…

Тебя можно полюбить за одни глаза, взрослый мальчик, Херри-бой, жаль только, что они не видят ничего, кроме Лукаса Устрицы. Так, пожалуй, я и буду звать тебя, — Херри-бой.

Что-то в разговоре с ним, должно быть, взволновало Ваньку, во всяком случае, он отвел нас в сторону и жарко зашептал:

— Парень не совсем уверен, но говорит, что это скорее всего левая створка триптиха. А центральная доска находится у него, в музее, в Мертвом городе Остреа…

— Мертвый город, мертвый город… Мне все говорят о мертвом городе! Что это такое? — спросила я.

— Его не существует с 1499 года, когда произошло крупнейшее наводнение. Мертвый город — место, где Лукаса Устрицу последний раз видели живым. Он проработал там около года и, судя по всему, погиб вместе с остальными жителями во время наводнения. Во всяком случае, после 1499-го сведений об Устрице не существует. А картина, которая хранится в Мертвом городе, — одна из последних его вещей. Если не последняя.

— Мило, — только и смогла выговорить я. — Что еще он тебе рассказал?

— В основном причитал. Он понимает, что “Всадники” стоят баснословные деньги, но истина в искусстве всегда стоит дороже. Если бы их нынешний владелец, — Ванька кивнул на Снегиря, — проявил бы жест доброй воли… Если бы…

— Он что, хочет, чтобы мы подарили ему картину? И снабдили ее дарственной надписью? — Снегирь иронически хмыкнул и метнул уничижительный взгляд на голландца.

— Не совсем так… Он готов выложить определенную сумму. Конечно, она будет значительно ниже рыночной… Своих денег он не имеет, но существует фонд Остреа.

— Сколько? — тоном нижегородского купчика спросил Снегирь. — Сколько реально он может предложить сейчас?

Ванька подошел к голландцу и о чем-то деликатно прошептал ему на ухо. Лицо Херри-боя исказила мука; очевидно, сумма, которой он располагал, была смехотворной.

— Триста тысяч долларов. Фонд может собрать их в течение полугода. Есть еще надежда на добровольные пожертвования.

— Дохлый номер, — Снегирь демонстративно потянулся. — Скажи ему, что это несерьезно. И несолидно по меньшей мере.

— Сам и скажи, — неожиданно окрысился Ванька. Судя по всему, он был на стороне Херри-боя.

— Миллион и сразу. Плюс некоторая сумма за национальный престиж, — потерявший чувство реальности Снегирь был непримирим. — Картинка того стоит.

Голландец, втянув голову в плечи, ожидал нашего приговора. Он был таким трогательным, что я решила подсластить пилюлю:

— Ты можешь намекнуть, что мы ждем его на аукционе. Что, возможно, ему повезет, — бедняжка Херри-бой, у тебя нет никаких шансов.

Херри-бой и сам понимал это. Когда Ванька перевел ему пожелание владельца, он судорожно сомкнул и разомкнул губы. И снова уставился на картину. Только она интересовала его. Не отрывая взгляда от “Всадников”, он попросил сфотографировать картину.

— Это можно. Скажи, что мы нарушаем правила, но ради высокого голландского гостя и крупного специалиста….

Крупный специалист метнулся в предбанник Ванькиной мастерской и приволок огромную сумку с аппаратурой. Полчаса ушло на то, чтобы установить крошечные софиты, сама же съемка заняла больше часа.

Херри-бой никак не мог расстаться с картиной, это было видно невооруженным глазом. Сфотографировав ее во всех ракурсах, он приступил к съемкам деталей, он как будто раздевал ее и снова одевал. Похоже, что именно она становилась лицом молельного дома Лукаса ван Остреа.

— Не нравится мне этот голландец, — сказал Снегирь, от скуки выдувший уже три кружки чая и подкрепившийся китайской лапшой. — Бродит вокруг картины, как хохол вокруг сала. Как бы не спер…

Я тотчас же усовестила Лавруху: я понимала интерес к “Всадникам” несчастного Херри-боя. Он был помешан на Лукасе ван Остреа, ничем другим его патологическую тягу к доске объяснить было невозможно. Странно, что он до сих пор жив.

Мобилизовав свой английский, я решилась спросить о странностях, которые несут в себе картины Лукаса.

— Скажите, Херри, я могу называть вас Херри?.. Скажите, Херри, правда ли, что картины Устрицы мстят людям, ими обладающим? Влюбляют их в себя и доводят до смерти?

— О, это всего лишь легенда, милая Катрин, всего лишь легенда… Но в его вещи люди действительно влюбляются, самым мистическим образом, — влюбляются в то, чего нет даже на полотне… Это правда. В этом смысле Лукас ван Остреа самый эротический художник в истории. В его картинах, тех немногих, что дошли до нас, живописуется зло. А зло всегда эротично.

Зло всегда эротично.

Не в бровь, а в глаз, Херри-бой. Фартовый вор, подонок и ублюдок Быкадоров был очень эротичен.

…Нам удалось выдавить Херри-боя из мастерской только через три часа. Он цеплялся за поводы и предметы, уделил даже некоторое внимание реставраторской деятельности Бергмана — и только потому, что ему не хотелось расставаться с картиной. В том, что он останется в Питере до аукциона, я не сомневалась ни секунды.

* * *

Аукцион был назначен на одиннадцатое августа.

Эту дату я не забуду никогда. До сих пор картина не доставляла нам никаких неприятностей: смерть Аркадия Аркадьевича и последующая за ней смерть Быкадорова, а также временное помешательство младшего Гольтмана и булавочные уколы капитана Марича в расчет не шли. Мы провели со “Всадниками” больше месяца и за это время не заметили никаких отклонений — ни в здоровье, ни в психике.

За несколько дней до начала аукциона, когда “Всадники” были благополучно помещены в хранилище одного из банков, обстановка начала накаляться. Снегиря, как владельца картины, осаждала толпа желающих провести предварительные переговоры о покупке: засланные казачки обрывали телефоны и толпились у дверей галереи. Я выслушала в свой адрес такое количество комплиментов, какого, наверное, не удостаивались покойные Мэрилин Монро, Жаклин Кеннеди и принцесса Диана, вместе взятые. Снегирь надоумил меня эти комплименты записывать и присуждать недельный приз самым изощренным из них. Но и я, и вошедший в роль хозяина Снегирь были непреклонны: встретимся на аукционе, господа хорошие. Несколько дней я провела с Херри-боем. Он оказался неважным собеседником: о чем бы ни говорили, беседа непременно сползала к Лукасу Устрице. Красоты Петербурга совсем не тронули его. Оживление вызвал лишь ничем не примечательный замызганный домишко с башней на углу Пятнадцатой линии и Малого проспекта. Он напомнил милый сердцу Херри-боя дом в Мертвом городе Остреа, только этажность не совпадала. В такой же башне, на втором этаже рыбной лавки, по преданию, снимал комнаты под мастерские Лукас ван Остреа. Взволнованный Херри-бой отирался вокруг него полчаса, пока я, не без удовольствия, сообщила голландцу, что до революции под изящной башенкой располагался публичный дом.

Херри-бой страшно покраснел: было видно, что никаких дел с женщинами он не имеет — даже с публичными.

Кроме того, Херри-бой оказался довольно прижимист, самое большее, что я могла из него выдоить — посещение “Макдоналдса” с обязательной лекцией к кока-коле. Лекция была прочитана в свойственной Херри-бою заунывно-патетической манере и сводилась к тому, что картины должны жить в странах, в которых были написаны. Только так можно сохранить экологию этих стран. Так и не дождавшись от Херри-боя обещанного чизбургера, я посоветовала ему обратиться с такой революционной идеей в местное отделение “Гринписа”.

А за три дня до аукциона появился человек, который заставил меня напрочь забыть и о Херри-бое, и о “Всадниках”, и обо всем остальном.

Человека звали Алексей Титов.

Он подъехал к галерее на роскошном представительском “Мерседесе” с двумя джипами охраны. Я даже струхнула, когда дюжие молодчики оккупировали галерею. Но вместо слов: “Это ограбление. Всем лечь на пол”, их главарь, низкорослый сухонький азиат, произнес тривиальное: “Добрый день”. После этого появился сам Алексей Титов, милый молодой человек с лицом проектировщика финансовых пирамид. И тем не менее это лицо показалось мне смутно знакомым.

— Добрый день, — продублировал он свою собственную охрану. — Где она?

— Кто? — опешила я.

— Картина, которую вы продаете. Говорят, она стоит бешеных денег.

— Таких бешеных, что ни один противостолбнячный укол вам не поможет, — я терпеть не могла финансовые пирамиды, моя родная тетка пала их жертвой перед самой смертью.

Милый молодой человек посмотрел на меня с одобрением.

— А вы забавная штучка, как я посмотрю, — сыто хохотнул он. — Давайте знакомиться. Меня зовут Алексей Титов. Вам что-нибудь говорит это имя?

— Космонавт, что ли?

— Космонавта звали Герман, — терпеливо пояснил Титов. — А меня зовут Алексей Алексеевич. Хочу купить у вас картину.

— Аукцион будет через два дня.

— Никаких аукционов. Беру не глядя.

— Вы коллекционер? — это был праздный вопрос: даже пуговицы на пиджаке выдавали в нем нувориша, поднявшегося в 1991 году на поставках цитрусовых.

— Возможно.

Все ясно, если ты что-то и коллекционируешь, так это не праведные денежки и заказы на устранение конкурентов.

— Боюсь, наша картина вам не по карману, — подначила я Титова, не подозревая, что наношу ему личное оскорбление.

— Сколько?

— Миллион двести долларов, — зажмурившись, выпалила я: Лавруха бы мной гордился.

— Вам чек или наличные? — осведомился чертов нувориш.

— Миллион двести — это начальная цена. Возможно, кто-то предложит больше.

— А вы сами что предложите?

— Могу предложить кофе, — ляпнула я. — Растворимый.

— Валяйте растворимый, — он посмотрел на меня с интересом.

Этот интерес касался меня самой — моих рыжих волос, Жекиного асексуального костюмчика, с которым я почти сроднилась, и туфель на шпильках, нестерпимо натиравших ноги.

— Как вас зовут? — наконец-то удосужился поинтересоваться он.

— Екатерина Мстиславовна.

— Отчество, я думаю, мы опустим. А все остальное меня устраивает. Что вы делаете сегодня вечером?

— Ничего не выйдет. Картина не продается до аукциона, — опыт последних дней подсказывал мне: держи глухую оборону, даже если твои псевдовоздыхатели и охотники за картиной по совместительству предложат тебе недельный тур на Мартинику.

— Оставим картину, — в голосе Титова проскочили нотки нетерпения. — Что вы делаете сегодня вечером?

— Хотите предложить мне казино? Или ночной клуб со стрип-шоу?

— Сегодня в Капелле грузинские духовные песнопения. Не составите компанию?

Я прикусила язык: неудачный пассаж о стрип-шоу показал, что дешевкой выгляжу я, а не он. Так ничего и не ответив на его приглашение, я отправилась в кабинет, повернула ключ в замке и уставилась на себя в зеркало.

Я не проделывала подобного со времен Быкадорова.

Вернувшись в зал с подносом, я уселась против молодого человека, даже не одернув юбку.

Я не проделывала подобного со времен Быкадорова.

— Так как? — снова спросил у меня Алексей Алексеевич Титов, шумно прихлебнув эрзац из чашки. — Или грузинские духовные песнопения вас не вдохновляют?

— Не знаю, — искренне призналась я.

— Ансамбль “Рустави” и Смешанный хор Сионского кафедрального патриаршего собора. Кофе у вас отвратительный. Настоящая бурда.

Его безразлично-оскорбительный тон задел меня. Я была мелкой сошкой в дешевеньком костюмчике, а он — хозяином жизни с полным боекомплектом охраны. И ему было плевать, где именно залезть под юбку понравившейся ему случайной женщины: в ночном клубе или в Сионском кафедральном патриаршем соборе.

— А вы, смотрю я, потомственный дворянин. И ваши предки владели собственной яхтой уже во времена всемирного потопа.

— Возможно. О вас такого не скажешь.

Конечно, я была не только мелкой сошкой, но и строптивой владелицей второсортной галерейки, запруженной керамическими козлами. Лишь благодаря фантастическому стечению обстоятельств строптивая владелица оказалась причастной к сотням тысяч долларов. И она сделала то, что обычно проделывал Пупик, если ему что-то не нравилось. Пупий Саллюстий Муциан гадил в ботинки. Я такой счастливой возможности была лишена напрочь и потому плеснула остывший кофе прямо в холеную морду Алексея Алексеевича Титова. Дюжие молодчики из охраны схватились за полы пиджаков, но Титов властным жестом пресек их служебное рвение. Он с достоинством вынул из кармана носовой платок, протер им лицо и непоправимо испорченную сорочку. И, не говоря ни слова, поднялся со стула.

— Кофе действительно отвратительный. Настоящая бурда, — бросила я вслед ему и наконец-то одернула юбку.

Пошел ты!..

На пороге Алексей Алексеевич остановился, повернулся ко мне и обезоруживающе улыбнулся.

— Жду вас без пяти семь у Капеллы.

…Остаток рабочего дня я провела в библиотеке имени Л.Н. Толстого на Шестой линии. Проштудировав годовые подписки “Коммерсанта”, “Делового Петербурга”, а также — на всякий случай — некоторые криминальные издания и газету “Вне закона”, я оказалась подкована на все четыре конечности. И теперь знала об Алексее Алексеевиче Титове гораздо больше, чем любая из его девочек по вызову, не говоря уже о стационарных любовницах.

Он владел крупнейшей топливной компанией в регионе, разветвленной сетью бензоколонок и не менее разветвленной сетью супермаркетов. О таких мелочах, как ресторан и два казино, даже неловко было упоминать.

На все руки от скуки. И швец, и жнец, и на дуде игрец. Интересно, сколько он платит за ночь?

Ни в какую Капеллу я идти не собиралась, но самым необъяснимым для себя образом ровно без пяти семь уже торчала у входа в Капеллу. Ждать не пришлось: Алексей Алексеевич Титов оказался пунктуальным человеком.

Ко мне подошел все тот же азиат из его охраны и, почтительно склонив голову, предложил следовать за ним.

— Какой у вас пояс? — спросила я. Азиат, надменный, как лорд Адмиралтейства, непонимающе уставился на меня.

— Карате или айкидо? А может быть, борьба сумо?..

Так ничего и не ответив, азиат провел меня в переполненный зал.

Алексей Алексеевич уже поджидал меня, демократично устроившись в пятом ряду. Охрана маячила тут же — справа и слева, спереди и сзади — с выражением профессиональной скуки на лицах. Я плюхнулась в кресло по левую руку от Титова. Кресло по правую занимала какая-то старая грымза.

— Здравствуйте, Катя! — приветливо поздоровался Титов, обнажив два ряда великолепных фарфоровых зубов

— Здравствуйте, — ничего более оригинального я придумать не могла.

— Познакомьтесь, это моя мама, Агнесса Львовна.

Грымза повернулась ко мне и протянула сухую лапку, унизанную бриллиантами. Теперь я поняла, почему лицо Титова показалось мне смутно знакомым: он был похож на свою мать.

А уж забыть ее физиономию, растиражированную телевидением и прочими, весьма достойными средствами массовой информации, было невозможно.

Агнесса Львовна Стуруа, известная правозащитница и член Хельсинкской группы, активный участник общества “Мемориал”. Более нелепого альянса, чем мать и сын, капиталист и бессребреница, и придумать было невозможно. Я едва удержалась от улыбки, но протянутую мне лапку все же пожала. Агнесса прошипела что-то вроде “Очень приятно”, обнажив такие же фарфоровые, как и у сына, зубы. Ей совсем не было приятно, в гробу она меня видела, очередную шлюшонку ее любвеобильного Лешика, но положение обязывает.

— Вы поклонница духовной музыки? — светски спросила Агнесса.

— Предпочитаю трэш, хип-хоп и техно, — ответила я. — Вы позволите программку, Алексей Алексеевич?..

Уткнувшись в программку (“регент Этери Коходзе, молитву читает Джони Джанджалашвили”), я исподтишка наблюдала за известной правозащитницей. Лицо ее, унавоженное дорогой косметикой; лицо, потрепанное классовыми боями .с агентами КГБ и ночными попойками с агентами ЦРУ, являло собой настоящее произведение искусства. Лукас ван Остреа остался бы доволен такой натурщицей. В его полотнах она заняла бы достойное место старухи, напялившей на себя маску молодой женщины.

Персонификация Лжи, сказал бы младший Гольтман, специалист по сюжетам и символам.

Все первое отделение я не могла сосредоточиться на грузинских духовных песнопениях: мне мешали волны скрытой ненависти, идущие от Агнессы, и тупые затылки охраны, окружавшие меня со всех сторон. Поэтому последнюю вещь перед антрактом — “Рождество твое нетленно есть, Дево”, я восприняла с энтузиазмом. Интересно, чем займет меня в коротком перерыве Алексей Алексеевич?

В антракте мы просочились в буфет, часть которого была предварительно оцеплена охраной Титова. Он заказал шампанское и пирожные. Я тотчас же принялась пожирать их.

— Ну как? — спросил Алексей Алексеевич, с умилением наблюдая за мной.

— Вы всегда знакомите всех своих шлюх с мамой? — спросила я, заталкивая в рот остатки крема.

— А вы думаете, что вы шлюха?

— Это вы так думаете.

— С чего вы взяли? — он даже не нашелся, что ответить.

— Ну как же, приперлась сюда, а ведь могла не приходить. Если бы мне, после десяти минут знакомства, предложил подобный культпоход какой-нибудь кровельщик из жека, я послала бы его подальше.

— А меня?

— Вас не послала, как видите. Более того, нахожу вас очень сексуальным.

— Правда?

— Большие деньги всегда сексуальны, — продолжала вовсю откровенничать я.

Пока он соображал, что же мне ответить на такие убийственные откровения, к нам присоединилась Агнесса Львовна.

— Вот, купила диски, — сказала она, мгновенно оценив мизансцену: богатый простак и коварная соблазнительница. — Вам понравился “Тропарь святым апостолам”, милочка?

— Я ничего не понимаю в духовной музыке. Должно быть, это действительно красиво. Хотя и несколько однообразно.

Я залпом осушила свой бокал и подмигнула Агнессе.

— Скучаете по Советской власти, Агнесса Львовна? Агнесса поджала свои неистовые, стертые многочисленными шпионскими поцелуями, губы.

— Буду ждать тебя в зале, — сказала она сыну и в сопровождении двоих охранников направилась в зал. Мне было отказано в праве на существование.

— Ты не очень-то вежлива с моей матерью, — заметил Титов.

— Ненавижу правозащитников, — совершенно искренне ответила я. — А также американский империализм, НАТО и бомбежки Сербии. И еще ненавижу, когда меня называют милочкой.

Изложив свои программные тезисы, я уставилась на Титова. Если он проглотит и это…

Он проглотил.

— Еще шампанского? — спросил Титов, игнорируя третий звонок.

— Пожалуй.

— Знаешь, что? Поехали в ресторан.

— К цыганам?

— Что-то вроде того.

— А как же церковные хоралы?

— Ты права, — в глазах Титова явственно прочитывалось желание обладать рыжей хамкой здесь и сейчас. — Это несколько однообразно.

И к тому же — присутствие страстотерпицы-мамаши, которая явно мешает тебе углубиться в изучение моего тела.

Титов подозвал охрану, как подзывают породистых собак: сухим пощелкиванием пальцами. Он что-то шепнул на ухо своему азиату. Тот коротко кивнул и исчез из поля зрения.

— Ну что, едем?

— Раз уж я пришла в Капеллу, то от ресторана не откажусь. Оттянемся по полной программе, — я с трудом удержалась от циничного “деньги вперед”.

Бедная Агнесса Львовна!

Мы вышли из Капеллы в сумерки, еще дышащие дневным зноем. Телохранители вполне профессионально придерживали нас, пока азиат не обшарил глазами прилегающую к Капелле площадь и не проверил представительский “Мерседес” Титова.

— Бедный ты, бедный, — сказала я Титову. — Не хотела бы я быть твоей женой. Каждый раз трястись перед банальной посадкой в автомобиль…

— Я пока не предлагаю тебе быть моей женой. Какую кухню ты предпочитаешь?

— Мне все равно. Я же не жрать с тобой еду!

— Правда? — Титов озадачился. — А что тогда?

— Оттянуться по полной программе.

— Интересно, каким образом?

— Посмотрим.

За моей спиной маячил призрак “Всадников Апокалипсиса”, и я была совсем не намерена оставлять хоть какие-то козыри в руках бензинового короля. Я портила ему всю игру, я шла не с тех карт, ловчила и откровенно подменяла масти. Стандартный план ухаживания рассыпался на глазах, и у Титова не было времени, чтобы придумать новый. Если он окучивает меня, чтобы заполучить “Всадников”, то ничего у него не получится.

Наконец все прилегающее (оно же простреливаемое) пространство было изучено юрким азиатом, и мы забрались в “Мерседес”. Я никогда не была ни валютной проституткой, ни бизнес-леди, и мой опыт ограничивался лишь работягами-“Жигулями”, подержанным “Опель-Кадетом” да снегиревским “Москвичом”. Только раз я прокатилась на “Шкоде” одного приятеля и посчитала это верхом блаженства.

И вот теперь “Мерседес” представительского класса, шикарная вещь, будет о чем рассказать Лаврухе и Пупику.

Совсем забыла, что через два дня я получу свои деньжата и смогу купить такой же “Мерседес”. И небольшой особнячок в районе Крестовского острова.

Я улыбнулась своим мыслям и Алексею Титову заодно.

…Ресторан назывался “Анаис”, и швейцар у входа распахнул перед нами дверь с истинно французской галантностью.

— Ваша частная собственность? — небрежно спросила я у Титова.

— Нет. Я не ужинаю в своем ресторане.

Достойный ответ. Алексей Алексеевич Титов, несмотря на свое богатство, нравился мне все больше и больше. Да что там говорить, к концу вечера я почувствовала легкое покалывание в пальцах. Первый признак влюбленности. Он и сам почувствовал это.

— Ну что, — спросил он, поднимая бокал с вином. — Больше не испытываете ко мне классовой ненависти?

— Счастливо излечилась.

В ресторане мы снова перешли на “вы”, это больше соответствовало свечам, неспешной перемене блюд и интимному полумраку.

Он накрыл мою руку своей, и тут я вдруг подумала о до сих пор не всплывавшем настоящем хозяине картины из деревни Лялицы.

Лялицы. Вот что было нашим с Лаврухой упущением. Мы пробили все возможные каналы, пытаясь установить принадлежность картины, и не позаботились только о друге Аркадия Аркадьевича Гольтмана. Он может возникнуть в самый последний момент и предъявить права на картину. От этой мысли у меня похолодел затылок.

— Что с вами, Катя? — встревоженно спросил Титов.

— Мне нужно позвонить.

— Так срочно? — ему явно не хотелось выпускать мою руку.

— Один-единственный деловой звонок.

— В двенадцать часов ночи?

— Я же имею дело с богемой, — пора напомнить ему, что, кроме всего прочего, я являюсь владелицей галереи.

Титов достал из кармана сотовый и протянул его мне.

— Нет. Мне не хотелось бы… Это конфиденциальный разговор.

— По поводу картины? — неожиданно холодно спросил Титов.

И сразу разонравился мне. Я была лишь средством, целью оставались “Всадники Апокалипсиса”.

— Именно по поводу картины.

— Надеюсь, вы замолвите за меня словечко? — сразу же сменив тактику и сладко улыбнувшись, спросил Титов.

Я положила локти на стол: классовая ненависть вспыхнула с новой силой.

— Зубки не на Ломоносовском фарфоровом заводе делали? — спросила я.

— Нет.

— Вот что, Алексей Алексеевич, давайте условимся. Если вы так уж фанатично хотите обладать картиной, то роете не в том направлении. Вряд ли я смогу вам пригодиться. Картина уже выставлена на аукцион. Я ничего не могу сделать в обход хозяина. Теперь все решают только деньги.

— Сколько комиссионных вы должны получить в случае продажи?

— Думаю, это не ваше дело.

— Я дам вдвое больше, если поможете мне заполучить ее.

"Заполучить” было очень точным словом. Титов не смыслил в коллекционировании ни уха ни рыла, вряд ли он даже знал о наличии в истории голландской живописи такого художника, как Лукас ван Остреа. А его треп о миллионе долларов наличными был обыкновенным блефом: даже преуспевающему бизнесмену не так просто вытащить из кармана (или из производства) такую сумму. Но почему он так домогается “Всадников”?

— Говорят, что это створка триптиха, — он внимательно посмотрел на меня. — Это правда?

— Допустим.

— А еще говорят, что женщина, изображенная на ней, — копия вы. Это правда?

Я едва не упала со стула: из инстинкта самосохранения мы делали упор на “Всадников”, по возможности замалчивая Деву Марию. Фотографии картины нигде не публиковали а цельное представление о доске имели только несколько специалистов-экспертов.

— Откуда вы знаете?

— Агентурные данные. Это правда, что вы похожи?

— Слухи сильно преувеличены. По лицу Титова пробежала едва заметная тень разочарования.

— Зачем вам картина, Алексей? — спросила я. — Вы ведь не коллекционер.

— Собираюсь им стать.

Ну конечно, в богатых домах это считается хорошим тоном.

— Знаете, что я вам посоветую? Если у вас так много лишних денег, начните с Ван Гога. Семьдесят восемь миллионов за вариант “Подсолнухов”, как вам?

— Никак, — честно признался Титов.

— Не любитель Ван Гога?

— Говорят, что это очень редкая вещь. Что этот художник оставил после себя три картины. А эта — четвертая.

— Вы вообще когда-нибудь слыхали о Лукасе ван Остреа? — Мой тон стал подозрительно похож на тон Херри-боя.

— В общих чертах.

Ничего ты не слышал вплоть до последнего благословенного августа. Это и ежу понятно.

— Он не слишком ценится на рынке, — продолжала запугивать я бензинового короля.

— А почему же за него так много просят?

— Редкая вещь. Ни одной из картин Остреа нет в частной коллекции, — тут я снова вспомнила деревню Лялицы.

— Вот видите! Ни одной, — Титов удовлетворенно откинулся на стуле.

Теперь я увидела его насквозь: печень, разъеденная циррозом честолюбия; легкие, отягощенные кавернами амбиций; и сердце, качающее спесь по венам. Ему необходимо обладать редкой вещью, чтобы утвердиться в собственных глазах. И в глазах всех окружающих тоже. Представительский “Мерседес” есть у каждого второго, любовница-фотомодель — у каждого первого, а вот картина, которой никогда не было в частной коллекции… Я представила себе загородный дом Титова — где-нибудь в освежеванном нуворишами Репине. Или Комарове. Он поставит “Всадников” на каминную полку, между какими-нибудь породистыми пастухом и пастушкой из фарфора. По средам “Всадников” будет протирать от пыли домработница, а по пятницам Алексей Алексеевич Титов займется приемом зарубежных деловых партнеров: “I hope you will fill at home with us”.

Они выпьют баккарди и уставятся в картину. Это очень редкая вещь, скажет Алексей Алексеевич, единственная вещь голландского художника Лукаса ван Остреа, находящаяся в частной коллекции. С таким человеком стоит иметь дело, подумают деловые партнеры, это солидный человек. Это человек, не лишенный вкуса. Это богатый человек, верящий в стабильность: только в стабильных обществах люди вкладывают в картины большие деньги. Так подумают его партнеры. И подпишут с ним соглашение о намерениях.

А потом приедут его приятели. Они выпьют водки, и Леха Титов небрежно скажет им, что отвалил за картину миллион баксов. Сумасшедший мужик, подумают его приятели, но до чего широкая душа!.. В России любят широкие души…

Я хоть сейчас бы отдала картину идиоту-подвижнику Херри-бою, но нам нужны деньги. Очень нужны. И мне, и Жеке, и двойняшкам, и Лаврухе…

Лавруха.

Я немедленно должна позвонить ему, не хватало, чтобы неучтенные нами Лялицы всплыли в самый последний момент.

— Вы не слушаете, — вернул меня к действительности голос Титова.

— Я все уже выслушала, — я поднялась из-за стола. — Простите, мне нужно позвонить.

Я воспользовалась телефоном, любезно предоставленным мне метрдотелем. Набрав номер Лаврухиной мастерской, я принялась считать звонки. Лавруха снял трубку на седьмой.

— Ну что ты за человек, Кэт? Мешаешь человеку спать и видеть сны.

— Лавруха, — выдохнула я в трубку. — Лялицы!

— А что — Лялицы?

— Я еду туда.

— С ума сошла! — Лавруха сразу проснулся. — Что за блажь?

— А вдруг он объявится в Питере, этот публицист? Или узнает об аукционе из газет? И предъявит задокументированные права? И расскажет, что картина была подарена коллекционеру Гольтману? Нас же посадят… — тут я понизила голос. — За соучастие в краже. И сокрытие улик от следствия…

— Ты вообще где находишься?

— В ресторане…

— Эти мысли тебе печеночный паштет навеял, что ли?

— Японские рыбные лепешки, — огрызнулась я.

— Тогда понятно. Не жри на ночь, сколько раз тебя предупреждал. И вообще, с каких пирогов должен объявиться этот чертов публицист? — продолжил гастрономическую тему Лавруха.

— Мало ли…

— Во-первых, какую картину он подарил Гольтману?

— Нашу…

— Какую из двух? У нас же две картины, не забывай. Левая створка триптиха. И продаем мы не твоего двойника, а “Всадников Апокалипсиса”. А о “Всадниках” никто и понятия не имел до этого лета. Усекла? А если ты отправишься в Лялицы и начнешь устраивать там дознание… Мне продолжить?

Яснее ясного. Сонный Лавруха оказался гораздо прозорливее меня. Я даже рассмеялась: нужно же быть такой дурой! Со “Всадниками” нам ничто не угрожает, потому что их просто не существовало в природе до июля месяца. В который раз я умилилась расположению звезд над нашими преступными головами.

— Ну, что ты замолчала? — недовольно спросил у меня Лавруха.

— Пребываю в немом восхищении. Ты прав, Снегирь. Никакой горячки я пороть не буду.

— Вот и умница, Кэт. Кстати, с кем это ты заседаешь в ресторане? Уж не голландец ли расщедрился?

— Да нет. Наш с тобой соотечественник.

— Ну-ну… Ладно, без любви не давай. Пока.

Лавруха отключился, а я еще несколько минут простояла возле телефона. А затем, поблагодарив метрдотеля, вышла на улицу и глубоко вдохнула ночной воздух. И снова услышала дальние глухие раскаты грома. Странные шутки шутит природа: гром без грозы и дождя, аномально жаркое лето, возникшая из небытия картина… В этом городе возможно все, что угодно. Ни в одном другом месте ничего подобного случиться не может.

Вывеска ресторана “Анаис” все еще подмигивала мне неоном, а за столиком все еще сидел Алексей Алексеевич Титов. Меня он больше не увидит, во всяком случае, до аукциона. Агнесса Львовна и представительский “Мерседес” злорадно помахали мне ручкой.

Я перешла на другую сторону улицы, юркнула в подворотню и спустя несколько минут уже стояла на набережной Фонтанки. Где-то далеко, над Невским, болталось светлое от огней, почти предрассветное небо, а здесь, у Фонтанки, было темно и тихо. Так же темно и тихо, как в моей душе. Она плыла сейчас в почти невидимой воде, преломляясь и обретая самые неожиданные очертания. Да, именно так, эти отражения и преломления собственной души пугали меня. За какой-то месяц я понаделала массу мелких и крупных подлостей и при этом чувствовала себя прекрасно. Но кто сказал, что добро есть норма, а зло — аномалия?

Зло всегда эротично, вспомнила я асексуального Ламберта-Херри Якобса.

Если это правда, то скоро я заблистаю на обложках “Плейбоя”.

Эта мысль так понравилась мне, что я рассмеялась, нашарила на парапете маленький камешек и швырнула его в реку. Жаль, что поблизости нет спуска, а то я бы спустилась к воде и с удовольствием поболтала бы в ней ногами. Послезавтра, нет, уже завтра, будет аукцион, “Всадники” обретут нового хозяина, а мы — свободу…

— О чем задумались? — раздался за моей спиной вкрадчивый голос.

Я обернулась. Так и есть, Алексей Алексеевич Титов собственной персоной.

— Прелестный городишко Санкт-Петербург, — я была вовсе не расположена продолжать знакомство.

— Неплохой. Почему вы ушли?

— Мне надоела ваша мышиная возня вокруг картины. По-моему, вы получили от меня исчерпывающую информацию. А я оттянулась по полной программе.

— Только за ужин не заплатили, — он все-таки не удержался от укола.

— Кому?

— Мне.

— Пришлите счет на галерею.

Я наконец-то отклеилась от парапета и двинулась в сторону Невского. Алексей Алексеевич последовал за мной. В полном молчании мы прошли несколько кварталов и оказались на площади Ломоносова.

Завидев вдали машину, я подняла руку.

Титов посчитал это достаточным поводом, чтобы возобновить разговор.

— Зачем? Я сам подвезу вас…

— Обойдусь, — бросила я, но руку все же опустила.

— Мне не трудно.

Чего уж трудного: за нашими спинами маячила вереница джипов и намозоливший мне глаза “Мерседес”.

— Я предпочитаю передвигаться без эскорта.

Титов воспринял это как руководство к действию. Он подошел к телохранителям, что-то сказал им, и спустя минуту джипы развернулись и отбыли в неизвестном направлении. Титов приветливо распахнул дверцу, и я, проклиная себя за слабость к красивой жизни, снова устроилась на сиденье.

— Куда? — спросил у меня Титов.

— На Васильевский. Пятнадцатая линия.

Азиат, сидящий за рулем, настороженно ухмыльнулся. Я сразу же заметила эту его ухмылочку — такую же узкую, как и глаза. Он никому не верил, даже львы на Банковском мостике и памятник Барклаю-де-Толли у Казанского были у него на подозрении. В конце улицы снова появились джипы: теперь они следовали за нами, постепенно сокращая расстояние.

— Не многовато ли охраны?

— Не многовато. На меня уже было два покушения, — в голосе Титова вдруг прозвучала нелепая мальчишеская гордость за себя, такого рискованного мужика. — А хочется дожить, по крайней мере, до чемпионата мира по хоккею.

— А потом?

— А потом — до Олимпийских игр… Зимних.

— А потом?

— А потом — до летних.

…Через десять минут вся кавалькада остановилась около моего дома на Пятнадцатой линии. Я сдержанно поблагодарила Титова и вылезла из машины. И снова он последовал за мной. А азиат последовал за ним. Втроем мы подошли к ночному ларьку, где я под бдительными взглядами своих спутников взяла себе бутылку пива. Это дополнило мой образ: пиво — развлечение для бедных.

— Ну, всего доброго, Алексей Алексеевич, — сказала я. — Все еще не передумали покупать картину?

— Нет. Вы не пригласите меня на чашечку кофе? — урок, преподанный ему в галерее, видимо, впрок не пошел.

— Вы же знаете. У меня только растворимый, — я отхлебнула из бутылки и прищурилась.

— Обещаю!.. — он молитвенно сложил руки на груди.

— Черт с вами, пойдемте. Только учтите, что лифт не работает, а я живу на шестом этаже.

Даже это не испугало Алексея Алексеевича. Он мужественно потащился за мной. И начал приставать уже на площадке между-третьим и четвертым этажами.

— Зачем вы это делаете? — искренне удивилась я. — Вам что, своих женщин не хватает?

— Вы мне нравитесь, Катя, Вы забавная.

То ли освещение на площадке было недостаточным, то ли пиво слишком быстро ударило мне в голову, но Алексей Алексеевич вдруг снова показался мне милым мальчишкой. Почему бы и нет, сказала я сама себе. Я — забавная, рыжая и удачливая, почему я не могу позволить себе…

И я позволила.

Я позволила, как только за нами захлопнулась входная дверь. Я позволила поцеловать себя и осторожно расстегнуть пуговицы на костюме. И — уже менее осторожно — пуговицы на блузке. И — совсем неосторожно — застежку от лифчика.

— Где у тебя кровать? — шепотом спросил Алексей.

— Я провожу… — ничего умнее этой фразы мне в голову не пришло.

— Я сам тебя провожу, — рассмеялся он, переступил с ноги на ногу, и мне вдруг показалось, что под подошвами его туфель что-то хрустнуло.

Уж не скорлупки ли от быкадоровских грецких орехов, в самом деле?..

…Я проснулась от того, что мне нечем было дышать.

Спящий Леха (ночью, между двумя поцелуями, он позволил называть себя именно так) навалился на меня всей тяжестью: даже во сне он не выпускал меня из рук и контролировал ситуацию. Осторожно высвободившись из его объятий и погладив Пупика, прикорнувшего на кресле, я босиком прошлепала к окну. Лехин “Мерседес” по-прежнему стоял на противоположной стороне улицы. Я представила, как костерит меня верный азиат, вынужденный коротать ночь в машине. Голодный и холодный телохранитель бензинового короля, тебе не повезло.

Наскоро соорудив несколько бутербродов и налив в маленький термос кофе, я отправилась вниз, чтобы подкормить цепную собаку и задобрить ее: дотлевающая за окном ночь была чудесной, и я надеялась, что впереди у меня будет еще не одна такая.

Через несколько минут я уже была на улице.

Азиат разгадывал кроссворды, когда я легонько стукнула в стекло.

— Вы оставили его одного? — вместо приветствия спросил он.

— Он спит. Не буду же я его будить, в самом деле. Не волнуйтесь, я заперла двери. Вот, возьмите, — я сунула ему сверток с бутербродами и термос.

Азиат еще больше нахмурился, но сверток взял. А потом, подумав, распахнул дверцу. Я уселась на переднее сиденье рядом с ним.

— Не устали? — спросила я.

— Ничего. Я привык.

Мне стало грустно. Но, с другой стороны, этого и следовало ожидать. Молодой свободный богатый мужчина может запросто взломать любую койку, как какой-нибудь медвежатник. И я, несчастная Красная Шапочка, не самый большой бриллиант в его короне.

— Как вас зовут?

— Жаик, — нехотя ответил он. — Ударение на первом слоге.

— Странное имя.

— Обыкновенное. Казахское.

— Правда, что на него покушались? На вашего хозяина?

Жаик посмотрел на меня, как на Мату Хари при исполнении. И ничего не ответил.

— Никогда не была в Казахстане, — разговаривать было решительно не о чем.

— Немного потеряли, — он снова уткнулся в кроссворд.

— Я пойду?

— Идите.

Когда я вернулась в квартиру, Леха уже бродил по ней, сонный, голый и восхитительно красивый. И жевал наскоро приготовленный бутерброд с колбасой.

— Где ты была? — накинулся он на меня. — Я чуть с ума не сошел, когда проснулся.

— Нигде. Относила еду твоему парню. Вот и все. Он посмотрел на меня с интересом.

— Зачем?

— Я подумала, что он голодный.

— Да? — Леха почесал переносицу. — Мне только сейчас пришло в голову… Он работает на меня уже три года. И я ни разу не видел, как он ест. И как спит — тоже.

— Он же телохранитель. А телохранители не должны есть и спать. Почему ты взял казаха? Толковых русских не нашлось?

— Его физиономия доставляет мне эстетическое удовольствие. Ты тоже доставляешь мне эстетическое удовольствие…

Последняя фраза разозлила меня. Ну конечно, мои абсолютно натуральные огненно-рыжие волосы, вот что доставляет ему эстетическое удовольствие. Редкая картина пятнадцатого века, телохранитель-казах, случайная любовница с рыжими волосами, а не какая-нибудь там пошлая блондинка или тривиальная брюнетка. Подобный экстерьер должен согревать его бензиновое сердце.

— При твоей любви к экзотике тебе нужно заниматься не топливом, а экспортом черного жемчуга. Или разводить крокодилов и опоссумов.

— Я учту, — серьезно сказал он, и через секунду на его руке пропищали часы.

— Мне пора, — вздохнул Леха. — Все было замечательно.

— Попутного ветра в горбатую спину, — напутствовала его я.

Все было замечательно, более обтекаемой фразы и придумать невозможно. Замечательно и бесплатно. Исчерпывающая информация о “Всадниках” получена, договориться со мной не удалось, но зато удалось со мной переспать. Не бог весть что, утешительный приз, не больше. Забирай свои вещички и проваливай.

— Ты сердишься? — невинным голосом спросил уже одетый Леха. — Ты жалеешь о том, что произошло?

— Нисколько не жалею. Я сама этого хотела.

— Ну, пока, — он поцеловал меня в лоб.

— Передавай привет мамочке.

— Обязательно.

Я проводила его до двери, на ходу придумывая слова утешения. Мне они понадобятся, когда я останусь одна. Леха взялся за ручку двери, но так и не открыл ее.

— Вот что я хотел сказать тебе, Катя… Еще вчера.

— Вчера и нужно было говорить, — резонно заметила я. — А сегодня — это сегодня.

— Да. Сегодня — это сегодня. Я хочу, чтобы ты пожила у меня.

Ни спокойные глаза Титова, ни его спокойный затылок, ни его аккуратно затянутый галстук не предполагали такого оборота. До меня даже не сразу дошел смысл его фразы.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты пожила у меня, — терпеливо повторил он.

— Ты… Ты всем это предлагаешь?

— Нет. Ты первая.

— Почему?

— Не хочу с тобой расставаться.

— Да. Я забавная. Я помню.

— Ты согласна?

— Я не знаю. Это очень неожиданное предложение.

— Для меня тоже. Честное слово, — Леха притянул меня к себе. — Я заеду за тобой вечером. В семь тебя устроит?

— Ты форсируешь события.

— А чего тянуть, когда и так все ясно? — он касался меня всем телом, он торопился жить: при его сволочной профессии и двух покушениях ничего другого не оставалось.

— Завтра будет аукцион. Давай перенесем на после аукциона.

— Ну, хорошо, — Титов нехотя согласился. — Тем более что я туда собираюсь. Я куплю эту картину, вот увидишь!

Он торопливо поцеловал меня и открыл дверь: на площадке уже маячила узкая фигура телохранителя Жаика.

— Увидимся сегодня? — напоследок спросил Леха.

— Завтра. Завтра, после аукциона.

Закрыв двери, я отключила телефон и отправилась в ванную. Завтра я буду богатой сама и в придачу получу богатого любовника. Красивого любовника, породистого любовника. Парня, с которым хорошо в постели, что немаловажно. Он не даст захиреть галерее, а при его помощи и при его тщеславии я смогу горы свернуть. Он введет меня в круг людей, о котором и мечтать не могла обыкновенная выпускница давно и благополучно забытого искусствоведческого факультета. Лавруха упадет на задницу, когда узнает об этом… “Тебе дьявольски повезло, старуха”, — хрюкнет он.

Дьявольски повезло. Именно — дьявольски.

Интересно, это как-то связано с картиной или нет? Наверное, связано — мой живописный двойник и Дева

Мария по совместительству не оставляют меня ни на секунду; все шары кладутся в лузу, все карты — на стол. Это моя игра. И меня ждет блестящее будущее, если я не буду дурой.

А дурой я не была никогда.

* * *

Аукцион проходил в недавно отстроенном здании гостиницы на набережной Карповки — “Хилтон” русского разлива, последнее прибежище WIP-персон. В конференц-зале гостиницы было не продохнуть. Набившаяся в зал публика истекала потом и ожиданием. Главный лот сегодняшнего дня, сенсация последних трех с половиной недель, доска кисти Лукаса ван Остреа, был еще впереди. Лавруха, притихший и облаченный в строгий костюм, терся рядом со мной, то и дело без причины хватая меня за руки.

— Как ты? — сочувственно спросила я.

— Как грешник в аду. Сижу на тефлоновой сковородке, а меня сам Сатана поджаривает.

— Полагаешь?

— Гореть мы будем, это точно.

— Что-то ты совсем раскис, Лавруха.

— Зато ты, я смотрю, в отличном расположении духа.

— Еще несколько часов, и мы богаты, Снегирь….

Я отошла от Лаврухи и заглянула в зал. И тотчас же мое настроение упало до нуля. Зал был забит до отказа: строгие костюмы, сосредоточенные лица охотников на лосей и водоплавающих, аккуратное шуршание каталогов и стыдливое покашливание. В общей массе легко прочитывались банкиры, крупные коллекционеры, несколько известных ювелиров и шоуменов. Но Лехой в зале не пахло. Интересно, что заставило его передумать в самый последний момент?

— Ты кого-то ищешь? — подошедший Лавруха снова вцепился мне в локоть.

— С чего ты взял?

— Я же тебя насквозь вижу. Ищешь и не находишь.

— Отстань от меня!..

От дальнейших объяснений меня избавил Херри-бой, как будто выросший из-под земли.

— Здравствуйте, Катрин! — грустно поздоровался он. Даже его обычно бодрый и правильный английский сник и потускнел.

— Привет, — рявкнула я в надежде отыграться за утраченные иллюзии. — Ну что, собрали необходимую сумму?

— О, если бы вы могли подождать, Катрин… Возможно, мне бы удалось…

— I am very sorry! — с плохо скрываемым удовольствием сказала я.

— Так-то, дружище! — Лавруха снисходительно похлопал Херри-боя по плечу. — Знай наших! Чужого нам не нужно, но и своего не отдадим.

От Лаврухи за версту несло спиртным: в холле конференц-зала был организован шведский стол, и вышколенные официанты обносили шампанским всех желающих. Там же, в холле, я столкнулась со своей, уже почти забытой шведкой из посольства. Зато она сразу же узнала меня.

— Ви сегодня Герой дня, Катья, — Ингрид (или Хильда, или Бригитта, или Анна-Фрида) приветственно подняла бокал. — Ви скрываль в своей гэллери такую ценную картину!..

Интересно, что она здесь делает?

— Вы хотите ее купить? — спросила я у шведки.

— О, нет! Это очень большие деньги… — в глубине холла она увидела кого-то из знакомых и помахала им рукой. — Извините меня, Катья… Желаю вам удачи…

Лавруха, все это время стоявший неподалеку, заметно оживился.

— Что за дивная самка? — спросил он развязным голосом. — И почему ты меня ей не представила?

— Ты для нее умер.

— Она сама тебе об этом сказала?

— Лавруха, это та самая шведка, которой я продала твои картины…

— А-а… Может быть, мне воскреснуть, как Иисусу Христу, ты как думаешь, Кэт?

— Для Иисуса Христа ты не вышел ни рылом, ни пропорциями. Так что придется тебе довольствоваться отечественными экземплярами.

— Убийца!..

Ничего не значащий треп Лаврухи немного отвлек меня от мыслей о Титове. Интересно, почему он не приехал? Может быть, мне стоило с ходу согласиться на его предложение? И ухватить бензинового короля за мошонку, пока он не передумал и был податлив, как сомнительного качества глина, из которой Адик Ованесов лепил своих керамических козлов?..

— О чем ты все время думаешь? — Снегирь снова подтолкнул меня под локоть. — Идем. Следующий лот наш.

Я мысленно выругалась: из-за дурацких воспоминаний о Титове я напрочь забыла, зачем мы здесь. “Всадники Апокалипсиса”, вот что бесспорно, вот что никогда мне не изменит. Мы с Лаврухой ворвались в зал в самый последний момент и едва не пропустили ритуал заявки лота. Стоящий за изящной конторкой жрец от искусства хорошо поставленным голосом представил нашу доску. И только теперь я оценила красоту и торжественность момента. Слова плыли в пространстве, сталкиваясь друг с другом и удачно друг друга дополняя: картина “Всадники Апокалипсиса”…. Пятнадцатый век… дерево, масло… Нидерланды… Лукас ван Остреа по прозвищу Устрица… Первоначальная цена…

Я видела сотовые телефоны в руках агентов, таблички с номерами, напряженно склонившиеся головы, бычьи затылки и бычьи лбы участников торжища. Только Титова не было среди них. Первыми сошли с дистанции расчетливые иностранцы: имя Лукаса Устрицы было вовсе не тем именем, ради которого стоило раздеваться до трусов. А после третьей перебивки цены отпали основные претенденты из числа крупных коллекционеров: слишком высоки были ставки. Планку пытались удержать только двое: стареющий холеный банкир (его лицо периодически мелькало на страницах деловых газет) и молодой бизнесмен, темная лошадка из газонефтяного стойла. Их торг был по-настоящему красив, а интрига закручена до предела. Наблюдая за ними, я забыла обо всем. Банкир повышал цену осторожно, цепляясь зубами за каждую лишнюю сотню; бизнесмен пытался сломить сопротивление противника лихими кавалерийскими наскоками. Общими усилиями они преодолели рубеж в один миллион, и зал затаил дыхание.

— Старый хрыч его обставит, вот увидишь, — жарко прошептал мне на ухо Лавруха.

— Свалится. Уж больно прижимист, — я была всецело на стороне молодого ретивого жеребца. Широта его души увеличивала мои и без того фантастические комиссионные.

— Ничего. Курочка по зернышку клюет, — Лавруха проявил завидную проницательность, которую я оценила много позже. — Парнишка не стайер, салага, помяни мое слово…

Я обвела глазами зал и сразу же выхватила из толпы Херри-боя. От него исходили токи ненависти и полуобморочного желания обладать картиной. Волосы Херри-боя слиплись и намертво приклеились к черепу, кадык поршнем ходил в узком кожухе шеи, а глаза пожирали недосягаемых “Всадников”, выставленных на подиуме.

Если бы Херри-бой родился в России, то в его душе сейчас звучали бы такты “Прощания славянки”. Через несколько минут картина уйдет с молотка, и ты больше никогда не увидишь ее, бедняжка Херри-бой.

Глухим расслабленным голосом банкир накинул еще пару сотен, и молодой человек неожиданно сломался, притих и покинул поле боя. Выездка и конкур были закончены для него навсегда. Аукционный жрец два раза ударил молоточком и снова занес его для третьего удара. И тут случилось невероятное: никому не известная серая личность с последнего ряда подняла свою табличку. И предложила сумму, на сто тысяч превышающую последнюю цену. Лицо банкира неожиданно превратилось в маску гнева: морщины на его лбу пошли волнами, а крылья носа раздулись, как паруса какой-нибудь фелюги; я даже испугалась, что старика хватит апоплексический удар. Он так и не смог перебить цену, заявленную серой личностью с последнего ряда. Видит око, да зуб неймет.

Молоток в третий раз опустился на головы несчастных соискателей.

Картина ушла, а мы с Лаврухой в одно мгновение стали богатыми. И зайцами проскочили в никогда не принадлежавший нам хай-класс.

— Красиво сработано, — выдохнул Лавруха, вытирая галстуком вспотевший лоб. — Беспроигрышная тактика…

— Ты о ком?

— О нынешнем владельце… Дождался критического момента и саданул старому хрычу прямо в яйца. Но для такой тактики нужно иметь железные нервы и быть профессионалом экстра-класса. Аукционным игроком. Похоже, что он работает на кого-то, не для себя покупает…

— Все-то ты знаешь, Снегирь!

— А ты смотри и учись. Такие игры, между прочим, тоже входят в систему профессиональной подготовки галерейщиков.

Я с удивлением уставилась на Лавруху. Я и подумать не могла, что Снегирь обладает такими познаниями в аукционных играх.

— Ну, что варежку разинула, миллионерша? — подмигнул мне Снегирь.

— Я даже не знала, что ты у нас такой крупный специалист.

— Ты еще многого обо мне не знаешь. Идем, шампанского на радостях выпьем.

В холле Снегирь продолжил свою лекцию.

— Это же чистой воды психология, Кэт. Парень — физиономист от бога, да еще, наверное, с хорошим образованием. Наблюдает за участниками торгов, выжидает момент. Ясно, что повышать ставки до бесконечности никто не в состоянии. И максимальная сумма всегда прочитывается на чьей-то алчной роже.

— Ты думаешь?

— Уверен. Когда предел наступает, игрока всегда что-то выдает.

— Как он мог увидеть, он же сидел на последнем ряду…

— Ты заметила, что у него был сотовый? Наверняка кто-то из команды сидел неподалеку от банкира с таким же телефоном. Или хозяин…

— Это только твои предположения, Лавруха.

— Не лишенные оснований предположения.

Я несколько секунд разглядывала Снегиря. В нем ровным счетом ничего не изменилось: та же потешная рожа, те же толстые губы и не поддающаяся никаким бритвам поросячья щетина. Те же круглые и блестящие птичьи глаза (Лаврухина внешность всегда старалась соответствовать фамилии). Ничего не изменилось, и изменилось все. Я бросилась Лаврухе на шею, с трудом подавив торжествующий крик.

— Ты чего, Кэт?

— У нас все получилось, Лаврентий! Мы провернули это дельце, и мы богаты! Ты хоть это понимаешь?

— Если честно — нет. Пока не возьму их в руки, наши денежки, ничему не поверю… Кстати, когда мы их получим?

— Не сегодня и не в ближайшую неделю. Ты же знаешь, есть еще куча формальностей… Да и вряд ли тебе кто-то выдаст наличными такую сумму. Вычтут налоги, откроют счет, переведут в банк…

— Лучше заграничный. Швейцарский.

— Хотелось бы.

— Наконец-то я доберусь до Италии…

— А на рождественские каникулы сгоняем в Париж, — поддержала Лавруху я. — Возьмем Жеку, двойняшек и поедем… И еще в Барселону: мечтаю увидеть дома Гауди [17]. И весь остальной мир тоже…

Мы сразу же покинули аукцион, свободные и независимые молодые люди, и уже в дверях гостиницы столкнулись с Херри-боем. Он потерянно стоял у кадки с экзотическим деревцем и курил (я еще ни разу не видела, чтобы он курил).

— Ну, уважаемый, вот все и закончилось, — сказал Лавруха.

— Это большая ошибка. Вы не понимаете…

— Когда вы улетаете, Херри? — спросила я.

— В следующую среду. Вы не могли бы познакомить меня с покупателем?

— Мы даже не знаем, кто он, Херри.

— Да, конечно, — он совсем по-русски бросил окурок в кадку и побрел к выходу.

— Жаль беднягу, — сказала я Лаврухе.

— Что делать… Все получает только победитель. То есть мы. И новый владелец картины, естественно. Поехали в Зеленогорск, Кэт.

…Как и следовало ожидать, правильная Жека вовсе не разделяла наших восторгов. Целый час мы сидели на покосившейся терраске Жекиной дачи, стараясь убедить ее в том счастье, которое нам привалило.

— Как хотите, — Жека воинственно поджимала бледные губы. — Но ни копейки из этой суммы я не возьму…

— Ты хотела сказать — ни цента… Это же доллары, Жека! Целая куча долларов, — в очередной раз пробубнил Снегирь. — Ты решаешь все свои проблемы до конца жизни. Ты и крестники. Живете припеваючи на процент с капитала, Лавруху-младшего устраиваем в Итон, Катысу-младшую устраиваем в Оксфорд…

— Нет. Это плохие деньги…

— Послушай! — Лавруха уже начал терять терпение. — Мы никого не убили и не ограбили в темной подворотне. Мы просто воспользовались шансом, вот и все.

— Они принесут беду, я это чувствую, — с тех пор, как Быкадоров бросил Жеку, в ней, по ее утверждению, открылись экстрасенсорные способности. — Давайте просто забудем о них, раз уж так все получилось. Откажемся… У меня дети, и я хочу жить спокойно.

В концовке общей беседы я не участвовала. Переубедить в чем-то упрямую Жеку было дохлым номером.

По террасе бродили сонные расплавленные тени, отяжелевшие от зноя насекомые падали в чашки с шампанским, и где-то за деревьями вздыхал залив. И меня вдруг пронзило чувство острой зависти к миру вокруг. Тени никогда не лжесвидетельствовали, насекомые — не крали картин, выдохшееся шампанское никогда не запугивало настоящего владельца доски, а заливу и в голову бы не пришло выставить краденую вещь на аукцион. А мы с Лаврухой были мелкими злодеями и портили природе всю ее отчетность.

— Жека! — по-прежнему канючил Снегирь. — Подумай сама, Жека… Мать-одиночка с двумя детьми. Они же растут… А твой батик не продается ни черта. И твоя акварель. А когда детки попросят у тебя компьютер и золотые серьги в уши — вот тогда-то ты и наплачешься…

Почему Снегирю так важно было выпросить у несчастной Жеки индульгенцию, я так до конца и не поняла.

— Даже если я буду подыхать от голода, я никогда не воспользуюсь вашими погаными деньгами! — надменно заявила Жека.

— Ну-ну, — Лавруха отодвинул стул и поднялся. — Идем, Кэт. Как видно, наша подруга страдает патологической честностью. А это требует хирургического вмешательства.

Возле самой калитки он обернулся и заорал:

— Ты дура, Евгения!

А потом по очереди поцеловал вертевшихся под ногами двойняшек и снова не удержался:

— Ваша мама — дура, дети. Идиотка. Так ей и передайте.

…Всю дорогу до Питера мы молчали: визит к Жеке оставил тягостное впечатление, круговой поруки не получилось. Честная Жека была нашим слабым местом, я никогда не подозревала в своей аморфной подруге такой несгибаемости, такого железобетонного упрямства. И не могла понять, почему Жека так противится деньгам. Ведь не убили же мы никого в самом деле. Разве что подняли то, что плохо лежит. Девять человек из десяти поступили бы на нашем месте точно так же. Пошла ты к черту, Жека!..

— Ты ведь тоже так думаешь? — наконец-то нарушил молчание Лавруха, и я вздрогнула.

— Ты о чем?

— О Евгении. Ты ведь тоже думаешь — “пошла ты к черту, Жека”!

— Читаешь мысли. Ладно, подождем немного. Лето скоро кончится, грибов не будет и клюквы тоже. Никакого подножного корма. А когда ей в очередной раз не дадут пособие на детей, сама к нам приползет.

— Будем надеяться, — Лавруха подвел черту под нашими отношениями с Жекой, которые вдруг стали зыбкими и совсем не правильными.

…Мы расстались в метро. Напутствуемая Снегирем (“ничего, скоро будем в персональном бронепоезде раскатывать, старуха”), я перескочила на свою ветку и спустя двадцать минут уже была на заплеванной, до боли родной “Василеостровской”. Под ногами плавился асфальт, распаренные бомжи клянчили пустые бутылки, шла бойкая торговля газетами, мороженым и шаурмой из собачатины. И я вдруг подумала о том, что скоро расстанусь со всем этим.

Расстанусь без сожаления.

Расстанусь и найму себе телохранителя из нацменьшинств. Такого же преданного и узкоглазого, как титовский Жаик. Еще более преданного и узкоглазого. Мои будущие деньги к этому обязывают и это позволяют. Я буду богатой сукой, я перевезу на Невский вывеску своей галереи, я смогу летать в Париж, Лондон и Нью-Йорк на все престижные аукционы, я соберу команду профессионалов и начну сдавать их напрокат всем желающим приобретать картины и вещи инкогнито…

— …Куда прешь, тварь! Глаза разуй! — облаяла меня какая-то толстая бабища с авоськами.

Я открыла было рот, чтобы сладострастно огрызнуться, но тотчас же закрыла его. Не стоит обращать внимание на такие мелочи, когда впереди тебя ждут сияющие вершины.

Вершины стали еще более ослепительными, когда я увидела один из титовских джипов, припаркованных возле моей парадной. Мальчик не соврал, он увяз во мне и хочет видеть. Ну что ж, белая полоса продолжается.

Когда я приблизилась на расстояние контрольного выстрела в голову, из джипа вышел Жаик и привычно обшарил меня глазами.

— Привет, — сказала я. — Термос привезли?

— Сколько вам нужно на сборы? — он даже не удостоил меня ответом.

— На какие сборы?

— Вы знаете. Мне нужно отвезти вас к хозяину.

— А если я не соглашусь?

— Исключено, — его узкие глаза вспыхнули предупредительным светом “Высокое напряжение”. — Будете разбираться с ним сами. Я только выполняю приказ.

Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Все понятно.

— Вы подниметесь со мной? — кротко спросила я.

— Да. Если это необходимо.

В сопровождении телохранителя я поднялась в квартиру. Телохранитель, верный психологии предбанников, остался в коридоре, а я уселась в кресло и обвела глазами комнату. Полированная стенка с хрусталем (память о покойной бабушке), люстра, сработанная под маковки Кижей (память о покойной тетке), три пейзажа (привет от Лаврухи) и гобелен с чайками, похожими на отъевшихся уток (привет от Жеки).

И Пупик.

Пупик не обратил никакого внимания на титовского телохранителя. Он вспрыгнул ко мне на руки и потерся спиной о мой подбородок.

— Теряем время, — сказал Жаик.

— Мне нужно сосредоточиться.

В глубине коридора поблескивали его узкие глаза; он может быть отличным натурщиком, прообразом какого-нибудь бога Игуаны, нужно порекомендовать казаха Снегирю… Я сняла со шкафа чемодан (проклятый казах, верный варварским обычаям своей степной родины, даже не подумал помочь мне) и бросила в него стопку белья и пару платьев. Туда же полетели косметика и шорты, которые так нравились Быкадорову. Затем наступил черед ботинок “Катерпиллер”, отмеченных неоднократным проявлением подлости моего кота. Швырнув ботинки прямо на платья, я щелкнула замками.

— Я готова.

— Идемте.

— Подождите, Жаик. Еще кот. Но у меня нет корзинки…

Корзинка Пупика, в которой он путешествовал от дома к дому в скорбные дни моих предательств, осталась на даче у Жеки.

Жаик наконец-то соизволил войти в комнату и подхватил кота за толстый загривок. Я ожидала, что Пупик начнет вырываться и расцарапает рожу неожиданному обидчику. Но Пупик молчал и даже не сучил лапами: он чувствовал, с кем имеет дело.

Мы спустились вниз — я с чемоданом, а Жаик — с котом. Устроившись на сиденье, казах бросил Пупика назад и завел двигатель. На правом запястье у него болтался золотой браслет, совсем не пошлый и вовсе не соответствующий его подневольному чину. Два маленьких бриллианта у застежки и тонкие золотые звенья. Сама застежка была выполнена в виде головы какого-то зверя.

— Ценная вещь, — заметила я.

— Фамильная ценность. Подарю первой девушке, которая мне понравится.

Судя по спокойствию запястья, этой девушкой вряд ли окажусь я.

— Куда мы едем? — я откинулась на сиденье.

— Увидите.

Исчерпывающая информация.

…Лихо проскочив все мосты от Васильевского до Черной речки, мы выбрались на загородную трассу и помчались в сторону Зеленогорска. Стоило тащиться по жаре от Жеки, чтобы снова, спустя какой-то час, проделать тот же путь. Мой отъезд из Питера больше напоминал самый банальный киднеппинг: бандитский джип и бандитская рожа за рулем. Я попыталась разговорить мрачного казаха, но все мои попытки завязать с ним светскую беседу пресекались в зародыше.

До Зеленогорска мы так и не доехали. За Сестрорецком Жаик свернул на нижнюю, недавно отремонтированную трассу, и джип понесся по берегу залива.

— Вы бы так не гнали, любезный, — пролепетала я, вжимаясь в сиденье. — Еще переедете случайно мирных обывателей. Или на зайцев наступите.

Улыбка вспорола лицо казаха изнутри, но так и не вырвалась наружу. Демократичные маленькие кафе и придорожные рестораны кончились. И сразу же за ними пошла полоса особняков. Развязка моей скоропалительной любовной истории стремительно приближалась. Джип Жаика свернул на малоприметную асфальтированную дорожку.

— Приехали, — процедил казах.

— Я вижу.

Кирпичный, в полтора человеческих роста, забор, ощетинившийся видеокамерами, произвел на меня дурное впечатление. Совсем немаленькая усадьба Гольтманов по сравнению с этим шедевром архитектурной мысли выглядела избушкой лесника.

— Н-да. Не дом, а окружная тюрьма штата Массачусетс, — сказала я.

— Вы там были? — казах был абсолютно лишен чувства юмора.

— Нет, но… — аргументов в поддержку окружной тюрьмы не нашлось, и я сочла за лучшее заткнуться.

Тяжелые ворота без всякого шума отъехали в сторону, и мы сразу же оказались у домика охраны. Из-за низкого стекла выглянула хмурая челюсть охранника.

— Документы предъявлять? — снова не удержалась я.

— Оставьте при себе. Пока.

Джип проехал по дорожке мимо высоких сосен, корта (о, роскошь!) и бассейна (о, великолепие!) и остановился против трехэтажного особняка. Будет что рассказать Снегирю и Жеке. Тем более что Жека находится совсем радом, в каком-нибудь десятке километров…

Рядом и недосягаемо далеко, если учесть наши отношения, стремительно испортившиеся из-за картины.

Парадные двери особняка приоткрылись, и на веранду выскочил молодой человек, в котором я без труда узнала аукционного бизнесменчика, все время повышавшего ставки. Я даже вздрогнула от неожиданности: даже появление здесь Блаженнейшего Католикоса, Патриарха Всея Грузии Илии Второго, произвело был на меня меньшее впечатление. Бизнесменчик мелким бесом подскочил к джипу, сунул руку Жаику и почтительно приоткрыл мою дверцу.

— Добрый вечер, — так же почтительно поздоровался он.

Никакого налета высокомерия. Я приободрилась: хоть кто-то со мной считается на территории этой запретной зоны. Подхватив ошалевшего от дороги и перемены мест Пупика, я вышла из машины и последовала за бизнесменчиком.

* * *

Леха ждал меня в гостиной, больше похожей на крытый стадион. Самый обыкновенный евростандарт, ничего выдающегося, заметила я про себя и успокоилась. Пупик принялся выдираться всеми четырьмя лапами, и мне пришлось выпустить его.

После этого я воззрилась на улыбавшегося Титова. Он стремительно подошел ко мне и стремительно поцеловал.

— Ты приехала. Я счастлив, — счастье тоже выглядело торопливым, если не сказать — скоропалительным.

— Я приехала. Но не могу сказать, что счастлива. Твой казах…

— Я скажу ему, чтобы был повежливее.

— Не нужно. Зачем ты привез меня сюда?

— Хочу, чтобы ты была рядом, — это прозвучало с теми же интонациями, что и его программное “Я хочу заполучить эту картину”.

— Мы совсем не знаем друг друга.

— Мне достаточно того, что есть. Я скучал…

Появившийся бизнесменчик прервал пламенные признания Лехи. Он принес мой видавший виды чемодан и поставил его возле кресла. Теперь, очевидно, он выполнял функции гостиничного боя.

— Это все твои вещи? — удивился Леха, и я вдруг почувствовала легкую, бьющую в голову, как хорошее вино, ярость.

— На уик-энд хватит. Где моя комната?

— Твоя комната?

— Ну да… У тебя же есть комнаты для гостей.

— Я думал… Ну, хорошо. Я провожу тебя.

Мы поднялись на третий этаж. Пройдя анфиладу комнат, набитых книгами, оружием и бытовой техникой последнего поколения, Титов остановился возле одной из дверей и распахнул ее.

— Прошу!

За дверью оказалась спальня. Широкое, во всю стену, окно выходило на близкий залив. Я подошла к окну, постучала по стеклу и проницательно спросила:

— Пуленепробиваемое?

— Да. Как ты догадалась?

Бедный ты, бедный…

— Торжественный ужин через час, — радостно сообщил мне Леха.

— По какому поводу пирушка?

Он подошел ко мне, обнял за плечи, повернул к себе и принялся неторопливо расстегивать пуговицы на костюме.

— Во-первых, ты приехала. А во-вторых… Ладно, я потом тебе скажу, что будет во-вторых…

…В час мы явно не укладывались.

Мне нравилось Лехино тело: оно было таким же торопливо натренированным, как и вся его стремительная жизнь. В этом-то и заключалось главное отличие Лехи от Быкадорова. Быкадоров был созерцателем, даже в любви. Он мог часами изучать мои руки и волосы, бродить пальцами по коже, сбиваться с главной дороги и снова возвращаться на нее.

Титов был совсем другим: он моментально оценивал ситуацию и моментально выбирал стратегию. Он схватывал все на лету. На то, чтобы изучить меня, у Быкадорова ушло несколько месяцев. Лехе же хватило одной — первой — ночи.

В разгар наших утех дверь в спальню приоткрылась, и на пороге появился бизнесменчик.

— Черт! — унизительно взвизгнула я и попыталась прикрыться простыней.

— Что такое? — недовольно спросил Леха, прочно застрявший в моем теле. Он даже не подумал отодвинуться.

— Время. Агнесса Львовна уже приехала.

— Ладно. Через двадцать пять минут спускаемся. Бизнесменчик исчез, а я тотчас же накинулась на Леху.

— Твои люди могли хотя бы стучать! Свинство натуральное…

— Прости-прости, — торопливо зашептал Леха, целуя меня. — Я как-то не подумал. Я скажу… Я распоряжусь.

Но злость моя куда-то улетучилась, стоило Лехе уткнуться в меня теплыми нетерпеливыми губами: чего еще ты ожидала от владельца небольшой империи? Ему и в голову не придет таиться от собаки, или кошки, или улитки на склоне. Или от клопа-солдатика. А вся его челядь — клопы-солдатики и есть…

Через двадцать пять минут мы уже спускались по лестнице: Леха, обладавший фантастическим чутьем на время, ускорил темп и уложился ровно в двадцать три минуты. Еще две минуты ушли на тряпки. Косметику этот цейтнот явно не предполагал.

…За накрытым столом уже скучала Агнесса Львовна. Коротая время, она курила мятую “беломорину” — очевидно, в память о проведенных на свободолюбивых кухнях молодости и зрелости. Я не удержалась от улыбки: у матери миллионера были довольно странные вкусы.

— Добрый вечер, — поздоровалась я, неловко спрятав руки за спину.

Агнесса не удостоила меня и взглядом.

— Ты все-таки привез ее, — обратилась она к сыну.

— Мама!..

Должно быть, таким же образом они устраивали склоки из-за подобранного щенка в далеком детстве Титова.

Леха устроился напротив матери, на противоположном конце стола, и принялся пожирать меня глазами. Я присела недалеко от Агнессы. Бизнесменчик откупорил бутылку с вином.

— Мне водки, Дементий. Как обычно, — ледяным тоном произнесла Агнесса.

Карманный Дементий кивнул и плеснул водку в стопку Агнессы Львовны так же изящно, как намедни повышал ставки на аукционе. Водка в тяжелом хрустале сверкала так соблазнительно, что я решила присоединиться к Агнессе.

— Я бы тоже не отказалась, — невинным голосом сказала я. Агнесса поджала губы, а Леха широко улыбнулся мне.

Он поднял свой бокал и торжественно произнес:

— Сегодня знаменательный день. Я наконец-то заполучил ее.

Лехина голая пятка коснулась моей ноги (под столом он уже успел сбросить туфли), и последнюю фразу я неосмотрительно отнесла к себе самой.

— Ты идиот, — парировала Агнесса. — Такие деньги…

— Тебя ждет большой сюрприз, мама. Думаю, ты начнешь относиться к Кате гораздо лучше, когда… Давайте сначала выпьем.

Агнесса махнула водку, как какой-нибудь прапорщик внутренних войск. Я последовала ее примеру.

Затем мы несколько минут молча работали вилками и челюстями.

— Чем вы занимаетесь, милочка? — спросила у меня Агнесса.

— У Кати галерея на Васильевском, — ответил вместо меня Леха.

— Я искусствовед. Специалист по прерафаэлитам.

Знаем мы, какой ты искусствовед, было написано на сморщенном лице Агнессы, специалист по оральному сексу и прочим извращениям, вот ты кто!..

— Это она тебе сосватала?

— Катя здесь ни при чем.

— Алексей, можно тебя на минутку? — наконец-то решилась Агнесса Львовна.

— Может быть, подождем конца ужина?

— Сейчас.

— Ну, хорошо, — его пятка, прощально скользнув по моей голени, опустилась вниз. Леха быстро надел туфли и вышел следом за матерью.

Агнесса даже не удосужилась прикрыть двери, чтобы еще больше унизить меня. Я меланхолично жевала мясо и слушала весьма нелицеприятный разговор матери и сына.

— Она что, здесь жить собирается? — фальцетом пропищала Агнесса.

— Я сам ее пригласил.

— Зачем?

— Потому что я так хочу. Хочу, чтобы она была здесь… Со мной. Мне она нравится. Очень нравится…

— У тебя было столько приличных девушек, но ни одну из них ты не привозил сюда… Людочка, дочь Ираиды Германовны, она так по тебе убивалась…

Бедная Людочка, пай-девочка, аспиранточка и наследница правозащитного движения, судя по интонациям Агнессы. Я снова налила себе водки, поднялась из-за стола и отправилась к двери. Голоса Лехи и Агнессы Львовны зазвучали явственнее.

— В гробу я видел твою Людочку. Катя останется.

— Ты давно ее знаешь?

— Это имеет какое-то значение?

— Поверь своей матери. Она типичная охотница за наследством. Хочет прикарманить и тебя, и твои деньги. Может, ты и женишься на ней, не приведи господи?

— Может, и женюсь.

Я едва не хлопнулась на пол. Неожиданный поворот, ничего не скажешь.

— Я не позволю… Приводишь в дом какую-то шлюху…

Пора вмешаться. Я толкнула дверь ногой и обворожительно улыбнулась.

— Я не шлюха, Агнесса Львовна, я специалист по прерафаэлитам. А что касается денег… я достаточно обеспеченный человек, поверьте. Все ваши деньги останутся при вас. Так что вы всегда сможете пожертвовать на нужды пострадавшим от политических репрессий.

Лицо Агнессы пошло пятнами.

— Хамка!

— Мне тоже очень приятно познакомиться с вами поближе.

Леха, взиравший на нашу перебранку с веселым удивлением, поднял руки.

— Ну, хватит, девочки. Сейчас вы забудете все дрязги, обещаю вам. Идемте.

И, не дожидаясь нас с Агнессой, двинулся по коридору.

— Ну что, Агнесса Львовна, — я подмигнула Агнессе, с трудом подавляя желание двинуть ей в сухонький, измордованный десятилетиями диссидентства бок. — Ночная кукушка дневную перекукует, а?

Агнесса задохнулась, но так и не нашла, что ответить. Она повернулась на каблуках и устремилась вслед за сыном.

— Дементий! — хозяйским голосом крикнула я, и образцово-показательный Дементий тотчас же вырос на пороге.

— Слушаю.

— Еще водки.

Дементий с видимым удовольствием плеснул мне водки, я с таким же видимым удовольствием выпила. Теперь, когда температура моей ярости подскочила сразу на сорок градусов, я была готова дать бой кому УГОДНО.

— Куда пошел хозяин? — спросила я.

— В кабинет.

— Проводи меня.

— Лихо начинаете, — заметил Дементий, впрочем, без всякого осуждения.

Кабинет Лехи располагался в самом конце коридора, прямо под спальней, в которой мы провели такие незабываемые полтора часа. Час и двадцать пять минут, если уж быть совсем точной. Дементий галантно придержал дверь, и я с трудом удержалась, чтобы не сунуть несуществующий кусок сахара в его собачью преданную пасть.

Первое, что я увидела, были “Всадники Апокалипсиса”.

Они стояли на специально оборудованной подставке и искусно освещались маленькими мягкими софитами. Человек, расположивший “Всадников” в кабинете, видимо, знал толк в подаче картин. “Всадники” втягивали в себя все окружающие предметы, как гигантская воронка, они изменили пространство кабинета самым причудливым образом.

— Что скажете? — самодовольно спросил Леха.

— Ты все-таки купил ее, — прошептала я. Агнесса Львовна, совершенно обессиленная, сидела в кресле.

— Это целая эпопея, — воодушевился Леха.

Он подошел к “Всадникам” и осторожно повернул подставку. Рыжеволосая Дева Мария, мелькнув отворотами мантии, царственно вплыла в кабинет. И в который раз я поразилась нашему удивительному, почти невероятному сходству.

— Это не просто картина, мама. Это часть триптиха, как утверждают специалисты. Дева Мария, прошу любить и жаловать.

Агнесса внимательно посмотрела на “Рыжую в мантии”, а потом перевела взгляд на меня.

— Ты тоже заметила? — Леха обнял меня за плечи. — Видишь, Кате удалось даже попозировать великому художнику в самом конце пятнадцатого века.

Челюсть у Агнессы непроизвольно отвисла.

— Действительно… Поразительное сходство. Ты поэтому выбрал для себя такую м-м… девушку? Я даже не успела оскорбиться.

— Да нет… Катю я увидел несколько раньше…

— И что ты будешь делать с этой картиной? — резонно спросила Агнесса.

— Положу ее в основу коллекции.

— Ты решил заняться коллекционированием?

— Почему бы и нет? — беспечно улыбнулся Леха. — Средства позволяют. Тем более что у моей девушки имеется в наличии картинная галерея. Она у нас специалист.

— По прерафаэлитам. Я помню.

— Надеюсь, вы поладите, мама. На жилистой шее Агнессы звякнули бусы из крупного необработанного жемчуга: и не надейся, сын мой.

— Но как… Как тебе удалось ее достать? Картину купил совсем другой человек.

— Это был мой человек, Катя.

Предположения Лаврухи сбывались на все сто процентов. Леха использовал аукционную тактику выжимания конкурентов — и победил.

— Все очень просто. Сам я на аукционе не светился. Отправил туда нескольких своих ребят. Дементий все время поднимал ставки, чтобы измотать конкурента. Я примерно знал, какой суммой он располагает. А когда критический момент настал — выступил еще один мой человек и снял все сливки.

— Здорово у тебя получилось, — не удержалась я от комплимента.

— У меня все здорово получается.

Агнесса поднялась и проплыла к двери, всем своим видом показывая, что ей совершенно наплевать на аукционные подвиги сына. Мы остались одни, и Леха снова вцепился в меня. И снова мне показалось, что веки девушки на картине дрогнули.

— Говорят, Лукас Устрица был самым мистическим художником в истории живописи.

— Может быть, — Леха спрятал лицо в моих волосах.

— Тебя не пугает эта картина?

— Нисколько. Она меня вдохновляет. Завтра она будет гвоздем вечера.

— Завтра?

— Я решил устроить небольшую вечеринку. Для нескольких близких друзей. Несколько бизнесменов, пара видных экспертов, кое-кто из мэрии… Представлю тебя и картину. Ты не возражаешь?

Как я могла возражать? Завтра его влиятельные друзья будут хлопать меня по холке и сравнивать с редкой картиной Лукаса Устрицы. Веселенькая перспектива.

— А можно… Можно я тоже приглашу кое-кого?

— Кого? — насторожился Леха.

— Двух моих друзей. Очень близких.

— Мужчин? — в голосе Лехи послышались нотки собственника.

— Ну, каких мужчин. Один — бывший владелец картины, Лаврентий Снегирь. Он художник и реставратор. И моя подруга, — я все еще не теряла надежды воссоединиться с Жекой.

— Не знаю…

— Вот что, — я решила показать характер. — До твоего появления я прожила определенное количество лет. И вовсе не собираюсь менять ни друзей, ни привычек.

— Ну что ты! Конечно, приглашай, я буду рад с ними познакомиться… Только учти, я бываю патологически ревнив.

— Я учту…

Леха нетерпеливо обшарил кабинет глазами, прикидывая, куда бы поудобнее завалить меня, и остановился на медвежьей шкуре, лежащей на полу.

— Ты не возражаешь?

Как я могла возражать?.. Но когда жесткая мертвая медвежья шерсть оцарапала мне щеку, в конце коридора раздался жуткий вопль Агнессы.

— Алексей!!! Алексей, иди сюда, немедленно!

— О, черт, — Леха нехотя оторвался от изучения моей груди. — Купил же ей квартиру на Невском, так нет… Никакой личной жизни…

Он встал, на ходу застегнул штаны и вышел из кабинета. Бросив прощальный взгляд на картину, я последовала за ним.

…Агнесса стояла посреди столовой и с возмущением взирала на стол. Посреди стола, на чистенькой тарелке из саксонского фарфора, красовалась сомнительная и весьма неаппетитная куча.

— Что это? — спросила Агнесса.

— Понятия не имею, — Леха приблизился к столу. — По-моему, это дерьмо.

— Кошачье дерьмо, — поправила я спокойно. Пупик и здесь остался верен себе. Безболезненной адаптации к новому месту жительства не получилось.

— Кошачье? — взвизгнула Агнесса. — Ты что, кошку завел?

— Это моя кошка. Вернее, кот, — заметила я.

— Видишь, мама, как просто все разрешилось, — рассмеялся Леха.

— Она и кошку с собой привезла?

— Кота, — устало перебила я. — Не на улице же его оставлять, в самом деле.

— Я уезжаю! Ноги моей не будет в этом доме, пока эта… пока этот… — Агнесса беспомощно переводила взгляд с тарелки на меня.

— Завтра в семь, мама. Мы будем тебя ждать…

Но Агнесса не дослушала сына. Она пулей вылетела из столовой. Ничего не скажешь, весело начинается жизнь с удачливым бизнесменом…

* * *

Во избежание дальнейших эксцессов Пупик на следующий вечер был заперт на прилегающей к кухне территории. Еще днем я дозвонилась до Лаврухи и пригласила его на вечеринку. Он воспринял это известие с энтузиазмом.

— Форма одежды парадная, — проворковала я в трубку. — И побрейся. Будет роскошное общество. Может быть, удастся втюхать кому-нибудь твои картины.

— Совсем ты обуржуазилась, старуха. А сам-то он кто такой, твой новый владелец?

Я расписала достоинства Титова и продиктовала адрес. Лавруха засопел.

— Далеко забралась.

— Экологически чистое место. Жеку мне самой пригласить или ты за ней заедешь?

— Сама с ней разбирайся.

— Хорошо. Будь к семи, и не вздумай опоздать.

Я нашла телефон Жекиной соседки по даче и набрала номер. Пять минут ушло на то, чтобы уломать соседку позвать к телефону Женю Соколенко. Еще двадцать минут я уламывала саму Жеку.

— Я очень прошу тебя, приезжай… Для меня это важно.

— Я не могу, Катька… Ты же знаешь, детей мне деть некуда.

— Договорись с хозяйкой, она же у тебя ангел.

— Падший ангел…

— Каких-нибудь вшивых два часа… Тебя привезут и отвезут, никаких проблем.

— У тебя давно уже нет никаких проблем, — это было несправедливо по отношению ко мне, но все же я проглотила пилюлю.

— Я очень прошу… Не бросай меня!

Это был запрещенный прием, которым я почти никогда не пользовалась. И Жека согласилась.

…Вечеринка началась ровно в семь. Под нее была отведена небольшая лужайка, засеянная травой. Отсюда хорошо просматривался залив. В высоких соснах шумел ветер, мелкие волны накатывали на берег, Леха был мил, купленное сегодня утром платье сидело на мне великолепно, а полное отсутствие белья придавало моим движениям необходимую пикантность. Конечно, о любви с первого взгляда речь не идет (Быкадоров стоил мне слишком дорого), но Леха неглуп, искренне ко мне относится и к тому же — совсем недурен как любовник.

Это неплохой стартовый капитал. Леха стоит того, чтобы смириться с излишней подозрительностью его телохранителей и даже попытаться укротить его мамашу.

На вечеринку Агнесса Львовна так и не приехала, и нельзя сказать, что я особо огорчилась по этому поводу.

Друзья Лехи оказались солидными людьми с хорошими манерами. Я была представлена им как подруга хозяина, и они поочередно приложились к моей руке. А когда это сделал один из высших городских чиновников (кормившийся, очевидно, из Лехиного топливного корыта), я почувствовала себя просто великолепно. Неплохо начинается твоя новая жизнь, Катерина. И ты просто создана для этой жизни.

Гвоздем вечера действительно стала картина, вернее, мое фантастическое сходство с Девой Марией. После того, как высокие гости обнюхали ее со всех сторон, я едва устояла под шквалом комплиментов. Произошло то, чего и добивался Алексей Алексеевич Титов: все стрелы легли точно в цель. Меня рассеянно расспросили о галерее и так же рассеянно выслушали мои ответы. А через пятнадцать минут я стала счастливой обладательницей вороха визиток, нескольких приглашений на презентации и даже билета на выставку “Нефтекомплексы и оборудование для нефтеперерабатывающих заводов”.

"Вы очаровательны, Катенька, вы можете обращаться к нам в любое время”, — музыкой звучало в моих ушах. Положительно, я создана для того, чтобы блистать. Ни управленцы, ни чиновники, ни бизнесмены больше не пугали меня, я выглядела естественной. Даже более естественной, чем обычно. Пара умных мыслей, пара удачно рассказанных анекдотов, пара капель дорогих духов на запястьях — приручить всех этих мужчин не составило труда. Меня так увлекли их властные морщины и сильные надбровные дуги, что я напрочь забыла о Лаврухе и Жеке. Я больше не нуждалась в группе поддержки.

Но она прибыла, хотя и с опозданием.

Первым на представительской лужайке появился Лавруха с довеском в виде Херри-боя. Херри-боя, с которым я уже распрощалась навсегда.

— Алексей Титов. Лаврентий Снегирь, — представила я друг другу Леху и Снегиря. — Поздоровайтесь, мальчики.

Мальчики пожали друг другу руки.

— А второй — и есть твоя подруга? — ревниво спросил Леха.

— Подруга будет позже. Это Ламберт-Херри Якобе из Голландии. Крупнейший специалист по творчеству Лукаса ван Остреа. Он был на аукционе.

Херри-бой застенчиво улыбнулся.

— Отлично. Вы ведь мне расскажете о картине, Ламберт-Херри? — Леха увлек Херри-боя в сторону, а я набросилась на Лавруху

— Какого черта ты его привез?!

— Он умолял… Говорил, что ему нужно последний раз взглянуть на картину. Что он не может уехать, не попрощавшись с ней. И так далее.

— Завидная страсть. Ладно. Голландец нам тоже не помешает. Пусть потешит публику средневековыми страшилками. Непонятно только, где Жека.

За Жекой полтора часа назад был послан верный Жаик.

— Ты все-таки ее уломала?

— Думаю, будет хороший повод помириться…

— Н-да… — Лавруха посмотрел на стадо власть предержащих, пасущееся неподалеку, и опрокинул в себя шампанское. — Неплохо ты устроилась, старуха. И такое стремительное восхождение. Некоторым на подобные вещи и жизни не хватает.

— Будем считать, что мне повезло, — просто сказала я и помахала рукой появившейся на лужайке Жеке. — А вот и наш несгибаемый железный Феликс!

— Явилась. Ладно, пойду послушаю умных людей…

Холодно кивнув Жеке, злопамятный Лавруха отделился от нас и направился к стае мужчин. Спустя минуту он уже весело болтал с одним из гостей. Тем самым, который всучил мне приглашение на выставку “Нефтекомплексы и оборудование для нефтеперерабатывающих заводов”.

— Ну, как ты? — спросила я у Жеки. — Почему так долго?

— У Лаврухи-младшего понос. А Катька целую сцену закатила. Еле уговорила Ларфу, чтобы отпустила меня на полтора часа… Ты же знаешь, какой вздорный характер у старухи…

Блокадница Лариса Федоровна, законсервировавшаяся на семидесяти, хотя ей недавно исполнилось восемьдесят три, славилась особой неуживчивостью. Ларфой ее называли все мы — это прозвище приклеилось к старухе с легкой руки Снегиря.

— А где твой парень? — полюбопытствовала Жека.

— Он сейчас подойдет.

Что-то странное произошло со мной — я вдруг увидела Жеку пресыщенными глазами титовских гостей: простенькое летнее платье из ситца, обгоревшее лицо, жидкие брови и стриженные под корень ногти. Из босоножек, которые мы вместе покупали в позапрошлом году, торчали пальцы. Во все стороны, черт их дери!..

— Идем, переоденешься, — шепнула я Жеке.

— Зачем?

— Здесь большие шишки… Неудобно, — лучше бы я этого не говорила.

— Ты что, стыдишься меня, Катька? — с обидой в голосе спросила Жека.

— С ума сошла! — я обняла ее за плечи. — Я думала… Может быть, в моем тебе будет удобнее…

— Которое женишок прикупил? — Жека уже выстроила линию наших взаимоотношений с Титовым, она видела меня насквозь. — Нет уж, лучше я в своем останусь. Буду шокировать твои денежные мешки.

Она взяла с подноса бокал с шампанским и залпом выпила.

— А где этот черт? Лавруха?

— Где-то здесь был.

— Пойду его искать. Все равно мириться надо…. Жека отошла от меня, нелепая и грациозная одновременно. И снова гаденькие мысли зашевелились во мне — мысли, которых я никогда себе не прощу. Не нужно было ее приглашать. С поносом ее детей и покосившейся дачкой (пятьдесят долларов в месяц).

Вечер катил по накатанной колее, а я с легкостью исполняла роль хозяйки богатого поместья. После очередной порции коньяка кому-то из гостей пришла в голову светлая мысль отправиться на залив и поплескаться в теплых волнах. Эта мысль была поддержана только после мартини. Языки и галстуки гостей развязались сами собой, даже Жека осмелела и почти естественно влилась в небольшую, но дружную мужскую компанию.

— У тебя милая подруга, — шепнул мне Титов. — Очень непосредственная.

— Кто это с ней?

— Бородин, из мэрии. Нужный человек. Ведает арендой… Непосредственные пейзанки вполне в его вкусе.

Я не одернула зарвавшегося Леху, напротив — гаденько хихикнула. Он обнял меня.

— Черт возьми, ты дивно хороша…

Я и сама знала, что хороша; несколько раз я ловила откровенно похотливые взгляды титовских гостей. Крепись, Кэт, это всего лишь оборотная сторона медали.

И все же без эксцесса не обошлось: изрядно набравшийся Лавруха опрокинул на меня чашу с пуншем. Напрочь забыв о светскости, я огрела Снегиря по спине.

— Измарал мне платье, гад! — прошептала я. — Четыреста долларов…

— Да ладно тебе, Кэт… Подумаешь, платье изгваздал. У тебя таких платьев вагон будет. Главное, что репутация осталась неподмоченной. Ты голландца не видела?

— Нет, а что?

— Если увидишь — передай, что его ждут. Общество жаждет услышать лекцию о средневековых живописных ужасах.

— Хорошо, передам.

Проклиная все на свете, я потащилась наверх — переодеться.

…В доме было пустынно. Приближающиеся сумерки придали ему таинственность, и я почувствовала себя женой Синей Бороды. Наверняка в этом доме есть комната, куда никто никогда не заходил… Я уже сутки здесь, но так и не изучила его до конца, хотя меня можно упрекнуть в чем угодно, но только не в отсутствии любопытства. Я прошла на кухню, выпустила из кладовки обиженного Пупика, взяла его на руки и поцеловала в мокрый нос.

— Ну, Пупий Саллюстий Муциан, все обстоит великолепно, ты как думаешь?

У Пупика не было никаких мыслей по этому поводу, и он попытался шваркнуть меня лапой по щеке.

— И ты туда же, — вздохнула я и выпустила из рук вздорного кастрата.

Поднявшись на второй этаж, я все-таки не удержалась. В конце коридора, в незапертом кабинете, на специальной подставке стоял миллион долларов. Никому сейчас не нужный. Самый обыкновенный вибратор для удовлетворения похоти. В конце концов, и стремление к власти, и стремление к богатству, и чрезмерное честолюбие — это всего лишь человеческая похоть, не больше…

Войдя в кабинет, я несколько минут простояла возле слабо освещенных “Всадников Апокалипсиса”. В изможденном жарой начале ночи они были еще более прекрасны и яростны, чем обычно. Имела ли я право присвоить их себе? Стать судьей их финального заезда, где так явно лидировал бледный конь Смерти?..

Легкий шорох за спиной заставил меня вздрогнуть.

Я обернулась. В углу, сжавшись в комок на кресле, сидел Херри-бой. Он все еще не мог оторваться от своих “Всадников”, он сам был готов вести их коней под уздцы куда угодно. Лучше всего — в Мертвый город Остреа…

— Вы напугали меня, Херри, — укоризненно сказала я.

— Простите, — он произнес это совсем без акцента, но я даже не удивилась этому. Две недели бесплодного ожидания сделали свое дело. Его обожаемый Лукас остается в России, и теперь нужно учиться общаться с ним на русском…

— Вас ищут, Херри.

— Меня?

— Общество хочет послушать маленькую лекцию о Лукасе Устрице.

— Я не знаю… — Херри-бой вжался в кресло.

— Давайте, Херри. Это доставит вам удовольствие.

Удовольствие ниже среднего, если учесть количество выпитого гостями, но я не стала об этом распространяться. Меньше всего Херри-бою хотелось оставлять картину без присмотра, но я была хозяйкой, а со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Пока я уламывала несчастного голландца, дверь скрипнула и в кабинет, помахивая хвостом, вбежал Пупик, еще один почитатель творчества Лукаса Устрицы.

Пупик по-хозяйски прошелся по кабинету и развалился на полу перед картиной.

— Вы идете, Херри? — спросила я.

— Да, конечно…

Больше всего Херри-бою хотелось оказаться на месте кота, я это видела. Но и гнать голландца в шею из кабинета я вовсе не собиралась. Оставив два тела на поле брани, я отправилась в свою комнату.

Переодевшись и наскоро подправив макияж, я нап правилась к двери, дернула ручку.

И с удивлением обнаружила, что дверь заперта.

Уж не Леха ли решил надо мной подшутить?

— Кончай свои шутки, — строго сказала я.

За дверью было тихо. Только в конце коридора были слышны чьи-то торопливые шаги. Я еще раз подергала ручку и нервно рассмеялась. Ситуация выглядела совершенно нелепой, если учесть, что до моего появления здесь двери в спальню не запирались вообще. Вчера, после того, как мы с Лехой были застуканы Дементием в самых недвусмысленных позах, я сама настояла на том, чтобы к двери в спальню был придан ключ. Но такой прыти от Лехи я не ожидала. ,

— Открой! — снова попросила я.

И снова — никакого ответа.

— Идиот, — крикнула я и, подумав, добавила:

— Идиоты!..

Тишина.

Я заходила по спальне, потом подошла к окну и забарабанила пальцами по пуленепробиваемому стеклу. Никакого намека на старые добрые шпингалеты, лишь гладкая поверхность и тихий шум работающего кондиционера. Черт бы тебя побрал с твоими двумя покушениями!..

Я вытянулась на кровати и забросила руки за голову. Злость на Леху постепенно проходила. Рано или поздно он заявится — не буду же я сидеть здесь вечно. А когда он заявится, я устрою ему Варфоломеевскую ночь. А потом, когда лимит на гугенотов будет полностью исчерпан, дам ему овладеть собой…

Эта мысль примирила меня с действительностью, и я сама не заметила, как заснула.

А проснулась от легкого покалывания в пальцах: так и есть, рука у меня затекла. В спальне было темно. Все еще туго соображая, я села на кровати и потрясла головой.

Мельком взглянув на часы (я проспала всего лишь тридцать пять минут, надо же!), я встача с кровати и решила предпринять очередной штурм двери.

Ручка поддалась сразу же. Чувствуя себя круглой дурой, я легко открыла дверь и вышла в коридор. Ключ торчал в замке, а я даже не могла вспомнить, видела ли я его, когда заходила. Как бы то ни было, Леху ждет не очень приятная сцена.

Так никого и не встретив, я спустилась вниз, вышла на террасу, уставленную соломенной мебелью, и втянула ноздрями воздух: да здравствует свобода! В кресле сидел Жаик с неизменным кроссвордом в руках.

— Отличный вечер, — как ни в чем не бывало сказала я ему. — Впервые вижу казаха, который разгадывает кроссворды.

— А вы что, когда-нибудь видели казахов?

В академии, на станковой живописи, училось несколько казахов. Они беспробудно пили и так же беспробудно дрались с монголами. И при этом были довольно приличными художниками.

— Имела счастье.

— Рад за вас.

Оставив Жаика наедине с “изобретением А.Ф. Можайского” и “персонажем оперы Р. Леонкавалло “Паяцы”, я пошла на гул голосов, мимо лужайки, уставленной креслами и столиками с остатками еды и выпивки. Любитель непосредственных пейзанок о чем-то сосредоточенно беседовал с человеком, который был мне представлен как директор частного охранного предприятия. Они синхронно кивнули мне, а любитель пейзанок даже скользнул по моему платью заинтересованным взглядом вышедшего в тираж самца.

Вечеринка уже вступила в свою завершающую стадию.

Над темной водой залива, недалеко от пришвартованной титовской яхты с сакраментальным названием “ГУЛАГ”, виднелось несколько отчаянных голов. Лав-руха и Херри-бой сидели на песке у самой воды и пили коньяк на брудершафт.

— А где Жека? — спросила я, так и не решившись упомянуть имя Лехи. Я найду его сама и призову к ответу.

— Уехала, — Лавруха потянулся и рухнул на песок.

— Как — уехала?

— Ты же знаешь, у нее дети и лимит времени…

— Понятно. А вы, я смотрю, времени зря не теряете.

— Ага. Дышим полной грудью. А где ты своего благоверного потеряла?

— Что значит — потеряла?

— Я думал, вы там предаетесь радостям секса… И все так думают…

— А его здесь нет?

— Нет. Во всяком случае, последние полчаса я его не видел.

Я побродила по узенькой полоске вылизанного пляжа и пересчитала все гостевое поголовье. Лехи среди гостей не было.

— Что, женишок сбежал? — подмигнул мне Лавруха и скабрезно хихикнул.

Не удостоив его ответом, я вернулась к дому. Жаик по-прежнему сидел на террасе.

— Вы не видели Алексея? — независимым голосом спросила я.

Казах сразу же отложил журнал, и в его узких глазах мелькнуло беспокойство.

— Разве он не с вами?

— Как видите.

— Но он же… — непроницаемое лицо Жаика сразу же перестало быть непроницаемым. Впервые я увидела, как происходят тектонические подвижки на поверхности его почти мертвой гладкой кожи, как заостряются скулы и вытягиваются губы. Сторожевой пес был явно взволнован, хотя объяснить причину его волнения я не могла.

С непередаваемой, почти животной грацией он выбросил тело из кресла и метнулся в дом. Я последовала за ним.

Казах обежал весь дом за каких-нибудь семь минут: в пространстве особняка он ориентировался гораздо лучше меня. Все это время он не отрывал от уха портативную рацию, которая обычно болталась у него на поясе.

— Андрей, хозяин не выезжал? — услышала я обрывок разговора. Андреем звали парня, который сегодня дежурил на воротах.

Ответ явно расстроил Жаика, и он принялся рыскать по дому с удвоенной энергией. А спустя несколько минут я услышала громкий стук в дверь на втором этаже. Судя по всему, Жаик бился в дверь кабинета.

— Хозяин? Вы здесь, хозяин? — от голоса телохранителя все еще исходило почтительное ледяное спокойствие.

Вот только я не была так спокойна. Кабинет Титова на втором этаже… Кабинет Гольтмана на первом этаже. И в недрах этих кабинетов, так непохожих друг на друга, мерцает холодным светом картина Лукаса ван Остреа… Холодным светом или адским огнем?

Ноги у меня подкосились. Почти теряя сознание, я рухнула в глубокое кресло.

Почему я подумала о картине? Почему я решила, что Леха обязательно должен быть в кабинете? Он мог отправиться куда угодно… Но тогда Жаик обязательно знал бы об этом, короткая азиатская тень, ангел-хранитель с черным поясом карате на бедрах… Но Жаик колотит в двери, а из-за дверей ему никто не отвечает.

Собрав остатки сил, я поднялась и побрела по лестнице вверх. Это заняло гораздо больше времени, чем я предполагала: я останавливалась на каждой ступеньке, чтобы хотя бы на несколько секунд отдалить конец пути. Я знала, что увижу в конце…

Много позже, когда события этого вечера отдалились и не вызывали ничего, кроме глухой тоски, я часто задавала себе вопрос: почему я сразу же спроецировала трагическую историю смерти Гольтмана на Леху? Но я спроецировала и оказалась права.

По лестнице, мимо меня, профессионально тихо пробежало несколько охранников: их портативные рации работали исправно. Когда же я наконец-то вскарабкалась на второй этаж, кабинет уже осаждали телохранители.

— Хозяин, вы здесь? — все еще увещевал закрытые двери Жаик.

Двери молчали.

— Что будем делать? — спросил один из охранников. Тот самый Андрей, страж врат и главный ключник.

— Он точно не выезжал?

— Нет.

— И на берегу его нет? — риторический вопрос. Если Жаик сидел у дома, значит, Леха обязательно должен был находиться в доме, этого требовали правила безопасности.

— Что будем делать?

— Ломайте двери, — неожиданно для себя скомандовала я.

Только теперь охранники обратили внимание на то, что рядом с ними находится еще кто-то. И этот кто-то им активно не нравится. “Возвращалась бы ты восвояси, в трущобы Гарлема”, — без труда читалось на их физиономиях.

— Делайте, что она говорит, — казах все-таки решился.

— Может, не стоит? — Андрей с сомнением осмотрел высокие дубовые двери.

— Хозяин в доме, — тихим бесцветным голосом произнес Жаик. — И я не видел, чтобы Он выходил.

— А если через кухню?..

— Он никогда не пользуется черным ходом. Он человек привычки.

И все снова посмотрели на меня: я одна была вопиющим нарушением всех правил. Разрушителем всех привычек.

— Слышали? — я непроизвольно отступила за спину Жаика. — Тоже мне, телохранители. У семи нянек дитя без глазу…

Лучше бы я этого не говорила. Охранники синхронно сжали кулаки и обрушили всю их мощь на дубовую дверь.

Она поддалась сразу. Или почти сразу. И снова меня посетило ирреальное чувство уже виденного. Точно таким же образом я открывала дверь в спальню Жеки, когда пыталась прорваться к Быкадорову. Только дверь была не из мореного дуба, а из прессованного картона, обитого фанерой. И к ней было придвинуто трюмо…

"Интересно, чем воспользовался Леха?” — совершенно буднично подумала я, а поймав себя на этой мысли, вскрикнула. Я знала, что увижу за дверью.

Единственная из всех.

Прямо за дверью послышался грохот, и охранники ворвались в кабинет.

Маленькая изящная конторка из красного дерева, которую я заприметила еще вчера, теперь валялась на полу. Должно быть, она была довольно тяжелой, если учесть те усилия, которые прилагали охранники, чтобы прорваться вовнутрь. Конторка оказалась придвинутой к двери — Леха тщетно пытался спастись от внешнего мира.

Так же, как и Быкадоров.

А потом я увидела и самого Леху.

Он лежал на полу, у подножия картины. Софиты бесстрастно освещали его обнаженное тело. Такое же совершенное, как и тело Быкадорова. В ложбинке Лехиного позвоночника стоял непросохший пот, а скрюченные пальцы впились в паркет. Ему не хватило всего лишь нескольких мгновений, чтобы войти в картину… Нет, он не созерцал, как Быкадоров, он хотел обладать женщиной с портрета. Я представить себе не могла, что внезапная смерть может таить в себе столько страсти. И быть такой прекрасной. Я хотела мертвого Леху так, как никогда не хотела Леху живого.

От этой преступной, противоестественной мысли мне стало тошно.

— Прекрати орать, — как сквозь толстое стекло, услышала я голос Андрея. Я орала? Я ору?..

— Выйди отсюда.

Я отчаянно замотала головой.

— Нет!..

Он легко справился со мной, отвел в угол и почти бросил в кресло. Отсюда мне была хорошо видна сцена жертвоприношения: Жена Апокалипсиса с полустертыми складками на мантии и ее несостоявшийся любовник. Остальные — живые — фигуры совсем не вписывались в композицию. Кто-то из охранников бешено щелкал телефонными кнопками, остальные окружили тело хозяина растерянным полукругом.

— “Скорая”?.. Это “Скорая”?.. Жаик присел на корточки перед телом хозяина и осторожно коснулся пальцами его шеи.

— Не нужно “Скорую”… Он мертв.

Мертв.

Я истерически засмеялась. Жаик неторопливо поднялся, подошел ко мне и наотмашь ударил меня по щеке. Это возымело действие: я сжалась в комок и затихла.

— Ничего здесь не трогать. И всем выйти из кабинета. Андрей, позови Юхно.

Юхно. Я запомнила золотое тиснение на визитке, врученной мне несколько часов назад, когда Леха был еще жив и утверждал, что я дивно хороша… Но в самый последний момент предпочел мне “Рыжую в мантии”. Предпочел мне — меня… А Владимир Николаевич Юхно был директором частного охранного предприятия “Орел”.

Орел — одно из четырех животных Апокалипсиса. Лукас ван Остреа был бы доволен.

— Забери ее отсюда, — кивнул Жаик в мою сторону. Я еще глубже вжалась в кресло и вцепилась в подлокотники.

— Ну, не знаю… — с сомнением произнес Андрей.

— Ладно. Пусть остается. Позови Юхно и принеси воды… Этой…

Андрей исчез за дверью, и мы с Жаиком остались одни в огромном кабинете. Он деловито обшарил поверхность наглухо закрытого окна с таким же пуленепробиваемым стеклом, что и в спальне. Я знала об этом. Еще вчера, раздувая жабры, Леха поведал мне, что его особняк охраняется так же, как резиденция президента “Бочаров ручей”.

Оставив в покое окно, Жаик переместился к картине и принялся внимательно рассматривать ее, затем коснулся варварским плоским пальцем поверхности.

— Не надо… — слабым голосом попросила я.

— Чего — “не надо”? — он даже не обернулся.

— Не трогайте картину… Это Остреа. В два прыжка он оказался возле моего кресла и поставил ногу в легком ботинке мне на колено.

— Мне плевать, что это Остреа, или как там его… Ты видишь, мой хозяин мертв. А еще сорок минут назад он был жив и здоров. И я хочу получить от тебя объяснения.

— От меня?

Чутье не изменило ему: я была единственной, кто имел самое полное представление о картине. И о той жатве, которую она собрала. Я знала о “Рыжей в мантии” больше, чем кто-либо другой. И все-таки меньше, чем Леха и Быкадоров. Но я была жива, и поэтому не могла претендовать на абсолютность этого знания.

— Я слушаю, — поторопил меня казах.

— Мне нечего сказать. Оставь меня в покое.

— Почему ты решила, что нужно ломать двери?

— Я не знаю… Ты сам это решил.

— Все было хорошо, пока не появилась ты. Ты в доме сутки, а хозяина уже нет в живых.

— Ну и что? — я медленно начинала приходить в себя. — Ты не сможешь обвинить меня в его смерти, как бы ни старался. Дверь ведь была закрыта изнутри. Задвинута мебелью, правда?

Казах скрипнул зубами; больше всего ему хотелось бы сейчас привязать меня к лошадям и стегануть их по крупу. Только куски моего мяса могут хоть как-то удовлетворить его. И накормить его скорбь. Он был искренне привязан к хозяину, он был предан ему, как только может быть предан восточный человек, — я это видела. И он видел, что я вижу. Обычная бесстрастность изменила ему, но он ничего не мог с собой поделать.

— Ты что-то знаешь.

— Что?

— Это ведь не просто так?

— Тебе виднее, — в отличие от Жаика я не была рядом с Лехой три года.

— Почему она так на тебя похожа? — неожиданно спросил он и кивнул в сторону картины.

— Вопрос к автору.

Пока Жаик соображал, что же мне ответить, в кабинет вошли двое — Андрей с низким стаканом коньяка и Владимир Михайлович Юхно, директор охранного предприятия “Орел”. Судя по сосредоточенному выражению лица, Юхно уже был введен в курс дела. Он сразу же присел перед телом Лехи и пощупал пульс на шее — точно так же, как это сделал Жаик несколько минут назад.

— Он мертв, — сказал казах. Он повторял это слово с разными интонациями, он так до конца и не смог поверить в реальность происходящего.

— Вижу. Что здесь произошло?

— Не знаю. Около пятидесяти минут назад он вошел в дом. Я остался на террасе.

— И больше никого в доме не было?

— Она, — Жаик кивнул в мою сторону. Юхно с любопытством охотника за головами взглянул на меня.

— Это правда?

— Да. Я зашла переодеть платье, — коньяк, принесенный Андреем, вернул мне способность соображать. — Маленькая неприятность, меня облили пуншем.

— И что дальше? — Неужели это он целовал мне руку совсем недавно? После подобного тона остается только снять отпечатки пальцев и сфотографироваться анфас и в профиль.

— Я переоделась.

— Пятьдесят минут переодевались?

— Переодевалась. Потом подправила макияж. Люблю чистить перышки…

Интуиция подсказывала мне, что не стоит потчевать серьезных дядей своей полудетской историей о закрытой двери. Во-первых, мне никто не поверит; во-вторых, никто, кроме Лехи, не сможет подтвердить, что она была закрыта. А Леха мертв, и бесполезно взывать к нему. И, наконец, в-третьих: мое вынужденное тридцатипятиминутное заточение выглядит непонятно. А непонятного и так хватает.

— Ну, хорошо, — Юхно оставил меня в покое и обратился к Жаику:

— Что скажешь?

— Она ни при чем, — со вздохом произнес он. — Может быть, она и была последней, кто видел хозяина живым. Но она ни при чем.

— Аргументы. — Очевидно, в прошлом господин Юхно имел отношение к правоохранительным органам. Жаик подвел Юхно к окну и постучал по стеклу:

— Пуленепробиваемое и к тому же закрыто наглухо. А чтобы зайти в кабинет, нам пришлось высаживать дверь.

— Она была заперта изнутри?

— В том-то и дело, что нет. Она вообще не запиралась. Хозяин придвинул к двери конторку. Так что нам пришлось приложить усилия…

— Давай-ка его перевернем.

Вдвоем они перевернули тело Лехи и несколько минут изучали его. Я знала, что они не найдут никаких следов насильственной смерти. И они не нашли.

— Как вы думаете, что случилось?

— Не знаю, — Юхно доскреб подбородок. — Вскрытие покажет. Во всяком случае, на убийство или самоубийство это не похоже.

— Я тоже так думаю.

— А почему он голый? — спросил вдруг Юхно.

— А почему он заставил дверь конторкой? — огрызнулся Жаик, прикрывая тело хозяина одеждой. Она валялась тут же, на полу.

Это была поэтическая вольность, отход от сценария смерти в Жекиной квартире: вещей Быкадорова так и не нашли. Я вдруг подумала о том, что мертвый Быкадоров все-таки переиграл мертвого Леху Титова — он оставил на одну загадку больше…

— Ничего не понимаю, — продолжал строгим голосом причитать Юхно. — Впервые с таким сталкиваюсь.

— Не вы один, — заметил Жаик.

— В странной позе он лежит… — наконец-то трезвый взгляд Владимира Николаевича Юхно остановился на картине. — Он как будто хотел до нее дотянуться.

— Вот именно.

— Хотел бы я знать, что здесь произошло.

— Я тоже, — снова откликнулся Жаик. — Только она не скажет.

Дева Мария взирала на происходящее с надменным безразличием дорогой проститутки. Да и была ли она Девой Марией, пронзила меня внезапная мысль. Кто был моделью Лукаса ван Остреа? И какие тайны — страшные или совсем невинные — хранила эта женщина? Может быть, пять веков назад она убила своего ребенка? Или своего любовника? Или своего престарелого отца?.. Кто бы она ни была, она знала толк в убийстве. В убийстве и любви…

— Вы похожи, — господин Юхно оторвался от картины и снова уставился на меня. — Поразительное сходство. Даже оторопь берет.

— Она что-то знает, — снова повторил Жаик.

— Картина или девушка?

— И та, и другая, — ответил казах, и я снова подивилась его проницательности.

— Он говорит правду, Катя? — мягко спросил Юхно. Он менял маски злого и доброго следователя с мастерством фокусника.

— Конечно, нет, — я подивилась собственному спокойствию.

— Но, согласитесь, не может же абсолютно здоровый человек отдать богу душу при таких экстравагантных обстоятельствах.

— Не знаю. Я была наверху, переодевалась… Потом спустилась и прошла к заливу. Я же видела вас, Владимир Михайлович…

— Я помню.

— Я искала Алексея… Вернулась в дом и спросила у его телохранителя…

— Она спросила, не видел ли я хозяина, — мрачно подтвердил казах. — Хотя прекрасно знала, что он в доме.

— Я? Я понятия не имела, что он вернулся в дом…

— Так уж не имели?

— Она лжет, — неожиданно заявил Жаик. К этому новому повороту сюжета я оказалась не готова. Похоже, я присутствую на финале драмы, которая разыгралась без меня.

— Лжет? — удивился Юхно.

— Мы вместе пришли. Я и хозяин. Он сказал мне: “Мы скоро придем”. Мы. Он имел в виду себя и ее, — Жаик кивнул на меня. — Перед тем, как зайти в дом, он с кем-то говорил по телефону. И сказал: “Извини, меня ждут”. Она была в доме, и она ждала.

Все его слова, все его несостоятельные свидетели обвинения отскакивали от меня, как горох от стенки.

— Вы дурак, Жаик, — с нажимом произнесла я. От собственной безнаказанности у меня зазвенело в голове. — Может быть, вы хороший охранник, в чем я сильно сомневаюсь…

Жаик двинулся в мою сторону, но Юхно остановил его.

— Пусть продолжает.

— Может быть, вы хороший охранник, но как аналитик никуда не годитесь. Даже если все, о чем вы здесь поведали, — правда, это не объясняет главного.

— Чего, интересно?

— Его смерти. Ведь нет никаких следов насилия, правда? И дверь была заставлена изнутри. И окно не открывалось. Когда он умер, рядом с ним не было никого.

— Ты… — Жаик задохнулся, он совсем забыл, что еще несколько минут назад сам был вынужден признать мою невиновность. — Ты могла… Ты могла отравить его. Вот тебе и отсутствие следов насилия…

— Я?!.

Эта мысль была столь же нелепой, сколь и оскорбительной. И все же — самой логичной. Чем иначе объяснить мистическую кончину Алексея Алексеевича Титова? Абсолютно здорового человека, который собирался дожить до летних Олимпийских игр?..

В кабинет снова заглянул Андрей.

— Там гости… Волнуются…

— Скажи, что мы сейчас, — Юхно подошел к двери и плотно прикрыл ее. И снова обратился ко мне:

— Серьезное обвинение.

— Подумайте, зачем мне было убивать его?

Действительно, зачем? Я не любила его: во всяком случае, не так страстно, как любила Быкадорова. Я не любила его, но могла полюбить. Я хотела нравиться ему, он чуть-чуть ударил мне в голову — совсем немного, как хорошее коллекционное вино… Но даже если отбросить эти романтические сопли и посмотреть на все с практической точки зрения… Живой Титов мог дать мне многое, если не все. Умерший Титов терял для меня смысл — точно так же, как теряло смысл мое пребывание в этом доме. Вся его челядь смотрит на меня, как на уличную девку, которой выпал счастливый билет… И не только челядь. Владимир Михайлович Юхно, директор частного охранного предприятия, думает точно так же.

— Пожалуй, у вас действительно не было повода, — он сочувственно улыбнулся.

— Никто не знает… Повод может быть самым незначительным, — настаивал на своем казах.

— Ну, хорошо. Допустим. Допустим, я отравила его, — я не узнавала своего голоса, таким циничным и отстраненным он был. — Дала какой-то хитрый, сильнодействующий яд. Я даже могла заставить его раздеться…

В этом месте моей тирады Владимир Михайлович понимающе хмыкнул.

— Но как я могла заставить его приставить конторку к двери ?

— Возможно, что-то сильно его напугало, — высказал осторожное предположение Юхно.

— Если его что-то и напугало, то только не я. Если учесть, что предыдущую ночь мы провели в одной постели.

Жаик снова скрипнул зубами. До чего же противный звук, черт возьми!..

— Она права, Жаик. Посмотри на его лицо.

И хотя Юхно обращался к казаху, совершенно игнорируя меня, я тоже подошла. Лицо Титова было искажено гримасой: смесь легкого ужаса, сладострастия и чего-то еще. Чего именно — я определить не могла. Веки его не были плотно прикрыты — так же, как у Быкадорова. И — так же, как у Быкадорова, — в их глубине тлел потусторонний огонь.

Я поежилась и отвернулась. Злость на Леху поднялась во мне с новой силой: сукин сын не оправдал тех ожиданий, которые я на него возлагала. И втянул меня в еще одну неприятную историю. И оставил мое любопытство неудовлетворенным. Я была в двух шагах от тайны и не имела к ней ключа. Я могла только констатировать факты. А факты нашептывали мне на ухо: за последний месяц ты стала свидетельницей двух почти одинаковых смертей. И так и не узнала их причины.

— Ладно, эксперты им займутся, — Юхно быстренько умыл руки. — Где у вас телефон?

Жаик кивнул на письменный стол Титова.

— Сделаю пару звонков своим людям. Огласка нам совсем не нужна. Еще раздуют до заказного убийства…

Пока Юхно договаривался с кем-то по телефону, Жаик отправил Андрея за простыней, чтобы прикрыть труп. Ко мне он потерял всякий интерес. Оставаться в кабинете мне не хотелось, но выходить наружу, к друзьям покойного Лехи, хотелось еще меньше. Подумав, я решила дождаться конца разбирательства. Максимум, что мне грозит, — это протокол допроса. Но допрос я уже проходила и считала это делом совсем нестрашным, хотя и тягостным.

Владимир Михайлович все еще не мог оторваться от картины.

— Можно подумать, что это вы, — снова сказал он. — Ваши предки не жили в Голландии? Это ведь голландская картина, если я не ошибаюсь?

— Мои предки жили в Самарканде.

— А почему вы рыжая?

— Спросите что-нибудь полегче.

— Полегче? Вы действительно не знаете, что здесь произошло?

— Нет.

— Думаю, вам лучше уехать отсюда. После того, как будут сняты показания, разумеется…

Все ясно. Его визитку можно спустить в унитаз. Равно как и все прочие визитки. Моя стремительно начавшаяся карьера светской львицы так же стремительно завершилась.

— Да. Я понимаю.

— Мне очень жаль, Катя.

Уж не нашей ли бурной ночи?.. Я подумала о том, что для пылкой влюбленной выгляжу очень уж нейтрально. Никаких следов скорби на лице. История с Быкадоровым повторяется. Что же я за бездушная скотина в самом деле? Даже плохо выстиранный комбине-зончик сочувствия жмет мне и морщит в складках.

— Вы не выглядите особенно огорченной, — господин Юхно как будто читал мои мысли.

— Я просто не могу поверить… Не могу прийти в себя…

— Но рассуждаете довольно здраво.

— Вы хотите, чтобы я заламывала руки?

Юхно ничего не ответил, зато Жаик посмотрел на меня со скрытым торжеством: вот видишь, сучка, тебе не верю не только я!..

— А это что такое? — Юхно, отошедший в дальний от меня угол, за кресло, присел на корточки. — Алексей что, кота завел? Он же терпеть их не мог…

Пупик! Боже мой, Пупик!.. Я бросилась к Юхно, едва не задев распростертое на полу тело Лехи. Пупик лежал на полу и не подавал никаких признаков жизни. Бедный мой кот, вздорный кастрат, любитель сухого корма, свежей печенки и помидоров, лучшая грелка в конце февраля и лучший утешитель…

— Пупик! — прошептала я и рухнула перед котом на колени.

— Это ваш кот?

— Да, это мой кот… Да… Да…

— Единственный свидетель, — констатировал Владимир Михайлович. — К сожалению, он не сможет нам помочь.

Бедный Пупик распростерся на полу, беспомощно вытянув лапы. По странному, пугающему стечению обстоятельств он почти полностью повторил позу мертвого Лехи. Я провела дрожащей рукой по боку кота и тотчас же отдернула ее. Шерсть потянулась за моими пальцами и клочьями вылезла из бока. Пупик слабо мяукнул.

— Он жив… Господи, он жив, — пролепетала я.

— И все равно ничего не скажет.

— Нужно позвать ветеринара… — состояние несчастного Пупия Саллюстия Муциана не внушало мне никаких надежд, но все же, все же…

— Вы с ума сошли? — тактично шепнул мне на ухо Юхно. — В доме труп хозяина, а вы причитаете над котом. Разве не видите, что он на последнем издыхании?

— Может, его еще можно спасти… Мне нужен ветеринар, — я стянула с кресла накидку, приподняла теряющего шерсть кота и положила его на ткань.

— Боюсь, у него нет шансов.

— Вы ветеринар? — злобно спросила я. — Я еду в город.

Железные пальцы Юхно больно сжали мне плечо.

— Вы не можете никуда ехать, пока не сняты показания.

— Я поеду, — слабое, прерывистое мяуканье Пупика придавало мне решимости.

— Нет.

— Интересно, как вы собираетесь меня удержать? Прикуете цепями к батарее?

— Черт с вами, сумасшедшая вы девка. Я позвоню своему ветеринару. В прошлом году он вытащил мою собаку.

Я заплакала.

— Он не успеет… До Питера полтора часа езды… Он не успеет…

— Он живет здесь, в Зеленогорске. Успокойтесь, я набираю номер.

Совершенно обезумевшая, я опустилась рядом с котом. Господи, зачем только я выпустила его из кладовки? Зачем он поплелся за мной в кабинет? А в кабинете сидел… в кабинете сидел Херри-бой, он оторваться не мог от картины. И ничего с ним не произошло… Впрочем, теперь это неважно. Я уткнулась щекой в холодный паркет и оказалась рядом с заострившейся мордой Пупика. Никогда еще я не любила его так сильно.

— Ты можешь гадить мне в ботинки хоть каждый день, мальчик… Только не умирай, пожалуйста… Не умирай…

* * *

К пяти утра все было кончено.

До сих пор я помню хронологию той августовской ночи, и с каждым днем, отделяющим меня от нее, подробности становятся все четче, а запахи и звуки приобретают законченность и приглушенность. Я еще не знала тогда, что смерть Титова явилась лишь прологом к кровавым событиям, которые разыгрались позже.

Той ночью я еще не знала этого.

А к пяти утра все было кончено.

Через час приехали люди, которых вызвал Юхно. Они попросили всех покинуть место происшествия и некоторое количество времени провели за закрытыми дверями.

Еще через час умер Пупик. Ветеринар, вызванный сердобольным Владимиром Михайловичем из Зеленогорска, приехал только за тем, чтобы констатировать смерть.

— Отчего он умер, доктор? — безжизненным голосом спросила я.

— Не знаю, — ветеринар, низенький пожилой человек с усами и бакенбардами русского самодержца Александра Третьего, пожал плечами. — Возможно, это какая-то ураганная инфекция… Если вы не возражаете, я могу провести вскрытие.

— Я не возражаю, доктор.

Усы и бакенбарды Александра вздыбились, а обширная, и без того румяная лысина — покраснела. Он отвел в сторону Владимира Михайловича и что-то шепнул ему на ухо. Юхно вернулся ко мне.

— Это будет стоить сто пятьдесят долларов. И двадцать пять долларов за визит, — донес он до меня скромное пожелание ветеринара. — Надеюсь, сумма для вас необременительная?

— Нет.

— Вот и отлично, — ветеринар подхватил мертвое тельце кота. — Подъезжайте утром, девушка, я смогу сказать вам что-то определенное.

— Спасибо…

Крошечный остров Пупия Саллюстия Муциана отделился от материка моей жизни, чтобы навсегда исчезнуть в холодных водах Стикса. Я расплакалась.

— Ну, слава богу, — сказал Владимир Михайлович. — Хоть что-то вас задело.

…Я думала о Пупике все то время, пока с меня снимали показания. Ваше имя и фамилия, девушка… Вы находились в доме по приглашению хозяина? Да. В каких отношениях вы состояли? Мы близки… вернее, были близки… В котором часу вы поднялись, чтобы переодеться? Не помню… Сколько времени вы провели в спальне? Не знаю, может быть, что-то около сорока сорока — пяти минут… Когда вы в последний раз видели Титова? Не помню… Где вы в последний раз видели Титова? На лужайке, перед домом. О чем вы разговаривали с ним? Не помню… Ничего не значащий разговор, самый обычный разговор… Нет, я не первой обнаружила тело Титова, я обнаружила тело Титова вместе со всеми. Почему я решила, что он в кабинете и что дверь нужно вскрывать? Потому что это была единственная дверь в особняке, которая оказалась закрытой. Так, во всяком случае, я поняла из действий телохранителя Титова. Вы находились в спальне? Да. И не слышали ничего? Ведь кабинет находится прямо под ней. Нет, я абсолютно ничего не слышала, в доме хорошая звукоизоляция…

О своем маленьком приключении в спальне я умолчала — это выглядело бы торопливой попыткой сконструировать себе алиби.

Когда дознаватели выпустили меня из своих цепких лап, я постарела сразу на несколько лет. Лавруха, которому подобный допрос с пристрастием не грозил, принялся утешать меня.

— Ну, успокойся, старуха. Тебя никто ни в чем не подозревает. Ты жива, а это главное…

— Я жива, а Пупика нет…

— Заведешь себе еще одного кота. Назовешь тем же именем…

— О чем тебя спрашивали, Лавруха?

— О том же, о чем и всех. Где был, что пил, как здесь оказался…

— И что ты сказал?

— Правду. Сказал, что коллега по работе любовницы хозяина.

— Очень остроумно. А Херри-бой?

— Лопочет на английском и делает вид, что совсем не понимает русского. Прямо как какой-нибудь негр на зачете по Кватроченто. Так ничего они из него и не выдоили. Пришлось мне взять на себя функции переводчика и сказать, что он крупнейший в мире специалист по творчеству Лукаса ван Остреа…

— А они?

— Спросили, кто такой Лукас ван Остреа.

— Понятно. Знаешь, Лавруха, перед тем как подняться, я видела его.

— Кого? Своего женишка?

— Да нет, Херри-боя. Он торчал перед картиной, в кабинете.

— Ну и что? Он же только за этим сюда и притащился. Чтобы сказать последнее прости.

— Да, я понимаю…

Я сказала, что понимаю, хотя не понимала ничего. Херри-бой просидел перед картиной гораздо больше времени, чем несчастный Титов, — и ничего с ним не случилось. Ничего не случилось со мной, Лаврухой и Бергманом, хотя именно мы находились в тесном контакте со “Всадниками”. От этих мыслей у меня заломило в висках, и я сочла за лучшее отложить их на потом.

В четыре утра, когда все показания были сняты, а тело Титова увезено в Питер для вскрытия, приехала Агнесса. Этой встречи я боялась больше всего, и все же мне не удалось ее избежать. Очевидно, она уже была введена в курс дела, поэтому сразу же дала мне пощечину.

— Убирайтесь из этого дома, убийца! — даже скорбь ее была надменной.

— Послушайте, Агнесса Львовна… Но она не слышала меня. Ее сын — единственный сын — сейчас находился в морге.

— Если окажется, что ты… Ты, дешевая шлюха, причастна к этому… Хотя бы косвенно… Я упеку тебя на всю катушку. Я добьюсь этого…

— Мне жаль…

— Тебе жаль? — она задохнулась от ярости и горя.

— Поверьте…

— Все было хорошо, пока не появилась ты. Но ты появилась — и его больше нет… Лешенька…

Она глухо, без слез, зарыдала. И забытые на шее бусы из черного жемчуга тоже зарыдали вместе с ней. Я вспомнила несчастного Пупика и тоже зарыдала. Совершенно неожиданно она взяла меня за руку, а я уткнулась в ее почти невесомое прокуренное плечо. Мы простояли так несколько минут, а потом она так же внезапно отстранилась.

— Убирайтесь из моего дома. И своего кота заберите.

— Он умер.

— Все равно убирайтесь.

— Да. Я понимаю.

Лавруха и Херри-бой ждали меня на террасе. Я еще успела переговорить с Юхно, который принимал самое непосредственное участие в расследовании обстоятельств дела.

— Надеюсь, мне не нужно говорить вам о конфиденциальности?

— Не нужно.

— Если вскроются какие-нибудь новые обстоятельства, вам позвонят. А пока я рекомендовал бы вам никуда не уезжать из города.

— С меня никто не брал подписку о невыезде.

— И тем не менее… Это в ваших интересах.

— Я бы хотела знать о результатах вскрытия.

— Я сообщу вам об этом.

— Буду признательна.

…Под рассеянными взглядами охраны, в одночасье потерявшей хозяина и кормильца, мы покинули особняк. Ворота за нами захлопнулись наглухо.

— Хорошо погуляли, — не удержался Лавруха. — Славно время провели. Ну и втравила же ты нас в историю, Кэт…

— Это есть ужас… Dreadful unlucky chance [18], — поддакнул Херри-бой. — Но что теперь будет с картиной?

Мы с удивлением воззрились на неистового в своей страсти голландца.

— О чем ты думаешь, Херри? — укорил его Лавруха. — Человек погиб… Да ладно, человек… У Катерины кот подох… пардон, погиб… любимый. А ты опять с картиной!

Судя по всему, после коньячных возлияний на пляже Херри-бой и Лавруха перешли на “ты”.

— Я думаю… Может быть, уместно поговорить о картине с матерью покойного? Может быть… Голландцы были бы счастливы.

Я не могла говорить обо всей Голландии, но то, что Херри-бой будет счастлив, — в этом не было никаких сомнений.

— Слушай, Херри, — такой шкурный интерес к картине озадачил даже Лавруху. — А может, это ты парня замочил по средневековым рецептам? К картине подбираешься? Truly?

Херри-бой не был особенно силен в русском сленге, но общий пафос Снегиря все-таки дошел до него. Херри пошел пятнами, а на глазах выступили совершенно детские слезы.

— Очень плохо так думать.

— Ну ладно, пошутил я. Пошутил…

Пока Лавруха препирался с Херри-боем, совсем рассвело. Тягостная ночь осталась позади, и только теперь я поняла, как вымоталась. Я присела на чемодан, который волокла всю дорогу (ни одному из мужчин не пришло в голову взять его у меня), и опустила голову в колени. Лавруха встал передо мной на корточки и осторожно коснулся волос.

— Успокойся, Кэт. Херри прав — ужасный несчастный случай. Что теперь поделаешь?

— Ты не понимаешь, Лавруха…

— Все я понимаю. Но никто не виноват, что это произошло. Благодари бога, что мы сами остались живы. И нас не расстреляли его громилы. Без суда и следствия… Или ты успела влюбиться в него до умопомрачения?

— Не в этом дело…

— Вот что. Предлагаю пойти на залив и выкупаться. Жизнь продолжается. Если хочешь, можешь пожить у меня. Пока все не утрясется.

— Не могу. Они должны звонить. Ты же сам слышал…

— Тогда я у тебя поживу. Проводим нашего доброго друга из Голландии. — Снегирь фамильярно ткнул крупнейшего специалиста по творчеству Лукаса ван Остреа в бок. — И займемся приятными формальностями. Нам еще нужно денежки получить, если ты не забыла.

Совсем забыла, Лавруха. Со всеми этими смертями я забыла о деньгах, которые мы выручили за “Всадников Апокалипсиса”. Деньги. Деньги помогут мне избавиться от воспоминаний. К тому же я искренне надеялась, что никогда больше не увижу рыжую Деву Марию. Слишком уж кровожадной она оказалась…

— Возьми хотя бы мой чемодан, Лавруха. Совсем совесть потерял.

— При одном условии: если мы сейчас же пойдем и выкупаемся. Смоем с себя всю эту грязь. — “Вся эта грязь” прозвучало в Лаврухиных устах как “Весь этот джаз”, с бесшабашностью и упором на синкопу. — Появимся в Питере чистенькими.

Он согнал меня с чемодана, легко поднял его и затрусил к пляжу. Херри-бой и я поплелись за ним.

Когда мы приблизились, Лавруха уже стоял в воде по колено и обдавал себя водой. Я поморщилась: Лавруха никогда не следовал моде на нижнее белье и предпочитал сатиновые семейные трусы всему остальному.

— Присоединяйтесь, — крикнул он.

Херри-бой помотал головой (очевидно, он не доверял экологическим характеристикам Финского залива), а я вошла в воду прямо в платье. Спустя минуту я уже плыла рядом с Лаврухой.

— Ну как? — спросил он. — Хороша водичка?

— Ничего себе.

— Первый раз купаюсь за последние два года. Поразительная все-таки штука жизнь.

— Что ты думаешь обо всем этом, Лаврентий? — отплевываясь от воды, спросила я.

— А что я должен думать?

— Эта смерть — она не кажется тебе странной?

— Не знаю… Люди всегда безмерно удивляются, когда умирают.

— Быкадоров, а потом Леха. А если учесть то, что мне рассказал Гольтман…

Лавруха перевернулся на спину и несколько минут плыл молча.

— Ты что, действительно считаешь, что это картина убила их?

— Я не знаю… Тогда я не все рассказала тебе. Я ведь тоже не могла сначала попасть в Жекину спальню. Быкадоров придвинул к двери трюмо.

Мое неожиданное признание не произвело на Снегиря особого впечатления.

— Да, это странно.

— Более чем.

— В любом случае, мы можем строить только предположения. А я не хочу строить предположения. Хочу строить себе мастерскую — где-нибудь в Акапулько. И бабки мы приобрели с помощью этой картины. Нужно уметь быть благодарными, Кэт.

— Помнишь, что написал Херри-бой в своей статье? Семя дьявола.

— Значит, нужно уметь быть благодарными дьяволу… — в чем, в чем, а в логике Лаврухе не откажешь. Почему бы и нет, в самом деле? Бедный Пупик…

— На него два раза покушались, — неожиданно сказала я.

— На кого?

— На Титова. И оба раза неудачно. Окружить себя телохранителями и пуленепробиваемыми стеклами — и все равно умереть…

— Да, повезло его конкурентам. Сам себя и заказал. За миллион долларов. Высоко себя ценил парень… Я не успела ответить — Лавруха нырнул.

Сам себя заказал. За миллион долларов. Лавруха прав. Его конкуренты будут счастливы, им не пришлось пачкать руки. Никаких затрат на киллеров, никаких простреленных голов и прочей чернухи. Эффективно и — главное — без всяких следов. Но почему доска убила его и почему не тронула нас?.. Почему люди, обладающие картиной, умирают не все, а через одного?.. Я резко ушла под воду — это Снегирь ухватил меня за ноги. От неожиданности я захлебнулась, в глаза мне хлынула зеленая распаренная влага, и я вдруг поняла…

Я поняла!

Вырвавшись из Лаврухиных рук и огрев его по затылку, я выскочила на поверхность.

— Я все поняла, Снегирь!

— Что еще ты поняла? — голова Лаврухи поплавком закачалась на волнах.

— Картина расправляется только с владельцами! Или с тем, кто себя им считает.

— К доктору и немедленно, — Лавруха развернулся к берегу.

Он плыл широкими сильными гребками, и мне не сразу удалось догнать его.

— Лавруха!..

— К доктору. К психиатру.

— Подожди, ты не дослушал.

— Я не хочу слушать бредни. Картина, которая убивает… Придумай что-нибудь пооригинальнее. Каменный век, ей-богу.

— Просто допусти это. Прими как данность. Из любви ко мне хотя бы…

— Из любви к тебе? Хорошо. Я слушаю.

— Я рассказывала тебе, как погиб Гольтман. А потом Быкадоров. И Леха. А с нами все в порядке. И с припадочным Херри тоже. Как ты думаешь, почему?

— Не знаю.

— Потому что они были владельцами. Гольтману картину подарили. А Титов ее просто купил.

— А твой романтический вор? Лавруха вылез на берег и растянулся на песке. Я пристроилась рядом с ним.

— Он же украл ее. Так же, как и мы. Он никак не мог быть ее владельцем. Значит, с ним ничего не должно было случиться, если принять твою версию.

— А что, если он решил оставить ее у себя? Песчинки под грузным телом Снегиря скрипнули.

— С каких пирогов? Он же вор. Зачем вору красть картину и оставлять ее у себя? Тем более такую картину. Куда он мог ее повесить? На стенку в камере?

— Но… Ты же сам сказал, что он романтический вор. И ты не знаешь, что было у него в голове. Может, он решил с ней не расставаться.

— Чушь, — уверенно сказал Снегирь, и я поразилась его уверенности. — С чем это он решил не расставаться? С твоим светлым образом, что ли?

— Если принять мою точку зрения, тогда все выстраивается. Мы ведь не думали о том, чтобы оставить ее у себя. Мы с самого начала решили продать… Мы не были опасны, и поэтому с нами ничего не случилось.

— Не верю я во всю эту мистику.

— Ты можешь не верить. И я могу не верить. Но факт остается фактом: все они умерли рядом с картиной. Должно же быть какое-то объяснение.

— Но не такое дурацкое.

— А случайные смерти от инфаркта — и Гольтмана, и Быкадорова — не выглядят по-дурацки? И на теле Лехи не было найдено никаких следов насильственной смерти.

— Ты же сама сказала, что у этого чертова Гольтмана было слабое сердце…

— Но у остальных со здоровьем все было в порядке.

— Кто знает…

— Я знаю.

Лавруха соорудил башенку из песка и теперь усердно прорывал под ней подземный ход.

— Тебе виднее. Ты же была их любовницей, не я… Заездила мужиков. Вот теперь и передо мной персями трясешь, бесстыдница.

Я инстинктивно прижала руки к груди; прилипшее к телу мокрое платье действительно выглядело двусмысленно.

— И вообще на месте компетентных органов я бы тобой занялся.

— Напиши заявление, — окрысилась я.

— Нет. Я тебя люблю и заявление писать не буду. И вообще ничего больше не хочу слышать. Ни об этой картине, ни об этом художнике.

Лавруха поднялся и с детской непосредственностью растоптал выстроенный им замок из песка. А вместе с замком были растоптаны и все мои хилые версии. Жека отпала сразу, Лавруха самоустранился, а я осталась со всеми этими загадками один на один. Кстати, за всю прошедшую ночь я ни разу не вспомнила о Жеке. И никто не вспомнил.

— Надо заехать к Жеке, — сказала я Снегирю. Лавруха, прыгавший в одной штанине, завалился на песок.

— Зачем? — спросил он.

— Нужно же все ей рассказать. Предупредить.

— Думаешь, это ее обрадует? Опять начнет распространяться, что мы решили воспользоваться дурными деньгами. Позже расскажешь, когда все утрясется. Не нужно давать лишних козырей в руки этой честной идиотки.

— Ты думаешь?

— Уверен!

— А если ее начнут трясти?

— Да кто начнет?! Она же уехала еще до того, как все произошло. Ты же в курсе, у Лаврухи-младшего понос. Я сам ее проводил. Сдал с рук на руки какому-то охраннику. Который должен был ее отвезти…

Херри-бой, до этого скучавший в сторонке, заметно оживился.

— Мы не вернемся обратно, Катрин? — спросил он.

— Нет. Мы уже никогда туда не вернемся, Херри.

— Но картина… Может быть, эта женщина — его мать — захочет ее продать… Я хотел бы поговорить. Конечно, у меня нет крупной суммы… как это по-русски… Cash… Но…

Проклятый голландец с его проклятой картиной надоел мне хуже горькой редьки. Лавруха, кажется, понял мои настроения. Он подхватил Херри-боя под острый локоть и потащил за собой по тропинке. Я плелась сзади с чемоданом в руках. Потершаяся ручка больно резала мне ладонь, но уж лучше тащить вещи, чем слушать Херри-боя. Я с ненавистью смотрела на подшерсток мягких волос на затылке. Непроницаемо-спокойный. Даже если небо упадет на землю, даже если все мельничные ветры его Голландии будут дуть в одну сторону — и тогда Херри-боя ничто не прошибет. Ничто, кроме Лукаса Устрицы. А ведь есть еще один человек, которому выгодна смерть Алексея Алексеевича Титова. Кроме его конкурентов, разумеется… И этот человек — ты, Херри-бой.

Пока Леха был жив, тебе не светило ровным счетом ничего. Но теперь его нет, и еще неизвестно, как отнесется к картине Агнесса. Завтра ты будешь у нее (в этом я даже не сомневаюсь) и начнешь лепетать о необыкновенной историческрй ценности доски. О ее значении для Голландии. Картины должны жить в странах, в которых написаны, — это твоя мысль. Она может быть убедительной для Агнессы…

И потом — ты был последним, кто видел Леху в живых. Кроме Пупика и Девы Марии, разумеется. Ты оставался в кабинете, когда я вышла оттуда. Я вышла, поднялась наверх и…

Я оказалась в запертой спальне.

Кто же все-таки меня запер?

Картина может убивать, я почти готова поверить в это, но поворачивать ключи в замках? Это уже слишком…

Споткнувшись о крошечный валун, я едва не растянулась на тропинке. Выходные туфли, в которых я проходила всю сегодняшнюю ночь, мало соответствуют пересеченной местности… Я раскрыла чемодан и извлекла из него шорты, футболку и ботинки “катерпиллер” на угрожающе толстой рифленой подошве. Любимые ботинки Пупика… Бедный кот.

Сквозь редкие сосны просматривалась трасса, и когда я вышла на нее, Лавруха уже договаривался с водителем какого-то “Жигуленка”.

— До Питера, шеф. Платим в баксах, — сказал Снегирь и подмигнул Херри-бою. Понятно, за чей счет он решил прокатиться.

— Я не еду, — сказала я.

— Почему? — Лавруха нахмурился. — Все-таки решила отправиться к Жеке?

— Нет. Пупик. Нужно забрать его у ветеринара. Ветеринар обещал сделать вскрытие. Это недалеко. В Зеленогорске. А вы езжайте в Питер, если хотите.

— Нет уж. Я тебя не оставлю в таком состоянии. Поехали вместе…

…Ветеринар не сказал мне ничего утешительного и взял только часть денег за услуги.

— Ничего не могу понять, — сказал он мне. — Внутренности абсолютно не повреждены. Внешне это похоже на инфекцию, но никаких подтверждений я не нашел.

— А почему у него выпала шерсть?

— Шерсть выпадает по совершенно разным причинам. Это самая естественная реакция на тяжелую болезнь.

— Он был совершенно здоров, доктор.

— Да. Во всяком случае, никаких патологий вскрытие не выявило.

— Что же тогда?

— Увы. Я не знаю… Если вы хотите, я могу провести химический анализ тканей. Не думаю, что это прояснит картину, но… — Александр Третий с сомнением взглянул на мою футболку и шорты, бывшие в девичестве джинсами “Ли Купер”.

Это обойдется мне в кругленькую сумму, понятно.

— Спасибо. Я думаю, не стоит. Оставлять здесь, на холодном прозекторском столе, тельце Пупика, да еще на неопределенное время, было выше моих сил. Я завернула кота в чистое полотенце и вышла из кабинета.

Снегирь и Херри-бой ждали меня на улице. Снегирь пил пиво, а Херри-бой — стерильную минеральную воду “Полюстрово”.

— Хлебни, — сказал мне Лавруха, — полегчает.

— Я не хочу…

— Нужно, — Снегирь аккуратно вынул сверток у меня из рук.

— Мне очень жаль, Катрин, — хоть здесь Херри-бой проявил сострадание, и я была благодарна ему за это.

— Ну что, двинули?

— Нет. Я хочу похоронить его здесь, на заливе, — везти мертвого Пупика в город — на это меня может не хватить.

— Как скажешь.

…Мы похоронили Пупия Саллюстия Муциана под сосной, совсем рядом с заливом. Снегирь насыпал аккуратный холмик и так же аккуратно подровнял его края.

— Спи спокойно, Пупик. И хоть покойника я не любил, по причине вздорности характера, давайте его помянем…

Снегирь протянул бутылку с пивом Херри-бою, но тот отрицательно покачал головой.

— Надо. Обычай такой. Русский обычай. Понимаешь?

— Я пил коньяк, ..

— То коньяк, а то — пиво. Это же ваш национальный напиток! И потом — когда это было! За упокой души — святое.

Херри-бой все-таки взял бутылку, предварительно обтерев горлышко, и сделал маленький глоток.

— Хорошее у нас пиво, да? Лучше, чем ваше, консервированное, — и здесь Лавруха остался верен себе. — Натуральный вкус, никакой подделки.

— Мне не очень нравится пить.

— Вижу. Ничего тебе не нравится. Никаких страстей. Тоска зеленая!..

Это было несправедливо по отношению к Херри-бою. Его можно было обвинить в чем угодно, даже в легком презрении к пиву, — но только не в отсутствии страстей. Но Херри-бой не стал оправдываться перед экспансивным русским художником. Мы были для него досадной помехой на пути к Лукасу Устрице. И Леха был досадной помехой. А теперь помеха устранена. Я внимательно посмотрела на Херри-боя.

Гладкие щеки, гладкие очки, только глаза выглядят на этом лице совершенно противоестественно: как будто кто-то, мастеривший Херри-боя, просто взрезал стамеской голую поверхность лица. И взрезал слишком глубоко. Херри перехватил мой взгляд и застенчиво улыбнулся.

С такой улыбкой на лице вполне можно убить. Кого угодно.

* * *

…Я добралась до дома только во второй половине дня. И, всласть наплакавшись над пустыми мисками Пупия Саллюстия Муциана, заснула. Прямо в кухне, на полу, еще пахнувшем кошачьим кормом. А проснулась от настойчивого телефонного звонка.

Звонил Владимир Михайлович Юхно.

— Добрый день, Катя. Как вы себя чувствуете?

— Как я могу себя чувствовать?

— Я получил данные вскрытия. Если это вас интересует…

Алексей Титов умер от обширного инфаркта. Никаких следов яда в организме не обнаружено (я мысленно щелкнула по носу чересчур подозрительного казаха). Нелепое стечение обстоятельств, и Владимир Михайлович Юхно приносит мне свои искренние соболезнования. Я ждала, что Юхно скажет мне то же, что сказал вчера в унисон со всеми: “Вы очаровательны, Катенька, вы можете обращаться к нам в любое время”… Или хотя бы, на худой конец, намекнет на чашку кофе. Но ничего подобного не произошло. Сейчас он положит трубку и исчезнет из моей жизни навсегда.

— А что с картиной? — спросила я у Юхно.

— Не знаю. Это не моя компетенция. Вас интересует картина?

— Нет, — соврала я. — Просто так спросила.

— Я не знаю, как с ней поступит Агнесса Львовна…

Я представила себе, что моя ненавистная физиономия, да еще снабженная выспренней латинской надписью, будет каждый день мелькать у нее перед глазами, и поежилась. Вряд ли Агнесса оставит доску у себя, а тут еще Херри-бой, который никак не может угомониться. Что-то его становится слишком много в моей жизни, этого проклятого Херри-боя…

— Значит, следствие закончено?

— Никакого следствия не было. Алеша умер от инфаркта. Я могу надеяться на вашу конфиденциальность? — снова спросил он.

Голое тело Лехи, распростертое перед картиной, совершенно необъяснимая смерть, девушка, похожая на меня….

— Конечно, Владимир Михайлович.

— Было очень приятно с вами познакомиться. Жаль, что при таких обстоятельствах.

— Приходите в галерею, — неожиданно пискнула я. — У нас выставляются очень хорошие художники…

— Меня мало интересует живопись, Катя. Всего доброго…

Я положила трубку, костеря себя на все лады: совсем ополоумела, девка, вылезла со своей картинной галереей в самый неподходящий момент… Бесцельно прослонявшись по комнатам, я снова влезла в “Катерпиллеры” и отправилась в “Пират”.

"Пиратом” назывался мой любимый кабачок на углу Седьмой линии. Там я назначала встречи всем своим поклонникам и заставляла их часами любоваться спасательными кругами с военных кораблей и формой, содранной с какого-то капитана первого ранга и выставленной на всеобщее обозрение. Список достопримечательностей дополняли штурвал, корабельный телефон и флаги Международного сигнального свода. Я и сама не могла объяснить себе такую патологическую страсть к морю: впервые я увидела большие водные пространства, когда приехала из Самарканда в Питер, к тетке, — учиться в художественной школе. С тех пор прошло много лет, я без сожаления рассталась с девичьей мечтой выйти замуж за какого-нибудь выпускника Академии имени Фрунзе, но привязанность к морю не ушла. И я удовлетворяла ее самым невинным образом — сидя в “Пирате”. Только здесь, в сигаретном дыму, среди пивных кружек, соленых орешков и фисташек, мне думалось лучше всего.

Я заказала кофе, орешки, бокал самого дешевого вина (“Улыбка Джоконды”, как раз в моем стиле) и уселась за столик у окна.

Итак.

Два трупа за месяц. Два трупа и бедняжка Пупик. Гольтман умер еще раньше, но его тоже нельзя сбрасывать со счетов. И в каждом из трех случаев на месте неожиданной смерти оказывалась доска Лукаса ван Ост-реа. Я была чересчур практичной, чтобы поверить в мистическое предначертание картины. И все же не совсем практичной, чтобы сбрасывать это предначертание со счетов. Особенно если учесть дошедшие до нас байки о Лукасе Устрице: “Семя дьявола”, “Пробный камень антихриста” и все такое прочее… Отпив вина, я закрыла глаза и принялась выстраивать логические цепочки. Гольтман — Быкадоров — Леха Титов. Все трое умерли от инфаркта, глядя на картину. Но Быкадоров и Леха Титов были без одежды, а Гольтман так и не обнажил чресла. И Быкадоров, и Леха пытались чем-то задвинуть дверь, Гольтман же обошелся ключом. Интересно, почему? Я выстроила из орехов знак вопроса и тут же нашла ответ. Гольтман закрыл дверь на ключ только потому, что ключ у него был. А две другие двери просто не запирались на ключ, и парни решили воспользоваться тем, что было у них под рукой.

Поехали дальше. Все трое были владельцами картины (исключение составлял лишь Быкадоров, но мало ли какая мысль могла прийти ему в голову). Может быть, он действительно решил оставить картину себе, и картина почувствовала это? Зло всегда эротично, сказал мне Херри-бой. В намерениях Быкадорова и Лехи я не сомневалась ни секунды, именно влечение заставило их раздеться. Похоть, если быть точной… Но ведь Гольтмана тоже снедала похоть, если верить его племяннику. И все же он не разделся. Почему? Я забросила в рот пару орешков и отнесла это к самой обычной стариковской стыдливости. А если учесть, что Гольтман был евреем… Евреи не только страстны, но и целомудренны, если верить Библии. А Библии я верила.

Я только не верила в мистику. Лавруха прав. Картина просто не может убить. Убить — это значит выстрелить в голову или в сердце, пырнуть ножом, стукнуть монтировкой по голове, подсыпать таллий в утренний кофе или цианид в коктейль. Да, человека можно довести до инфаркта, если капать ему на мозги и целенаправленно изводить подлостями, но для этого нужно время. И довольно длительное. И нужен человек, который займется этим профессионально. Рыжая Дева Мария совсем не похожа на такую профессионалку. И почему Быкадоров и Леха так хотели ее, что у них не выдержало сердце?.. И почему ее не хотели Лавруха или Ванька Бергман? А если ее хотел Херри-бой, то почему он жив-здоров и даже от пива отказывается? Запутавшись в физиологии, я взяла еще одну “Улыбку Джоконды”. И аккуратно выложила из орешков английскую Н. Херри-бой.

Крупнейший специалист по Лукасу ван Остреа, который хочет получить “Всадников” любой ценой. Живет в полумифической Голландии, в каком-то Мертвом городе Остреа, которого даже на карте нет. Собирает сведения о художнике и фанатично сторожит одну-единственную картину. Центральную часть триптиха. А “Всадники Апокалипсиса” — его левая створка, если, опять же, верить Херри-бою. До сегодняшнего дня дошло только три работы, “Всадники” оказались четвертой, тут на пупе извертишься, чтобы до них добраться. Я так до конца и не смогла понять этих страстей по Лукасу Устрице. Не может же живопись, даже очень хорошая, даже великая, заменить жизнь. Я знала это, потому что была искусствоведом.

Хреновый ты искусствовед. Ворюга, сказала я себе и чокнулась остатками “Улыбки Джоконды” со стеклянным аквариумом на окне. В аквариуме в художественном беспорядке были набросаны ракушки и искусственные водоросли, а венчала всю композицию резиновая ящерица с кровожадной улыбкой на морде. У Херри-боя была совсем другая улыбка. И я застала его в кабинете, перед тем как в нем умер Леха Титов. И Пупик.

Я ничего не знала о врагах Титова — но они наверняка имелись в наличии, если учесть два покушения на него. Сегодня враги могут торжествовать: Леха сам сошел с дистанции, не дожидаясь начала Олимпийских игр. Но Леха был спринтером, спринтером во всем: в жизни, в манере поведения, в отношениях, в постели. Он слишком торопился жить, как будто знал, что произойдет. Вот сердце и не выдержало. Быкадоров был стайером, но его сердце не выдержало тоже…

Из всех, кого я знала, смерть Лехи была выгодна только Херри-бою. Теперь у него появится шанс договориться со старухой-правозащитницей. И вырвать доску на божеских условиях. А что, если он действительно причастен к смерти Лехи?.. Я вынула ореховую серединку из английской буквы, и логическая цепочка бесповоротно распалась. Две остальные смерти не имели никакого отношения к Херри-бою. Он приехал в Питер сразу же, как только узнал о картине. А до этого он и понятия не имел о ее существовании. И о существовании фартового коллекционера и фартового вора. А Быкадоров с Гольтманом умерли так же, как и Леха… Нет, стройной картины не получается. Если вытягиваешь нос, то хвост обязательно увязает. Я сжала виски пальцами и попыталась дать себе слово: ты больше никогда не вспомнишь о картине. Достаточно того, что ты пережила. И денежная компенсация за это выглядит вполне законно. Пускай всадники Апокалипсиса дудят в свои трубы где-нибудь на стороне, а Дева Мария соблазняет своими формами кого угодно. А я выхожу из игры.

Приняв это решение, я окончательно успокоилась. И улыбнулась сама себе улыбкой Джоконды, оставшейся на самом дне бокала. И услышала легкий стук в стекло.

На улице возле невысокого окна “Пирата” стоял уже почти забытый мной капитан Кирилл Алексеевич Марич. Обладатель того же отчества, что и Леха Титов. Марич приветливо оскалился, я тоже оскалилась в ответ: только тебя здесь не хватало. И помахала капитану рукой: заходите, не стесняйтесь. Марич не заставил себя долго ждать. Он вошел в “Пират”, задев плечом маленькую, надраенную до блеска рынду.

— Добрый вечер, Катерина Мстиславовна, — галантно поздоровался он. — Неожиданная встреча. Вам взять что-нибудь?

— Вина, — сказала я.

Через минуту Марич вернулся к столику с очередным бокалом и чашкой кофе.

— А вы что же? — хмуро спросила я. — Не пьете при исполнении?

— Я сейчас не при исполнении, — он устроился напротив. — Заходил к приятелю, он здесь недалеко живет, на Смоленке.

— Да ладно вам заливать. Лучше скажите правду — пасете меня? Установили наружное наблюдение?

— Сдаюсь, — он опустил глаза и поболтал ложкой в кофе. — Но это личная инициатива.

— У меня умер кот, — непонятно почему сказала я.

— Сочувствую. Он болел?

— Да нет. Просто умер, и все. Его звали Пупик. Пупий Саллюстий Муциан…

— Красивое имя.

— А как ваши расследования?

— Движутся потихоньку. Говорят, вы продали очень редкую картину? — Марич проявил удивительную осведомленность, и это лишний раз убедило меня в том, что он появился в “Пирате” совсем не случайно.

— Говорят, — осторожно ответила я.

— И получили большие комиссионные?

— Пока не получила. А вообще — это не ваше дело.

— Как знать… Как знать, — он нанес первый, очень осторожный удар. — И что это за картина?

— “Всадники Апокалипсиса”. Пятнадцатый век. Лукас ван Остреа. Вряд ли вам что-нибудь скажет это имя. Оно известно узкому кругу специалистов, — еще каких специалистов, если внести в их реестр Херри-боя.

— И за сколько же вы ее продали?

— Это коммерческая тайна. А что еще говорят?

Марич запустил руку в аквариум на подоконнике и приподнял ящерицу за хвост. На меня он даже не смотрел.

— Редкостная гадость, — ящерица и вправду выглядела не очень аппетитно. — И морда какая-то фальшивая.

— Приходите в другой раз. Будут гуппи и испанские дублоны. Они здесь часто меняют экспозицию. Большие затейники.

— Да. Больших затейников у нас полно, — Марич снова провел маневр: теперь это было обманное движение. — Еще говорят, что это не просто картина, а створка триптиха.

— Верно, — я забарабанила пальцами по бокалу. — Двухстороннее изображение.

Марич достал из кармана маленькую записную книжку профессионального филера.

— “Tota pulchra es, amica mea, et macula non est in te”, — почти по складам, не отрываясь от книжки, прочел он. — “Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе”. Красиво звучит, правда?

— Не могу с вами не согласиться, — в душе моей звякнул страх, но я решила держаться до конца. Пусть Марич открывает карты первым.

— “Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе”… — задумчиво повторил Марич и посмотрел мне прямо в глаза. Вот ты и попалась, воришка, читала я в его бесстрастных зрачках. Будешь знать, как мародерствовать и вести следствие по ложному пути.

— Это вы обо мне? — нагло спросила я и закинула ногу за ногу. — Я польщена.

— Я тоже польщен. Девушка с картины похожа на вас.

— Завтра же перекрашусь под ореховое дерево…

— Не стоит. Вам идет рыжий цвет. А вот красть вам совсем не идет. Началось!..

— Красть? Что вы имеете в виду? — ни один мускул не дрогнул на моем лице.

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. То досадное недоразумение с бывшим мужем вашей подруги.

— А что? Вскрылись какие-то новые обстоятельства дела?

Судя по всему, запаса прочности Маричу не хватило, он заиграл скулами и в упор посмотрел на меня.

— Это старые обстоятельства дела. Я говорил вам о похищенном. В каталоге у Гольтмана была указана одна картина. Она называлась “Рыжая в мантии”. А в последней описи коллекции эта картина отсутствует.

— Что вы говорите!.. Ее тоже украли?

— Не валяйте дурака! Вы прекрасно знаете, что “Рыжая в мантии” и картина, проданная вами на аукционе, — одно и то же.

Больше всего мне хотелось забиться под стол и захныкать, и я с трудом поборола в себе это сладкое детское желание. Нужно идти до конца.

— Ошибаетесь, капитан. Я не продавала картину. Я продала створку от триптиха. Вам подтвердит это любой эксперт.

— Плевать я хотел на экспертов, — он нетерпеливо ударил ладонью по колену. — Это одна и та же картина. И мы с вами знаем это.

— Я ничего не знаю. Эта ваша… как ее… “Рыжая в мантии”… Она заявлена в розыск?

Сейчас или никогда. Если Иосиф Семенович Гольтман, этот недорезанный любитель сюжетов и символов, подвел меня, если дал показания, что я запугивала его… Мне труба.

Но Иосиф Семенович оказался пугливой душкой, он не подвел, — именно поэтому Марич сейчас молчал.

— Так она заявлена в розыск? — повторила я свой невинный вопрос. Он прозвучал издевательски.

— Нет, — сдался Марич. — В розыск она не заявлена. К сожалению.

— Почему же — к сожалению?

Марич перегнулся через стол и прошептал:

— Потому что я не могу ухватить тебя, хотя уверен, что ты не такая овца, какой кажешься!

— А я кажусь вам овцой? — продолжала издеваться я. — Очень жаль. Хотелось бы казаться Марией Египетской [19].

— Ты кажешься мне отпетой сукой, к тому же неразборчивой в средствах. И ты плохо кончишь, обещаю тебе.

— Я буду жаловаться на вас вышестоящему начальству, капитан. В подразделение внутренних расследований. Оскорбляете, угрожаете, пытаетесь навесить на меня какое-то дело… Вам что, больше всех надо, Кирилл Алексеевич?

— Мне не нравится история с картиной, — он уже и сам сожалел о своем внезапном порыве. Нужно помочь капитану укрепиться в этом своем сожалении и постараться быть с ним помягче. — И я подозреваю, что вы как-то причастны к краже у Гольтмана.

— Не причастна. Честное слово, — совершенно искренне сказала я. — Я просто имела неосторожность знать покойного Быкадорова. И оказалась в ненужное время в ненужном месте.

— Как у вас появилась эта чертова створка?

— О, это целая детективная история… — я со значением посмотрела на Марича. — Пардон, капитан! Мой приятель… Вы его знаете. Лаврентий Снегирь…

— Покойный, — губы капитана расползлись в иронической улыбке. Он ничего и никогда не забывал.

— Каюсь. Иногда приходится прибегать к таким невинным шуткам… Сами понимаете, время сейчас тяжелое, так что выживаем, как можем.

— Ну-ну…

— Так вот. Лаврентий купил ее где-то в провинции. Совершенно случайно. А оказалось, что она представляет большую ценность.

— Насколько большую?

— Не считайте меня за дуру, Кирилл Алексеевич. Вы же сидите сейчас со мной не просто так. Вы прекрасно знаете, сколько она стоит. Но налоги в казну мы выплатим полностью, можете в этом не сомневаться.

— Налоги — это не моя компетенция.

— Извините. Но раз вы такой борец за справедливость… Тогда закажите мне еще вина.

Марич молча поднялся со стула и отправился к стойке. Слава богу, хоть минуту я могу передохнуть. От этого неформального допроса с пристрастием у меня взмокла спина и подмышки. И теперь я ощущала тонкий запах пота, который не могла забить даже туалетная вода “True woman in blue”, подаренная мне Лаврухой на последнее Восьмое марта. Жека получила аналогичную коробочку — “True woman in red”. Я исподтишка наблюдала за Маричем. Если бы он не был поганым ментом, я бы даже могла попытаться закадрить его. И назначать ему встречи в “Пирате” по четвергам. У него хорошие руки — руки, которые готовы сомкнуться на моей шее. И хорошо очерченный рот. И ровные крупные зубы, которыми он готов рвать меня на части. Хорошенький бы получился альянс — мент и воровка, слуга закона и прожженная авантюристка.

Впрочем, не такая уж прожженная, хотя и легко обучаемая.

Марич вернулся с очередной порцией вина: теперь он взял дорогущий коллекционный “Аликант Буше”, который я не могла позволить себе последние полгода. Широкий жест, ничего не скажешь.

— Решили разговеться, капитан?

— Решил.

Марич поднял свой бокал, и мы чокнулись.

— Вы не сказали мне, что нынешний владелец картины умер сегодня ночью, — ласково произнес он, и я едва не поперхнулась “Аликантом”.

Экзекуция продолжается. Сейчас меня вздернут на дыбе.

— Вы меня об этом не спрашивали.

— Но про кота-то вы мне сказали…

— Кота я любила больше. А вы и в это дело сунули свой нос? Вы, я смотрю, многостаночник.

— Питер город маленький, Катерина Мстиславовна. Не часто в нем умирают люди такого калибра, как Алексей Титов. Вы ведь были там этой ночью, правда?

— Это допрос?

— Нет. Просто беседа за бокалом хорошего вина.

— Да. Я была там прошлой ночью. И даже успела переспать с ним позапрошлой ночью, — “Аликант Буше” ударил мне в голову, и я пошла вразнос. — Ну как, соответствую я званию отпетой суки?

— Вполне, — спокойно сказал капитан. — И что вы можете сказать о его смерти?

— Ничего. Знаю только, что он умер от инфаркта. Я здесь ни при чем.

— Вы здесь ни при чем… — Марич прищурился. — Вы только всегда оказываетесь рядом с трупами. Вот что меня смущает.

— Случайность. Мы все оказываемся рядом с трупами. Рано или поздно.

— Может, вам переквалифицироваться в патологоанатомы? Такая философия как раз в их духе.

— Меня вполне устраивает моя профессия.

— Торговать крадеными картинами, — не удержался капитан.

— Бросьте, — разговор стал утомлять меня. — Это недоказуемо.

— Пока недоказуемо. Будьте осторожны, Катерина Мстиславовна…

Он совсем не угрожал мне, он мягко увещевал меня: будь осторожна, Кэт, ты под колпаком. Впрочем, мне было решительно наплевать на его ко мне отношение. Рано или поздно он устанет пасти меня. А я уж постараюсь не дать ему никакого повода для решительных действий. Денег, которые принесли мне “Всадники Апокалипсиса”, с лихвой хватит, чтобы коренным образом изменить жизнь и навсегда позабыть этого комиссара Каттани для бедных.

— Будьте осторожны, — снова повторил Марич.

— Вы угрожаете мне?

— Предупреждаю. Вы мне нравитесь, и поэтому я только предупреждаю…

Я снова чокнулась с Маричем.

— Я учту. И буду предельно осторожна.

Мне нравилось дразнить его. Мне нравилось ощущение полной безнаказанности. Эта милицейская ищейка хоть и рвется с поводка, но крепко пристегнута, она чтит закон. Я тоже чту закон. Я — законопослушная девушка.

— Вы не проводите меня, капитан? — улыбаясь, спросила я.

— Извините. У меня еще дела.

— Тогда разрешите откланяться.

Вместе мы вышли из “Пирата”. Я направилась по Малому к своей линии, а капитан широким размашистым шагом двинулся к метро. Или только сделал вид, что направляется к метро?..

…У дома меня ждал еще один сюрприз: джип Жаика, припаркованный недалеко от подъезда. Увидев его, я порядком струхнула и даже решила обойти дом с тыльной стороны, юркнуть в проходной двор и зайти с черного хода. Но потом отбросила эту мысль: главная черта людей подобного типа — уметь ждать. Жаик пропишется у моей парадной, и рано или поздно я все равно столкнусь с ним. Лучше уже сейчас расставить все точки над “и”.

Жаик тоже увидел меня и несколько раз мигнул фарами. Я подошла к джипу.

— Нужно поговорить, — коротко бросил он.

— Подниметесь?

— Нет. Садитесь.

Пришлось повиноваться. Я обошла джип, открыла дверцу и устроилась на сиденье. Несколько минут мы молчали. Весело начинается разговор, ничего не скажешь.

— Как Агнесса? — спросила я.

— Плохо.

— Да. Я понимаю. Я слушаю вас.

— Хозяин умер от инфаркта.

— Я знаю. Юхно звонил мне, он все рассказал. Очень любезно с его стороны.

Жаик забарабанил пальцами по рулю.

— Хозяин умер от инфаркта, но я в это не верю.

— В то, что он умер от сердечного приступа?

— В то, что это была случайная смерть. Очень многие хотели убрать его.

— Я не хотела… Честное слово.

— Как вы познакомились?

Я посмотрела на Жаика, как на идиота.

— Вы же сами присутствовали при этом. Я впервые увидела его в своей галерее. А до этого и понятия не имела о его существовании.

— Вы случайно появляетесь в его жизни, и через трое суток он умирает. Уходит в дом, к вам, и больше из него не возвращается.

— Вы что, проводите параллельное расследование?

— Нет. Просто хочу понять, что произошло.

— Я ничем не могу вам помочь, Жаик. Это ведь не я была его телохранителем, а вы, — это был удар ниже пояса. Ниже его черного пояса карате. Он не уследил за хозяином, он плохо выполнил свою работу.

Лицо Жаика потемнело.

— Что это за картина?

О господи, еще один искусствовед, эксперт-любитель!

— Зачем это вам, Жаик?

— Затем, что его смерть как-то связана с ней. А получил он ее из ваших рук, если можно так выразиться.

— Это очень редкая картина. Но до этого она вела себя спокойно. Никаких нареканий со стороны предыдущего хозяина.

— Тот боров, который был на вечеринке? — походя узкотелый Жаик лягнул грузного флегматика Лавруху.

— Ну… В общем, да.

— Он ваш приятель?

— Можно сказать, что приятель, — “соучастник”, так будет вернее, подумала я.

— Я хотел бы поговорить с ним.

— Вряд ли он захочет с вами разговаривать. Вы ведь частное лицо, как я понимаю.

Верному казаху ничего не стоит наступить Лаврухе на мозоль: несколько приемов какого-нибудь из восточных единоборств, колено в кадык — и Лавруха свалится.

— Он не специалист, — торопливо сказала я — Картина досталась ему случайно. Он не знал об истинной ее стоимости. Все экспертизы были проведены уже потом. Невероятное везение, вот и все.

— Невероятное везение…

Жаик перегнулся через сиденье, взял лежащий сзади сверток и протянул его мне.

— Возьмите.

— Что это? — испугалась я.

— Ваша картина. Агнесса Львовна отказывается держать ее в доме.

В голове у меня зашумело.

— Я не могу… “Всадники” проданы Титову. Это очень большая сумма. Фантастическая. Агнесса должна знать об этом.

— Она знает.

— И что?

— Я сказал. Она не хочет этой картины. И это ее право, как единственной прямой наследницы капиталов сына. Хозяин не оставил завещания.

— Нет. Я не могу…

Не говоря ни слова, Жаик вышел из машины и направился к ближайшей урне. Как зачарованная я следила за ним. Жаик бросил картину в урну у ларька и так же неторопливо вернулся к машине. Двое бомжей самого отвратительного вида, роющиеся возле ларька, с удивлением наблюдали за манипуляциями казаха. Один из них даже сделал шаг к урне. Я сорвалась с места и, едва не растянувшись на асфальте, опередила предприимчивого бомжа всего лишь на несколько секунд. Крепко прижав сверток к груди, я заорала:

— Кретин!..

Жаик спокойно завел мотор. Он уже готов был тронуться с места, когда я вцепилась пальцами в опущенное стекло.

— Подождите! Я не могу взять ее…

— Ваше дело, — процедил он.

— Вы не понимаете. Она стоит баснословных денег, Ее нельзя передать просто так…

— Чего вы хотите?

— Если Агнесса… Если она отказывается, она должна подтвердить это документально. Она сама должна назвать того человека, кому передает эту картину… Вы понимаете? Эта картина — историческая ценность.

— Вы что, не понимаете? Агнесса Львовна потеряла единственного сына, ей сейчас не до документов.

— Да, конечно… И все же… Миллион долларов, — вплотную пригнувшись к казаху, зашептала я. — А с исторической точки зрения картина вообще бесценна. Я не могу взять ее… Я не могу хранить ее у себя.

— Я только выполняю распоряжение.

— Напишите расписку, — в отчаянье бросила я.

— Какую расписку?

— Ну… Я не знаю… Что картина передана на временное хранение Соловьевой Екатерине Мстиславовне. А когда все закончится… Когда Агнесса придет в себя… Мы вернемся к этому разговору.

— Я не буду писать расписок.

— Ну тогда… Тогда хотя бы обещайте мне, что вы передадите наш разговор Агнессе Львовне. И дайте мне знать, когда она будет готова принять меня. Я верну вам картину. Она принадлежит вам. Вы понимаете?

— Я только выполняю распоряжение, — тупо повторил казах.

— Ну что вы за человек!..

У ларька уже образовалась маленькая толпа: никогда еще к окошку за пивом “Балтика” не выстраивалось такой очереди. А если это не просто мирные обыватели, и кто-то из них подслушал нашу сумбурную беседу с казахом?.. И уяснил для себя, что возле самой обыкновенной заплеванной парадной стоит какая-то фря с миллионом долларов в свертке?.. Несмотря на жару, меня пробил холодный пот.

— Проводите меня, — понизив голос до истерического шепота, попросила я.

— Куда?

— До квартиры. Хотя бы… Я не могу идти вот так, с кучей денег под мышкой.

— Хорошо.

В сопровождении Жаика я поднялась на шестой этаж и как будто впервые увидела свою хлипкую дверь, закрывающуюся только на один замок. Вышибить такую дверь плечом ничего не стоит. Мне предстоит веселенькая ночка, ничего не скажешь… Только бы Лавруха был дома…

— Вы подождете, пока я сделаю один звонок?

Жаик пожал плечами, но остался.

В отчаянии ломая пальцы, я накручивала телефонный диск. Лавруха так и не отозвался. Телефон Ваньки Бергмана тоже молчал.

— Мне пора, — сказал Жаик. — Вы сделали два звонка, а просили об одном.

— Может быть, вы останетесь?

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшую. Я прикусила язык: просьба — глупее не придумаешь. С какой стати чужой телохранитель должен пасти меня и картину. Тем более когда его хозяин мертв и хозяйка оплакивает его…

— Когда похороны? — я пыталась хоть чем-то его удержать.

— Послезавтра, — брови Жаика угрожающе сошлись на переносице: не вздумайте явиться на них, девушка.

— Вы позвоните мне, когда… Когда Агнесса оправится?

Он ничего не ответил и тихо прикрыл за собой входную дверь. Я осталась одна. Нет, мы остались вшестером: я, рыжая Дева Мария и четыре всадника Апокалипсиса. Я до сих пор не могла поверить в происходящее: описав круг во враждебном небе, картина снова вернулась ко мне. А я приложила столько усилий, чтобы никогда ее не видеть. Я почти убедила себя в том, что рассталась с ней окончательно. И вот теперь, отягощенная несколькими смертями, она лежит в кухне на столе.

Лавруха так и не появился, хотя я звонила ему каждые пятнадцать минут. Не было и Ваньки Бергмана. Не было никого, кто мог бы разделить со мной ответственность. А гостиничного телефона Херри-боя я не знала. Устроившись на полу, у батареи, я принялась размышлять над ситуацией. В Питере найдется немного квартир, где лежит миллион долларов. Можно, конечно, наплевать на все и вернуться в “Пират”, который работает круглосуточно. Можно поехать к Жеке, но тогда не удастся избежать разговора о прошедшей ночи. Можно, наконец, ломануться к кому-нибудь из знакомых художников на раггу, напиться водки, уснуть на стульях и, таким образом, безболезненно проскочить в следующий день.

А можно остаться дома.

Забаррикадировать дверь, вооружиться тупым кухонным ножом и… Хорошая идея — забаррикадировать дверь. Именно так поступили Быкадоров и Леха. Быкадоров и Леха. А теперь я иду по их следам. Я даже вздрогнула от этой мысли, отбежала прочь и остановилась, с трудом переводя дыхание. И снова осторожно приблизилась: мысль “пойти по следам” сверкала и переливалась, как хорошо обработанный алмаз. И на каждой его грани было выведено: “Почему бы и нет”.

Почему бы не повторить их путь?

Если в картине что-то есть — это “что-то” может проявиться в любой момент. И я смогу убедиться либо в полной ее безобидности, либо в демоническом предназначении. К тому же я нахожусь в более выигрышном положении. Я знаю, с какой стороны ждать опасности. Ни Леха, ни Быкадоров не знали. А я — знаю.

Предупрежден — значит, вооружен.

Искушение было слишком велико, я просто не могла ему противостоять. Порывшись в аптечке, я нашла валидол, забытый Жекой еще в день смерти Быкадорова. Не бог весть что, но на крайний случай сойдет. Нужно только дождаться ночи, лучшего времени для откровений и разгадок копеечных тайн.

Остаток вечера я тупо просидела перед телевизором, щелкая кнопками каналов; “Предзнаменование” с Грегори Пеком в роли ангела-мстителя, “Оно” по Стивену Кингу и “Секретные материалы” на закуску — телевизионщики как будто сговорились пугать ошалевшего от жары питерского бюргера. Неплохая собралась команда для разогрева, а во втором отделении нашего гала-концерта выступит легендарная голландская группа “Всадники Апокалипсиса” со своими племенными жеребцами. Руководитель проекта — Лукас ван Остреа, больше известный как Лукас Устрица.

…Дом напротив не прибавлял мне оптимизма. Вот уже полгода, как он был расселен и теперь смотрел на меня пустыми глазницами окон. Я убрала квартиру (последний раз я делала это месяц назад), вымылась в душе (неизвестно, в каком виде меня найдут, так пусть хотя бы я буду чистой) и съела целых две тарелки кукурузных хлопьев с молоком (Лавруха прав, негоже нажираться на ночь). Все оставшееся до двенадцати время мной владела какая-то истеричная веселость. Даже если со мной что-то случится, я не успею покрыться трупными пятнами: завтра утром мы провожаем в благословенную Голландию Херри-боя. А у Лаврухи есть ключ от моей квартиры. И от квартиры Жеки — тоже. У меня тоже есть ключи от их берлог — так повелось еще с незапамятных времен академии, когда мы были неприлично близки и не могли друг без друга шагу ступить. Так что о собственном бренном теле не стоит и беспокоиться. Лавруха найдет его вовремя… Я снова набрала номер Снегиря, и снова мне ответили длинные гудки.

Тем лучше. Теперь мне не отвертеться. Если я и трушу, то только самую малость. Но страх никогда не был моей отличительной чертой. Моя отличительная черта — здоровый авантюризм, здоровый цинизм и здоровое любопытство. Сгубившее не только кошку (бедняжка Пупик), но и жен Синей Бороды. А также изрядно сократившее жизнь Мате Хари.

…Когда на кухне задребезжал таймер, я развернула сверток с картиной.

Пора.

Держа доску в руках, я направилась с ней в комнату. И некоторое время, как какая-нибудь буриданова ослица, размышляла: с какой из сторон начать эксперимент. Логика подсказывала мне: стоит пококетничать со “Всадниками Апокалипсиса”, Кэт. Все четыре — зрелые мужчины, не лишенные внешней привлекательности. Даже всадник Смерть выглядит вполне респектабельно. Но и Быкадорова, и Леху сразил наповал мой двойник. А уж если я решила идти по их следам…

Вздохнув, я перевернула доску, поставила ее на стул и придвинула лампу. Это, конечно, не софиты в титовском особняке, но Быкадоров вообще обошелся без осветительных приборов. Навыки по установке света, полученные в галерее, позволили мне найти оптимальный вариант: картина перестала бликовать. Я уселась в кресло напротив нее, на расстоянии полутора метров. Теперь я могла разглядеть мельчайшие детали, которые и так знала.

…Через полчаса я заскучала. Мне захотелось попить водички, растянуться на диване и почитать очередной детективчик, купленный на развале у метро. Я обожала дамские детективы с их недалекой интрижкой и такими же недалекими опереточными героинями. Эти героини обводили вокруг пальца целые подразделения ФСБ, укладывали в койку целые филиалы банков и в финале уезжали на роскошных “Ролле-Рейсах” с пачками конвертируемой валюты под сиденьем. Лучшей юмористической литературы и придумать невозможно. Фамилий авторесс этой клюквы я никогда не запоминала. С легкой руки Лаврухи Снегиря они имели одну-единственную универсальную фамилию — Собакины.

— Ну что ты читаешь всякую дрянь, Кэт? — риторически восклицал Лавруха. — Какая-то Иванова, Петрова, Собакина… Лучше бы Курта Воннегута полистала.

— Курт Воннегут — плохой писатель, сделанный нашими хорошими переводчиками. А вообще не люблю я серьезную литературу.

— Собакины, конечно, лучше, — ворчал Лавруха, но сделать ничего не мог.

Теперь книга очередной Собакиной лежала у меня под диваном. А я, вместо того чтобы заняться ей, глазела в картину. Будем рассуждать здраво: для того чтобы свернуть Леху Титова в бараний рог, картине понадобилось полчаса от силы. Я сижу больше, чем полчаса, — и ничего не происходит. Складки плаща Девы Марии не подают никаких признаков жизни, и даже веки не дрожат. А ведь я сама видела это…

Или мне только казалось?..

Я вытянула ноги и нагнула голову — угол зрения слегка изменился, и кроваво-красная заколка на плаще Девы Марии вдруг приблизилась ко мне: я явственно увидела монограмму Лукаса Устрицы. Теперь заколка действительно напоминала моллюска. Живого моллюска, лежащего в какой-нибудь океанской впадине. Боясь нарушить это хрупкое равновесие между мной и картиной, я перевела взгляд выше, на лицо девушки. Нет, оно не было живым, но казалось живым. Только теперь я по-настоящему оценила силу Лукаса Устрицы. Все это время я стояла у двери, и мне даже в голову не приходило, что она не заперта. А теперь я лишь легонько толкнула ее — и она поддалась. Обрывки мыслей и образов толпой носились в моей в одночасье опустевшей голове. Девушка с портрета любила Лукаса Устрицу, и дело не в том, что модели всегда любят художников, всегда хотят любить их. Она любила его самой обыкновенной земной любовью, не очень выразительной, не очень выигрышной и не слишком красивой. И она была мертва, когда Лукас нарисовал ее. Это не просто прекрасное лицо — это прекрасное мертвое лицо. Оно совершенно, а совершенной бывает только смерть… Быкадоров и Леха тоже стремились к совершенству — только для того, чтобы соответствовать своей совершенной мертвой партнерше.

Я все еще не меняла угол .зрения. Я бродила по картине, как бродят туристы по незнакомому городу, — неторопливо и обстоятельно, фотографируясь на центральной площади с фонтанами на заднем плане и голубями на плечах. Легкий озноб, пустота внутри — и больше ничего. Никаких отклонений, никаких патологий.

Экскурсия завершилась, и я вышла из незнакомого города живой и невредимой. Отягощенной лишь знанием о совершенстве смерти. Это обязательно всплывет, когда я сдам свои туристические фотографии в проявку. Нужно еще раз поменять угол зрения — быть может, меня ждет еще один город…

…Меня разбудил настойчивый стук в дверь: колотили обоими кулаками. Это мог быть только Лавруха. Я тряхнула головой, приходя в себя. В комнату вовсю било солнце, на полу горела лампа, а невинная доска так никуда и не сдвинулась с места. Неужели я сладко проспала всю ночь перед портретом, убившим троих человек? Что ж, если Дева Мария и убийца, то сегодня ночью она явно взяла отгул по семейным обстоятельствам.

Стук в дверь становился просто неприличным. Я с трудом встала с кресла и потянула затекшие мышцы. И отправилась открывать.

На пороге стоял Лавруха. Он был явно навеселе.

— Который час? — зевая, спросила я.

— Восьмой. Ты что, с ума сошла? К телефону не подходишь, к двери тоже.

— Мог бы сам открыть. У тебя же есть ключ.

— Постеснялся. А вдруг ты не одна, а с каким-нибудь бизнесменом… Собирайся.

— Куда?

— Забыла разве? Мы же провожаем голландца. Самолет через полтора часа.

— Я тебе вчера звонила. Где ты был?

— У Херри. Устроили отвальную, так что мало не показалось. Он сейчас внизу околачивается.

— А почему вместе с тобой не поднялся? — я отправилась в ванную, наскоро вычистила зубы и обдала холодной водой лицо.

— Его тошнит. Пристроил беднягу в подворотне. Он блаженный, Кэт. Из тех блаженных, которых хочется распять перед центральным входом в Эрмитаж.

— Как вы меня достали. Оба! — вздохнула я.

— Вчера он ездил к твоему покойному женишку, — понизив голос, сообщил Лавруха. — Хотел поговорить о картине с его мамашей.

— Бестактный человек. И что мамаша?

— Выгнала в шею. Сказала, что не хочет иметь дело ни с ним, ни с картиной… Я взяла Лавруху за руку.

— Ты будешь смеяться, Лаврентий… Идем, кое-что тебе покажу.

Я почти силой втолкнула Лавруху в комнату.

— Мы опаздываем на регистрацию, а ты со своими фокусами… — Лавруха осекся на полуслове и уставился на картину. Таким потрясенным я не видела его еще никогда. — Это что такое?

— Наша картина, — просто сказала я. — Наш миллион долларов. Плюс те деньги, которые мы еще должны получить. Так что поздравляю.

Лавруха прошелся по комнате, хрустя пальцами. Потом открыл рот и снова закрыл его.

— Что, дар речи потерял?

— Почему она снова здесь? — спросил он.

— Так получилось.

— Ты что… Ты опять ее умыкнула?

— Нет. Мне ее вернула Агнесса Львовна. Мать Лехи.

— Но это… Это невозможно!

— Возможно, как видишь. А все потому, что Дева Мария похожа на меня. И еще потому, что картина виновата в смерти ее сына. Так что нам ее вернули.

— Вернули миллион долларов? Она хотя бы знает, сколько стоит эта доска?

— Утверждает, что знает. Но ей плевать на деньги. Что будем делать, Лавруха?

Лавруха упал в кресло и потер ладонями виски.

— Давай не сейчас, Кэт. Сейчас я просто не в состоянии сказать тебе что-нибудь вразумительное. Мы должны от нее избавиться.

— Интересно, каким образом? Выбросить в мусоропровод?

— Мне все это не нравится… — он подошел к картине и уперся в нее ладонями. — Поехали, а то несчастный Херри действительно опоздает на самолет…

— А картина?

— Оставим ее здесь.

— Я не могу оставить ее здесь… Ты же понимаешь. А вдруг ее украдут? Вдруг уже кто-то знает…

— Ну и слава богу. Вор у вора дубинку украл, а честные люди радуются… Поехали, Кэт.

Я заметалась по дому. Моя простодушная квартира вовсе не предполагала никаких тайников, сливной бачок и антресоли — не в счет. Наконец место было найдено: я аккуратно уложила “Всадников” на самое дно шкафа. Сейчас мы едем провожать Херри-боя, а там — будь что будет…

Уже на лестнице я попросила Лавруху ничего не говорить Херри-бою о картине.

— Не хочешь порадовать парня напоследок? — осклабился Снегирь.

— А ты хочешь, чтобы он никогда отсюда не уехал? Чтобы остался здесь и действовал нам на нервы?

— Тогда просто отдай ему эту картину. Свои бабки мы сорвали, чего уж мелочиться? Преподнеси как дар дружественной Голландии от дружественной России. Прямо сейчас и отдай.

— Совсем с ума сошел! Такие картины так просто не отдаются…

— Кто бы говорил! Тебе-то она вообще бесплатно досталась.

— Не мне, а нам.

— Мне, нам… Какая разница. Мы свое получили…

— Это же историческая ценность… А по таможенным правилам вообще нельзя вывозить из страны вещь, если ей больше ста лет… Только в исключительных случаях…

— Это и есть исключительный случай.

Мы вышли на улицу, где на поребрике у подъезда с бутылкой пива в руках (надо же какой прогресс!) сидел Херри-бой. За его спиной болтался худосочный рюкзачок. Крупнейший специалист по Лукасу ван Остреа был настоящим аскетом. Он приехал в Россию налегке. И возвращался тоже налегке. Если не считать невыносимой тяжести знания о том, что здесь остаются “Всадники Апокалипсиса”…

* * *

Мы едва не опоздали на регистрацию. Но Херри-бой все же успел пожаловаться на Агнессу Львовну, которая не захотела принять его. Он, конечно, все понимает, но… К сожалению, он больше не может оставаться в России, его виза кончается сегодня… Если бы я была так любезна, если бы мы были так любезны…

Если бы мы взяли на себя переговоры с Агнессой, а он, со своей стороны, прозондировал бы отношение к покупке картины в Голландии… О, он оценил бы по достоинству этот жест! Мы должны обязательно приехать к нему… Чтобы воочию увидеть… Он почти уверен, что “Всадники” — это левая створка триптиха, центральная часть которого находится у него, в Мертвом городе… Мы обязательно должны увидеть это… Он пришлет нам приглашение, как только вернется в Голландию… А мы со своей стороны… Маниакальная страсть Херри к картине начала серьезно беспокоить меня. Он был одержим, а я боялась одержимых людей. Боялась даже больше, чем картин, которые убивают. Картины, которые убивают. Картина, которая убивает. Я не переставая думала о том, что произошло сегодняшней ночью. Вернее, о том, чего не произошло. И не могло произойти. Я просто пошла на поводу у младшего Гольтмана с его мистическими представлениями о мире. Должно же быть объяснение всем этим смертям! Интересно, зачем Леха закрыл меня в спальне? Дурацкая шутка, которая тоже никогда не получит объяснения…

— А если это был не он, тогда кто? — неужели я произнесла это вслух?

Но я произнесла это, и Херри-бой с Лаврентием воззрились на меня.

— Ты о чем? — спросил Лавруха.

— Я не говорила тебе… Или говорила? Когда я поднялась в спальню, меня кто-то закрыл. Я думала, что это Леха так шутит. А если не Леха, то кто? И зачем он это сделал? Может быть, боялся, что я увижу что-то? Или кого-то…

Херри-бой переводил взгляд с Лаврухи на меня: он совсем не понимал беглый русский.

— О чем вы говорите, Катрин?

— Ни о чем, — Лавруха выразительно посмотрел на меня. — Давай все-таки сбагрим парня, а потом уже поговорим. Какие-то невменяемые меня окружают, ей-богу.

— Вы поговорите с хозяйкой картины? — снова завел свою волынку Херри-бой. — Я постараюсь вернуться сюда в ближайшее время…

— Поговорим, поговорим, уймись. И вообще, тебе пора.

— Я позвоню вам…

— Непременно, — Лавруха хлопнул Херри-боя по плечу. — Дуй до горы, не видишь, таможня волнуется…

Херри-бой помахал нам рукой на прощанье и скрылся в толпе улетающих в Амстердам счастливчиков. А мы с Лаврухой отправились в аэропортовский буфет. Снегирь заказал пару вторых, винегрет и холодное пиво. Мне совсем не хотелось есть, но из солидарности с Лаврухой я принялась ковырять вилкой в винегрете.

— Ну, выкладывай, что там у тебя стряслось?

— Когда я поднялась наверх, чтобы переодеться, кто-то закрыл меня в спальне. Я думала, что это сделал Леха… Решил подшутить.

— Глупая шутка.

— Не просто глупая, а абсолютно бессмысленная. Он не стал бы так шутить. Он просто вошел бы следом за мной и закрыл дверь. Но только с внутренней стороны…

— Семейный портрет в интерьере. Понятно, — Лавруха хмыкнул.

— А что, если это был не Титов?

— Тогда кому придет в голову следить за тобой, чтобы запереть в комнате?

— Вот и я думаю — кому?

Я замолчала и в упор посмотрела на Лавруху. Неприрученные догадки бродили во мне, но не подпускали близко.

— А что, если это связано со смертью Лехи?

— Интересно, каким образом?

— Ну, не знаю… Сегодня я целую ночь просидела картиной…

Лавруха сосредоточенно возился с жестким куском бифштекса.

— Н-да… Вот что я скажу тебе, Кэт. Лукас Устрица, это, по-моему, разновидность СПИДа. И передается она не только половым путем, но и воздушно-капельным.

— Ты не дослушал, Снегирь. Мы сто раз говорили с тобой об этих смертях. И я решила проверить.

— Что проверить?

— Как картина действует на людей.

— И как же она действует?

— В том-то и дело, что никак.

— Ну-у… Это не противоречит твоей теории о том, что доска убивает только хозяев.

— Да, черт возьми. Я готова с этим согласиться. Вот только спальня в эту мистику никак не вписывается.

— Что ты имеешь в виду?

— Дверь не только закрыли. Ее открыли. Потом. Через каких-нибудь полчаса. Когда Леха был уже мертв. А если он был мертв, то уже никак не мог открыть дверь, понимаешь. Значит, это сделал кто-то другой.

— Масштабно мыслишь.

— Кто-то другой был заинтересован в том, чтобы я выползла наконец-то из спальни и отправилась искать Леху, чтобы нащелкать ему по носу. Чтобы найти его. Ты ведь помнишь, я его искала.

— Очень темпераментно искала. Я помню.

— Я не нашла его и вернулась к телохранителю. Он сидел на террасе. Что было дальше — ты знаешь.

— Да, — Лавруха все еще не проявлял особого интереса к моим сумбурным выкладкам.

— Потом, когда мы нашли тело… Титовский телохранитель, казах, ты его видел… Так вот, казах был убежден, что Леха отправился в дом ко мне. Сам Леха сказал ему об этом.

— И что?

— Я подумала… А что, если кто-то ему сказал, что я жду его… Но не в спальне, а в кабинете… И он отправился в кабинет.

У Лаврухи отвисла челюсть. Он едва не подавился куском мяса и принялся громко кашлять. Я похлопала Снегиря по спине.

— Ну ты даешь! — отдышавшись, выговорил он. — Собакиных начиталась?

— Подожди… Не перебивай меня, — какое-то странное, болезненное вдохновение несло меня вперед. Еще одно маленькое усилие — и я прорвусь сквозь частокол тайны, я выстрою цельное представление о происшедшем я наконец-то сложу части страшной мозаики. — Я могла быть приманкой, понимаешь? Леху нужно было заманить в кабинет, и его заманили. А чтобы я случайно не выползла и не сломала начавшуюся игру, меня закрыли в спальне. А потом выпустили.

— Какую игру?

— Я не знаю…. Картина может убить, но не может повернуть ключ в замке. Это сделал человек. Возможно, убийца…

Лавруха жалостливо покачал головой и коснулся моего разгоряченного лба ладонью.

— Какой убийца, ? Он умер естественной смертью. Обширный инфаркт.

— А ты откуда знаешь об обширном инфаркте? Кажется, я не говорила тебе…

— Тоже мне, секрет Полишинеля. Я мотался с Херри к старухе. Не мог же я его бросить… Там все об этом говорят…

Весь мой пыл куда-то улетучился. Инфаркт. Ненасильственная смерть. И никаких ран на теле, и никаких следов яда в организме. Я почти ухватила за полу версию “умышленное убийство”, но тут же выпустила ее. Картонные кубики разрушились, карточные домики оказались унесенными ветром….

— Но ведь кто-то закрыл меня…

— Да что ты носишься с этим, как курица с яйцом? Закрыли — открыли, какая разница? Смерть это не объясняет. А ты вообще говорила об этом кому-нибудь?

— Тебе первому.

— Нужно было сказать. Тем, кто занимался этим делом.

— Зачем? Они все и так смотрели на меня косо.

— Тоже верно. Ладно, давай-ка не будем больше к этому возвращаться. Все равно мы ничего не решим.

— А что мы будем делать с картиной? Мне бы не хотелось, чтобы она оставалась у меня…

— Придумаем что-нибудь, Кэт…

— Обещай мне, что придумаем.

…Конечно, ты придумаешь, мой единственный друг, мой верный Савраска, мой Конек-Горбунок, мой подельник и соратник. Конечно же, ты придумаешь, Снегирь…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Нидерланды, Осень 1999 года

Я летела в Амстердам.

Не прошло и трех недель, как я рассталась с Херри-боем, и вот теперь, через какой-нибудь час, он будет ждать меня в зале прилета местного аэропортишки с труднопроизносимым названием “Schihol”. Херри-бой позвонил совершенно неожиданно и, путая старательный русский со старательным английским, заорал в трубку:

— Я проявил фотографии, Катрин…

— Поздравляю, — вежливо ответила я.

— Это часть целрго… “Всадники Апокалипсиса” — это левая створка триптиха, really [20]… И еще одно — триптих есть часть головоломки, есть послание Лукаса… Вы должны это видеть… Вы должны прилететь…

— Куда?

— В Голландию… Вы поговорили о картине? Мы просто обязаны соединить их, две части оf entire [21]… — Херри-бой даже задохнулся от волнения.

Послание Лукаса Устрицы — это было что-то новенькое.

— Вы можете прилететь? Я немедленно высылаю вам приглашение. У меня есть знакомые в консульстве, они знают, зачем прилетал я… Они оформят вам визу без задержек. Вы согласны прилететь сюда, Катрин? Когда вы увидите это… Вы сделаете все, чтобы помочь картине вернуться. Катрин, я прошу вас…

Голландия, почему бы и нет. Я никогда не была в Голландии, а последние два месяца окончательно вымотали меня. И последней жирной точкой стала встреча с Агнессой Львовной Стуруа. Меньше всего мне хотелось увидеть ее еще когда-нибудь, но картина была у меня — таинственные “Всадники Апокалипсиса”, лишенные статуса и гражданства…. Жаик позвонил мне и в своей обычной топорной манере сообщил, что Агнесса Львовна ждет меня, чтобы уладить все формальности. Я ждала этого звонка, и все же он застал меня врасплох. Любая из линий поведения, которую я выберу, будет выглядеть циничной, я хорошо это понимала.

Мы встретились в кафе Дома журналиста на Невском — таково было пожелание старухи: она до сих пор пописывала обличительные статейки в газеты правого толка. А до этого я целый час выбирала прикид для нашего совсем нерадостного свидания. Единственное черное платье, которое у меня было (открытые плечи, открытая спина, открытые ляжки) смотрелось бы откровенным надругательством над горем старухи. Веселенький сарафан был чересчур легкомысленным. Перебрав содержимое платяного шкафа, я остановилась на нейтральных брючатах из хлопка и такой же нейтральной блузке — черная и белая клетки, под стать нашим отношениям с Агнессой и ее покойным сыном.

Я пришла на десять минут раньше условленного времени, но Агнесса уже сидела за столиком. Рядом с ней отирался казах.

— Здравствуйте, Агнесса Львовна… Ей с трудом удалось справиться с ненавистью, и все же она сдержалась.

— Здравствуйте. Вы хотели поговорить со мной?

— Да. Это касается картины.

— Я передала вам картину. Чего же еще вы хотите от меня?

— Вы не можете просто так передать ее мне. Алек… Ваш сын заплатил за нее очень большие деньги. Грубо говоря, эта картина совершенно случайно попала в частную коллекцию. Она является национальным достоянием. Я не могу принять ее.

— А я не могу оставить ее у себя… Каждый день видеть вашу физиономию и знать, что мой мальчик умер возле нее…

— Я понимаю ваши чувства, — осторожно сказала я.

— Вы? — она засмеялась сухим безжизненным смехом, подозрительно смахивающим на клекот птицы. — Как вы можете понимать, жалкая продажная девка, охотница до чужого добра!..

— Чужого добра мне не нужно. И поэтому я хочу вернуть картину. Законной владелице.

— Картина останется у вас.

Я не могла взять в толк ту блажь, которая посетила Агнессу. Почему ей так необходимо, чтобы картина обязательно осталась у меня?

— Если вы хотите избавиться от “Всадников”… Вы можете передать ее в дар кому угодно. Эрмитажу, в конце концов. Или голландской стороне, — трепещи, Херри-бой, с тебя причитается за посреднические услуги. — Голландцы проявляют к ней большой интерес, они готовы выложить определенную сумму за ее приобретение. Сюда даже приезжал специалист по творчеству художника…

— Очкарик из твоей банды, — неожиданно выпалила Агнесса. — Такой же беспринципный, как и ты… Явился ко мне, когда Алешу еще не похоронили…

Херри-бой, Херри-бой, ты всегда бежишь впереди поезда!..

Выплеснув ярость в чашку с остатками кофе, Агнесса Львовна немного успокоилась.

— Что я должна сделать, чтобы эта картина навсегда исчезла из моей жизни? И вы вместе с ней?

— Вы настаиваете? — мне до смерти не хотелось воссоединяться с картиной, и я тянула время.

— Настаиваю. Быть может, когда-нибудь она также убьет тебя, как убила моего сына…

Вот оно что! Попытка всучить мне “Всадников” вовсе не блажь, а тонкий психологический расчет обезумевшей от горя женщины. Рафинированная месть диссидентки.

— Вы же материалистка, Агнесса Львовна… Вы должны понимать…

— Алеша никогда не жаловался на сердце. Он был абсолютно здоров. Абсолютно. Я не верю в его сердечный приступ, — она все еще не могла поверить в его смерть.

— Даже не знаю, что вам сказать… Жаик осторожно сжал локоть старухи.

— Все в порядке, милый, — Агнесса взяла себя в руки. — Какие бумаги мне необходимо подписать?..

…Через час я вышла из нотариальной конторы обладательницей картины. Перспектива оставить “Всадников” у себя мне вовсе не улыбалась, и я решила избавиться от нее при первой же возможности. Нужно позвонить Херри-бою, снова вызвать его сюда и начать подготовку документов к передаче “Всадников”. Это потребует определенных усилий с подключением всевозможных комиссий по культурным и перемещенным ценностям. А если они не увенчаются успехом — что ж, остаются музеи. Даже Эрмитаж почтет за честь иметь в своих фондах Лукаса Устрицу…

Но дозвониться до Херри-боя я так и не смогла. Он проявился сам и теперь вдохновенно сопел в трубку.

— Вы прилетите в Голландию, Катрин?

— Да. Только свяжитесь со своим консульством, чтобы мне быстрее оформили визу. По какой-нибудь линии культурного обмена.

— Конечно. Вы поразитесь тому, что я обнаружил.

— Вас тоже ждет сюрприз, Херри, — великодушно сказала я, хватит держать устричного фанатика в неведении.

— Это касается “Всадников”, Катрин?

— Возможно. — Никакой интриги, никакого флера, я даже рассердилась на Херри-боя.

— Жду вас в Амстердаме, Катрин. И привет, как это есть… charming [22] Лаврентию.

…Десять дней ушло на созвоны и формальности в консульстве. И вот теперь я летела в Амстердам. Картина была помещена в один из банков — так было спокойнее для всех, и для меня, как для новой владелицы, прежде всего. За два часа до отлета мы с Лаврухой сидели на кухне и глазели на крошечный кусок парка за окном. После невыносимо жаркого лета природа как будто спохватилась: сентябрь выдался прохладным.

— Счастливая. Едешь в Голландию, — вздохнул Лавруха.

— Мог бы поехать со мной.

— Не мог, ты же знаешь… У нас с Ванькой халтура. Реставрируем росписи в музыкальной школе, бывшей гимназии. Вроде как кисти незабвенного Рериха Николая Константиновича.

— Разве Рерих когда-нибудь делал росписи в гимназии?

— Я же не сказал, что это конкретно Рерих… Сказал — вроде как… Ну, привет неистовому голландцу. Я там тебе пару бутылок “Балтики” в сумку сунул. Передашь ему. И не вздумай в самолете высосать!

— Ладно тебе…

Уже перед самым выходом из квартиры меня остановил телефонный звонок. Времени было в обрез, но я все же сняла трубку.

— Катька, это я! Дома тебя не застать…

Жека.

Я почувствовала угрызения совести. За две недели мы так и не удосужились съездить к ней. Я не знала даже, в курсе ли она, что Алексей Титов умер в разгар вечеринки, на которую я затащила ее почти силком. Голос Жеки, искаженный помехами, пропадал и появлялся снова: видимо, на линии были неполадки.

— Ты откуда? — спросила я.

— Из дом…..егодня только вернулись…

— А почему такая отвратительная слышимость?.. Алло, ты пропадаешь все время.

— Лавруха-младший уронил телефон… Корпус развалился…

Треск и шипение становились невыносимыми.

— Я сейчас уезжаю, — проорала я. — В Голландию.

— Зачем?

— Приеду — объясню, сейчас просто времени нет. Ты меня на пороге поймала…

— Мне нужно обязательно поговорить с тобой… — голос Жеки снова пропал. — …ажио. Ты слышишь меня — это очень важно… я прочла в газетах… от… арень…

— Что? Говори громче, ни черта не слышу…

— Этот твой парень, он умер?

Сейчас начнется! Жека начнет методично выедать мне плешь за недоносительство. Да и голос у нее какой-то взволнованный. Наверняка раскрыла газетку недельной давности и приняла все близко к сердцу. Прав Лавруха, Жеку, впечатлительную, как попугай-неразлучник, нужно оберегать от всего.

— Почему ты не …оявилась?….ичего мне не сказа…

— Я опаздываю, Жека! — взмолилась я.

— …одожди… Мне …ужно сказать тебе что-то …чень …ажное… Я …идела кое-что, там, на даче… Это ужасн…

— Приеду, поговорим. Крепко це! И крестников тоже крепко це-це! Приеду через неделю, поговорим… Я бросила трубку.

— Жека? — спросил Снегирь, переминающийся с ноги на ногу у дверей.

— Она, родимая. Уже в Питере. А мы просто скоты, совсем ее забросили. Смотайся к ней сегодня, Снегирь.

— Как там она?

— О смерти Титова узнала из газет. Бедные наши головы.

— Причитает?

— Она что-то хотела сказать мне, что-то по поводу той вечеринки, но слышимость просто отвратительная. Твой наглый любимец раскурочил аппарат… И отвези им мой телефон, пусть пока у них будет.

— Сегодня не смогу. Поеду завтра вечером. И давай поживее, а то будешь куковать вблизи Смоленского кладбища вместо дивных каналов Амстердама…

…Во дворе нас ждал новенький “Фольксваген-Пассат” Снегиря. Картина начала приносить свои первые плоды. Пусть бросит в меня камень тот, кому не нравятся иномарки…

* * *

Херри-бой нисколько не изменился. Даже родина не пошла ему на пользу. Та же потертая джинсовая рубашка, в которой он проходил весь Питер, те же джинсы, те же ботинки. Он крепко сжал мои руки, но так и не снизошел до дружеского поцелуя в щеку. А я вдруг подумала, что мне бы очень этого хотелось. В моей не такой уж богатой частной коллекции не было еще романа с иностранцем.

— Рад видеть вас, Катрин. Вы не представляете себе, что вас ждет, — Херри-бой все еще держал меня за руки. Интересно, каков он в постели, этот аскет и исследователь творчества Лукаса ван Остреа. И забывает ли он об Устрице хотя бы на секунду?..

— Я тоже рада видеть вас, Херри. У меня для вас есть новости.

— У меня тоже.

— Куда мы едем?

— Ко мне, в Мертвый город Остреа. Это недалеко от Харлингена.

— Что, прямо сейчас? А…

Весь полет я изучала путеводитель по Нидерландам и больше всего хотела попасть в Амстердам. В путеводителе, отпечатанном на хорошей глянцевой бумаге, он смотрелся великолепно.

— Я бы хотела посмотреть Амстердам, Херри. Херри-бой сморщился: мои туристические планы совсем не устраивали его.

— В Амстердаме нет ничего интересного, — кисло улыбаясь, произнес он. Надо же, какое вопиющее отсутствие патриотизма!

— Прошу вас, Херри. Я так об этом мечтала… И потом, у меня для вас новости о “Всадниках”, — мелкий шантаж тоже не помешает.

— Новости?

— Да. Но сначала Амстердам.

Херри-бой клюнул на мою примитивную уловку.

— Хорошо, — сказал он. — Four hours… Четырех часов хватит? Учтите, мы должны успеть в Харлинген до темноты… Вы обязаны это увидеть, Катрин… Вы забудете обо всем.

Я с сожалением посмотрела на Херри-боя: как мало тебе нужно, чтобы забыть обо всем!

…Мы загрузились в огромный подержанный “Форд” Херри-боя. Выглядела машина чудовищно, паршивая овца в стаде, сплошь состоящем из новехоньких “Рено”, “Пежо”, “Фольксвагенов” и “Ситроенов”. Как этот престарелый американец (побитый белый низ и такой же побитый черный верх) оказался в самом центре Европы, я не понимала. На то, чтобы раскочегарить машину и сдвинуть ее с места, ушло добрых десять минут. Все это время “Форд” оглашал окрестности чудовищным воем, прострелами мотора и чиханием.

— Далеко до города? — спросила я.

— Нет. Минут двадцать — двадцать пять.

— А вы полагаете, нас пустят туда… На таком м-м… автомобиле?

Херри-бой посмотрел на меня укоризненно.

…Он оказался совсем неплохим водителем, он даже позволил себе полихачить: мы шли с крейсерской для старика-“Форда” скоростью в шестьдесят километров. “Форд” содрогался всеми своими металлическими частями, и я всерьез опасалась, что до Амстердама мы не доберемся. Нужно побыстрее рассказать Херри-бою о “Всадниках”, чтобы хоть чем-то порадовать его перед неизбежной смертью на автобане. В реликтовой машине не было даже ремней безопасности: должно быть, они просто истлели от времени.

— Мы не развалимся по дороге, Херри? — поинтересовалась я после пятнадцати минут сумасшедшей гонки.

— Что вы, Катрин, — успокоил меня Херри. — Я езжу на нем уже пятнадцать лет, и до сих пор ничего не случалось.

— Тогда конелно… Говорят, в Амстердаме есть музей секса, — сведения о музее я тоже почерпнула из путеводителя. — Это правда?

Херри сбросил скорость с шестидесяти до сорока и укоризненно посмотрел на меня.

— Вас это интересует, Катрин?

— Ну, как вам сказать, — под его девственно-негодующим взглядом я почувствовала стыд за все достижения человечества в этой области — от “Камасутры” до непристойных картинок в вокзальных туалетах. — Любопытно было бы взглянуть.

Лучше бы я начала с чего-нибудь романтического. С Круглой лютеранской церкви, например. Или со старого Еврейского квартала.

— Я не люблю Амстердам. Не люблю приезжать сюда. Слишком много народа.

— И Лукас ван Остреа тоже так думал?

— Лукас ван Остреа никогда не работал в Амстердаме. В его время это был самый обыкновенный, ничего не значащий городишко.

Теперь все понятно, Херри-бой, можешь не продолжать. Амстердам в его нынешнем виде не застал Лукаса Устрицу, Амстердам принадлежит золотому семнадцатому, рембрандтовскому веку. А Устрица — это самый конец пятнадцатого…

…Херри-бой оказался дрянным экскурсоводом: он нехотя обвез меня вокруг площади Дам и остановился на углу Дамрак. Несколько минут я молча созерцала белеющий вдали памятник Свободы, который был обсижен молодняком, как мухами. Молодняк сидел и лежал прямо на брусчатке: замечательная западноевропейская непосредственность.

— Ну, валяйте, рассказывайте, Херри…

— О том, что я обнаружил? — оживился Херри-бой.

— Об Амстердаме.

Как только он открыл рот, я поняла, что не стоит его мучить. В конце концов, у меня впереди целая неделя, я обязательно вернусь сюда и поброжу по этим улицам. Сама. Без нудного Херри. Он сделал все, чтобы изгадить мне первую встречу с городом, в котором я никогда не была. Он постарался. Он не успокоится, пока не отправится в этот свой Мертвый город вместе со мной. Странное словосочетание — Мертвый город, — совершенно неуместное здесь, в Амстердаме, наполненном людьми, домами, каналами, машинами и велосипедами. Феерическое зрелище, летние каникулы господа бога.

И все же Херри решил подсластить пилюлю: мы проехались с ним по набережным каналов — Аудезайтс Ворберхвал, Сингель, Херенхрахт, Принсенхрахт (“Самый знаменитый из каналов, Катрин, — выдавил из себя бесстрастный Херри-бой. — Он очерчивает границы центра города”), Аудесханс… Амстердам очаровал меня, как очаровывает голая египетская кошка, надменная и исполненная сознания собственной исключительности. Я никогда не была влюблена в Питер, а теперь готова приковать себя цепями к Амстердаму. Когда я вернусь домой, то целыми часами буду стоять перед Новой Голландией, спиной к постылой площади Труда, — еще будучи здесь, я уже знала это.

Через час я попросила у Амстердама пощады.

Для подписания акта о капитуляции была выбрана Рембрандтеплейн, очаровательная площадь со сквером и памятником Рембрандту в самой сердцевине. Площадь кишела маленькими уютными кафе: самое время для позднего обеда. Или раннего ужина. Неужели это я, Катя Соловьева, брожу сейчас по Западной Европе, как по собственной кухне? Я предложила Херри-бою перекусить, но это вполне разумное предложение было почему-то встречено в штыки.

— Не волнуйтесь, Херри, — мягко сказала я. — Я заплачу за себя сама. У меня есть деньги.

— Мне не нравится это место… Эта площадь. Здесь рядом есть другая, Торбекеплейн. Пойдемте туда…

— Но почему? Здесь так мило.

— Пойдемте, — с самым обыкновенным русским нахрапом настаивал Херри-бой.

Странно, Рембрандтсплейн не просто не нравилась Херри-бою, она вызывала в нем активное неприятие. Такое активное, что я вынуждена была повиноваться. Торбекеплейн оказалась совсем недалеко, мы устроились за столиком на террасе кафе и заказали себе салат из цикория и вино. После третьего глотка меня наконец-то осенило.

— Вы просто не любите Рембрандта, Херри!.. Некоторое время Херри-бой молчал: я попала в точку.

— Да. Я не люблю Рембрандта… — сказал наконец он. — Все здесь… как это… ослеплены Рембрандтом. Рембрандтом и Ван Гогом.

А ты, конечно, хотел, чтобы все были ослеплены Лукасом Устрицей, Херри-бой! Чтобы все только о нем и говорили. И чтобы Голландию переименовали в Остреа. И вместо государственного флага поднимали бы на флагштоке шелковую копию какого-нибудь “Запертого сада”! Ревность и обида Херри-боя были такими нелепыми и трогательными одновременно, что мне захотелось погладить его по голове.

— Вы несправедливы, Херри. Рембрандт — великий художник.

— Лукас ван Остреа — вот кто великий художник. А Рембрандт — жалкое подражание. Он украл славу Лукаса. Все они украли…

— Только не говорите об этом искусствоведам, Херри, — я приложила палец к губам. — Иначе они вас просто распнут. И никакого воскрешения на третий день, учтите.

— Лукас — это больше, чем живопись, Катрин. Лукас — это тайна бытия, вы меня понимаете?

Я тяжело вздохнула. Тихо помешанный человек. В каждой клетке его тела сидит Лукас Устрица. В каждой капле его спермы сидит Лукас Устрица. Даже в стеклах его добропорядочных очков видны отблески апокалиптического огня. Лукас Устрица был мастер разводить такой огонь.

— Едемте в ваш Мертвый город, Херри. Иначе вы живьем меня сожрете, и до родины я не доберусь…

* * *

Если верить указателям, мы ехали в Харлинген.

Вернее, не в сам Харлинген, а в небольшой рыбацкий поселок к северо-востоку. Вот уже несколько часов я не отрываясь наблюдала за Херри-боем. Только сначала меня привлекал пейзаж за окнами машины: все эти маленькие аккуратные города, мельницы, судоходные каналы, шлюзы и дренажные установки. Запах еще невидимого моря присутствовал во всем, даже в выхлопных газах и в стерильных бутербродах, которые Херри-бой покупал на заправках. Он был везде, и я чувствовала его.

— Deus mare, Batavus litora fecit… — улыбаясь, сказал мне Херри-бой. — “Бог создал море, а голландцы берега”. Это правда, Катрин. Вы скоро поймете это.

С этой минуты я смотрела только на него. Херри-бой, возвращающийся в свое родовое гнездо, к пчело-матке по имени Лукас ван Остреа, — на это стоило взглянуть пристальнее. И чем ближе мы были к Хар-лингену, тем выразительнее становилось лицо Херри-боя. Оно как будто очнулось от зимней спячки и теперь вбирало в себя краски окружающего мира. Обычно безвольный подбородок Херри круто выгнулся, скулы приобрели мужественную основательность, а плоский лоб — рельефность. Теперь горящие, глубоко посаженные глаза вовсе не казались инородными на этом лице: оно приобрело удивительную законченность. Черт возьми, а он красив! Я еду в машине с самым красивым самцом Голландии, который обещает мне тайну. От Херри-боя стали исходить токи совершенно неведомой мне энергии. Если бы он не был аскетом, я назвала бы эту энергию эротической. Но теперь я совсем не была уверена в аскетизме Херри. Теперь я ни в чем не была уверена. Метаморфозы, которые происходили с ним, пугали меня и притягивали одновременно. Я не могла разгадать их, как до этого, еще в Питере, не смогла разгадать тайну картины. Он обещал показать мне нечто из ряда вон — ради этого я приехала в Голландию. Но только ли ради этого? Я приехала, стоило только ему снять телефонную трубку и позвать меня. Заманить в эту марципановую страну, подозрительно смахивающую на табакерку.

— Вы так на меня смотрите, Катрин… — Херри-бой улыбнулся, и улыбка его тоже была эротичной.

— Вовсе нет, — я смутилась так страшно, как будто меня застали за мастурбацией. — Я слушаю вас. Вы ведь говорили…

— Я говорил о Мертвом городе. Он находится на острове, Катрин.

Поздравляю, Катерина Мстиславовна, тебя везут на остров.

— Здесь много островов. Это все борьба моря с сушей, не всегда успешная. Фризские острова как раз напротив Харлингена. Сейчас там масса морских курортов. Но Мертвый город — это совсем другое…

От этой ничего не значащей фразы мне вдруг стало не по себе. “Совсем другое”. Херри-бой тоже стал совсем другим. Все свое самаркандское детство я провела в борьбе с ночными страхами: стоило только ночи заползти в комнату, как привычные и изученные до дыр предметы приобретали совершенно фантастические очертания. Они были совсем не тем, за кого выдавали себя днем. Только когда мне исполнилось десять, я окончательно избавилась от этого страха перед ночью. И вот теперь он вернулся снова. Нужно было настоять, чтобы Лавруха поехал со мной…

Мы проскочили Харлинген и — уже в сумерках — добрались до рыбацкого поселка на побережье. Первым делом Херри-бой пробежался по продуктовым лавкам, и скоро заднее сиденье “Форда” было заставлено коробками.

— Вы с ума сошли, Херри. Здесь же на взвод хватит.

— Я не так часто выбираюсь. И потом — у меня гости. Вы — мой гость.

Херри подогнал “Форд” к пристани: он был полон решимости отправиться сейчас же. Пока я наблюдала, как он перегружает коробки в катер, такой же допотопный, как и “Форд”, поднялся ветер. От такого любимого мной моря неожиданно пахнуло затхлостью и тленом. Нет, ночное путешествие совсем не прельщало меня.

— Послушайте, Херри, — я попыталась придать голосу максимальную беспечность. — Здесь наверняка есть гостиница. Я могу остаться до утра. А утром вы заберете меня…

— Зачем? — удивился Херри-бой.

— Плыть куда-то ночью…

— Почему куда-то? Вы.чего-то боитесь, Катрин? Вы выглядите очень взволнованной…

— Разве? Просто я полна впечатлений… Новая страна. Вы должны понимать.

— Едемте, — он взял меня за руку.

— Нет, — я с трудом удержалась, чтобы не усесться посреди дороги.

— Я не понимаю, Катрин… — Херри-бой покачал головой, и я вдруг увидела себя его глазами: вздорная русская женщина, устраивающая истерики на пути в бухту. В конце концов, это просто неприлично.

— Ну хорошо… Зайдемте куда-нибудь, пропустим по стаканчику. И я буду готова, обещаю вам…

Он был вынужден согласиться.

Я сама выбрала крошечный кабачок на набережной — прямо против пристани, заставленной лодками, катерами и прогулочными яхтами. Кабачок был выложен бело-голубыми дельфтскими изразцами, которые обожают туристы, и украшен медными гравюрами с видами старой Голландии.

Херри-боя здесь хорошо знали: он то и дело отвечал на приветствия. Пару раз я перехватила недвусмысленные добродушные взгляды: судя по всему, меня посчитали за девушку Херри-боя. А официантка — пожилая матрона в кломпах и залитом соусом переднике — даже подмигнула мне: не упускай свой шанс, девочка. Херри-бой — парень что надо! В кабачке с развеселым названием “Приют девственницы” я успокоилась окончательно. Отсюда просматривались указатели на пристани, и я сразу же нашла то, что искала: “МЕРТВЫЙ ГОРОД ОСТРЕА. ЭКСКУРСИИ”. Похоже, это действительно не гнездо Дракулы, а уважаемый музей. И Херри-бой — уважаемый смотритель музея. Его директор и старший научный сотрудник.

— Вы обещали рассказать мне, Катрин.

Пиво и свежепросоленная сельдь были великолепными, название кабачка привело меня в восторг, и я решила больше не мучить Херри-боя ожиданием.

— “Всадники” у меня, Херри. И я готова начать переговоры.

Его реакция оказалась неожиданной: он едва не ударил меня.

— “Всадники” у вас? И вы скрывали это целый день? Вы ничего не сказали мне?.. Это… Это inhumanity, Катрин… Вы не должны были так поступать со мной…

— Да бросьте, Херри, — теперь я откровенно любовалась им. Почему же раньше я не замечала, как он хорош, этот голландец? — Я сделала свой ход. Теперь ваша очередь.

— Вы готовы ехать?

Теперь, после чудесных превращений Херри, после пива и добродушных голландцев, после таблички на пристани — “МЕРТВЫЙ ГОРОД ОСТРЕА. ЭКСКУРСИИ” — я была готова.

— Да.

Мы вышли на улицу, успев пожать руки еще двоим завсегдатаям кабачка. А Херри-бой даже заслужил поцелуй роскошной блондинки с рубенсовскими формами. На девственницу она смахивала мало.

— А вас здесь любят, Херри, — сказала я.

— Не меня. Мертвый город — еще одна статья дохода. Туристам нравятся экскурсии на остров. Здесь все от этого кормятся…

И выглядят довольно упитанно. Не удержавшись, я оглянулась. Блондинка все еще стояла у дверей “Приюта девственниц”. Но теперь ее лицо странным образом изменилось: она смотрела нам вслед с жалостливой улыбкой. Она как будто о чем-то хотела предупредить (нас? меня?), но так и не решилась. Я даже замотала головой, чтобы избавиться от этой улыбки. Я уговорила себя забыть ее — и тотчас же забыла.

У воды было прохладно. Я достала из рюкзака свитер и натянула его на себя. Херри помог мне забраться в катер, отвязал новенький канат от кнехта на причале и завел мотор.

— Это далеко? — спросила я.

— Двадцать минут. Полчаса от силы.

— Но ведь ничего не видно… Как же мы доберемся?

— Я столько лет здесь, я могу проделать этот путь с завязанными глазами. И потом — есть приборы. Не волнуйтесь, Катрин. И наденьте куртку, будет немного холодно.

Он бросил мне куртку и сам облачился в точно такую же. А потом достал из “бардачка” катера бейсболку с надписью “Береговая охрана США”. Надвинув ее на самый лоб, он шутливо отдал мне честь.

— Можем отправляться.

— А почему “Береговая охрана”, Херри? Мы ведь в Голландии…

— Подарок приятеля. Большой любитель Лукаса, служит в береговой охране, в Сан-Диего.

Ты неисправим, Херри-бой. Любой проявивший интерес к творческому наследию Лукаса Устрицы автоматически становится твоим приятелем.

…Огни рыбацкого поселка становились все дальше, и меня вдруг пронзило острое чувство одиночества. Двадцать минут в кромешной тьме Северного моря могут растянуться на годы и столетия….

— Расскажите мне об острове, Херри.

— О, это длинная история. Под нами сейчас весь пятнадцатый век, вы понимаете? Страшное наводнение 1499 года, оно погребло под собой всю эту провинцию. Дамбы и дюны оказались бессильными сдержать стихию. В течение одной ночи погибло десять тысяч человек. Лукас тоже был среди погибших. Так говорят, потому что после этого наводнения его никто и никогда не видел. Я спрятала подбородок в воротник куртки: наш утлый катер болтался в черной дыре моря, а под его днищем покоились разъеденные водой и моллюсками кладбища городов. Есть от чего прийти в уныние.

— Потом море отступило. Его отогнали в семнадцатом веке. Но часть суши так и осталась под водой. Мертвый город то возникал, то появлялся снова, он слишком зависел от прихоти моря. Уже в этом веке его укрепили польдером. Вы знаете, что такое польдер, Катрин?

Сейчас он прочтет лекцию о гидротехнике, в которой я не смыслю ровным счетом ничего.

— Остров огородили дамбами, откачали воду и сбросили ее в море. Теперь Мертвому городу Остреа ничто не угрожает.

Ничто, кроме нашествия туристов, которые вырезают свои имена на стенах, делают торопливые записи в блокнотах, пьют пиво и ставят галочки против достопримечательностей. После Мертвого города будет Утрехт с его университетом и Базиликой Синт-Питерскерк, Роттердам .с его морским портом и Гаага с ее чертовым Международным трибуналом…

— Вы когда-нибудь были женаты, Херри? — неожиданно спросила я.

— Почему вы спрашиваете об этом? — он даже бросил руль.

— Просто так. Я ничего о вас не знаю.

И все же это не было правдой. Я знала о Херри все: он по-прежнему оставался крупнейшим в мире специалистом по исследованию творчества Лукаса ван Остреа. Остальное — цвет глаз, цвет волос, любимый футбольный клуб и размер пениса — не имело значения.

— Хотя, наверное, в отрыве от вашего художника вы не представляете никакого интереса.

Херри-бой не обиделся. И после двухминутного молчания вдруг сказал:

— Я был помолвлен.

— И что же? Она ушла, не выдержав конкуренции с Остреа?

— Да, — он посмотрел на меня с неожиданным интересом. — Она не захотела жить здесь. Вы очень проницательный человек, Катрин.

— Я ее понимаю. Женщины терпеть не могут миссионеров. Если у них, конечно, все в порядке с головой…

…Остров возник неожиданно — он был похож на преграду на пути, о которую мы просто споткнулись. Маленький причал освещали два тусклых фонаря.

— Не Лас-Вегас, — заметила я.

— Приходится экономить энергию.

— Что, движок от мотоцикла?

— Дизельная электростанция.

Этот чертов остров с самого начала активно не понравился мне: когда-то здесь был город, здесь жили люди — и вот теперь музей в двадцати минутах от берега, крохотный кусок земли в свинцовых водах Северного моря. Даже кладбище домашних животных выглядело бы предпочтительнее.

— Надеюсь, связь с побережьем имеется? — спросила я.

— Конечно, Катрин. Стационарный радиотелефон. Это несколько успокоило меня.

— А корабли не натыкаются? На этот ваш музей?

— Фарватер дальше, к северо-западу. Здесь, как это вы, русские, любите говорить, — медвежий угол. Осенью, зимой и часть весны здесь никого не бывает. Туристический сезон начинается только в конце мая. По хроникам именно в мае море накрыло эти земли.

— Подождите, Херри, — неожиданная догадка пронзила меня. — Вы что здесь, один?

— В каком смысле?

— Ни сторожа, ни смотрителя?

— Ну что вы! Конечно, здесь работают люди. Один я бы не справился. Летом — двое экскурсоводов и двое техников: они поддерживают порядок в домах, следят за насосной станцией и дренами [23].

Ну что ж, чем больше людей, тем веселее. Но не успела я перевести дух, как Херри-бой продолжил:

— Правда, сейчас на острове никого нет. В межсезонье почти нет экскурсий и остается один техник. Но я отпустил его на неделю. Он уехал к себе, в Лелистад…

Лелистад, совсем не ближний свет.

— А что, нельзя было нанять техника здесь? Херри-бой замялся.

— Это было бы предпочтительнее, но… Местное население не жалует это место, хотя оно и кормит их. В некотором смысле. Но здесь иногда работают студенты — историки и искусствоведы. Даже гидротехники приезжают…

— А в чем проблема?

— Видите ли… Фризы — а побережье здесь населяют в основном потомки фризов — очень суеверный народ. Они считают остров проклятым.

— Но вас-то они любят, Херри, — я вспомнила дружеские рукопожатия в кабачке.

— Как городского сумасшедшего. Они каждый раз думают, что я не вернусь с острова. Они много лет ждут этого.

— А вы?

— Возвращаюсь, как видите.

Теперь мне стала ясна жалостливая улыбка блондинки с рубенсовскими формами.

— Это… Это как-то связано с Лукасом ван Остреа, Херри? — осторожно спросила я.

— Мне бы не хотелось говорить на эту тему, — Херри-бой нахмурился. — Я ученый, Катрин. Я считаю все это дремучим суеверием…

Ничего себе суеверие, особенно если учесть, что длинные руки Устрицы дотянулись до России и уже там запросто сжали сердца трех человек… Оставшийся за линией невидимого горизонта рыбацкий поселок показался мне самым уютным местом на земле, Ноевым ковчегом со всеми удобствами.

Херри-бой выгрузил ящики на причал.

— Я считаю это суеверием, — снова повторил он. — Великое всегда обрастает нелепыми легендами, потому что не может быть объяснено. Для того чтобы постичь великое, нужно самому возвыситься над великим. И тогда ландшафт его будет ясен — как вид долины с холма. Вы понимаете, о чем я говорю, Катрин?

— О мании величия. Типичный случай для практикующих психиатров.

Херри-бой взял мой рюкзак и закинул его за плечо. Потом подхватил один из ящиков и направился в глубь причала. Мне ничего не оставалось, как забрать второй, набитый сухими сливками, печеньем и кофе ящик и следовать за Херри-боем.

* * *

Резиденция голландца представляла собой типичный фризский дом — гульфхейс — и была не лишена налета декоративности. Симпатичная игрушка, тульский пряник в голландской упаковке. Дом стоял сразу же за причалом, поднятый на сваи.

Когда я вошла вовнутрь, Херри-бой уже возился с камином. Огонь никак не хотел разгораться, Херри ломал спички и нервничал.

— Туристам должен нравиться ваш шалаш. Просто и со вкусом. И в традициях архитектуры.

— Располагайтесь, Катрин. — Херри-бой обладал счастливым качеством пропускать все мои шпильки мимо ушей. До него в этом преуспели только Снегирь и Жека… Что же она хотела сказать мне перед отъездом? Что-то важное, как она утверждала…

Я прошлась по комнате: вытянутая вдоль высоких перепончатых окон полка, которая, очевидно, служила Херри-бою письменным столом. Компьютер, кипа бумаг, огромное количество книг, раскрытых на середине, в начале и в конце, переложенные закладками. Я мельком взглянула на титульный лист одной из них: 1651 год. Ничего себе, Херри-бой держит целые стада раритетов.

Книги занимали половину пространства комнаты. Другая половина целиком принадлежала фотографии и живописи. Увеличенные детали каких-то набросков и этюдов, удачно сделанные копии деталей — каждая снабжена подробной подписью на голландском. Херри-бой был самым педантичным из всех искусствоведов, которых я знала. Я даже почувствовала легкий стыд, поскольку сама находилась на другом конце спектра: жалкая папочка с материалами по прерафаэлитам уже давно пылилась на антресолях.

Херри-бой наконец-то справился с камином и вышел за перегородку, чтобы поставить чайник. Я продолжала блуждать глазами по комнате: обывательский каминный уголок несколько успокоил меня — кованые щипцы, фаянсовые тарелки из Делфта, тяжелые серебряные подсвечники, — случайная туристочка будет довольна, когда зайдет сюда выпить воды. Но туристочку поджидает разочарование — узкая, почти инквизиторская койка в стенной нише, застеленная спальным мешком. Насчет девственности Херри-боя можно даже не беспокоиться. Ни одна уважающая себя женщина не расположится на этом подобии кровати. Как он сам на ней умещается, интересно? И где располагаются обычно его гости — все эти студенты искусствоведческих факультетов и матерые гидротехники?

— А где живут ваши гости, Херри? — крикнула я.

— В самом городе. Это недалеко отсюда, три минуты ходьбы. Там есть некое подобие маленькой гостиницы. Я специально готовлю ее, но сейчас нет смысла… Вы будете жить здесь.

Я с сомнением оглядела комнату: кроме тюремных нар, компьютерного кресла и небольшой резной скамеечки, в ней не было больше никаких посадочных мест.

— Интересно, как вы себе это представляете, Херри?

— Я лягу здесь, за перегородкой на топчане, — он снова появился в комнате — теперь уже с чайником в руках. — Но, думаю, спать нам сегодня не придется.

— Если честно, я просто валюсь с ног. Сегодня был длинный день. Очень длинный. Давайте перенесем все на завтра.

— Я хотел вам показать… Я проявил фотографии “Всадников Апокалипсиса”, которые в Петербурге. Они, конечно, не дают полного представления об оригинале, как вы понимаете. Но я сличил их с центральной частью триптиха.

— И что? — мысль о том, что “Всадники” — это левая створка триптиха, уже успела навязнуть у меня на зубах.

— Это одно произведение, Катрин… Одно целое. Я совместил изображение левой створки и центральной части, и на заднем плане проступило нечто.

— “Нечто” — это что?

— Линии, которые до этого казались произвольными, складываются в определенную систему, в определенный рисунок, вы понимаете, о чем я говорю, Катрин?

— Не совсем, — я отпила кофе из глиняной кружки и едва не обварила себе язык: кофе оказался обжигающим. — Черт!..

— Что случилось?

— Предупреждать же надо, прежде чем кипяток совать! Так и языка лишиться можно…

— Простите меня…

— Ничего. Я слушаю вас, Херри.

— Так вот. Линии складываются в определенную картину. Я уже назвал это посланием Лукаса Устрицы. К сожалению, исследование не может считаться полноценным, потому что я не обладаю оригиналом, не обладаю самой доской. Фотография не может дать полного представления, какие-то малейшие детали, какие-то доли микрона всегда будут упущены. Сейчас я обрабатываю данные на компьютере, но мне нужен оригинал, Катрин. Мне нужен оригинал!

Херри-бой посмотрел на меня умоляюще. Так вот для чего ты вызвал меня сюда: чтобы я прониклась важностью момента и постаралась раздобыть картину, раз уж ты сам потерпел фиаско на этом поприще!..

— Вы даже представить себе не можете, как это важно для науки. Для дальнейшего изучения Лукаса… Ведь сохранилось только четыре его работы, хотя до нас доходят сведения о многих десятках, если не сотнях.

— Да. Он был чрезвычайно плодовит. Я читала об этом в вашей статье, — глаза у меня слипались, и даже крепчайший кофе не мог повлиять на общее движение организма в сторону здорового восьмичасового сна.

— Только здесь, в Мертвом городе, за год он написал более десяти картин. Он закончил два триптиха…

— Приятно слышать. Сейчас уже никто не работает с такой интенсивностью, — я уже почти завалилась на койку, когда Херри-бой принялся бесцеремонно трясти меня за плечо.

— Прошу вас! Не нужно спать, Катрин! Вы должны увидеть это сами.

— Не сейчас.

— Неужели вам неинтересно? Вы находитесь на пороге величайшего открытия, и вам неинтересно? — он посмотрел на меня с ненавистью.

— Господи, хоть бы вы занимались другим художником, Херри! — в сердцах бросила я. — Не таким, мать его, таинственным…

— “Мать его” — это ваше русское оскорбление, Катрин, если я правильно понял. — Херри-бой взвился с компьютерного стульчика, на котором сидел, и забегал по комнате. — Как вы можете… Я искупаю вину перед Лукасом Устрицей, я не могу заниматься ничем другим…

Даже сон мой куда-то улетучился. Я в недоумении посмотрела на Херри.

— Вину? Какую вину?

— Видите ли, — он сразу успокоился и присел передо мной на пол. — Мои предки родом отсюда, из этих мест. Они жили здесь, в этом городе, когда произошло наводнение.

Я округлила рот, но так и не нашлась, что сказать: сочувствовать трагедии, которая произошла в пятнадцатом веке, по меньшей мере глупо.

— Спасся только один человек. И лишь потому, что накануне уехал в Утрехт, по делам. За день до того, как Лукас Устрица должен был выставить в церкви Святой Агаты свой триптих “Апокалипсис”. Этого человека звали Хендрик Артенсен, и я веду свой род от него.

Хендрик Артенсен. Где-то я уже слышала это имя…

— Хендрик Артенсен, — повторила я. — Он знаменит только тем, что спасся во время наводнения?

— Он знаменит тем, что всю свою жизнь посвятил уничтожению картин ван Остреа. — Лицо Херри-боя стало скорбным. — Он был одержим этим. Во время наводнения погибли его жена и еще неродившийся ребенок. Хендрик считал, что Лукас виновен в наводнении. И во всех остальных смертных грехах тоже.

— Семя дьявола, — задумчиво сказала я. — Этот ваш предок думал, что картины убивают.

— Суеверие! Картина не может убить, как вы не понимаете?

— Но он так думал, — упрямо повторила я.

— После трагедии Хендрик Артенсен отправился в Гент и сжег мастерскую Лукаса. Погибло несколько великолепных работ. В Ренте он женился второй раз, но после рождения ребенка — это была девочка — снова отправился на поиски картин. Он не верил, что Лукас умер и оставил Голландию в покое. Все это зафиксировано в хрониках, они хранятся в Роттердамском университете. У меня есть копии хроник. Я занялся Лукасом еще до того, как наткнулся на них. Вы понимаете, что произошло со мной, когда я узнал, что между моим предком и Лукасом Устрицей существовали подобные отношения? Что они были врагами… И теперь я пытаюсь восстановить… как это сказать по-русски? Chain of centuries… Разорванную цепочку столетий. Теперь вы понимаете меня? История цивилизации без Лукаса ван Остреа никогда не будет полной.

Надо же, какие мысли бродят в этой умной голландской голове! Я честно попыталась проникнуться их пафосом, но так и не смогла этого сделать. Я была всего лишь никчемным специалистом по прерафаэлитам; воровкой, присвоившей миллион долларов без учета подоходного налога, карманной авантюристкой и любительницей дамских детективов.

Кажется, и сам Херри-бой понял это. Он поднялся с пола и коснулся пальцами моего почти уснувшего колена.

— Хорошо, я не буду вас мучить, Катрин. Высыпайтесь, мы все переносим на завтра…

Я даже не дослушала его: я свалилась на жесткую кровать и заснула как убитая. Никаких сновидений, никаких шепотов, никаких теней, только ослепительная вспышка где-то внутри меня. От этой вспышки я проснулась и даже не сразу сообразила, где нахожусь. Херри-бой стоял против меня, ужасающе прекрасный, с тонким одеялом в руках. Он напряженно вглядывался в мое лицо: похоть и нежность рвали Херри в клочья. Боже мой, какие мрачные желания таятся на самом дне человеческих душ!..

Я наблюдала за Херри-боем сквозь полуприкрытые веки, я даже боялась пошевелиться. Одно неосторожное движение — и я спровоцирую его, похоть уложит нежность на обе лопатки и победительно вскинет руки.

Херри сделал еще один шаг ко мне — и снова черты его лица причудливо изменились, они перестали принадлежать этому веку, этому году — предпоследнему в колоде тысячелетия. Наверное, с таким же вожделением, с каким Херри смотрит на меня, его предок Хенрик Артенсен поджигал мастерскую в Генте. Нужно прекратить это безумие, иначе он просто рухнет рядом со мной на кровать. И я не смогу отказать ему.

— Что-то случилось, Херри? — прерывистым шепотом спросила я.

— Ничего. Я просто принес вам одеяло, к утру похолодает.

Он понял, что разоблачен, и тотчас же нацепил на себя маску беспристрастного исследователя творчества Лукаса ван Остреа.

— У бургомистра этого города была дочь, Катрин. — Херри накрыл меня одеялом. — Об этом тоже повествуется в хрониках. Она умерла незадолго до того, как море накрыло город. Это совсем другая история, никак не связанная с наводнением. Очень печальная история. Дочь бургомистра любила Лукаса Устрицу — так было сказано в записках Артенсена.

Зачем он рассказывает мне все это?

— И что же было дальше?

— Она утонула. Хенрик Артенсен утверждает, что Лукас сам подтолкнул ее к этому. И уже после смерти написал ее изображение. Потом это изображение украсило левую створку триптиха. Самое любопытное, что ее звали точно так же, как и вас, Катрин…

Рыжая в мантии, Дева Мария с лицом не самой даровитой выпускницы Академии художеств Кати Соловьевой — так вот почему оно показалось мне мертвым в мертвый час предутренних откровений! Спокойная улыбка Херри-боя, такая ручная, такая одомашненная — еще вчера, в Амстердаме, — теперь пугала меня. Пугала до обморока. Зачем он рассказывает мне все это?

— Зачем вы рассказываете мне все это, Херри?

— Просто поражаюсь тому, как история закольцовывает разных людей. Как вещи, предметы и имена вдруг приобретают совершенно иной смысл… Кому понадобилось, чтобы потомок Артенсена пытался восстановить то, что было уничтожено его предком? Кому понадобилось, чтобы недостающую часть триптиха нашла девушка, похожая на возлюбленную его создателя? И что это может значить? То, что мы связаны гораздо более прочными нитями, чем нам кажется?.. Вы верите в бога, Катрин?

— Нет, — прошептала я.

— Я тоже не верю в бога… — он улыбнулся, но не закончил мысль: “Я не верю в бога, но верю…” Интересно, во что он верит, если с такой яростью поклоняется “Семени дьявола”? Ведь это он был в кабинете Титова незадолго до его смерти… Это он не проявил и крохи участия к судьбе несчастной Агнессы. Это он самым фантастическим образом овладел русским, хотя по приезде не мог связать и двух слов. Невозможно узнать язык за две недели… Или он знал его раньше? И что я делаю здесь, на этом острове, больше похожем на мышеловку?

— Кажется, я напугал вас? Мистические совпадения всегда пугают, не стоит обращать на них внимание… — Херри-бой полностью овладел собой, и к нему вернулась его обычная застенчивая невозмутимость.

Я перевела дух.

— Нисколько не пугают. Я же трезвый человек, у вас было время, чтобы убедиться в этом. И спасибо за одеяло, Херри. Спокойной ночи.

Он улыбнулся мне и отправился за перегородку. Остаток ночи я чутко прислушивалась к темноте: но ни звука, ни скрипа, ни легкого посапывания так и не услышала. Так не бывает, говорила я себе, — Херри-бой ушел за перегородку и как будто бы растворился в воздухе комнаты, наполненной запахом прогоревших дров.

Раствориться в воздухе и ничем не выдать себя — какое ценное качество для убийцы…

…Когда я открыла глаза, Херри-боя уже не было. Комната была наполнена мягким сумеречным светом, идущим из окон: солнца сегодня не предвиделось. Жесткая узкая койка измотала мышцы до последней возможности: тело невыносимо ныло. Еще одну ночь на ней я не переживу. Я потянулась и тут же вспомнила наш странный ночной разговор — а кто сказал тебе, что ты вообще переживешь еще одну ночь? Я улыбнулась неожиданно прорезавшемуся во мне черному юмору и решила отправиться на поиски Херри-боя.

Но далеко уйти не удалось: на длинной, имитирующей стол полке заворочался и подал голос компьютер. Ну вот, Херри-бой, и тебя посещает электронная почта. Я приняла одно-единственное сообщение, а потом, не удержавшись, открыла его.

"Absolutely effect without any traces.Congratulation.Bob”.

"Абсолютный эффект, и никаких следов. Поздравляю. Боб”, — машинально перевела я.

Очень милое послание, да еще из Соединенных Штатов. Уж не от этого ли деятеля из береговой охраны? Я уселась на кресло и несколько раз повернулась вокруг оси. Абсолютный эффект, и никаких следов, именно так я совсем недавно подумала о чем-то. Теми же самыми словами. Нужно только вспомнить — о чем. Рядом с компьютером стояла фотокарточка — единственная, на которой не было увеличенной живописной детали. Самый обыкновенный полароидный снимок: Херри-бой, не в меру веселый, с точно таким же веселым парнем. Очень колоритная персона, ничего не скажешь: легкая примесь гавайской крови, нечто среднее между Киану Ривзом и Джейсоном Скоттом Ли, — голливудскими полукровками, всегда сводившими меня с ума. Я перевернула фотографию: “Боб и Херри. Сан-Диего. Октябрь 1998”. Боб и Херри, Том и Джерри, Болек и Лелик — какое тебе дело до чужой жизни? Я поставила карточку на место и принялась перебирать книги на импровизированном столе. Хорошо, что Херри-бой отказался от традиционного письменного стола, иначе я обязательно сунула бы нос в его ящики…

Книги не разочаровали меня: они как могли поддерживали репутацию Херри-боя — исследователя. Старинные манускрипты, датированные чуть ли не семнадцатым веком, масса серьезных журналов по живописи, горы отксерокопированных статей, несколько заказных писем — из Франции, Бельгии и Нью-Йорка: солидно отпечатанные конверты, ряды марок, размытые штемпеля. Херри, как и положено ученому, ведет обширную переписку, а тебе, Катерина Мстиславовна, должно быть стыдно за так и не сданный кандидатский минимум.

Я размышляла в этом благостном ключе несколько минут, пока не наткнулась на странную книгу, лежащую под стопкой других. Не сама книга была странной, нет, — странным было ее присутствие здесь.

"БУДУ”.

Порывшись в памяти, я извлекла на свет божий обрывки моих крошечных знаний о вуду, почерпнутых в основном в американских фильмах ужасов категории “В”. Гаитянский культ, который исповедуется и в Америке, сплошная черная магия и черви, лезущие из ноздрей. Интересно, что делает эта книга в келье Херри-боя? Я осторожно перевернула титульный лист. Издано в Новом Орлеане… Какое отношение имеет Херри-бой к Новому Орлеану? Или кто-то из туристов оставил ее здесь? Или это тот самый Боб с фотографии?..

— Доброе утро, Катрин!

Я вздрогнула и едва не уронила книгу на пол. А потом осторожно сунула ее в стопку других книг. Не хватало еще, чтобы Херри подумал, что я роюсь в его вещах, как какой-нибудь незадачливый агент спецслужбы.

— Доброе утро, Херри! — закончив манипуляции с книгой, я резко развернулась в кресле и нацепила на лицо самую широкую улыбку, на которую только была способна.

— Как вы спали?

— Великолепно…

О ночной сцене я предпочла не вспоминать.

Херри-бой подозрительно взглянул на меня, и при свете дня я вновь почувствовала свое превосходство: ночь демонизировала Херри, она шла ему, как корове седло. Сейчас же он выглядел просто душкой.

Я встала с кресла и прошлась по комнате.

— Идемте, я покажу вам остров, — сказал он.

— Может быть, сначала кофе? — из вежливости я опустила такие мелочи, как чистка зубов и обмывание бренного тела.

— Да, конечно.

Он снова скрылся за таинственной перегородкой.

— Где я могу вымыться? — громко спросила я.

— Простите, Катрин, я совсем не подумал об этом. Идемте, я провожу вас…

Херри воткнул меня в переносной экологически чистый душ: сферическая кабинка с матовыми створками. Упругие струи забарабанили по моей макушке, я прикрыла глаза и даже фыркнула от удовольствия: последний раз я мылась еще в Питере. Сейчас я смою перелет в Голландию, амстердамскую пыль, острый запах сыра в кабачке “Приют девственниц” и сегодняшнюю ночь, которая могла быть и поспокойнее. И сегодняшнее ложе, которое могло быть и помягче. “Абсолютный эффект, и никаких следов”, — промурлыкала я.

"Абсолютный эффект, и никаких следов. Поздравляю. Боб”.

Вода вдруг стала ледяной — я вспомнила.

Абсолютный эффект, и никаких следов — именно так я подумала о смерти Титова. Именно так он и умер: никаких следов насилия. А Херри-бой… Херри-бой тоже находился там, но никто не застал его на месте преступления.

Принятое мной сообщение вдруг приобрело совершенно иной — зловещий смысл. И мое присутствие здесь показалось совершенно бессмысленным. Зачем я прикатила в Голландию? Зачем Херри вызвал меня? Услужливая память тотчас же начала выдавать мне малозначительные и невинные подробности, которые сложились вдруг в совершенно фантастическую картину.

Вчера вечером он утверждал, что открыл нечто связанное с триптихом. Но мое присутствие — его можно было объяснить лишь временным помутнением. Моим собственным. Я никогда не была специалистом по творчеству Лукаса ван Остреа, единственная лекция на четвертом курсе не в счет… И все-таки он вызвал меня сюда. Он сказал, что мне это будет интересно.

Тогда, в Пулкове, перед самым его отлетом в Голландию, я ляпнула что-то такое: что-то, что заинтересовало его… Я находилась в стадии формирования самых фантастических версий о смерти Титова. И тогда я рассуждала о злополучной двери в спальню, которая оказалась закрытой. Я сказала тогда… Возможно, меня заперли только потому, что я могла увидеть что-то… Или кого-то. А Херри-бой, не сводивший взгляда с меня и Лаврухи, переспросил тогда:

— О чем вы говорите, Катрин?

Да, именно так. Тогда он совсем не понимал беглый русский. Или делал вид, что не понимал?..

За матовыми створками душа мелькнула тень. Я насторожилась: это мог быть только Херри-бой, никого другого на острове нет. Если верить Херри-бою. Но можно ли верить Херри-бою?

— Это вы, Херри? — трусливым сдавленным голосом спросила я.

Никакого ответа.

Тень покачивалась за створками и даже не собиралась уходить. Я торопливо завернула краны и ухватилась за них, чтобы не упасть: мизансцена в душе подозрительно смахивала на эпизод из хичкоковского “Психо”. Сейчас створки раздвинутся — крошечная никелированная щеколда не сможет меня защитить, — и тогда?

Что — тогда?

Я отогнала панические мысли, как стаю шелудивых собак, присела на корточки и уставилась на щеколду. Но щеколда была восхитительно спокойна. И матовые створки — тоже. Наконец тень, поколебавшись, ушла. По моим голым предплечьям побежали пупырышки, которые я ненавидела и которым отказывала в праве на существование. Наконец народные волнения на коже унялись, и я осторожно отодвинула щеколду.

Никого. Херри-бой, даже если он и отирался поблизости, уже ушел.

Я выскочила из душа, наскоро растерлась полотенцем и влезла в джинсы и рубашку. И с гордо поднятой головой отправилась к Херри-бою.

Он все еще хлопотал на импровизированной кухне, поджаривая тосты и наскоро смазывая их клубничным джемом.

— Все в порядке? — улыбаясь, спросил он.

— Да. Вода просто восхитительная.

— Ваш завтрак готов.

Я взяла чашку и вцепилась зубами в огромный кусок поджаренного хлеба. Побольше естественности, Катерина Мстиславовна, твоим рыжим волосам так ее не хватает!

— Вам пришло сообщение, Херри, — стараясь выглядеть беспечной, сказала я. — Я приняла его.

— Я уже видел, — ни один мускул не дрогнул на его лице. — Спасибо. Это мой приятель из Сан-Диего.

— Тот самый, из береговой охраны?

— Тот самый.

Странно, что он вообще заговорил о нем. Я не выказывала никаких признаков интереса к этому его электронному посланию.

— Он большой оригинал, — осторожно продолжил Херри-бой.

Что верно, то верно. Один текст чего стоит!..

— Что вы говорите!

— Впервые увидел Лукаса в Метрополитен-музее. И был просто очарован. Он сам нашел меня, прислал письмо после одной из моих статей в “Пипл”. Пять лет назад. Он несколько раз приезжал сюда. И я был у него в Сан-Диего.

Херри-бой пытался оправдать все: раскрытый мной е-mail, фотографию возле компьютера и даже книгу “Буду”, которую я не могла не найти по определению. Был ли в этом умысел, я так и не смогла понять до конца. И все же решила поддержать его.

— Лукас ван Остреа — странное увлечение для американца, вы не находите?

— Боб обожает мистические вещи. Он просто помешан на них.

— Тогда понятно. Ну что ж, я готова, Херри. Идемте, покажете мне свой остров. И картину тоже.

Мы вышли на причал. Низкое небо было затянуто тучами, дул пронизывающий ветер, да и море выглядело угрюмым. Нет, это совсем не то море, возле которого мне бы хотелось жить, кормить чаек по утрам и выгуливать таксу в попонке. Еще меньше мне хотелось бы здесь умереть. Совсем рядом покачивался катер, и это несколько успокоило меня: во всяком случае, я могу выбраться с острова в любое время.

* * *

При свете дня я наконец-то увидела остров. Он был размером с приличный стадион на сто тысяч зрителей. А Мертвый город Остреа оказался совсем небольшим, но потряс меня своим величием. Сразу же за домом Херри начиналась улица — выщербленные и растрескавшиеся камни все еще хранили память о пятнадцатом веке. Сама улица состояла из десятка домов, довольно прилично отреставрированных. Сохранились даже флюгера на крышах и орнамент порталов: вырезанные из камня раковины, гладкие тела дельфинов и угрей, тритоны и листья неизвестных мне растений.

— Неужели вы отняли все это у моря? — спросила я Херри-боя.

— Нет. Не совсем. Десять лет ушло на реставрацию того, что осталось. Несколько новых построек были удачно стилизованы. Это типичный голландский город конца пятнадцатого века…

— Вы могли бы иметь приличные деньги, Херри. Сдавайте все эти дома под гостиницы, здесь отбоя не будет от клиентов.

Херри-бой с укоризной посмотрел на меня.

— Вы рассуждаете как американка, Катрин.

— Разве?

— Да. Только американцы ищут во всем… как это? Сиюминутную выгоду. А еще говорят, что русские совсем непрактичны.

— Заблуждение, Херри. Русские бывают разными. Я, например, — очень практичный человек.

Я никогда не упущу своей выгоды. И в этом сильно отличаюсь от несчастной Агнессы Львовны, решившей пожертвовать такой ценной картиной. Я до сих пор не могла объяснить себе ее эксцентричный поступок — особенно если учесть, что диссидентка Агнесса Львовна Стуруа всегда смотрела в сторону “Свободы”, “Свободной Европы” и “Голоса Америки”. И все же, все же… Ее ненависть — и ко мне, и к картине, была очень безрассудной, очень русской; Агнесса действительно не останавливалась ни перед чем, она с легкостью пожертвовала фантастической суммой — только для того, чтобы хоть как-то достать меня, чтобы заставить мучиться и страдать. Или — чтобы погубить, если слухи о мистическом предназначении картины, о которых она не могла не знать, верны.

Мартышкин труд, Агнесса Львовна.

Я не стою таких затрат, но, возможно, Херри-бою повезет, и он станет-таки обладателем левой створки триптиха. А вы все равно останетесь при своих миллионах…

— Вы совсем не слушаете меня, Катрин!..

— Простите, Херри. Вы говорили о том, что русские непрактичны. А я сказала, что это заблуждение.

— К сожалению.

— Подумайте над моим предложением, Херри. Почему бы не запустить сюда туристов на зимнее время? Вы же сами рассказывали мне о любви Лукаса Устрицы и дочери бургомистра, — я испытующе посмотрела на него: я все еще не могла примириться с ночной сценой, которая так не вязалась с обликом Херри-боя.

— И что? — он насторожился.

— Все очень просто. Вы художественно оформляете эту легенду, запускаете ее в средства массовой информации, тиражируете в буклетах, отпечатываете на глянцевой бумаге. Людям нравятся такие легенды. Они все время ищут подтверждения существованию вечной любви.

— А вы не верите в вечную любовь.

— Я вообще не верю в любовь, — вряд ли все, происходившее со мной за последние десять лет, включая Быкадорова и Леху, можно было назвать любовью. — Я допускаю страсть. А страсть и любовь — совсем не одно и то же.

— Вы думаете?

— Конечно. Страсть — это естественная физиологическая потребность в выбросе энергии, а любовь — это, простите, шизофрения, — припечатала я. — Раздвоение личности, смешанное с манией величия.

— Вы меня пугаете, Катрин, — Херри-бой покачал головой.

— Нисколько. Так вот. После массированной промывки мозгов вы открываете здесь подворье. Отель для молодоженов. Медовый месяц на острове в Северном море, чем не экзотика? Пускай эти дураки занимаются любовью с утра до вечера, а в свободное время ловят вашу знаменитую сельдь. Это очень хорошая мысль, Херри. Дарю.

— Почему же она так похожа на вас? — снова затянул свою волынку Херри-бой. Видно, до конца жизни мне не избавиться от этих сравнений с двойником из пятнадцатого века.

Я взбежала на крыльцо ближайшего дома и посмотрела на Херри.

— Можно, я войду?

— Конечно. Это ведь еще и маленький этнографический музей, Катрин.

Ну конечно, одинокая центральная часть триптиха, которой так фанатично предан Херри, нуждается в подпорках. Немного найдется дураков, чтобы тащиться сюда с побережья только ради одной картины.

Не дожидаясь Херри, я толкнула дверь и вошла вовнутрь.

Этнографический музей, Херри прав.

Безжизненные стены, безжизненная утварь, огороженная тонкими белыми канатами, аккуратные таблички под каждым предметом, температурные датчики. Все стерильно, даже воздух. Никакого присутствия жизни. Я сразу поскучнела, я ненавидела этнографические музеи. Еще со времен одного моего поклонника из скульптурной мастерской, свана по национальности. Сван регулярно таскал меня на площадь Искусств, в Этнографический. Там, на втором этаже, в грузинских залах, он тыкал в кувшины, вязаные сапоги читеби и бурки. Я должна была полюбить все это, но так и не смогла…

— Это типичный голландский дом конца пятнадцатого века, — забубнил за моей спиной Херри-бой.

— Да ладно вам, Херри. Я же не платила за экскурсию.

— Вам неинтересно?

— Не могу сказать, чтобы я была в восторге. Лучше скажите мне, в этом доме кто-нибудь жил? Тогда, в пятнадцатом веке?

— Нет… мы воссоздали его. Но это очень точная копия…

— Не сомневаюсь. Даже ваша берлога выглядит куда эффектнее. Вот если бы вы показали мне что-нибудь настоящее… Идемте отсюда, Херри!

Я первая выскочила наружу и уселась на ступеньках в ожидании Херри. Его не было несколько минут — ровно столько, сколько нужно было, чтобы проглотить обиду. Наконец появился и он. И тоже присел рядом.

— Вы очень странный человек, Катрин.

— Ничего не поделаешь.

— Теперь я даже не знаю… Я боюсь показывать вам Лукаса Устрицу.

— Почему? — я удивленно вскинула брови.

— Одно ваше присутствие… Ваше пренебрежительное отношение ко всему — оно может оскорбить его.

— Успокойтесь, Херри. Это всего лишь картина. Не думаю, что она начнет топать на меня ногами. И указывать на дверь.

— Это не просто картина. Это живое существо, оно живет своей жизнью, оно видело гораздо больше, чем мы с вами, гораздо больше знает. И уже одним этим заслуживает как минимум почтение.

— Я не спорю, Херри. Я постараюсь быть почтительной.

Херри-бой поднялся со ступенек и побрел вдоль улицы. Я последовала за ним. Пятнадцатый век оказался мишурой, оберткой от конфеты, грандиозным обманом. Херри, так преданный ему, оказался не в состоянии его воплотить. Все очень просто, Херри-бой, живая плоть — вот чего тебе не хватает. Если бы ты спал с женщинами регулярнее, чем ездил на побережье, если бы ты напивался вдрызг в кабачке “Приют девственниц”, если бы ты почаще гонял на велосипеде и пару раз свалился бы с моста — тебе было бы проще. Но ты ограничил себя мертвыми, хотя и прекрасными, предметами, и от этого не выиграл никто…

— Эй! Херри! Подождите! — заорала я, но Херри-бой даже не обернулся.

Я догнала его уже в самом конце улицы.

— Вы хотели увидеть настоящее, Катрин, — бросил он. — Здесь есть настоящее. Единственный дом, который уцелел при наводнении. Мы не трогали его, все осталось так, как было.

— Отлично. Там и хранится картина?

— Что вы! Картина требует специального помещения, собственного температурного режима и вентиляции. Сырость ей противопоказана. А дом, о котором я вам говорил, принадлежал Рогиру Лонгтерену, торговцу рыбой. Лукас снимал у него верхний этаж под мастерскую. Это была его последняя мастерская. К сожалению, она не сохранилась. Остался только первый этаж, там, собственно, и была рыбная лавка.

…Теперь Херри-бой взял инициативу в свои руки: он первым вошел в остов двери, украшенной порталом: так вот откуда его реставраторы черпали вдохновение! Полустертый, изъеденный морем камень еще хранил очертания сказочных морских чудовищ. Я могла поклясться, что некий Рогир Лонгтерен никогда не вытаскивал их из своих сетей.

Я прошла следом. Никакой утвари, никаких стекол в узких высоких окнах, только камень и свинцовое небо над ним — вместо крыши. Я коснулась пальцами стены — и она тотчас же откликнулась: так откликается на прикосновение тело человека.

Мне стало не по себе. Эти стены действительно помнили многое. Я резко отдернула руку и обернулась к Херри-бою.

Он улыбался, довольный произведенным эффектом.

— Ну как? Это настоящее, Катрин?

— Да. Это настоящее.

— Картина здесь, рядом.

Я покинула призрак рыбной лавки Рогира Лонгте-рена с легким сердцем. Я оказалась не готова к декорациям позднего средневековья.

Сразу же за скелетом дома я увидела еще одно здание: оно было выстроено совсем недавно, ничего общего с остальной архитектурой острова, самый обыкновенный куб со сферической крышей. Куб был сложен из кубов поменьше: пористый известняк, сохраняющий почти человеческое тепло. Херри-бой открыл дверь ключом: похоже, это были единственные двери на острове, которые запирались.

— Только осторожно, — шепнул мне он.

— А что такое? — таким же шепотом спросила я.

— Картина устает от посторонних.

— Надо же, какая капризная!..

Мы на несколько минут задержались в крохотном гардеробе — или в помещении, похожем на гардероб. Херри-бой заставил меня снять ботинки и разулся сам.

— Здесь два зала, — сказал он. — Первый — то, что удалось собрать о Лукасе ван Остреа и о его времени. Все настоящее. Несколько рисунков, которые приписывают последователям Лукаса.

— У него были последователи?

— Да. Но никто не достиг и четверти того мастерства, которым обладал Лукас. Говорят, что он обладал секретом изготовления особых красок. Этот секрет с его смертью был утерян безвозвратно…

Я вспомнила краски “Всадников” — они совсем не потеряли своей яркости Деве Марии повезло чуть меньше — пять столетий ее мотало по миру. И все же даже она не требовала особой реставрации.

Херри провел меня в первый зал, обшитый потемневшими дубовыми панелями и медными пластинами в простенках. На стендах под стеклом были выставлены раскрытые рукописи, несколько офортов и рисунки.

— Подарок Утрехтского университета. Подарок Роттердамского Университета. Книга из Мюнхенской пинакотеки, — комментировал Херри — Все то, где хотя бы косвенно упоминается Лукас ван Остреа и его время.

Придыхания Херри-боя не произвели на меня никакого впечатления. Я была слишком далека и от пятнадцатого века, и от всех последующих. Быть может, встреча с центральной частью триптиха несколько взбодрит меня.

Самым интересным для меня экспонатом по-прежнему оставался Херри-бой. Метаморфозы, начавшиеся еще на шоссе в Харлинген, продолжались. Только здесь, в крохотном музейчике, он по-настоящему ожил.

Херри-бой подошел к двери, ведущей в центральный зал, и толкнул ее.

— Входите, Катрин.

И я вошла.

Картина располагалась у противоположной стены, за толстым защитным стеклом. По размерам она полностью совпадала со “Всадниками”, то есть была совсем невелика. И в то же время заполняла собой все пространство. Она как будто парила над залом, окутанным мягким, струящимся светом. Он проникал с потолка, шел от стерильно-белых стен и такого же светлого пола. Футуристический интерьер, в самой сердцевине которого была спрятана картина, вовсе не казался неуместным. Наоборот, он тактично уходил на задний план, чтобы дать зрителю сосредоточиться на последнем творении Лукаса Устрицы.

Я медленно подошла к картине.

Центральная часть, Херри-бой прав.

Все события, после появления всадников Апокалипсиса, были изображены с хронологической точностью.

Видения Страшного суда заставили меня содрогнуться: горящие города и тонущие корабли в пейзаже, жуткие монстры, пожирающие грешников; ангелы смерти — и Зверь…. Тот самый зверь, число которого 666. Все семь голов его были отталкивающи и прекрасны одновременно. Картина глухо ворочалась за толстым стеклом, и я вдруг испытала чувство панического страха: а вдруг она прорвет такое ненадежное стекло, и вся эта лава человеческого греха расползется по острову и сожрет его. А потом сожрет и само море, и побережье, и крошечную Голландию… Я рыскала глазами по полотну, надеясь найти хоть какую-то точку опоры, хоть какое-то спасение от Зверя.

Но спасения не было.

Зверь вползал в меня, покачивая всеми своими головами, и сквозь чешую этих голов просматривались человеческие черты: прекрасные глаза, которые невозможно не любить; изогнутые уголки губ, неукротимые волны ресниц…

— Катрин!

Я нехотя оторвала взгляд от картины.

— Вы стоите уже полчаса, Катрин, — голос Херри-боя с трудом проникал в меня. — Это великая картина, правда?..

— Это великое зло, — я тотчас же возненавидела себя за полчаса глубокого петтинга со Зверем. — Интересно, куда смотрит бог?

— Вы же не верите в бога, Катрин…

— Лучше бы я верила. Идемте отсюда, Херри.

Я вышла из зала с одной лишь мыслью — вернуться сюда снова. И зашнуровывала свои “катерпиллеры” гораздо дольше, чем обычно. Неприлично долго. Голландец застал меня у картины за непристойными мыслями, теперь же нужно сделать вид, что никаких непристойных мыслей и в помине не было.

* * *

До убежища Херри-боя мы добрались в полном молчании. Только здесь я почувствовала себя в безопасности. Херри оказался молодцом: даже в доме он не попытался заговорить со мной. Я вытянулась на узкой койке и прикрыла глаза. Никакой надежды. Лукасу Устрице удалось сделать грех таким привлекательным, а кару за грехи такой сладкой, что перед этим невозможно было устоять. Даже я не устояла. Практичная русская девушка Катя Соловьева. И не за это ли самое полюбила создателя картин дочь бургомистра Катрин?..

— Жаль, что ваш обожаемый художник не был испанцем, Херри!..

— Почему? — Херри показал тактичный нос из-за перегородки.

— Святая испанская инквизиция уничтожила бы все это богохульство в зародыше. И не было бы никаких проблем.

И старичок Гольтман был бы жив, добавила я про себя. И фартовый вор Быкадоров соблазнил бы не одну женщину. И Леха Титов до сих пор управлял бы своей нефтяной империей…

— Вы сердитесь на картину, Катрин?

— Я сержусь на себя.

— Я понимаю вас…

— Давайте закроем тему.

— Хорошо, — он был удивительно покладист. Он добился своего. Я увидела картину и не смогла не проникнуться ей. Он сам стал свидетелем этого.

Нет, невозможно оказаться побежденной — ни Лукасом Устрицей, ни Херри-боем. Я вскочила с койки и нервно заходила по комнате, подавляя желание стянуть с каминной полки делфтский фаянс и грохнуть его об пол.

— Давайте не будем закрывать тему, Херри! — крикнула я, и он с готовностью материализовался в комнате, уселся в единственное кресло и уставился на меня.

— Слушаю вас, Катрин.

— Это дьявольщина. Дьявольщина чистой воды. И вы служите этой дьявольщине. Вы сатанист, Херри! Вы говорите, он создавал этот триптих для алтаря?

— Для алтаря церкви Святой Агаты, если верить позднейшим записям. К сожалению, сама церковь не сохранилась.

— Она бы не сохранилась в любом случае. Как может сохраниться церковь, имея в своем алтаре послание дьявола?

— Почему же — дьявола?

— Потому что богом там и не пахнет. Никакого намека, никакой надежды. Все позволено. Все, вы слышите — все! — оправдывает грех! Вы законсервировали на своем острове оправдание греха! Даже самого страшного. Даже смертного.

— А разве это плохо? — Херри, ухвативший тонкими пальцами подбородок, улыбнулся мне.

Я наткнулась на эту улыбку, как на неожиданное препятствие в темноте. И едва удержалась на ногах.

— Как к вам попали “Всадники”, Катрин? — неожиданно спросил Херри.

Я ожидала чего угодно, только не этого вопроса. Я оказалась к нему неготовой. Глаза Херри раздевали меня, вещь за вещью: они аккуратно расшнуровывали ботинки, стягивали джинсы и рубашку. Потом настал черед кожных покровов, мышечных тканей и моментально опустевшей сердечной сумки. Он хотел добраться до сути. До знания, которым обладали только я, Лавруха и Жека.

— Но вы же в курсе, Херри, — пролепетала я. — Вы прекрасно знакомы с Лаврентием. Эта картина досталась ему совершенно случайно…

— Да. Я в курсе. Но как они попали к вам на самом деле?

Неужели чертов дурак Лавруха проболтался голландцу по пьяной лавочке? В последние дни перед отъездом они стали подозрительно близки, парни — не разлей вода… С Лаврухи станется, пиво “Балтика” заставляет его неадекватно реагировать на окружающих. Черт, “Балтика”! Две бутылки, привет от Северной Пальмиры — Северной Венеции, до сих пор болтаются у меня в рюкзаке. Нужно сунуть их Херри, не рассказывать же о том, что я просто банально стибрила доску у мертвеца, в самом деле!..

— У меня для вас подарок, Херри. От владельца картины. Первого, — с нажимом сказала я.

— От кого?

— От Лаврентия.

— Не думаю, чтобы он был первым хозяином. Давайте ваш подарок.

Я вынула пиво, завернутое в футболки, из рюкзака и протянула их Херри.

— Отлично, — сказал он. — Выпьем сегодня за ужином. Хотя мне не очень нравится русское пиво…

Перспектива остаться здесь еще на одну ночь совсем мне не улыбалась, я хотела покинуть этот дурацкий остров с его провокационной картиной еще до темноты. Но Херри, вместо того, чтобы отвезти меня на побережье, предлагает поужинать.

— Я вовсе не рассчитывала, — осторожно сказала я. — Я ведь посмотрела картину… Судя по всему, “Всадники” действительно являются левой створкой… Я убедилась в этом. Картина сейчас находится у меня, в Питере… Я уже сказала вам… Я готова предложить свои услуги в передаче доски голландской стороне. Вам, Херри…

— Ну что ж, я рад. Я давно этого хотел…

Интересно, насколько давно и как сильно ты хотел этого? Комната Херри — компьютер, камин, манускрипты и фотографии — плыла у меня перед глазами. А сам Херри-бой из вежливого ученого стремительно превращался во врага, диктующего свои правила. Я была почти уверена, что он знает о том, как нам досталась картина. Знает и хочет воспользоваться этим.

— Я бы хотела уехать, Херри.

— Когда?

— Сегодня. Я вернусь в Россию и сразу же займусь всеми организационными вопросами. Вы же хотите, чтобы она побыстрее оказалась здесь?

— Один день ничего не решает. Я еще не все вам показал, — он явно издевался надо мной.

— Того, что я увидела, — достаточно. Я потрясена. И считаю, что Лукар Устрица действительно великий художник… — выпалила я.

Мне больше не хотелось оставаться здесь: двусмысленная улыбка Херри все еще плыла надо мной, а его слова о том, что оправдание любого греха — самое милое, самое богоугодное дело, все еще стояли у меня в ушах. Интересно, что он имел в виду?

— Вы ведь отвезете меня на берег, Херри? — спросила я.

— К сожалению, — он снова улыбнулся и развел руками.

— Что — “к сожалению”?

— Я не хотел вас расстраивать… Я думал, вы останетесь здесь на несколько дней, пока не вернется техник… Он разбирается в механизмах.

— В каких механизмах?

— Дело в том, что с утра забарахлил мотор. А на веслах мы не выгребем.

— Что значит — “забарахлил мотор”?

— Не знаю. Он просто не работает, и все. А я ничего не смыслю в моторах.

Он смотрел мне прямо в глаза и откровенно издевался.

— Но… Вы же можете вызвать кого-нибудь с берега? Это не так далеко… К тому же у вас есть телефон, а в поселке наверняка найдутся механики… Я заплачу.

— Я бы и сам заплатил. Но, во-первых, сегодня воскресенье…

Действительно воскресенье, будь оно проклято. Я прилетела в Амстердам вчера, в субботу. Господи, неужели это было только вчера?..

— А во-вторых? — спросила я, и Херри-бой снова улыбнулся.

— А во-вторых — я уже говорил вам. Местные жители не особенно жалуют Мертвый город Остреа, — Херри-бой сделал ударение на первом слове. — Их сюда не заманить.

— И что же делать? — глупо спросила я.

— Придется подождать. Херард вернется послезавтра. Ничего страшного, Катрин.

— Кто это — Херард?

— Техник.

Я одна и двое мужиков, а если еще вспомнить прошедшую ночь и то, как Херри смотрел на меня… Почему он так смотрел, почему рассказал о дочери губернатора, почему так невинно хотел меня напугать?..

— У меня всего лишь десятидневная виза… — я сдавала бастион за бастионом.

— Но вы ведь прилетели только вчера. У вас масса времени.

Масса времени на что? Со стороны наш разговор становился просто неприличным: ни с того ни с сего начавшая истерить дамочка и скромный ученый, ее успокаивающий. И чего это я взвилась, в самом деле? Что, если действительно забарахлил мотор? Нужно взять себя в руки и понять первоначальную причину моей так внезапно возникшей паники. Пока я собиралась с силами, на Херри снова обрушился поток электронной почты. Оставив его разбирать завалы, я надела куртку и выскользнула из дома.

Катер по-прежнему покачивался на волнах. Я даже стукнула его борт носком ботинка — бесполезное корыто, жестянка, предатель, вот ты кто!.. А потом, подумав, спрыгнула в него: самое безопасное место, единственное, которое может оградить меня от крамольных мыслей. Если я начну сейчас шляться по острову, то непослушные ноги обязательно приведут меня к обители картины. А я не хотела, чтобы она овладела мной, как овладела Херри-боем. Хватит с меня и “Всадников”…

Некоторое время я сидела на жесткой, вымокшей от брызг банке, тупо глядя перед собой. Собраться с мыслями сразу — не получалось, слишком магнетическим был окружающий пейзаж: тяжелые волны, похожие на песок, и их тяжелые гребни, похожие на вершину дюн. Если когда-нибудь Зверь и восставал из моря, то лучшего места, чем это, ему не найти.

Соблазн греха и соблазн его оправдания — Херри-бой сказал, что это совсем неплохо. Настоящий ученый — всегда философ, и Херри-бой тоже исповедует определенную философию. Его до сих пор не разъела ржавчина реальной жизни, а только из нее возникают самые простые человеческие чувства. Херри напрочь лишен их, любое движение души является для него только схемой… Легко выработать схему для убийства, но схема для жизни — это филькина грамота.

Я даже дернула подбородком — при чем здесь схема убийства, кто вообще говорит об убийстве? Видимо, я просто тронулась умом со всеми этими событиями прошлого лета. “Абсолютный эффект, и никаких следов”, кажется, так было сказано в странном послании Херри-бою из Америки. То же самое происходит сейчас со мной: всегда такие бесстрастные мозги плывут по криминальному руслу и медленно погружаются в него. Возможно, скоро они потонут совсем И не оставят…..никаких следов.

Что это значит — никаких следов?..

И что значат подозрения Херри? “Как она попала к вам на самом деле”… Лавруха — дурак, кроме него, проболтаться голландцу просто некому. Никто, кроме Снегиря, меня и Жеки, не знает прежнего хозяина картины. Даже следственным органам во главе с капитаном Маричем не удалось ничего доказать…

Чтобы Великое Сидение в катере не выглядело таким уж бессмысленным, я перебралась к рулю. Ключ зажигания болтался в замке, и я рискнула попробовать запустить двигатель. У меня была совсем небольшая практика вождения речных судов — к счастью, Херри не знал об этом. После чересчур высоколобого скульптора-свана, утомившего меня этнографией и фильмами Тенгиза Абуладзе, в моей жизни появился новый поклонник: владелец прогулочного катера. Целое лето под его чутким руководством я рассекала реки и каналы Петербурга, периодически устраивая на палубе суденышка раггу для своих приятелей-художников. Эти вечеринки на воде пользовались большой популярностью, а мой морской волчишка стоически переносил перерасход топлива. Правда, я рассталась с ним, как только сезон речных прогулок закончился, но водить катер научилась.

Устроившись за рулем, я повернула ключ: лампочка аккумулятора загорелась, но движок, сделав несколько холостых оборотов, чихнул и благополучно сдох. После пятой попытки я поняла тщету своих устремлений и досадливо сплюнула прямо в Северное море. Херри прав: двигатель не работает.

Двигатель не работает, техник будет только послезавтра, а Херри-бой дал мне понять, что знает гораздо больше, чем ему положено. Чертов Снегирь, предал меня. Когда я вернусь, нам предстоит серьезный разговор. Интересно, когда я вернусь?.. Я невесело улыбнулась стойкому идиоматическому выражению, упакованному в последнюю строку известной песни. Ответ знает только Галич. Но он давно умер.

Я еще раз попыталась завести мотор — безрезультатно.

Херри-бой сам испортил мотор. После последней — шестой — попытки эта мысль поразила меня своей ясностью. Простая логика подсказывала именно этот вывод. Почему я не сделала его раньше, почему, как дура, поверила Херри?

Вчера, когда мы добрались до острова, мотор не выказывал никаких признаков хандры, он был паинькой и без всяких проблем доставил нас на место. Прошлым вечером Херри-боя вообще не интересовал мотор. Но тогда почему сегодня, еще утром, он вдруг решил покопаться в нем и опробовать его? Он ведь никуда не собирался уезжать… Зачем проверять мотор, если ты никуда не собираешься уезжать?

Я споткнулась об эту простую и ясную мысль — и мне вдруг расхотелось идти дальше: если продолжить развивать эту тему, еще неизвестно, куда она может меня завести. Хотя ответ и так ясен, не стоит даже заглядывать в конец учебника — Херри-бой хочет, чтобы я осталась на острове.

Но зачем?

Я оторвала похолодевшие руки от мокрого руля и машинально засунула их под куртку. И тотчас же ощутила в ее внутреннем кармане плоский прямоугольник. Только вытащив его из кармана, я поняла, что впопыхах надела куртку Херри вместо своей. Спутать было немудрено: обе куртки были совершенно одинаковыми.

В аккуратном плексигласовом кармашке покоился паспорт Херри.

Скорее из простого любопытства (разве существует человек, равнодушный к забытым документам другого человека?), чем преследуя какой-то умысел, я раскрыла главную бумажонку гражданина королевства Нидерланды Ламберта-Херри Якобса.

Это была та самая фотография, которую я уже видела в журнале “Вестник Британской академии”. Ленивый Херри-бой не очень-то любил фотографироваться. Полюбовавшись несколько секунд на профессорские очки, я перевернула страницы. Паспорт был испещрен визами: Штаты, Япония (интересно, что делал Херри-бой в Японии?), Египет, Перу… И Россия.

Российских виз было две.

Это несколько удивило меня. Еще в июле, когда мы только познакомились с Херри-боем, он сообщил Лаврухе с Ванькой, что приехал в Россию впервые. Но его первая российская виза была датирована февралем!.. Но зачем добропорядочному Херри понадобилось так мелко врать нам? Какая разница, сколько раз ты был в России, какая разница, июль это или февраль?

Февраль… Что-то в моей жизни — в ее самом последнем отрезке — было связано с февралем. Я сжала виски пальцами, и подсказка всплыла сама собой.

В феврале умер Аркадий Аркадьевич Гольтман.

Да. Теперь я вспомнила точно. Некролог в газете, который я подсмотрела у соседа в метро, а потом встреча с его разбитым параличом страха племянником. Тогда я спросила у младшего Гольтмана об экспертах, которые могли видеть картину. Он вспомнил, что дядя приглашал нескольких. Одного даже из-за рубежа.

Из-за рубежа. А Херри-бой был еще и экспертом, не стоит забывать об этом. Возможно, его приезд в Россию был никак не связан с Аркадием Аркадьевичем, но почему Херри не сказал нам, что уже был в России? Почему он скрыл это?

Неплохо бы спросить самого Херри. Но мне почему-то не хотелось спрашивать. Если бы не дурацкий мотор, который не мог сломаться просто так… Если бы не дурацкий, специально подсушенный остров, где есть только он и я. И часть триптиха, которому он поклоняется.

И больше никого.

Летом, когда я — достаточно праздно — размышляла о возможности умышленного убийства Алексея Титова, я воспользовалась излюбленной формулировкой моих излюбленных дамских (“собакинских”, сказал бы Лавруха) детективов.

Ищи, кому выгодно.

Смерть Титова была выгодна его конкурентам, здесь и к гадалке ходить не надо. Но никаких конкурентов в особняке Титова не было — только верные друзья, которых пригласил сам Титов. А битый двумя покушениями Леха был предельно осторожен.

Еще тогда я подумала о Херри-бое: он был в кабинете, он страстно мечтал обладать картиной. Смерть Лехи была ему на руку. Все получилось именно так, как хотел голландец. Но тогда я отмела его, исключила из куцего списка возможных подозреваемых только потому, что он не имел никакого отношения к двум предыдущим смертям. Он не мог знать о них. Он никогда не был в России до прошлого лета.

Но теперь я держу в руках его паспорт, и паспорт утверждает обратное.

Февраль.

Зачем он соврал?..

— Катрин! — раздался голос Херри у меня за спиной, и я вздрогнула.

— Куда вы пропали, Катрин?

— Никуда. Просто дышу свежим воздухом, — я быстро спрятала паспорт Херри во внутренний карман куртки.

Херри-бой забрался в катер и присел на банку против меня. Он был в точно такой же куртке. Моей куртке. Наверняка он помнит, куда положил паспорт, и стоит ему засунуть руку в карман… Точно такой же карман… И он обнаружит отсутствие документов. Или он уже обнаружил их и поэтому пришел сюда? Сейчас утопит меня, как щенка, в узкой щели между катером и причалом. Недаром сегодня ночью он распространялся о смерти дочери бургомистра, так похожей на меня.

Абсолютный эффект, и никаких следов…

Я так ясно увидела эту картину, что вцепилась пальцами в края банки. Так просто я не сдамся, не такой уж он и сильный, этот Херри-бой…

Совсем несильный Херри-бой смотрел на меня и улыбался. Но теперь даже его застенчивая улыбка, к которой я успела привыкнуть, пугала меня. Совершенно непонятно, что у него на уме.

— Здесь чудесный вид, — сказала я первое, что пришло в голову.

Не слишком удачная реплика: из катера был виден только причал, часть дома Херри и серое безрадостное море.

— Я пятнадцать лет им наслаждаюсь, — поддержал меня Херри. — Не могу жить нигде, кроме этого места. Привык. Вы тоже привыкнете. К острову быстро привыкают…

Интересно, что он хочет этим сказать?

— Что-то не похоже, чтобы кто-то еще сильно сюда рвался.

— Вы оценили картину. Я видел. Она по-настоящему вас задела. Но картина — это часть острова. Или остров — часть картины. Вы понимаете меня, Катрин?

— Не совсем… Идемте в дом, Херри. Я замерзла.

И тогда он сделал то, чего я никак не ожидала. Он нагнулся ко мне, взял мои руки в свои и поднес их к лицу. Дыхание Херри было нежным и обжигающим одновременно, мне не слишком нравился этот ритуальный жест, но я сочла за лучшее рук не отрывать. Пока ладони Херри-боя заняты мной, он не полезет во внутренний карман и не обнаружит отсутствие паспорта.

— Вы ведь первый раз были в России… — господи, ну кто меня за язык тянет?! — Вам понравился Петербург, Херри?

— Не знаю. У меня сложные отношения с городами… Думаю, если бы в ваши руки попал Амстердам, то через несколько веков он бы выглядел так же печально.

— В чьи руки?

— В ваши. Русские. Вы слишком заняты своей душой и своей политикой, чтобы обращать внимание на такую мелочь, как города.

— Вы несправедливы к русским, Херри. Я тоже русская.

— Вы не похожи. Вы — совсем другое…

Совсем другое — это что? Циничный брайтон-би-чевский вариант? Херри уже упрекнул меня в излишней практичности… Или я больше похожа на голландку, которая жила здесь пять веков назад?

— Зачем вы позвали меня сюда, Херри?

— Я хотел, чтобы вы увидели картину. И еще кое-что… Вы очень умная, Катрин. Но я не знаю, хорошо это или плохо…

Прислушиваясь к дыханию Херри, я судорожно соображала, куда же засунуть свой ум. И что он вообще подразумевает под умом. Сцена в аэропорту до сих пор стояла перед моими глазами: тогда я начала развивать версию умышленного убийства, и Херри-бой взволновался.

— У меня был… как это вы, русские, говорите… У меня был умысел, когда я пригласил вас сюда.

Что ж, испорченный мотор катера не оставляет в этом никаких сомнений. Лучше прикинуться наивной рыжей дурой.

— У вас свежий взгляд, Катрин. Я хочу, чтобы вы помогли мне разрешить одну загадку.

— Я не знаю…

— Мне почему-то кажется, что у вас получится. Что существует какая-то связь между вами и островом. И теми событиями, которые произошли здесь.

— Это смешно, Херри. Дальше Венгрии я до сих пор не выезжала.

— Это не имеет никакого значения. Вас зовут также, как и ее, Катрин. И вы на нее похожи. Таких совпадений не бывает.

— Она плохо кончила, эта ваша дочка бургомистра. Мне бы не хотелось повторять ее судьбу до конца.

— Это совсем не обязательно. Совсем не обязательно, чтобы конец был именно таким.

В устах Херри это прозвучало так мрачно, что я наконец-то отдернула руки. Не хватало еще, чтобы он начал угрожать мне.

— А каким? — с вызовом спросила я. Херри-бой смутился.

— О, вы совсем не поняли меня, Катрин. Должно быть, мой русский недостаточно хорош… Я не хотел испугать вас, я только хотел сказать, что у судьбы бывает много разных вариантов…

Это точно. У меня было много разных вариантов. Не снимать трубку, когда мне позвонила Жека с известием о смерти Быкадорова. Не брать картины. И, наконец, не приезжать в Голландию. Но я приехала и вот торчу на мертвом катере, двигатель которого сознательно испортил Херри-бой. Теперь я в этом не сомневалась.

— Вариант теплой комнаты устроил бы меня больше всего, — сказала я, и Херри-бой тотчас же встал.

Он выскочил на причал и галантно подал мне руку. Я вцепилась в ладонь Херри, памятуя, что должна держать его руки под контролем.

— Вы разбираетесь в лодочных моторах, Катрин?

— С чего вы взяли? — настороженно спросила я.

— Я слышал… Вы пытались запустить двигатель. Именно поэтому ты так оперативно и выскочил, Херри-бой, я вижу тебя насквозь!

— Нет, я не разбираюсь в моторах. Просто в замке торчали ключи, и я попробовала… Я подумала, что автомобильный принцип сработает.

— И что?

— Не сработал. Придется ждать техника… Я только не знаю, чем заниматься на этом острове целых два дня.

— Вам не придется скучать, я обещаю вам, Катрин.

Мы закончили наш несколько двусмысленный разговор уже в доме. Херри помог снять куртку и разделся сам. Чуть задержавшись у вешалки, я, незаметно для него, поменяла куртки местами. Теперь я в безопасности, если, конечно, он не обнаружил подмены раньше.

Устроившись на кровати и поджав ноги по-турецки, я уставилась на Херри-боя.

— Ну, давайте, запускайте свой парк аттракционов.

— Парк аттракционов?

— Ну да. Колесо обозрения, тир, комната страха… Вы же обещали, что скучать я не буду.

— А-а… У вас изысканные шутки, Катрин.

Херри-бой отправился за перегородку, из-за которой, к моему удивлению, все время извлекались все новые и новые предметы, и вернулся оттуда с деревянной изящной стремянкой. Судя по всему, перед тем, как попасть к Херри, она тоже служила где-нибудь экспонатом.

Взобравшись на самую верхнюю ступеньку, Херри-бой снял со стеллажа огромную папку: именно в таких папках художники обычно хранят этюды и наброски. Он раскинул папку на полу, и я увидела огромные фотографии центральной части картины.

Фотографии совсем не пугали меня — они были лишены мистической притягательности, которой обладала плоть самой картины.

И — главное — они были безопасны.

Я с удовольствием принялась рассматривать их — за клеткой фотографического объектива Зверь оказался не страшным и совершенно ручным. Из всех его семи голов больше не проглядывало человеческое, и мысль об оправдании греха больше не приходила ко мне в голову. Я легко распознала в очертаниях фигур и в складках пейзажа некоторые босховские мотивы. Вот только у Лукаса Устрицы они были более изысканны.

— Я фотографирую картину уже десять лет, — с готовностью поведал мне Херри. — И каждый раз обязательно нахожу что-нибудь новое.

— Может быть, вы от природы не очень внимательны? — улыбнулась я.

— Нет, я очень внимателен. Очень, — оборвал меня Херри, и в его голосе послышался металл.

Так, все понятно, его любимую картину не стоит задевать, так же, как не стоит задевать любимых женщин.

— Извините, Херри…

— Вот, посмотрите, — он разложил передо мной несколько совершенно одинаковых на первый взгляд фотографий.

— Что, игра “найди десять отличий”?

— Я не понимаю, о чем вы говорите… Это фотография, которую я делал семь лет назад, — он ткнул в первую и сразу перешел ко второй. — А это фотография пятилетней давности. Еще одна — лето 1997 года, промежуточные стадии я специально пропустил. Вы видите, Катрин?

Ничего особенного я не заметила, о чем честно призналась Херри-бою.

— Вот здесь, в подбрюшье Зверя… Сравните.

Мне совсем не хотелось заглядывать в пах числу 666, и я лишь мельком, из уважения к исследовательскому пылу Херри, взглянула на фотографии.

— Не могу взять в толк, о чем вы говорите, Херри…

Он оставил в покое полотнища общих фотографий и перешел к другим — точно такого же размера. На них были увековечены детали: Зверь, поднимающийся из пучины.

Теперь изображение приблизилось. Херри выложил передо мной все три фотографии — строго в хронологическом порядке: 1992, 1995 и 1997 год — именно эти цифры были выведены маркером в правом верхнем углу фотографий.

Только теперь я поняла, что он имеет в виду.

Зверь поднимался из пучины.

За семь лет его тело заметно удлинилось. Этот анимационный эффект заставил меня похолодеть. Я не могла понять причин страха, они не крылись в моем почти стерильном разуме, они перли из подсознания.

— Вы видите, Катрин? — прошептал Херри, и я вздрогнула. — Вы видите?

— Да. Теперь вижу.

— Он поднимается. Я тоненько хихикнула.

— Что вы хотите этим сказать, Херри?

— Ничего. Только то, что он поднимается.

— Это… Это просто мистификация, вы ведь не станете утверждать, что… — на этом месте я споткнулась и замолчала.

— Это не мистификация, Катрин…

— Но этого не может быть, согласитесь, Херри, — я обшарила глазами фотографии. — Этого просто не может быть. Картина — законченная вещь. Как она может двигаться внутри себя самой?.. Просто дичь какая-то. Вы показывали кому-нибудь эти снимки?

— Нет.

— Почему? — Здесь, в отдалении от картины, имея на руках лишь ее бледный фотографический отпечаток, я могла позволить себе снисходительную смелость.

— Кому я могу показать это, Катрин? Мне просто не поверят. Меня заподозрят в шарлатанстве. Но, клянусь, в этом нет никакого шарлатанства. Я просто фотографирую, и все. Я изучаю картину. Хотя до сих пор не изучил… Я знаю только одно: это нечто большее, чем просто картина.

Огонь в камине ярко вспыхнул, я вздрогнула и недоверчиво рассмеялась.

— Не говорите чепухи, Херри!

— Но вы же сами видите…

— Я вижу несколько профессионально сделанных фотографий. Возможно, это просто монтаж… Херри-бой протестующе поднял руки.

— Честное слово, я просто фиксировал картину на пленку. В течение последних десяти лет… А семь лет назад начались все эти изменения…

Черт возьми, кто-то из нас двоих все-таки должен мыслить здраво!.. Подумав несколько секунд, я взяла функции здравомыслящего человека на себя.

— Как вам вообще пришла в голову мысль с такой завидной периодичностью фотографировать картину, Херри?

Передо мной замелькали шерстяные темно-красные носки: Херри прошелся по комнате, вытащил из пузатого резного шкафчика распечатанную бутылку бренди и плеснул его в стаканы. Это было именно то, чего мне не хватало: невозможно слушать бредни Херри-боя на трезвую голову. Я махнула янтарное пойло не глядя, но сам Херри пить не стал. Он зажал стакан в пальцах.

— Вы должны знать, Катрин… Вы же занимаетесь галереями. А ваш charming friend Bullfinch реставратор, ведь так?

— Допустим.

— Картину необходимо периодически фотографировать, тем более такую старую, необходимо следить за ее красочным слоем… Делать анализы, корректировать температурный режим… Это элементарные правила, Катрин.

Так вот, в какой-то момент я просто сравнил изображения. И увидел то, что видите сейчас вы. Все последующие годы я фотографировал изображение целенаправленно. Я видел, как она меняется.

— Да. Меняется, — я снова уставилась в снимки.

— Единственное, что. я могу делать сейчас, — это констатировать изменения. Больше от меня ничего не зависит, — Херри-бой выпил бренди крупными дрожащими глотками и снова наполнил стакан. — Еще бренди, Катрин?

— Конечно.

— Сейчас я исполняю роль привратника, апостола Петра с ключами. Но только не от рая… Вы понимаете меня, Катрин? — В глазах Херри-боя мелькнули искорки тщательно скрываемого сумасшествия, и я невольно отодвинулась.

— Вы скорее повивальная бабка, — я постучала согнутым пальцем по изображению Зверя, но Херри-бой не оценил моего юмора.

— Не нужно так шутить, Катрин… Что вы знаете об Апокалипсисе?

— Ничего. Я ведь атеистка, я говорила вам, Херри.

Отставив свой стакан, Херри на коленях подполз к папке и вытащил очередную порцию фотографий. На снимках был зафиксирован совсем другой фрагмент картины.

— Если верить Откровению Иоанна, Зверь появляется не один, — Херри-бой ткнул пальцем в фотографию фрагмента. — Этот снимок — последний по времени. Я сделал его совсем недавно, уже после возвращения из России…

Первого или второго возвращения? — едва не вырвалось у меня, но я вовремя сдержалась.

— Смотрите, Катрин. Вот тот, кто низвергает огонь с небес и “обольщает живущих на земле” поклоняться Первому Зверю. Так сказано в Книге откровений…

…Чудовище было отталкивающим: чешуйчатое тело, когтистые лапы льва, источенная язвами морда, острые и искривленные, как турецкие ятаганы, рога. От монстра исходил ослепительный свет; его направленные лучи падали на головы грешников.

— А теперь два предыдущих, — Херри подсунул мне еще два снимка. — Та же деталь картины.

Теперь я воочию видела эволюцию Второго Зверя, его превращение из агнца в монстра. На ранних по времени снимках свет, идущий от него, был мягким и ласкающим, он вползал в нестойкие сердца и обволакивал их.

— Это мистификация. Фотомонтаж. Я не верю вам, Херри.

Он схватил меня за руки и прижался к ним горячим лбом.

— Я бы тоже хотел не верить… Как бы я хотел не верить, Катрин…

Расшвыряв снимки по углам комнаты, Херри-бой снова ринулся к стеллажам и вытащил с самой нижней полки огромную деревянную шкатулку, больше смахивающую на ларец. Оттуда с величайшими предосторожностями была извлечена книга — настоящий фолиант в обгоревшем сафьяновом переплете. Под обложкой хранилось всего лишь несколько страниц, большей части книги не существовало. Аккуратно перевернув некоторые из них, Херри-бой нашел то место, которое искал.

— Это хроники жизни Лукаса ван Остреа, жизнеописание художника, оставленное его учеником Юстом Левеном. К сожалению, большая часть хроник не сохранилась: сама рукопись сгорела еще в семнадцатом веке. Почему остались именно эти листы — неизвестно…

— Провидение.

— Неизвестно, — еще раз с нажимом повторил Херри-бой. — Но что здесь есть, не относится к последнему периоду творчества… Скорее здесь все, кроме этого последнего периода, — тогда еще у Лукаса были ученики, тогда еще он не придумал свой удивительный состав красок, рецепт которого утерян теперь безвозвратно. Левей сопровождал Устрицу в Антверпене и Брюгге, и в нескольких других небольших городах. Там, где Лукас получал заказы. Левей покинул его перед тем как Устрица получил заказ на групповой портрет Корпорации стрелков в Мертвом городе. Можно сказать, Юст бежал от него. Юст не говорит об этом прямо, но это можно прочесть и между строк…

— Интересно, что они не поделили?

— Судя по тому, как это изложено у Левена, — в какой-то момент подмастерье стал смертельно бояться мастера. Вот это место, — Херри поправил очки и без всякого выражения прочел:

— “Я не могу постичь то зло, которое он несет за плечами… Я даже не могу назвать это злом. Скорее это Знание о Зле…”

— Это настолько же туманно, насколько лишено смысла, — сказала я. — У каждого человека существует свое Знание о Зле. Разве я не права, Херри? “Знание о Зле” можно заменить массой других слов. Например, интуиция, чем не синоним?..

Херри вздрогнул и едва не уронил книгу.

— Почему?.. Почему вы произнесли это слово, Катрин?

— Хорошо, если оно вам так активно не нравится, могу подобрать другие: любовь, ненависть, красота, уродство. Смотря что вы вкладываете в понятие “зло”.

— Нет, — заупрямился Херри-бой. — Первой вы все-таки назвали интуицию.

— Ну и что?

— То, что у Лукаса Устрицы была нечеловеческая интуиция… Вы ведь знаете, Катрин, голландцы всегда сражались с морем. Нидерланды и есть “низинные земли”. В тринадцатом, четырнадцатом и последующих веках нашу страну преследовали наводнения. Масса жертв, гигантские усилия, чтобы противостоять им. Последнее, самое крупное, было в 1953 году. Тогда дельта Рейна, Мааса и Шельды оказалась затопленной, погибло больше 1800 человек. И это 1953 год, учтите…

— Но какое отношение имеет к этому Устрица?

— Простите, я отвлекся. Пятнадцатый век, сплошные наводнения, жертвы, разрушенные города. Но Лукас Устрица ни разу не попался. Он уходил из города, а следом за ним устремлялась вода. Так считает Юст Левен, так считали те, кто после смерти Лукаса пытался преследовать его картины.

— А как считаете вы?

— Совсем по-другому, Катрин, совсем по-другому… Лукас Устрица обладал сверхъестественной интуицией — это слово произнесли вы, заметьте. Или Знанием о Зле, так говорит Левен. Существуют животные, которые предчувствуют землетрясения, — кошки, например. Устрица же предчувствовал наводнения.

— Экстрасенс, — хмыкнула я.

— Возможно, он и обладал некоторыми экстрасенсорными способностями. Но он прибыл в Мертвый город и погиб вместе со всеми. Его интуиция не сработала.

— Ну и что?

— Не сработала или не захотела сработать? — Херри поправил очки на переносице. — А что, если он приехал в этот город умереть?

Я нервно засмеялась, и мой смех, отразившись в углах комнаты, зазвенев в фаянсовых тарелках, снова вернулся ко мне.

— Зачем ему нужно было умирать?

— Затем, что должен был родиться кто-то еще. Кто-то, кому Лукас мостил дорогу.

— И кто же этот “кто-то”? — бренди было чересчур крепким, оно ударило мне в голову с такой силой, что силуэт Херри-боя, этой испуганной повивальной бабки Зверя, расползся прямо у меня на глазах.

Повивальная бабка, блестя очками, потрясла перед моим носом фотографиями.

— Это он, Катрин. Вы понимаете, это он!..

В больничку, к психиатрам, сказал бы доблестный Лаврентий Снегирь. Но Снегирь был в далеком и совсем не страшном Питере. Я сидела на проклятом острове, я видела картину, я видела фотографии, я была почти готова поверить в это.

И все же не поверила. Слишком много бренди…

— Это он, это он, ленинградский почтальон, — прогундосила я. — Не валяйте дурака, Херри. Неужели вы думаете, что в конце двадцатого века, после того как космические корабли избороздили Большой театр…

— Я не понял…

— Это русская шутка, Херри, простите… Неужели вы думаете, что осенью 1999 года я поверю в весь этот бред?

— Вот и вы заговорили о числах. Но если отбросить единицу и перевернуть цифры, то получится 666.

— Ценное замечание.

— Прекратите! — мне показалось, что Херри-бой ударит меня. Но он лишь с силой поставил стакан на пол, и бренди расплескалось на фотографии. — Дайте мне досказать до конца.

— Хорошо. Я слушаю.

— 666 — и Зверь поднимается. Вы сами видели это. Вы видели картину. Она вас раздавила…

— Но…

— Она вас потрясла, не спорьте.

— Это очень сильная вещь. Допустим. Что дальше?

— По свидетельству Хендрика Артенсена…

— Вашего неуемного предка…

— Да. По свидетельству Хендрика Артенсена, последнее, что писал Лукас ван Остреа, был алтарь для церкви Святой Агаты. Страшный суд. Наводнение произошло в ночь перед тем, как триптих должен был занять свое место в церкви.

— Dreadful unlucky chance, — медленно произнесла я.

Ужасный несчастный случай, именно так отозвался о смерти Лехи Титова Херри-бой. Я запомнила это выражение.

— Следуя своей интуиции, Лукас должен был уйти из города. Но он не ушел. Он остался. Остался, чтобы выпустить Зверя. Вы понимаете?

Бог ты мой!.. Только теперь я начинала смутно понимать, в какое дерьмо вляпалась. Мертвый катер на причале Мертвого города, Северное море, отделяющее меня от побережья, странная картина прямо в сердце острова…

И сумасшедший.

Как же раньше я этого не увидела?

Ламберт-Херри Якобе, кроткий Херри-бой, просто свихнулся на почве исследований творчества одного, не слишком широко известного художника… Ему очень долго удавалось прикидываться относительно нормальным, даже я попалась. Но как я могла попасться? Вот уже полдня я задавала себе этот вопрос и так и не могла ответить на него…

— Катрин… Я прошу вас, Катрин… Не думайте обо мне того, что вы подумали… — просительно сказал Херри-бой, как и все сумасшедшие, он был чересчур мнительным.

— Ну что вы, — засюсюкала я. — Ничего такого я не думала… Наоборот, я внимательно слушаю вас. Честное слово.

— Я же вижу… Я же вижу, что вы не верите мне. Но вы поверите… Поверите, когда все сойдется в одной точке. Все и так сошлось в одной точке.

И эта точка находится как раз на моей переносице. Сейчас этот парень вытащит ракетницу и пульнет мне в лоб. И тогда я поверю, я буду просто вынуждена поверить. Я с тоской обвела комнату. Не слишком удачное место для защиты, уголок, облюбованный Херри-боем, куда предпочтительнее — за его спиной камин и каминные принадлежности: щипцы, кочерга и лопатка, за которые сейчас я отдала бы что угодно.

Каминные щипцы и кочерга — идеальное средство для защиты от сумасшедших. Треснуть бы ими по круглым очкам Херри, да руки коротки.

— Херри, вы должны понять, — я попыталась хоть как-то оправдаться. — Я — человек из совсем другого мира… Я никогда не занималась Лукасом Устрицей. Вы даже не представляете, как я далека от этого. И вы хотите, чтобы я в течение какого-нибудь получаса поверила, прониклась всем тем, о чем вы говорите? Давайте рассуждать логично, Херри, вы же ученый. Дайте мне время…

— Я не знаю, сколько времени у нас осталось.

У меня точно немного. Послезавтра приедет техник… Но почему я должна принимать на веру то, что он приедет послезавтра? А если он и приедет, то где гарантия, что он не такой же юродивый, как Херри? Нужно было покопаться в моторе, я же немного разбираюсь в нем, я видела, как чинил его мой капитанишко в Питере…

Я описала небольшой полукруг и несколько придвинулась к каминным щипцам. Теперь, при желании, я могла бы до них дотянуться. Если, конечно, Херри не разгадает мой замысел раньше.

Но Херри-бой был слишком поглощен своим Зверем.

— Я не знаю, сколько времени у нас осталось, — снова повторил он, — но аргументов — хоть отбавляй.

— Давайте, — благословила его я.

— Начнем с конца. Главный свидетель — это вы, Катрин.

Кем-кем, а главным свидетелем я уже побыла. Но лучше бы сейчас передо мной сидел Кирилл Алексеевич Марич…

— Почему я?

— Ваше удивительное сходство с девушкой на картине. Даже имена совпадают. Вы появляетесь рядом с исчезнувшей частью картины, более того — вы обладаете этой частью. Я не буду сейчас уточнять, как она попала к вам.

Сделай одолжение, Херри-бой!

— Хотя это тоже важно… Прежде чем она оказалась у вас, погибло несколько человек, правда? — Херри-бой незаметно для меня выправился, он перестал смахивать на сумасшедшего, но зато стал удивительно похож на дознавателя. Но дознаватель с голландской стороны — откуда он может знать о смерти Быкадоро-ва? Ведь эти сведения нами никогда не афишировались, так же как и сведения о первом известном владельце картины — Аркадии Аркадьевиче Гольтмане…

— Один точно погиб. И почти на ваших глазах, — уклонилась от прямого ответа я.

— Вот видите… Доска из России — это часть целого. Но и она обладает самостоятельной силой…

— И вы вызвали меня сюда именно поэтому?

— Я не вызвал… Я пригласил вас. Я думаю, вы поможете мне найти ключ. Именно вы, рыжеволосая Катрин…

— Ключ? Какой ключ?

— Мне кажется, Лукас оставил здесь что-то. Он оставил ключ…

— Это метафора, Херри? — осторожно спросила я.

— Как хотите, — он нетерпеливо дернул подбородком. — Можете называть это метафорой… Суть не меняется. Лукас не мог уйти просто так. Он оставил ключ, и я уже видел слепок этого ключа. Мне кажется, что видел…

— Я не совсем уверена, что понимаю, о чем вы мне говорите, — с сумасшедшими лучше быть лояльной. Терпение и благожелательность, Катерина Мстиславовна!

— Сейчас поймете, Катрин.

Херри-бой с удвоенной энергией заползал среди фотографий и выбрал наиболее удачный снимок центральной части триптиха. Затем снова полез в папку и вытащил еще один снимок.

— Вот, смотрите. Это петербургские снимки “Всадников”. Те, что я делал в мастерской у второго вашего приятеля, Ивана Бергмана. Вы помните?

Конечно же, я помнила: софиты, которыми Херри окружил “Всадников”, несколько точек съемки и разные объективы. Тогда Херри-бой казался безобидным специалистом по Лукасу ван Остреа, он не вызывал у меня никаких опасений.

— Да. Я помню.

— А теперь я просто соединю их.

— Что?

— Фотографии… Пока фотографии, ведь “Всадников” еще нет в Голландии. Я соединю их так, как выглядели бы вместе левая створка триптиха и его центральная часть.

Херри-бой составил фотографии, и картина начала Страшного Суда стала еще более полной. Всадники состыковались с видениями Зверя идеально.

— Теперь вы понимаете, что это одно целое?

— Да. Теперь понимаю. — Херри-бою действительно стоило бороться за “Всадников”, он нуждался в них больше всего. И он имел самые предпочтительные права.

— Мне нужны “Всадники”, Катрин! — он посмотрел на меня умоляюще.

— Я же сказала. Переговоры можно начать в самое ближайшее время. Только вот что, Херри… Где же еще одна створка? Правая?

— Я не знаю…

— А как к вам попала центральная часть?

— О, это еще одна давняя история. Я уже говорил вам о страшном наводнении 1953 года. Тогда вода прорвала дамбы. Ее нашли в одном из домов у Рейна, хозяева которого погибли. Утонули. Картина была передана сюда, в Мертвый город. Уже после этого Мертвый город стал музеем.

— Ну а вы как здесь оказались, Херри? — я с видимым удовольствием задавала Херри-бою самые простые вопросы, именно они отводили его от опасной черты невменяемости.

— Я был студентом Амстердамского университета, когда впервые услышал о Лукасе Устрице. Факультет естественных наук.

Ну что ж, студенты факультета естественных наук чаще всего ударяются в мистику, точно так же, как физики-ядерщики обожают ходить в церковь по выходным.

— Я приехал сюда на экскурсию, совершенно случайно, со своими друзьями, со своей невестой и увидел картину… И она сказала мне…

— Невеста?

— Да нет же… Картина… Я стоял перед ней, и она сказала мне: “Ты должен остаться здесь, Ламберт-Херри”…

Час от часу не легче, Херри-бой, оказывается, слышит голоса. Но, с другой стороны, Жанна д'Арк тоже слышала голоса, что не помешало ей стать национальной героиней Франции… Я так и видела эту летнюю поездку к морю, веселенькую экскурсию, которая не предвещала ничего страшного. Юный Херри-бой и его невеста, типичная голландка с грубым ртом; их подвыпившие друзья из университета — разухабистая студенческая компашка, любители пива, селедки и каких-нибудь “Секс Пистолз”. Херри-бой начал приставать к невесте еще на прогулочном катере, он мечтал добраться до острова и под сенью староголландских избушек залезть к своей девочке в шелковые бикини. Но вместо этого увидел картину. И все рухнуло.

Бедная невеста.

— Я устроился здесь. Сначала рабочим. Следил за состоянием домов, держал их в порядке. А потом, когда умер директор Музея Лукаса Устрицы, занял его место.

— Надеюсь, смерть директора…

— О нет! Он долго болел. У него был рак желудка… Я здесь уже пятнадцать лет.

— А ваша невеста?

— Я говорил вам. Мы расстались. Она не захотела… Она не поняла меня.

Хотела бы я видеть дуру, которая бы поняла!..

— И вот теперь появились вы, Катрин. Интересно, в каком контексте он меня рассматривает?

— Вы появились вместе со “Всадниками”… Это знак. Вот это — тоже знак. Самый важный.

Херри-бой снова углубился в совмещенные фотографии.

— Смотрите, Катрин. Две части триптиха имеют художественную ценность сами по себе. Но если их совместить… Обратите внимание на пейзаж на заднем плане.

Я послушно уставилась на пейзаж, но так ничего в нем и не заметила. Произвольные линии разверзшихся океанов и сломанные горные цепи были прописаны не так тщательно, как основные фигуры композиции. На Зверя и его свиту я пыталась не обращать внимания — несмотря на то что я скептически относилась к откровениям Херри, картина вызывала у меня смутный страх.

— Я ничего не вижу, Херри! И что именно я должна увидеть?

Он бросился к своему столу, уронил на ходу стопку каких-то журналов и выволок на свет божий лупу.

— Вот. Так вам будет понятнее. Поверхность фотографии приблизилась, стала даже различима крупнозернистая печать.

— Я пытался делать фотографии с максимально возможным разрешением. Затем очистил изображение на компьютере и прогнал его через принтер.

— Очень мило получилось.

— Вы смотрите невнимательно. Некоторые линии центральной и левой части совпадают на стыках. Я хочу, чтобы вы их рассмотрели.

Наконец-то я поняла задачу. И принялась добросовестно рассматривать стыки. Сначала я делала это только из вежливости, но потом до меня стал доходить смысл сказанного Херри. Прихотливые изгибы у кромок фотографий, не имевшие никакого смысла сами по себе, неожиданно стали складываться в некую цельную картину, в некое подобие плана.

— Вы видите, Катрин? — шепотом спросил у меня Херри. — Теперь вы видите?

— Подождите, Херри… Вы хотите сказать, что здесь спрятан…

— Все эти линии на что-то указывают. На что-то, что человек, обладающий достаточной информацией, может найти… Это и есть тот ключ, о котором я говорил, Катрин.

Все сказанное Херри сильно смахивало на правду, но я не торопилась этой правдой воспользоваться. Сейчас мне, как человеку здравому, придется разочаровать его.

— Даже если вы правы, мы все равно ничего не найдем.

— Почему? — обиделся он.

— Потому что не обладаем полнотой информации. Только частью ее, Херри. Не забывайте, что у нас нет третьей доски.

Я сказала это совсем не случайно: с противоположной стороны центральной фотографии, в том месте, где должна была находиться гипотетическая третья створка, тоже был размещен совершенно произвольный пейзаж. Ему было тесно в центральной доске, и он явно уходил за ее пределы.

— Я говорил… Я был уверен, что… как это по-русски? …вы все схватите… И на ходу порвете подметки.

— У этого выражения совсем другой смысл, Херри, — досадливо отмахнулась я. — А может быть, он не успел дописать этот триптих?

— Исключено, Катрин. По свидетельству Хендрика Артенсена, алтарь был полностью закончен. Лукасу оставалось только выставить его…

Но я уже не слушала Херри: я углубилась в изучение фотографий. Скопище коленопреклоненных перед Зверем грешников в складках гор, отвратительного вида монстры, исподтишка вползающие в них, — фантазии Лукаса Устрицы мог позавидовать сам Босх, общепризнанный мастер триллеров раннего Северного Возрождения. Одного из грешников в тиаре римского папы терзал целый выводок крошечных полулюдей-полускорпионов: фрагмент был таким экспрессивным, что я не могла оторвать от него взгляда. Ничего сверхъестественного в этом не было: с тем же успехом можно было рассматривать любой другой фрагмент. Почему же я остановилась на нем?

Линии горных цепей и океанских приливов, вывороченные с корнем деревья по-прежнему назойливо складывались в некое подобие плана; сами не имевшие прямых углов, они неожиданно сложились в довольно правильный прямоугольник.

Но ничего, кроме контуров, в них не было.

— Оно не может быть лишенным смысла, это изображение, — зашептал мне на ухо близко придвинувшийся Херри-бой. — Вы согласны, Катрин?

— Даже если предположить, что мы имеем дело с каким-то планом…

— Ну наконец-то! Вы тоже поверили…

— Даже если предположить это, мы не знаем, к чему он относится и что это такое на самом деле. Периметр комнаты? Периметр дома? Периметр города…

— В этой местности города никогда не строились по периметру… Они подчинялись только береговой линии. Линии дамб и дюн.

— Ценное замечание. Значит, город отпадает. Но это все равно не решает задачи. И с чего вы взяли, что этот план… Будем называть его планом… Относится именно к Мертвому городу Остреа?

— Я не знаю… Но я хочу верить. Мертвый город был последним прибежищем Устрицы. Был последней его мастерской… Дайте мне ключ, Катрин! Вы найдете его, я уверен.

Увлеченная изучением фотографий, я все-таки ослабила бдительность, я позволила сумасшедшему Херри-бою приблизиться ко мне. Лицо голландца, умоляющее и грозное одновременно, нависло надо мной. Он ухватил меня пальцами за подбородок, и я вдруг почувствовала необыкновенную легкость и пустоту внутри. Еще мгновение — и он меня поцелует…

Дыхание Херри-боя стало прерывистым, губы раздвинулись, и за ними открылась гряда белых, влажно поблескивающих зубов. От его волос пахло всеми старинными рукописями сразу, — полусгоревшим сафьяновым жизнеописанием Лукаса Устрицы, никогда не виденными мной записками Хендрика Артенсена, хранилищами Роттердамского и Утрехтского университетов. И даже факультетом естественных наук, где так и не доучился Ламберт-Херри Якобе.

Сейчас он меня поцелует.

Сейчас.

Я закрыла глаза. И ничего не произошло.

— Дайте мне ключ, Катрин, — снова сказал он.

И магия его волос, магия светлых глаз за стеклами очков тотчас же разрушилась. В очередной раз я почувствовала себя жестоко обманутой. Что за непруха в самом деле, что за дрянное лето и огрызок осени, в которых я не представляю для мужиков самостоятельной ценности. И Леха Титов, и даже жалкий Херри-бой воспринимают меня как средство, как багет для картины Лукаса, как декоративную деталь! Ни с чем подобным я еще не сталкивалась. Даже насквозь лживый Быкадоров был со мной не в пример искреннее…

— Дайте мне ключ… Исполните предназначение, Катрин!..

Опять началось.

— Какое предназначение, Херри?

— Вы знаете.

— С какой стати я должна что-то найти? Я даже не знаю, где искать. И самое главное — что… Пальцы Херри разжались.

— Я смотрю на эти фотографии с утра до вечера. Я потерял чувство реальности. Я уже почти не воспринимаю их. А вы — вы видите это впервые. Вам должно повезти. Новичкам везет даже на бегах…

Но я уже не слушала Херри-боя. Этот остров в Северном море — он странно действовал на меня. Все здесь было наполнено тайными и явными смыслами, дурацкими на первый взгляд совпадениями, которые вовсе не казались такими уж дурацкими. Вот и сейчас — за совсем короткое время Херри-бой выел мне плешь мифическим ключом…

…и я, обозленная и обалдевшая, вдруг увидела нечто. Нечто, что так подходило к ключу.

Замок.

Сначала я даже не придала этому значения и лишь несколькими минутами позже сообразила, что возможное решение может быть совсем рядом. Недаром же я так уцепилась за сцену экзекуции римского папы скорпионами.

Неожиданно мелькнувшая в самой подкорке мысль заставила меня вглядеться в нее пристальнее: рот старика в тиаре, измученного демонами, был широко открыт и подозрительно смахивал на замочную скважину: в самом примитивном ее воплощении. Кроваво-красные губы придавали ей налет изысканности и уводили от основного смысла. И все же, все же…

Оторвав взгляд от старика, я сосредоточилась на полулюдях-полускорпионах: уж очень активно их хвосты задевали лицо тиароносца.

Порнография ближнего боя, сказал бы Быкадоров. Именно этой, почти непристойной сцене выражение подходило больше всего. Я примеряла его исключительно к любовным играм, но только теперь поняла его истинный смысл.

Скорпионьи хвосты сплетались в каком-то причудливом танце, они ритмично чередовались друг с другом, они были так осмысленны…

— У вас есть бумага, Херри? — глупо спросила я.

— Конечно, — он насторожился.

— Дайте, пожалуйста…

— Вы что-то увидели? — Херри-бой с сумасшедшей надеждой посмотрел на меня.

— Еще не знаю. Дайте бумагу и ручку.

Херри метнулся к столу, стопки статей и каких-то документов полетели в разные стороны. Он вернулся через секунду и с готовностью протянул мне канцелярские принадлежности. Я улеглась прямо на фотографии и принялась переносить танец скорпионьих хвостов на глянцевую бумагу. Получилось очень похоже, недаром же я когда-то окончила художественную школу. Но, как оказалось, не обладала и миллионной долей таланта Устрицы.

Старательная копия сразу же потеряла смысл: всего лишь натуралистически изображенные членистоногие класса паукообразных.

— Ну? — выдохнул Херри-бой, пристально следя за моими манипуляциями.

— Ваш чертов художник, он действительно гений, — сквозь зубы процедила я. Херри-бой самодовольно улыбнулся.

Мои собственные скорпионьи хвосты выглядели отталкивающе, в них не было очарования расплаты за порок, и я решила избавиться от особенно вопиющих натуралистических деталей. Подавив в себе страсть к художественной копии, я взяла новый лист бумаги. Он совсем не хотел, чтобы его повторяли, Лукас Устрица, он разогнал всех своих учеников. Но он не знал, что уже после него будет барокко, рококо и классицизм. Он понятия не имел о модернизме и постмодернизме…

Поэтому — никаких излишеств и никакой отсебятины.

Я схематично нарисовала все те же скорпионьи хвосты — теперь это были совершенно простые линии: несколько штрихов, которые неожиданно сложились в некое подобие вензеля. Я упростила схему еще раз, отбросив, как мне показалось, ненужные движения. Вверх-вниз, вперед-назад, вправо-влево. И кружок посередине — вместо изогнувшегося дугой и готового ужалить хвоста.

Нет, это были не буквы — это было их слабое подобие. Я выбрала наиболее характерные, наиболее похожие на буквы штрихи. После нескольких неудачных комбинаций они сложились в совершенно бессмысленное слово.

TOLLE.

Я скомкала листок и отбросила его в сторону. Энтузиазм покинул меня, а наивные усилия найти то, чего нет, казались теперь смешными.

— Ну что, Катрин? — осторожно спросил Херри-бой.

— Ничего. Мне показалось… Но я ошиблась, Херри. Поддалась массовому психозу. Вы сами виноваты.

Херри-бой взял смятый листок, аккуратно расправил его и принялся рассматривать. Слишком долго он в него пялился — так показалось мне, — слишком долго, чтобы не решить загадку.

— Вы… — голос его прервался, и он посмотрел на меня. — Вы сделали это, Катрин. Вы разгадали то, над чем я бился все последнее время.

В невидящих глазах Херри-боя стояли слезы, он страшно побледнел — совсем как папа, бичуемый хвостами.

— Вы смеетесь, Херри.

— Нисколько. Вы знаете, что такое “Tolle”?

— Понятия не имею.

— Это латынь. А слово “Tolle” переводится как “Возьми”!

— Ну да! — меня прошиб мелкий пот.

— А теперь самое главное, — он снова вцепился в рукава моего свитера. — Что я должен взять, Катрин? Что именно?! И где?

Я пожала плечами.

— Ну откуда же я знаю…

— Вы знаете, Катрин. Вы должны знать.

— Почему?

— А почему вы вообще выбрали этот фрагмент? Только на центральной доске таких деталей около семидесяти семи…

— Что вы говорите!

— Я могу воспроизвести их, я чувствую каждый…

— Значит, не очень чувствуете, — не удержалась я, но Херри-бой пропустил мою колкость мимо ушей.

— Вспомните, почему вы остановились именно на саранче?

Хороший вопрос.

— На какой саранче? Здесь же скорпионы, если зрение мне не изменяет….

— Катрин! Для этого нужно хоть немного знать Книгу откровений. Пятая труба ангела возвещает о начале падения в бездну. А саранча нападает на каждого, кто не отмечен божьей печатью. В живописи ее изображения различны, Лукас ван Остреа прибег к такому ее воплощению…

— Скорпионы?

— Да. Почему вы выбрали их?

— Да нет, не их. Все дело в папе, в его тиаре и в его лице.

— А что в них особенного?

Да, Херри-бой, ты совсем оторвался от реальности, если уж считаешь, что в лице человека, пропитанного скорпионьим ядом, нет ничего особенного…

— Вы достали меня бреднями о ключе, Херри… И мне пришлось напрячься…

— Вы знаете, где он?

— Нет. Где ключ, я не знаю… Но, кажется, знаю, где замок. И если вы действительно знаете латынь и перевели слово…

— Я знаю латынь. И перевел слово правильно.

— Так вот, это ваше латинское “Возьми!” может относиться не только к ключу, но и к замку. Смотрите.

Я снова взяла чистый лист и нарисовала лицо папы — теперь я не заботилась о сходстве, для меня была важна схема. В этот раз все получилось гораздо лучше: во всяком случае, разорванный криком рот папы теперь уже окончательно приобрел вид замочной скважины.

— Что скажете, Херри? — самодовольно спросила я. Херри взял листок с моим рисунком; пальцы его крупно дрожали.

— Похоже на замок?

— Поразительно… Поразительно, Катрин… Я знал, что вы найдете. Вы не могли не найти… Я был прав… О, как я был прав… Вы посланы мне…

— Не говорите чепухи, Херри, — прикрикнула я на экзальтированного Херри-боя, и он немедленно заткнулся. И снова углубился в изучение моих бумажек.

Я и сама была заинтригована. Ведь речь шла не о картине, которую следовало бояться, а всего лишь о головоломке, которую необходимо было разгадать. И не такой уж трудной она оказалась.

— Я не понимаю только одного. Почему вы сами не додумались до этого, Херри?

— Я ждал вас. Мне нужны были вы, — совершенно серьезно сказал Херри-бой.

— Ладно, раз уж пошла такая пьянка… Не будем отвлекаться.

Я деловито собрала уже изрисованные листы. Теперь нужен еще один — обобщающий — лист. Следуя все той же схеме, я аккуратно перенесла на него рот — замочную скважину, затейливый вензелек с латинскими буквами и поместила это все в центр листа. Теперь оставалось скопировать линии с двух досок, и план готов.

Это действительно был план; но прямоугольник оказался не один (как мы с Херри решили в самом начале).

Два. Два прямоугольника, поставленные друг на друга. Вензелек оказался прилепленным сбоку. Закончив работу, я отодвинула листок и некоторое время любовалась делом рук своих.

— По-моему, здорово, Херри. Держите ваш план. Это то, что вы хотели? Теперь я могу быть свободна?

Я спросила это просто так, но Херри-бой не поддержал мой игривый тон.

— Что значит — “свободна”? — настороженно спросил он.

— Я выполнила свою миссию, правда?

— А что я буду делать с этим? — беспомощно спросил Херри.

— Ну, откуда же я знаю? Я ведь не Кассандра. И даже не владелица гадального салона. Спросите об этом у вашего драгоценного Лукаса Устрицы!

— Как? — он все воспринимал совершенно серьезно, бедняга!

— Покрутите блюдце, покапайте воском, вызовите дух, наконец.

— Вы шутите, Катрин?

Ну слава богу, до тебя дошло! Даже Пупий Саллюстий Муциан соображает быстрее… Вернее, соображал.

— Шучу. А если говорить серьезно, я не знаю, что с этим делать. Может, ваш Лукас тоже был шутником и обожал оставлять такие записочки влюбленным девушкам… Прямо на своих бессмертных полотнах.

Глаза Херри-боя сверкнули, и сумасшествие, все это время цеплявшееся за края век голландца, рухнуло в его зрачки.

— Вы… — тихо произнес он, — вы его девушка, Катрин. Вы только не помните этого… Прошло столько времени. Но вы обязательно вспомните…

Спокойно, Катерина Мстиславовна!.. Голландец окончательно свихнулся на этом своем одиноком острове. Конечно, у него бывают ремиссии, и даже длительные, особенно во время пребывания среди людей, но это дела не меняет. Главное, быть спокойной. Кажется, ты где-то читала, что страдающим психическими расстройствами нужно смотреть прямо в глаза. И разговаривать с ними ласково. И так же ласково попытаться предложить альтернативную точку зрения.

— Увы, Херри. Я всего лишь гражданка России. И зовут меня Соловьева Екатерина Мстиславовна. Я даже сообщу вам свой год рождения, хотя это не принято. 1970-й. Тысяча девятьсот семидесятый, а не какой-нибудь тысяча четыреста семьдесят седьмой.

— Тысяча четыреста семьдесят девятый, — тихо сказал Херри. — Дочь бургомистра Катрин умерла в возрасте двадцати лет.

— Вот видите! — преувеличенно обрадовалась я. — Так что я не гожусь. Все сроки вышли. Старая перечница. Старая дева. Синий чулок. Извините. Может быть, попытаемся починить мотор? Я немного в этом разбираюсь.

— Я не думаю, что у вас получится, — осторожно подбирая слова, сказал он. — Это очень сложный мотор. Он несколько раз выходил из строя. И его чинили только профессиональные механики.

— Да будет вам, Херри! Я только посмотрю.

Глаза Херри блеснули — затравленно и торжествующе одновременно. Кажется, я совсем забыла, что говорила ему — “нет, я не разбираюсь в моторах”. Он уличил меня, но и сам был уличен.

— Вы же сказали, что ничего в этом не смыслите. А теперь вдруг решили посмотреть… Это каприз, Катрин. Я не могу доверить вам наш единственный катер. Наше единственное сообщение с побережьем.

— Хуже не будет.

— Нет, Катрин.

Поделом тебе, Катька, будешь знать, как не помнить, о чем врешь. Всегда помни свою ложь и не попадайся — именно это я сделала бы первой библейской заповедью, будь моя воля… Единственное сообщение с берегом, скажите, пожалуйста!.. Интересно, как сюда доберется механик?

— Интересно, как сюда доберется ваш механик, если этот катер — все ваше богатство?

Херри-бой поморщился: я тоже уколола его.

— Его отвезут… Я свяжусь с берегом и скажу, что наша лодка встала.

— Вот видите, мы ничего не теряем.

— Вы не почините мотор, Катрин, — сказал Херри.

И я поняла, что это не относится ни к моим способностям, ни к умению разбираться в технике. Нет. Он просто не даст мне сделать это.

— Херри, это глупо. Вы не можете держать меня здесь. В конце концов, я подданная другой страны…

— Вы воровка, Катрин, — в отчаянии бросил он. — Вы и ваш приятель. Вы украли картину, она никогда не принадлежала вам.

Ах ты сукин сын! Вот наконец-то и проявилось твое свиное рыло. Вылезло наружу и радостно захрюкало.

— Интересно, кому же она принадлежала?

— Совсем другим людям… They dead. Они умерли… Они мертвы, и вы воспользовались этим, — наши дивные отношения стремительно катились под откос.

Я громко расхохоталась, хотя больше всего мне хотелось плакать.

— Это недоказуемо, Херри! А если вы будете доставать меня и нести всякий бред, вы никогда не получите недостающую часть картины, обещаю вам!

— Что ж, придется, видимо, съездить в Эссен. Это не так далеко.

К этому пассажу Херри я оказалась совершенно не готова. Эссен, место отдохновения добрейшего Иосифа Семеновича. Он отказался от картины, он не заявил о ее пропаже, но что это меняло, если про Эссен пронюхал Херри-бой? И не только про Эссен скорее всего. Эта очкастая тварь способна на многое, она обработает младшего Гольтмана в момент, и тогда нам с Лаврухой не избежать неприятностей.

Эссен — запрещенный прием, и Херри-бой применил его сразу же, хотя мог приберечь на сладкое. Низкий тип. И это после всего того, что я для него сделала! Даже за последний час. Нож в спину, удар ниже пояса. Хорошо, что я не мужик… Но и бабу голыми руками не возьмешь. Тем более такую русскую, .такую рыжую и такую отчаянную, как я.

— Катер сломан, Херри, — напомнила я. — Так что в Эссен вы не попадете. Во всяком случае, в ближайшие несколько дней.

— У вас хорошая стойка. Вы держите удар, — сказал Херри.

— Да уж конечно. Из-за несчастной любви я бы точно топиться не пошла. Как ваша любимица из пятнадцатого века. Пассия Лукаса.

— Осторожнее, Катрин. Вы на его территории.

Веселенькая перспектива — коротать двое суток под одной крышей с сумасшедшим.

— Вы неадекватны, Херри. Не знаю, как это звучит по-английски. И по-голландски тоже не знаю. Давайте заключим перемирие. Выпьем еще бренди.

Можно попытаться напоить его, не так уж он силен в традиционной русской забаве. Накачаю его бренди и займусь катером. Или попытаюсь позвонить на берег в крайнем случае. Должны же они откликнуться на призыв “Спасите наши души”!

— О, вы очень тонкая штучка, Катрин, — засмеялся Херри-бой. — Я не буду пить с вами. С вами опасно пить.

— Думаешь, с тобой не опасно? Еще как опасно. Опасно не пить, — я не выдержала и быстренько соскочила на “ты”. — Того и гляди свихнешься.

— Ну зачем вы так? — он совсем не обиделся: его близорукий английский не различал “вы” и “ты”, а обвинения в неадекватности и вовсе не трогали. — Вы преувеличиваете…

Действительно, со “свихнешься” я явно перегнула палку. Я слишком непоследовательна для того, чтобы сдвинуться, меня слишком шарахает из стороны в сторону. Глобальная идея — вот чего мне не хватает. А только глобальные идеи привлекают сумасшедших… У Херри-боя — целый букет глобальных идей. Поиски ключа, например. Или приход Зверя в конце года, украшенного перевернутыми шестерками… Или моя миссия — миссия двойника, которую он придумал для меня. Но ведь я и сама почти справилась с ней. И теперь могу быть запросто принесена в жертву. Недаром Херри сказал, что кончина дочери бургомистра была туманной… В который раз я пожалела о том, что согласилась на эту поездку. Сиди теперь, как последняя дура, требуй ремонта мотора, да еще улыбайся. Нет, если я выберусь отсюда — ни одного иностранца к себе на пушечный выстрел не подпущу. Только в качестве гостиничных боев и гарсонов в кабаках. Ну и еще стюардов в бизнесс-классе.

Пока я вяло рассуждала на эту тему, в глубине острова что-то глубоко вздохнуло. Я скорее почувствовала, чем услышала это. Нет, ничего не изменилось вокруг, Херри-бой по-прежнему сидел напротив меня, фотографии по-прежнему лежали между нами, а огонь по-прежнему тихо тлел в камине. Ничего не изменилось. И все же я услышала этот шедший ниоткуда звук.

— Что это? — спросила я у Херри, и губы у меня мгновенно пересохли.

— Не знаю, — лицо Херри было непроницаемым.

— Но ведь вы же слышали этот звук, Херри?

— Какой звук?

— Вот что. Дурой я себя не считаю. И нужно очень постараться, чтобы напугать меня.

— Вы думаете?

Херри-бой грациозно выгнулся — до сих пор я даже не подозревала такой грации в его угловатом теле — и взял в руки каминную кочергу, мою единственную надежду на самозащиту в обозримом пространстве.

— Что это было, Херри? — я не сводила глаз с кочерги. Но не станет же он опускать ее на мою бедную голову в самом деле!..

Херри повернулся к камину, сунул в него кочергу и переворошил поленья.

— Я рад, что вы это тоже услышали, — просто сказал он.

— Что это?

— Не знаю. “Это” началось не так давно. Несколько недель тому назад. Когда я вернулся из Петербурга.

Я уже знала, что именно хочет сказать Херри-бой: все началось именно тогда, когда он вернулся на остров и проявил фотографии. И смутно уловил в состыкованных краях какую-то странную закономерность. И интуитивно решил, что где-то существует какая-то дверь — или нечто похожее на дверь, — которая выпустит наружу… Иначе к чему все эти разговоры о ключе?

Да, приходится признать, что безумие заразительно.

Херри надолго замолчал, он предоставил право трактовки событий мне самой.

— Здесь что, сейсмически активная зона? — я решила не сдаваться.

— Нет. Это же Голландия, Катрин. Голландии угрожает только вода, но с этим научились справляться.

С этим научились, а со всем другим?.. С одинокими безумцами, подобными тебе, которые норовят заставить человечество смотреть на мир их глазами.

— А как вы сами думаете, Херри? Вас это не пугает?

— Пугает.

— Я бы на вашем месте бежала бы отсюда куда глаза глядят.

— Но вы здесь, Катрин. И не на моем месте, а на своем…

— Думаю, что я здесь долго не задержусь. Сыта по горло вашими апокалиптическими штучками.

— Неужели вы не хотите узнать? Неужели вы не хотите пройти весь путь до конца? Вы ведь уже ступили на него, Катрин…

— Предпочитаю наблюдать за событиями с материка. И прочитать о конце света в газетах, Херри.

— Вы осторожная.

— Да.

— Почему вы не хотите мне помочь? Я уверен, что если бы вы захотели…

— Я и так сделала для вас все, что могла. И слово “Возьми!” тоже нашла я, не забывайте. Вам остается только внимательно оглядеться по сторонам, Херри. Удовлетворить свой исследовательский зуд.

— Нет, я сказал не правильно. Вы не осторожная. Вы боитесь.

Если я чего-то и боялась, то только Херри с кочергой в тонких интеллигентных пальцах.

— Боюсь? Чего?

— Что все это окажется правдой. Вы не хотите признаться себе, что поверили в существование Зверя, что вы с самого начала знали о предназначении картин. Что смерть до сих пор преследует тех, кто с ними соприкасается.

— Но мы-то с вами живы, Херри.

— Мы живы, потому что не случайны. Мы призваны. Мы расчистили дорогу и теперь должны соединить картины. Без нас этого не произойдет. Без вас, Катрин. Поэтому-то вы и приехали на остров.

Черт возьми, он не просто безумец, он еще и маньяк! Что значит — “расчистили дорогу”? Раскидали трупы по сторонам, что ли?! Когда-то картина шепнула на ухо Херри-бою — “ты должен остаться”. И он остался. Интересно, что еще она шепнула ему на ухо? “Абсолютный эффект, и никаких следов”?

Я поднялась.

Как можно больше естественности, Катерина Мстиславовна, не нужно показывать ему, что ты чего-то боишься.

— Куда вы, Катрин?

— Пойду пройдусь, — как можно беспечнее сказала я. — Подышу воздухом, подумаю над вашими словами. Они заслуживают того, чтобы над ними подумали.

— Подождите, — он даже не сделал попытки задержать меня, и я усмотрела в этом хороший знак. — Подумайте еще и о том, что Лукас не случайно выбрал вас: и сейчас, и тогда.

Нет, это просто невыносимо!

— Слушайте. Я, конечно, атеистка, но то, чего пытаетесь добиться вы, — и от меня, и от себя… Это настоящий сатанизм. Вы будете гореть в аду, Херри.

Очень ценное замечание, особенно если учесть близость Страшного суда под толстым защитным стеклом. Стараясь сохранять спокойствие и держать спину ровно, я направилась к вешалке. Херри двинулся за мной. Кочергу он так и не оставил.

— Не спутайте куртки, Катрин. Вы уже ошиблись. Один раз, — сказал Херри.

Черт, ну конечно, он с самого начала знал, что я напялила его куртку. В этом не было ничего предосудительного и ничего опасного, если бы я не вылезла с вопросом о его поездке в Россию. Зачем только я спросила его об этом, если уже предвидела ответ? Я дала ему понять, что знаю о его бессмысленной лжи. И не считаю ее такой уж бессмысленной.

Херри смотрел на меня проникновенным прозрачным взглядом. Он был достойным противником.

— Хорошо, — сказала я. — Я надела вашу куртку. Я видела ваши документы.

— Я знаю, что вы не в меру любопытны. Вы можете взять то, что вам не принадлежит.

— К сожалению. Испорчена советской властью. Но и вы тоже не ангел, Херри. Вы же были в Питере в феврале. Должно быть, расчищали дорогу, как вы выразились. Иначе откуда бы вы узнали об Эссене?

— Эссен — это ваша большая проблема, Катрин. И человек, живущий в нем. Стоит только ему заговорить… И сразу же вскроется, что вы присвоили картину. Как вам это удалось, Катрин? — Херри-бой с любопытством посмотрел на меня.

До этого мы не клали руку на Библию, мы не говорили ни “да” ни “нет”, как в старой детской игре, мы оставляли без внимания все прямые обвинения и все косвенные улики, мы виртуозно пользовались правом молчания. И пока мы пользовались этим правом — мы оставались союзниками. А значит, не знали друг о друге ничего. Роскошь все знать могут позволить себе только враги.

— Так как вам удалось это сделать, Катрин? — снова напомнил о себе Херри-бой.

— Вы должны знать об этом, Херри. Если уж знаете об Эссене…

Он должен был знать, но не знал, я видела это по напряженному лицу. Значит, это не Снегирь, не charming friend Bullfinch, как изысканно выразился Херри-бой. Зря я грешила на преданного Лавруху. Этот простодушный хам обязательно сказал бы “б”, если уж из его пасти вылетело “а”. Но ведь только он знал обо всех деталях операции “Рыжая в мантии”. Он и я. Но если бы это был Лавруха, который под пьяную сурдинку выложил все о картине, — то почему он ничего не сказал о том, как изящно я обработала Иосифа Семеновича Гольтмана? Как блистательно обвела его вокруг пальца, использовав внешнее сходство с моделью Лукаса Устрицы. Этот финт был гораздо красивее, чем банальная кража картины у мертвого Быкадорова. А Снегирь обожал красивую игру. Он просто не смог бы промолчать… Нет, это не Снегирь. Значит, у Херри-боя были свои источники информации, о которых я даже не подозреваю. И эти источники могли быть задействованы в чем угодно. Да и сам Херри засветился на даче у Титова. Теперь его появление в кабинете вовсе не казалось мне таким безобидным. Выражение “расчистить дорогу” при-надлежало Херри-бою и несло в себе множество смыслов. Даже самых мрачных.

— И все же я хочу услышать это от первого лица.

Теперь Херри-бой откровенно блефовал. Он ничего не знал о подробностях моих похождений в Павловске. Это не Снегирь… Похоже, я соскучилась по Лаврухе, хотя рассталась с ним только вчера. Неужели только вчера? А ощущение, что я торчу здесь, по крайней мере, с тысяча четыреста девяносто девятого года…

— Как-нибудь в другой раз, Херри.

— Хорошо, — легко согласился он. — Давайте, я помогу вам.

Очень мило: после всего того, что мы сказали друг другу, он все еще в состоянии проявлять галантность. За такое терпение следует поощрять. Награждать вымпелами и почетными грамотами.

— Ну, как я выгляжу? — с легким кокетством спросила я.

— Чем больше я смотрю на вас, тем меньше вы кажетесь мне похожей на возлюбленную Лукаса ван Остреа.

Эта безыскусная фраза почему-то задела меня. В устах Херри-боя это прозвучало скорее осуждающе: я использую вас, Катрин, но это вовсе не значит, что вы достойны той миссии, которую я на вас возлагаю.

— Не так невинна, вы хотите сказать? Но столько лет прошло… Пора бы и потерять невинность, как вы считаете?

— Будьте осторожны в выражениях, Катрин.

— О, мой плохой русский, — подражая интонациям Херри, сказала я. — Я имела в виду совсем другое. Возможно, не очень чиста на руку. Но я не убийца.

Уже потом, пытаясь хоть как-то проанализировать свое недолгое пребывание на острове, я так и не могла объяснить себе, почему у меня вырвалась эта дурацкая фраза об убийце. Уж слишком мне не нравились фотографии, которые с таким вожделением нащелкал Херри-бой. Уж слишком мне не нравились вздохи в глубине острова. Уж слишком мне не нравилось то воздействие, которое оказывает на меня картина. Уж слишком мне не нравился Херри-бой с его голосами, миссией и поисками ключа. Сумасшедший Херри-бой. Убийца Херри-бой был бы куда предпочтительнее. Убийца был понятнее. С убийцей всегда проще договориться, во всяком случае, он вменяем. А насчет Херри у меня большие сомнения. Такие же большие, как и насчет гибели Лехи Быкадорова.

Но и это не было главным.

Никто даже не постарался понять, почему во цвете лет, после тесного общения со старинной картиной, отошли в мир иной два взрослых мужика Плюс старик Аркадий Аркадьевич. Агнесса, самое заинтересованное лицо во всей этой истории, напрямую обвиняла меня. Но я-то знала, что моей вины в этом нет.

Но если поверить во все эти чертовы снимки, в мое фатальное сходство с рыжей Девой Марией, в три перевернутые девятки, в остаток рукописи Юста Левена, в ненависть Хендрика Артенсена, — тогда все можно объяснить. Цепочку случайностей, приведшей меня в Мертвый город Остреа, иначе, чем мистической, не назовешь.

Ну вот, ты уже готова признать существование Зверя числом 666!

Лучше бы все происшедшее жарким летом в Питере было бы обыкновенным убийством в ведении “убойного отдела”. Глухарем и висяком. Делом, которое портит отчетность. Лучше бы убийцей оказался Херри-бой. Лучше бы убийцей оказалась я сама…

— Я не убийца, Херри.

— Разве кто-то произнес здесь слово “убийство”, Катрин?

Проклятая кочерга покачивалась в его руке и гипнотизировала меня. Пятясь задом, я направилась к двери и нашарила ручку.

— Не пропадайте надолго, — напутствовал меня Херри-бой. — Иначе мне придется идти вас искать. Здесь легко заблудиться. Гораздо легче, чем вы думаете…

Я не дослушала. Я выскочила из дома как ошпаренная, завернула за угол и припустила вверх по улице. Легко заблудиться, легко заблудиться, легко заблудиться, стучало у меня в висках, легко заблудиться, так легко, что и концов не найдешь. Не на это ли намекал Херри-бой, сам давно заблудившийся в своем обожаемом пятнадцатом веке?..

* * *

Забравшись в стерильную халупу (“типичный голландский дом пятнадцатого века”), я отдышалась. Окружающие меня предметы навевали покой и возвращали чувство реальности. Они хранили в себе память о сотнях туристов, которые были совершенно обыкновенными людьми, для них и картина в центре острова была не больше чем предметом обихода. Она обслуживала их эстетические запросы, она была совсем не опасна, она была под стеклом, как зверь в клетке.

Зверь.

На этом острове слово “Зверь” имеет совершенно другую этимологию.

Даже я, Катя Соловьева, самая практичная девушка города Питера, поддалась этой этимологии. Но Херри… По скрипучей и совсем не старой лестнице я поднялась на второй этаж и подошла к окну: отсюда был хорошо виден дом Херри-боя, часть причала и катер, покачивающийся на волнах. В строгом пейзаже острова было какое-то очарование; в другое время я даже залюбовалась бы им. Но сейчас мой мозг, измученный интеллигентным кликушеством Херри, искал во всем мрачные предзнаменования, мрачные подтверждения самым мрачным догадкам. Наплевав на музейные веревки, я устроилась на широкой голландской кровати с резными спинками (ручная работа, не иначе) и принялась размышлять о Херри-бое и обо всем том, что происходит на острове.

Снимки. Я сама видела фотографии. Вряд ли это монтаж, так сымитировать стиль художника невозможно Конечно, существуют компьютерные программы, с их помощью легко подкорректировать даже титанов Возрождения… Но тогда возникает законный вопрос: зачем это нужно? Ведь снимки ни на один день не покидали острова, сам Херри признался мне, что никому их не показывал, боясь прослыть шарлатаном Сумасшедший, который боится прослыть шарлатаном, это что-то свеженькое в психиатрии… Вряд ли он стал бы заниматься монтажом и проделывать такой титанический труд только затем, чтобы заинтриговать меня и перетащить на свою сторону.

Отсюда вывод: снимки подлинные. А это значит… Нет, Катерина Мстиславовна, ты сама запретила себе ходить в эту сторону. Оставайся там, где стоишь. Вернее, лежишь.

Теперь Херри-бой. Этот, во всяком случае, понятен., Из одержимого навязчивой идеей ученого он переквалифицировался в жреца Зла, он одержим своей миссией. Он настойчиво ищет ключ от двери, за которой сидит Зверь, если верить его же аналогиям. Он слышит голоса, что тоже говорит не в пользу его рассудка. И при этом ему удается создавать видимость абсолютно нормального человека…

Я подоткнула музейную подушку и уперлась “катерпиллерами” в спинку музейной кровати.

А почему, собственно, он должен быть ненормальным? Ненормальна причина, по которой он пустился во все тяжкие, ища недостающие части картины Страшного суда. Но действия его абсолютно логичны. Каким-то образом еще в феврале он узнает о существовании левой створки триптиха. Отправляется в Россию, знакомится с Гольтманом, возможно, даже просит того уступить доску. Старик не соглашается. Он трясется над “Рыжей в мантии”…

Нет.

Я даже села в кровати.

Нет, в феврале Херри-бой не мог знать о “Всадниках”, потому что никакой левой створки еще не было. Мы сами вскрыли ее много позже, уже летом. Тогда что привлекло Херри-боя к тогда еще абсолютно автономной Деве Марии? Он редко выбирается с острова, и, если бы это не касалось Лукаса ван Остреа, он бы не приехал даже в кабачок “Приют девственниц”. Не говоря уже о лапотной России.

Вопрос остался без ответа — на этот раз потому, что у меня не было достаточной информации. Конечно, ее можно получить от самого Херри — или попытаться получить. Но особого желания разговаривать с ним на эти темы я не ощущала. И потому перебралась к более близким по времени событиям этого лета. Херри удалось поучаствовать в них на полную катушку. Он был везде, где всплывала картина, он эскортировал ее от начала до конца. Он тихонько стоял у нас за спиной. Он даже умудрился подружиться с бесхитростным Лавру-хой и на его плечах въехать на дачу к Титову. Он был в кабинете незадолго до того, как туда вошел Титов, чтобы больше не выйти живым. И бедный Пупик, который оказался случайным свидетелем…

Я вздохнула.

В любом случае это ничего не доказывает. Херри-бой знал о сверхъестественных возможностях картины, он просто направлял их в нужное русло. Тогда… Тогда он вполне мог закрыть меня — только для того, чтобы картина не повредила мне: с самого начала вечеринки мы с Титовым не отходили друг от друга. А я была нужна Херри-бою именно здесь, целой и невредимой…

Черт, черт, черт!

Куда бы я ни пошла, с какого бы конца я ни начинала — я все равно упиралась в мистику, в существование Вечного Зла и приход Антихриста. И где — в благополучной Европе, в упакованной по самую макушку Голландии.

Чтобы хоть как-то укрепить заметно пошатнувшиеся мозги, я сказала себе: реально только то, что связано с картиной. Лукас Устрица был великим художником, и его картины производят сильное впечатление. Возможно, даже очень сильное. Нестойкие эстетические натуры падают замертво. Все остальное кто-то использует в своих целях. Херри-бой, например.

На этом и остановимся.

Интересно, что значит зашифрованное в картине слово “Возьми!”? Херри прав — для того чтобы взять, необходимо знать, что именно и где именно. А что, если это касается ценностей? Пятнадцатый век, купцы из Брюгге, Роттердама и Антверпена — и Лукас Устрица, который выполнял заказы… Возможно, он был состоятельным человеком, даже скорее всего так и было. Он не ушел из города, хотя обычно предчувствовал наводнения. Он решил остаться, а перед этим спрятал что-то такое… Если бы не присутствие Херри, я бы поучаствовала в этой гонке за сокровищами. Тем более что я стою у истоков разгадки, и пальму первенства у меня не вырвет никто, даже Херри-бой. А может, он только корчит из себя жреца, а на самом деле озабочен банальными поисками ценностей? Тогда все становится на свои места, и я плавно переношусь из мистического триллера в авантюрный роман.

Но не успела я обрадоваться своим, таким приземленным и корыстным мыслям, как снова услышала вздох в глубине острова. Он был умоляющ и едва уловим, но сразу же разрушил все мои построения. Нужно выбираться отсюда, и как можно скорее. Выждать, пока Херри отправится на черную мессу к картине, и попытаться разобраться в моторе. Почему я не сделала этого раньше, ведь у меня было добрых пятнадцать минут на причале? Нет, зачем-то понадобилось изучать паспорт Херри-боя и наживать себе лишние неприятности…

С тобой ничего не случится, Катька, ты все равно выберешься отсюда, рано или поздно… Рано или поздно. И еще будешь вспоминать эту поездку как самое романтическое приключение в своей жизни. И над твоими похождениями Жека с Лаврухой просто надорвут животы… Жека и Лавруха, как это далеко… Как далеко…

…Если я и задремала, то сразу же проснулась от тонкого поскрипывания половиц. Кто-то поднимался по лестнице. Кой черт кто-то, Херри-бой — больше некому. Я поняла это через несколько секунд, как только сообразила, где нахожусь. В темном прямоугольнике окна не было видно ни зги. Значит, уже вечер и я пробыла в этом этнографическом склепе несколько часов. С наступлением сумерек все мои страхи вернулись, и Херри-бой вовсе не выглядел безобидным сумасшедшим. Шаги становились все ближе, и это подтолкнуло меня к совершенно необъяснимым с точки зрения здравого смысла действиям. Я тихонько сползла с девственных кружевных простыней и забралась под кровать.

Глупее не придумаешь, но встречаться с Херри-боем под покровом ночи вовсе не хотелось.

Он не заставил себя ждать. Сквозь не достающее до пола покрывало я увидела круг света от фонарика, низкие ботинки и красные носки. Эти проклятые носки лезли мне в глаза.

— Катрин! — ласковым шепотом произнес Херри-бой. — Где вы, Катрин?

Я затаила дыхание. И тотчас же подумала о смятых простынях. Перебираясь под кровать, я даже не удосужилась их поправить.

— Зачем вы прячетесь? Это смешно…

Сейчас он поднимет покрывало и увидит меня — взрослую бабу, сжавшуюся в комок. Глупее не придумаешь.

Херри-бой не стал поправлять смятую постель и не стал заглядывать под покрывало. Он аккуратно снял веревки (я всего лишь перешагнула их) и присел на кровати. Теперь прямо перед собой я увидела носки с тугими резинками. И ботинки с крепкими подошвами. Евросоюз изготовляет вещички на совесть, ничего не скажешь. Нужно вылезать, это действительно выглядит смешно. Сейчас я покажусь из-под кровати и даже сумею обыграть свой детский страх. В конце концов, Херри-бой не дал мне повода себя бояться… Я уже готова была подать голос, рассмеяться и дернуть Херри за красный носок (никакого вкуса, Херри-бой!), когда рядом с ботинком увидела каминную кочергу. Херри-бой аккуратно поставил ее между ног. Она опустилась на пол с негромким коротким стуком. Весомый аргумент в споре, ничего не скажешь.

— Вы же взрослый человек, Катрин, — продолжал увещевать меня Херри-бой. — Давайте вернемся в дом. Я приготовил ужин.

Это уж точно. Ты приготовил ужин для своего Зверя. И первым блюдом буду я.

— Давайте поговорим, Катрин…

Поговорить-то можно, только вот кочерга зачем?

Я решила стоять до последнего. Притворюсь спящей, в конце концов, не будет же он опускать кованое железо на голову спящей девушки.

— Вас нет уже четыре часа…. Кто бы мог подумать!

— Я волнуюсь!.. Кто бы мог подумать!

— Я говорил вам, что в Мертвом городе можно заблудиться…

Кто бы мог подумать!

— Он совсем не такой, каким кажется на первый взгляд…

Кто бы мог подумать!

— Не стоит ходить по нему ночью. Одной…

Спасибо за совет.

— Мало ли что может случиться… Это точно.

— Но вы не должны бояться…

Ага. Особенно в контексте каминной кочерги.

— Может быть, я кажусь вам странным… Еще каким странным, Херри-бой.

— Но все проще и сложнее одновременно, Катрин. Не проще, это уж точно.

— Вы нужны Мертвому городу, Катрин. Вы должны разгадать его тайну… Вы ведь уже сделали первый шаг… Это ты говорил, не стоит повторяться.

— Сделайте второй… Спешу и падаю.

— Я жду вас, Катрин. Я буду ждать вас в доме. Мы обо всем поговорим спокойно. Наверное, у вас есть вопросы. Я готов ответить на них…

Свежо предание, Херри-бой. Мы узнаем друг о друге все — и станем врагами. А враг с каминной кочергой — это опасный враг.

— Я буду ждать вас… Не задерживайтесь.

Надо мной скрипнули грубо сколоченные доски: Херри-бой поднялся с кровати, каминная кочерга взмыла вверх, а красные носки отдалились от меня на почти безопасное расстояние. Снова скрипнули половицы.

Обманный маневр.

Сейчас ты подождешь внизу, пока я не выползу из своего ненадежного убежища, а потом возьмешь меня тепленькую и, под конвоем каминной кочерги, доставишь к своим фотографиям. И снова будешь мучить меня никому не нужными сравнениями с дочкой бургомистра.

Но у Херри-боя не хватило терпения. Он вернулся через три минуты. Я все еще, скорчившись, лежала под кроватью. Игры закончились. Через секунду он подойдет и вытащит меня за рыжие волосы…

Херри-бой действительно подошел к кровати — но только затем, чтобы поправить музейный экспонат. Он стряхнул простыни и подтянул одеяло. А потом снова повесил тонкий канат.

— Вы, русские, очень неаккуратны, — сказал Херри-бой в пространство.

Он был настоящим смотрителем музея. Настоящим директором.

…Шаги Херри-боя уже давно стихли, но я все еще не торопилась вылезать из-под кровати. Мне не нравилось его поведение, сoвсем не нравилось. Но он тактичен — пока еще тактичен. Я ему нужна. Пока еще.

У меня не было часов, и в темной утробе дома я ориентироваться не могла. Но и сидеть под кроватью вечность я не могла тоже. Немного успокоившись, я все же покинула свое убежище и, сняв ботинки, осторожно спустилась вниз. Херри-боя нигде не было, но он предусмотрительно оставил мне зажженную лампу. Она стояла на столе и освещала нижний этаж дома ровным неярким светом. Мысленно поблагодарив заботливого безумца, я прикрутила фитилек и огляделась. Не мешало бы вооружиться на случай мелких неприятностей с Херри-боем.

Но быт давно умерших голландцев был совершенно невинен: яркие вышивки, резные полки, фаянсовая посуда и безделушки из металла, смахивающего на серебро. Такими безделушками хорошо открывать пивные бутылки. Ни на что другое они не годятся.

Я вышла из дома, плотно прикрыв за собой дверь.

И поразилась тому, что увидела: в каждом из нескольких домов, составляющих улицу, на первых этажах горел тусклый свет. Огоньки в пустых глазницах домов выглядели невероятно, они не согревали здания, совсем напротив — лишь подчеркивали их безжизненность. Даже могилы, украшенные горящими свечами в Родительскую субботу, выглядели бы более обжитыми. Херри-бой, должно быть, обошел все дома и в каждом оставил по лампе. И в каждом поднимался на второй этаж. И поправлял покрывала. И поправлял веревки. И произносил ту же тронную речь, которую слышала я. Ты чересчур тактичен, Херри-бой. А уму тактичность противопоказана. Особенно изощренному. Быть может, поэтому “Всадниками” владеешь не ты, а я. Быть может, поэтому ты не разгадал тайну скорпионьих хвостов. А я ее разгадала. Или почти разгадала. Быть может, поэтому ты кажешься почти умалишенным.

Стараясь избегать света в окнах, я поднялась вверх по улице. Отсюда был хорошо виден весь остров, слабо освещенный лампами в домах. Только два дома были темными и безжизненными — берлога Херри-боя и остов рыбной лавки Рогира Лонгтерена. Подумав несколько секунд, я решительным шагом направилась к лавке. Может быть, сень пятнадцатого века спасет меня от ненавязчивых домогательств Херри-боя. И его такой же ненавязчивой кочерги.

Я хорошо помнила безжизненные стены рыбной лавки Рогира. Но когда ночь накрыла ее с головой, интерьер вдруг причудливо изменился. Да, я хорошо помнила стены, но я совсем забыла, что дом этот, в отличие от всех других домов, принадлежит прошлому. И оно обступило меня, стоило только мне войти. В торце дома зияла прорезь окна, но теперь она была заполнена призрачным светом — матовый купол Музея Картины заглядывал в лавку. Несколько секунд я стояла, зачарованная этим причудливым зрелищем. А потом дом вдруг ожил, наполнился тенями когда-то живших здесь людей — или мне это только показалось? Мастерская Лукаса Устрицы была наверху, на втором этаже, — сейчас о ней напоминали только стены, но дух художника все еще витал здесь, я могла в этом поклясться. Иначе как объяснить, что лавка до сих пор жива и наполнена дыханием. Шепоты и крики окружали меня со всех сторон: здесь разделывали рыбу, отчаянно торговались из-за медяков, костерили менял, прикармливали кошек и писали картины…

Не в силах справиться — с шумом в ушах? с шумом в голове? с шумом в сердце? — я села на камни. И тотчас же услышала голос Херри-боя.

— Вот я и нашел вас, Катрин…

* * *

Это было так неожиданно, что я едва сдержала крик и вскочила на ноги: из-под “катерпиллеров” полетела мелкая галька. Херри-бой стоял передо мной и улыбался. Руки он предусмотрительно спрятал за спину.

— Вот я и нашел вас, Катрин, — тихо повторил он.

— Черт, вы меня напугали…

— Зачем вы прятались?

— С чего вы взяли? Я вовсе не пряталась. Просто гуляла по острову.

— Ну, и как прогулка?

— Замечательно. Это вы устроили такую иллюминацию?

— Кроме меня и вас, на острове никого нет.

— Да, действительно. Сморозила глупость, извините. Но выглядит впечатляюще.

— Правда?

— Правда. И часто вы такое устраиваете?

— Первый раз. Получилось неплохо, вам не кажется? Я искал вас.

— Зачем же меня искать? — я придала голосу максимальную небрежность. — Вот она я.

— Вас трудно было загнать, Катрин, — признался Херри-бой.

Загнать, накрыть, обложить флажками — что за терминология, в самом деле? Похоже, Херри-бой считает меня редким экземпляром фауны и к тому же собственностью острова.

— Зачем же нужно было меня загонять? Я бы и сама вернулась. И потом, если уж какая-то блажь взбрела вам в голову… Здесь некуда пойти и негде спрятаться. И заблудиться невозможно.

Голоса и тени отступили — очевидно, стерильный Херри-бой напугал их своим стерильным присутствием. Мы с Херри-боем стояли посреди абсолютно пустой клетки.

— Я знал, что вы придете сюда, Катрин. Рано или поздно. Вы не могли не прийти. Вас привлекает темнота. И если кругом свет — вы обязательно выберете темный угол…

Очень интересная интерпретация.

— В каком смысле? — спросила я.

— Во всех смыслах, Катрин. Во всех смыслах.

Херри-бой мгновенно включил фонарик — я услышала только сухой щелчок кнопки — и направил его мне в лицо. Сильная лампа ослепила меня, и я отвернулась.

— Прекратите, Херри. Что за гестаповские методы, в самом деле.

— Вот видите, я прав. Вам нравится темнота, — заметил Херри-бой, но фонарик все же опустил.

Теперь — и он, и я — мы довольствовались только рассеянным светом от купола музея. Херри-бой грациозно перемещался вокруг меня, и мне ничего не оставалось делать, как подчиниться ритму этого странного танца. Одно я знала твердо: я должна находиться от него на максимальном удалении, на противоположном конце диаметра. Мы сделали несколько кругов, и Херри-бой наконец остановился. Интуитивно он выбрал самую удачную точку: теперь я находилась прямо против купола, а Херри — против меня. Его лицо исчезло в темноте, я видела только силуэт: идеально круглая голова и столб шеи, основанием упирающийся в куртку.

Я же оказалась полностью освещена. Именно этого ты и хотел, Херри-бой: чтобы я была полностью освещена.

Добившись этого, Херри-бой затих. Я не видела его лица, но чувствовала, как жадно он рассматривает меня. Он вытащил на свет все мои пороки и теперь хочет изучить их.

— Ну? — спросила я. — Что дальше? Он молчал.

— Что случилось? Вы напрочь забыли русский? А совсем недавно так сносно болтали, Херри…

— Теперь я понимаю его, — медленно произнес, нет, скорее выдохнул Херри-бой.

— Кого?

— Лукаса… Я понимаю, почему он выбрал вас, Катрин… Я бы тоже выбрал вас.

— Не валяйте дурака, Херри. Я замерзла, я устала и хочу спать.

— Как я его понимаю…

— И жрать я тоже хочу, — я специально грубила ему, может быть, хоть это приведет его в чувство.

Но он совсем не слышал меня; расстояние между нами медленно сокращалось. Фонарик выпал из рук Херри и звякнул о камни. Нет, он сам отбросил его.

— Катрин, вы именно такая, какой он видел вас…

Дверь была сзади, мне ничего не стоило развернуться и бежать. Но я не могла и пошевелиться. Оболочка, которая до сих пор укрывала Херри-боя от реальности, вдруг неожиданно прорвалась, и моему изумленному взору предстала так долго скрываемая страсть. Жажда жизни, вот что это было. Жажда женщины, некогда принадлежавшей великому художнику. Теперь и Херри-бой хотел обладать ей, чтобы почувствовать Лукаса Устрицу до конца. Странно, но это совсем не оскорбляло меня. Напротив, новое, неведомое доселе желание вдруг поднялось во мне и горячей волной затопило глаза. Не только Херри-бой видел меня глазами Лукаса, но и я сама — сама! — почувствовала то же, что и дочь бургомистра, утонувшая в своей несчастной любви.

Херри-бой осторожно подходил ко мне — он как будто боялся, что хрупкое равновесие веков, возникшее между нами, неожиданно нарушится. Из темноты проступало его лицо — бледное и восторженное. Страсть заострила его черты подобно смерти, иначе и быть не могло: здесь, в естественной декорации, мы заново проживали давно отыгранный сюжет. Тени и шепоты вернулись снова, они наблюдали за нами, они прекрасно знали, что будет дальше.

— Вы прекрасны, Катрин, — губы Херри-боя едва шевелились, но я различала каждую букву, каждое слово. — Вы прекрасны…

Где-то совсем рядом снова послышался странный утробный звук, но теперь он больше не пугал меня. Я готова была поверить, что ждала этих слов и этого мужчину несколько веков. Я готова была поверить во что угодно…

Херри-бой осторожно опустил меня на камни, ставшие вдруг мягкими и податливыми, и принялся осторожно расстегивать куртку. Он все еще боялся прикоснуться ко мне, я видела, чего это ему стоило… И когда его бледное лицо оказалось совсем рядом, я подняла глаза к небу, только на секунду, — чтобы тотчас закрыть их в предчувствии поцелуя, — и увидела это…

Наваждение прошло. Херри-бой снова стал Херри-боем, вот только прямоугольник неба, очерченный острыми краями стен рыбной лавки Рогира Лонгтерена, вернее, два прямоугольника — большой и маленький — узкая часть дома и его широкая часть… Контуры этого прямоугольника живо напомнили мне наспех срисованный план. Боже мой, неужели все так просто?

— Херри! — едва выговорила я и уперлась ладонями в его грудь. — Херри… Я нашла его…

Мой резкий голос — возможно, чересчур резкий, — сразу же отрезвил голландца. Его почти невесомое до сих пор тело сразу же стало тяжелым и неповоротливым, как тело насильника.

— Я нашла его, Херри!

— Кого? .

— Ключ, о котором вы говорили… Он здесь. Слово, зашифрованное в картине, вы помните, да?..

— TOLLE…

— Да, “Возьми!” Кажется, я знаю, где нужно взять.

— Подождите, я ничего не понимаю, Катрин…

— Смотрите на верхнюю часть стены! Вы видите, как они смыкаются? Два прямоугольника, Херри, два прямоугольника, как на плане, — большая и маленькая комнаты. Вы помните план, Херри?

— Я… Не знаю…

— Вы помните, где находилась замочная скважина, открытый рот старика в тиаре? Вы помните?!

Мне вовсе не нужно было прибегать к услугам Херри-боя: нарисованный на бумаге план прочно засел в моей голове. Два состыкованных прямоугольника и замочная скважина у левой стороны меньшего из них. Сбиваясь и проглатывая слова, я поведала об этом Херри. Он испуганно смотрел на меня, казалось, что глаза его сейчас вылезут из орбит.

— Вы понимаете, Херри? Вы понимаете меня?..

Договорить я не успела — вздохи и стоны внутри острова становились все явственнее: казалось, его распирало изнутри, или отголоски какого-то далекого землетрясения или взрывной волны доходят сюда. Совершенно ошарашенный, Херри-бой цеплялся за мои руки, он не мог даже представить, что разгадка будет такой простой.

Но в конце концов он сумел справиться с собой и попытался осмыслить сказанное.

— Я знал… Я знал, что вы найдете его, Катрин… Боже мой, неужели это правда? Катрин…

Таким возбужденным я не видела его никогда. Волосы Херри-боя прилипли ко лбу, желваки на щеках ходили как поршни, а кадык беспомощно дергался.

— Идемте… Возьмем план и попытаемся сравнить… Если все обстоит так, как вы говорите… Я даже представить себе не могу… Если все так… О, если бы это было так!

Он поднялся сам и помог подняться мне. Еще несколько минут ушло на поиски фонарика. Чертыхаясь и все время натыкаясь на пальцы друг друга, мы искали его среди битых камней — Херри-бой даже не помнил, куда отбросил его. Так ничего и не найдя, мы, не сговариваясь, бросились к двери и выскочили на улицу.

— Быстрее, Катрин, быстрее, не отставайте, — умолял меня Херри-бой.

Эта его внезапная и такая низменная суетливость рассмешила меня.

— Успокойтесь, Херри. Лукас Устрица ждал вас пять веков, подождет еще немного…

— Вы правы, конечно, правы… Но умоляю вас, быстрее, Катрин!..

Теперь мы были похожи на старателей, охваченных золотой лихорадкой. Сравнение не в нашу пользу, но круг человеческих страстей чрезвычайно ограничен, и вырваться из него невозможно: любовь, ненависть, жажда наживы, исследовательский зуд — не так много пунктов в перечне.

— Куда вы дели свою кочергу, Херри? — спросила я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

Он посмотрел на меня непонимающе, я вообще сомневалась в том, что он видит меня сейчас. Черные прямоугольники неба — вот что мелькало у него перед глазами. А ведь еще несколько минут назад я была для него потерянным раем.

…Только в доме мы отдышались.

Херри-бой бросился к бумажкам и фотографиям, которые по-прежнему валялись на полу перед камином: он сличал их, поворачивал разными сторонами, он сразу и безоглядно поверил в мою догадку.

— Вы правы, Катрин, вы правы, — без устали повторял Херри-бой. — Вы правы, боже мой, как все просто и как гениально!..

Глядя на копошащегося у камина голландца, я вдруг почувствовала, что смертельно устала. И еще одно чувство зрело во мне.

Страх.

Страх, легкий и невинный, как первый поцелуй; легкий и невинный, как прогул уроков; легкий и невинный, как потрескивание крошечной погремушки на хвосте скорпиона.

— Подождите… Что вы собираетесь делать, Херри?

— Вы хотели спросить, что МЫ собираемся делать? Сейчас мы возьмем софиты… У меня несколько сильных ламп, они могут работать автономно. Мы решим, какая именно стена… Я поверить не могу, что вы сделали это!..

— И вам не страшно, Херри? — У моих ног лежали фотографии, на которых Зверь поднимался из бездны.

— Страшно? О чем вы говорите, Катрин?

— Картина, которая убивает. Странные звуки в глубине острова. Снимки, которые вы делали семь лет. Вам не страшно?

— Но послание… Лукас зашифровал его, и в нем написано “Возьми!”. Мы должны взять, Катрин. ОН сам просил нас об этом. Он знал, он предвидел, что спустя пять веков придете именно вы и тайна перестанет быть тайной… Мы теряем время, Катрин…

— А если все то о чем вы говорили мне сегодня днем, — если все это правда? Вы же сами сказали — Лукас мостил дорогу… И вы догадываетесь кому. Пусть тайна останется.

— Нет! — резко оборвал меня Херри-бой. — Нет! Как можно повернуть ключ в замке и остановиться на пороге? Он сказал “Возьми!”. И мы возьмем, Катрин. Я возьму, чего бы это мне ни стоило.

— Даже если весь мир провалится в ад?.. Неужели обыкновенная исследовательская похоть стоит того?

Херри-бой посмотрел на меня с ненавистью, и в его голосе прорезался металл:

— Не будем терять время, Катрин. Если вы не пойдете, я пойду сам… Но…

Договорить он не успел. Напряженную тишину дома вдруг прорезал телефонный звонок. Я вздрогнула и тотчас же успокоилась: как бы то ни было — этот звонок принадлежит реальному миру, он возвращает к реальности и нас.

Херри с досадой посмотрел на телефон.

— Возьмите трубку, Херри, — мягко посоветовала я. — Звонят. Разве вы не слышите?

Он нехотя подчинился. Приложив трубку к уху, Херри-бой несколько секунд рассеянно слушал, а потом протянул трубку мне.

— Это вас, Катрин. Ваш друг. Я забыл поблагодарить его за пиво…

Снегирь! Это было так неожиданно: услышать его голос у самой кромки Северного моря. Я взяла трубку и услышала знакомое сопение.

— Лавруха, какого черта?

— Он оставил мне телефон, твой голландец… Слава богу, что оставил, — голос Снегиря, тусклый и безжизненный, испугал меня, и все же я сказала по инерции:

— Тебя отлично слышно, Снегирь… Что случилось, не можешь без меня и двух дней прожить? Тогда женись, я не буду возражать…

— Жека, — выдохнул Снегирь и замолчал.

В его молчании было что-то пугающее, что-то непоправимое, что-то такое, что у меня сразу засосало под ложечкой.

— Что случилось, Снегирь? — выдохнула я.

Он по-прежнему ничего не говорил. Только сопение в трубку, а потом странный звук, похожий на спазм.

— Что? С ней что-то случилось? Не молчи, Лавруха!..

— Ее нет, — я услышала на другом конце провода глухое рыдание. — Ее нет, Катька…

— Что значит — нет? — эти слова, тяжелые и неподъемные, не принадлежали мне, они просто не могли мне принадлежать. — Что значит — “нет”, Снегирь?

— Она умерла… Ее убили… Прошлой ночью… Прости… Тебе нужно приехать, ты понимаешь?.. Похороны…

Кажется, я на секунду потеряла сознание, а когда пришла в себя, трубка попискивала короткими гудками.

— Снегирь, — закричала я в пустую мембрану. — Снегирь!.. Это не правда… Нет… Это не может быть правдой… Ты слышишь меня, Снегирь?..

Отшвырнув трубку и все еще слабо соображая, я опустилась на пол. Остров, Мертвый город Лукаса Устрицы, Херри-бой с жалкими листочками и софитами — все это потеряло смысл. И Голландия потеряла смысл, и все картины всех музеев, вместе взятые. Снегирь что-то напутал, дурацкая шутка, жестокая шутка, но такие шутки не в его духе.

— Мне нужно уехать, Херри, — глухим вымороченным голбсом сказала я. — Немедленно. Я возвращаюсь в Россию.

— Что-нибудь серьезное? — вежливо спросил Херри-бой.

— Не знаю… Но моя подруга… Вы видели ее… Жека… Случилось что-то ужасное. Я должна уехать, Херри. Прямо сейчас. Вы понимаете…

— Вы же знаете, Катрин, — Херри досадливо поморщился. — Катер неисправен. Я не могу вам помочь. Механик будет уже послезавтра.

— Я не могу здесь оставаться… Неужели вы не понимаете? Я должна уехать, черт вас возьми!

— Сожалею, — он едва скрывал досаду, и именно в эту минуту я возненавидела чистенького голландца так, как ненавидела никого и никогда. — Вы говорили, что разбираетесь в моторах… Если с вашей подругой случилось что-то ужасное… Вы можете посмотреть его. Но я думаю, у вас ничего не получится. Всего лишь сутки, Катрин…

Я присела на краешек жесткой койки и обхватила голову руками. Жека… Наши дурацкие пьяные клятвы; ее смешные пальцы, торчащие из босоножек во все стороны. Что значит — “убита”? Снегирь сошел с ума, и я вместе с ним.

Херри-бой суетливо собирал софиты. Сейчас он отправится к стене, за которой покоится последняя воля Лукаса Устрицы.

Мне наплевать, какой была его последняя воля. Сейчас я отправлюсь к катеру и уеду отсюда… Даже если мне предстоит отправиться вплавь….

— Вы не идете со мной, Катрин? — осторожно спросил Херри, и до меня даже не сразу дошел смысл его слов.

— Что?

— Вы не идете?

— Неужели вы не поняли, что произошло? Вы чудовище, Херри…

Он ничего не ответил, он постарался как можно деликатнее исчезнуть из дома; сейчас пустится вприпрыжку вверх по улице, а Жеки больше нет. Ее убили… Господи, не схожу ли я с ума? Только вчера утром я разговаривала с ней, и телефон отчаянно барахлил… Зачем этот проклятый голландец вызвал меня, зачем я только поехала?..

Неожиданная ярость, неожиданная ненависть к Херри-бою захлестнули меня: хорек, чудовище, скотина… Подчинившись этой ярости, я начала со сладострастием крушить аскетический быт Херри-боя: швырять на пол книги, кипы бумаг, чертовы делфтские тарелки, фотографии и — мать их! — пластмассовые стаканчики и большую пивную кружку с ручками и карандашами. Разгромив несколько стеллажей, я принялась за стол. На пол полетели многочисленные записные книжки Херри-боя, вся его стряпня, посвященная Лукасу Устрице…

Зачем только я уехала. Если бы я осталась в Питере, если бы выслушала ее, ничего страшного бы не случилось… Я пыталась плакать — но не получалось, я так и не могла поверить.

Поверить в ее смерть — значит предать ее. Я уже предала Жеку один раз, и больше этого не повторится.

Никогда.

Никогда, никогда…

Только спустя полчаса я пришла в себя. Комната Херри-боя была безнадежно разрушена: горы бумаг на полу, раскрытые книги, замятые страницы, надорванные переплеты. Я совсем помешалась, нужно немедленно убрать все это, нужно хоть чем-то занять себя, чтобы не думать о Жеке… О том, что произошло с Жекой…

А может, все это мне только показалось, и никакого разговора с Лаврухой не было?..

Чтобы хоть чем-то занять себя, я принялась поднимать с пола книги и аккуратно ставить их на полку. Сафьяновый Юст Левей, пропади ты пропадом; дурацкая фотокарточка Херри-боя и Боба из Америки, будьте вы прокляты; снимки, которые от нечего делать нащелкал Херри-бой, — в гробу я вас видела!.. И битые декоративные тарелки — их не склеить, и черт с ними…

Разбирая завал у стола, я наткнулась на крошечную записную книжку. Тисненый кожаный переплет, дамский вариант ежедневника. Скорее машинально, чем следуя какому-то наитию, я открыла ее. На первой странице аккуратным почерком было выведено: “RUSSIA”.

Далее следовал десяток телефонов и какие-то каракули, которые даже при большом желании нельзя было принять за тайнопись. Я сунула книжку в задний карман джинсов, чтобы тотчас же забыть о ней.

Жека.

Жека, вот что сейчас меня волновало. Сидя посреди комнаты и бесцельно перекладывая книги с места на место, я думала только о ней. Если то, что сказал мне по телефону Снегирь, — правда (боже мой, как я надеялась, чтобы это не было правдой!)… Бедные дети, Катька-младшая и Лавруха-младший, самые лучшие двойняшки на свете…

Шаря руками по полу, я собирала ручки и засовывала их в пивную кружку. И не сразу заметила свернутый и небрежно засунутый между ручек патрубок.

Сукин сын Херри, теперь все ясно. Патрубок был не чем иным, как звеном тяги. Херри-бой просто вынул его из мотора — потому-то я и не смогла запустить его.

Увидев патрубок, я испытала странное облегчение — чувство, близкое к полуобморочному счастью.

Все кончено, Херри. Больше я не принадлежу ни тебе, ни Лукасу, ни острову.

Я схватила рюкзак и, крепко держа в руке патрубок, отправилась на причал. Подсвечивая себе зажигалкой, взятой со стола Херри, я открыла крышку мотора и быстро водрузила патрубок на место (нужно обязательно позвонить моему морскому волчишке по приезде, флирт на воде двухлетней давности сегодня спас меня). Мотор завелся с полуоборота, и через несколько минут я уже неслась прочь от Мертвого города Остреа. В лицо мне дышало море, а за спиной по-прежнему вздыхал остров. Но теперь мне было наплевать, что именно вытащит из прошлого Херри-бой. Я никогда не вернусь сюда, Херри, я с легкостью забуду тебя. Нет, ты не заслуживаешь даже того, чтобы быть забытым…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Санкт-Петербург. Осень 1999 года

Моя Голландия уместилась в три дня.

Я почти не помнила, как добралась до побережья, как оставила катер у причала; уютные огни кабачка “Приют девственниц” заставили больно сжаться сердце — первый раз я видела их совсем при других обстоятельствах, я и сама была другой. Той же ночью я автостопом уехала в Амстердам. Бельгиец, везущий сельдь в Монс, охотно взял рыжую русскую и даже умудрился не приставать к ней с расспросами.

"I don’t understand”, — сказала ему рыжая русская, и этого было достатрчно, чтобы всю дорогу до Амстердама мы интернационально молчали.

Я действительно ничего не понимала. Пока я была в Голландии, моя такая понятная жизнь там, в Питере, рухнула и развалилась на куски. Рюкзак стоял у ног, а Жеки больше не было…

Я улетела в Питер первым же самолетом, послав телеграмму с номером рейса Лаврухе. Я так и не смогла до него дозвониться. Четыре часа, остававшиеся до отлета, я бесцельно бродила по Амстердаму — и не видела его. На Кальверстрат, недалеко от площади Мюнтплейн, я купила подарки для двойняшек и мелкие сувениры: расписанные кломпы, несколько керамических тарелок с мельницами и гравюру на меди. Кломпы я всучу Лаврухе, чтобы цокал ими по вечно немытому полу своей мастерской. Тарелки отойдут Жеке, еще в академии она проявляла подозрительную склонность к керамике, а гравюра… Господи, о чем я думаю, какие тарелки, ведь Жека умерла…

И все же я не верила в это.

Я не верила в это даже тогда, когда самолет приземлился в Пулкове.

* * *

Лавруха, небритый и разом осунувшийся, встречал меня в зале прилета. Казалось невероятным, что такие изменения могли произойти с человеком всего лишь за три дня. От него сильно пахло водкой — может быть, поэтому он даже не поцеловал меня. Лавруха молча взял у меня рюкзак и побрел к выходу.

Значит, все то, что он сказал мне по телефону, — правда.

Я бросилась к нему и едва не сбила с ног. А потом, развернув обмякшее снегиревское тело, взяла в ладони его лицо.

— Что произошло, Снегирь? Ты объяснишь толком?

— Ее больше нет, Кэт, — лицо Лаврухи исказила судорога. — Она умерла. Погибла…

Рюкзак выпал из его рук, в нем что-то предательски треснуло — должно быть, разбилась одна из керамических тарелок. Но никаких тарелок теперь не было нужно — Жека умерла.

— Возьми себя в руки, Лаврентий, — отчаянно прошептала я. — И расскажи мне все.

— Не могу, — он глухо и неумело зарыдал. — Не сейчас. Потом… Пойдем, водки треснем… Не могу, не могу, не могу…

Я ударила его по щеке, чтобы хоть как-то привести в чувство, но обычно безотказный прием не сработал. Он стоял рядом со мной — взрослый мужик, веселый алкоголик, любимчик натурщиц после сорока — и мелкие слезы катились из его глаз, исчезая в жесткой щетине.

— Пойдем, Кэт… Пойдем, накатим, иначе у меня голова взорвется.

— Ты на машине?

— Нет… Какая машина, я пью второй день, только бы обо всем этом не думать.

— Ладно. Черт с тобой.

Мы отправились в аэропортовский ресторан, заказали водки и соленых огурцов. Огурцов в ресторане не было, и пришлось довольствоваться сыром и маслинами. Лавруха заговорил после третьей стопки.

— Ее убили.

— Как это произошло? — спросила я, внутренне холодея от своего спокойного делового тона.

— Что ты за человек, Кэт! — Лавруха пристально посмотрел на меня. — Ведь это же Жека! Наша Жека… Она в морге сейчас, и какие-то твари-прозекторы ее потрошат… Как ты можешь быть такой спокойной?

— Я не спокойна, слышишь, я не спокойна, — с ледяной яростью прошептала я. — Но кто-то должен иметь трезвую голову. Пусть это буду я, бездушная скотина Кэт. Что произошло?

— Мне позвонили вчера вечером… Сказали, что Жеку убили. Ее нашли на стройке, в Купчине, недалеко от ее дома… Ну, ты знаешь эту стройку, Кэт… Рабочие с утра явились на смену… Они и нашли.. Ее убили, сунули нож под сердце… Несколько ударов. Последний раз он глубоко вошел… И так и остался. Наверное, они просто не смогли вынуть…

— Кто?

— Те, кто убил, — Лавруха налил себе водки из графина: пальцы его дрожали, и водка перелилась через край. — Давай выпьем за Жеку…

Я прижала руку к краям стопки.

— Нет. Рассказывай.

— Пошла ты!.. Я все тебе рассказал… Ее убили, ее зарезали ножом. На стройке. Она лежала между плитами у крана, в сером плаще. Ты же должна помнить этот ее плащ… Который мы купили в ДЛТ… Под плащом не было видно ран. Она просто лежала, и все… Лицом вниз.

— Ты видел ее?

Он испуганно посмотрел на меня, вырвал стопку и, расплескивая содержимое, судорожно выпил.

— Да, я был на опознании… Завтра ее нужно забрать из морга. И договориться о похоронах. Я даже не знаю, Кэт… Я… Я не могу этим заниматься.

— Естественно. Этим займусь я, — я махнула водку и даже не почувствовала ее вкуса. — А двойняшки? Где они сейчас?

— У Ваньки Бергмана.

— Понятно.

Самым ужасным во всей этой ситуации было то, что Лавруха-младший и Катька-младшая остались совсем одни. Кроме Снегиря и меня, у них никого не было. Мать, растившая Жеку одна, умерла несколько лет назад, еще до рождения двойняшек. А единственные родственники матери — двоюродный брат с семьей — еще в конце восьмидесятых перебрались в Германию. Ладно, с детьми все решится потом, сейчас главное — Жека.

Жека, зарезанная ножом на стройке, недалеко от ее дома.

— Она… Ее не… Это не изнасилование, Лавруха? — осторожно спросила я.

Он испуганно посмотрел на меня: такие предположения относительно кроткой Жеки выглядели просто надругательством.

— Нет… Кажется, ничего такого.

— А подозреваемые? Они кого-нибудь нашли?

— Я не знаю. Нет… Давай возьмем еще водки, Кэт…

Мы вышли из ресторана через час. Вусмерть пьяный Лавруха заснул прямо в такси и проспал до самого Васильевского. Мне с трудом удалось растолкать его и спустить на тротуар. Он тотчас же уткнулся коленями в поребрик, и его вырвало. Это привело меня в неописуемую ярость. Оставив Лавруху полулежащим на асфальте, я отправилась к ларьку и взяла двухлитровую пластиковую бутылку минералки. Открыв ее, я выплеснула половину содержимого в лицо Снегирю.

— Вставай, скотина! Никакой ответственности… Надо же было так нажраться…

С трудом подняв его пьяную тушу, я поволокла

Снегиря в подъезд. Он только глухо мычал и прятал голову. Дотащившись до шестого этажа и прислонив Лавруху к стене, я открыла дверь своей квартиры. Включив свет в коридоре, я сразу же увидела телефон — и даже теперь не заплакала. Три дня назад я говорила по нему с Жекой. Я почти ничего не поняла из-за помех на линии, а Жека что-то хотела сказать мне. Что-то важное. Но я не стала ее слушать, я опаздывала на самолет. Если бы тогда я знала, что моя поездка в Голландию закончится страшным ночным звонком Лаврухи, я бы никуда не полетела. Я вообще отказалась бы от самолетов навсегда, если бы это могло спасти Жеку…

На площадке раздался глухой шум.

Лавруха сидел у моей двери и плакал, уткнув голову в колени. Теперь его слезы вызвали во мне совершенно беспричинный гнев. И зависть. Тщательно скрываемую зависть — я не смогла, не сумела пережить смерть Жеки так безоглядно, так просто и так искренне, как Снегирь. Может быть, все дело в том, что я еще не верю в нее до конца? Лавруха был в морге, он видел тело Жеки. Ее смерть была для него бесповоротной. А у меня все еще оставалась крохотная надежда, что все это — дурной сон, что завтра наступит утро и я отделаюсь только холодным потом на висках…

Я втащила Снегиря в квартиру и уложила на диван. Он цеплялся за мои руки, он не хотел отпускать их.

— Жека, — безостановочно повторял он, — Жека, Жека… Если бы ты видела, Кэт… Она лежала на столе такая удивленная, как будто сама не верила в свою смерть… Ты понимаешь меня?

Оставив Лавруху причитать на диване, я вышла на кухню и накапала двадцать капель валерьянки в стакан. Пробить сейчас Лавруху, заставить его говорить связно — просто невозможно. Он будет только стенать и требовать водки. Почему мужчины всегда оказываются такими беспомощными перед лицом смерти? Только лишь потому, что примеряют ее на себя?.. Забыв, что валерьянка предназначена для Снегиря, я сама вылакала ее.

Спустя несколько минут сердце перестало отчаянно колотиться. Теперь, когда первый шок постепенно проходил, я заставила себя обратиться к реальности.

Если все это не кошмар, если все это действительно правда и я не сплю на узкой кушетке Херри-боя, нужно подумать о детях. Лавруха сплавил их к дремучему холостяку Ваньке Бергману потому, что поехал встречать меня. Но Ванькина убогая мастерская, набитая пакетиками от китайской лапши, совсем не место для пятилетних малышей. У Жеки никого не осталось, значит, жить они будут у меня. Пока, во всяком случае. Пока не решится вопрос с опекой или детским домом. Германские родственники канули в Лету, но можно попытаться разыскать их. Ах ты, боже мой… как это все… Лавруха не сказал мне ничего вразумительного, но существуют следователи, которые ведут дела об убийстве. Нужно связаться с ними и получить информацию из первых рук. Но главное — дети…

Я снова бухнула в стакан валерьянки и вернулась в комнату.

Лавруха спал на диване, свернувшись калачиком — так он поступал всегда, когда не хотел брать на себя ответственность: сбегал в сон, к бабам-натурщицам или в какую-нибудь Псковскую область на реставрацию храма. Я безжалостно растолкала его и сунула в пасть валерьянку.

— Выпей!

— Лучше водку.

— На сегодня хватит, — строго сказала я.

— Бездушный ты человек, Кэт… Даже оторопь берет.

— В каком… В каком она морге, Снегирь?

— У меня там записано. В куртке бумажка лежит… Если не хочешь, я сам могу сбегать… Выпьем, помянем подругу нашу Жеку Соколенко…

— Еще помянем. Кто ведет дело?

— А… зачем тебе?

— Ты совсем деградировал, Снегирь. Я же должна знать, что произошло.

— Они из тебя всю душу вытрясут, Кэт. Меня полдня допрашивали…

— Как они вообще тебя нашли?

— У Жеки в плаще внутренний карман… А там мои счета лежали — за телефон и за квартиру. Она как раз у меня деньги взяла… Только заплатить не успела.

Это была старая история: после того как в позапрошлом году снегиревский телефон отключили за хроническую неуплату, законопослушная Жека взяла на себя обязанности по погашению Лаврухиных счетов. Сам он этим принципиально не занимался, считая, что государство должно ему гораздо больше, чем он, художник Снегирь, государству. И ходить в сберкассы было для него сущей пыткой.

— Они меня полдня мурыжили: в каких отношениях находился с покойной, — Снегирь сглотнул. — Что делал в ночь убийства…

— И что ты делал в ночь убийства?

— И ты туда же… Ваньке крутой заказ привалил в Москве, так он по этому поводу так нахрюкался, что я всю ночь возле его койки дежурил. Еле выходил — он бы боты завернул точно. Ты же знаешь, что такое окосевший трезвенник…

— Ладно. Ты дрыхни. А я поеду за детьми. Нужно привезти их сюда. Когда мы должны забрать… Забрать ее?

— Завтра. Они сказали, что завтра. Ты ведь… — Снегирь умоляюще посмотрел на меня.

Ну конечно, все это должна сделать я. Сам он не в состоянии справиться с грузом тяжких проблем, навалившихся на нас со смертью Жеки. Никакого стержня.

— Хорошо, я займусь этим.

Я набрала номер Ваньки Бергмана. Он снял трубку сразу же, как будто сидел возле телефона.

— Это я, Иван.

— Уже приехала? Видишь как… Выслушивать все еще и от Ваньки у меня не было никакого желания.

— Я все знаю. Как дети? Ванька тяжело вздохнул.

— Раздавили три тюбика с белилами. А в общем, ничего. Я их покормил.

— Лапшой?

— Нет. Я им йогурт купил. Поели и спят… Ты забрать их хочешь?

— Ладно, пусть спят. И пусть у тебя поживут, хотя бы денек. Завтра я буду заниматься похоронами. А с утра заскочу, завезу продукты. Лавруха совершенно деморализован, так что на него никакой надежды. Сам должен понимать.

— Горе, а, Катерина, — со старушечьими интонациями в голосе протянул Ванька. — Пусть побудут, но только завтра. Послезавтра я в Москву уезжаю.

Положив трубку, я взглянула на Снегиря: он лежал, уткнувшись головой в подушку.

— Ты же не спишь, Снегирь…

— Нет, — тихо сказал он.

— И не такой пьяный, каким хочешь казаться.

— Нет… — он сел и обхватил голову руками. — Не такой. Как же так, Кэт?..

— Возьми себя в руки. Это произошло, и уже ничего не изменишь.

— Ты сука, — совершенно искренне сказал Снегирь. — Ничем тебя не прошибить… Кто же мог убить ее, Кэт? За что? За что, Кэт? Из-за проклятых денег, что ли?

— Каких денег?

— Один мой приятель ей отвез… Семьсот долларов. За батик… Сказал, что продали.

— Действительно продали? — я с сомнением посмотрела на Снегиря. Последнее время Жека увлеклась росписью по шелку. Ее батики я называла интеллектуальными — уж слишком тонкими, слишком чувственными они были. На такие глубокие и настоящие вещи покупателей всегда находится немного…

— Кой черт продали… Не продали, конечно. А у нее положение, сама понимаешь. Деньги просто так она взять отказывалась, ты же знаешь, как она к этим деньгам относилась… Вот я приятеля и послал сказать, что клиент платит сразу и еще сделает пару заказов. Знаешь, как она обрадовалась!

— Ты сказал об этом?

— Пришлось… Но я сказал, что просто одолжил, а то пришлось бы клиента им показывать… Она ведь уже ничего не узнает.

— А деньги?

— Денег при ней не было. Так, мелочь какая-то… А дома только двести баксов осталось.

Если бы ты знал, Снегирь, как я сама хочу знать ответ, если бы ты только знал. Бессмысленное убийство, совершенно бессмысленное. Из-за пятисот долларов. Она наверняка пошла в обменник, и кто-то уже там вычислил, что она меняет крупную сумму. Или хочет поменять. Кто-то высокий и довольно симпатичный, поджарый брюнет, как раз в Жекином вкусе. Он мог заговорить с ней и сразу ей понравиться. Все Жекины мужики нравились ей сразу… А потом… Я даже боялась думать о том, что было потом. Кому могла помешать кроткая безобидная Жека? Неужели нельзя было просто обмануть ее, взять деньги — и все?.. Я вдруг вспомнила наш разговор двухмесячной давности. Тогда, на измученной солнцем зеленогорской даче, она сказала нам с Лаврухой… Что же она сказала? “Я чувствую, что эта картина принесет нам много бед”. Ты как в воду глядела, бедная Жека. Самая страшная беда уже пришла. Стоило мне только уехать в Голландию…

Голландия. Мертвый город Остреа. Херри-бой. И безумное “Возьми!” Лукаса Устрицы.

Я почти поверила в существование Зверя, но Апокалипсис и жатва мира, сонмы праведников и грешников оказались ничем по сравнению со смертью одного-единственного живого существа. Маленькой безбровой художницы Жеки…

Зачем кому-то понадобилось убивать ее? И была ли ее смерть случайной?..

* * *

Жеку похоронили на Ново-Волковском кладбище. Все эти несколько дней до похорон прошли как в бреду. Я моталась по конторам и собирала все необходимые бумажки. Я разговаривала со следователем, уставшим от жизни пожилым человеком, который ненавидел и Жеку, и это уголовное дело. С самого начала оно перешло в разряд “висяков”. Никаких улик на месте преступления, никаких свидетелей, никаких отпечатков, абсолютная бессмысленность убийства. Лавруха сказал мне правду — кошелек Жеки так и остался лежать в ее плаще. Пять рублей мелочью. Жека никому не писала писем, круг ее общения был чрезвычайно узок: дети, соседка по даче, мы с Лаврухой и несколько клиентов, интересующихся батиком.

Похоже, Жека даже не сопротивлялась. Смертельным оказался лишь последний удар; нож так и остался торчать в ее груди — убийца не смог вытащить его, хотя и пытался. Самый обыкновенный кухонный нож из псевдоитальянского рыночного набора. Только у меня на кухне их валялось несколько штук: они быстро тупились и почти не поддавались заточке… Следователь нудно расспрашивал меня, были ли у потерпевшей враги, но все происшедшее мало походило на хладнокровное, заранее продуманное убийство: слишком уж беспорядочные, слишком яростные удары обрушились на хрупкое тело Жеки.

Я подтвердила, что Жека всегда платила по счетам своего приятеля Лаврентия Снегиря. Именно поэтому его квитанции оказались во внутреннем кармане ее плаща.

— Действовал явно не профессионал, — сообщил мне следователь. — Мы вас вызовем, если будет необходимость.

…Церемония прощания прошла скромно. Кроме меня и Лаврухи, было еще несколько однокурсников по академии — из тех, кто окончательно не спился. Из тех, кто не уехал на Запад. Из тех, кто так и не преуспел в рыночном разнообразии стилей. Всю панихиду я продержала двойняшек за капюшоны курток. Маленькие Лавруха с Катькой так до конца и не поняли суть происходящего. Они еще не знали, что существует смерть. Они отвлекались на ворон, обсевших ветки сухого тополя, на матово поблескивающие хоботы двух фаготов и тихую скрипку (Лавруха пригласил трех своих приятелей, безработных музыкантов, чтобы проводить Жеку под звуки “Stabat mater” Перголези, — вещи, которую она любила больше всего).

Все внутри меня закаменело. Как сквозь пелену я видела лицо Жеки, почти спокойное и безмерно удивленное. Странно, что при жизни я никогда не замечала крохотную родинку у нее на щеке и такой же крохотный шрам у подбородка.

Это была первая потеря в моей жизни — и я оказалась к ней не готова.

Сейчас крышку гроба заколотят, и я больше никогда не увижу свою Жеку. Никогда. Я не буду пить с ней пиво на маленькой кухоньке в Купчине, я не потащусь с ней в “Кристалл-Палас” на бездарный “Титаник” с бездарным Леонардо ди Каприо. Я не буду иронически хмыкать, выслушивая истории о ее робких целомудренных влюбленностях… Я не буду… Никогда…

Лавруха подтолкнул меня под локоть:

— Иди, попрощайся, Кэт…

Я поцеловала Жеку в холодный восковой лоб и с трудом отняла от него свои собственные губы — такие же холодные и налитые свинцом. Ты была права, Жека, ты была права. Лето начиналось совсем иначе. Даже осень не предвещала ничего дурного. Но ты предчувствовала, Жека… Прости меня, пожалуйста, если сможешь…

— Прости меня, Жека.

Лавруха поддержал меня, иначе я просто бы упала: прямо у гроба.

— Прости меня, прости меня…

— Успокойся, Кэт, ты ни в чем не виновата, — Снегирь с трудом оторвал меня от Жеки.

— Ты не знаешь, Снегирь… Нет, не так. Ты знаешь все… Это мы…

— Не здесь, Кэт… Если хочешь, потом поговорим. Выпьем и поговорим, — кажется, мы с Лаврухой поменялись местами.

Все эти два дня он был совершенно невменяем, и организация похорон полностью легла на меня. Теперь, когда все было кончено, силы снова вернулись к нему. Вот только меня эти силы оставили окончательно. Все-таки мы слишком связаны с Лаврухой: в одном месте убыло — в другом прибыло. Сообщающиеся сосуды.

— Тетя Катя, тетя Катя! — Катька-маленькая дернула меня за рукав. — А мама умерла, да?

Я присела на корточки и крепко прижала к себе худенькое тельце девочки. От Катьки-младшей остро пахло вымытыми волосами и ванильным печеньем: теми запахами, которые всю жизнь преследовали Жеку и которые я так любила.

— Мама не умерла. Мама ушла на небо… Ты же знаешь, Катюша…

— Я знаю, бог всех забирает на небо.

— Теперь мама будет смотреть на тебя с самого красивого облака. Ты найдешь самое красивое облако на небе, и там обязательно будет мама. И она тебя увидит. Она все видит.

— И сейчас?

— И сейчас…

— А почему у мамы глаза закрыты, тетя Катя? Нельзя видеть, если глаза закрыты, я сама пробовала. Ничего не получилось…

Я беспомощно смотрела на девочку. Я не умела разговаривать с детьми, дети всегда заставали меня врасплох.

— Тетя Катя, можно я скажу тебе что-то по секрету?

— Конечно, девочка.

Катька-младшая взяла меня за руку липкой от конфет ручонкой (конфеты сунул двойняшкам Лавруха) и отвела за ближайший склеп.

— Что, моя хорошая? — спросила я. Сердце мое разрывалось от любви и жалости.

Катька наморщила такие же белесые, как у матери, брови и очень серьезно спросила:

— Тетя Катя… А если я попрошу у бога, чтобы он отпускал маму на выходные… На субботу и воскресенье, когда мы не в саду… Он ведь сделает это? Он отпустит маму? Он ведь добрый, так все говорят… Не надо плакать, тетя Катя…

Подошедший сзади Лавруха-младший обхватил меня за шею и жарко зашептал на ухо:

— Я хочу в туалет, тетя Катя…

— Вот что. Иди к дяде Лаврентию, и он что-нибудь предпримет по твоему спасению.

Лавруха-младший, косолапя и осторожно ставя ботинки на уже опавшие листья, побрел к Снегирю. А я поправила Катьке шарф, вытерла платком запачканные конфетами пальцы и прямо за своей спиной услышала голос:

— Здравствуйте, Катерина Мстиславовна!..

Этот голос я узнала бы из тысячи — так сильно он мне надоел за период нашего недолгого знакомства.

Марич.

Я резко обернулась. Конечно же, это был Кирилл Алексеевич собственной персоной. Пижонское пальто, пижонское кашне, пижонские ботинки. Совсем неплохо оплачивается работа в следственных органах, нужно признать.

— Хоть сегодня могли бы оставить меня в покое, капитан, — бросила я.

— Я понимаю ваши чувства, — он сделал примирительный жест рукой. — Соболезную…

— Вы соболезнуете? Побойтесь бога, Кирилл Алексеевич…

— Мне нужно поговорить с вами, Катерина Мстиславовна. Конечно, сейчас не время и не место, но все же…

— Сейчас не время и не место, капитан.

— Я не задержу вас надолго, — в его мягком голосе легко просматривалась профессиональная жесткость, за подушечками скрывались когти, того и гляди нацепит на меня наручники.

— Хорошо, — согласилась я.

За могилами мелькнуло бледное лицо Снегиря, державшего за руку Лавруху-младшего. Он со скорбным беспокойством взирал на меня и Марича. Перехватив мой взгляд, Лавруха прищурил глаза и вопросительно выгнул губы: что там еще?

— Подождите меня, капитан, — бросила я и вместе с Катькой направилась к Снегирю.

Снегирь сразу же устроил мне тихую сцену.

— Что за черт, Кэт? Оставит он нас в покое или нет? И ты тоже хороша, нашла время свидания назначать…

— Успокойся. Всего пара слов. Подождите меня у центрального входа. Я не задержусь.

Сунув Катьку-младшую Снегирю, я снова вернулась к капитану. Лаврухины музыканты уже зачехлили инструменты, друзья-художники, тихо переговариваясь, потянулись к выходу, а эрмитажница Динка Козлова — единственный непьющий человек во всей компании — поправила на Жекиной могиле венок: ее неистребимая страсть к симметрии и архивному порядку сказалась и здесь.

Вот и все, Жека.

Свежий холмик земли и портрет, переснятый с паспортной фотографии, — вот и все, что осталось.

Я вернулась к Маричу. Со скорбным видом он рассматривал соседние могилы: “Хлобыстан Игорь Вениаминович, 1932 — 1999”, “Гришпун Эмма Карловна, 1947 — 1999”, “Казаков Савелий Петрович, спи спокойно, дорогой муж, папа и дедушка…” Я искренне надеялась, что смерть всех этих людей не была такой страшной, как смерть Жеки…

— Я вас слушаю, капитан.

— Еще раз… Примите искренние соболезнования. Что будет с ее детьми?

— Еще не знаю. Вы хотели поговорить со мной?

— Да, — Марич взял меня под руку. Со стороны это выглядело вполне естественно: сломленная горем подруга и приятель подруги, поддерживающий ее. Мы неплохо смотрелись вместе: рыжая и брюнет.

Некоторое время мы молча шли по пронизанной последним осенним солнцем аллее. Марич все так же прижимал к себе мой локоть.

— Отпустите, — наконец оказала сопротивление я. — Отпустите, капитан. Я никуда не собираюсь убегать.

— Зачем вы так? — покачал головой Марич, но все же оставил мой локоть в покое. — Я хотел узнать кое-какие подробности. О вашей подруге.

— Зачем?

— Видите ли… Я тоже косвенно причастен к этому делу.

Я даже остановилась.

— Надо же! Такое впечатление, что вы ведете все уголовные дела в этом городе…

— Ну что вы… Дело веду не я. Просто есть некоторые соображения. Ведь ваша подруга была какое-то время женой покойного Быкадорова. Та часть коллекции Гольтмана, которая похищена им, так до сих пор и не найдена. Возможно, ваша подруга была как-то связана с Быкадоровым… Она художница, и предметы из коллекции могли оказаться…

— Нет, — грубо перебила Марича я. — Жека последний раз виделась с Быкадоровым за несколько лет до его смерти. Она не могла быть причастна…

— Но вы же не можете знать всего.

— Я — ее близкая подруга. Самая близкая.

— Есть вещи, которые скрывают даже от самых близких друзей, Катерина Мстиславовна. Можно прожить всю жизнь рядом с убийцей или вором и так и не узнать этого…

— О чем вы говорите, капитан? — я с ужасом посмотрела на него.

— О том, что жизнь — очень терпимая штука. Терпимая ко всему. Такие категории, как “абсолютное добро” или “абсолютное зло”, она отметает напрочь.

— Нет. Жека — честнейший человек. Она бы никогда не воспользовалась…

Если бы я могла рассказать тебе о сцене на даче, капитан, если бы я только могла! Тогда Жека отказалась от, по сути, краденых денег, хотя нуждалась в них гораздо больше, чем мы с Лаврухой. Если бы ты видел ее оскорбленные глаза, ты не позволил бы себе даже тень подозрения, даже тень тени…

— Ну хорошо, хорошо. Успокойтесь. Просто сейчас прорабатываются все возможные версии. Эта показалась нам наиболее вероятной.

— Наиболее вероятной?

— Ну да. Просто потому, что все другие выглядят сомнительно. У нее не было врагов, вы сами это подтвердили. Вы и ваш друг. И еще несколько людей, неплохо ее знавших.

— Может быть… У нее ведь были деньги. Пятьсот долларов. Сумма по нынешним временам приличная… — я выглядела совсем уж глупо со своими немощными предположениями. — Какая-нибудь сволочь…

Марич покачал головой.

— Я не думаю, что это ограбление.

— Но ведь денег при ней не было… А накануне приятель Лавру… Приятель Снегиря отвез ей крупную сумму.

— Да. Они это подтвердили. И ваш приятель, и приятель вашего приятеля. И денег при ней действительно не было. Но все равно, эта версия в расчет не берется.

— Почему?

— Дело в том, Катерина Мстиславовна, что ее убили не на стройке.

— Не на стройке?

— Да. Разве следователь не говорил вам?

Я вспомнила унылую физиономию следователя и его формальный допрос. Впрочем, я не представляла для этого оперативного дедугана никакого интереса: я не была близкой родственницей Жеки и в ночь ее убийства была в Голландии. Это могли подтвердить все визы, все билеты Аэрофлота и весь сводный оркестр российских и голландских таможенников.

— Он не вдавался в подробности. Но я буду благодарна вам, капитан, если вы расскажете мне об обстоятельствах ее смерти.

— Хорошо, — его готовность рассказать содержала в себе двойное дно, я понимала это: информация в обмен на информацию. — Ее привезли на стройку уже после смерти. Смерть наступила около двенадцати ночи.

Интересно, где это Жека шлялась около двенадцати, ведь дома оставались дети…

— Но убита она была совсем в другом месте. Перед смертью труп закатали во что-то. Очевидно, это был ковер. Именно таким образом ее доставили на стройку. На ее плаще сохранились частицы ворса. Это все улики, которыми мы располагаем.

— И никто ничего не видел?

— Глухое место. Освещена только площадка перед вагончиками, там ночует сторож.

— И он ничего не слышал?

— Место, где ее нашли, находится с противоположной стороны. К тому же сторож был мертвецки пьян. Опергруппу вызвали рабочие, пришедшие на смену. К тому времени сторож еще не протрезвел. Понимаете, если бы ее убили из-за денег, пусть даже из-за таких небольших, черт с ним, всякое бывает… Если это была роковая случайность, страшное стечение обстоятельств… Тогда ее труп просто оставили бы на месте преступления. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Смутно.

— Это же просто, Катя, — он впервые назвал меня по имени. — Представьте, что вы случайный грабитель. Вы отнимаете деньги, жертва сопротивляется, и в пылу потасовки вы наносите ей несколько ножевых ударов. Раз уж дело повернулось совсем не так, как вы предполагали, раз уж у вас не хватило терпения и сил даже вытащить нож из тела, вы просто оставляете это тело и бежите куда глаза глядят. Но закатывать тело в ковер и везти его куда-то, каждую минуту боясь быть остановленным нашими доблестными инспекторами ГИБДД? Пятьсот долларов не стоят того, вы согласны?

— Да, — тихо сказала я. — Пятьсот долларов не стоят того.

— Это мало похоже на простое ограбление… Вы согласны, Катя?

— Да. Я согласна.

Черт возьми, ну конечно же! Что за помутнение на меня нашло, почему я так уцепилась за дурацкую версию с дурацким грабителем и дурацкими пятью сотнями? Почему я так страстно желала, чтобы именно она оказалась правдой? Только потому, что случайный грабитель снимал с меня всякую ответственность. Все остальное замыкалось на нас с Лаврухой и на проклятой картине. Жекины слова “Эта картина принесет нам много бед” молотом отдавались у меня в висках. А теперь еще Марич со своими дурацкими измышлениями о связи Жеки с Быкадоровым…

— Скажите, Катя, в последнее время у нее не было… — Марич сделал деликатную паузу. — Ну, скажем, близкого друга?

— Нет. Я, во всяком случае, ничего не знаю. Правда, мы редко виделись этим летом. Но Жека обязательно сказала бы мне… А почему вы спрашиваете?

— Мы просто определяем круг ее знакомств, вот и все.

— Часть июля и весь август она провела на даче с детьми, капитан. Мы несколько раз выбирались к ней. Нет, я ничего не знаю.

— Ее соседка, Лариса Федоровна, показала, что к ней несколько раз приезжал молодой человек. Или молодые люди…

— Этого не может быть… — Жека и целый выводок молодых людей — это выглядело противоестественно. И потом, она ничего не сказала мне, а свои влюбленности Жека, как правило, долго скрывать не могла. — С чего вы взяли, что их было несколько? Жека очень разборчива в отношениях. Издержки материнского воспитания, знаете…

— Соседка утверждает, что видела несколько разных машин….

— Ну, какие же это машины! Это старый “Москвич” Снегиря, он отвозил Жеку на дачу. В июле… Сейчас Снегирь его продал…

— И обзавелся “Фольксвагеном-Пассатом”. Вы и ваш приятель так неожиданно разбогатели. Я просто диву даюсь.

— Вы же знаете, — мне не хотелось возвращаться к этой, уже давно закрытой теме. — Мы продали картину, которая принадлежала Снегирю. Он получил причитающуюся ему сумму. А я — свои комиссионные. Все налоги уплачены, капитан, я могу предоставить вам справки.

— Еще успеете, — туманно сказал капитан, и мне совсем не понравился его тон. — А что касается машин… Это были иномарки. Дорогие иномарки.

Иномарки.

Я тотчас же вспомнила вечеринку в Лехином особняке. Тогда за Жекой ездил кто-то из телохранителей Титова. Жека должна была договориться с Ларфой о том, чтобы та присмотрела за детьми. Следовательно, Ларфа вполне могла видеть машины телохранителей, только и всего. А все телохранители Титова были восхитительно молодыми и восхитительно крепкозадыми людьми… Я могла сообщить об этом Маричу тотчас же, но впутывать уже мертвую Жеку в историю с мертвым Титовым мне не хотелось. Все равно ничего не исправишь.

Но ему и говорить не пришлось.

— А ведь ваша подруга была на той вечеринке, которую устраивал Титов по случаю покупки картины.

— Да, — нехотя призналась я. — Но не думаю, чтобы это было важно. Жека уехала задолго до конца. Задолго до того, как все это случилось… Ее даже в качестве свидетельницы не вызвали. И потом, Титов умер от инфаркта, так что это не так уж важно, правда?

— Не знаю, — произнес Марич и надолго задумался. Мне даже пришлось несколько раз деликатно кашлянуть, чтобы вывести его из задумчивости.

— Так на чем мы остановились? — встрепенувшись, спросил капитан.

— На показаниях соседки. Ларисы Федоровны.

— Я лично ее не допрашивал, но ребята с ней намучились. Целых два часа там проторчали, а сведений добыли с гулькин нос. Ничего-де она не знает, ничего не видела. Только про машины и удалось выудить, и то под самый конец, когда выслушали все, что она думает о губернаторе, собесе и районной поликлинике.

— Нужно знать подходы к населению, капитан.

— Из этой престарелой Зои Космодемьянской слова не вытащишь. Сталинская школа, — покачал головой Марич. — Да она и не знает ничего. Справедливости ради, ваша подруга была очень скромным человеком. И очень порядочным… Не то что…

Не то что ты, Катерина Мстиславовна, мысленно закончила я за Марича. Это определение к тебе не относится. Воруешь картины, ради собственной выгоды можешь лечь в койку с кем угодно и вообще… Хороши в тебе только рыжие волосы, но это заслуга родителей.

— Продолжайте, капитан.

— Да что там продолжать… Вот что я скажу вам, Катя… Помните наш разговор в кафе… Как же оно называлось?

— “Пират”.

— Именно “Пират”. Очень вам подходит. Если бы вы все мне рассказали тогда. Все, что знаете… А вы ведь знаете… Так вот, если бы вы мне все рассказали тогда, возможно, этой смерти бы и не было.

Я закусила губу. Только Жека могла знать, что же случилось на самом деле. Только Быкадоров мог знать, что же случилось на самом деле. Только Леха мог знать, что же случилось на самом деле. И даже старик Гольт-ман… Только мертвые знают больше, чем живые. Они владеют абсолютным и бесповоротным знанием. И именно поэтому смерть так абсолютна и бесповоротна.

— Я рассказала вам все.

— Как съездили в Голландию? — тактичный Марич решил переменить тему.

— Уже не помню. Наверное, хорошо… Вы простите меня, капитан, я пойду. Меня дети ждут и Лаврентий. Поминки.

Больше всего я боялась, что Марич увяжется за мной — органы привыкают открывать все двери с ноги, — но, к счастью, этого не произошло. Капитан бережно взял мои пальцы и заглянул в глаза.

— Я оставлю вам свой домашний телефон, Катя. Если надумаете… Если вспомните что-нибудь… Если появятся какие-нибудь подозрительные люди — звоните.

Он вынул из кармана сложенный вдвое тетрадный листок. Н-да, здесь ты как-то не рассчитал, капитан. В комплекте с таким пижонским пальто и с таким пижонским кашне обязательно должна идти еще и визитка. Золотое тиснение на черном фоне. И латинский шрифт, а не какая-нибудь рабоче-крестьянская кириллица. Я спрятала бумажонку в карман, даже не развернув ее.

— Я все-таки думаю, что убийство вашей подруги каким-то образом связано с делом Быкадорова. С пропавшими экземплярами коллекции. Возможно, она что-то знала. Возможно, догадывалась, где может находиться похищенное.

— Я не думаю…

— Пока мы не поймем причину, пока не вычислим мотив, мы не сможем очертить даже примерный круг подозреваемых.

— Следователь сказал мне, что Жеку убил явно не профессионал.

— Это не меняет дела. Профессиональный вор может и не быть профессиональным убийцей. Это разные специальности.

Марич кивнул и, еще раз с сожалением взглянув на меня, повернулся и быстро пошел по аллее.

— Капитан! — окликнула его я. — Капитан, неужели никаких улик?

— К сожалению. Вплотную к стройке подходит асфальтированная дорога, и большой участок забора выломан. Вероятно, труп… — он смутился. — Вашу подругу привезли к стройке на машине, проникли на стройку через дыру в заборе и уже там избавились от тела. К тому же ночью шел дождь и след тормозного пути, даже если он был, просто смыло.

— А если бы сторож не напился в стельку?

— Это самая удаленная точка стройки. Очень удобное место для подобных вещей… Удобнее не придумаешь.

— А нож?

— На ноже нет никаких отпечатков. Преступник об этом позаботился.

— А вы говорите — не профессионал.

— Это же элементарные вещи, Катя. Вы бы тоже об этом позаботились.

— Но почему он оставил в карманах ключи и квитанции… Почему не забрал их или не уничтожил?

— Я думаю, он сам расскажет нам об этом. Когда мы его задержим.

— А вы думаете, что задержите?

— Надеюсь… Мне очень понравилось это кафе. “Пират”. Вы часто там бываете?

— Случается.

— До свидания, Катя. Звоните мне, если что.

— Непременно, капитан. Вы тоже держите нас в курсе — если что-нибудь прояснится…

— Конечно.

Со спины он совсем не походил на следователя. Завидный молодой человек завидной внешности, недося-гаемь я мечта любительниц интеллектуальных боевиков, крепкий орешек, орел юриспруденции. Забавно было бы представить меня и его в одной койке. Мент и преступница, синхронно покачивающиеся на волнах оргазма.

* * *

Лавруха на неделю уехал в Финляндию.

Вернее, просто сбежал, мотивируя это тем, что ему нужно подправить пошатнувшиеся нервы. Дети перебрались ко мне и сильно скучали по матери. Так сильно, что каждый вечер мне приходилось укладывать их рядом с собой. Катька-младшая ждала выходных, она все еще надеялась на то, что боженька отпустит маму к нам в гости. Лавруха-младший не ждал ничего, он просто перестал разговаривать. Катьке приходилось отдуваться за себя и за брата, но она быстро освоилась с ролью синхронного переводчика с Лаврухиной окаменевшей грусти.

Мой дом наполнился маленькими ботинками и комбинезончиками, старенькими футболками и пижамками, Катькиными потрепанными куклами и Лаврухиными роботами-монстрами. По утрам я, кляня все на свете, варила “Геркулес” на молоке и тащила полусонных малышей в детсад. Благо, Снегирь оставил мне свой “Фольксваген” с криво написанной от руки доверенностью. Без “Фольксвагена” я бы просто подохла, сошла бы с дистанции на первом же круге: я ежедневно два раза моталась в купчинский детсад и обратно к себе на Васильевский. А в промежутках между детсадом и домом были переговоры с художниками — галерея должна была, обязана была работать.

Первые же выходные я восприняла как подарок небес. Без задних ног продрыхнув до двенадцати, я после обеда отправилась с детьми по магазинам. Они стойко переживали утрату, сами не осознавая того, они заслужили Барби с кукольным набором для верховой езды и конструктор “Лего”.

Но когда я накупила им ворох бездарных игрушек, Катька отвела меня в сторону: в их маленьком детском правительстве она заведовала дипломатическим корпусом.

— Тетя Катя, Лаврик говорит, что ничего не надо, — тихим голосом сказала она.

— Чего — не надо? — я вопросительно посмотрела на Лаврентия, который хмуро ковырял ботинком пол.

— Ничего. Не надо никаких игрушек. Он хочет, чтобы вернулась мама. Он никогда ничего не будет просить и плакать не будет. Он даже солдатиков не попросит. Он дал честное слово. Только пусть она вернется…

— Она не вернется, Катька, — сказала я. Жестко, может быть, даже излишне жестко. Но я была сторонницей горькой правды. Даже для пятилетних детей.

— Я знаю, — Катька подняла на меня полные слез глаза. — Она умерла… Но может быть, она все-таки приедет и заберет нас?

— Вам плохо у меня? — положительно, я не знала, как разговаривать с ними.

— Нет, — Катька испугалась. — Нет. Не плохо. Но мы хотим домой, к маме…

…Полночи, прижимая к себе спящих детей, я горько проплакала. Я ненавидела Жеку, которая оставила нас со Снегирем; я ненавидела себя, за то, что никак не могла найти общий язык с детьми; я ненавидела даже Катьку с Лаврухой — за то, что они так и не приняли меня до конца. Я боялась думать о том, что будет с ними. Ответа из Германии, куда я послала запрос, не было, а оставить их у себя… Нет, на такой подвиг я не была способна. Существовал еще вариант детского дома, но отдать малышей туда я просто не могла. Меня посетила строгая дама из какого-то попечительского совета при отделе народного образования, но, поговорив с ней один раз, я просто стала избегать встреч. Пусть идет как идет, говорил в таких случаях Лавруха, будет день, будет и пища.

…В понедельник, забросив детей в детсад, я отправилась в Зеленогорск к старухе Ларисе Федоровне. Все эти дни я думала о Жеке. Даже когда стирала детские шмотки, даже когда торчала в пробках на Фонтанке. Ночи же сделались для меня настоящей пыткой. Не зря, совсем не зря на моем горизонте вновь появился Марич с его железобетонной уверенностью в связи убийства и кражи картин из коллекции Гольтмана.

Связь была. Но совсем не такая, какую предполагал Марич. Жека не виделась с Быкадоровым, она понятия не имела о его темных делишках, даже от нас она отдалилась, узнав, что мы воспользовались краденой картиной.

И все же именно честная Жека, лучшая из нас троих, была принесена в жертву.

У меня не шел из головы наш последний телефонный разговор перед моим отлетом в Голландию. Она что-то хотела сказать мне, что-то очень важное. Что-то, что касалось вечеринки на даче у Титова. Если бы Лавруха-младший не разбил телефон, если бы у меня было чуть больше терпения, если бы чутье не отказало мне. Возможно, сейчас Жека была бы жива.

А если бы я передала картину Маричу еще тогда, в июле?..

Обрывки телефонного разговора крутились в моей голове, но не укладывались в точную схему. Я пыталась вспомнить его дословно — ведь в нем было что-то такое, что может указать мне направление. Но все попытки были тщетными — приключение в Мертвом городе Остреа не прошло даром: предшествующие ему события залило волнами Северного моря. Но я знала одно: смерть Жеки как-то связана с этим звонком. А возможно, и с другими, о которых я никогда не узнаю. Так или иначе, я снова возвращалась к картине.

Именно поэтому мне нужно собрать максимум сведений о последних днях Жекиной жизни, именно поэтому я еду сейчас в Зеленогорск.

…Ларфа встретила меня ворчанием.

Я знала ее много лет — ровно столько, сколько Жека снимала дачу. И никогда не была с ней в дружеских отношениях: с Ларфой вообще невозможно было находиться в каких-либо отношениях. Большинство ее сверстников отошло в мир иной, но продолжало жить в фотографиях, которые она ежедневно перебирала, в письмах, которые она перечитывала, начиная с постскриптумов; в старых фильмах, которые она обожала. Отношения с давно умершими людьми занимали ее больше всего, она по-прежнему продолжала их выстраивать, она продолжала спорить с покойными подругами и строить глазки покойным ухажерам. Все остальное, кроме разве что газеты “Аргументы и факты” и мемуарной литературы, ее интересовало мало.

В Зеленогорске я прикупила торт и последние номера “Аргументов…”, чтобы хоть чем-то задобрить старуху, и, проехав по новенькому шоссе еще с десяток километров, оказалась на бывшей Жекиной даче. Ларфа жила здесь круглый год. Иногда ее навещали племянники (“Сволочи, ничего им не оставлю, ничего! Так и напишу в завещании: ни-че-го!”). Или старые подруги

(“Отпишу Ниночке свою комнату на Петроградке, отличная комната. Так и напишу в завещании: Ниночке — комнату!”).

Но большую часть года, за исключением летних месяцев, Ларфа жила совсем одна, среди своих снимков, писем и старых граммофонных пластинок Изабеллы Юрьевой.

Я толкнула покосившуюся калитку и медленно прошлась по почти незаметной, усыпанной листьями дорожке. Осень за городом не была такой стремительной, она не хотела сдаваться без боя. На пустой веранде, в трехлитровой банке от консервированных помидоров, стояли поздние растрепанные хризантемы, остро пахло прелью, а на перилах висел забытый Жекой шерстяной платок. Я даже на секунду зажмурилась: мне показалось, что Жека выйдет сейчас из дома и тихо улыбнется мне.

Все в порядке, ты не должна распускаться, Екатерина Мстиславовна.

Собрав в кулак остатки воли, я подошла к двери и громко постучала: старуха была глуховата.

Вышедшая на стук Ларфа подозрительно осмотрела меня с ног до головы и поджала губы.

— Здравствуйте, Лариса Федоровна, — сказала я и тотчас же прикрылась мятным пряником под названием “Аргументы и факты”. — Все молодеете! В том смысле, что выглядите просто отлично.

— Не ври, Катерина, — надменно сказала Ларфа. — Ложь есть грех.

— Что вы, Лариса Федоровна, вам больше семидесяти не дашь.

Старуха посмотрела на меня с затаенной обидой.

— А намедни медсестра заходила. Так сказала, что я на шестьдесят пять выгляжу. Так-то. А ты говоришь — семьдесят.

Я прикусила язык.

— Ну, заходи, раз пришла, — снизошла наконец Ларфа и вырвала газеты у меня из рук.

— Я еще и торт прикупила.

— Торт с собой заберешь. У меня диабет, давно пора знать, только о себе и думаете. Одна уж додумалась, — это был явный намек на Жеку. — До ручки.

В комнате тикали ветхозаветные ходики и так же пахло прелью. Нет, Ларфа никогда не умрет, вдруг подумала я, она просто растворится в осенних листьях, только и всего.

На груди у старухи болтались очки на шнурке, а на столе лежала толстая книга с закладкой, вырезанной из коробки с овсяным печеньем. Двойняшки обожают овсяное печенье, как я могла забыть, нужно обязательно прикупить сегодня хотя бы килограмм.

— Что читаем? — бодро спросила я. Ларфа приподняла книгу и показала мне обложку: Генри Пикар. “Застольные разговоры Гитлера”.

— Серьезная книга.

— Умный был человек, — Ларфа постучала согнутым пальцем по обложке с портретом Гитлера. — Но… просчитался. Про-счи-тал-ся!.. Ты садись, Катерина. В ногах правды нет.

Я присела на краешек стула и принялась терпеливо ждать, пока Ларфа не проштудирует “Аргументы” от корки до корки. Выслушав положенную порцию вздохов и возмущений по поводу развития политической ситуации, я приступила к аккуратным расспросам. Действовать нужно было тактично и ненавязчиво, чтобы не вспугнуть вздорную старуху.

— Вот такое у нас несчастье, Лариса Федоровна… Жеки больше нет…

— Меньше нужно было с подметными кавалерами шляться, — безжалостно отрезала Ларфа. — Говорила же ей, опомнись, Евгения, у тебя дети. А теперь что? Детей наплодила — и в кусты. Померла, видите ли, а государству теперь расхлебывай, ее детей на ноги ставь. Никакой ответственности у людей. Оттого и бардак в стране.

Господи, как могла Жека жить с ней столько лет? Не из-за пятидесяти же долларов в месяц, в самом деле. Мне захотелось наорать на старуху, но я сдержалась.

— К вам кто-то приезжал? — спросила я.

— Приезжали… Целая свора. Бродили здесь полдня, вынюхивали, в глаза заглядывали, все про подругу твою покойную спрашивали, Катерина.

— А вы?

— А на мне где сядешь, там и слезешь. Знаю я этот контингент. У меня один ухажер из органов был. Писарем в НКВД работал. Противный был человек. Помню, пошли мы в ЦПКиО, на Елагин, я все хотела на лодке покататься. Так, думаешь, он меня прокатил? Дудки! Помер перед самой войной, и НКВД ему не помогло. Так что у меня с этим контингентом строго. Да и не знаю я ничего про твою подругу толком. Пыталась ее понять, да не смогла. Вот хотя бы вас взять: тебя, Евгению да этого вашего Снегиря… Не понимаю я этого. Не по-ни-ма-ю! Вертелся между вами, вертелся, как, прости господи, дерьмо в проруби, да так никого и не выбрал. А вы тоже хороши — никакой женской гордости! Я бы такого ухажера метлой бы вымела, а вы все его, дуры, привечали. Где дети-то теперь?

— Со мной, — я старалась пропускать нравоучения старухи мимо ушей.

— Ты, Катерина, не дури. Детей в детдом отдай, зачем тебе такая обуза? Ты еще девка молодая, найдешь мужика, что будешь с детьми делать? Ребята — не щенята, в кадке не утопишь. А потом, знаешь, неродное — оно и есть неродное. Ты ему хоть в задницу дуй, все равно развернется и наплюет на тебя. Вырастишь, выкормишь, а на старости у разбитого корыта останешься. Мне хоть необидно. И пожила в свое удовольствие, и уколы бесплатные. На следующий год комнату Ниночке отдам и съеду в богадельню к чертовой матери. А племянничкам — ничего. Ни-че-го! Вот и возьми меня за рупь двадцать! Зубы на червонец обломаешь.

— А что, к Жеке правда кто-то приезжал?

— И ты туда же! Эти мурыжили, теперь ты начинаешь. Приезжали, приезжали. Пару-тройку раз да приезжали, да все на дорогих автомобилях. Мы-то в роскоши не жили, зато и спали спокойно. А теперь видишь как: сегодня в машине, а завтра в гробине…

Хорошо еще, что я оставила Лаврухин “Фольксваген” неподалеку, а не подкатила на нем к калитке. Иначе в сознании старухи сразу бы превратилась в кандидата на “гробину”.

— А что за люди, Лариса Федоровна?

— Ну, мне почем знать, Евгения-то мне не докладывалась. Черный был какой-то, точно помню.

— Грузин, что ли? — я лихорадочно принялась вспоминать всех наших знакомых восточных кровей, но, кроме Адика Ованесова, ничего на ум не пришло. Но Адик, во-первых, никогда не имел машины, тем более дорогой. А во-вторых, никогда не имел желания заводить шашни с Жекой. Ему нравились совсем другие женщины: большой бюст, полное отсутствие талии и внушительный зад (“бочки на ножках”, называл их Лавруха).

— И не грузин, Катерина. Грузинов я знаю.

— Негр?

— Я же сказала — черный.

— Азербайджанец? — продолжала гадать я.

— Вот что я тебе скажу: и тот, и не тот, — хитро прищурилась Ларфа. — А больше ты из меня ни слова не вытянешь.

— Как это — “и тот, и не тот”?

— А вот как хочешь, так и понимай. Эти-то — милицанеры — тоже ничего не поняли, но не моя забота за ними вместо собаки розыскной бегать. И не запугать меня ничем, Катерина. Я блокаду пережила и все остальное тоже переживу с божьей помощью.

Все ясно, поездка в Зеленогорск оказалась совершенно бесполезной. Ларфа ничего не скажет, если даже и чаи распивала с “черным” на веранде. Но самое странное — почему сама Жека не сказала мне ничего об этом, так внезапно возникшем романе? Я вдруг подумала о ближайшем пансионате, который ремонтировали выбритые до синевы турки; Жека любила гулять в окрестностях пансионата с детьми по вечерам — там была неплохая детская площадка с качелями, турником и маленькой горкой. К тому же у многих турок были подержанные иномарки. В перевернутом и строптивом сознании старухи они вполне могли сойти за роскошные машины. А сами турки — за черных…

Это была совсем хлипкая догадка, но Жеке всегда нравились брюнеты, чем черт не шутит… И все же представить ее в объятиях какого-нибудь потомка Мустафы Кемаля Ататюрка [24] я была просто не в состоянии. Можно, конечно, заехать в пансионат и ненавязчиво побеседовать с турецкими рабочими, построить им глазки, но для этого просто необходимо для начала запастись хотя бы электрошоком…

— Ну что ж, спасибо, Лариса Федоровна, — сказала я. — Рада была видеть вас в добром здравии…

— Врешь, поди, ну да ладно. Заезжай, если рядом будешь.

— Обязательно, — я с облегчением поднялась со стула. Приходится признать, что дознаватель из меня хреновый.

— Опять врешь, — уличила меня старуха. — Чую, не свидимся больше. Да и с какой радости тебе меня навещать, когда родные племянники раз в год появляются? Ты вот что, Катерина, там вещички их остались… Забыли впопыхах. Они же безалаберные, что мать, что дети. Я потом все эти цацки по всему участку собирала… И то до конца не собрала. До сих пор, может, что и валяется. Ты возьми их, мало ли что.

Странно, что вещички не подмела ретивая опергруппа. Это, безусловно, большой прокол с их стороны.

— А что, их еще не взяли?

— Милицанеры-то? Так я им и дала, милицанерам. Я даже их в обман ввела, — старуха хихикнула. — Валину комнату показала и сказала, что жили они там. И Евгения, и дети ее.

Валя, старшая Ларфина сестра, умерла еще в шестьдесят первом, 12 апреля, как раз в день космонавтики.

С тех самых пор Ларфа терпеть не могла Гагарина и вообще косо смотрела на исследования ближнего космоса.

— Как же вы так, Лариса Федоровна? Отказываетесь сотрудничать со следствием?

— Сказано тебе: милицанеров не люблю. Пускай сами разгребаются, а то привыкли на дядю надеяться…

Я прошла на вторую половину дома — там еще совсем недавно жили Жека и двойняшки. Жека снимала у Ларфы две крошечные комнаты и маленькую терраску — ту самую, на которой мы со Снегирем уговаривали ее принять деньги.

Сейчас я вспомнила об этом совсем некстати: колени у меня сразу ослабели, и я уселась на стул посреди пустой комнаты. Несколько детских тряпок, две пары сандалий и Жекин сарафан — вот и все имущество, которое я должна была забрать. Если не считать старых игрушек, сваленных в углу, и Лаврухиного велосипеда: должно быть, Жека просто не захотела везти их в город. Или решила, что заедет за ними позже.

А теперь вместо Жеки приехала я, и мне совсем не нужны были игрушки. И сарафан, который она больше никогда не наденет.

Никогда.

И все же я добросовестно сложила вещи в стопку и переместилась к игрушкам: может быть, удастся что-то выбрать для малышей и хоть немного порадовать их. Несмотря на то что я накупила им продвинутые “Лего” и прочие мелкие игрушечные прелести, Катька до сих пор спала со старым медвежонком с оторванным носом, а Лавруха-младший принципиально выбросил кирпичики от “Лего” в мусорное ведро.

Присев перед кучей игрушек, я принялась энергично перетряхивать их: резиновая утка-пищалка с проколотым боком, такой же проколотый мяч, игра “Зоологическое лото”, градусник из набора “Юный доктор” и сломанные наручники из полицейского набора. И крошечная засаленная войлочная собака. “Made in China” — было написано на наручниках.

Жека была так бедна, что покупала двойняшкам лишь китайские игрушки. Почему же она отказалась от наших денег? Может быть, если бы она была не такой разборчивой, то с ней ничего бы не случилось? А наручники вполне сгодились бы для меня и Лаврухи… Нет, Лавруха ни при чем, у него просто не было выбора. Выбор был у меня.

Я взяла в руки собаку. Вот что точно никогда не пригодится двойняшкам: оторванная пуговица глаза и передняя лапа, которая держится на честном слове. Я уже была готова отбросить выработавшего свой ресурс пса в сторону, когда заметила тонкую змейку ошейника у него под мордой. Лавруха-младший постарался на совесть, сплел настоящий ошейник. Способный мальчик.

Я подергала ошейник и только теперь поняла, что он не так прост, каким кажется на первый взгляд. Тонкие золотые звенья, две блестящих точки на застежке в виде головы какого-то зверя… Где-то я уже видела нечто подобное… И не так давно.

Я едва не оторвала голову несчастной собаке, а когда тонкая золотая цепь скользнула мне в ладонь, все стало на свои места. То, что я держала теперь в руках, никогда не было ошейником. Золотой браслет. Два бриллианта у застежки.

Смуглые руки на руле джипа. Жаик, телохранитель Титова. Браслет принадлежал ему, я хорошо помнила это. Но что он делает здесь, в пустой комнате, среди забытых детских игрушек?.. Он просто не мог, не должен был здесь оказаться. Но, черт возьми, я держу его в руках…

Я дернула себя за мочку уха и тихонько рассмеялась. Тащиться в Зеленогорск стоило ради одной застежки с крошечными бриллиантами. Что же сказал мне тогда телохранитель, сохраняя вероломное азиатское спокойствие на лице? “Я подарю его девушке, которая мне понравится”. Да. Так или почти так. Но мне и в голову не могло прийти, что единственной девушкой, которая понравилась казаху, окажется моя бедная мертвая Жека… Интересно, когда она успела влюбить его в себя? Жаик отправился за Жекой, чтобы привезти ее на вечеринку, и они задержались почти на час, хотя езды от логова Ларфы до дачи Титова не больше пятнадцати минут, да еще на хорошей машине, по отличному шоссе.

На хорошей машине. Жаик приезжал за Жекой на джипе. “Черный” сказала Ларфа. Тот и не тот. Тот и не тот. Жаик был азиатом, но только не с широко поставленными миндалевидными глазами, как, например, у Адика Ованесова, а с узкими ощетинившимися бойницами век. Азиат. Черный.

Тот и не тот.

Вот ты и попался, Жаик.

Несколько секунд я прислушивалась к звону в голове. Эпизодический персонаж, благополучно выкинутый мною из головы, всплыл в последнем действии и сместил все акценты пьесы. Если исходить из браслета, который я держу сейчас в руках, Жека понравилась казаху. Понравилась настолько, что оказалась новой владелицей браслета. Как он оказался на собаке — другой вопрос, абсолютно сейчас неважный. Важно совсем иное: встречалась ли Жека с Жаиком после смерти его хозяина и к чему привели эти встречи.

Что случилось с Жекой, я знала, но что сейчас поделывает Жаик и когда он видел мою несчастную подругу в последний раз? И почему он ни разу не объявился, почему не присутствовал на похоронах, и как ему удалось так незаметно прошмыгнуть в дверь Жекиной жизни?..

Щеки мои горели, а по телу разлилось странное покалывающее тепло: я жаждала ответов немедленно. Поднявшись с пола, я сунула браслет в карман, подхватила изможденного войлочного пса и тонкую стопку одежды.

Больше мне нечего делать здесь. Ай да Ларфа, блокадный цербер, лукавая старуха, моя Кассандра, моя Ариадна, мой падший ангел — именно так называла старуху Жека. Ее вздорность и глухая нелюбовь к представителям закона дали мне в руки неожиданные дополнительные козыри. Нужно не быть неблагодарной сукой, а как-нибудь заглянуть к ней еще раз.

Когда все выяснится окончательно.

Нагрянуть в гости с трехтомником “Гитлер”. Или с “Последними дневниками Геббельса”. И купить что-нибудь к чаю. Диабетическое.

Стараясь унять бешено колотящееся сердце, я зашла в комнату к Ларфе.

— Ну что, взяла?

— Да, прихватила кое-какие вещи. Детские. Я пойду, Лариса Федоровна.

— Иди-иди.

У самого порога она остановила меня.

— Где похоронили саму-то?

— На Ново-Волковском.

— Ну что ж, место хорошее. А от меня не дождутся. Только крематорий, Катерина. Кре-ма-то-рий! Чисто, красиво и — главное — быстро. И тебе советую.

Я пообещала подумать и выскользнула из дома.

…На веранде по-прежнему стояли уже увядшие хризантемы. Я присела на мокрую от недавнего дождя скамью, вытянула ноги и прикрыла глаза. Сегодня удачный день. Самый удачный за последнюю неделю, как ни кощунственно это звучит. Теперь я знаю больше, чем кто-либо. Браслет Жаика закольцевал Жекину смерть, и я впервые почувствовала облегчение. Этот чертов браслет появился на даче не просто так: вряд ли Жаик потерял его. А если бы даже потерял, Жека бы непременно его вернула. Она, с ее вызывающей честностью, вернула бы даже булавку. Остается только одно — он действительно подарил его Жеке. Единственной девушке, которая ему понравилась. Но почему тогда он не был на похоронах? Почему не проявился за все эти дни?

Жаик.

Тот и не тот.

Мертвый город Остреа не прошел для меня даром.

Наевшаяся мистики по самые помидоры, как сказал бы Лавруха, я теперь во всем была склонна видеть знаки и символы. Ларфа с ее старческой лукавой метафоричностью совершенно неожиданно для меня дала определение не только Жаику, но и всей ситуации.

Тот и не тот.

То и не то.

С самого начала, с Жекиного отчаянного телефонного звонка в “Валхаллу”, все было тем и не тем. Мертвый Быкадоров, выдававший себя за живого в кресле Жекиной спальни. Кусок доски пятивековой давности, выдававший себя за убийцу. Я сама, выдававшая себя за оживший портрет на даче у Гольтмана. Лавруха, выдававший себя за хозяина картины. Херри-бой, выдававший себя за хранителя Ключа. Остров, выдававший себя за логово Зверя. Телохранитель Жаик, выдававший себя за пылко влюбленного… Список можно было продолжать. Все участники истории рано или поздно примеряли на себя новые маски и так и норовили обмануть друг друга. Дурацкий маскарад, застывшие фигуры. Но между ними, под одной из масок, прячется убийца Жеки. И, возможно, не только Жеки. Теперь я была просто уверена в этом.

Марич прав. Никто не станет из-за жалких пятисот долларов перевозить труп, завернутый в ковер, в багажнике машины, каждую минуту рискуя жизнью. Кто-то убил Жеку, потому что хотел убить именно ее. Быть может, разгадка кроется в ее последнем телефонном звонке.

Я отщипнула от хризантемы несколько лепестков и все вспомнила. Если отбросить помехи на линии, смысл ее звонка сводился к следующему: она хотела поговорить со мной, потому что увидела что-то в особняке Титова. Что-то ужасное…

Ужасное.

Именно это слово я тщетно пыталась вспомнить все это время. И все же оно было вырвано из контекста. Возможно, ужасным было не само событие, иначе Жека забила бы тревогу сразу. Ужасным было ее отношение к этому событию. Она могла увидеть нечто незначительное, нечто такое, что показалось ей странным, не более того. Она даже не зафиксировала это “нечто” в памяти. И только потом, вернувшись в город и узнав о смерти Титова, вспомнила о нем и связала все ниточки воедино. Представшая ей стройная картина ужаснула ее. И она позвонила мне. Потому что больше звонить было некому. Потому что невозможно представить…

Я спрятала голову в колени и заставила себя додумать эту мысль.

Потому что невозможно представить себе, что человек, которого ты считаешь близким, может совершить действия, которые приведут к смерти другого человека.

Да, именно так. Для меня это не было бы потрясением, как не стало потрясением известие о том, что мой любимый Быкадоров оказался обыкновенным вором. Но Жека совсем другая. Впрочем, человек не обязательно должен был быть близким. Он просто сделал что-то такое, что объясняло внезапную смерть Титова.

Я подняла голову к дырявому, насквозь пробитому бледными солнечными лучами небу.

— Что же ты хотела сказать мне, Жека? Что же ты хотела сказать?..

Никакого ответа. Только шорох опавших листьев.

Нет, так я ни к чему не приду. Нужно выбираться отсюда и возвращаться в Питер. А по дороге заехать в особняк Титова, благо это совсем рядом, пятнадцать минут езды по шоссе. Мой приезд будет выглядеть достаточно невинно: я навестила людей, которых знала некоторое время. Я заехала справиться о здоровье Агнессы Львовны. И еще раз переговорить с ней о картине. Да, это будет самый удобный и все объясняющий повод: поговорить с ней о картине.

* * *

Несколько минут я простояла у закрытых наглухо ворот особняка. Никакого движения за высокими стенами, впрочем, так и должно быть. Агнесса вряд ли стала бы жить здесь после смерти сына, а свора телохранителей разбежалась, стоило хозяину умереть. Максимум, на кого я могу рассчитывать, — это сторож при доме. Будем надеяться, что он не мертвецки пьян.

Я еще раз посигналила и решила для себя: еще две минуты и можно разворачиваться. Оставить машину в ближайшем сосняке и подобраться к дому со стороны залива. Мне страшно хотелось взглянуть на дом, где произошла трагедия. Еще раз и теперь совсем другими глазами. Наконец ворота, вздрогнув, двинулись в сторону, и я увидела в окне домика охранников Лехиного камердинера, мажордома и церемониймейстера Дементия.

Я обрадовалась ему, как старому знакомому Еще больше меня рассмешил его вид — всклокоченный и заспанный одновременно: то ли он только что оторвался от подушки, то ли от бутылки, то ли от девочки по вызову. Наспех накинутая на голое тело рубашка была незастегнута, а из джинсов торчали девственно-белые плавки.

— Привет, — сказал Дементий. — Это ты? Вот кого не чаял увидеть! Какими судьбами?

Его разгильдяйское “ты” выглядело гораздо более симпатично и естественно, чем холодно-почтительное “вы”, которым он пичкал меня двое суток кряду. Смерть Лехи разом освободила его от всех обязательств по отношению к Лехиным женщинам. К тому же он был изрядно навеселе.

— Да вот, проезжала мимо.

Внешний вид Дементия красноречиво говорил, что, во всяком случае, Агнессы в доме нет.

— Который час? — деловито спросил Дементий.

— Начало третьего, — черт возьми, у Ларфы я, кажется, засиделась, а двойняшек надо забирать в пять — плюс полтора часа до Питера… В моем распоряжении не больше пятидесяти минут…

— Вовремя ты… Через час людишки должны подвалить.

— Какие людишки?

— А я знаю какие? На смотрины дома, так было сказано.

— Продаете?

— Ага. Хозяйка продает. Зачем он ей сейчас, верно?

— А… Ты один здесь?

— Почти, — Дементий подмигнул мне.

Похоже, я прервала чьи-то страстные объятья, судя по расстегнутой “молнии” на штанах.

Я загнала “Фольксваген” на стоянку, и все это время Дементий терпеливо ждал меня, переминаясь с ноги на ногу.

— Чем обязаны визитом? — спросил он.

— Да вот, — я решила четко придерживаться заранее выработанного плана, — хотела Агнессу увидеть, переговорить с ней о картине…

— Она сюда с лета не приезжала. Я один кукую.

— А охрана?

— Хватила! Охраны давно нет, по другим хозяевам разбежалась… А что?

Теперь нужно сбавить обороты, чтобы не вселять в простачка Дементия ненужных подозрений. Если Агнессы нет, то самым логичным шагом будет развернуть машину и убраться восвояси. Как бы этого мне не предложил сам Дементий…

— Да нет, ничего. Чаем хоть напоишь?

— Зачем чаем? Есть классное шампанское, коллекционное, из хозяйских запасов. Держался месяц, ходил вокруг него кругами, а потом плюнул. Думаю, черт с тобой, не доставайся ты никому! И пробкой в потолок. Ну так как… — Дементий наморщил лоб. — Катя, да? Тебя ведь Катей зовут?

Я не обиделась и даже похлопала Дементия по плечу.

— Катя, верно. Хорошая у тебя память…

— За то и держали. Пошли хлопнем, пока в тепле и холе.

— Увы. За рулем.

— Ну, не знаю…

— Чай-то есть? — снова сказала я.

— Поищем. Здесь все есть. Как на антарктической станции “Комсомольская”.

Я последовала за Дементием в дом.

На террасе все еще стояла мебель из ивовых прутьев. Я, походя, качнула кресло-качалку. Именно в ней сидел Жаик, перед тем, как войти в дом и обнаружить тело мертвого хозяина. С террасы хорошо просматривалась лужайка и часть пляжа за высокими соснами. Титовской яхты в заливе уже не было.

Дементий перехватил мой взгляд.

— Яхту старуха продала. Не удалось тебе на ней прокатиться, сочувствую… А хотелось, да?

— А ты как думаешь?

Он считал меня, впрочем, как и все остальные из ближнего круга Титова, рыжей парвенюшкой из грязи в князи и охотницей до чужого добра. Такой, какой я была на самом деле, если отбросить некоторые нюансы. Он не строил иллюзий по моему поводу, он вообще не строил никаких иллюзий. Но, сам того не желая, Дементий задал мне линию поведения. Ясно, что меня привели сюда не сентиментальные воспоминания и не жажда еще раз выразить соболезнования, на такое беспринципная самка просто не способна. Ничем не прикрытый цинизм — вот что привлекает его во мне. И еще одно, беспринципной самке не удалось заполучить того, чего она так страстно желала — богатства и власти…

Из этого и будем исходить.

…Дементий сразу же направился в сторону кухни, успев бросить мне:

— И не вздумай ничего стянуть. Все описано и пересчитано по головам.

— Спасибо, что предупредил, — проворковала я.

Оставшись одна, я поднялась на второй этаж и направилась к кабинету. Для этого нужно было пройти через гостиную, в которой состоялся наш единственный знаменательный полусемейный обед. Я коснулась спинок тяжелых стульев из красного дерева; обстановка, лишенная хозяев, удивительным образом потускнела и выглядела почти отталкивающе. Здесь не жили всего лишь каких-то полтора месяца, а дом пришел в полное запустение. Миновав часть коридора, я толкнула дверь кабинета, и она легко поддалась.

В кабинете почти ничего не изменилось: деревянная конторка, которой Титов пытался оградить себя и картину от внешнего мира, стояла на месте, на кресла были натянуты чехлы, а окно по-прежнему украшало пуленепробиваемое стекло. Мягкая обволакивающая тишина роднила кабинет со склепом. Именно такой и была эта тишина, когда мы с Жаиком нашли Титова.

Я села в кресло — то самое кресло, в котором сидел Херри-бой.

Что-то не понравилось мне в этой тишине. Я не нашла в ней ничего противоестественного тогда, но нашла сейчас.

Точно.

И сейчас, и тогда, в ночь смерти Титова, в кабинете не работал кондиционер. Хотя до этого он исправно выполнял свою работу. Я сразу обратила на него внимание, потому что до этого никогда не сталкивалась с кондиционерами: к ним нужно было привыкнуть, как к плеску волн или шуму деревьев. Титов, да и все обитатели дома — привыкли, а я — нет.

Тогда, в ночь смерти, кондиционер не работал. Я не обратила на это внимание, а вот сегодня вспомнила. Нужно обязательно спросить об этом Дементия, если он, конечно, не перегнет палку с шампанским. Отсюда, из дальнего угла, мне было хорошо видно место, на котором стояла картина. Теперь уже ничто не напоминало о ней. Софиты убраны и подставка тоже. Картина-убийца без излишних торжеств вывезена из дома и сослана на каторгу в хранилище одного из крупных питерских банков. Там она пробудет до полного и окончательного решения своей судьбы.

Выйдя из кабинета, я некоторое время простояла в самом конце коридора, у торцевого окна. Отсюда открывался еще один неплохой вид; люди, проектировавшие дом, постарались на славу. Интересно, кто теперь будет глазеть из окон на местные красоты? Мелкий чинуша-коррупционер из городской администрации? Или директор одного из спортивных обществ? Или какой-нибудь боец невидимого фронта из Лехиных конкурентов…

Прямо против двери кабинета находилась еще одна дверь. И я снова подумала о том, что такой дом невозможно изучить за несколько дней. Приоткрыв дверь, я увидела еще одну лестницу, ведущую на третий этаж. Лестница была простенькой, в отличие от центральной: ее освещали несколько бра, выполненных в помпезной псевдоклассике. В несколько шагов преодолев пролет, я оказалась на третьем этаже, у дверей той самой спальни, в которой мы с Лехой провели несколько симпатичных часов и в которой я оказалась запертой в свою последнюю ночь в доме.

Очень интересно.

Но почему человек, закрывший меня, не воспользовался именно этой лестницей? Я ведь явственно слышала его шаги в коридоре — он шел к главной лестнице. Может быть, он просто не увидел боковую лестницу, не заметил дверь? Коридор в этом месте походил на альков. Нижний же этаж был скорее аскетичен, потому-то дверь на боковую лестницу и бросалась в глаза: никаких ниш, никаких колонн, никаких пилястров в стиле позднего рококо.

Третий этаж — совсем другое дело. Место для утех…

Я нажала на ручку и вошла в спальню. И тотчас же услышала непотребный приглушенный визг. На широкой кровати, прижав простыню к груди, сидела испуганная девушка. Ничего особенного, унылое хорошенькое личико и такие же унылые блондинистые кудряшки. Как раз в стиле вышколенного Дементия. Именно так всегда и случается: стоит только хозяину умереть, как лакей тотчас же начинает развлекаться в хозяйской постели.

Вся спальня была уставлена бутылками с шампанским и усыпана узбекской хурмой. А под ногой у меня хрустнула виноградина.

— Вы кто? — спросила у меня девушка.

— А вы?

— Я первая спросила, — тонкий голос девушки не предвещал ничего хорошего и был слишком стервозным для блондинки.

Ну что ж, я слишком много думала последние несколько часов, пора бы отдохнуть и поразвлечься.

— Сукин сын! — громко сказала я. — Пусть только появится.

Мой исполненный сдержанного гнева голос сделал свое дело: кудряшки моментально присмирели.

— Я не понимаю… — сказала девушка.

— Чего тут понимать. Я — его жена. А ты, как я посмотрю, обыкновенная шлюха. Давно развлекаетесь?

— Он… он ничего не сказал мне…

— А он ничего и не скажет. Он обычно другим местом говорит.

Я развалилась в кресле и внимательно осмотрела зазнобу Дементия. Под моим взглядом девушке было явно неуютно, но она взяла себя в руки, выбросила поджарое тело из кровати и самым бесстыдным образом прошлась передо мной. Вся экипировка девушки состояла из черных чулок и пояса, так и есть, самая обыкновенная шлюха.

Я подняла с ковра хурму, разломила ее и принялась меланхолично жевать.

— Разбирайтесь с ним сама, — сказала мне девушка. — Я в ваши семейные дрязги влезать не буду.

— Разберусь, — успокоила я девушку, и в это время дверь в спальню распахнулась настежь.

На пороге появился Дементий. Он с самым непосредственным видом вкатил в спальню никелированный сервировочный столик. На столике стояла бутылка минералки, банка кофе и чайник. И неизменное шампанское.

— Ну что, девчонки, познакомились? — спросил он. Я не дала Кудряшке и рта раскрыть.

— Познакомились. Ты уж совсем ополоумел, Дементий. В дом шлюх водишь. Да еще такого невысокого пошиба.

— Не понял, — протянул Дементий.

— Это я не поняла, — высоким фальцетом взвизгнула Кудряшка. — Приглашаешь меня оттянуться, а тут твоя жена заявляется, да еще оскорбляет.

— Какая жена? — брови Дементия удивленно приподнялись.

— Да я, я — твоя жена, — бросила я и расхохоталась.

Через полминуты ко мне присоединился и сам Дементий: он оценил мой низкопробный юмор. Кудряшка переводила взгляд с меня на Дементия — и снова на меня.

— Да она шутит, Ритусик, — проглотив остатки смеха, обратился к Кудряшке Дементий. — Ты посмотри на нее! Какая же она жена?

— А кто тогда?

— Любовница покойного хозяина. Редкостная сволочь, — с видимым удовольствием представил меня Дементий. — Хозяин ей не обломился, в могилу соскочил, вот она и отрывается на простых смертных типа меня.

— Не понимаю я таких шуток, — закапризничала Ритусик.

— Все нормальнo, — Дементий снова повернулся ко мне и одобрительно хмыкнул. — Да ты юмористка, Катя.

— Есть грех. Ну что, выпьем кофе за знакомство, а, Ритусик?

Ритусик фыркнула и принялась натягивать на себя некое подобие платья. На меня она больше не смотрела. На Дементия, впрочем, тоже. Я по-хозяйски налила кофе и приподняла чашку в сторону обиженного Ритусика.

— За знакомство.

Уязвленная Ритусик ничего не сказала и направилась к двери.

— Ты куда? — взволновался Дементий.

— В туалет… — с достоинством ответила Ритусик и демонстративно хлопнула дверью.

После ухода Кудряшки мы с Дементием несколько минут молча рассматривали друг друга.

— Ты что ей сказала? — спросил наконец Дементий.

— Горькую правду.

— Какую еще правду?

— Где ты ее подцепил, Дементий?

— Не твое дело.

— Это же полная дешевка. А еще столько лет в приличном доме работал.

— Чего ты бесишься? Своего не добилась?

— Да нет, я просто по природе веселая. Рыжие — всегда веселые… А я смотрю, у вас кондиционеры не работают… — ввернула я.

— Давно уже. Как Агнесса отсюда съехала и решено было дом продать… Зачем лишнее электричество палить, правда?

— А при Титове они всегда работали?

— Всегда. Он обожал морской бриз, а с нашими стеклами какой бриз! Только зачем тебе все это?

— Просто интересно. А мог он их отключить, или это сложно?

— Чего сложного? Самый обыкновенный электробытовой прибор. Только хозяин их никогда не отключал. Он был помешан на кондиционерах, он их в Италии заказывал. С разными запахами: у хозяина нюх был потрясающий. Запахи для него — часть комфорта. Он даже баб по запаху отбирал.

Надо же, какие интересные вещи вскрываются! Я почувствовала прилив вдохновения.

— Значит, мой запах вполне его устраивал? Что-то среднее между морским бризом и городской свалкой.

— Да. Именно так я и решил, когда увидел тебя в первый раз. Я иногда думаю, что это даже хорошо, — Дементий нагнулся ко мне. — Это даже хорошо, что ты здесь не задержалась, иначе нам бы пришлось туго. Как ты его за три дня сумела приручить, ума не приложу.

— Это потому, что я плохая девочка, — сказала я. — А мужчинам всегда нравятся плохие девочки…

— Может быть, ты и права.

— Что-то твой Ритусик задерживается… Ты-то при старухе остаешься?

— Да нет, — Дементий тяжело вздохнул. — Сейчас дом продастся — и полный расчет. Старухе я не нужен. Да и она тоже нужна теперь только антикварам. И любителям старины.

Не очень-то лестно ты отзываешься об Агнессе, Дементий.

— Куда направишься?

— Не пропаду.

Конечно, не пропадешь. Ты можешь быть кем угодно: личным секретарем при личных секретаршах больших боссов, подсадной уткой на аукционах, сутенером, альфонсом, шофером при частной психиатрической клинике, мальчиком на побегушках в какой-нибудь компьютерной фирме. Даже коверным в цирке. И ты один можешь сыграть свиту.

— Ну, хоть кто-то при старухе остался? Хотя бы этот ваш казах…. Выказывал большую преданность семье, — я уверенно вышла на интересующую меня тему.

— Большая преданность стоит больших денег, — философски заметил Дементий. — Чем больше зарплата, тем больше преданность.

— Так он не остался с Агнессой?

— Жаик? Нет, конечно. Ушел. Через неделю после того, как похоронили.

Вот тебе и кодекс самурая в казахском варианте.

— Он же настоящий зверь. Без опасности чахнет. С хозяином ему было где разгуляться, где охотничий инстинкт проявить. А со старухой что? Общество “Мемориал”. Могильный камень. Тишь, гладь и божья благодать. А у него от божьей благодати кровь застаивается.

Слава богу, Дементий, хоть кто-то вызывает в тебе сдержанное уважение.

— А где он сейчас?

— Зачем тебе?

— Да так… Один влиятельный человек ищет телохранителя. А я вспомнила об этом казахе. Выглядит очень экзотично и к тому же знает дело. Телефончик-то дашь?

— Чей?

— Да этого Жаика, — я придала голосу максимальную незаинтересованность: да — да, нет — нет.

— Откуда же у меня его телефон? Полный облом. Я откинулась в кресле и опустила голову, чтобы скрыть досаду.

— Жаль. А я уже пообещала человеку.

— Ну, не знаю… Попробуй выйти на частное охранное агентство “Орел”, он как-то связан с ними. Хотя я и не знаю точно.

Ого, еще один забытый персонаж! Владимир Михайлович Юхно. Он и Жаик составили прелестную пару, которая так преданно рыла землю на месте смерти Титова. Но мне совсем не показалось, что они имеют друг к другу какое-то отношение…

— Спасибо, Дементий. За кофе и за все остальное.

— Ты только за этим и заезжала? — прищурился бдительный Дементий. Он ничего никогда не забывал и, судя по всему, обожал мелкие провокации.

— Да нет, — вовремя вспомнила я. — Вообще-то мне была нужна Агнесса. Ее картина у меня, нужно решить кое-какие организационные вопросы.

— Ну, Агнессе можно позвонить. Это не проблема. Она сама пару раз в неделю звонит, интересуется, как идут дела с продажей бунгало.

— И как идут дела?

— Черт! — подскочил вдруг Дементий. — После трех должны подъехать, а я тут с тобой лясы точу… Слушай, может, останешься, а?

— В каком смысле?

— Ну, как в каком… Сейчас спроважу покупателей… А потом можно неплохо повеселиться. Втроем. Ритусик девочка на ять. Конечно, не такая плохая, как мы с тобой, но должен же кто-то быть архангелом Гавриилом и обмахивать нас белоснежными крылами… Как тебе такая мысль?

— Великолепно. Только в другой раз. У меня еще несколько деловых встреч в городе.

Дементий несколько увял, но все-таки нашел в себе силы проводить меня. Ритусик так и не появилась: она явно меня игнорировала.

Уже возле “Фольксвагена”, распахивая передо мной дверцу (сказалась многолетняя вышколенность обслуги), Дементий позволил себе намек на отношения.

— Может, оставишь телефончик? Встретимся где-нибудь, поболтаем. Ты забавная.

"Забавная”. Именно так характеризовал меня Титов. Вкусы хозяина и хозяйского пса совпадали.

— Не водись со шлюхами, — я потрепала Дементия по щеке. — Найди себе приличную женщину, пока не поздно.

— Хочешь, чтобы я от тоски помер?..

Я торжественно выехала из ворот особняка, на прощание дав короткий сигнал. Я получила все, или почти все. Это было нетрудно, теперь нужно решить, что делать со всей полученной информацией. Жаик и сам по себе был серьезной фигурой, а в связке с Владимиром Михайловичем Юхно он превращался в непреодолимое препятствие на пути к истине. Чуть ли не в Зверя числом 666. От одного Зверя я уже сбежала, угнав единственный катер. Теперь бежать было некуда.

* * *

Лавруха-младший ненавидел шарфы и шапки. Раньше, когда Жека еще была жива, каждую осень он встречал громким ревом: водрузить головной убор на его круглую упрямую голову было невозможно. Теперь же он сопротивлялся молча. Стоило только мне натянуть на него шапку, как он стягивал ее и швырял мне под ноги.

Примерная Катька стояла рядом и терпеливо ждала, чем же закончится наша молчаливая баталия. Я поклялась себе не говорить ему ни слова, но после третьей акции неповиновения, с трудом подавив в себе желание оттягать строптивца за ухо, разразилась речью.

— Может, ты хочешь остаться в саду на ночь, Лаврентий? Так и скажи, не мучай ни меня, ни сестру.

Лавруха исподлобья взглянул на сестру и дернул себя за ухо.

— Он говорит, что не будет надевать шапку, — с готовностью перевела Катька.

— Ты же взрослый мальчик. Хочешь заболеть менингитом и умереть? — прикрикнула я.

Лавруха посмотрел на меня полными слез глазами. И снова дернул себя — теперь уже за другое ухо.

— Ну? — спросила я у Катьки. — Что еще он придумал?

— Он говорит, что хочет умереть. Что пусть он умрет. Тогда мама испугается и вернется, — теперь уже и Катька готова была заплакать.

И у меня снова больно сжалось сердце. Я притянула Лавруху-младшего к себе и крепко обняла за плечи.

— Как хочешь. Можешь шапку не надевать. Мы сейчас побежим к машине, и все будет хорошо. Согласен?

Лавруха кивнул, и готовые пролиться из его глаз мелкие слезы отступили в глубину.

Мы добрались до машины, я усадила детей на заднее сиденье и тронула “Фольксваген” с места. Нужно перевести детей в другой сад. На Васильевский. Поближе к дому. Каждый день возить их через центр, по часу проводя в пробках, — просто пытка.

Но перевести детей в другой сад я не имела права. Я вообще не имела никаких прав. Я была только подруга покойной, не больше. Завтра (послезавтра, через три дня) меня снова начнут донимать всевозможные дамы из органов надзора и опеки. Рано или поздно мне придется отдать детей. В зеркало обзора я видела их круглые лица, их одинаково вздернутые носы; они были двойняшками, но с возрастом Катька все больше становилась похожей на мать, а Лаврентий — на Быкадорова.

Я снова возвращалась к тому, от чего тщетно хотела избавиться. Пока Лавруха-младший будет по-бычьи нагибать голову, пока Катька-младшая будет обнимать меня за шею во сне, я не найду себе покоя. Неотмщенная Жека будет вечно преследовать меня.

Моя сегодняшняя поездка в Зеленогорск принесла неожиданные плоды, но в состоянии ли я ими воспользоваться? Конечно, я хоть сейчас, по приезде домой, могу снять телефонную трубку и набрать номер Марича. И рассказать ему все. С самого начала. Но тогда я сдам укатившего в Финляндию Снегиря. И саму себя я тоже сдам. Преподнесу следственным органам на блюдечке. Нет никаких гарантий, что Марич выслушает меня до конца. Он может просто отправить меня в КПЗ, как человека, причастного к хищению имущества граждан. А если учесть, сколько стоит картина… И сколько денег мы получили за нее со Снегирем…

Двумя годами условно мне не обойтись.

И пока я буду куковать в какой-нибудь колонии в ватнике и косынке, убийца Жеки будет преспокойно разгуливать на свободе. Ты сама загнала себя в угол, Катерина Мстиславовна.

Я с досадой ударила рукой по рулю, а Катька, приподнявшись на сиденье, коснулась моего плеча.

— Что-нибудь случилось, тетя Катя?

— Ничего не случилось. С чего ты взяла, девочка?

— Ты ругаешься вслух. Дожили!..

— Плохими словами? — испугалась я.

— Нет. Обыкновенными.

— Я больше не буду. Обещаю тебе.

В начале седьмого мы были уже дома. Раздев и покормив детей, я отправила их смотреть мультики по видео, а сама уединилась на кухне. Мне предстоял веселенький вечерок: неожиданно полученные сведения нужно систематизировать и привести к общему знаменателю. И прежде всего отрешиться от крамольной мысли, что картины Лукаса Устрицы разят наповал. При этом я старалась не думать об оставленном в Мертвом городе Остреа Херри-бое. Никаких вестей от него не было, да и газеты молчали. Хотя я открывала их с некоторой опаской: гипотетический Страшный Суд, в который я по-прежнему не верила, все еще помахивал обрубком хвоста. Осенние землетрясения на Тайване и в Турции, летние наводнения в Европе — Зверь был бы доволен. Но не он виновен в смерти Жеки. Не он и не картина.

Смерть Жеки не вписывалась в классическую схему, она была бессмысленной и в то же время несла в себе высочайший смысл: кто-то хотел избавиться от свидетеля. Картине незачем избавляться от свидетелей, но той же картине легко подыграть. Все, Катерина Мстиславовна, ты даешь себе слово, что больше не будешь впадать в мистику, а попытаешься посмотреть на все произошедшее абсолютно трезвыми глазами.

Клянусь, сказала я сама себе и — для верности — пару раз стукнулась лбом о холодильник.

Начнем сначала. И во главу угла поставим тезис, что картине можно подыграть. А это значит, что кто-то умело воспользовался легендой о Лукасе ван Остреа. О том, что его картины несут в себе черную магию, заставляющую людей в лучшем случае умереть от инфаркта. Эту легенду можно прочесть в любом специальном журнале. И даже не специальном. Опустим заключение патологоанатома и представим дело так, что Леху Титова банально замочили.

Поводов было предостаточно, главный — профессиональная деятельность, как это принято характеризовать в оперативных репортажах. Итак, Алексей Алексеевич Титов покупает очень дорогую картину. Это вопрос престижа, он просто не может ее не купить (и это хорошо знает человек, который собирается убрать его с дороги). Алексей Алексеевич знакомится с девушкой, которая похожа на рыжеволосую красавицу с внешней створки триптиха (это я), имеет неосторожность влюбиться в нее и приглашает к себе пожить. Устраивается вечеринка, во время которой Алексей Алексеевич гибнет. Но перед этим его заманивают в кабинет под предлогом того, что его ждет там возлюбленная (я почему-то ни секунды не сомневалась, что именно так Леха и оказался в кабинете, иначе зачем было закрывать меня наверху?). Он гибнет (здесь я старательно обошла причину смерти), а его возлюбленную выпускают, чтобы она побыстрее забила тревогу и обнаружила тело.

Вот и все.

Я сразу же отбросила Быкадорова с Гольтманом и сосредоточилась на Лехе, потому что сама оказалась косвенной свидетельницей его смерти.

И у этой косвенной свидетельницы накопились вопросы.

Почему в тот вечер не работал кондиционер и имеет ли это какое-то отношение к убийству? Тут я вовремя вспомнила, что, когда нашла Быкадорова, форточка в Жекиной спальне была закрыта (узелок незначительный, но вполне способен связать две этих смерти, а в моем случае любая аналогия только на руку).

Почему что-то ужаснуло Жеку не сразу, а лишь спустя время, и только после того, как она узнала о смерти Титова? Возможно, она видела убийцу, но не придала этому значения. И была не опасна до тех пор, пока что-то не сопоставила.

Почему человек, закрывший меня в спальне, не воспользовался боковой лестницей сразу, а спустился вниз по центральной? Ведь самое короткое расстояние между этими комнатами на разных этажах — боковая лестница.

Почему Жаик, подаривший золотой браслет Жеке, так и не объявился на ее похоронах? Ведь отдать последний долг знакомому человеку так естественно…

Жаик, вот идеальная фигура.

Отбросив все остальное, я наконец-то сосредоточилась на Жаике. Допустим — хотя бы допустим, — что кому-то было необходимо убрать Леху. Два покушения сорвались. Но его нужно дожать — не мытьем, так катаньем. И тогда всплывает Жаик. Он устраивается телохранителем к Титову — скорее всего по рекомендации Владимира Михайловича Юхно (тот еще деятель!) — и подтачивает Леху изнутри…

Нет, черт возьми! Нет. Я снова стукнулась лбом о холодильник.

Жаик работал на Титова три года — слишком большой срок, слишком далеко разведены во времени замысел и воплощение. Ни один заказчик не будет ждать три года, бизнес развивается стремительно, и если Леха Титов кому-то помешал, его нужно убрать немедленно… И как тогда браслет Жаика оказался у покойной Жеки?..

В случае с Жаиком — если я остановлюсь на Жаике как на потенциальном убийце — картина не цель, а средство.

А если все наоборот и целью является картина? Попросим, товарищи, на сцену нашего сельского клуба голландского товарища Ламберта-Херри Якобса. Аплодисменты.

Голландский тихоня наследил везде, он вился возле картины. И в тот вечер был на даче. И в кабинете он тоже был.Но не Жаик, ни Херри-бой не объясняют смертей в закрытых комнатах. А смерть Жеки объясняет все.

Если я нащупаю человека, который причастен к ее гибели, я смогу объяснить и все остальное. Еще на острове Херри-бой сказал мне: “Исполните предназначение, Катрин!”

Что ж, я готова исполнить предназначение. Только это совсем другое предназначение.

…Дверь на кухню приоткрылась, и на пороге возникла Катька.

— Ты опять разговариваешь, тетя Катя, — сказала она.

— Это я декламирую, — попыталась вывернуться я.

— Что декламируешь?

— Стихи.

— Это не стихи….

— Это взрослые стихи.

— Про любовь?

— Почему — “про любовь”?

— Потому что все взрослые стихи про любовь Так мама говорила. Ты почитаешь нам на ночь? “Мойдодыра”?

— Конечно, родная. Кстати, я привезла вам собачку.

— Какую собачку? — удивилась Катька.

— Игрушку. Вы забыли… — я осеклась и, осторожно подбирая слова, продолжила:

— На даче. Маленькая такая собачка…

Катька вопросительно посмотрела на меня Если бы у меня самой была такая короткая, такая счастливая детская память!.. Я вышла в коридор и достала из пакета дурацкую войлочную собаку. Все это время Катька не отходила от меня ни на шаг.

— Узнаешь? — спросила я.

— Это Лаврика собачка, — с готовностью доложила Катька. — Он с ней поссорился, он не захотел ее брать.

— Вот оно что!..

Я вернулась в комнату и села на диван. Катька пристроилась у меня под боком, а Лавруха даже не обратил на меня внимания. “Трое из Простоквашина” занимали его гораздо больше. Я повертела собаку в руках и сказала в пространство:

— Никогда нельзя оставлять собак. Даже игрушечных. И вообще никого нельзя оставлять

Лавруха-младший почесал бровь и потер ладошкой правый глаз.

— Он говорит, а почему тогда мама нас оставила? — тихо сказала Катька.

Я даже не нашлась, что ответить. А потом достала из кармана браслет Жаика и снова нацепила его на собаку

— Очень красивый ошейник Ей очень идет, правда Лавруха отобрал у меня собаку и прижал к животу. И низко наклонил упрямую бычью голову. Если парнем срочно не заняться, то получится штучка поноровистее Быкадорова. Приходится признать, что Жека его разбаловала Катька куда мобильнее и рассудительнее.

— Где вы только такой взяли?

— Это Лаврик, — Катька сразу же выдала брата. — Он у мамы взял. И ничего ей не сказал. Мама очень ругалась и даже плакала. Лаврик никогда ничего не говорит

Лавруха стукнул Катьку в бок, но и она тоже не осталась в долгу. Через минуту они уже катались по дивану. Такие стычки между двойняшками были не редкостью, Жека смотрела на них снисходительно, но я все это терпеть не собиралась. С трудом разняв брата и сестру, я посадила их по разные от себя стороны.

— Лаврентий. Ты поступаешь плохо. Ты должен защищать сестру, а не набрасываться на нее с кулаками. Ты понял меня?..

Катька, с опаской поглядывая на Лавруху-младше-го, зажмурилась, набрала в легкие воздуха и совсем неожиданно выпалила:

— Мама сказала: “Вы меня без ножа режете”… Я даже вздрогнула. Без ножа режете… Бедная Жека, она еще не знала тогда, как закончится ее жизнь…

— И что дальше?

— А Лаврик потерял ее… Собаку. Он вообще потеряха ужасный. Мы потом везде искали, даже на море ходили, но все равно не нашли.

Теперь все прояснилось окончательно. Браслет действительно был подарен, иначе к чему Жеке причитать? Жаик подарил браслет понравившейся ему женщине, а ее маленький сын приспособил безделушку под ошейник глупой игрушечной собаке. А потом, должно быть, оставил ее где-то на участке. Собаку нашла бдительная Ларфа, привыкшая подбирать все и за всеми. И бросила в общую кучу с игрушками.

— Ну ладно. Давайте оставим зверя в покое и займемся “Мойдодыром”, — сказала я.

…Весь следующий день я решила посвятить частному охранному предприятию “Орел”. Я так и не выбросила визитку Владимира Михайловича Юхно, но идти к нему напрямую совсем не хотелось. Так что тисненный золотом номер телефона мало чем мог помочь мне. Вооружившись справочником “Весь Петербург”, я через десять минут уже знала адрес самого предприятия и два его телефона. Номера в справочнике не совпадали с телефоном на визитке: должно быть, на них сидела какая-нибудь секретарша. Это было относительно безопасно. Никто не может помешать мне набрать номер и поворковать с секретаршей на предмет найма телохранителя.

Собравшись с духом, я набрала на диске семь цифр и принялась терпеливо ждать. Трубку сняли сразу же.

— Частное охранное предприятие “Орел”, — ответил мне чей-то устрашающий бас. — Слушаю.

Ничего себе секретарша! Сто килограммов живого веса, свиные глазки и квадратный подбородок, не иначе. На секунду я даже потеряла дар речи.

— Слушаю вас, — снова пророкотал бас.

— Я бы хотела поговорить с директором, — неожиданно для себя пискнула я.

— По какому вопросу?

— Видите ли… Мне необходим охранник.

— Вы по рекомендации?

Лучшей рекомендации, чем смерть Титова, и придумать невозможно.

— Мне рекомендовали ваше агентство…

— К сожалению, директор сейчас отсутствует и будет только послезавтра. А эти вопросы в его компетенции.

— А кто-нибудь еще их решает? — я несколько осмелела.

— Заместитель. Он будет после двенадцати.

— Я могу подъехать?

Бас на другом конце провода на несколько секунд задумался.

— Это что, глубоко законспирированная организация? — не выдержала я.

Бас продиктовал мне адрес — совсем не тот, что был указан в справочнике, но все же мягко порекомендовал мне предварительно созвониться с заместителем, неким Самуилом Ароновичем. Словосочетания “частное охранное предприятие” и “Самуил Аронович” не очень-то вязались друг с другом, и я вдруг подумала, что функции конторы господина Юхно гораздо более широки, чем может показаться на первый взгляд. Я заверила бас, что позвоню обязательно, и положила трубку.

В двенадцать я уже была по указанному адресу.

Частное охранное предприятие “Орел” располагалось в помещении детско-юношеской школы олимпийского резерва, о чем меня известила скромная табличка у входа. Под вывеской “Частное охранное предприятие “Орел” находилась скромная приписка: “Филиал”. А еще ниже располагалась другая табличка — “ШКОЛА ТЕЛОХРАНИТЕЛЕЙ”.

"Школа телохранителей” — это именно то, что мне нужно. Скорее всего Владимир Михайлович кует кадры для своего предприятия именно здесь.

Я вошла в здание и тотчас же наткнулась на внушительных размеров охранника, скучавшего перед маленьким телевизором. Охранник пожирал бутерброд с сыром и, казалось, не обращал на меня никакого внимания. Но когда я попыталась прорваться вовнутрь, сразу же осадил меня.

— Вы куда? — строгим голосом спросил он.

— Здесь находится “Школа телохранителей”? — спросила я.

— А вам зачем?

— Записаться хочу.

Он с сомнением осмотрел мою фигуру, мои узкие плечи и совсем не выдающуюся грудь.

— Прием окончен. В январе приходите.

— Я бы хотела поговорить с кем-нибудь из начальства, — нацепив на лицо самую соблазнительную из своих улыбок и очень эротично тряхнув волосами, я просительно посмотрела на охранника.

Должно быть, он не испытывал особой идиосинкразии к рыжим и потому смилостивился.

— Второй этаж. Комната двадцать четыре.

— Спасибо!

Обогнув пост № 1, я углубилась в чрево спортивной школы олимпийского резерва. С правой стороны находился вход в спортзал, далее следовало несколько дверей с табличками “Раздевалки”, и венчали всю эту анфиладу душевые и туалеты, находящиеся в самом конце коридора.

Я поднялась на второй этаж и почти сразу же нашла комнату двадцать четыре. Ошибиться было невозможно: на двери болталась вывеска “Школа телохранителей”. Пятьдесят на пятьдесят, что в этой школе кто-то знает Жаика, а навести справки о нем куда удобнее здесь, нежели в частном охранном предприятии “Орел”. И потом, загадочный Самуил Аронович, — человек с таким именем-отчеством просто обязан быть замшелым интеллектуалом, специалистом по промышленному шпионажу и кражам интеллектуальной собственности. Самуил Аронович расколет такую набитую дуру, как я, за один прием.

Я аккуратно постучала в дверь и нажала ручку.

В аскетичной комнате, главным украшением которой было несколько спортивных кубков и — почему-то — большой плакат с репродукцией картины Клода Моне “Руанский собор”, не оказалось никого. Я прикрыла дверь и в ожидании обитателей комнаты принялась рассматривать расписание занятий, висевшее тут же.

Вторым именем, которое я выудила из списка преподавателей, было Назыркулов Ж. Б.

Назыркулов Ж.Б. преподавал восточные единоборства (я даже запуталась во всех суффиксах " — до”, которые характеризовали единоборства с самой лучшей стороны. Кроме айкидо, дзюдо и таэквон-до я не знала больше ничего). Два раза в неделю: суббота с 21-30 до 24 часов вечера. И воскресенье: с 7-30 до 10 часов утра. Не слишком удобный график для подопечных, но, должно быть, у Ж.Б. есть дела и поважнее, чем школа телохранителей.

Назыркулов Ж.Б. мог вполне оказаться Жаиком, слишком уж штучно, слишком экзотично выглядело сочетание инициалов и фамилии — явно казахской.

Ну что ж, отлично. Суббота — с 21-30 до 24.

Без пяти двенадцать я буду караулить казаха возле входа. Воскресенье, конечно, выглядело предпочтительнее — все-таки утро. Но терять один день я просто не могла.

Пока я размышляла возле расписания, в конце коридора появился молодой человек, на ходу подтягивающий штаны: скорее всего именно он сидел в комнате и отвечал за пожаробезопасность помещения.

— Вы ко мне? — на ходу бросил он.

— Хочу записаться, — заявила я. Теперь, когда расписание было изучено мной полностью, я могла позволить себе любой полет фантазии. — Это ведь школа телохранителей?

— Да. Но, к сожалению, прием окончен. Следующий набор только в январе. И потом, женщин мы не принимаем.

— Почему же такая дискриминация? — я позволила себе обидеться.

— Принципиальная установка руководителей. И потом, у нас очень сложная система отбора. И очень большие нагрузки. Вряд ли женщина сможет их выдержать.

Если бы ты знал, мальчик, что мне пришлось выдержать за последние несколько месяцев, ты бы так не говорил.

— Я буду жаловаться, — сказала я. — Подвергну вашу школу обструкции в печати.

— Напрасный труд. В городе существует масса подобных школ, где принимают в том числе и женщин. Я могу дать вам адреса.

— Уж будьте так любезны.

— Подождите.

Паренек оказался обладателем удивительно каллиграфического почерка. Через несколько минут я уже держала в руках листок бумаги с аккуратно выписанными адресами.

— Вы когда-нибудь занимались спортом? — спросил он и осмотрел мою вяловатую и совсем не накачанную фигуру.

— Греблей, — ляпнула я. — Байдарка-одиночка.

— Что-то не похоже, — он с сомнением покачал головой. — Если у вас нет первоначальных навыков, вам будет трудно в любой школе.

— Ничего, не боги горшки обжигают. Меня, вообще, привлекают восточные единоборства. У вас как с единоборствами?

— Лучшие преподаватели в городе, — молодой человек раздул щеки. — Фамилия Назыркулов вам знакома?

— Жаик Назыркулов? — я даже подалась вперед.

— Ну да. Чемпион и призер. Первенство мира пять лет назад. О Европе я уже не говорю.

Все. Можно уходить. Назыркулов Ж.Б. действительно оказался Жаиком, я получила даже больше, чем хотела.

* * *

Вечером в субботу детям были даны строгие инструкции не таскать спички и не включать видео. Легко отделавшись “Мойдодыром” и — по возможности — усыпив их, я начала готовиться к встрече с Жаиком. До конца занятий в школе телохранителей оставалось еще два часа, чтобы добраться туда, мне вполне хватит получаса хорошей езды. Следовательно, остается еще полтора часа, чтобы все продумать. И подстраховаться на тот случай, если Жаик каким-то образом причастен к смерти Жеки. Я отчаянно трусила, я не знала, чем закончится наш разговор, но отступать было нельзя.

В соседней комнате спали Жекины дети.

Я сняла трубку и набрала домашний телефон Марича. Будем надеяться, что субботний вечер он проводит в кругу престарелой мамы, престарелой собаки и престарелого телевизора “Радуга”. По которому идет такой же престарелый фильм “Призрак замка Моррисвиль”. Мне почему-то казалось, что Марич должен любить черно-белые старые комедии, иначе к чему так тщательно скрываемая строгая морщинка между бровей.

— Кирилл Алексеевич? — спросила я, когда Марич снял трубку.

— Да. Слушаю.

— Кирилл Алексеевич, это Катерина Мстиславовна.

— Здравствуйте, Катя. Я узнал вас. Что-нибудь случилось?

— Пока нет, — честно призналась я. — А у вас какие новости?

— К сожалению. Не могу сказать ничего утешительного.

Не так уж хорошо вы работаете, если я одна, за какую-то неделю сумела нарыть гораздо больше сведений, чем ваша сплоченная следственная бригада.

— Понятно. Вот что, Кирилл Алексеевич. Я сейчас уеду на одну очень важную встречу. И если… Если я не позвоню вам завтра с утра…

Обычно деликатный Марич засопел в трубку. Это сопение, должно быть, выражало крайнюю степень волнения.

— Что значит — “если вы не позвоните мне завтра с утра”? Что вы задумали, Катя?

— Ничего криминального. Просто есть некоторые обстоятельства, которые я хочу проверить.

— Не смейте, — вырвалось у него. — Ничего не предпринимайте. Вы слышите меня?

— Не надо орать, Кирилл Алексеевич. Я еще пока не ваша подчиненная.

— Катя. Я прошу вас… Если это как-то связано с делом вашей подруги… Вы должны поставить следствие в известность. Вы не имеете права нарушать закон. Это уголовно наказуемо…

— Вы мне угрожаете?

— Я просто хочу оградить вас от неверного шага… Я не выдержала и расхохоталась. Правда, смех получился не очень веселым.

— Кирилл Алексеевич, я сделала уже столько неверных шагов… Думаю, вы все их зафиксировали… А насчет нарушения закона… В общем, вы меня понимаете.

— Я сейчас к вам приеду.

— Меня не будет дома. А вы напугаете детей…

— Детей?

— Детей моей подруги.

— Они до сих пор у вас?

— А где они должны быть по-вашему? В детском доме?

Дверь на кухню приоткрылась, и полусонный Лавруха-младший ткнулся мне в колени.

— Ну, что ты, малыш? — я понизила голос до шепота.

— Это вы мне? — удивился на том конце провода Марич.

— Нет, не вам. — Я снова обратилась к Лаврухе:

— Иди спать. Поздно уже.

Лавруха молча выпростался из моих объятий — совсем не тех объятий, в которые он страстно и отчаянно стремился, — и побрел в комнату. Глядя на его маленькую беззащитную спину, на пижамку со смешными котятами, я окончательно поняла, что не смогу не поехать на встречу с Жаиком.

— Катя! Вы слышите меня, Катя? Куда вы пропали?

— Я здесь, капитан. Пока еще здесь. Если я не позвоню вам завтра утром, поинтересуйтесь “Школой телохранителей” на Обуховской Обороны. Они арендуют помещения у ДЮСШ олимпийского резерва. Запомнили? Школа телохранителей и преподаватель школы Жаик Назыркулов.

— Подождите, Катя…

Но я уже повесила трубку.

Проклятый Снегирь, укатил именно тогда, когда он нужен мне больше всего. Вдвоем мы бы справились со всем гораздо быстрее. Во всяком случае, я смогла бы засадить его за “Мойдодыра” и хотя бы дети были присмотрены.

…Я была возле спортивной школы уже в начале двенадцатого. Запас времени был необходим мне на случай, если Жаику вздумается закончить тренировку раньше. В кармане куртки лежал браслет Жаика, но я даже не представляла себе, как смогу воспользоваться им. Я вообще слабо представляла разговор с ним. Я надеялась только на удачу, наитие и вдохновение. И свою способность максимально собираться в острых ситуациях. Что и говорить, из меня бы получилась отменная Никита в сумрачном питерском варианте. Не особенно щепетильная в средствах и достаточно умная. Отличный материал для спецслужб. Если бы не перспективы “Валхаллы”, в которые я все еще верила, можно было бы поиграть и в войнушку. Тем более что боевое крещение предстоит мне уже сегодня вечером.

Погасив фары “Фольксвагена”, я терпеливо ждала. Судя по всему, Жаик был строгим преподавателем и выжимал из своих подопечных все, что можно. Только около половины первого из дверей школы выпорхнули первые ласточки. Ученики садились за руль собственных автомобилей и отчаливали со стоянки. Через каких-нибудь десять минут на стоянке почти не осталось автомобилей. Только пара “шестерок”, видавшая виды

"Мазда” и побитая “девятка”. Мой пижонский “Фольксваген” выглядел бельмом на глазу.

Еще спустя десять минут на пороге школы показался Жаик. Я сразу узнала его поджарую фигуру, узкий череп и традиционную привычку профессионально оценивать прилегающее пространство.

Жаик подошел к “девятке” и открыл дверь. После всех роскошных джипов и “Мерседесов”, за рулем которых он так долго отирался, “жигуленок” выглядел пародией на здравый смысл.

Пора.

Я нажала на сигнал, и “Фольксваген” издал короткий рык. Жаик моментально обернулся, и в его движениях было столько готовности дать отпор и столько неуловимой грации, что я даже невольно залюбовалась им.

Приоткрыв дверцу, я высунула нос из машины. Не нужно пугать казаха, а то он может и пистолет из-за пазухи вынуть. Не ровен час.

— Здравствуйте, Жаик. Узнаете меня? На непроницаемом плоском лице казаха не отразилось никаких эмоций.

— Здравствуйте.

— Нужно поговорить. Садитесь. Он вопросительно посмотрел на меня, но не сделал ни шага в мою сторону.

— Садитесь, Жаик. Я отвезу вас, куда нужно.

Когда он устроился на сиденье рядом со мной, я почувствовала себя так неуютно, что мне сразу же захотелось выпрыгнуть из машины, упасть на землю и положить руки за голову.

— Ну? — коротко спросил он.

Салон “Фольксвагена” медленно наполнялся запахами, присущими только Жаику: настороженность, близкая опасность и острое недоверие ко всему. Именно этот букет ароматов источали его сальные железы во главе с копчиковой железой.

Оставаться с ним в закрытом пространстве, да еще один на один, было безумием чистой воды.

— Ну? — лексикон казаха не отличался разнообразием. — О чем вы хотели со мной поговорить?

— Может быть, поедем куда-нибудь? — робко предложила я.

— Куда?

— Выпьем кофе. В машине как-то неудобно.

— Почему?

Потому что я боюсь тебя до обморока, сукин ты сын!

— Это не очень короткий разговор.

— По поводу Агнессы Львовны? — наконец-то Жаик проявил хоть слабое подобие заинтересованности.

— В общем, да, — не стоит пугать его раньше времени. Здесь, в совершенно безлюдном месте, это может выйти мне боком. — Мне хотелось бы кое-что узнать у вас.

— Я больше не работаю на Агнессу. Что ж, высокооплачиваемые крысы всегда бегут с корабля первыми.

— Где мы можем поговорить? — гнула я свою линию.

— Здесь недалеко есть одно место. Если хотите, можем отправиться туда.

Я бы отправилась куда угодно, я бы отправилась к черту на рога, только бы не ощущать рядом его гибкое, хорошо натренированное тело.

— Говорите адрес.

— Я покажу.

"Одно место” оказалось ничем не примечательным маленьким кафе с гордым названием “Иргиз”. Очевидно, “Иргиз” выполнял функции прародины для местной казахской диаспоры: я оказалась единственной русской среди посетителей. Все помещение было убрано коврами и уставлено низкими столиками.

Жаика здесь хорошо знали, и потому нам был отведен лучший столик — в крошечной нише в самой глубине зала. Честное слово, я бы предпочла совсем другое посадочное место: поближе к двери. Жаик протянул мне меню.

— Заказывайте.

— А вы?

— Я не ем.

— Вообще? — удивилась я.

— После тренировки.

— Что посоветуете?

— Что хотите. Я не знаю ваших вкусов.

Я уткнулась носом в меню и, после долгих колебаний, выбрала для себя наиболее понравившиеся названия. Курт и айран.

Куртом назывались шарики из сухого творога, которые подванивали лошадиным потом. А айран и вовсе оказался подсоленным напитком из кобыльего молока, сильно смахивающим на козье.

— Ну как? — спросил у меня Жаик, когда я мужественно сунула в рот творожный шарик.

— Неописуемо.

— У вас не так много времени. Мне нужно еще вернуться за машиной.

— Хорошо. Я постараюсь уложиться в минимум.

— Как вы меня нашли? — неожиданно спросил он. Среди вытертых ковров и родных казахских физиономий его обтянутое войлоком сердце явно обмякало.

— Нашла. Потому что хотела найти. Мне нужно передать вам кое-что, — я достала из кармана браслет и протянула ему.

— Это же ваша вещь. Возьмите.

Я смутно надеялась, что такое внезапное появление браслета вызовет в нем хоть какие-то эмоции. Но лицо казаха осталось непроницаемым, только глаза сузились еще больше.

— Это не моя вещь, — сказал он.

Я даже задохнулась от такой неприкрытой лжи.

— Я видела ее у вас, Жаик. И вы знаете, что я видела.

— Нет. Это не моя вещь, — его и без того смуглое лицо еще больше потемнело. — Она больше не принадлежит мне.

— Вы правы, — легко согласилась я. — Она принадлежит… Она принадлежала женщине, которой больше нет в живых. И вы знаете, что ее нет в живых. Вы знаете, что ее убили.

Он молчал. Больше всего мне хотелось съездить по его плоской физиономии, но я прекрасно знала, чем это может для меня обернуться. Он перехватит мою руку и сломает запястье так же легко, как я сейчас разгрызаю зубами проклятый сухой творог.

— Вы, в лучшем случае, большая сволочь, Жаик, — я выпихнула из себя эти слова и вдруг почувствовала громадное облегчение.

— А в худшем?

— В худшем? Сами знаете кто, — это был открытый вызов. Брошенная мной перчатка полетела ему в лицо и наконец-то расшевелила его.

— Советую вам не бросаться словами.

— Или вы рассказываете мне все…

— Или?

— Завтра же этот браслет отправится куда следует. С соответствующими комментариями.

— Вы мне угрожаете?

— Просто предупреждаю, — где-то я уже слышала эти интонации… Ну конечно, капитан Марич и его профессиональная стойка. Все-таки, я порядочная обезьяна.

— Не лезьте не в свое дело, — хмуро бросил Жаик. — Это может плохо кончиться.

— Для кого?

— Для вас.

— Хочу сказать вам… Так, на всякий случай… Если со мной что-нибудь случится… К вам завтра же придут и попросят рассказать, что же конкретно со мной случилось. Вы меня понимаете?

— Дура, — ничего не произошло, даже концы тяжелой скатерти не пошевелились, только Жаик оказался рядом со мной. — Держись подальше от всего и не болтай. Ты поняла?

Со стороны мы представляли собой совершенно пасторальную группу: двое влюбленных в экзотической обстановке, смешение кровей, причудливая мозаика этносов. Насосавшиеся айрана казахи взирали на нас благосклонно. Жаик придвинулся еще ближе и приобнял меня правой рукой. И я тотчас же почувствовала литые пальцы на своих шейных позвонках. Стоило ему надавить чуть сильнее, и моя участь была бы решена…

Он надавил.

В глазах поплыли круги, и я едва не потеряла сознание. В ноздри забился липкий страх, от которого не было спасения, а спина и затылок вымокли до нитки. Сейчас я провалюсь в темноту, из которой нет выхода. Три сомкнутых пальца, и никакого ножа не надо…

— Отпустите, — трагическим шепотом прохрипела я.

— Ты поняла меня? Держись подальше от всего. Не повторяй чужих ошибок.

— Иначе?..

— Иначе будет очень плохо. Очень.

— Отпустите.

Он откинулся на спинку такой же низкой, как и столик, скамьи. Несколько секунд я глотала ртом воздух, приходя в себя.

— Это все, о чем вы хотели поговорить? — вежливо спросил он. Я молчала.

— Я могу идти?

— А что делать с этим? — я осторожно повернула ноющую шею в сторону браслета.

Он лежал среди шариков курта, неприкаянный и никому не нужный.

— Я же сказал вам. Эта вещь мне больше не принадлежит. Делайте с ней, что хотите.

Казах поднялся из-за столика и направился .к выходу. Ко мне тотчас же подскочил официант: двоюродный брат Жаика, троюродный брат Жаика, внучатый племянник Жаика, сын подруги сестры матери Жаика — похожий на Жаика как две капли воды. Официант, казалось, только что слезший со своего низкорослого лохматого коня, услужливо протянул мне счет.

Пятьдесят шесть рублей тридцать семь копеек.

Кто бы мог подумать, что лежалый сухой творог и стакан айрана стоят так дорого. Я криво улыбнулась официанту и бросила на стол две бумажки: полтинник и десятка. Вот и еще одно заведение, в которое я не забреду никогда, даже если буду застигнута бураном в целинных степях.

— А что такое иргиз, уважаемый? — спросила я у официанта. — Не подскажете?

Тот посмотрел на меня, как на идиотку.

— Иргиз — это река в Казахстане.

— Красивая?

— Красивая, — официант растянул губы в улыбке.

Сдачи от него я так и не дождалась.

…Когда я вышла на улицу, Жаика нигде не было. Я забилась в “Фольксваген” и некоторое время сидела без движения. Только в горячечном бреду мне могла прийти в голову мысль встретиться с бывшим телохранителем Титова. Ничего я толком не добилась, его браслет по-прежнему лежит у меня в кармане, а шея ноет до сих пор. Он мягко угрожал мне — мои же собственные угрозы выглядели детским лепетом на лужайке. Я коснулась рукой шейных позвонков: три сомкнутых пальца, и никакого ножа не надо, вот что я подумала, когда умирала от страха в кафе “Иргиз”.

Никакого ножа не надо.

Нет, Жаик не стал бы так нелепо орудовать ножом. Зачем нож, если руки с легкостью могут выполнить функции любого оружия — и холодного, и огнестрельного. А следователь, который ведет дело Жеки, сказал мне, что работал непрофессионал.

С другой стороны, это ровным счетом ничего не значит. Непрофессионал никогда не сможет прикинуться профессионалом. А если наоборот?

Профессионалу ничего не стоит закосить под дилетанта, если потребуется замести следы. А Жаику с его восточным хладнокровием только следы и заметать. Даже если он не убийца, то все равно что-то знает о смерти Жеки. Иначе к чему эти туманные предостережения?

"Держись подальше от всего и не болтай. Не повторяй чужих ошибок”.

Интересно, чьих ошибок я не должна повторить? Жекиных?

"Иначе будет очень плохо. Очень”.

Он прав, я дура, давно нужно было купить диктофон. Если запись подобного разговора положить на стол Марича, Жаику может не поздоровиться.

Я повернула ключ зажигания и запустила двигатель. Пора возвращаться домой, в логово, зализывать раны. Пора признаться себе, что ветка параллельного расследования, которое я предприняла на свой страх и риск, увяла и не принесла плодов. Мои литературные товарки из собакинских детективов были куда прозорливее. Перемахнув мост, я свернула на набережную у “Театра-Буфф”„и покатила по недавно уложенной трассе. Жаик не выходил у меня из головы. И дело было даже не в словах, которые он сказал мне. Дело было в нем самом.

Брутальная фигура.

Бывший чемпион и бывший телохранитель. Непроницаемое восточное лицо, спокойствие Будды и реакция игрока в пинг-понг. Классический тип абсолютного злодея. Он слишком похож на убийцу, чтобы быть им. Он похож на убийцу, но не похож на самостоятельного игрока. Вот в чем дело.

Культовое животное в тотеме охранников, отличный исполнитель, но вряд ли способен на многоходовые комбинации. Я тоже не способна на многоходовые комбинации и поэтому не представляю для него никакой опасности. Да, я не представляю для него никакой опасности. Еще и потому, что не знаю главного. Чего-то такого, что знала Жека. Именно поэтому я так легко отделалась. Вяло разогнавшись до девяноста, я анализировала наш разговор в “Иргизе”. По большому счету, я не сказала ничего такого, что могло бы его по-настоящему встревожить. Я всего лишь подруга знакомой ему женщины. Подруга, которая предполагает, что у этой женщины и телохранителя были какие-то отношения. Подруга, которая имеет в руках доказательство этих отношений. Подруга, которая возмущена черствостью казаха. Подруга, которая жаждет вернуть ему браслет.

И больше ничего.

Будем считать, что мне повезло. Если, конечно, казах не доложит о нашей встрече в свою небесную канцелярию. За ним стоит умница Юхно, не надо об этом забывать. Завтра же расскажу о Жаике Маричу, и дело с концом. Пусть сам его трясет. Подумав о Мариче, я облегченно вздохнула. И снова переключилась на казаха. Все-таки между Жаиком и Жекой были какие-то отношения. Жека серьезно задела его, иначе он никогда не подарил бы ей фамильный браслет. И в его отказе взять безделушку обратно было что-то трогательное: он больше не хотел отдавать его. Ни одной женщине.

Индийское кино, да и только. Ей-богу.

Интересно, как он ухаживал за Жекой? Наверное, точно так же, как ухаживал за своим покойным хозяином: ходил на мягких лапах вокруг да около, обозревал пространство на триста шестьдесят градусов и бдительно не закрывал глаза при поцелуях… Хозяина он не уберег. И понравившуюся ему женщину — тоже. Не так-то ты и хорош, Ж.Б. Назыркулов.

…Эта машина болталась в зеркале заднего вида уже с добрый десяток минут. Сначала я не обратила на нее никакого внимания: несмотря на поздний час, по набережной шастало достаточно автомобилей. Но потом ее присутствие в моем зеркале стало навязчивым. Она не приближалась и не удалялась, она шла за мной, как привязанная. Я попыталась отогнать дурные мысли и свалить все это на события последних дней: слишком уж ты заигралась в частного детектива, голубушка Катерина Мстиславовна. Но ничего не получилось — машина неотступно следовала за мной. Я сбросила скорость до шестидесяти, и неизвестный мне водитель с радостью сделал то же самое. Я ушла с набережной в сторону шоссе Революции — и он повторил мой маневр Проехав проспект Блюхера, я свернула на Металлистов — машина не отставала.

Еще пять минут я тряслась по Кондратьевскому (бедная снегиревская подвеска!), потом снова была набережная, Литейный мост и три горки до Дворцовой площади. На горках у меня проваливалось сердце, как в воздушных ямах, но даже и после них проклятая сердечная сумка не стала на место.

Машина шла за мной. Никаких сомнений не оставалось.

Боль в шее, казалось бы, давно улегшаяся, вспыхнула с новой силой. Кроме этого, у меня засосало под ложечкой. Разглядеть марку машины в черной дыре ночи не представлялось никакой возможности, но я была почти уверена, что это Жаик. Или люди Жаика. Люди, которые настроены не так благодушно. И ленивый захват, проведенный казахом в кафе, — всего лишь цветочки. Ягодки еще впереди.

Через мост Шмидта я вернулась на Васильевский и принялась бесцельно кружить по острову. Бензина хватит еще километров на сто, а потом… Потом “хвост” подтянется ко мне и начнет напропалую вертеть собакой. Я успокаивала себя тем, что если бы незнакомый водитель хотел приблизиться ко мне, то давно бы приблизился.

Но он держался на почтительном расстоянии.

И лишь когда я вывернула на свою родную Пятнадцатую линию, расстояние между нами начало стремительно сокращаться. Остановить машину сейчас и подняться к себе — в квартиру, где спят дети, — показалось мне верхом безумия. Я проплыла мимо своей парадной и припарковалась чуть дальше, у маленького скверика с детской горкой и тарзанкой: обыкновенным куском каната с привязанной к нему палкой. На этой тарзанке всегда висел по меньшей мере с десяток младших школьников. И еще ни разу я не рассматривала ее с точки зрения лобного места. Но чем черт не шутит, приглашение на казнь может последовать в любой момент…

Машина приблизилась вплотную, и я наконец-то смогла разглядеть ее.

Вполне приличный “опелек”.

С гораздо большим энтузиазмом я восприняла бы сейчас даже битую “девятку” Жаика. Во всяком случае, я была готова к ней. А к “опельку”, возникшему, как демон мщения, как тать в ночи, я была не готова абсолютно. Я даже не могла разглядеть, сколько людей находится в машине. “Опелек” погасил фары, хлопнула дверца, и водитель двинулся ко мне. Оцепенев от страха, я наблюдала за его силуэтом. Водитель прошил зеркало заднего вида навылет и нарисовался возле моей дверцы. Я даже не могла повернуть головы.

Дурацкой рыжей головы, в которую в следующую секунду полетит отличная свеженькая пуля.

— Доброй ночи, Катя, — я сразу узнала этот голос и даже почувствовала легкую досаду.

— Вы слышите меня, Катя?

Мать твою… В бога, в душу, в рроба, в Исаакиевский собор и Музей артиллерии… Мать твою, это был чертов Марич!

— Прекрасно слышу, — осипшим голосом сказала я. Стараясь сохранить остатки достоинства, я вылезла из машины.

— Странный у вас маршрут какой-то, Катерина Мстиславовна… — Марич галантно поддержал меня под руку.

— Вы думаете?..

Я развернулась и изо всех сил влепила ему пощечину. Я вложила в эту пощечину все свои страхи, и она получилась довольно внушительной. Голова Марича дернулась, но он выстоял.

— Какого черта, капитан?! Так же можно ума лишиться… Пасете меня, да еще таким подлым образом.

— Я вас напугал? — в голосе капитана послышалось легкое удовлетворение.

— Нет. Доставили массу приятных минут. Как вы оказались на набережной?

— Вы хотите спросить, как я оказался у спортивной школы?..

Ай да Марич, мой вечерний звонок он воспринял как руководство к действию. Но как он узнал, что сегодня вечером я отправлюсь именно туда?

— Как вы узнали, что я там буду?

— Вы же сами сказали, чтобы я присмотрел за “Школой телохранителей” и ее преподавателем Жаиком На-зыркуловым. Я навел кое-какие справки…

— В десять часов вечера?

— Наше ведомство работает круглосуточно.

— На результатах это не сказывается…

— Не сердитесь, Катя, я просто хотел вас подстраховать. Тренировка у него заканчивалась в двенадцать, и я подумал, что вы наверняка будете ждать его. Не ошибся, как видите… Все в порядке? Вы выяснили то, что хотели?

— Да.

— О результатах я, конечно, не спрашиваю, хотя нарушаю при этом сразу несколько статей Уголовного кодекса… Это… Это как-то связано с гибелью вашей подруги?

"И то, и не то”, — сказала бы Ларфа.

— Какое это имеет значение?

— Никакого. Но среди знакомых вашей подруги Жаик Назыркулов не числится… Следственная группа достаточно серьезно проверяла все ее связи.

— Эх вы, сыщик! — в сердцах бросила я.

— Я не веду дело вашей подруги, — напомнил мне Марич.

— Слава богу…

— Вот что, Катя… Раз мы оба не спим… Может быть, посетим то кафе, которое так вам нравится?

Я еще не пришла в себя после визита в “Иргиз”, а капитан уже приглашает меня в другое кафе… Марич заметил, что я восприняла это предложение без особого энтузиазма, и решил подкрепить инициативу.

— Я хотел сказать, что вы можете всегда на меня положиться, Катя.

Мне показалось, что он сейчас возьмет под козырек.

— Видите ли… У меня дома дети, капитан. Они одни. Я сейчас поднимусь, посмотрю, как там они. И…

— И?

— Там видно будет.

…Капитан остался ждать меня у подъезда, а я побрела на свой шестой этаж. Все двенадцать лестничных пролетов я думала о Мариче. Злость на него прошла: в конце концов, он вовсе не был обязан лететь на другой конец Питера, чтобы подстраховать меня. Но он сделал это, и не только из профессиональных соображений. Тогда из-за чего? Что он хочет знать обо мне? В чем уличить? Не зря последнее время он кружит поблизости. Он ближе всех подобрался к нам с Лаврухой, и с ним нужно держать ухо востро. Если в деле с картиной мы были противниками, то теперь он может стать союзником. Он может помочь мне. Одна я не справлюсь: ни с Жаиком, ни с тем, кто, возможно, стоит за ним. Еще посмотрим, кому нужно держаться подальше и не болтать.

…Дети спали. Днем они не слишком-то ладили друг с другом, но ночь расставляла все на свои места: Катька-младшая крепко держалась во сне за руку брата, а он покровительственно обнимал ее за шею. Они одни на целом свете, и никого рядом. Я — не в счет, я лишь временное явление в их жизни… И вдруг я почувствовала неожиданный прилив ревности. И мне захотелось, чтобы Катька так же держалась за мою руку во сне, а Лавруха-младший так же покровительственно обнимал меня за шею…

Ты воровка, Катерина Мстиславовна. Сначала ты украла картину. Теперь ты хочешь украсть любовь этих детей. Не приложив к этому никаких усилий. Жека никогда бы так не поступила… Не слишком утешительные мысли. Зато честные.

Я подоткнула малышам одеяла и тихонько выскользнула из квартиры. Марич все так же терпеливо ждал меня у подъезда.

— Вы будете пить, капитан?

— А что?

— Вопрос в том, на чьей машине мы поедем. Я собираюсь напиться, так что придется добираться до “Пирата” на вашей.

— Знаете что? Мы пойдем пешком, это ведь не так далеко. Я тоже собираюсь напиться. На пару с вами. На брудершафт…

Я загнала “Фольксваген” во двор, от греха подальше: если со снегиревской драгоценностью что-нибудь случится, легким испугом я не отделаюсь.

* * *

В аквариуме на окне по-прежнему плавали резиновая ящерица и сомнительного качества морские звезды, посетителей в два часа ночи было совсем немного, и я потащила капитана за свой любимый столик с видом на угол Пятой линии и Малого. Верхний свет был приглушен, горели лишь маленькие свечи в круглых колбах.

— С чего начнем напиваться? — подмигнул мне капитан.

— С водки. Самой дорогой.

— Тогда, может быть, коньяк?

— Водка. Только водка. Пускай мозги стекленеют, они это заслужили.

— А чем будем закусывать?

— На ваше усмотрение, капитан. Я лично пришла сюда пить, а не закусывать.

Марич оказался добропорядочным и почти лишенным пороков гражданином. К пятистам граммам водки он заказал целый поднос бутербродов.

Я подняла узкую стопку и посмотрела на капитана.

— За что будем пить? — с готовностью спросил он.

— За меня, конечно.

Мы выпили за меня, потом за него, потом за процветание моей галереи, потом за его повышение по службе и стажировку в какой-нибудь из цивилизованных стран Запада. Потом за пятнадцатый век и за конец двадцатого, потом капитан побежал за очередным графином, а когда вернулся — показался мне милым молодым человеком, в которого вполне может влюбиться милая владелица картинной галереи с большим будущим.

Разговора о Жеке мы избегали, но водочной волной меня прибило к острову, на котором остался Херри-бой. Все началось с невинного вопроса Марича о Голландии, и устоять я не смогла. Я рассказала ему о центральной части триптиха и о фотографиях, которые нащелкал Херри-бой. И о его безумной вере в свою миссию и мое предназначение.

— И вы так похожи на Деву Марию, Катя? — спросил у меня капитан.

— Во всяком случае, непорочное зачатие мне не грозит. А в остальном я полностью соответствую.

— И что вы собираетесь делать с картиной? Она ведь до сих пор, у вас…

Неужели я рассказала ему о том, что Агнесса вернула мне картину? Или я поведала ему всю эту историю гораздо раньше? Или он сам узнал об этом? Он же не просто молодой человек со строгим бобриком, а к тому же имеет еще и четыре звездочки на погонах…

— Я должна быть осторожной с вами, капитан… Я не должна забывать, кто вы на самом деле…

— Сегодня ночью можно и забыть, — успокоил меня Марич. — Никаких званий. Я просто Кирилл, а вы — просто Катя.

Вот здесь ты ошибаешься, товарищ “никаких званий”! Я совсем не просто… совсем не просто… Водка делала свое черное дело, она уверяла меня, что Кирилл отличный парень, что он вполне может заменить уехав-г шего Снегиря, что, если я объединю усилия с ним, то вполне могу противостоять железным пальцам Ж.Б. Назыркулова. После второго графина я обхамила все правоохранительные структуры и сказала Маричу, что за неделю собрала больше сведений, чем все они, вместе взятые. Что, если он сильно меня попросит, я расскажу ему о еще одном, не указанном в программке персонаже — Жаике Назыркулове.

Капитан воспользовался своим правом и сильно попросил.

Гори ты синим пламенем, Жаик.

Я выложила капитану все, что знала, и скрепила это браслетом с двумя крошечными бриллиантами в застежке. Браслет он не взял и посоветовал мне спрятать его. И самой держаться подальше от этого дела.

— Вы прямо близнецы-братья, — заметила я. — Сегодня казах сказал мне то же самое и теми же словами.

Рассуждения Марича по этому поводу я помнила смутно, а как он привел меня домой — не помнила вообще.

…Я проснулась оттого, что Катька-младшая трясла меня за плечо. Голова раскалывалась, во рту стояла Великая Сушь, а все тело казалось покрытым синяками: так отвратительно я не чувствовала себя лет пять.

— Тетя Катя, почему ты спишь на полу, а не на кровати? — спросила у меня сердобольная Катька.

— Потому что тетя Катя много работала ночью, поздно пришла и так устала, что не смогла дойти до кровати.

— Ты разве работаешь… — Катька на секунду задумалась, сдвинула белесые брови и произнесла совершенно неподъемное для нее слово:

— Проституткой?

Я была так изумлена этим неожиданным резюме, что, если бы была в состоянии, вскочила бы на ноги. Но подорванное водкой здоровье не позволяло мне сделать этого, и я так и осталась лежать на ковре.

— С чего ты взяла, девочка? — слабым голосом спросила я.

— Все, кто много работают ночью и сильно устают, — проститутки, — тоном, не терпящим возражения, заявила Катька.

Так. Нужно запретить им пялиться в телевизор. С сегодняшнего дня — только “Спокойной ночи, малыши!”.

— Это спорный тезис, Катерина, — сказала я. — Я как-нибудь объясню тебе.

— Когда?

— Не сейчас. Сейчас у меня голова болит.

— Принести тебе водички?

Не дожидаясь ответа, Катька метнулась на кухню, а я попыталась встать. Голова гудела, как полковой барабан. Будь ты проклят, Марич, напоил меня, оставил умирать на ковре и даже не поцеловал на прощание.

С другой стороны, кому охота целовать пьяную бабу?.. Я с трудом оторвала голову от пола и посмотрела на часы.

Половина двенадцатого. Лихо. Лихо-лихо.

Хоть бы позвонил, поинтересовался, не сдохла ли я от передозировки водки “Спецназ”. Скотина, подонок, жалкий тип… Пока я с упоением костерила Марича, вернулась Катька с большой кружкой воды, и я спросила у нее:

— Мне никто не звонил?

— Звонил.

Слава богу, что Кирилл оказался не такой законченной скотиной, как я о нем подумала.

— Не представился?

— Представился. Только я забыла. Лавруха-младший, до этого с интересом наблюдавший за нами, почесал переносицу.

— Вспомнила! Лаврик записал его имя.

— Записал? А зачем?

— Он очень просил.

— Кто?

— Кто звонил. Сказал… Как это? Очень важно… — Катька протянула мне листок, на котором моей собственной губной помадой (175 рублей за тюбик!) были выведены каракули. Первым шел совершенно косой крест, за ним следовала Е, повернутая в другую сторону. То же самое произошло с последней буквой И: перекладина торчала не там, где нужно. А вот Р получилась у Лаврухи-младшего на славу.

ХЕРИ.

Ламберт-Херри Якобе. Херри-бой.

Значит, он добыл свой ключ и теперь жаждет поделиться со мной неожиданными открытиями. Может быть, даже ему в спину дышит Зверь, и в ближайшее время стоит ожидать крупных катаклизмов. Но, как ни странно, сейчас моя больная голова интересовала меня сильнее, чем все Антихристы, вместе взятые. И еще меня сильно интересовал Кирилл Алексеевич Марич.

Кажется, я наговорила ему вчера много лишнего. Жаик, Жека, браслет, тот же Херри-бой, не к ночи будь помянут. Интересно, как выглядели все мои “спецназовские” откровения?.. Нужно дождаться снега и почистить наконец ковер. И пропылесосить квартиру. Грязь неимоверная, а под диваном валяется тапок, который я потеряла еще прошлой зимой…

— Что еще он сказал?

— Больше ничего.

Я все-таки нашла в себе силы подняться с ковра и побрела в ванную.

…Из-под душа меня вытащил очередной звонок. Звонил Марич. Наконец-то.

— Как ты себя чувствуешь, Катя? Интересно, почему “ты”?

— Мы что, пили на брудершафт? — морщась от головной боли, спросила я.

— Да. А ты разве забыла? Последний тост. И троекратное лобызание.

— Что-то не припомню.

— Тогда придется повторить.

— Уволь. Водки я напилась до конца тысячелетия. Что я тебе наговорила?

— Много любопытного.

— Забудь. Это пьяные разговоры пьяной женщины. Ты меня доставил?

— Патрульно-постовая служба.

— Шутишь?

— Конечно, шучу.

— А почему не остался?

— Ты не приглашала.

Скажите, пожалуйста, какой щепетильный!

— Извини, я паршиво себя чувствую. И дети еще не кормлены.

— Конечно, я понимаю. Я перезвоню.

Я положила трубку и побрела на кухню. На столе стояла оприходованная пачка кукурузных хлопьев и пакет молока. Дети неплохо справляются сами, я совсем им не нужна, пьяная дура. Интересно, что хотел сообщить мне Херри-бой. Нужно позвонить и поинтересоваться. Если он нашел нечто экстраординарное, я могу вписаться в долю. Я это заслужила. Тем более что деньги нужны мне позарез. Доллары, вырученные за картину, так и лежали в банке мертвым грузом: после смерти Жеки я просто не могла ими пользоваться. Жека права — эти деньги никому не принесли счастья, разве что Снегирю, оперативно прикупившему новенький “Фольксваген”. Черт возьми, я опять думаю о том, как бы обогатиться. Вконец испорченная девка…

Телефона Херри я так и не нашла, зато вспомнила о его записной книжке, которую сунула в карман, когда бежала с острова. Наверняка в нем есть координаты самого Херри. Я искала книжку полчаса и наконец нашла ее в грязном белье, в джинсах, не стиранных со времени приезда из Голландии. Тут же в ванной, сидя на куче тряпок, я раскрыла ее.

Никаких следов адреса Херри-боя и его острова не было. Только несколько аккуратных столбцов цифр (очевидно, номера, телефонов) и какие-то инициалы рядом с номерами. Очевидно, Херри-бой начал эту книжку совсем недавно, некоторые страницы были даже не разрезаны.

Я рассеянно пробежала глазами цифры и захлопнула книжку. А потом открыла ее снова. Один из номеров показался мне знакомым.

Более чем знакомым.

Остатки хмеля моментально выветрились из моей головы. Я бросилась в комнату и схватила со стола листок, на котором Лавруха-младший таким оригинальным образом увековечил имя Херри-боя. Это был тот самый листок, который всучил мне Марич. Вчера, когда я набирала его номер, я просто оставила листок у телефона.

Пробежав глазами цифры, я сличила их с цифрами в записной книжке Херри.

Они совпали, все до единой.

С той лишь разницей, что в записной книжке перед номером Марича стояло еще несколько цифр. Код. Код России и код Питера.

Это было так невероятно, так не правильно и так подло, что я без сил опустилась на ковер. Я могла ожидать чего угодно, только не этого. Херри-бой знаком с Маричем! Но он ни разу не упоминал о капитане, а сам Марич прошлой ночью слушал мои россказни о Херри с большим интересом. И тоже ни словом не обмолвился о знакомстве.

Так вот от кого Херри-бой узнал об Эссене, ведь именно в Эссен юркнул Иосиф Семенович Гольтман!

Марич.

Засланный казачок, пятая колонна, лидер партизанского движения. Скромный оперативный работник, расследующий дела о похищении картин. Почему он промолчал? Потому что ему было что скрывать. Черт возьми, у “Всадников” попеременно оказывались то Марич, то Херри-бой, они не выпускали картину из поля зрения ни на секунду! Они сменяли друг друга, они просто пасли ее. И один обеспечивал другому стопроцентное алиби!.. Еще летом Марич знал о существовании картины — ему сообщил об этом Херри-бой…

Как будто пелена упала с моих глаз.

Пелена упала, и наши случайные встречи с Маричем приобрели смысл, не допускающий никаких иных трактовок и толкований. Первый раз он накрыл меня в “Пирате” и заявил, что я воровка. Что я украла картину. О том, что доска у меня, знал Херри, он приехал в Россию только для того, чтобы посмотреть на нее… Гольтман молчал, зато Херри-бой разговорился не на шутку. Они владели разной информацией, но всегда удачно ее складывали.

Я видела Херри в кабинете Титова. Он был последним, кто оставался там и вышел живым. Он мог приложить руку к смерти Титова, а когда Жека заподозрила что-то неладное, появился Марич и…

Я зажмурилась…

Ничего себе, распределение обязанностей! Недаром Марич вертится вокруг дела об убийстве Жеки, а я еще слила ему информацию, которой располагала сама…

"Абсолютный эффект, и никаких следов” — именно так мог быть убит Титов. Именно так он и был убит. Теперь я уже не сомневалась в этом. А Жека кое-что заметила, она ведь была в ту ночь на даче… Херри-бой уехал в Голландию, и на пост заступил Кирилл Алексеевич Марич… Херри-бою нужна левая створка триптиха, и он не остановится ни перед чем. Он ведь не знал, что Агнесса вернет картину мне, он специально ездил к ней, чтобы договориться о покупке. Любая здравомысляща” правозащитница продала бы картину, возле которой умер ее единственный сын. Но Агнесса не была здравомыслящей, и тогда — они? Он? — решили обработать меня. Так с кем я пила вчера водку?..

— Звонят, тетя Катя, — Катька-младшая затрясла меня за плечо.

Я тупо уставилась на телефон.

— В дверь, — подсказала Катька. Очень вовремя, иначе моя голова просто взорвется. Я поплелась открывать. Лучше бы я этого не делала. На пороге стояли две солидные дамы с пудовыми грудями и — почему-то — участковый.

— Здравствуйте. Вы Соловьева Екатерина Мстиславовна?

Я даже не сообразила, о чем они говорят. Я, как зачарованная, смотрела на участкового.

— Вы слышите меня? — грудь одной из дам угрожающе качнулась.

— Простите?

— Вы Екатерина Мстиславовна Соловьева?

— Да, — наконец-то я догадалась прикрыть рукой рот.

От меня вовсю несло перегаром, а к свитеру пристали нитки и коверная пыль. Веселенькое зрелище, ничего не скажешь.

— Вас невозможно застать дома, — меня уже изначально ненавидели за первый размер лифчика. — Мы из комиссии по охране материнства и детства.

— Проходите, — запоздало пригласила я, но дамы в приглашении не нуждались. Отодвинув меня бюстами, они вплыли в квартиру. Следом за ними прошел участковый.

— Меня зовут Алевтина Николаевна, — представилась деятельница из комиссии. — Где мы можем с вами поговорить?

В комнатах бардак, в ванной свалено грязное белье трехнедельной давности…

— На кухне. Там будет удобнее. Алевтина Николаевна смерила меня уничтожающим взглядом.

— Пройдемте.

Алевтина взгромоздилась на табуретку, а я принялась судорожно убирать со стола остатки хлопьев.

— Извините… Я не ждала гостей.

— Вижу. Но это дела не меняет. Я по поводу детей, — грудастая чиновница раскрыла папку. — Соко-ленко Екатерины и Соколенке Лаврентия пяти с половиной лет. Дети находятся с вами?

— Да, — тихим голосом сказала я и устроилась на табуретке напротив.

— К нам пришел ответ из Германии. Сердце у меня упало.

— К сожалению, они не могут взять детей на воспитание. Решением комиссии Соколенко Екатерина и Соколенко Лаврентий направляются в детский дом. К завтрашнему дню они должны быть на месте. Адрес мы вам укажем.

— Какой детский дом? Вы с ума сошли, что ли?

— Советую вам не хамить, девушка.

Я вцепилась в край стола. Катька-младшая и Лавруха-младший, пижамки со смешными котятами, маленькие ботинки в прихожей; буква Е, написанная наоборот, привычка сбрасывать одеяло во сне…

— Я не отдам их в детский дом.

— Вы родственница?

— Я близкая подруга их матери.

— Это не является родственными отношениями. Вы не имеете права оставить детей у себя.

— Что значит, не имею права? — я принялась лихорадочно соображать. Одна лишь мысль о том, что двойняшки окажутся в каком-то стылом детском доме, приводила меня в ярость. — Я… Я могу подать на опекунство… Кажется, это так называется?

Проклятая чинуша посмотрела на меня скептически.

— Кто вы по профессии?

— У меня картинная галерея. Здесь, на Васильев-ском.

— Так. Свободная художница, значит, — в устах Алевтины это прозвучало как “дама полусвета”. — Стало быть, доход непостоянный. Вы замужем?

— Нет… Но.. — я заткнулась, я не стала продолжать. Сейчас она потребует паспорт.

— Понятно, значит, не замужем. Незамужняя, без постоянного фиксированного дохода. У вас мало шансов, девушка. Мы не можем доверить воспитание детей случайному человеку, — Алевтина Николаевна красноречиво помахала рукой у себя перед носом, явно намекая на мой перегар.

— Я не случайный человек. А что касается доходов… Если нужно, я предоставлю документы. И справку из налоговой. Я довольно состоятельный человек. И смогу прокормить не только двух детей, но и всю вашу, мать ее, инспекцию. Вместе с членами ее семей, а также их попугаями, кошками и собаками. И прочими экзотическими животными. Я ясно выразилась?

Алевтина Николаевна открыла рот и тотчас же закрыла его. А из комнаты донесся отчаянный рев Катьки. Едва не сбив бюст Алевтины, я выскочила из кухни. Катька ревела, сидя на полу, между шкафом и телевизором. Над ней стояла вторая гранд-дама, а участковый жался у двери.

— Отойдите, — сквозь зубы процедила я и взяла Катьку на руки.

Катька уткнулась макушкой мне в лицо (Все! Больше никакой водки!) и затихла.

— Ну, успокойся, все хорошо, твоя тетя Катя с тобой.

Мне было решительно наплевать на всех этих людей, вторгшихся в мою квартиру. Вместе с Катькой я отправилась в другую комнату. Пусть делают, что хотят, я не выйду отсюда. Я буду держать оборону до последнего.

— А где Лаврик? — спросила я у Катьки, когда она немного пришла в себя.

Катька подняла мокрый от слез подбородок и кивнула в сторону платяного шкафа.

Лавруха сидел в самом углу, прикрытый двумя моими свитерами. Я освободила его от вещей, и лобастая Лаврухина голова легла мне прямо в колени.

— Ты ведь не отдашь нас? Не отдашь?

Боже мой, как давно я не слышала его голоса…

* * *

Изгнание торгующих из храма, вот как называлась эта операция. Очаровательное трио чинуш и представителя закона было изгнано с поля боя через двадцать минут. Я клятвенно пообещала завалить их бумажками и припечатать справками. Я сказала, что дети покинут этот дом только через мой труп. Я так трясла волосами, что явно недолюбливающие яркие цветовые пятна представители власти в конце концов ретировались.

Мы остались одни.

И славно поревели вместе с Катькой под присмотром Лаврухи. Решение, которое возникло так спонтанно, теперь не пугало меня. Я должна, я обязана, я сделаю это — в память о Жеке. И потом, я просто люблю их… Со мной ничего не должно случиться, иначе они останутся совсем одни. На Снегиря надежды никакой.

Но Снегирь объявился, несмотря на то что на него не было никакой надежды. Он позвонил в дверь ровно в четыре, когда двойняшки, утомленные дневными баталиями, сладко заснули на диване.

От Снегиря за версту несло сытой Финляндией: хорошими дорогами, хорошим одеколоном, хорошей едой в закусочной на заправке. И стыдливыми финскими проститутками. Пока я осторожно принюхивалась, Лавруха оторвал меня от пола.

— Ну, как вы здесь? Исчадья ада еще с.тобой? Я им подарочки привез.

— Со мной.

— И что ты собираешься делать?

— Ты ведь все уже понял, Снегирь. Дети остаются у меня.

— Ну и правильно. Прокормим, ты как думаешь?

Я поцеловала Снегиря в чисто выбритую щеку. Все-таки Финляндия пошла ему на пользу: никакой поросячьей щетины.

— Я по тебе скучала.

— А уж как я тосковал по твоим мощам, ты и представить себе не можешь.

— Очень хорошо. Ловлю тебя на слове.

— В смысле?

— На следующей неделе оформляю документы на опекунство. Ты выступишь в качестве потенциального мужа. У нас должна быть полная семья, тогда некоторые проблемы отпадут сами собой.

— Ты с ума сошла, по рукам и ногам меня вяжешь. Ты же знаешь, что я вольный стрелок.

— Ради детей, Лавруха. И ради Жеки.

Снегирь сразу же помрачнел. Воспоминание о Жеке доставило ему такую боль, которая мне даже и не снилась. Все-таки я черствый человек. И слишком легко все забываю.

— Водки выпьешь?

В холодильнике болталась недопитая бутылка водки, оставшаяся еще со времен моего приезда из Голландии.

— Ни боже мой! Мне еще машину вести… Признавайся, разбила ее за неделю?

— Да нет, все в порядке. Во дворе стоит. Лавруха прошелся по кухне и выглянул в окно.

— Действительно стоит. Кто бы мог подумать. Отличное место. А я, дурак, вечно возле подъезда ставлю… Ну как расследование? Продвигается?

— Пока глухо. Кажется, я вляпалась в большие неприятности, Снегирь.

— Что еще случилось?

Какое облегчение, Лавруха, что ты приехал. Что в моей жизни есть кто-то, на кого я могу опереться. Захлебываясь и перескакивая, я поведала Снегирю обо всем: о телефоне Марича в записной книжке Херри-боя, о браслете Жаика, подаренном Жеке незадолго до смерти. И о том, что я не верю в естественную смерть ни Лехи Титова, ни Быкадорова. Как не верю в то, что их убила картина.

— Ты сама себе противоречишь, — нахмурился Лавруха. — Не ты ли с пеной у рта доказывала мне, что доска обладает странными свойствами?

— Я, черт меня дери. Но есть нечто такое, что картине не припишешь.

— И что же это?

— Жекина смерть. Кто-то же убил ее… Убил потому, что она что-то видела на даче.

— С чего ты взяла?

— Телефонный разговор перед моим отлетом в Голландию. Ты помнишь? Правда, ничего нельзя было разобрать.

— Вот именно. Меньше читай своих Собакиных, — Лавруха насыпал в миску кукурузных хлопьев и залил их молоком. — Ты же в последнее время сама на себя не похожа. Проводишь какое-то расследование, наживаешь себе геморрой… Я согласен, на ограбление это похоже мало. Но раз уж ты вычислила этого казаха… Если у них были отношения… Может, взыграла восточная кровь. Мы же не знаем… А поскольку парень он хладнокровный, то и замел следы. Тем более все было ему на руку: дождь, местность и так далее.

Я вдруг подивилась тому, как легко и просто все стало на свои места. Если смерть Жеки не связана с событиями на даче Титова, то ее можно объяснить чем угодно. Или вообще не объяснять.

— И все равно, я не верю, что здоровые мужики умерли от какого-то гипотетического воздействия картины…

— И чем же ты тогда объяснишь их смерть? Никакого яда в организме не обнаружено, если я правильно вошел в курс дела, — Лавруха сунул ложку в рот. — И вообще, это не нашего скудного ума дело. Пусть разбираются те, кому положено.

— Я не знаю… Но есть что-то, что лежит на поверхности. На самом деле разгадка проста, только ее никто не замечает, не хочет поднять с пола…

— А ты хочешь? Смотри не надорвись. И вообще, Кэт, у меня есть отличное рационализаторское предложение… Поскольку люди мы теперь, прямо скажем, не бедные… Может, заберем детей и отчалим путешествовать? Мир-то прекрасен, старуха! Даже приют убогого чухонца меня растрогал. А что уж говорить о Нью-Йорке, Париже и Барселоне?

— Ты еще песню спой — “Как прекрасен этот мир”.

— Слова забыл. Но общий пафос — в нужную нам сторону. А поскольку ты нагадила везде, где только можно нагадить, и сунула свой нос во все дыры… Да еще треклятая картина висит на нас мертвым грузом… Самое лучшее сейчас — исчезнуть из страны. Ладно ты… Но дети! Если с тобой что-нибудь случится, из меня папаша хреновый, предупреждаю. По выходным еще так-сяк, но в будни… Я один их не потяну.

Ай да Снегирь! Всегда предлагает оптимальные решения, змей-искуситель. Конечно, он прав. Я не знаю, с какой стороны ждать удара: и Жаик, и Марич, и Херри-бой — и те, и не те. А Париж и Барселона всегда останутся Парижем и Барселоной. Никакого подвоха. Им незачем выдавать себя за убийц.

— Может, ты и прав, — задумчиво сказала я.

И только теперь поняла, как устала: от Лукаса Устрицы, от его картин, от загадки кабинета Титова и загадки смерти Жеки. Нет никаких загадок: одни умирают, а других убивают. Третьего не дано.

— Но сначала нужно оформить документы на детей. Я не знаю, на сколько это затянется…

— Ну, ты даешь! Неделя максимум, если знать, кого подмазать. Чиновнички, они валютку любят. Их хлебом не корми, дай только Франклина1 за нос оттягать.

— Я тебя обожаю, Снегирь.

— Ну, ты мне тоже не безразлична… Кажется, мы начинаем оживать. Если бы Снегиря не было, его стоило бы придумать.

— Ладно, я отчаливаю. Вечером собирайтесь с силами и подгребайте. Часикам к восьми. Ты и крошки. Будет раздача финских слонов, младших братьев русских слонов. Все обсудим и решим, с какого бока начинать.

Я проводила Снегиря до порога, а потом вернулась в кухню. Отсюда хорошо просматривался двор: я видела, как Лавруха втиснул телеса в “Фольксваген” и помахал мне рукой.

Ариведерчи.

Будь здоров, дорогой. Жди нас вечером.

Я вернулась в комнату. Дети по-прежнему спали — среди бардака, сваленных на кресла вещей и разбросанных по полу игрушек. Барселона и Париж. Париж и Барселона. А новую жизнь я начну с того, что отключу телефон и проведу генеральную уборку. Дети не могут жить в пыли. Тем более если завтра с утра нагрянет делегация Алевтин Николаевн, размножающихся в госструктурах вегетативным почкованием. А сама родоначальница клонов, неистовая Алевтина, даже предупредила меня — легкой жизни не будет и меня ждут проверки и комиссии.

Я перенесла спящих двойняшек в маленькую комнату и скатала ковер, изгвазданный с подкладки самыми разными пятнами сомнительного свойства. Паркет, не натиравшийся еще со времен моей тетки, выглядел тем не менее неплохо и даже казался недавно вымытым. Вот они, старые мастера.

Набрав в ведро воды и прихватив тряпку, я вернулась в комнату. И, сдвинув на середину диван, стол и кресла, принялась за уборку. Подпихнув ногой валявшуюся тапку, я принялась мыть плинтуса.

А потом увидела надпись на полу.

На том самом месте, где стоял диван, с незапамятных времен не отодвигавшийся от стены. Я даже не поняла сначала, что же она означает. И коснулась ее мокрой тряпкой. Кончик надписи смазался, густая середина легко поддалась, но сам контур остался невредим. Почти касаясь лицом пола, я принялась рассматривать ее. И чем больше я вглядывалась, тем невероятнее казалась она, тем страшнее становился ее смысл. Буквы, дрожащие и неровные, заваливались друг на друга, даже Лавруха-младший писал лучше. И все же ее легко было разобрать.

СНЕГИР

Нет, последней буквы не было — лишь ее слабое подобие. У того, кто писал, не хватило сил закончить слово. Прерванная на половине Р тянулась вниз, следом за рукой, ее писавшей. Я уже знала, чем написано слово, но все еще боялась поверить.

Нет. Не так. Я не хотела верить.

Слишком ужасной, слишком чудовищной была правда.

Я не знаю, сколько просидела над этой надписью, прежде чем решилась намочить край футболки и осторожно коснуться им надписи. Ты должна это сделать. Ты должна. Ты должна.

Ты должна.

Я опустила кончик мокрой ткани в самую середину надписи, а потом поднесла футболку к лицу. И сразу же почувствовала едва уловимый специфический запах.

Кровь. Это была кровь.

Холод сковал руки, я не могла пошевелиться, я не могла закричать, я не могла никого позвать на помощь. Я осталась совсем одна. Снегирь оставил меня.

А до этого…

До этого он убил Жеку.

Здесь, в моей квартире, от которой они оба имели ключи. Здесь, в моей квартире, где спят сейчас ее дети. Я уткнулась лицом в колени и страшно завыла. Это не правда. Это не может быть правдой.

Я была не в состоянии подняться, не в состоянии встать с колен, я так и поползла на кухню, перевернув на ходу ведро с водой. На кухне в ящике кухонного стола лежали ножи. Их должно быть пять, я точно помнила эту цифру. Ломая ногти, я вырвала ящик, и все его содержимое посыпалось на пол.

Один, два, три, четыре… Четыре, три, два, один…

Пятого ножа не было. Сначала он валялся в ящике, потом оказался в Жекиной груди. Теперь он лежит у следователя и является вещественным доказательством. Мой кухонный нож.

Которым Лаврентий Снегирь зарезал Жеку Соколенко.

Снегирь, Соколенко, Соловьева — именно в таком порядке мы были записаны в журнале художественной школы. Жека была ближе к Снегирю. И теперь ее нет. Теперь нас со Снегирем ничто не разделяет. Мы уже давно одно целое. Вместе мы украли картину, и только Жека не захотела в этом участвовать.

Один, два, три, четыре… Четыре, три, два, один.

Ножей все равно четыре.

Он убил ее.в моей квартире, закатал тело в мой ковер и вывез на машине. На том самом “Фольксвагене-Пассате”, на котором я ездила целую неделю. И возила детей мертвой Жеки.

Я впадала в короткое беспамятство и снова приходила в себя. Смутные догадки иглами впивались мне в мозг, и незначительные детали становились на свои места.

Телефонный разговор.

Перед отлетом в Голландию я бегло пересказала его Лаврухе, я не вложила в него никакого смысла, а он вложил. Он почуял, откуда идет опасность. Он не позволил мне поехать к Жеке сразу же и рассказать о смерти Титова. Он знал, что Жека достаточно умна, чтобы что-то сопоставить. Он отправил меня в Голландию и вызвал ее сюда.

У них обоих были ключи. И они встретились на нейтральной территории.

Я не верила в то, что-Снегирь с самого начала решил убить Жеку. Он хотел договориться с ней. Ведь правда же, Снегирь, ты не хотел убивать? Но Жека не согласилась. Кроткая Жека умела быть несгибаемой. И когда она не захотела покрывать его, он пошел на кухню и взял нож. Он не был убийцей, даже кисти иногда выскальзывали у него из рук. Поэтому он так беспорядочно наносил удары. Поэтому он убил Жеку не сразу. Но как она смогла…

Как она сумела оставить мне написанное кровью имя? И как Снегирь не заметил этого?

Чтобы хоть как-то сохранить силы, я подползла к батарее и уперлась в нее лбом.

Дом напротив. Все дело в доме напротив. В доме, где уже полгода никто не живет. А мой подъезд — проходной: есть черный ход и есть центральный… Почти так же, как на даче Титова. Снегирь всегда оставлял машину у подъезда, он никогда не ставил ее во дворе. Сегодня он сам сказал мне об этом.

Ну да.

Он убил ее. Вернее, думал, что убил.

А потом перегнал машину с улицы к черному ходу, ведь в доме напротив никто не живет. Никаких свидетелей. Никого, кто мог бы видеть Снегиря, выносящего ковер…

И пока Снегирь подгонял машину к черному ходу, здесь, наверху, на шестом этаже лежала умирающая Жека. Она собрала все силы, подползла к дивану и оставила мне имя. Чтобы не уйти неотомщенной.

Ты не уйдешь неотомщенной. Обещаю тебе.

* * *

Вот уже сорок минут я стояла в парадной Снегиря на Петроградке.

Дверь его мастерской была совсем рядом, в нескольких шагах.

Сорок минут назад я завезла детей Динке Козловой и сказала, что вернусь за ними через два часа. Двух часов мне хватит, чтобы выяснить все. Я справлюсь с Лаврухой. Я стану тихой домашней шантажисткой, я стану его соучастницей. А соучастница должна знать все. Этого я и потребую в обмен на свое молчание. Он согласится. Он не может не согласиться. Он поверит мне.

Жека отказалась участвовать в деле с картиной, а я сама была его инициатором. Мои моральные принципы внушают серьезные опасения.

Он должен поверить.

Я нажала кнопку звонка. Лавруха открыл сразу же, он знал, что мы приедем. А мы и так опаздывали на четверть часа.

— Привет, — сказал он и чмокнул меня в щеку. — А где маленькие исчадия?

Господи, чего мне стоило увидеть его и не разрыдаться. Чего мне стоило стерпеть его поцелуй! Я жадно вглядывалась в изученное до последней морщины лицо Лаврухи. В нем не изменилось ровным счетом ничего, только морщин прибавилось и кожа ходила ходуном — как будто его подтачивала изнутри какая-то болезнь.

— Ты чего? — спросил у меня Лавруха.

— Все в порядке.

— А дети где?

— Дома остались. Погода паршивая, тянуть их по дождю в такую даль… Они и так натерпелись сегодня.

— А я тут времени зря не терял, кое-что узнал. Очень приличные туры… Испания, Италия и Лондон с посещением музея восковых фигур мадам Тюссо… Как тебе?

— Великолепно.

Следом за Лаврухой я прошла в мастерскую.

Художник превратился в убийцу, но в самой мастерской ничего не изменилось. Те же незаконченные пейзажи, похожие один на другой (а ведь ты неважный художник, Лавруха! Почему же я раньше этого не замечала? Жека была куда талантливее, но это не помешало тебе убить ее…). Те же натюрморты с сухими травами и раковинами. Те же мексиканские банки с притертыми крышками. Угол, который раньше занимал Быкадоров — святой Себастьян, украшал теперь незаконченный портрет Адика Ованесова.

Снегирь ждал нас. Он готовился к встрече.

На столе у окна стояли бутылка шампанского, бутылка пепси, огромный торт “Птичье молоко” и декоративная ваза с конфетами. Вазу тоже сварганил Адик Ованесов: по краям ее паслись козлы, а козлиные рога с успехом заменяли ручки.

Я уселась на кресло и забросила ногу на ногу.

Лавруха с шумом открыл шампанское и наполнил бокалы.

— Ну, за нас с тобой, Кэт! Мы молодцы. И в кармане у нас серебрится.

Лавруха поднес мне бокал, я осторожно отпила из него и сквозь шампанское, посмотрела на Лавруху.

— Если научишься убирать за собой, будешь совсем молодцом, Снегирь!

— Не понял? — он устроился в кресле напротив — любимом кресле его натурщиц.

Теперь мы смотрели друг на друга.

— Пятна на полу ты замыл. А вот ковер вычистить поленился, — спокойно сказала я.

Лицо Снегиря посерело и через секунду исчезло совсем. Не было ни глаз, ни рта — только колышущаяся студенистая масса. Если у меня до этой секунды и были какие-то сомнения, то теперь их не осталось вовсе.

— Снегирь! — ласково позвала я, хотя нервы мои были напряжены до предела. — Это же я, Снегирь! Ты можешь меня не бояться.

— А ты меня? — нужно.отдать ему должное, он быстро пришел в себя. Черты лица восстановились: но это было совсем другое лицо и совсем другие черты. Я не знала человека, который сидел сейчас напротив.

— Я ведь не Жека, Снегирь. Я не стану пороть горячку и обвинять тебя во всех смертных грехах. У тебя ведь был веский повод так поступить.

— Более чем, — Лавруха с жадным любопытством разглядывал мое лицо.

Charming friend Bullfinch.

— Мы ведь соучастники, Снегирь, мы с самого начала были соучастниками. Ты разве забыл? Картина… Ты пошел за мной. А теперь я готова пойти за тобой.

— Покойная Жека была права. И я тоже был прав. Ты бездушная сука. Зачем тебе знать, Кэт?

— А если бы я прихлопнула человека, с которым дружила пятнадцать лет? Разве тебе не интересно было бы знать — почему?

— И это все?

— Есть еще много чего. Мы с тобой зашли слишком далеко.

Лавруха налил себе еще шампанского. И принялся пить его мелкими, почти женскими глотками. Нет, я совсем не знаю его. Мне незнаком это рассеянный взгляд, эти хищные складки у рта, этот шишковатый бугристый лоб…

— Да, мы зашли слишком далеко, Кэт. Как ты догадалась?

— Она сама помогла мне. Она написала твое имя на полу. Своей кровью… Ты ведь не убил ее сразу.

Что-то знакомое мелькнуло в его глазах — что-то от того прежнего Снегиря, который хотел жениться на нас обеих.

— Я не хотел убивать ее, Кэт. Так получилось. Я не думал, что наш разговор кончится этим.

— Ты ведь решил подогнать машину к черному ходу, да? Когда посчитал, что дело сделано…

— Ты самая умная женщина из всех, кого я знал… Да. Я подогнал машину к черному ходу. Это не заняло больше десяти-двенадцати минут. А когда я вернулся…

— Когда ты вернулся, она уже умерла. Но за эти двенадцать минут она подползла к дивану и прямо под ним написала твое имя. На паркете. Ей было тяжело писать, две последние буквы она так и не смогла осилить. Должно быть, она писала, лежа на боку…

— А ползла, лежа на спине, она хотела сбить меня со следа. Ей это удалось.

— Да, ей это удалось…

— Я вымыл пол и как мог застирал ковер. Откуда я мог знать, что она меня проведет? А ты-то зачем полезла под диван?

— Генеральная уборка, Снегирь. Дети не могут жить в грязи. Это ее дети, Снегирь. Наши с тобой крестники… Она ведь назвала их в честь нас с тобой…

— Я не хотел ее убивать, — в голосе Снегиря послышались просительные нотки. — Если бы она не была упрямой дурой… Если бы она была хоть немножко похожей на тебя… Ничего бы не случилось. Твое здоровье, Кэт, — он поднял свой бокал.

— Твое здоровье, Снегирь. Charming friend Bullfinch.

— Что?

— Очаровательный друг Снегирь. Так называл тебя наш добрый голландец. Ламберт-Херри Якобе. Херри-бой, если ты еще помнишь.

— Забавный тип. Он все время вертелся под ногами.

— Почему ты убил ее, Лавруха?

Снегирь поднялся с кресла и мягко прошелся по мастерской. И оказался за моей спиной. Сейчас он опустит тяжелую кофейную мельницу мне на голову.

И я даже не смогу воспользоваться своей собственной кровью, чтобы написать имя убийцы. Не оборачиваться. Только не оборачиваться…

— А с нервами у тебя все в порядке, — шепнул мне на ухо Снегирь.

— Просто я верю тебе, — я с трудом выталкивала слова из пересохшего рта. — Я хочу знать… Последние месяцы я только тем и занималась, что пыталась найти истину.

— А она все это время валялась под ногами, — хихикнул Снегирь. — Ты была права, Кэт. Ты была права.

— Значит, не было никакой мистической картины?

— Конечно, нет. Только такой ненормальный, как Херри-бой, может верить в эти сказки.

— Значит, это сделал ты, Снегирь? Не Лукас Устрица?

— Скажем так, — Снегирь снова показался в поле моего зрения. — Он помог мне. Все это мы провернули на пару. Два художника…

Я позволила себе скептически улыбнуться:

— Ну какой ты художник, Снегирь! Твой потолок — пятьсот долларов за зимний пейзаж жарким летом.

Снегирь присел на корточки передо мной и нагнул лохматую голову.

— Не дразни меня, Кэт. Я не самый плохой художник в этом городе. Если уж на то пошло, ты даже бездарнее меня.

— Сдаюсь. Но я никогда и не претендовала на членство в Союзе. Ты убил их — и Быкадорова, и Леху, правда? И старика…

— Нет, старик умер сам. Я только чуть-чуть подправил, наложил последний мазок.

— Да, ты художник…

— А еще химик и психолог, — добавил Лавруха. — Чему-то же я учился в университете, черт меня дери!..

Химик и психолог. Вот оно что.

Наконец-то я увидела свет в конце тоннеля. Он был таким ослепительно ярким, что я даже зажмурилась.

— Ты ведь расскажешь мне, Снегирь?

— Что я должен тебе рассказать?

— Как ты сделал это. Мы и так зашли слишком далеко. Я хочу узнать тайну этих запертых изнутри комнат.

— Иначе…

— Иначе я просто умру, Снегирь, — совершенно искренне сказала я. — Я должна знать. Я слишком долго мучилась и теперь имею право на вознаграждение.

— Ты хочешь торт? — Снегирь забрался на стол и свесил ноги. Еще в академии он обожал сидеть на столах. — Очень вкусный. “Птичье молоко”.

— Ты знаешь, чего я хочу, Снегирь… Расскажи мне. Порази меня красотой замысла. Я сумею оценить его. Ты же знаешь… Прерафаэлиты — это красиво. И Лукас Устрица тоже. Я знаю толк в красоте.

Лавруха отхватил огромный кусок торта. Зачарованная, я смотрела, как движутся его челюсти. Его чертовы хелицеры, перемоловшие не одну живую душу.

— Все очень просто, Кэт. Я слушал ту лекцию на четвертом курсе. О Лукасе Устрице. Обо всех этих мистических сплетнях, которыми была окружена его жизнь. О людишках, которые дохли, как мухи, от его картин. И секрет его красок, который был утерян навсегда… А может быть, он добавлял в их состав какие-то травы? Какие-то вещества, о которых знал только он? Что-то вроде растительных ядов… Ты как думаешь? — Снегирь подмигнул мне.

— Я… Я не знаю…

— И никто не знает. Это всего лишь мое предположение, Кэт. Иначе смерть его заказчиков не объяснить никак…

— И ты…

— Я попробовал пойти по его следам. Только у меня были другие сильнодействующие средства.

Снегирь спрыгнул со стола и подошел к своим банкам с плотно притертыми крышками. Банкам, которые он привез когда-то из обожаемой им Мексики. Снегирь постучал согнутым пальцем по их стеклянным и глиняным бокам. И принялся перечислять.

— Трава злого Христа… Трава бога смерти Миктлантекутли… Трава еще одного бога преисподней — Тлальтекутли. Ацтеки ушли, потому что узнали о смерти все… А когда ты знаешь о смерти все, становится скучно жить… Правда, Кэт…

— Так ты…

— Ну конечно… Я жрал маис и тортильи, я заливался пульке [25]… И ползал в горах, сельве и этих клятых тропических лесах… Я узнал такое… ты даже не можешь представить себе… Я такое ощутил… Ни один хилый азиатский наркотик с этим не сравнится, Кэт… Я уеду в Мексику и очень скоро.

— А как же Париж и Барселона? — тихо спросила я.

— А ты сможешь полететь со мной в Париж, после того, что написала на полу эта набитая дура?..

Снегирь не стал выслушивать мой ответ, его совсем не интересовал мой ответ. Он приоткрыл одну из баночек и мечтательно раздул ноздри.

— Трава злого Христа. Отличная вещь, если правильно приготовить. Не хочешь нюхнуть?..

— Что-то не горю желанием.

— Возьми, — он протянул банку мне. — Ты же хотела все знать…

Стараясь сдержать бьющееся в горле сердце, я взяла банку: скукоженные черные листья, напоминающие шкурки ящериц, и слабый запах миндаля.

— Они не опасны, Кэт… Пока не опасны… Но стоит только смешать их в определенных пропорциях и приготовить экстракт… Я убил на это четыре года. Я добивался разных эффектов. А потом в десятки раз увеличивал дозы компонентов…

Так вот чем занимался Снегирь в своей мастерской, когда не писал обнаженку, сухие цветы и зимние пейзажи… Так вот откуда эти постоянные мертволицые латиносы… Я сжала спинку кресла так, что побелели костяшки пальцев.

— Ты боишься? — ласково спросил Снегирь. — Ты все еще готова идти до конца, Кэт?

— Конечно, — я поборола тошноту и позволила себе улыбнуться Лаврухе.

— Этот старый хрыч, Аркадий Аркадьевич Гольтман, пригласил меня в феврале. Ванькина наводка, он обожает прикидываться экспертом. Ванька тогда был занят, поэтому поехал я. И сразу понял, что ей цены нет, этой картине. Ты ведь тоже поняла это, когда увидела ее. Тогда я не знал еще, что это Лукас Устрица, я только потом догадался об этом. Когда увидел заколку на плаще Девы Марии. Старику не повезло: он был специалистом по барокко и ни черта не смыслил в Северном Возрождении… Я прокололся только один раз — если, конечно, не считать Жеки… Я ляпнул старику, что это никак не меньше пятнадцатого века. Старик страшно загорелся — уж больно хороша была Мария… Ты — ты! — была хороша… Так вот, он сказал, что сейчас в Питере на каком-то там симпозиуме должен быть один голландец, специалист по пятнадцатому веку. Херри-бой, кто же еще… Наш пострел везде поспел.

Херри-бой! Так вот почему в его паспорте стояла февральская виза… Какая же я дура, черт возьми! Херри-бой был самым безобидным персонажем во всей этой истории, а я умудрилась навешать на него всех собак…

— Можешь себе представить, если бы этот хмырь увидел Деву Марию? Плакала бы моя доска…

— И ты сделал это.

— Точно. Я опробовал свой экстракт. Умная девочка. Доза была не смертельной, но старику хватило… У него было слабое сердце.

— Но почему…

— Почему он так прикипел к картине? Это же не просто быстро разлагающийся на свету яд. Он вызывает очень сильные галлюцинации. — Снегирь осклабился. — Эротического характера. Вот так-то, душа моя. Никаких порнокассет не надо.

— И что же ты сделал?

— Ничего. Просто принес с собой небольшую бутылочку. И смазал ею некоторые участки картины. Я бы сказал — интимные. Об эффекте тебе красочно поведал племянничек. А ты потом — мне, как соучастнику. Продолжать?

— Конечно, — я облизнула пересохшие губы.

— Потом наш друг Быкадоров. Это только вы, две влюбленные дуры, не знали, чем он занимается. А мы поняли друг друга, как только раздавили первую бутылку водки. А потом я написал его портрет, перед которым ты просиживала часами…

— Так это ты навел Быкадорова на коллекцию?

— Твой покорный слуга, — Снегирь тряхнул головой и щелкнул каблуками. — Он и раньше выполнял кое-какие заказы для меня. Вор он был от бога, что и говорить… А потом мы с Ванькой Бергманом…

— И Ванька?

— Нет, что ты… Честнейший человек, не чета нам с тобой. Он не знал ничего. Просто реставрировал кое-какие доски. Вот и все. Быкадоров эту картину подмел. И принес ее мне в зубах. Больше ничего меня не интересовало.

— И вы встретились у Жеки, которая сидела за городом?

— Ну, не к тебе же было его везти. Ты-то всегда дома. При галерее. А я вообще числился в Псковской области, если ты помнишь…

— Помню.

— А мне, грешному, очень хотелось посмотреть, как действует моя настоечка на здоровую мужскую особь. Кое-что подправил, кое-что прибавил. Травы злого Христа на пару унций больше, травы Тлальтекутли на пару унций меньше. Что из этого получилось, ты видела сама.

— Такты…

— Ну да, я смазывал поверхность картины. Эффект как от эфира или эфирных масел, только площадь охвата гораздо более широкая.

— Я не почувствовала никакого запаха…

— Это же ацтеки, Кэт. Мистическая культура, древние рецепты. Все выветривается в течение десяти минут максимум. И концов не найдешь. Кстати, если бы эти лохи догадались провести экспертизу…

— То что? — От признаний Лаврухи у меня кружилась голова.

— То ничего бы не нашли. Сечешь поляну? Абсолютное оружие.

— А одежда? Почему он был без одежды?

— Сам сбросил. Я же говорю, в основе — голый эротизм. Плюс колоссальная нагрузка на сердце. Плюс боязнь открытых пространств… Забыл, как называется…

— Агорафобия, — загробным голосом подсказала я.

— Точно. Целый букет. Я перед тем, как уйти, одежду подобрал. Думал, пивка попью и через полчаса вернусь. Взгляну на дело рук своих. Так нет же, Жеке приспичило вернуться с дачи во внеурочный час. Сидела же до этого безвылазно… Чуть в дверях не столкнулись…

Теперь мне стало ясно, почему картина исчезла с чердака, куда спрятал ее мнительный Иосиф Семенович. Ее нашли, потому что ее искали. Нет, не так: ее нашли, потому что искали именно ее…

— …Потом ты прикатила. Я даже не думал, что мне так с тобой повезет.

— Конечно, Снегирь. Я же сука. Я всегда хотела разбогатеть, а не сидеть во вшивой галерее и периодически выставлять вшивых художников.

— Не дразни меня, Кэт, — снова повторил Снегирь.

— Но зачем ты убил его, Снегирь?

— Видишь ли, твой хахаль Быкадоров был совсем не глуп. Он несколько лет работал с антиквариатом и частными коллекциями. Он сразу же определил реальную стоимость картины. Начались склоки из-за доли. Он не понимал, что эту картину нельзя так просто реализовать: ни у нас, ни за рубежом. И потом, уж слишком он был своенравен…

Это точно, Снегирь.

— Сидел у кое-кого бельмом в глазу. Ты меня понимаешь, Кэт? Ты же сама от него пострадала…

— А Титов? Зачем ты убил Титова? Мы же получили деньги за картину. Сумасшедшую сумму… Чего ты этим добивался?

— Денег никогда не бывает много, правда, Кэт?

А когда он купил картину, а потом еще и ты пристроилась к нему на правах сестры-близнеца девушки с портрета… Вот это была настоящая удача, Кэт! Вот это был фарт! Я уже давно пас его. Независимо от картины…

— Ты?! Пас?

— Ну да. Я ведь не только работал с Быкадоровым… Но и выполнял поручения… м-м… солидных людей. Деликатного свойства.

— В морду эфиром?

— Не утрируй, Кэт. Словом, мне намекнули…

— Чтобы ты убрал его.

— Скажем так, подсадил его сердчишко. К нему было не подобраться. Два покушения — и все псу под хвост.

— У него был профессиональный телохранитель, — я вспомнила Жаика и запоздало попросила у него прощения.

— А у меня была ты, Кэт! Ты даже не знаешь, что значило для меня твое приглашение на вечеринку…

— А Херри-бой? Зачем ты приволок его?

— Он сам напросился. Он же не мог отлипнуть от картины. Он готов был заложить дьяволу душу, чтобы получить ее. А в самом начале нашего знакомства я слегка попугал его. Сказал, что лучше бы ему не заикаться о своем визите в Россию в феврале. Что его пребывание здесь могут связать со смертью Гольтмана. Тогда он еще не знал об аукционе. И о том, за сколько купят картину… Я обнадежил его, как хозяин доски: вам лучше не светиться с первым визитом в Москву, Херри… Всего лишь пара слов в разговоре с Ванькой. А потом он уже не мог взять свои слова назад… Кто же мог представить себе, что картина окажется не обыкновенной доской, а частью триптиха…

— Но ты с самого начала знал, что это Лукас Устрица…

— Догадывался. По тому впечатлению, которое он на меня произвел…

— Ты приехал на вечеринку, — сейчас меня меньше всего интересовали Лукас Устрица и его триптих.

— Ну да. С маленькой штучкой в кармане. Вернее, с двумя штучками. Случай был уникальный, я не мог им не воспользоваться.

— Значит, это ты запер меня в спальне? А перед этим специально облил пуншем.

— Нет, это дух Франциска Ассизского, — растянул губы в улыбке Снегирь. — Конечно же, это я, душа моя…

— А потом ты отправился в кабинет…

— Голландец уже благополучно выкатился оттуда, Кэт.

— И сделал все это. Натер картину своей смесью.

— Помещение должно быть максимально замкнутым. Иначе нужного эффекта не добиться. У Жеки пришлось предварительно закрыть форточку. А у Титова пришлось отключить…

— …кондиционер! — выдохнула я. — Вот почему в кабинете была такая тишина… А потом ты нашел Титова и сказал, что я жду его в кабинете. И что ему нужно шевелить булками…

— Ну что ты, Кэт, я был гораздо более почтителен. И гораздо более убедителен в своих доводах, чем ты сейчас. Хотя у меня было не так много времени.

— Десять минут.

— Тринадцать. Я слегка подправил химический состав.

— Ты сильно рисковал, Снегирь, — я покачала головой.

— Ну, какой воспитанный человек полез бы в кабинет хозяина без приглашения? Тем более что все уже полюбовались красотами “Всадников”.

— Жека…

— Да, — Снегирь опустил голову. — К сожалению. Черт ее понес в эту сторону. Я ведь не видел ее. Потом она сама сказала мне, что несколько секунд наблюдала, как я орудую возле картины. Тогда она не придала этому особого значения. И только потом, когда стало известно о смерти Титова…

— Я знаю, — теперь все его спокойные слова впивались в меня, как иглы. — Можешь не продолжать. Что было потом?

— Потом Титов вошел в кабинет. Все остальное ты знаешь.

— Ты получил свои деньги, Снегирь? Все деньги?

— Я собираюсь в Мексику, старуха. Это о чем-то говорит тебе? — Снегирь подошел ко мне и приподнял мягкими пальцами мой подбородок. — А жаль. Мы бы могли съездить в Барселону — ты, я и дети… Жека изгадила всю малину. И мне, и тебе, Кэт. Я вытащил ее на Васильевский, я пытался договориться с ней, но она сказала, что я убийца. И что я убил не только Титова, но и Быкадорова. И что она видела, как я готовил это убийство, — она сама почувствовала легкие признаки недомогания, хотя находилась в коридоре, достаточно далеко от картины. Она сказала, что не сможет жить с этим знанием. Что же мне оставалось делать, Кэт? Я не хотел крови, я не был готов к ней, но что же мне оставалось делать? Теперь ты прошла весь путь до конца?

— Подожди. — Снегирь выговорился, и я перестала представлять для него всякий интерес. — Подожди… Но зачем ты повез ее тело в Купчино? Ты снова рисковал, Снегирь…

— А что оставалось делать? Ты хотела, чтобы ее тело нашли на Васильевском? Возле твоего дома, от которого есть только три ключа? Тогда бы они нагрянули к тебе гораздо быстрее. И сразу же обнаружили Жекин автограф… А так об этом знаешь только ты, — он испытующе посмотрел на меня. — Ведь об этом знаешь только ты, правда?

— Конечно. Мы же соучастники, Снегирь…

Лавруха подошел ко мне и приложил ко лбу ледяные губы. Ни один поцелуй ни одного мужчины не был таким ужасным.

— Мы соучастники, да…

— Но как ты сам оставался жив? Если все остальные умирали? Как?

— Выпьем, Кэт, — Снегирь разлил по бокалам выдохшееся шампанское. — Твое здоровье.

— Твое здоровье, Снегирь…

— А насчет того, как я остался жив… — Снегирь прошелся по мастерской, подошел к двери и повернул ключ в замке. — Тебе не холодно, Кэт?

Я машинально повернула голову к окну: форточка была закрыта.

— Есть такая маленькая штучка, которая называется многослойный респиратор. Импортная вещь. Абсолютная гарантия. Умещается в кармане. Сейчас продемонстрирую.

Он двинулся в угол, туда, где раньше стоял портрет Быкадорова — лже-Себастьяна. Теперь там устроился недописанный Адик Ованесов. Я неотрывно следила за Снегирем: его руки сомкнулись на затылке, и он обернулся ко мне. Теперь на его лице красовался маленький изящный респиратор. Снегирь приподнял его и почесал переносицу.

— Именно в таком виде я и предстал перед Жекой, как она утверждала… Тогда еще она не знала об убийстве ничего. Тогда еще не было никакого убийства. Мне жаль, Кэт.

Снегирь снова натянул респиратор на лицо, молниеносно вытащил из кармана плоский пузырек, отвинтил пробку и плеснул тягучую жидкость на портрет Адика Ованесова.

Холод пронзил меня до самого нутра, а потом понизу живота растекся расплавленный металл… Он прав, как все просто, он прав, но почему нечем дышать… Черта с два, Снегирь, ты еще не знаешь, что в кармане курточки Катьки-младшей лежит листок с двумя абзацами… текста… я… написала… они придут и увидят… Динка достанет его… или кто-то… кто-то еще… Кто-то похожий на Быкадорова, которого я любила, на Леху, которого я не любила, на… Марича… которого я хотела… полюбить… я любила бы их всех…

Все. только зачем этот звук… стекло, разбитое стекло. И Жаик в кольце мороза, в кольце огня.

Жаик… самый красивый казах… да…

Эпилог

Нидерланды. Зима 1999 года

— Я очень виновата перед ним, Херри. И перед вами… Какие только бредовые мысли не приходили мне в голову. Я подозревала вас всех. А Жаик, он спас меня в тот вечер. Разбил окно и спас. Он подозревал Снегиря, он ходил вокруг него кругами. И тоже вел самостоятельное расследование. Но гораздо более профессионально, чем я. Но к развязке я успела первой…

— Вы удивительная, Катрин, — Херри-бой поднял очки на лоб и заморгал круглыми, как у птицы, глазами. — Вы столько сделали для острова. Вы вернули Голландии Лукаса Устрицу. Голландии и всему миру…

Мы с Херри стояли у музея. Купол по-прежнему матово поблескивал. Он парил в низком небе. А я… Я была счастлива. Или почти счастлива.

— Ну, показывайте ваше чудо, Херри, — я поправила ему очки и рассмеялась.

— Осторожно, Катрин. Ваш жених будет ревновать. А я — питать напрасные иллюзии.

— Ничего. Он войдет в положение… Сколько было работ в тайнике, Херри?

— Пятнадцать. И правая створка триптиха. Вы еще не видели ее. И не видели весь триптих целиком.

Он толкнул дверь музея, и я снова оказалась среди старых рукописей, гравюр и окостеневших от времени страниц. И все же это был совсем другой зал. Его стены дышали, они до краев были заполнены жизнью никогда не виденных мною людей: владелец рыбной лавки Рогир Лонгтерен оказался одноглазым пройдохой, а его сын Иос — юным красавчиком с самым восхитительным шрамом, который я когда-либо видела: нежная веточка вереска, да и только… В зале стоял слабый чарующий запах свежей рыбы — Лукас оказался замечательным мастером натюрморта: в рыбьих хвостах застыло небо и крыши Мертвого города, а в глазах угрей так легко было различить стриженые макушки детей… Краски совсем не потускнели со временем, они лишь оказались присыпанными золотистой золой веков. Мертвый город ожил, стоит открыть дверь — и он войдет в тебя, как входит ребенок с мороза, как входит в тело влюбленной женщины влюбленный мужчина… Херри-бой мягко коснулся моего локтя. — Идемте, Катрин. Триптих ждет вас…И я снова вошла в белый зал, где под толстым стеклом хранился триптих. Теперь он был собран полностью. Теперь все стало на свои места. Последняя, правая створка уравновесила первые две: скованный Зверь на самом краешке бездны и Новый Иерусалим, ослепительный и тихий, так похожий на любой маленький голландский городишко. Новый Иерусалим, утопающий в снегах и облаках…

Он укротил Зверя, Лукас Устрица, он укротил его одним лишь робким прикосновением кисти. Он действительно мостил дорогу. Но совсем не зверю. А богу, вознесшемуся над триптихом…

— Вы плачете, Катрин?

— Нет… Но сегодня… Можно я приду сюда завтра? I Одна?

— Завтра Рождество, Катрин. Я ведь пригласил вас на Рождество. Вас и вашу семью… Они такие милые, Катрин…

— Да…

— Хотите, я покажу вам самого Лукаса? Херри-бой взял меня за руку и подвел к триптиху. Молодой человек с аскетичными чертами лица и горькой складкой у губ. Небесный, счастливо избежавший страстей ландшафт, гладкий подбородок, в котором может затеряться целый сонм ангелов, и прикрытые глаза. В руках молодой человек держал кисть.

— Святой Лука, рисующий Деву Марию. Это и есть Лукас Устрица, Катрин…

* * *

Мы вышли из музея и спустились вниз по улице, к причалу.

— Почему он спрятал картины, Херри?

— Может быть, чувствовал свою вину за смерти, к которым не был причастен. Я еще не до конца расшифровал рукопись… Все дело в составе красок, Катрин. Он использовал какие-то растительные экстракты, которые при длительном хранении оказывали влияние на здоровье людей. Со временем он и сам понял это, но не мог удержаться от рисования, ведь эти краски, ложась на доски, давали такой удивительный эффект.

— Если бы вы знали, как мне это знакомо, Херри…

— Простите, Катрин. Я не хотел напоминать… Перед последним наводнением он решился. Можно сказать, что он покончил с собой, когда решил разделить участь жителей города… Он не мог писать этими красками дальше. Но и не писать он не мог. Он спрятал картины в большой кованый сундук и оставил послание, зашифрованное в левой створке. Он надеялся, что со временем его картины перестанут быть опасными для людей.

— Но как… Как до нас дошли левая створка и центральная часть? И каким образом они оказались за пределами Мертвого города?

— Лукас не мог оставить нам ключа, он сам позаботился об этом. В тот вечер город покинул только один человек, вы знаете его — это был Хендрик Артенсен. Он, заклятый враг Лукаса, сам не зная того, увез из города центральную часть триптиха вместе с несколькими разделочными досками для рыбы. Судя по всему, Устрица сам подложил доску в багаж Артенсена: жена Хендрика всегда держала открытой дверь для Лукаса, и он воспользовался этим… Когда Артенсен узнал о наводнении, он бросился обратно, забыв багаж в гостинице…

— А багаж разворовали, так? Люди не меняются с течением веков, правда, Херри?

— К сожалению, — нос Херри-боя страдальчески сморщился и он поспешно перевел тему. — Вторым был пришлый торговец дичью. Он ушел из города за несколько дней до наводнения. И унес с собой Деву Марию…

— А спустя пять веков она оказалась в России…

— Да.

— А ваши фотографии, Херри?

Херри-бой снял очки и протер их рукавом свитера.

— Зверь успокоился, Катрин. И остров перестало трясти… Для этого нужно было найти недостающую часть картины. Зверь успокоился, и все стало на свои места… Я покажу вам новые снимки…

— Вы сами-то верите в это?

Херри-бой умоляюще прижал руки к груди.

— Оставьте Мертвому городу Остреа эти тайны, Катрин…

— Хорошо, — улыбнулась я.

— А что стало с…

— Charming friend Bullfinch, — произнесла я, и у меня засосало под ложечкой. — Сломанная шея, только и всего. Мгновенная смерть. Суд признал, что Жаик Назыркулов не превысил пределов необходимой обороны.

На причале, у катера, возились Кирилл и двойняшки. Кирилл лежал на плоском настиле, а Катька и Лавруха ползали по нему и заливались хохотом. Освободив подбородок от круглого лба Лаврухи, Кирилл помахал нам рукой.

— Быстрее. Иначе они утопят меня в море.

— Сначала фейерверк, тетя Катя, сначала фейерверк!.. — заорала Катька-младшая.

— Херри, а почему в вашей записной книжке был телефон Кирилла. Ведь вы же никогда не встречались, правда?

— Его дал мне Боб. Он приезжал в Питер, по обмену… Между полицией Сан-Диего и вашей полицией… Он сказал, что ваш жених занимается старыми картинами… Это было очень интересно, но у меня просто не оказалось времени…

— Боб? Тот самый Боб, который прислал вам странное письмо? — я закрыла глаза и произнесла фразу, ставя ударение на каждом слове:

— “Абсолютный эффект, и никаких следов”…

— Что вы имеете в виду? — Херри-бой наморщил лоб.

— Абсолютный эффект, и никаких следов. Только и всего. Последний вопрос, Херри.

— Ах, это! Он имел в виду новый растворитель красок, который я отправил ему. Боб занимается живописью… У него неплохо получается. А вы что подумали, Катрин?

— Именно это я и подумала… Мы с Херри-боем посмотрели друг на друга и расхохотались.

Примечания

1

“Бойся, бойся, ибо господь все видит” (лат.)

2

Прерафаэлиты — группа английских художников XIX в., работавших в стиле раннего Возрождения (до Рафаэля)

3

Данте Россети — английский художник, основатель “Братства прерафаэлитов”

4

Какая отвратительная погода (англ )

5

Очень жарко (англ )

6

Сколько это стоит? (англ )

7

Сикейрос Альфаро (1898 — 1974) — мексиканский художник

8

Рогир ван дер В ейден (ок. 1399 — 1464) — нидерландский художник

9

Питер Кук ван Альст — нидерландский художник

10

Автомобиль перевернулся и упал в канаву (англ )

11

Жан Белльгамб (1470 — 1534) — нидерландский художник

12

Смертельный поцелуй (англ.)

13

Кракелюр — растрескивание грунта, красочного слоя или лака картины

14

Бестиарий — вид средневековой литературы. Описание зверей и их аллегорическое толкование

15

Божественная картина (англ )

16

Игра слов — beach (пляж) и beech (бук)

17

Гауди (Гауди-и-Корнет) Антонио (1852 — 1926) испанский архитектор

18

Ужасный несчастный случай (англ.)

19

Мария Египетская — раскаявшаяся блудница, которая приняла христианство

20

Действительно (англ.)

21

Целого (англ.)

22

Очаровательному (англ.)

23

Дрен — подземный водоток для сбора и отвода грунтовых вод

24

Ататюрк — первый президент Турецкой Республики

25

Пульке — мексиканский алкогольный напиток

Content

Виктория ПЛАТОВА
КУПЕЛЬ ДЬЯВОЛА

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Эпилог

Примечания