Виктория ПЛАТОВА

РИТУАЛ ПОСЛЕДНЕЙ БРАЧНОЙ НОЧИ

Все события и герои этого романа вымышлены, любое сходство с реально существующими людьми случайно.

Автор.

PRELUDIO ANDANTE

…Твою мать.

Теперь-то я точно знаю, где была, когда престарелый боженька раздавал мозги: в соседней очереди за французскими купальниками. После купальников я затарилась зимними сапогами и дубленкой с костяными пуговицами — штучная работа, ренессанс фурнитуры, якутские резчики по моржовому клыку могут отдыхать в своих ярангах до конца времен… Потом я съела бутерброд с семгой и вернулась к боженьке — за мозгами.

Но, как и следовало ожидать, мне их не хватило. Так же, как и нескольким другим страждущим с целым букетом различных диагнозов: синдром Ганзера [1], брадипсихия [2], и олигофрения в стадии дебильности…

Мой диагноз оказался самым тяжелым — иначе я, Варвара Сулейменова, не стояла бы сейчас здесь, в гостиничном VIP-номере, босиком, в одних бикини с кружевными цветочками, подозрительно смахивающими на увядшие гиацинты, — и… твою мать, с окровавленным ножом в руках.

* * *

А все начиналось совершенно безоблачно — в нашем со Стасом разухабистом стиле. Звонок по внутреннему телефону («загляни-ка ко мне на секунду, лапуля»), дефиле по коридору, несколько тоненьких папок («для прикрытия») и поворот ключа в замке. После этого Стас поцеловал меня в щеку, а не в перекрестный прицел ключиц, как обычно, из чего я сразу же сделала вывод: предстоит работа.

— Предстоит работа, — промурлыкал Стас, с трудом отводя от меня похотливый взгляд.

— Кто? — пользуясь служебным положением, я устроилась на столе, больше смахивающем на плацдарм для сексуальных Ватерлоо: Стас и теперь, по прошествии стольких лет, не забывал о своем бурном мелко-сутенерском прошлом.

— Афиши видела? — Он сразу же ухватил быка за рога, матадор хренов. — По всему Невскому треплются.

Вчера, проезжая в легком подпитии по Сансет-бульвару местного разлива, я узрела лишь один транспарант — «Ансамбль песни и пляски „Жок“, Республика Молдова» — и потому сразу же приуныла.

— Ты знаешь мои принципы, Стас. Я против групповухи, — веско сказала я и, помолчав, добавила:

— Тем более с молдавскими пейзанами.

— Дура, — Стас покровительственно потрепал меня по коленке, затянутой в представительские секретутские колготки с лайкрой. — Таких жертв от тебя никто не требует. Олев Киви.

Олев Киви. Звучит ничуть не лучше, чем какой-нибудь Гуннар Куусик или Йыху Рэбане…

Непередаваемое, тягуче-бессмысленно-эстонское сочетание букв.

Я поморщилась, как от зубной боли. Впрочем, так оно и было: Эстония, мой непроходящий кариес, он же герпес, сифилис и далее по списку плюс бельмо на глазу. Ничем не примечательное детство на улице Паэ, ничем не примечательная юность на улице Вэнэ. Потом был респектабельный мини-бордель в Иэсмяе, удачно мими-крировавший под клуб любителей гольфа. Нужно признать, что они неплохо загоняли шары в лунки, все эти залетные торгаши цветным ломом, истребителями и лесом из Игарки. Там мы и познакомились со Стасом, там же, недалеко от Иэсмяе, в Таллинском зоопарке, мой младший брат Димас до сих пор выгребал дерьмо за обезьянами. В прошлом году он должен был получить повышение и перейти на уборку слоновьего дерьма, но в этом, более престижном и высокооплачиваемом месте ему отказали — по причине очередной несдачи экзамена по эстонскому языку.

Будь проклята дискриминация. Будь проклят апартеид. В Эстонской Республике даже отходы жизнедеятельности слонов падают на землю с неподражаемым акцентом…

И вот теперь, пожалуйста, Олев Киви.

Тэрэ-тэрэ, вана кэрэ! [3].

— Не пойдет. — Я сняла руку Стаса со своего колена. — Ты же знаешь мои принципы…

— Заткни их себе в задницу, — вяло парировал Стас. — Олев Киви — знаменитость, будет в Питере через неделю с гастрольным туром. И он мне нужен.

Из всех эстонских знаменитостей я знала только Анне Раамат, звезду любительского порно, и потому сочла за лучшее уточнить:

— Чем же он так знаменит, этот твой Киви? Долбится на ударных в группе «Роллинг Стоунз»? Или у Джорджа Майкла, не дай-то господи, на подтанцовках?

— Он виолончелист. — Стас снова начал гладить мою коленку. — Представляешь себе, что такое виолончель?

— Смутно.

— Скрипка, только побольше.

— Скрипка, только побольше, — это контрабас, — резонно заметила я. — Но раз уж пошла такая пьянка и ты без этого виртуоза жить не можешь, то лучше тебе обратиться к Кайе.

Кайе, наша общая подружка из сжигаемого порочными страстями приморского городишки Пярну, вот уже почти год обиталась в Питере и к тому же в свое время закончила музыкальную школу по классу цимбал.

— Непроходной вариант, — Стас презрительно вытянул нижнюю губу. — Эта дрянь ни с того ни с сего вздумала забеременеть. И потом, ты вспомни, какая у нее рожа — голая цыганщина, только бубна не хватает.

— А я?

— А ты — в самый раз. Полет валькирий, так что не нарывайся на комплименты.

Если я и была валькирией, то явно уставшей от полета; недавно мне стукнуло двадцать шесть — из них последние семь на боевом посту у мужских гульфиков с несколькими краткосрочными отпусками: в Грецию, Турцию и в населенный пункт Пестравка Самарской губернии.

— Может быть, ты отпустишь меня на пенсию, Стасик? — безнадежным голосом спросила я.

— Конечно, отпущу, — в очередной раз клятвенно соврал он и прижался лбом к моим коленям. — И даже сделаю тебя старшим менеджером. Но сначала — Олев Киви. Олев Киви — и все. Баста. Каюк. Финита ля.

— Ну, хорошо, — я сдалась, как сдавалась всегда. — Что я должна делать?

Дурацкий вопрос. То же, что обычно делают эскорт-девицы: милая болтовня за ужином, поглаживание лодыжек под столом, легкий петтинг в машине, глубокий французский поцелуй в лифте между этажами… Следующие за этим вариации зависят от степени алкогольного опьянения и сексуальной извращенности клиента.

Стас вынул из кармана пачку баксов и небрежно швырнул ее мне.

— Для начала займешься гардеробом.

Это прозвучало как оскорбление: что-что, а тряпки у меня всегда были в порядке. Лучшее, любимое и только для вас. Хотя…

— Нужно что-нибудь особенное? — Я оценивающе подбросила в руке Стасове денежное вливание: его вполне хватило бы не только на роскошный пеньюар, но и на дрянное платьишко от убиенного Версаче, которое я присмотрела себе в бутике на Литейном. — Экстравагантное, пикантное, возбуждающее поникшие чресла?..

Стас ничего не ответил и принялся рыться в ящике стола.

— Ничего, что я не знаю, сколько струн на виолончели? — снова напомнила о себе я.

— Прочтешь в «Музыкальном словаре», — отрезал Стас и бросил на стол фотокарточку. — А пока взгляни на это.

Интересно, с каких это пор Стас держит в своем стойле ничем не примечательных шатенок?

А она была ничем не примечательна, эта шатенка с фотографии, — одинокая роза в руках, неухоженные волосы, небрежный «паж» а-ля Мирей Матье, брови вразлет, глаза вразлет и губы без всякой помадной узды — слишком темные для шатенки.

Да, слово «слишком» подходило ей.

Она была слишком непритязательна.

— Это еще что за стахановка?

— О мертвых либо хорошо, либо ничего, — снова осадил меня Стас.

— Это еще что за почившая стахановка? — дисциплинированно поправилась я.

— Это жена Олева Киви. Погибла в прошлом году при сомнительных обстоятельствах. Но это дело десятое. Главное в другом — у тебя ровно неделя, чтобы стать хоть немного похожей на нее.

Я еще раз — теперь уже оценивающе — посмотрела на темные, как эстонская хуторская грязь, губы мертвой Кивихи, а потом перевела взгляд на денежки.

— Маловато будет, голубчик Стас. Надо бы тысчонку накинуть… И потом, для того, чтобы довести себя до такого скотского состояния, недели явно недостаточно.

— Насчет «накинуть»… Мы с тобой не на рынке, голубка Варенька. Так что исходи из имеющейся суммы. Фотографию оставляю тебе для более полного вхождения в образ.

— Как звали… м-м.. покойную?

— Зачем это тебе? — удивился Стас.

— Ну… Ты же сам сказал — вхождение в образ. Я могу назваться ее именем и…

— Это перебор. А интеллектуалы не любят излишнего педалирования.

— Господи, ну ты-то какое отношение имеешь к интеллектуалам? — Я даже не запнулась на последнем слове, с чем себя мысленно и поздравила.

— Олев Киви! — Стас поднял палец. — У тебя ровно неделя. Готовься. В пятницу проинспектирую лично.

Я взяла под козырек, попятилась к двери и приоткрыла ее задом.

Есть о чем задуматься, но сначала — дрянное платьишко от Версаче в бутике на Литейном. Я это заслужила.

…Вернувшись в офис с итальянским трофеем под мышкой, я провела весь остаток псевдорабочего дня в тягостных размышлениях. Во-первых, на этой неделе придется отказаться от услуг массажистки Ленусика (в среду) и маникюрши Светика (в четверг), пропустить солярий, тренажерный зал и два занятия шейпингом. Во-вторых, (о, куррат! [4]) задвинуть до лучших времен скраб, гель и два экспериментальных крема от морщин. А водостойкая тушь, а новехонькие тени, а дивного оттенка английская пудра…

Куррат-куррат-куррат! Будьте прокляты, интеллектуалы от виолончели и вы, их покойные неряшливые музы!..

Я перевернула фотографию, врученную мне Стасом:

«Алла. Кронштадт. Мартовские тени». И дата, на которую я даже не обратила внимания.

Интересно, что такое «мартовские тени» — название респектабельного мини-борделя или поэтические экзерсисы виолончелиста?..

В любом случае мне удалось выудить из красноглазо-любительской Аллы еще кое-что, кроме внешней непрезентабельности: она была русской (Олев Киви, Олев Киви, куда же смотрела твоя добропорядочная эстонская семья?!) и в свободное от муженька время шастала в Кронштадт. Но почему Стас так настаивает на моем уподоблении покойной? Мне, конечно, плевать на приметы, но все же, все же…

Я выкатилась из офиса ровно в пять, оседлала свою дышащую на ладан «шестерку» и на каждом красном светофоре думала о Стасе и его экстравагантном поручении. Нет, на Стаса грешно обижаться. Ведь именно он, — Стас, Стасик, Станислав Дремов, — вытащил меня из погрязшего в копеечном национализме Таллина, отмыл, отскреб, приодел и устроил работать по специальности. А месяц назад даже прикупил мне однокомнатную халупу в спальном районе. За выслугу лет и высокие показатели в работе.

И вот уже четыре питерских года я при мужчинах, как кухарка при котлах.

Вот только ему, главе продюсерской фирмы, которая заделывает концерты вышедшим в тираж зарубежным исполнителям в замшелом жанре рок-н-ролл, — ему-то зачем непуганый виолончелист?

Это же совсем другое направление в исполнительском искусстве…

…В понедельник я узнала, сколько струн у виолончели — их, к моему удивлению, оказалось четыре. Не густо, но по сравнению с балалайкой прогресс очевиден.

А во вторник отправилась к Наденьке, в парикмахерский салон «Олеся».

Мой внеплановый приход поразил Наденьку в самое сердце, а просьба соорудить из волос, которые я пестовала два года, куцый ретро-«паж» добила ее окончательно.

— Ты офигела, подруга, — промямлила она. — Портить такую гриву… У меня рука не поднимется.

Я призывно помахала перед носом Наденьки светло-зеленой полусотенной бумажкой и кротко сказала:

— Прости мне этот каприз.

Еще пять минут ушло на то, чтобы вспомнить раритетную стрижку. И Наденька хищно щелкнула ножницами возле моего уха.

— По-моему, он извращенец, — ленивая парадоксальность была отличительной чертой моей любимой парикмахерши.

— Кто?

— Тот хрен, который заставляет тебя расстаться с волосами.

Я вздохнула. И была полностью солидарна с ней. Вот только извращенец был не один, а целое гнездо: пиликающих на виолончели, отбрасывающих мартовские тени и сующих мне в зубы пачку долларов, — чтобы превращение из красавицы в чудовище прошло по наиболее благоприятному сценарию.

…Спустя полчаса стрижка была готова. Но к своему новому имиджу я отнеслась более чем критически, — и только потому, что привыкла неукоснительно следовать всем указаниям Стаса.

— Не пойдет, — вынесла вердикт я.

— В смысле? — Наденька пошла красными пятнами: она была мастером экстра-класса и последнее в своей жизни замечание получала, должно быть, еще в школе, за прогул урока физкультуры.

— Чересчур роскошно.

— Точно — офигела, — еще больше утвердилась в своих подозрениях Наденька. — Что значит «чересчур роскошно»?

— То и значит. Эта стрижка… — Я пощелкала пальцами, подбирая выражение. — Эта стрижка должна быть более небрежной. Ну, как будто я стриглась не у тебя, а в каком-нибудь районном Доме быта. Причем бесплатно. Задача ясна?

Дружочек Наденька дулась ровно две минуты, а потом снова взялась за ножницы.

— Ты сумасшедшая, Варька, — причитала она, по наитию выхватывая целые космы из моей многострадальной головы. — А если учесть, что я никогда не работала в районном Доме быта…

Вторая попытка оказалась более удачной, и я почти приблизилась к фотографическому идеалу жены Олева Киви.

— Отвратительно, — Наденька шмыгнула носом, а я удовлетворенно улыбнулась.

— Замечательно. Теперь осталось покраситься. Я должна выйти от тебя затрапезной шатенкой с блеклыми волосами. Плачу двойную таксу, так что включай воображение…

…Салон «Олеся» я покинула по всем правилам конспирации: солнцезащитные очки в полморды и предусмотрительно захваченный платок на голове. Видел бы меня Лешик Богомол, мой последний воздыхатель и самый щедрый клиент из всех, кого навязывал мне Стас.

Просто счастье, что Лешик сейчас кукует в Крестах и в обозримом будущем вряд ли получит увольнительную на берег!

Теперь оставался только прикид: нелепое кроваво-красное платье с короткими рукавами и чересчур бросающимися в глаза вытачками. Похоже, при жизни оно сильно жало покойнице в груди.

Никаких аналогов Аллочкиному фотографическому безобразию в моем гардеробе не было, сэконд-хенды тоже безмолвствовали, и весь остаток недели я посвятила портнихам. Это стоило мне нескольких седых волос, но к пятнице я уже имела на руках красную дерюгу. На Стаса дерюга произвела неизгладимое впечатление. Так же, как и постылый «паж», к которому я так и не смогла привыкнуть.

— Замечательно, — он забегал по кабинету, потирая руки. — Замечательно, голубка Варенька. Я даже не предполагал… Профессионально растешь, придется со следующего квартала повысить тебе жалованье.

— Откуда ты знаешь, что я профессионально расту? — Удивилась я. — По-моему, мы с тобой не спали.

— Слухами земля полнится, — осклабился Стас. — А теперь поговорим о деле.

Я раскрыла блокнот и приготовилась писать.

— Он прилетает завтра из Вены.

— Рейс?

— Никаких рейсов.

— Я не должна встречать его в аэропорту?

— Ни боже мой!

Обычный расклад летит к черту, любопытно.

— Подожди, я не поняла… Разве не ты заделываешь ему гастроли?

Стас подошел ко мне и легонько постучал пальцами по моей восхитительно невостребованной лобной кости.

— Да меня к нему и на пушечный выстрел не подпустят, соображать надо. Это же совершенно другой уровень.

— Тогда какого черта…

Вот он, нож в спину, самое неприкрытое предательство; стоило ли из-за сиюминутной прихоти патрона так себя уродовать? Я вспомнила свое утреннее отражение в зеркале прихожей и заплакала.

Стас утер мне нос рукавом.

— Не реви и слушай внимательно. Это — не обычный… эскорт. Это моя личная просьба.

— Это авантюра.

— Оставь свои резюме для кожно-венерологического диспансера. И дай мне договорить, черт возьми!.. У него будет пресс-конференция в аэропорту, потом еще одна, а вечером — сольный концерт в Большом зале филармонии. Вот билет, — Стас протянул мне билет. — Сходи, вдохновись.

Филармония, бр-р. Одно только это слово действует на меня, как снотворное.

— Учти, Стас, я иногда всхрапываю, так что старухам — любительницам Чайковского-и-иже-с-ним, это может не понравиться.

Но Стасу было наплевать на мои сомнения.

— Киви остановится в гостевом особняке на Крестовском, ты должна о нем знать.

Еще бы, трехэтажная VIP-гостиница в немецком стиле.

— И я должна стоять у ее ворот с хлебом-солью? Тогда придется прикупить еще и кокошник, голубчик Стас.

— Ты должна будешь провести с ним ночь в этой гостинице.

— А он в курсе? — поинтересовалась я.

— Пока еще нет. — Положительно, Стас отличался библейским терпением и такой же библейской верой в чудо. — Но ты сделаешь все, чтобы прыгнуть к нему в постель.

С моей нынешней экипировкой шансы на койко-место в номере знаменитого виолончелиста практически равны нулю. Я попыталась донести этот тезис до воспаленного сознания Стаса, но он и слушать меня не стал.

— Вечером он ужинает в «Европе», тебе уже заказан столик. Веди себя не вызывающе, никаких призывных взглядов. И если он к тебе приклеится, лучше промолчи лишний раз. Еще сморозишь какую-нибудь глупость, я тебя знаю. Ноги без нужды не раздвигай и губ не облизывай. Веди себя с достоинством. И вообще… Старайся соответствовать.

— Чему? — спросила я, хотя и так знала ответ: дурацкой любительской фотографии из Кронштадта. — Думаешь, он клюнет?

— Все может быть, — Стас вытащил из кармана перстень с камнем и торжественно надел мне на палец.

— Это еще что?

— Это — от фирмы. За многолетний безупречный труд. Если тебя… Если тебя кто-нибудь спросит о перстне, скажешь, что подарок матери. Семейная реликвия, передается пр наследству и все такое.

— Ну, ты даешь, Стас! Моя бедная мамочка за всю жизнь мне даже упаковки прокладок не презентовала.

— Неважно. Если… Если отношения у вас сложатся, послезавтра ты представишь меня ему. За обедом. Обедает он тоже в «Европе», в три часа. Я там появлюсь, и ты меня представишь. Невзначай… Встретила, мол, старого знакомого, не возражаешь, милый, если он подсядет к нашему столику? Не мне тебя учить.

— Это точно. Но, по-моему, ты темнишь. Мне не хотелось бы, чтобы мои прелести использовались вслепую.

— С каких это пор? — Стас по-хозяйски ухватил меня за грудь. — Ну-у… не изображай интенсивную умственную деятельность, дорогуша. От этого у женщин твоего типа образуются морщины.

Это правда. Гори ты синим пламенем, Стас. Ты и твои дурацкие тайны.

— А как насчет сексуальных предпочтений? — Я уже успокоилась и взяла себя в руки.

— Моих? — изумился Стас. — За столько лет не изучила?

— Да нет, твоего треклятого eesti guy [5].

— Понятия не имею. Но не думаю, что он особенно привередлив. Разве что присовокупит смычок к атрибутам наслаждений.

Час от часу не легче! Я оставила скользкую тему и перешла к более приятному.

— Гонорар?

— Гонорар получишь тогда, когда я разопью с клиентом чашку кофе. И не волнуйся, я же никогда не подводил тебя, девочка… Начало в девятнадцать ноль-ноль. Удачи.

Я уже ухватилась за дверную ручку, когда Стас догнал меня.

— Я на тебя надеюсь, голубка Варенька. И вот еще что: сотри лак с ногтей.

* * *

Лишний билетик «на Олева Киви» спрашивали от метро, «шестерку» удалось припарковать только в трех кварталах от филармонической бойни, чертово платье сидело на мне так же ловко, как меховой тулуп на уроженце Берега Слоновой Кости, и ко всем несчастьям я сломала ноготь… Не самый лучший фон для прослушивания сюиты № 1 соль мажор для виолончели соло.

И. С. Бах.

Далее, если верить программке, должны были последовать Брамс, Шуберт и А. Рубинштейн с фантазией «Демон», но и одного Баха мне хватило бы с лихвой. Да и ряд, который мне достался, вовсе не располагал к прослушиванию такой тяжелой музыки, — чертов Стас даже не потрудился создать мне комфортабельные условия для работы. Слева мой локоть подпирала какая-то потасканная климакгеричка с камеей на том месте, где обычно располагается грудь. Справа благоговейно посапывал лысый сатир. Хорошенькое соседство, ничего не скажешь.

Появление Олева Киви и банды его ассистентов было встречено вставанием.

Я тоже встала — с трудом подавляя в себе желание убраться из этого симфонического склепа. Пока не поздно.

Но было поздно.

Олев Киви устроился на стуле, притянул к себе свой инструмент — и пытка началась. К окончанию сюиты № 1 я сгрызла все ногти на левой руке и перекинулась на правую. Потом — только для того, чтобы не заснуть, — начала размышлять о провокационной сущности виолончели. Эта бандура выглядела довольно эротично, равно как и поза, в которой пребывал эстонец. А на последних тактах сюиты я вдруг вспомнила скабрезную хохму, которую на плохом русском отпустила как-то Анне Раамат, звезда эстонского любительского порно: «Вопрос: Женщина, которая занимается своим делом с раздвинутыми ногами? Ответ: Виолончелистка».

Раздвинутые ноги как-то примирили меня с тусклой филармонической действительностью, но то, что произошло дальше, выглядело совсем уж нереально.

Олев Киви посмотрел на меня.

Это был не случайный взгляд, нет, скорее — заученный поворот головы. Его глаза впились в меня, как впивается заноза в пятку, смычок соскочил со струн, и бурный финал на секунду оказался скомканным. Он не спускал с меня глаз во время продолжительных аплодисментов, переходящих в овацию. И неизвестно, чего в этом полуобморочном взгляде было больше — удивления, ненависти или смертельного обожания. Я почувствовала себя голой. Голые руки, голые ноги и — самое главное — голая задница, уткнувшаяся в развороченный муравейник.

Вот это номер.

Стервец Стас Дремов, даже если он темнит, оказался прав на сто процентов: эстонские симфо-интеллектуалы просто млеют от неухоженных волос. Или Олев Киви при кажущемся здоровье подслеповат и забыл свои контактные линзы на краешке унитаза в гостиничном номере?..

За Бахом последовали указанные в программке товарищи. Воспаленные глаза эстонца подстерегали меня за каждым поворотом музыкальной темы. Устав от домогательств, я занавесилась ресницами и молила только об одном: пусть скорее закончится это бесконечно-паточное, как цыганские козинаки, отделение.

Хвала всевышнему, отделение закончилось еще до того, как я успела состариться, потерять всякую сексуальную привлекательность и купить себе вставную челюсть. И я была первой, кто выскочил из зала, едва не сбив сомлевшую продавщицу компакт-дисков.

А теперь прочь отсюда! Только под страхом гильотинирования я еще когда-нибудь войду под своды этого бога-в-душу-мать храма искусств.

…На улице перед филармонией я сразу же увидела Стаса.

Стас угрожающе улыбнулся и ухватил меня за рукав.

— Куда направляешься, голубка Варенька?

— Вот… Решила подышать… — проблеяла я. — Слишком много впечатлений для моего неокрепшего организма.

— А я было подумал, что ты бежать решила. — Он видел меня насквозь, мой идейный сутенер. Прикидываться бесполезно.

— Если честно, то от классики у меня может развиться ложная беременность. Будь милосерден, Стасевич!

Договорить я не успела: он уже тащил меня к своему покопанному джипу. Водрузившись на пассажирском сиденье, я вытащила сигарету и вопросительно посмотрела на Стаса. Но он даже не подумал поднести мне зажигалку, напротив, отобрал всю пачку и без сожаления выкинул ее в окно.

— О куреве придется забыть, детка. Хотя бы на период токования с клиентом. Курящих женщин он на дух не переносит.

— Ты-то откуда знаешь? — Я с сожалением посмотрела на бедненькую пачку «Vogue», нашедшую последний приют в луже.

— Знаю, — продолжал темнить Стас. — Возьми-ка вот это.

Он протянул мне не к ночи помянутые контактные линзы.

— Спасибо, но боюсь, что со зрением у меня все в порядке.

— Возьми. Знаешь, как надевать?

— Видела в мексиканском сериале, — огрызнулась я, но линзы все-таки нацепила.

К нерезкой и тотчас же сгинувшей боли я оказалась готова: потерявшим девственность на повторную дефлорацию глубоко начихать.

— Ну, как? — поинтересовался Стас.

— Как-как… Об косяк, инквизитор.

Я полезла в сумочку, достала зеркальце и воззрилась на себя: глаза, предательски отказавшиеся от родной светло-зеленой гаммы, стали карими.

— Кивиха, — я прозорливо цыкнула зубом.

— Алла Кодрина, — поправил меня Стас. — Фамилию мужа она не брала.

— Очень мудро с ее стороны, — я кокетливо улыбнулась патрону. — Ну что, похожа я на почившую нимфу?

— Не очень, — Стас был самокритичен. — Но общий абрис сойдет. Он должен клюнуть.

Я едва удержалась от того, чтобы не рассказать ему о гипотетических притязаниях виолончелиста в первом отделении, но вовремя промолчала. Не стоит обнадеживать Стасевича раньше времени.

— Что будем делать? — Перспектива возвращения под своды филармонического зала меня не прельщала.

— Второе отделение, — напомнил Стас.

— Уже началось. Так что в зал меня не пустят.

— Черт с тобой. Сделаем так: я подброшу тебя в «Европу», он объявится там часа через полтора. Дальше действуй по обстоятельствам. И помни, обедать вы должны вместе.

…В «Европе» для меня был заказан столик. Стас самолично проводил меня к нему, поцеловал руку, шепнул очаровательную непристойность и испарился. Я осталась одна в чарующем обществе испанского муската «Миральва». Вино тоже было выбрано по настоянию Стаса. Откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза, я вертела перстень на пальце и повторяла про себя последние Стасовы наставления: ног не раздвигать, губы не облизывать, призывно не смотреть, водки не требовать, на колени не садиться, ремней не расстегивать и о таксе не заикаться.

Не задание, а куличики на Пасху. В ближайшие же выходные отправлюсь на Смоленку к Ксении Блаженной и преставлюсь свечечками.

Олев Киви появился в ресторанном зале, когда я уже приговорила винишко и с упоением разглядывала матрону за соседним столиком. На старой мочалистой бизнес-вумен был очаровательный костюмчик, гармонировавший с чем угодно, только не с ее морщинистой, вытянутой, как у пристяжной лошади, шеей. Я даже зарисовала фасончик на салфетке и теперь обдумывала, во сколько мне обойдется пошив такой миленькой вещицы.

Именно за этим благородным занятием застали меня проголодавшийся эстонец-виолончелист и свора его прихлебателей. Они оккупировали столик в углу, недалеко от меня, и вся ресторанная шушера во главе с метрдотелем слетелась к ним, как воронье к падали.

Пусть терзают, подумала я, свято выполняя заповеди Стаса: никаких провоцирующих телодвижений.

И еще вина.

Вино появилось на моем столе спустя пять минут. А еще через пять минут ко мне подсел худосочный молодой человек с лицом законченного психопата.

— Позволите? — хрипло спросил он, ухватившись за край скатерти.

Только этого не хватало!

Я оценивающе посмотрела на его побелевшие пальцы: отодрать их от стола, во всяком случае в ближайшие полчаса, не представлялось никакой возможности.

— У кого лечимся? — сочувственно спросила я. Молодой человек дико скосил на меня глаза и вытащил из кармана визитку: «Петербургская Аномалия». Отдел расследований. Сергей Синенко. Спецкор».

С диагнозом все было ясно, и я тяжело вздохнула.

— Вы ведь тоже?.. — сглотнув слюну, прошептал Сергей Синенко.

— Что — тоже?

— Тоже за ним охотитесь?

— За кем?

— За эстонцем. За Олевом Киви.

От неожиданности я вздрогнула, но тут же взяла себя в руки: две древнейшие профессии постоянно сталкиваются лбами где угодно, даже здесь, в респектабельном зале «Европы».

— С чего вы взяли?

— Мне показалось…

— ???

— Уж слишком старательно вы на него не смотрите.

Я поморщилась: чего мне не хватает в жизни, так это доморощенных детективов.

— Не говорите глупостей, — осадила я зарвавшегося репортеришку.

Репортеришка заткнулся, но ненадолго.

— Простите, я не мог вас видеть раньше? Дурачина ты, дурачина, всех твоих жалких спецкоровских грошиков не хватит, чтобы увидеть меня. Даже в окне проезжающей машины, не говоря уже о какой-нибудь пикантной позе.

— Боюсь, что нет. — Я замаскировалась бокалом и сделала мелкий глоток.

— Мне нужно взять у него интервью, — не отставал он.

— Берите, — великодушно разрешила я. — Я-то здесь при чем?

— Все дело в том, что он не дает интервью. Уже год, с тех пор, как погибла его жена.

— Вот как?

— Только пресс-конференции. Тухляк на темы искусства…

Дело начинало принимать интересный оборот, и я решила поощрить тайного агента газеты «Петербургская Аномалия» Сергея Синенко.

— И что же с ней случилось?

Спецкор приоткрыл было пасть и тут же с лязганьем ее захлопнул: к нашему столику приближался Олев Киви.

— Он… идет… — апокалиптическим шепотом пробубнил Синенко.

Я и сама это видела: эстонец, сжимавший в руках бокал с красным вином, надвигался, как множественный оргазм у записной нимфоманки — неотвратимо, бесповоротно и стремительно.

Но тем не менее первой жертвой горячего эстонского парня оказалась вовсе не я, а несчастный затравленный спецкор.

— Я могу поговорить с вашей дамой? — обратился к нему Олев Киви.

— Да, конечно… — выдавил из себя мой неожиданный знакомый.

— Наедине. — О, эта артикуляция, подернутая легкой ленцой! Таллин, без сожаления оставленный четыре года назад, снова ухватился за меня узловатыми чухонскими пальцами.

— Конечно, конечно…

Синенко сполз со стула и неуверенной походкой направился к выходу. Я расставила локти (только локти, Стас, ничего криминального!) и принялась рассматривать Олева Киви.

Он был неплох, совсем неплох, с таким можно завалиться в койку без предварительной оплаты: тяжелая челюсть и легкие губы, брови в цвет глаз и глаза в цвет волос — именно так выглядят дюны под сентябрьским солнцем. И не где-нибудь в загаженной яхтами Пирите, а на заповедных островах с длинными окончаниями.

На этих островах я никогда не была.

Эстонец тоже не остался в долгу: он жадно ощупывал мое лицо сузившимися зрачками, он все еще не знал, в каком море бросить якорь и в какой бухте сойти на берег.

Пауза затягивалась и становилась почти неприличной. И я наконец-то решилась помочь этому горе-мореплавателю.

— Слушаю вас.

Вместо ответа он уставился на этикетку на вине, и кадык его предательски дрогнул.

— Это ведь случайность, правда? Вы выбрали вино наугад? — Его мягкий голос умолял меня, подсказывал ответ, подталкивал к безопасной колее.

Но на колею, сдобренную худосочным эстонским черноземом, я была не согласна.

— Это только любовников выбирают наугад. И презервативы в аптеке, — не удержалась от сарказма я. — А к винам привыкают.

Олев Киви сморщился и поерзал на стуле, как какой-нибудь отставной майор-геморройник.

— Да, я понимаю… Простите за бестактный вопрос.

— Выпьете со мной? — Черт возьми, мой огрубевший в постельных баталиях рот явно доминировал над мозгами. Я форсировала события, а это вряд ли понравится Стасу.

Эстонец захлопал коровьими ресницами и надолго замолчал. Молчание зависло над его недопитым бокалом с красным вином, над моим бокалом с «Миральвой» и над целомудренными дольками лимона в блюдце. Только спустя минуту виолончелист решился. Он выплеснул остатки красного в соусник и потянулся к моей бутылке.

Теперь мы были на равных — оба с мускатом в руках.

— Как вас зовут? — он испытующе посмотрел на меня.

— Варя. Варвара. Некоторые зовут меня Барбара, это тоже не воспрещается. — Имя «Барбара» предпочитали все прошедшие через мои руки иностранцы и один отечественный бизнесменчик, большой любитель долгоиграющей «Санта-Барбары».

— Мне нравятся русские имена, — Киви перевел дух и как будто успокоился. — За вас, Варя.

Русские имена, кто бы мог подумать!

Мы чокнулись и молодецки заглотнули мускат. Чертова «Миральва» была мне также безразлична, как и воинственная мужская анатомия: тело и тело, вино и вино, одно из тысяч, — но Олев Киви!.. Он устроил из пошленького первого тоста настоящий ритуал! Вначале он пил медленно, маленькими глотками, прислушиваясь к себе. А потом, не ввдержав, опрокинул в себя остатки муската. Как будто бежал изо всех сил к своему прошлому.

Бежал и боялся опоздать.

Отставив пустой бокал, он откинулся на спинку кресла и снова принялся пожирать меня глазами, — как и тогда, в филармонии. Вот тут-то я и поняла, что его блеклые эстонские очи вступили в явное противоречие с его таким же блеклым умишком: «jaa, jaa, jaa» [6], — нашептывали очи, «mitte, mitte, mitte» [7], — настаивал умишко.

«Нет. Этого не может быть».

Необычайным усилием воли Олев Киви шуганул распоясавшийся организм. И снова обратился ко мне.

— Я видел вас в филармонии сегодня, — пролепетал он. — Ведь это были вы?

— Неужели вы в состоянии рассматривать зал во время концерта? — уклонилась от прямого ответа я.

— Все не так… — он пощелкал пальцами, подбирая выражение. — Я увидел вас, потому что… потому что хотел увидеть…

Не закончив, он снова потянулся к спасительной «Миральве» (заказанной, между прочим, на наши со Стасом денежки) и снова опрокинул в себя бокал.

— То место, на котором вы сидели…

— Я всегда заказываю билеты именно на него, — я понимала подвыпившего виолончелиста с полуслова. Стас мог быть мной доволен.

— Maania [8], — жалобно пробормотал он. Полностью с тобой согласна, дорогой мой.

— Вы что-то сказали? — участливо спросила я и положила руку ему на рукав.

Перстень, болтавшийся у меня на пальце, по-змеиному изогнулся и выскочил — камнем на поверхность. Симпатичным, но самым обыкновенным камнем, хрестоматийным и не слишком чистым изумрудиком, к тому же довольно небрежно ограненным. Но его чудесное возникновение произвело фурор. Даже известие о штурме таллинской ратуши русским спецназом (куда только смотрит НАТО?!!) было бы встречено эстонцем с меньшим волнением. Он совсем непочтительно перехватил мою руку и едва не сорвал перстень. Воздуха ему явно не хватало.

— Откуда это у вас? — Киви едва шевелил посиневшими губами.

— Семейная реликвия, — я четко следовала дремовским инструкциям. — Подарок матери. Отпустите, пожалуйста. Вы делаете мне больно…

Его отчаянные, ополоумевшие пальцы слегка ослабили хватку.

— Maania, — снова повторил он. — Как вас зовут, вы сказали?

— Варвара. Варя.

Совсем не то, что он жаждал услышать.

— Это не может быть семейной реликвией, Варя. Не вашей, во всяком случае… Этот перстень я подарил своей жене.

Он осекся и перевел взгляд с моей руки на свою. Я последовала примеру виолончелиста. На его мизинце ловко сидел перстень. Не такой же (перстень был мужским), но очень похожий. Во всяком случае, камни казались почти идентичными.

— Ей хотелось, чтобы мы всегда помнили друг о друге. — Киви понял, куда именно я смотрю.

Теперь уже мне не хватало воздуха. Жучара Стасевич подложил мне свинью, теперь я знала это наверняка. Свинью с гарниром из индийской мелодрамы. Сейчас этот виолончельных дел мастер начнет призывать на помощь ожиревшее ресторанное секьюрити. И клясться государственным флагом Эстонии, что я воровка и стянула перстенек у его жены, прибегнув к эксгумации трупа. Нетрудно предположить, что за этим последует…

— Отпустите… Если вы не прекратите, я позову метрдотеля, — отчаянно труся, прошипела я. И, помолчав, добавила:

— Сумасшедший…

Слава богу, моя последняя реплика подействовала на него отрезвляюще. Эстонец обмяк, отстранился и закрыл лицо руками.

Бедняжка.

— Vabastama… Простите… Простите меня, ради бога… Не знаю, что на меня нашло… Простите…

Он извинялся бы так до второго пришествия, хлюпая носом и перескакивая с языка на язык, — и я решила осадить его.

— Все в порядке, Олев… — я впервые назвала его по имени.

— Вы знаете мое имя? — он поднял голову и посмотрел на меня со жгучим недоверчивым интересом.

Фильтруй базар, старуха. Так и завалиться недолго.

— Ну, конечно. Виолончель — мой любимый инструмент. Я не пропускаю ни одного концерта. — Господи, прости мне эту ложь!..

За угловым столиком, где расположилась команда Киви, уже началось брожение: виолончельные клевреты отчаянно семафорили своему патрону, призывно стучали вилками, фужерами и кольцами для салфеток — и даже уронили стул. А спустя минуту выделили парламентера для переговоров с отбившейся от рук знаменитостью. Парламентер — плюгавый мужичонка с покатыми плечиками (скрытый педик, не иначе) — приблизился к нам и что-то почтительно залопотал по-эстонски. Общий смысл речи сводился к следующему: «Олев, твою мать, мы все тебя ждем, твою мать, в конце концов, это просто неприлично, твою мать, заставлять ждать такое количество людей, твою мать, и сидеть за одним столом с этой русской шлюхой, твою мать».

Я послала белобрысому молевидному педику благодарный взгляд: история с обольщением Олева Киви нравилась мне все меньше и меньше, даже обещанная Стасом прибавка к жалованью не делала ее привлекательной. В конце концов, мне вполне хватает моих комиссионных, а на крайний случай всегда можно устроиться кондуктором в трамвайный парк. Все лучше, чем дергать за конечности скелетов в шкафу истеричного эстонца и разгребать за ним окаменевшее дерьмо. Тем более что в нашей семье уже есть один специалист по дерьму.

Если сейчас виолончелист встанет и уйдет, я буду считать это лучшим порно-эскортом в своей жизни.

Так что извини, Стасевич.

Но чертов Киви не встал и не ушел. Напротив, он вылил на педрилу-парламентера целый поток бесполых эстонских ругательств и подкрепил их смачным русским матерком. Я даже мысленно зааплодировала такой экстравагантности: молодцы чухонцы, хоть чему-то научились у Большого Брата!..

Педик ретировался, оставив после себя запах селедки в молочном соусе; он сдался. Но я, в отличие от него, сдаваться не собиралась.

— Кажется, ваши друзья недовольны…

— Не обращайте внимания… Варя, — он выговорил мое имя осторожно и ласково, привыкая к новому для него сочетанию букв.

— Мне тоже пора.

— Вы уходите? — Голос его задрожал, как виолончельная струна в финале сюиты № 1 соль мажор И. С. Баха. Задрожал и сорвался.

Бедняжка, в который раз подумала я.

— Да, — я привстала, демонстрируя серьезность намерений. — И спасибо за концерт, Олев. Вы были великолепны… Как всегда.

— Но… Вы ведь ушли после первого отделения.

Так, значит, ты следил за мной? Хорошенькое дельце.

Я в очередной раз поймала себя на мысли о том, что Стас знал, что делает, когда расставлял силки: ловля на живца, вот как это называется.

— Вы ведь ушли, — продолжал настаивать эстонец. — Почему вы ушли?

— И того, что я услышала, было достаточно, — ляпнула я первое, что пришло в голову. — Ваша музыка разрывает мне сердце.

Мое насквозь лживое, да еще приправленное подобострастной лестью объяснение было шито белыми нитками, но Олев Киви с готовностью клюнул на него. И не выказал никакого желания расстаться со мной.

— Вам нравится виолончель?

Я внутренне содрогнулась, но сумела взять себя в руки:

— Мне кажется, в этом инструменте заключена душа создателя. — Господи, откуда эти тексты? Моментально перебрав в уме всех своих клиентов, я остановилась на сидящем в Крестах Лешике, и происхождение фразы моментально прояснилось.

«Мне кажется, в этом инструменте заключена душа Создателя», — именно так высокопарно Лешик отзывался о своем члене.

Но Олев Киви знать не знал бедолагу Лешика, а тем более его член, — и посему челюсть его благодарно отвисла: он оценил красоту формулировки.

— Я не могу вас отпустить… Вот так просто…

— Мне пора, Олев. Мне правда пора…

Я поднялась, пресекая дальнейшую дискуссию, и поплыла к выходу, профессионально покачивая бедрами. Олев Киви по-настоящему испугал меня: безобидное интеллектуальное болотце, в чреве которого нет и не будет спасения. Следовательно, задача номер один: унести ноги. Унести ноги и спихнуть неудачу с Олевом на форс-мажорные обстоятельства.

Покинув ресторанный зал, я облегченно вздохнула и направилась в женский туалет. Но особенно рассиживаться на отдающем гинекологической стерильностью унитазе не пришлось: в дверь робко постучали.

— Кто там? — глупо спросила я и на всякий случай подтянула колготки.

— Я, — вкрадчивый голос принадлежал мужчине. Но не Олеву Киви, это точно.

— Это дамская комната, уважаемый. — Мой голос предательски дрогнул.

— Нужно поговорить.

Я с чувством спустила воду и распахнула дверь. И едва не зашибла криминального репортера Сергея Синенко.

— Какого черта? — Я даже не удивилась его появлению в женском туалете; в поисках материала для своих подметных статеек он влез бы куда угодно, даже в доменную печь. Что уж говорить об отхожем месте — так, легкая разминка в стиле «диско».

Юродивый от журналистики смотрел на меня умоляющими глазами.

— Вы разговаривали с виолончелистом, я видел.

— Ну и что?

— Познакомьте меня с ним… Редакция оплатит ваши услуги.

— Сколько? — по-мясницки грубо подошла к вопросу я.

— А сколько нужно?

Я с трудом подавила в себе желание назвать сумму и автоматически перейти в разряд обслуги желтой газетенки. Кем-кем, а шлюхой от масс-медиа мне быть еще не приходилось.

— Пустой разговор, Сергуня, — я потрепала журналюгу по впалой обросшей щеке. — И покинь помещение, пожалуйста. Иначе донесу на тебя, как на извращенца.

Но даже на этом Сергуня не успокоился. Он заговорщицки закатил глаза и всучил мне свою потрепанную визитку.

— На всякий случай… Если передумаете. Я по привычке сунула визитку в декольте платья имени Аллы Кодриной и двинулась к выходу. Синенко едва поспевал со мной.

— Мы хорошо платим за конфиденциальную информацию, — продолжал увещевать он.

— На здоровье.

— У вас с ним близкие отношения? — неожиданно озарило Синенко, и вот тут-то я начала беспокоиться по-настоящему.

Ошибкой было уже то, что я заговорила с этим хмырем. Нет никаких гарантий, что завтра его клоачное издание не выйдет с моей физиономией на первой странице.

Я так и представила себе огромный заголовок: «В постели с виолончелью».

Я оторвалась от репортера и почти коснулась спасительной ручки двери.

— Эй, — крикнул он. — Подождите! Вы что-то потеряли…

Черт меня дернул обернуться — и Синенко щелкнул фотоаппаратом. Старый, но безотказно действующий трюк. Попалась.

Я приблизилась к изобретательному Сергуне с самой очаровательной улыбкой, на которую только была способна, — и с ходу врезала ему по яйцам. Но это был лишь утешительный приз: хорошо тренированный журналистский пах стойко перенес удар. На ногах Синенко удержался, контроля над собой не потерял, и фотоаппарат остался вне зоны моей досягаемости.

— Ублюдок, — сказала я. Впрочем, без всякого осуждения.

— Сука, — не остался в долгу репортер, а потом почтительно добавил:

— Надеюсь на дальнейшее сотрудничество…

Я хлопнула дверью, рысью пробежала по холлу и спустя минуту оказалась на улице. Вышколенный швейцар тут же распахнул передо мной дверцу такси. Я плюхнулась на заднее сиденье и перевела дух. Вечер удался, ничего не скажешь.

Шофер, здоровенный детина, тронул машину с места.

— Улица Верности, — запоздало пискнула я. И тотчас же задрожала всем телом. В углу салона, сжавшись в комок, сидел Олев Киви. Я зажмурилась, досчитала до десяти и снова открыла глаза: сначала один, а потом другой. Но Олев Киви не исчез, наоборот, выдвинулся из тени и теперь нависал надо мной, как ночной кошмар.

— Простите, — голос его звучал глухо. И мольбы о прощении было в нем меньше всего.

— Что это значит? — Я сдвинула колени: ни дать ни взять целомудренная разрядница из секции по настольному теннису.

— Я не смог… Я хотел отпустить вас… Но не смог.

— Остановите машину.

— Выслушайте меня… Варя.

— Остановите машину. Или вы хотите, чтобы я выпрыгнула на ходу?

Сцена была та еще — невинная крошка и коварный соблазнитель. И я подумала — да-а…

Черт возьми, игра в целибат иногда может увлечь, даже если ты шлюха со стажем и на тебе клеймо негде ставить.

Олев Киви слегка кивнул головой, и шофер ударил по тормозам.

— Чего вы от меня хотите? — спросила я.

— Я…я не знаю…

Не очень умно, но, во всяком случае, честно.

Он действительно не знал, что делать с женщиной, так живо напомнившей ему покойную жену. Должно быть, у Стаса завелись неплохие информаторы, и все было неслучайным: ряд и место в филармонии, мускат «Миральва», нелепое платье и такая же нелепая стрижка.

И перстень.

Интересно, как к Стасу попал перстень? И зачем ему виолончелист, даже с мировым именем?

Я тряхнула головой и заставила себя не думать об этом: в конце концов, это его, Стаса, дела. В каждой избушке свои погремушки.

Пока я в нерешительности терзала приоткрытую дверцу, Олев Киви успел достать фляжку с каким-то (очевидно, достаточно крепким) спиртным и влить в себя ее содержимое. Это придало ему дополнительные силы, и он снова принялся увещевать меня.

— Вы должны поехать со мной.

— Должна?

— Ну, я прошу вас… Рашп!.. [9]

Олев Киви снова посмотрел на меня — и заплакал. Вполне интернациональными слезами.

— Хорошо, — наконец-то сдалась я. Радуйся, подлец Стасевич. Все движется именно в том русле, которое ты предварительно проложил.

Машина сорвалась с места, и я закрыла глаза: будь что будет, не убьет же он меня, в самом деле. А все остальное, включая некоторые — исправленные и дополненные — разделы из «Практического пособия по сексу», я уже проходила.

* * *

Маэстро Олева Киви, дипломанта, лауреата и почетного члена расплодившихся по всему миру Академий, принимали в Питере по высшему разряду. Я поняла это сразу, как только наше такси оказалось под сенью Крестовского с его чрезмерно пышными особнячками «слуг народа» и совершенно чрезмерным обилием видеокамер слежения.

Я была слишком невразумительной шлюхой, чтобы посещать подобные места, а другой шанс мне вряд ли представится. Так что выше голову, Варвара Сулейменова, во всем можно найти положительные стороны.

За то время, что мы добирались до непритязательного караван-сарая для VIP-персон, Олев Киви успел четыре раза поговорить по мобильнику: на приличном английском, ломаном французском и совсем уж непотребном итальянском… Последний звонок, в отличие от предыдущих, был сделан самим Киви. Разговор шел на эстонском — на том самом эстонском, жалкие осколки которого я тщетно пыталась забыть. Виолончелист договаривался о свидании — возможно, романтическом: Осло, «Королева Реджина», номер 217. Потом последовало препирательство относительно даты, и Киви и его собеседница сошлись на седьмом июля.

Седьмое июля. Седьмое, а сегодня четвертое. Через два дня он будет в Осло, сукин сын. А я останусь здесь — с занудой Стасом и прибавкой к жалованью, если повезет.

Черт знает почему, но я почувствовала себя уязвленной: верх неприличия лапать глазами одну женщину и при этом ворковать с другой. Напрочь выбросив из головы дремовские инструкции, я закинула ногу на ногу, потянулась к фляжке, лежащей на сиденье между нами, и сделала большой глоток.

Виски. И совсем неплохое.

Киви сунул мобильник в карман и снова уставился на меня. А потом попросил таксиста остановиться. Я насторожилась: неужели он почуял подвох в моих профессионально-непристойных коленях и моментально вычислил даму полусвета? Сейчас выкинет меня из машины или, того хуже, потребует справку от венеролога… Но ничего подобного не произошло, напротив, он сам покинул салон и вернулся спустя пять минут с шампанским и розами — самый банальный ход, который только можно было придумать. Шампанское я ненавидела еще со времен начала моей трудовой деятельности в Таллине. Тогда налакавшиеся вусмерть клиенты обливали им постели, пупки и нижнее белье, полагая (кретины!), что это очень эротично. А розы…

Розы были слишком недолговечны, чтобы испытывать к ним какое-то чувство. И потом, на фотографии покойная жена Киви тоже была изображена с розой в руках.

Так что понятно, кому на самом деле предназначаются и выпивка, и цветочки: задрав портки, Олев Киви горит желанием дважды войти в одну и ту же реку…

— Это вам, — с придыханием сказал он и протянул мне увесистый букет.

Ясен перец, мне; не матерому же шоферюге, в самом деле! И шампанское тоже: придется пить его из горла, если Олев Киви заранее не запасся фужерами.

…Никаких фужеров, естественно, не было и в помине. А кончилось все тем, что эстонец сорвал пробку и залил пеной мое красное платье. Я даже не успела отреагировать на эту гусарскую выходку — и все потому, что он тотчас же приклеился ладонями к мокрой ткани, потом перешел на колени, бедра и живот. Бессвязные извинения сменил такой же бессвязный лепет о невозможности, нереальности всего происходящего.

Кажется, он назвал меня Аллой.

…Отрезвление пришло сразу же, как только машина остановилась возле высокой ограды, за которой прятался от собачников, эксгибиционистов и прочей шушеры шикарный гостиничный особняк. Киви тряхнул выцветшими волосами, не глядя расплатился с шофером и помог мне вылезти из такси.

— Что дальше? — спросила я.

— Я испортил вам платье, — покаялся чертов виолончелист. Это прозвучало как: «Я испортил вам вечер и собираюсь испортить жизнь». — Я хотел бы загладить вину.

Интересно, каким способом? Наверняка старым дедовским: неприхотливая хуторская случка под сенью футляра от виолончели. Но в конце концов, именно за это мне и платят.

— Поднимемся ко мне. — Голос бедняги Олева слегка подрагивал, он все еще боялся, что я развернусь и уйду, дурачок. — Вам нужно хотя бы обсохнуть.

…Его номер располагался на третьем этаже: почти президентские апартаменты, несколько дежурных филармонических корзин с такими же дежурными цветами (издержки профессии), несколько дорожных баулов из дорогой кожи (за любую из этих умопомрачительных вещиц я готова была расплатиться натурой, не сходя с места); пачка каких-то приглашений на столе и его орудие труда — прямо посередине комнаты.

При виде этой непомерно раздувшейся от гордости скрипки-переростка я зябко повела плечами: наверняка Киви предложит мне прослушать что-нибудь из его репертуара, перед тем как затащить меня в койку.

Наверняка.

Так впоследствии и произошло, но начал он не с этого.

— Хотите есть? — спросил Киви.

— Для начала я хотела бы вымыться, — залитое шампанским платье липло к ногам и создавало определенные неудобства.

— Да-да, конечно…

Он проводил меня к дверям ванной и почтительно распахнул их передо мной.

— Прошу. Все полотенца чистые…

К чему, к чему, а к гостиничным номерам мне было не привыкать: я захлопнула дверь и задвинула щеколду. И пустила воду.

На то, чтобы смыть с себя страстные остатки шампанского, ушло три минуты. Потом, проклиная все на свете, я застирала подол и облачилась в толстый махровый халат, висевший на вешалке. Эта фирменная гостиничная тряпица, помимо всего прочего, должна спровоцировать хобот Олева: женщина в мужском халате — это всегда намек на интимно-доверительные отношения. И на саму собой разумеющуюся близость.

Но когда я вернулась в гостиную в этом чертовом халате, Олев Киви заметно огорчился.

— Вы сняли платье? — глупо спросил он. Нет, дорогуша, я должна была снова его напялить и торчать в мокрой тряпке только потому, что ее фасон когда-то так понравился твоей жене!

— Оно должно высохнуть, — с трудом подавив в себе раздражение, сказала я.

— Да, конечно… Я не подумал. Я заказал в номер фрукты и шампанское.

— Замечательно. — Ничего замечательного в этом не было.

Олев устроился в кресле, а я напротив него. Теперь я сидела спиной к окну и была почти недосягаемой для бесстрастного, мерцающего света белой ночи.

А о другом свете не могло быть и речи: Олев Киви не очень-то жаждал видеть мое лицо.

Несколько минут мы просидели в полном молчании.

— Итак? — подхлестнула я притихшего эстонца. — Вы наконец объясните мне, что происходит?

— Боюсь, что у меня не получится сразу… Я… Я не так хорошо говорю по-русски…

Бог с тобой, золотая рыбка, все вы прекрасно знаете Русский и без запинки лопочете на нем, когда вам это выгодно.

— Ничего. Я пойму.

— У вас карие глаза, правда?

Контактные линзы, так будет точнее. Контактные линзы, вставленные специально для тебя.

— Это имеет какое-то значение?

— Нет… но…

Давай, Олев, давай! Чем быстрее ты надудишь мне в уши историю своей жены, тем лучше: мы вместе погрустим о ее трагической судьбе и спокойно перейдем к постельным развлечениям.

— У моей жены тоже были карие глаза, — решился наконец Олев. — И она тоже была русской.

— Почему «была»? — Я подняла брови. — Она вас оставила?

— Оставила. О, да. Оставила — это очень точное слово… Она умерла.

Я уже хотела было посочувствовать вдовду-бедолаге, когда в дверь тихонько постучали.

— Войдите! — Киви облегченно вздохнул: он явно обрадовался тому, что разговор о жене откладывается. Хотя бы на несколько минут.

Дверь почтительно приоткрылась, и в комнату вполз гостиничный бой, кативший перед собой столик с причиндалами для романтического ужина. Ничем не примечательная личность с порочными черными кудрями. Лицо боя тоже не вызывало никакого доверия: бегающие глазки, пористая кожа и выдающийся вперед подбородок. Начинающий трансвестит, сразу же определила я: наверняка тратит половину зарплаты на нижнее дамское белье и ходит в нем по дому, время от времени впадая в изнурительный онанизм.

Бой подхватил бутылку с шампанским и вопросительно посмотрел на Олева.

— Не сейчас, — осадил его эстонец. — Потом. Я сам открою.

Бой разочарованно вздохнул и переступил с ноги на ногу в ожидании чаевых. Но Киви не спешил обрадовать его побочным заработком: вот она, знаменитая эстонская бережливость, вступающая в противоречие с законами гостиничного жанра.

— Вы свободны.

Еще раз вздохнув, бой попятился к двери. Мы снова остались одни.

— Вы хотели рассказать… — снова приступила к допросу я.

— Чем вы занимаетесь, Варя?

Хороший вопрос.

Я назвала бы свой собственный род деятельности несколько м-м… однобоким, но те возможности, которые он предоставлял!.. Измочаленные постоянной борьбой с конкурентами бизнесмены (основной контингент таллинского периода) не всегда были хорошими любовниками, но всегда не прочь поговорить. Так что я имела довольно сносное представление о: а) цветных металлах; б) операциях на фондовых биржах; в) циклах алюминиевого производства; г) утилизации ядерных отходов.

Но вся эта крупнокалиберная мутотень плохо вязалась с виолончелистом Олевом Киви. Другое дело — моя нынешняя работа у Стаса: я поднаторела на плохо выбритом рок-н-ролле и его таких же плохо выбритых, полузабытых исполнителях. И слово «промоушен» уже не вызывало у меня судорог.

— Так чем вы занимаетесь?

— Я работаю в шоу-бизнесе… В продюсерской компании. — Я едва не прокололась и не назвала фирму Стаса, но тут же прикусила язык.

— Очень интересно…

Ничего интересного в этом нет, уж поверь мне. Особенно если учесть, что импортные старички уже давно вышли в тираж как сексуальные партнеры и к тому же редко чистят зубы по утрам.

Олев, полностью проигнорировав принесенное шампанское, приложился к своей долгоиграющей фляжке. И снова воззрился на меня.

— Значит, вы устраиваете гастроли?

— Да. Поп — и рок-команды… Не могу сказать, чтобы это меня слишком уж вдохновляло…

— А классика? — Киви самодовольно раздул щеки.

— Классика — это отдушина. Единственная, — вдохновенно соврала я. Ответа не последовало, и разговор на профессиональные темы увял сам собой.

Виолончелист встал, побрел к окну (якобы задвинуть шторы. Или раздвинуть их пошире — бог его знает). И оказался в опасной близости от меня. И спустя несколько мгновений я почувствовала его легкие пальцы, коснувшиеся моих волос.

Начинается.

Но Олев Киви не вышел за рамки приличий: он терся у моих волос, как старый алкаш отирается у пивного ларька — в надежде, что ему перепадет пустая бутылка. Именно так. Надежда — вот что он хотел получить любой ценой. А мои измочаленные в угоду Алле Кодриной волосы эту надежду давали. Я прикрыла глаза и приготовилась к дальнейшему развитию событий.

— Armastatud… [10] О… Tutarlaps… [11] — наконец-то разродился горячий эстонский парень.

Прямо скажем, никакой «tutariaps» я не была. «Plika» [12] — вот это мне подходило. Но Олеву Киви было глубоко плевать на этот совершенно очевидный факт. И пока его занимают мои волосы, самое время подумать о его покойной жене. Ее личность интересовала меня все больше и больше. Как, имея такую непритязательную, такую тусклую внешность, ей удалось заарканить мировую знаменитость с довольно сносным экстерьером? Вариант чумовой любовницы я отбросила сразу: чумовые любовницы, как правило, страдают нимфоманией и готовы отдаваться всем и каждому даже в антисанитарных условиях. А игра на музыкальном инструменте предполагает определенную долю целомудрия.

Или главным козырем Аллы Кодриной была именно ее асексуальность? Она не отвлекала муженька от четырехструнной подружки и всегда была на подхвате с чашкой горячего шоколада. Но по таким маловыразительным преданным женам забываешь справить даже поминки, не говоря уже о том, чтобы помнить их спустя год.

А Олев Киви помнил. Ему и в голову не приходило забыть.

Неужели пресловутое родство душ, в которое я никогда не верила? Один шанс из тысячи?

Я поежилась. Но откуда обо всем этом узнал Стас?..

Перехватив руки Олева, я крепко сжала их запястья. Время, отпущенное мной на поощрение его безумств, закончилось. Он и сам понял это и снова разразился потоками извинений.

— Объясните мне, что происходит, Олев.

Киви отпрыгнул от меня с проворством блохи и метнулся в противоположный угол номера — за спасительной фляжкой.

— Хорошо… Когда я увидел вас сегодня… Вы сидели на том месте, где обычно сидела моя жена. Не рядом, не через кресло… Вы сидели именно там, где я впервые увидел ее… Три года назад.

Совсем нетрудно было это предположить, Олев Киви. В ожидании развития сюжета я наблюдала за его глоткой, всасывающей виски: кадык эстонца ходил, как поршень, а мокрый подбородок слегка подрагивал.

— И ваше платье… Это ее любимый цвет. Красный… И фасон, мысленно добавила я.

— Мне показалось… Мне показалось, что это она. А потом, когда я увидел вас в ресторане… Вы пили ее любимое вино…

— Простите… Я не знала. Но если бы знала — заказала бы себе что-нибудь другое. — Я была сама оскорбленная невинность.

— Вы не так меня поняли… Вы любили когда-нибудь? По-настоящему?

По-настоящему я любила только брюссельскую капусту, культпоходы по магазинам и духи «Aqua di Gio» и потому сочла за лучшее промолчать.

— Когда любишь по-настоящему, невозможно смириться с потерей, — забубнил эстонец. — И ты обречен на вечные поиски… И тебя всегда будет преследовать мысль, что ты просто опоздал на встречу и что тебя все еще ждут… В маленьком кафе… Где-нибудь на углу улицы Раху…

Эк куда тебя занесло, Олев Киви! Знавала я это кафе на улице Раху, самая обыкновенная забегаловка с выпечкой, тем более что кофе лучше всего варят в Старом городе… Похоже, ты видишь только то, что хочешь увидеть.

— Отчего она умерла? Ваша жена?

— Несчастный случай.

Ну конечно, в высоколобых исполнительских сообществах все умирают естественной смертью или, в крайнем случае, становятся жертвами автокатастроф.

— Сочувствую… Когда это произошло?

— Год назад… И ничего, кроме ярости. Она оставила меня, она подло меня оставила…

Если ты так убиваешься, то почему тебе не последовать за ней?

Олев Киви смотрел на меня остекленевшими глазами: он здорово набрался.

— Четыре месяца я не подходил к инструменту… И год не был в Петербурге… А я люблю этот город. Очень люблю. Это ее город. Вы понимаете?

— Да, конечно.

— И вот я приезжаю сюда спустя столько времени… Чтобы увидеть вас… Чтобы снова увидеть ее… Это не может быть простым совпадением…

Еще как не может! Давай, Олев, давай!

Я снова завертела на пальце злополучный перстень, и Олев Киви окончательно съехал с катушек.

— Зачем ты ушла, Алла? Зачем ты ушла от меня? — запричитал он.

Пора брать инициативу в свои руки.

Я сползла с кресла, вплотную приблизилась к эстонцу и обхватила его массивную голову. Но дальше дело не пошло: Киви засопел и отстранился от меня. Очевидно, его покойная жена была не такой прыткой.

— Простите, — теперь пришла моя очередь извиняться. — Сама не знаю, как это получилось.

— Это я во всем виноват… Я не должен был…

— Скажите, у вас не было женщины? С тех пор, как умерла ваша жена? — приступила к обычным терапевтическим процедурам я.

Он посмотрел на меня, как на идиотку, осквернившую его фамильный погост.

— Никогда, никогда и ни с кем у меня не будет такой близости… Никогда,

Все понятно, обычный параноидальный бред, который импотенты-трудоголики выдают за трах в астрале. Я подошла к столику с фруктами, выбрала самое большое яблоко и с вызовом хрустнула им. Пропади ты пропадом, Олев Киви. И ты, Стас Дремов, вместе с ним. Судя по всему, оба вы садомазохисты, мальчики, а мне вовсе не улыбается, чтобы кто-то ставил раком еще и мою душу…

— Уходите! — неожиданно трезвым голосом отчеканил эстонец.

Я пожала плечами и направилась к ванной. Платье так и не высохло, но какое это теперь имеет значение? Я швырнула халат на стерильный кафель и переоделась. И тихонько прошла к двери.

Прощай, Олев Киви! Прощай, засранец!

Он догнал меня в три прыжка и ухватил за плечи:

— Я несу чушь… Я не имею права вас отпускать…

О боже, дрочилово продолжается и, судя по всему, только набирает обороты. Если в конце этой ночи я еще буду в состоянии соображать, то обязательно потребую у Стаса увеличения гонорара… Олев Киви снова водрузил меня в кресло и по-собачьи заглянул в глаза.

— Я хочу сыграть вам одну вещь… Ту, которую она любила больше всего.

Увеличение гонорара — и как минимум в два раза! Я кивнула головой: валяй. Но Олеву Киви даже не требовалось мое согласие. Он устроился на стуле, придвинул к себе чертову бандуру, наклонил голову и закатил глаза. А потом провел смычком по струнам. Пригорюнившись и подперев голову рукой, я стоически выслушала весь джентльменский набор звуков: это была абсолютно противопоказанная мне смесь завываний ветра, скрипа тележных колес, хлопанья ставен и мяуканья котов в подворотнях. Непередаваемый колорит раннего эстонского вечера в конце марта!

«Мартовские тени», — вспомнила я надпись на фотографии Аллы Кодриной. И не в этой ли тоскливой музыке кроется истинная причина ее смерти? Я бы ничуть не удивилась.

Пока Олев Киви вдохновенно водил смычком по струнам, я успела позавидовать недоеденному мной яблоку, неоткрытой бутылке шампанского, цветам в корзинах и начищенным ботинками самого Олева: в отличие от меня, ушей у них не было. Наконец он судорожно вздохнул, посмотрел на меня и опустил смычок. Какое облегчение!

— Божественно! — Я даже нашла в себе силы пару раз хлопнуть в ладоши.

— Вам правда понравилось?

— Вы еще спрашиваете….

— Это мое собственное сочинение, — скромный автор выпятил подбородок. — Сонатина для виолончели соло.

Исполнял бы ты лучше Баха, честное слово!

— Я не играл эту вещь год, — он недоверчиво посмотрел на свои руки. — Только она слышала ее… Она, и теперь вы.

— Я тронута…

Стоило мне произнести эту фразу, как Олев Киви осторожно отставил инструмент, сделал еще один (контрольный) глоток виски… и накинулся на меня, как ненормальный. Да, никто не переубедит меня в том, что есть незаменимые женщины… А одноразовые мы шлюхи или многоразовые матери семейств — какое это, в сущности, имеет значение?..

Олев Киви оказался довольно необычным любовником, если, конечно, подходить к нему со стандартными мерками. Во-первых, он добросовестно облизал каждый уголок моего тела. Во-вторых, он спотыкался губами на каждой выпуклости и на каждой впадине, он как будто прислушивался к себе, к своим ощущениям, к своим воспоминаниям. И ничего не помнил, ничего не ощущал. И ничего не слышал, горе-прелюбодей! Несколько раз я порывалась взять инициативу на себя, но, вспомнив об инструкциях Стаса, махнула рукой: делай что хочешь! Закрыв глаза, я вспомнила старую бизнес-лошадь из «Европы» и ее умопомрачительное платье, фасон которого зарисовала на салфетке, — вот что я вожделела сейчас больше всего! А если прибавить к нему золотую цепочку, подаренную Лешиком перед самой посадкой в Кресты, — то флер разнузданной непорочности мне обеспечен.

Пока я рассуждала о непорочности, Олев Киви сбросил с себя остатки одежды и вытянулся рядом. И затих. Никаких суетливых презервативов, никаких копий наперевес. Все это выглядело довольно странно — если учесть, что у него вот уже год не было женщины. О, если бы не Стас с его монастырскими наставлениями, — я бы раскочегарила этого северного тюленя в момент. Но… Неизвестно, как отнесется к моим поползновениям сам Киви. До нашего стремительного марш-броска в койку я была воплощением консерваторского академизма, не стоит ломать рисунок роли и теперь.

— Олев! — Протянув руку, я погладила его по спутанным волосам.

Никакого ответа. Распроклятое виски сделало свое дело: эстонец спал сном младенца. Или сном хуторянина, только что выполнившего свои супружеские обязанности. Для полноты картины не хватает только хлопчатобумажных кальсон и электродойки в мозолистых руках. Досадливо поморщившись, я поднялась с кровати, проскользнула в гостиную и открыла шампанское. И закачала в себя полбутылки. А потом, осмелев, коснулась пальцами виолончельных струн. Звук оказался низким и неожиданно глубоким, — и это примирило меня с действительностью.

Здоровый сон, вот что мне сейчас нужно.

Здоровый сон надвинулся даже быстрее, чем я ожидала: я едва успела добраться до смятых простыней и тотчас же рухнула в объятъя Олева.

— Ты ведь больше не оставишь меня? Ты не оставишь меня, Алла?.. — не открывая глаз, пробормотал он, крепко сжав мои плечи.

Ответить я так и не успела.

* * *

Даже развалины монастыря кармелиток на полдороге из Таллина в Пириту мне не приснились.

А они снились мне всегда, если я ночевала не дома и — тем более — в сомнительном обществе сомнительного любовника. И каждый раз я грешила на боженьку: это были его происки, он все еще не терял надежды наставить меня на путь истинный.

И вот, пожалуйста, сбой в программе.

Я вынырнула из сна, как выныривают из затянутого ряской омута, — с дикой ломотой в висках и мелкой дрожью в конечностях. Машинально нащупав рядом с собой прохладное мужское тело, я так же машинально восстановила подробности предыдущей ночи, спустила ноги на пол и поплелась в ванную. Контактные линзы немилосердно жгли глаза, и первым делом я избавилась от них. Теперь можно посмотреть на себя трезвым взглядом. Опершись ладонями о зеркало, я несколько минут изучала свою физиономию и даже нашла ее несколько поумневшей. Определенно, контакты с творческим человеком облагораживают.

Придя к такому нехитрому выводу, я устроилась на биде: мало ли что стукнет в голову моему полоумному виолончелисту, а я должна быть во всеоружии. Тем более что обед со знаменитостью еще никто не отменял.

А потом…

Потом я подняла голову и увидела это.

«Это» было таким нереальным, таким невозможным, что я даже ущипнула себя за ляжку, но «это» не ушло, напротив, оно надвинулось на меня, так и норовя сожрать целиком.

«Это» было моей собственной ладонью. Вернее, ее отпечатком на безмятежной поверхности зеркала. Кровавым отпечатком. Каждая фаланга просматривалась с ужасающей четкостью, каждый палец был пугающе совершенен, каждая линия на ладони была на своем месте, включая линию судьбы.

Незавидная у тебя судьба, Варвара Сулейменова.

Стоп. Кто сказал такую чушь? Или это я сама?

Медленно, как в плохой киношке с субтитрами, я перевернула правую ладонь и уставилась на нее. Никакой ошибки.

Ладонь тоже была в крови.

И этот запах… Запах, идущий от перерезанного горла петуха, от содранной коленки, от мертвой чайки, от разбитой головы брата Димаса, умудрившегося попасть под мопед. Запах, идущий от самых страшных воспоминаний моего детства.

Кровь.

Не клюквенный сироп, не шашлычный кетчуп — самая настоящая кровь. Мне стало дурно от этого тошнотворного сладковатого запаха, и я едва не рухнула с биде. Что делает эта кровь у меня на ладони? И как она там появилась? Никакой боли я не чувствовала — следовательно, это не моя кровь. Тогда чья? Может быть, Олев мне объяснит?

Настойчивый телефонный звонок за дверью ванной вывел меня из оцепенения.

Я прислушалась: никакого движения в номере. Неужели он не слышит?

Он не слышал. Он спал мертвым сном. Я сказала «мертвым»?..

…Не помню, сколько мне понадобилось времени, чтобы добрести до спальни. Олев Киви — маэстро, лауреат, дипломант — лежал в той же позе, в которой я оставила его. Ничего, ровным счетом ничего не изменилось.

Вот только в груди у него торчал нож!

Нож, загнанный по самую рукоять…

ALLEGRO та non PRESTO

Киношка с дрянными, отвратительно пропечатанными субтитрами продолжалась. Хренов киномеханик, сидящий где-то наверху, наверняка перепутал коробки с фильмами — и вместо легкого романтического порно я оказалась на задворках потнючего триллера.

Дура, дура, трижды дура в дурацких бикини с дурацкими гиацинтами, — когда эта дура пришла в себя, то оказалось, что она стоит посреди спальни, босиком и с окровавленным ножом в руках.

Твою мать.

До сих пор я не могу объяснить себе, как мне удалось вытащить нож из окаменевшей груди Олева Киви. И — самое главное — зачем я это сделала?! Но факт оставался фактом: орудие убийства намертво приклеилось к моей руке. Той самой, которая еще хранила следы крови жертвенного эстонского барана. Меня не вырвало, хотя я была горазда блевать и в менее экстремальных ситуациях, Меня даже не тошнило, быть может, потому, что я так и не захотела поверить в реальность происходящего. Все еще на что-то надеясь, я приблизилась к Олеву и, стараясь не смотреть на темную, загадившую образцово-показательную VIP-простыню лужу, ухватила его за запястье.

Пульса не было.

Не было его и на шее. И вообще — я имела дело с восхитительно, непередаваемо, бесповоротно мертвым человеком. С трупом, если прибегнуть к общепринятым формулировкам. Пока я переваривала это открытие, в дверь номера постучали.

Стук был слишком настойчив, чтобы вот так просто отмахнуться от него. Стук не предвещал ничего хорошего. И если сейчас я не открою дверь, то ее просто вынесут. Хорошо же я буду смотреться в этом убийственном интерьере!..

Оглушенная и раздавленная, я заметалась по номеру, тщетно пытаясь припомнить все известные мне матерные ругательства. А потом накинула халат, сунула руку с ножом в карман и на полусогнутых побрела навстречу неизвестности.

Интересно, сколько лет мне дадут? А учитывая общественное положение Олева Киви и его авторитет в исполнительских кругах… Куррат! Мышеловка захлопнулась, прищемив мой похотливый, привыкший к легким заработкам хвост.

За дверью стоял вчерашний молевидный педик. Он задумчиво вертел в руках табличку «Просьба не беспокоить» и сопел гайморитным носом. При моем появлении педик засопел еще сильнее.

— Олев, — надменно процедил он. — Мне нужен Олев.

— Он в ванной. Скоро выйдет, — я постаралась придать дрожащему, как осиновый лист, голосу максимум легкомыслия. — Ему что-нибудь передать?

— Я бы хотел поговорить с ним. — Еще секунда, и он оттеснит меня плечом, войдет в номер и…

— Кажется, вас зовут…

Несколько секунд он изучал меня, русскую шлюху, вторгшуюся в святая святых — под своды молочно-розового и почти европейского eesti тела его босса.

— Калью, — наконец снизошел он.

— Да, Олев говорил мне о вас…

— В таком случае передайте ему, что он опаздывает на пресс-конференцию. Мы должны были выехать полчаса назад. Я жду его внизу. Через десять минут.

Он умудрился обхамить меня, не сказав ни одного дурного слова. Я вынула из рук Калыо табличку и снова водрузила ее на дверь.

— Что-нибудь еще?

— Plika! — бросил он мне напоследок.

И без тебя знаю, тоже мне, удивил!

…Я закрыла дверь и прижалась к ней горячим лбом: десять минут. У меня есть десять минут, чтобы унести отсюда ноги. Эти десять минут — мой единственный шанс. Потом я буду рвать на себе волосы, реветь белугой и кататься по полу; но это — потом. А сейчас мне нужна ясная голова. Ясная голова и хотя бы минимальная способность проанализировать ситуацию… Господи, ну почему я не имела склонностей ни к чему, кроме как к разгадыванию кроссвордов в журнале «Дамский вечерок»!

Впрочем, и этого мне хватило, чтобы сообразить: в шести клетках по горизонтали складывалось весьма неприятное слово. Оно рифмовалось со словом «конец», но было куда более емким.

Спокойно, Варвара. Не суетись под клиентом, как говаривал Стас Дремов. Сукин сын, втянувший меня в эту тухлую историю. Пусть сам теперь и вытаскивает.

В спальню к мертвому Киви я больше не заходила. Двух минут мне хватило на то, чтобы напялить платье и надеть туфли. Все остальное время я потратила на руку и нож. Я отмывала их с таким остервенением, что, казалось, протру до дыр. Просто сумасшествие какое-то! С трудом заставив себя оторваться от этого бесперспективного занятия, я выключила воду, завернула нож в несколько слоев туалетной бумаги и двинулась к выходу.

…Сволочной Калью наколол меня с самым очаровательным эстонским вероломством: он никуда не ушел, он вовсе не собирался ждать Олева внизу. Напротив, он занял ближние подступы к номеру и теперь сидел в глубоком кожаном кресле наискосок от двери. Я едва не потеряла сознание, когда увидела его унылую физиономию.

— Он сейчас выйдет, Калью! — Неужели это я? И даже голос у меня не дрожит.

— Onneks! [13] — Лицо подручного Киви исказила совершенно атеистическая гримаса.

Я еще нашла в себе силы помахать ему рукой (той самой, которую так долго оттирала от крови): мол, пока, красавчик, еще увидимся. Мы теперь часто будем видеться. Твой эксцентричный шеф предложил мне руку и сердце и всерьез подумывает, не завести ли нам детей…

И прошла мимо, едва сдерживая себя: только бы не сорваться, только бы не побежать! До спасительной лестницы было всего лишь несколько десятков метров, но их еще предстояло пройти.

Проигнорировав лифт в стиле модерн, невесть зачем пристегнутый к трехэтажному дому, и едва не сломав каблук, я скатилась с лестницы и оказалась в просторном холле. Мраморный пол, фонтан с такой же мраморной скульптурой какого-то античного говнюка; ненавязчивая стойка портье, за которой отирался теперь говнюк современный.

И три туполобых жеребца-секьюрити, от которых за версту несло журналом «Плейбой», чипсами и оружейной смазкой. Одного из них, стриженного под фээсбэшный бобрик, я видела вчера вечером. Два других скорее всего заступили на смену ночью. Или утром. Когда кто-то убил Олева Киви.

У-бил.

Ну, наконец-то! Вот меня и затошнило!

Не хватало еще выплюнуть желудочный сок здесь, в присутствии видеокамер. Трех видеокамер. Они лезли мне в глаза и напрочь лишали воли. Интересно, что сейчас поделывает верный Калью? Наверняка ворвался в номер, чтобы поторопить шефа… Боже, как ты несправедлив!

Шевели ногами, старуха, иначе ты выйдешь отсюда только под конвоем…

Двое свеженьких секьюрити двинулись было ко мне, но «бобрик» остановил их одним лишь коротким кивком головы: я была гостьей гостя и имела право на свободное передвижение. Приближаемся к Европе, совсем неплохо.

Но напрасно я радовалась: «бобрик» сам направился в мою сторону.

— Добрый день, — сказал он, профессионально обшарив меня с ног до головы.

Уже день, очень хорошо. Долгонько мы спали. А кое-кто вообще не проснулся…

— Добрый, — пролепетала я.

Должно быть, в прошлой жизни «бобрик» служил в каком-нибудь занюханном райотделе и курировал потаскух. Иначе между нами не установился бы такой трогательный контакт на уровне взгляда и легкого подрагивания ресниц.

«Отработала, красотка?» — спросили его глаза.

«Не то слово! Отпахала, паренек», — ответили мои.

«Ну, хоть прилично отстегнул?»

«На булавки хватит».

«Смотри не вляпайся в какой-нибудь СПИД. Кто их знает, этих граждан мира…»

«Постараюсь».

«Бобрик» распахнул передо мной двери и придержал за руку. Его пальцы были такими жесткими, что я с трудом удержалась от того, чтобы не написать заявление о явке с повинной.

— Всего хорошего, — улыбнулся «бобрик», обнажив вполне миролюбивые клыки волкодава.

— Вы не подскажете, который час? — набралась наглости я.

— Двенадцать. Без десяти.

— Опаздываю!..

Ослепительный летний день был совсем рядом. И я сделала шаг ему навстречу.

А теперь — бежать. Бежать отсюда со всех ног! Чертовы каблуки…

Но бежать не пришлось. За живой изгородью из жимолости дежурило такси. Значит, у меня еще остается шанс. Я бросилась к машине и сунула голову в салон.

— Свободны?..

Ну надо же! Это был вчерашний бугай, тот самый, который вез нас с Олевом на Крестовский. Бугай тоже узнал меня и растянул рот в улыбке — совсем как охранник минуту назад.

— Улица Верности?

Я опешила. Шоферюга оказался обладателем феноменальной памяти, он не забыл, какой адрес я назвала ему вчера. Факаная дура, ты еще не успела покинуть место преступления, а уже оставляешь следы и плодишь улики со скоростью кролика!

— Суворовский, — брякнула я первое, что пришло в голову, и только потом сообразила, что на Суворовском проживает Стас. Раньше двух он в конторе не появляется, а сейчас двенадцать. Что ж, отлично. Только Стас сможет защитить меня.

— Суворовский так Суворовский. — Он совсем не торопился завестись, разжиревший сукин сын; он рассматривал меня в зеркало заднего вида самым бесцеремонным образом.

— Поехали! — не выдержала я. — Я опаздываю.

…Через пять минут мы выбрались из заповедной зоны и втиснулись на запруженный автомобилями Каменноостровский. У меня разболелась голова и дрожал подбородок, а в глазах стоял обнаженный торс Олева Киви, слегка припорошенный кровью. И нож. Нож, который лежал у меня в сумочке.

— Вам плохо? — участливо спросил водила.

— Перебрала… Немного… — Я с трудом разлепила губы. Тошнота, все это время сидевшая где-то в районе ключиц, поднялась к горлу.

— Бывает.

— Остановите… Я на минутку..

Он понимающе кивнул и нажал на тормоза. Я выскочила у метро «Петроградская», осквернила первую попавшуюся урну и снова вернулась в салон.

— Ну, как? — водила положительно не хотел оставлять меня в покое.

— Уже легче.

— Купите кефир. А еще лучше — запивать кефиром водку, так сказать, в процессе. Старый рецепт ладожских водолазов.

— А вы водолаз? — совсем некстати спросила я.

— Был.

Лучше бы ты там и оставался, на Ладожском озере… Но вслух я этого не произнесла, а совершенно неожиданно для себя заявила совсем другое:

— Вообще-то, на Верности живет моя подруга. Я как раз собиралась к ней вчера вечером.

— Я так и понял.

— Правда?

— На улице Верности такой девахе, как ты, делать нечего.

О, господи, еще один физиономист!.. И еще одна шуточка на тему.

Остаток пути до Суворовского мы проделали в полном молчании. Я попросила остановить машину за три дома до дремовского логова: в моем положении осторожность не помещает. Шофера же прорвало, как только я взялась за ручку.

— Может, оттянемся? — спросил он, повернув ко мне свое блинообразное лицо с оспинами, отдаленно напоминающими лунные кратеры.

— В другой раз, дорогуша.

Я искренне надеялась, что не увижу его никогда в жизни. Даже если мне не повезет и ее остаток придется провести в бегах.

— Подожди…

Он похлопал себя по карманам в поисках бумажки, но, так и не найдя ничего подходящего, вытащил из бар-дачка газетный лист и прямо на полях написал телефон.

— Меня Геной зовут. Позвони, когда соскучишься.

— Непременно.

Ломая каблуки, я выскочила на тротуар. Сексуально озабоченный Гена эскортировал меня еще с десяток метров, а потом, коротко посигналив, умчался в сторону Смольного.

Все. Теперь к Стасу. Он просто обязан вытащить меня из того дерьма, в которое я вляпалась.

* * *

…Стас умел жить широко.

Я убеждалась в этом постоянно, стоило мне только зайти в его шикарный подъезд с усатыми консьержками и цветами на лестничных площадках. Цветы носили сомнительного качества название Ванька мокрый.

— Куда? — в сто двадцать первый раз спросила меня консьержка баба Люба, бывшая вохровка.

— В девятнадцатую. К Дремову, — в сто двадцать первый раз ответила я.

— Дома он. Еще не выходил… — снизошла баба Люба и добавила — со всей классовой ненавистью, на которую была способна:

— Шастают тут всякие…

Стас жил на последнем этаже, в так называемом «русском пентхаузе» с мансардными окнами и сломанными перегородками. Со времен нашего знакомства в Таллине он разбогател, обуржуазился, завел себе дорогую мебель, две финиковые пальмы и попугая-жако по кличке Старый Тоомас. Все свободное время Стас посвящал обучению тупоголовой птицы матерным ругательствам.

Некоторые из них ему придется выслушать и от меня.

Лифт, как всегда, был занят, и я поплелась на шестой этаж пешком.

И на несколько минут остановилась перед большим зеркалом на площадке между первым и вторым этажами; тяжелая махина в позолоченной раме осталась здесь еще со времен Февральской революции. Я осмотрела себя и нашла, что выгляжу гораздо хуже, чем утром: ошметки теней, осыпавшаяся тушь на ресницах, ввалившиеся щеки и опущенные уголки губ. О глазах и говорить не стоит. Совсем некстати я вспомнила, что именно такой (прямо скажем, бледный) вид имела наша со Стасом общая подружка Кайе — после ночи, проведенной с двумя симпатичными выпускниками училища имени Фрунзе.

Черт, сейчас я согласна была на целый эсминец симпатичных выпускников — лишь бы со мной не случилось того, что случилось. Но нож по-прежнему лежал в сумке и даже не думал исчезать оттуда.

Я нетерпеливо нажала звонок Стасового родового гнезда и приготовилась с порога заехать ему в челюсть. Но рукоприкладствовать не пришлось: за дверью было тихо.

— Стасевич! — заорала я. — Открывай, ублюдок!

Никакого ответа.

Выждав еще несколько минут (на случай посещения Стасом санузла), я возобновила штурм. И снова он не принес никаких результатов. И тогда в моей голове щелкнуло:

А что, если Стас просто подставил меня?!

Мысль, показавшаяся поначалу невероятной, быстро обросла нужными свидетелями и ненужными подробностями. Стас не имел никакого отношения к гастролям классических исполнителей, но почему-то ему срочно понадобилась аудиенция у Олева Киви. Стас дал мне фотографию жены Киви и попросил максимально соответствовать ее изображению. Стас купил мне билет в филармонию — именно на то место, на котором всегда сидела она. А столик в «Европе»? А чертов мускат «Миральва»? А контактные линзы? А перстень?!.

Я едва не прошибла головой дверь. Олев Киви сказал, что точно такой же перстень он подарил своей жене. Какого хрена «точно такой же»?! Это и был перстень его жены! Но откуда Стас взял его? И зачем, зачем?!!

Я вцепилась в листья Ваньки мокрого, стоящего на подъездном подоконнике, и зарыдала. Но это не были слезы отчаяния, — меня душила ярость. Как я могла забыть о его сутенерском прошлом? В том, чтобы подставить шлюху, не было ничего экстраординарного. Напротив, это даже поощрялось: шлюха всегда должна знать свое место.

Ты за все мне заплатишь, Стасик Дремов! Тем более что терять мне нечего. Я знаю еще один способ проникнуть к тебе в квартиру.

Поднявшись на полпролета вверх, я оказалась перед чердачной дверью. Ключ от нее хранился в пожарном щите, за образцово свернутым брезентовым рукавом. Этот тайничок показал мне когда-то сам Стас, находившийся в благодушном подпитии: иногда его перемыкало, он вспоминал, что в детстве мечтал быть астрономом и открыть хотя бы одну сверхновую звезду. Никаких сверхновых он не открыл, детскую мечту задвинул за бритый лобок, а вот страсть к пьяным посиделкам на крыше осталась.

Ключ оказался на месте.

Я вставила его в замочную скважину и открыла дверь на чердак.

К крошечному слуховому окну вел узкий проход: часть чердака была перегорожена стеной, за которой располагался второй этаж двухуровневой квартиры Стаса. Год назад он дал на лапу кому-то из районной администрации, чтобы ему позволили перенести коммуникации, выдолбить трухлявую чердачную начинку и расширить свои владения.

…Чтобы выбраться на крышу, мне пришлось снять туфли и обматерить никчемного двойника платья Аллы Кодриной. Мало того, что такая модель никогда не шла мне и мешала передвижению — она, именно она сыграла роль приманки для Олева Киви. Она ввергнула меня в несчастье. Раскаленные листы железа жгли мне пятки, но я не чувствовала боли: Стас Дремов должен за все ответить.

Или все мне объяснить.

Добравшись до его первого мансардного окна, я заглянула вовнутрь: дохлый номер — весь обзор перекрывала гребаная, не на шутку разросшаяся финиковая пальма. Оставалось еще одно окно. Но если вторая пальма показывает те же темпы роста — плохи мои дела.

Со вторым окном мне повезло больше: оно находилось прямо над кроватью Стаса. Пьяная страсть к звездам взяла верх над трезвой страстью к флоре. Ура, olgu tervi-tatud [14] детские мечты, как сказала бы Анне Раамат, звезда эстонского любительского порно…

Стас лежал на кровати, широко раскинув руки — в своей любимой позе пресыщенного шейха. Я принялась стучать каблуком туфли по стеклу, привлекая к себе внимание, но он даже не пошевелился. Только Старый Тоомас, ходивший по кровати, поднял голову и захлопал линялыми крыльями. Я сложила ладони лодочкой, спасаясь от прямого солнца, и приблизила лицо к стеклу: теперь солнечный свет не мешал мне, и я смогла рассмотреть комнату.

И Старого Тоомаса.

И Стаса.

Старый Тоомас отклячил хвост и нагадил прямо на простыню. Но Стас не согнал неряху с кровати. Он и не мог этого сделать… Он тоже был мертв!

Мертв, как Олев Киви.

Мертв. Убит.

Так же, как виолончелист.

Вся голова в крови.

На секунду мне показалось, что я схожу с ума, что я снова вернулась в гостиницу, из которой с трудом выбралась сорок минут назад. Но это была не гостиница, это была квартира Стаса! Я нависала над ней, вцепившись побелевшими пальцами в раму, с бесполезными туфлями в руках, с бесполезной сумочкой, с бесполезной жизнью.

Комната Стаса завертелась перед моими глазами, кровь на простынях сложилась в контуры острова Сааремаа — именно туда пригласил меня Стас в первое лето нашего знакомства. Пригласил и предложил работать на себя. На Сааремаа мы так и не поехали, но предложение Стаса я приняла. И вот теперь он мертв. И у меня больше нет работодателя. И лучшее, на что я могу рассчитывать после побега из гостиницы, — это пошивочный цех в какой-нибудь женской колонии. От безысходности ситуации я застонала. Еще вчера вечером я была относительно свободна и относительно счастлива.

Кажется, я отрубилась.

А когда пришла в себя — тело Стасевича по-прежнему парило подо мной. Мое же собственное тело, распятое на стекле, отбрасывало причудливую тень на кровать. И, по странному, почти мистическому совпадению, контуры тени почти совпадали с той позой, в которой лежал Стас. «Он потянет за собой и меня, потянет и меня», — билось в моих висках.

Я сползла со стекла и на четвереньках добралась до чердачного окошка. Вон отсюда. Теперь ты можешь надеяться только на себя.

Выбравшись на площадку, я отряхнула платье и надела туфли. И, стараясь удержать в груди бешено колотящееся сердце, направилась к лифту. А в следующую минуту… Я даже не успела сообразить, что происходит, когда дверцы лифта распахнулись, и из них выплыла Вера Константиновна.

Вера Константиновна, вечная Стасова домработница, старая сука, ненавидевшая всех женщин моложе тридцати пяти.

— Здравствуйте, — прошептала я заплетающимся языком.

— Сам-то дома? — спросила она только для того, чтобы что-то спросить

— Н-не знаю… Я… Я до него не дозвонилась.

Лицо Веры Константиновны исказила гримаса: «Знаем мы, как ты не дозвонилась, знаем мы, за какой шнурок от звонка ты дергала».

— А чего такая бледная? — не отвязывалась от меня старуха.

— Неважно себя чувствую…

«Знаем мы, как ты неважно себя чувствуешь, меньше нужно по мужикам таскаться!»

— Может, зайдешь? — она посмотрела на меня испытующе.

Я вздрогнула и уронила сумку. К счастью, она не раскрылась.

— Поеду, пожалуй, — я уже держалась за створки лифта.

— Привет-то передать?

— Кому?!

— Станиславу. Да что с тобой?

Меньше всего Станиславу нужны были сейчас мои приветы. Равно как и финиковые пальмы, попугай Старый Тоомас, домработница, кабинет в офисе, переговоры, контракты, бритва «Жиллетт» и баночное пиво. Я нажала кнопку первого этажа, и лифт пошел вниз. Давай же, давай!.. На то, чтобы обнаружить труп, уйдет минуты две от силы. Еще минуту накидываем на выход из шокового состояния (дольше он у закаленной советской действительностью Веры Константиновны вряд ли продлится), еще минуту — на набор магических цифр «02»… Потом она сообразит, что к чему, бросится вниз и…

Я должна убраться до того, как Вера Константиновна вспомнит о моем существовании.

Коротко кивнув бабе Любе, я прорвалась на улицу и сразу же тормознула битый «жигуленок». Черт возьми, второй раз за сегодняшний день мне приходится уносить ноги.

«Жигуленок» выбросил меня у станции метро «Площадь Мужества», прозванной нашей со Стасом общей подругой Кайе «Площадью мужеложства». Теперь в подземку — и до «Академической». Домой. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться и решить, что же мне делать дальше.

Остаток пути я самым банальным образом проплакала, я с трудом подавляла в себе желание не упасть на пол вагона и не забиться в падучей. Два раза меня пробовали утешить пенсионерки, четыре — молодые люди самых разных калибров и расцветок. Они же предлагали мне: адмиралтейское бочковое, токайское коллекционное, прокатиться на лодке в ЦПКиО, переспать, посетить гей-клуб и сауну. Еще вчера (о, господи, только вчера!) я рассмотрела бы эти предложения в порядке поступления. Но сегодня… Сегодня я даже не знала, где меня застанет огрызок белой ночи…

Никакого патруля у моего подъезда не было, да и снайперов на крыше тоже. Я взлетела к себе на шестой этаж и сразу же включила телевизор. Через полчаса должны начаться местные новости. Наверняка убийство Олева Киви попадет в них (бедная я, бедная!). А пока нужно прекратить истерику, попытаться взять себя в руки и спокойно обдумать ситуацию.

Итак.

Вчера вечером в ресторане «Европа» при большом стечении народа одна никому не известная женщина подсняла одного очень известного мужчину. Свидетелями в этом случае могут выступить:

1. Метрдотель, физиономию которого я не смогла бы вспомнить и под дулом пистолета.

2. Криминальный репортер Сергей Синенко.

3. Педрила Калыо.

4. Шофер Гена.

Потом — гостиница с другим набором очевидцев.

1. Портье, физиономию которого я не смогла бы вспомнить и под дулом пистолета.

2. Стриженый секьюрити, просекший мою специальность по непроизвольным движениям задницы.

3. Недотепа-официант с сервировочным столиком.

4. Снова Калью, назойливый, как представитель секты «Свидетели Иеговы».

5. Два утренних охранника.

6. Шофер Гена.

Итого девять. Девять человек популярно объяснят следственным органам, что, получив на руки живого Олева Киви, я за довольно непродолжительный срок сделала из него мертвеца. А следственные органы, в свою очередь, быстро выяснят род моих занятий. И назначат мне общественного адвоката из числа скрытых садомазрхистов… Ну почему, черт возьми, все представители этой уважаемой профессии кажутся мне садомазохистами?!. Адвокат будет настаивать на версии превышения необходимой самообороны. Или на версии помрачения сознания в связи с моей экзотической трудовой деятельностью. Веселенькая перспектива, ничего не скажешь!

А потом в дело подпрягутся две старухи с историей о том, как обвиняемая Сулейменова В.А. покидала дом на Суворовском в состоянии сильного душевного смятения.

Нет, мне не оправдаться. Мне ни за что не оправдаться.

Я укрепилась в этой мысли еще больше, когда на экране телевизора возникла заставка информационного блока. И первой шла сногсшибательная новость о том, что сегодня утром в номере гостиницы было найдено тело Олева Киви, виолончелиста с мировым именем. В городе сразу же была введена операция «Перехват» (ха-ха), но по горячим следам задержать преступника не удалось (хи-хи). Следствие рассматривает несколько версий случившегося и уже располагает фотороботом возможной убийцы. Личность убийцы устанавливается.

Фоторобот был довольно удачным: во всяком случае, я сразу же узнала себя в маскарадном прикиде Аллы Кодриной.

Вот теперь действительно все. На то, чтобы вычислить мое местопребывание, им хватит нескольких часов. Не так часто в Питере лишают жизни виолончелистов с мировым именем. Сначала я впала в ступор, потом в неистовство, потом в отчаяние. Потом обнаружила себя перед раскрытым шкафом, судорожно перебирающей тряпки.

Побег. Единственная здравая мысль. Во всяком случае — сейчас.

Но все мое барахло годилось лишь для побега в душевую кабинку после акта. Провокационные платья; микроскопические топики, способные прикрыть разве что половину соска; разнузданные юбки, подол которых сливался в экстазе с линией бедер… Чулки со швами, чулки без швов, целый ящик одноразовых колготок — и белье, белье, белье. Ну вот на кой черт мне понадобилось столько белья?!.

Я нашла то, что искала, на вешалке в прихожей: джинсы, в которых я обычно выносила мусор, и футболку Лешика, которую уже давно собиралась пустить на тряпки. Теперь все остальное: два экспериментальных крема от морщин, скраб, гель, косме…

Нет, косметика, пожалуй, не пригодится.

Я снова зарыдала — и рыдала до тех пор, пока не пришла к компромиссу: из косметики я возьму тушь, помаду и пудру (можно отправляться в неизвестность с абсолютно голой задницей, но голое лицо — это извините!). И крем. Один только крем. Один-единственный.

Затем я выгребла все имеющиеся в наличии деньги; набралась довольно приличная сумма: что-то около двух тысяч баксов. Плюс три сотенные рублевые купюры, которые лежат у меня в сумке…

Вместе с ножом.

Нож нужно выбросить при первой же возможности. В мусорный бак. В Муринский ручей. В Неву, если повезет добраться. Куда угодно. Открыв сумку (последний раз я делала это еще в гостинице на Крестовском), я извлекла помятый свиток туалетной бумаги и вытащила нож. И так и застыла.

Нож, хранивший в своей глубине все подробности вхождения в тело Олева Киви, был самым необычным ножом, который я видела в своей жизни. Грубо говоря, это был даже не нож, а скорее кинжал. В рукоять, выполненную в виде какого-то цветка, был вправлен внушительных размеров камень. И похоже, что это был не просто камень: все мои внутренности затряслись при виде его сверкающих граней. Камень сильно смахивал на алмаз. Нужно только проконсультироваться с каким-нибудь ювелиром, а вдруг и вправду камень имеет ценность! И если вынуть его и спилить на более мелкие…

Я легонько стукнула себя по скуле: ты офигела, Варвара! Самое время мечтать о ювелирной мастерской!

Костеря себя на все лады, я крепко сжимала нож в руке, не в силах расстаться с ним ни на секунду. Чертов нож вдруг приобрел надо мной странную власть. Даже мужской член по сравнению с этим стальным совершенством терял всякую привлекательность и выглядел ошибкой природы. С трудом оторвавшись от ножа, я снова завернула его в бумагу, потом сунула узкий сверток в носок и положила в сумку. То, что нож будет последним предметом, с которым я расстанусь по доброй воле, теперь не вызывало у меня никаких сомнений.

Это резко снижает мои шансы на спасение… И в то же время, как ни странно, — повышает их. Слишком уж необычная штуковина попала ко мне в руки. Такой не убивают первую попавшуюся жертву, такой вообще не убивают! Эта вещица может сказать гораздо больше, чем два мертвеца, которых я оставила за собой. А если это действительно алмаз (чем черт не шутит!), то безбедная жизнь мне обеспечена.

Спустя десять минут я была полностью готова: две сумки — маленькая и побольше, одна свободно умещается в другой, — несколько пар белья, прокладки, духи, дезодорант, зубная щетка, паста и мыло.

Набор для бойскаута, мрачно подумала я. Не хватает только сачка, палатки и надувной лодки «Романтика».

Теперь деньги и документы — и на эстонский автобус, пока не поздно. Перекантуюсь пару дней в Таллине, у Димаса с его зоологическим дерьмом, а потом — в безвизовом режиме куда-нибудь в медвежий угол, на греческий остров Идра, например. Найду себе брюхатого аборигена, владельца таверны и ленивого любовника. Трудолюбивые мне ни к чему после стольких лет в Большом Спорте…

Неожиданно у меня заложило уши. Безвизовый режим. «Безвизовый» от слова «виза». А виза — любая виза — должна стоять в заграничном паспорте. Действие же моего заграничного паспорта, выправленного Стасом, закончилось ровно две недели назад… А второй, общегражданский, валялся в паспортном столе, на прописке. И за ним я должна была идти в ближайший вторник. Ну как, как я могла забыть об этом?!!

Никакой Идры. Никакого Таллина. Без паспорта я даже до станции Бологое не доеду, разве что на перекладных. А при каждой электричке есть шайка ментов, которая уже к вечеру будет располагать распечаткой моей физиономии.

Возьми себя в руки, Варвара!

В любом случае оставаться здесь ты не можешь.

Эта простая и безнадежная мысль реяла надо мной, когда я захлопывала дверь своей так недавно приобретенной квартиры. И неизвестно, когда я вернусь сюда. И вернусь ли вообще.

…В метро меня посетила вполне здравая мысль об очередной смене имиджа, и спустя сорок минут я уже входила в знакомый до последнего болта салон «Олеся». Помоечные джинсы и растянутая Лешикова футболка вкупе со страдальчески поднятыми бровями сделали свое дело: Наденька не сразу меня узнала.

— Что это с тобой? — спросила она, когда я устроилась в кресле.

— Постричь, побрить и поодеколонить, — плоско сострила я.

— Наконец-то ты начинаешь прозревать! Что, тот хрен отпал? Для которого ты голову изуродовала? — Наденька никогда и ничего не забывала.

— Отпал. Зато появились два новых. Ради них и стараюсь.

Это была почти правда.

— Что будем делать? — Кончики острых ножниц впились в подбородок парикмахерши.

— Я же сказала. Стричься. Только кардинально.

— Налысо? — ужаснулась Наденька.

— Это чересчур. Можешь оставить ежик. Сантиметра два-три.

— Лучше перья. Перья тебе пойдут. А затылок я сниму.

— Хорошо.

Она начала священнодействовать, а я уставилась в экран телевизора, бубнящий за моей спиной. Телевизор отражался в зеркале, но изображения это не портило. И я снова увидела себя — в качестве фоторобота теперь уже в центральных новостях. Наденька повернулась к телевизору, когда мой портрет уже исчез с экрана.

— Слыхала? — спросила она. — Убили какого-то музыканта.

— Каждый день кого-то убивают… — Лицо мое вспыхнуло, а по виску поползла предательская капля пота. Я почти физически ощущала ее неторопливый основательный путь.

— Жара, — Наденька походя смахнула каплю с моего лица. — Я тоже плохо переношу. К вечеру еле приползаю. Интересно, почему его убили?

Ещё бы не интересно! Мне тоже интересно.

— Бандитские разборки, — высказала предположение я. — Может, он наркотики перевозил. В виолончели.

— А он что, виолончелист? По-моему, об этом ничего не говорили…

Я выматерилась про себя; Стас мертв, но постулаты его кадровой политики живы: проститутка должна раскрывать рот как можно реже. Особенно если это не касается ее профессиональных обязанностей.

Наденька последний раз взмахнула ножницами, отошла от кресла и уставилась на меня. Нет, она слишком глупа, чтобы связать одно с другим. Предел ее возможностей в построении логических цепочек — волосы-ножницы-расческа-оплата-по-курсу-Центробанка.

— Ну? — спросила я. — Получилось?

— Впервые вижу тебя без макияжа, — задумчиво произнесла она. — Очень необычно.

Что ж, у меня теперь все впервые.

Я достала зеленую двадцатку (на большее Наденька не наработала) и вручила ее парикмахерше. Мы расцеловались (почему раньше меня это не раздражало?), и уже у самых дверей салона меня застало сообщение об убийстве главы продюсерской фирмы «Антарес» Стаса Дремова.

* * *

…Приехав в Питер около года назад и сразу же подцепив какого-то таинственного молодого человека, Кайе забралась почти на самую окраину — в дебри проспекта Обуховской обороны. Последние шесть месяцев мы только перезванивались, теперь же я решила какое-то время перекантоваться у старой подруги. Я не собиралась задерживаться у нее надолго, но несколько дней мне просто необходимы: для того, чтобы зализать раны, обдумать ситуацию. И решить: что же мне делать дальше.

Я добиралась до искомого места на нескольких видах транспорта, последним из которых был старый раздолбанный трамвай периода царствования Никиты Сергеевича Хрущева. Вытряхнувшись из трамвая, я поплутала по вполне деревенским зарослям сирени и только потом наткнулась на довольно оригинальную для Питера постройку: четырехэтажное здание с факелом и раскрытой книгой на фронтоне. Цементные края факела и книги (очевидно, символизировавших торжество советского образования) давно облупились, и из них торчали куски арматуры. Именно здесь (о ужас!), на первом этаже, в коммунальной квартире проживала утонченная Кайе.

— Тэрэ! — поприветствовала я Кайе, когда она открыла дверь.

— Тэрэ-тэрэ, — ответила она, явно обрадовавшись возможности попрактиковаться в родном эстонском.

Несколько секунд мы рассматривали друг друга, а потом бросились друг другу на шею. Мне пришлось изогнуться, чтобы не задеть ее вызывающе округлившийся живот.

— Когда? — спросила я.

— Ruttu [15]… Через месяц.

Кайе приложила палец к губам и провела меня в комнату — первую по коридору. Интересно, с каких это пор Кайе, любительница танцев на столах в голом виде, стала такой деликатной?…

В семнадцатиметровой клети, которую теперь занимала Кайе, царил образцовый эстонский порядок с налетом такого же образцового эстонского шарма: затейливая керамика, сухие цветы в низких вазах, свечи, пледы, салфетки, шторы, стилизованные под рыбачью сеть. И запах кофе. Не хватает только национального флага за окном и национального гимна на виниловой пластинке.

— Ты изменилась! — Наши реплики прозвучали синхронно, и Кайе рассмеялась. Я бы тоже рассмеялась. В другой ситуации.

— Как твой парень? — спросила я.

— Муж? О! Toredastiii [16]

Значит, наша маленькая паршивка с татуированными сиськами угомонилась и даже засвидетельствовала это документально.

— А ты? — осторожно спросила Кайе.

— У меня проблемы.

Она смешно фыркнула и ухватилась за ручную кофемолку.

— Пойду сварю кофе, — извиняющимся голосом сказала она и вместе с кофемолкой двинулась к двери.

Я осталась в комнате одна.

Вытянувшись на пледе, я прикрыла глаза и вздохнула. Если даже Кайе укажет мне на дверь после дружеского кофепития, ее можно понять. Я — ее лучшая подруга, шесть лет псу под хвост не выкинешь; я носила ей передачи, когда она валялась в больнице после неудачного аборта. Я прикладывала ей на морду свинцовые примочки, когда один пьяный норвежец едва не вышиб ей глаз. Но я — ее прошлое.

Ее постыдное прошлое.

И вряд ли оно понравится ее обожаемому муженьку.

…Когда Кайе вернулась из кухни с подносом, я была готова ко всему. И она это поняла. Аккуратно придерживая рукой живот, Кайе села рядом со мной, нагнула голову и мягко произнесла:

— Что я могу для тебя сделать, Вари?

Господи, как давно меня так не называли!.. Я улыбнулась, взяла чашку и сделала глоток. Умеют же эти эстонцы варить кофе, слов нет!

— Ничего криминального. В смысле, ничего, что могло бы задеть твоего высоконравственного… мужа…

Слово «муж» в контексте отвязной Кайе прозвучало довольно юмористически.

— Мне нужно где-то перекантоваться пару дней. Ты как?

— А что случилось?

Посвящать женщину на сносях в подробности убийства двух мужиков, один из которых долгое время был ее сутенером, мне не хотелось. И я ограничилась святочной историей о притязаниях клиента.

— Достал тут меня один козел. Требует соития каждые три часа. А у меня месячные. А ему плевать. Сегодня ночью чуть дверь не вынес.

— Тебе нужно бросить это ремесло, Вари, — со страстной убежденностью миссионерки, входящей в приемный покой лепрозория, сказала Кайе.

— Да я вот тоже подумываю… Годы уже не те, и молодая поросль на пятки наступает. Так я могу остаться?

— Конечно. У нас есть кресло… Оно раскладывается. Ты можешь там расположиться. А мне еще нужно сходить в женскую консультацию…

Какая милая дребедень! Женская консультация, надо же! Никогда в жизни я не завидовала Кайе, хотя ее сиськи были намного круче моих, да еще с татуировкой по внешнему кругу. Но теперь… Приходится признать, что теперь я была бы счастлива поменяться с ней местами. И даже носить глупый плод под глупым сердцем. И даже иметь глупого образцового мужа. Интересно, что это за тип, которому удалось в такие короткие сроки приручить Кайе и укротить ее либидо? Наверняка без запасного яйца в мошонке тут не обошлось.

Кайе чмокнула меня в щеку и убежала в свою консультацию. Я осталась одна и приступила к изучению своего нового убежища.

Комната была перегорожена самодельными книжными полками, возвышавшимися до самого потолка. Большую часть пространства (ту, что ближе к двери) занимали супружеское ложе, стол, шкаф и телевизор. В крошечном закутке у окна, который достался мне, располагались: кресло (то самое, о котором говорила Кайе), рабочий стол с лампой и магнитофон.

Не густо.

Я разложила кресло, плюхнулась на него с ногами и сняла с полки первую попавшуюся книгу: «Из китайской лирики восьмого — тринадцатого веков». Но никакого чтения не получилось. Во-первых, шрифт был слишком мелок для моей нетренированной сетчатки (все последние годы я читала только иллюстрированные дамские журналы). Во-вторых, перед глазами у меня все еще стояли мертвый Стас и мертвый Киви. А в-третьих…

Не люблю стишат!

…Когда я проснулась, на супружеской половине горел маленький свет, а в комнате плавали сумерки. Но чертовы белые ночи, к которым за четыре года я так и не смогла привыкнуть, напрочь сбивали башню и лишали ориентации во времени. Вполне может быть, что сейчас полночь. Или два часа. Или вообще — рассвет.

Я была прикрыта пледом, а ботинки, в которых я валялась на хозяйском кресле, были сняты и аккуратно поставлены на пол. Милая Кайе, как тебе идет роль хранительницы дома!

Я уже хотела подняться и выползти из своего укрытия, когда услышала мужской голос.

— Она надолго? — В этом глухом, несколько раздраженном голосе не было никакого намека на гостеприимство. И мне сразу же расхотелось выходить из своего укрытия.

— На несколько дней, Юри… Это моя старая подруга. Очень близкая…

Спасибо, Кайе! Если мне удастся выбраться из этой истории — завалимся на какой-нибудь речной трамвайчик и будем гудеть там всю ночь!

— А почему ты ничего не говорила о ней раньше?

— Она из Таллина. Сейчас у нее неприятности, и она приехала сюда… — Нужно признать, она совсем неплохо лепила горбатого к стене, моя маленькая Кайе.

— Что за неприятности?

А муженек, похоже, зануда!

— Ее друг оказался подонком. Избивал ее… А потом привел каких-то пьянчуг, сверх дружков. Они хотели ее изнасиловать.

Неожиданный поворот, Кайе, аплодирую! Послышался стук ложки о тарелку. Потом муженек Кайе с характерным звуком всосал в себя пищу и отрыгнул.

— Это статья, — строго сказал он. — Завтра же поговорю с ней. Иди сюда, моя девочка…

Что-то грюкнуло, что-то стукнуло, муженек хохотнул, сама Кайе тоже хихикнула, и на мои несчастные уши обрушился целый поток любовной дребедени: мой-малыш-моя-крошка-мой-животик-как-он-там-наш-любимец-скоро-он-выйдет-к-папочке!

Я попыталась накрыть голову подушкой, чтобы не слышать всего этого бреда, но то, что мне пришлось узнать через несколько мгновений…

— Почему ты нахмурился, Юри? — задыхаясь, спросила экс-потаскуха, а ныне любящая жена Кайе. — Ты устал, да?

— Все в порядке.

— Нет, я же вижу… Твоя дурацкая работа, да?

— Все в порядке.

— Да нет же! Расскажи мне, что случилось. Какое-то кошмарное дело?

— Тебе нельзя волноваться.

— Я буду волноваться… Я буду волноваться, если ты мне не расскажешь, Юри!

Кайе умела вить веревки из людей — я хорошо это знала. И ее муж не был исключением. Он еще минуту посопел для приличия, а потом сказал.

— Сегодня убили одного типа. Кстати, он тоже из Таллина. Твой земляк.

Я едва не хлопнулась в обморок. Вот это номер! Высунув язык, примчаться на проспект Обуховской обороны, чтобы снова получить по башке проклятым Олевом Киви. О-о-е!..

— Олев Киви, музыкальная знаменитость, играл на виолончели. Ты о нем слышала?

— Нет, — безмятежным голосом проворковала Кайе. — Никогда не интересовалась виолончелью. А почему его убили?

— Ну, с этим все просто. Подснял вчера в ресторане какую-то девицу, приволок к себе в номер, видимо, долго куролесили. Чего-то не поделили. Словом, она его зарезала и смылась.

— А что за девица?

— Черт ее знает… Скорее всего какая-то проститутка. Ее куча народу видела: как клеилась, как заходила, как выходила. Из рук выскользнула, гадина. И орудие преступления с собой унесла, совсем обнаглела!.. Пресс-атташе этого Киви зашел в номер через пять минут после того, как она ушла. А виолончелист уже того… Не дышит.

— Ну, ты ведь все равно ее поймаешь, ми-илый, — в голосе Кайе послышались кровожадные нотки. — Я в тебя так верю!

— Поймать-то поймаю, куда ж я денусь… Вопрос времени, а время в этом случае — сплошная головная боль. Во-первых, он гражданин другого государства. Во-вторых, он знаменитость, по всему миру гастролирует. Бизнесмена замочить — это я еще понимаю, это наше внутреннее дело. Хотим — мочим, хотим — с маслом едим. А вот деятель искусств!.. И все на мою голову. Городское начальство понаехало, требует все и сразу, а у меня звезда на подходе и еще три дела…

— А как вы собираетесь ее искать… как это есть по-русски… женщину легкого поведения?

Кайе, Кайе, неужели это ты?!

Пока я переживала внутреннюю драму, послышался звук поцелуя.

— Найдем, не беспокойся. Описание имеется, так что все остальное дело техники.

— — Описание?

— Фоторобот. Хочешь, покажу? Кайе захлопала в ладоши, а я почувствовала, как всё мои оставшиеся волосы синхронно зашевелились и встали дыбом. Муженек Кайе поднялся с заскрипевшего стула, побродил по комнате и чем-то щелкнул — скорее всего портфельными замками. Я мелко затряслась и сунула в рот кулак — только бы не закричать!..

Вот он, мой приговор!

Сейчас он вытащит кусок дерьмовой ксерокопии, сунет его под нос своей жене, и Кайе тотчас же узнает меня… Дудки, Кайе, ты будешь молчать, ты не такая дура, ты должна понимать, что если ты сдашь меня, то я сдам тебя, и еще неизвестно, что будет убийственнее!..

Муженек-оборотень рылся в портфеле чуть дольше, чем я предполагала, а потом послышался его растерянный голос:

— Фу, черт, забыл… Ну, ничего, завтра принесу. Я откинулась на подушку и нервно зевнула.

— Вечно ты все забываешь, Юри! Самое интересное — и забываешь!..

— Ну, не сердись, моя прелесть, моя маленькая эстоночка! Хочешь, покажу тебе, как котик фыркает?

Твою мать! Так и знала, что нет ничего тупоумнее двух супругов, очумевших друг от друга! Спустя полчаса я и сама очумела, прослушав от начала до конца радиоспектакль за книжными полками. Ментяра Юри (ну и муженька ты себе надыбала, Кайе Таммика или как там тебя теперь?) фыркал котом, квакал лягушкой, ухал совой, затем принялся изображать какое-то сумчатое и в заключение пустил петуха.

После всего этого безобразия они наконец-то угомонились, разобрали диван и выключили свет. А спустя некоторое время я услышала задумчивый голос Кайе.

— Как ты думаешь, Юри, почему она его убила?

— Кто?

— Эта женщина. Того музыканта.

— Откуда же я знаю?

— Может, он плохо с ней обращался? Заставлял делать какие-нибудь не очень хорошие вещи? Может быть, он сам хотел ее убить, и она просто защищалась?

Слава богу, Кайе, хоть немного цеховой солидарности!

— Ага! — желчно оборвал жену Юри. — Защищалась, держи карман шире! Все они одно и то же лепечут, чертовы проститутки! Собственноручно бы их расстреливал! С порядочной женщиной такого случиться не может, девочка моя. И вообще, не нравится мне, что ты принимаешь всю эту грязь близко к сердцу. Ты не должна об этом думать, ты у меня самая хорошая, самая любимая…

После этого непорочная Кайе и ее суровый милицейский муж еще немного почмокались и затихли окончательно. Счастливцы.

Выждав контрольные полчаса, я аккуратно спустила ноги с кресла и сунула их в ботинки. Счастье еще, что сумка с орудием преступления стояла рядом! Я подхватила ее, тихонько поднялась и подошла к окну. Первый этаж, и никаких решеток.

До свиданья, Кайе!..

* * *

С «Бронепоездом 14 — 69» мне повезло больше… Именно этот ночной кабак я оставила на сладкое — на тот случай, если Кайе откажет мне в пристанище и наступит время «Ч». Теперь это время наступило.

В «Бронепоезде», специализировавшемся на мужском стриптизе, заправляла еще одна моя таллинская подружка — Монтесума-Чоколатль. Я была одной из немногих, кто мог называть ее так. В миру Монтесума откликалась на имя Каринэ Суреновна и была преуспевающей бизнес-леди. Способности к бизнесу открылись у нее совершенно случайно, после того, как к ней в койку (тоже совершенно случайно) попал какой-то впечатлительный престарелый швед с непроизносимым именем и такой же непроизносимой фамилией. Монтесума покорила шведа своим восточным темпераментом, и он, не выходя из номера, предложил ей руку и сердце. И лесопилку в окрестностях Треллеборга в придачу. Монтесума оказалась девушкой сообразительной, быстро разобралась в деревообработке и организовала при лесопилке маленькую фабрику по изготовлению деревянной мебели на экспорт. Спустя два года маленькая фабрика превратилась в крупное производство, а швед, не выдержавший такого бешеного темпа работы, отправился к праотцам.

Монтесума, скучавшая по исторической родине, наладила поставки мебели в Питер, а потом и сама перебралась поближе к русскому языку. Умудрившись при этом сохранить шведское гражданство. «Бронепоезд 14 — 69» был ее любимым детищем, гораздо более любимым, чем три мебельных салона, которыми она владела. В конце концов, «Бронепоезд» тоже имел отношение к «дереву» — именно так нажравшаяся в свое время дерьма Монтесума именовала мужчин. «Дерево» и «членоподобное» — были для нее исчерпывающими характеристиками мужского пола.

…Сегодня за стойкой дежурил племенной жеребец Акоп, дальний родственник Монтесумы, выписанный из Еревана. Я заказала мартини со льдом и несколько минут в тупом недоумении взирала на толпу распаренных баб, сдирающих плавки с очередного культуриста.

— Каринэ здесь? — спросила я у Акопа, допив свой мартини.

Акоп кивнул и приветливо ощерился, обнажив безупречные, отполированные виноградной лозой зубы.

— Позвать?

— Будь любезен.

Он протянул мне еще одну порцию мартини (за счет заведения) и нажал на кнопку.

Монтесума появилась через три минуты и — так же, как и Наденька, не сразу узнала меня. Хороший знак.

Мы расцеловались, и она потащила меня к себе в кабинет. Образцово-показательный кабинет в урбанистическом стиле, над дверями которого можно было бы смело повесить плакат: «ЖЕНЩИНЫ! БЕРИТЕСЬ НЕ ЗА ЧЛЕН, А ЗА УМ. И ВСЁ У ВАС ПОЛУЧИТСЯ!»

Монтесума усадила меня в кресло и устроилась напротив со стаканом минералки в руках.

— Ты наконец-то это бросила, — удовлетворенно сказала она, ощупав меня с ног до головы. — Бросила или нет?

— Почти.

— Хочешь поработать на меня? Больших денег не обещаю… Поначалу.

Она предложила мне работу впервые. Забавно.

— Боюсь, ничего не выйдет, — я постучала себя по лбу и развела руками. — Для мебельного производства я не гожусь. Мозги не из того материала. Стружка-с. ДСП. А в «Бронепоезде» у тебя одни мальчики.

— Ну, насчет мозгов я бы не торопилась. Слушай, а эта стрижка тебе идет. Сама додумалась?

— Сама.

— Мои поздравления… Как Стас? Не подох еще? Монтесума ненавидела Стасевича так, как только может ненавидеть сутенера шлюха, вырвавшаяся из-под его опеки. Ненавидела искренне, яростно и восторженно.

— Подох, — честно призналась я, и Монтесума рассмеялась бархатным восточным смехом: она оценила шутку.

— Вот видишь, для тебя он тоже умер. Это радует. Ну так что, будем подписывать контракт?

— Не сейчас… У меня маленькая проблема, Монти.

— Сколько? — Каринэ Суреновна действительно стала деловой женщиной.

— Дело не в деньгах, а в обстоятельствах. Ты мудрая баба и наверняка что-нибудь мне посоветуешь.

— Попытаюсь.

— Собственно, это даже не моя проблема, — я тут же дала задний ход. — Это проблема одной моей — приятельницы.

— Она работает на Стаса? — Монтесума видела меня насквозь.

— В некотором роде. Так вот, с ней случилась большая неприятность. Один ее клиент… — Я набрала в легкие воздуха, вытянула руки по швам и сиганула в бездну:

— Один ее клиент заснул и не проснулся.

— Остановка сердца?

— Можно сказать и так. Ему воткнули нож в грудь.

— А куда же смотрела твоя приятельница? — Монтесума раздула ноздри.

— В противоположную сторону. Она любит спать на правом боку.

— То есть ты хочешь сказать, что она легла в койку с любовником, а проснулась с трупом?

— Ну да! Все видели, как они… — Я перевела дыхание. — Приятельница и ее клиент… Как они входили в номер. Все видели, как она оттуда выходила. Уже одна.

— А труп остался лежать?

— Ну, не могла же она унести его в ридикюле, правда? И в карман он не влезал… Словом, теперь девчонка подозревается в убийстве.

Монтесума откинулась на спинку кресла и опустила ресницы.

— На ее месте я наняла бы себе хорошего адвоката, — сказала наконец она. — Или унесла бы ноги из страны. Куда подальше и пока не поздно.

— Исключено, — я грустно качнула подбородком.

— А башка у нее варит? — цинично спросила Монтесума. — Если варит — пусть найдет себе лоха из ментов. Убедит в своей невиновности… Подмахнет получше, если так уж необходимо.

— Зачем?

— А ты не понимаешь? Чтобы перестать считаться убийцей, нужно найти того, кто действительно убил, — Монтесума наставительно подняла палец. — А вообще, пришли ее ко мне, ненавижу истории из третьих рук…

— Отлично, — резюмировала я, хотя ничего отличного в этом не было. — Я передам ей…

Выбросив из кресла свое точеное тело, Монтесума подошла к противоположной от нас стене и аккуратно приподняла шторку, задекорированную под гобелен. За шторкой открылось окошко в зал (я догадывалась, что из зала окошко смотрится самым невинным зеркалом).

— Мое новое приобретение, — надменно сказала Монтесума, кивнув подбородком в сторону того самого стриптизера-культуриста, которого осаждала толпа бабцов. За бесстыжие плавки стриптизера были.заткнуты купюры.

— Очень миленький, — только и смогла выговорить я.

— Знаешь, где они у меня? Вот здесь, — она сжала кулак. — По струнке ходят. Я с них по три шкуры сдираю. Думаю открыть небольшой бордельеро. Для богатых клиенток. Хочешь этим заняться? У тебя получится.

Я разинула варежку. Бедняга Монтесума-Чоколатль! Несколько лет, проведенных в вольере у Стасевича, сделали ее мужененавистницей. Я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что Монтесума сечет своих культуристиков розгами. И заставляет хором скандировать лозунг «Все мужчины — козлы!».

— Так как? Возьмешься?

— Нужно подумать… — Чем я точно никогда не буду заниматься в жизни, так это организацией «бордельеро»!

— Подумай. Может, хочешь какого-нибудь мальчика?

— Что, прямо сейчас?

Монтесума расхохоталась.

— Конечно. Есть великолепные экземпляры, выполняют любые фантазии, даже самые запредельные. Тебе это ничего не будет стоить. Все расходы за счет заведения.

— Не сегодня, Монти. Не то настроение…

— Ну, смотри…

…Через полчаса Монтесума укатила домой, а я осталась в кабаке — предаваться горестным мыслям о своей горестной судьбе. Возможно, я допустила ошибку, не открывшись Монтесуме до конца. Я не учла, что почти всемогущая Каринэ Суреновна всегда примет сторону женщины, что бы эта женщина ни совершила. Ради торжества женщины над мужчиной Монтесума готова лжесвидетельствовать, врать, путать следы и идти на любой риск. А тащить за собой еще и ее мне не хотелось. Я слишком нежно относилась к ней.

Да что там, я ее любила! Так же, как и отступницу Кайе, как и всех других наших несчастных подружек, с которыми мы хлебали дерьмо и сперму столовыми ложками.

И я не имею права… Не имею права…

Хотя нет, если мне станет совсем уж худо, если меня обложат флажками и не оставят выбора, я, конечно, попрошу у Монтесумы политического убежища. И она мне не откажет.

Эта мысль немного успокоила меня, дала точку отсчета. И я принялась размышлять над ее вскользь брошенными словами: «Чтобы перестать считаться убийцей, нужно найти того, кто действительно убил». И чем больше я думала о них, тем более пророческими они мне казались. Вот только с какого конца к ним подойти?

Я заказала у Акопа еще мартини и попыталась уложить в голове события последней недели. Конечно, моя , глупая голова была не самым лучшим местом для каких-либо мыслей, кроме мыслей об оптимальной длине ногтей.

Но попытаться стоило.

Чтобы облегчить себе задачу, я вытащила из сумки ресторанную салфетку с фасоном так понравившегося мне платья, перевернула ее на другую сторону и щелкнула шариковой ручкой. И вывела два имени: «СТАС» и «ОЛЕВ КИВИ».

К этим мертвым деятелям у меня имелась масса вопросов, и я изложила их письменно.

1. Зачем Стасу понадобился Олев Киви?

2. Откуда ему стали известны такие подробности о личной жизни Киви?

3. Почему он был уверен, что Киви клюнет на женщину, отдаленно напоминающую его жену?

4. Почему он выбрал именно меня?

5. Знал ли он, что Олева Киви должны убить?

6. Знал ли он, что ему самому угрожает опасность?

7. Если я не убивала Олева Киви, то кто его убил?

8. Как убийца мог проникнуть в закрытую гостиницу VIP-класса и как выбрался оттуда, не вызывая ничьих подозрений?

9. Кому была необходима смерть Олева Киви?

10. Кому была выгодна смерть Олева Киви?

11. Почему Олева Киви не просто убили, а закололи таким необычным ножом?

12. Алмаз в рукоятке ножа — настоящий или нет? Секунду подумав, я решила, что этот вопрос не относится к существу дела. И продолжила дальше.

13: Почему убили Олева Киви и не тронули меня?

14. Если нож — не просто орудие убийства, а знак, то знак чего?

15. Что случилось с женой Олева Киви?

Поставив последнюю точку, я почувствовала себя опустошенной. Ни на один из вопросов не было ответа. А если они и были, то находились за гранью моего понимания.

Ну почему я такая дура? Почему, вместо того чтобы пойти на юридический или в школу милиции на худой конец, я пригрелась на должности потаскухи и только то и делала, что раздвигала ноги?..

Может быть, действительно, плюнуть на все и дождаться утреннего обхода Монтесумы? Бухнуться ей в ноги и попросить, чтобы меня переправили в Швецию в каком-нибудь из комодных ящиков? Этот орешек мне не по зубам, я не знаю, что делать — ни с первым вопросом, ни с пятнадцатым.

Ни с пятнадцатым.

В память о нем у меня останется фотокарточка Аллы Кодриной периода мартовских теней в Кронштадте…

Неожиданно в куцем лабиринте моих затопленных алкоголем мозгов мелькнула какая-то мысль. Я собрала в кулак остатки воли и ухватилась за нее. Мысль была проста, как резиновая кукла, и в то же время гениальна, как вибратор. Настолько проста и гениальна, что я рассмеялась и подмигнула скучающему бармену Акопу.

Алла Кодрина.

Кое-кто наверняка знает, что с ней произошло, и этот «кое-кто» оставил мне свою визитку. Журналистский отброс Сергей Синенко порывался рассказать мне какую-то душераздирающую историю о покойнице. Он и рассказал бы, если бы не подскочивший к столику Олев Киви. Он и расскажет, если я его об этом попрошу. Нужно только выбрать подходящую форму просьбы.

Сергуня наверняка уже в курсе происшедшего в гостинице, в этом заключается смысл его профессии: кружить над падалью и отщипывать от нее лакомые куски. И мне плевать, что он в курсе, мне это даже на руку. Невинная убийца, пришедшая искать помощи у репортера, — да он удавится только за один намек на подобный сюжет! Эксклюзивное интервью в обмен на информацию, почему бы и нет?

Я воспрянула духом.

Может быть, это и не самый верный, но единственный путь. Если я узнаю, как и почему умерла Алла Кодрина, если получу ответ на пятнадцатый вопрос, то, возможно, получу ответ и на остальные.

Я достала мятую визитку Синенко (просто счастье, что она не потерялась и выжила во всех перипетиях вчерашнего дня!) и внимательно изучила ее содержимое. «Петербургская Аномалия». Отдел расследований. Сергей Синенко. Спецкор». Далее следовал рабочий телефон, который я проигнорировала по причине слишком раннего утра. И адрес, скорее всего — домашний. Адрес выглядел странно. Настолько странно, что мне пришлось перечитать его несколько раз.

«КАНОНЕРСКИЙ О-В. Д. 5. KB. 96».

И все. Никакого намека на улицу.

Я и понятия не имела, где находится Канонерский остров, но надеялась, что расположен он в черте города, а не у берегов Финляндии. Чтобы немедленно убедиться в этом, я попросила у Акопа карту. Спустя двадцать минут карта нашлась у кого-то из стриптизеров, и я углубилась в ее изучение. Канонерский остров действительно существовал — в контексте Морского торгового порта, — но никаких признаков строений на нем не было. К острову вела узкая полоска, под которой стояла надпись «тоннель».

Что ж, отлично. Это и послужит мне ориентиром.

…Когда я вышла из «Бронепоезда», утреннее солнце уже вовсю плавило Петербург. Добравшись до ближайшей станции метро, я скупила все ежедневные газеты, включая «Петербургскую Аномалию», и устроилась с ними на лавочке возле ларьков.

Отображенная в газетных строках действительность превзошла все самые худшие мои ожидания. Заголовки — один безыскуснее другого — терзали мое и без того истерзанное сердце: «Трагедия на Крестовском», «Убит известный виолончелист», «Последняя гастроль Олева Киви», «Реквием по Артисту» и прочая лабуда. События трактовались именно так, как подал их милицейский муж Кайе: неизвестная женщина (в цивильных газетах я выступала в роли обезумевшей от страсти поклонницы, а в желтой прессе, как и положено, в роли «девушки на ночь») покинула номер Олева Киви в 11.45 утра. А в 11.55 пресс-секретарем музыканта Калью Куллемяэ было найдено тело. Ведется следствие и поиск преступницы. Правоохранительные органы рассматривают несколько версий, основная из которых — убийство на бытовой почве.

Интересно, что значит «на бытовой почве»? Общего хозяйства мы с Олевом Киви никогда не вели.

Далее шли пугающие своей деловитостью сообщения о том, что дело взято под контроль губернатора. Реакция музыкальной общественности. Реакция творческой интеллигенции. Реакция эстонского консульства. Волны праведного гнева, выплеснувшиеся на страницы газет, накрыли меня с головой.

Ату ее, ату, эту безответственную суку, отнявшую у широких народных масс золотую виолончель!..

Прочитав газеты от корки до корки, я обнаружила, что в связи с событиями на Крестовском убийство на Суворовском отошло в тень: одна смерть поглотила другую. Стас Дремов удостоился всего лишь нескольких строк мелким петитом в криминальной хронике, наряду с ДТП на улице Солдата Корзуна и поджогом жилого дома в Тосненском районе. Убийство директора продюсерской фирмы «Антарес» Станислава Дремова связывали с профессиональной деятельностью бизнесмена.

Хоть на этом спасибо.

Я выбросила газеты в урну и приступила к изучению «Петербургской Аномалии». «Аномалия» выходила раз в неделю, номер был подписан в набор вчерашней ночью, и именно поэтому сообщение о смерти Олева Киви в него не попало. Зато на второй странице, в рубрике «Звездный фарш», я нашла свою собственную отвратительного качества фотографию, исподтишка сделанную Сергуней в туалете «Европы». Я была снята в пол-оборота, верхняя часть лица искажена, нижняя — смазана. К тому же в фотографической версии Синенко я оказалось вымороченной яйцеголовой дамочкой. Под фотографией была напечатана заметка «В постели с виолончелью».

Как я и предполагала.

Начало заметки оказалось довольно забавным: «Маэстро Олев Киви, год назад потерявший жену (об этом „ПАн“ уже сообщала нашим читателям), наконец-то снимает траур. Вчера он прибыл в Санкт-Петербург с гастрольным туром и в тот же вечер был замечен нашим корреспондентом в ресторане отеля „Европа“ в обществе молодой женщины. Маэстро скрывает имя своей новой избранницы, известно лишь, что она предпочитает черную помаду и мускат „Миральва“…»

Куррат!

Я так и не смогла дочитать всю эту патетическую хренотень до конца. Зато теперь точно знала, как будет называться следующий опус беспокойного, как сливной бачок, «нашего корреспондента».

«В постели с убийцей».

«Петербургская Аномалия» отправилась туда, где ей и было самое место: в заплеванную, загаженную, истыканную окурками урну. Я поднялась с лавочки, осторожно обогнула скучающего у цветочной палатки мента и подошла к широкой витрине магазина «Петербургская старина». И показала своему отражению средний палец.

Короткая стрижка, солнцезащитные очки на челке, бандана на левом запястье, разгильдяйская футболка, затасканные джинсы; ботинки армейского образца — созданные только для того, чтобы покорять в них Монблан, но никак не вдовцов-виолончелистов. Ничего общего с той «женщиной в красном», которая выползла вчера днем из номера Олева Киви.

Я никогда не пользовалась черной губной помадой. Я никогда не носила красных платьев. Я никогда не стриглась под пажа. Я и слыхом не слыхивала об испанском мускате «Миральва». И глаза у меня не карие, а зеленые. Так что довольствуйтесь контактными линзами, которые я оставила вам на растерзание. И нигде не засвеченными отпечатками пальцев…

На этом месте своей программной речи я покачнулась и едва не потеряла сознание. И с трудом удержалась, чтобы не прошибить своим недалеким, тугоплавким, чугунным лбом витрину «Петербургской старины».

Отпечатки. Они-то… Они-то как раз и засвечены!

Шесть лет назад… Да, ровно шесть лет назад, почти день в день, вернее, ночь в ночь, мы с Монтесумой-Чоколатль были повязаны озверевшей таллинской POLITSEI как антисоциальный элемент, представляющий угрозу для душевного и физического здоровья эстонской нации. Обычно на подобный «антисоциальный элемент» смотрели сквозь пальцы. Но мы с экзотической Монтесумой были русскоязычными потаскухами и, следовательно, кастой неприкасаемых. Монтесума, со свойственным ей восточным темпераментом, немедленно вступила в бурную дискуссию с POLITSEI, перешедшую в такую же бурную потасовку.

Нас препроводили в префектуру, где не-гражданка Эстонской Республики Каринэ Суреновна Арзуманян тотчас же принялась изысканно хамить полицейскому комиссару.

— У вас случайно не работают родственники сенатора Маккарти, господин комиссар?

— С чего вы взяли? — Плотный пожилой комиссар, в отличие от своих парней, был настроен довольно благодушно.

— Говорят, сенатор в конце жизни поехал мозгами и выбросился из окна с криком «Русские идут!»…

Я посмотрела на Монтесуму-Чоколатль с немым обожанием, хотя и не поняла смысла ее издевки. Зато ее хорошо понял комиссар. С нас сняли отпечатки пальцев и только после этого с большим скрипом выпустили из каталажки. Через два дня я благополучно забыла об этом, чтобы теперь, спустя шесть лет, у витрины антикварного магазина «Петербургская старина» — вспомнить.

О, если бы Олев Киви был гражданином какой-нибудь другой страны!

Но он был эстонцем, и они обязательно начнут «отрабатывать эстонский след», как любят выражаться в крутых боевиках. И выйдут на меня, Варвару Андреевну Сулейменову, род занятий — прочерк… Последнее место работы — продюсерская фирма «Антарес». Та самая, главу которой замочили самым недвусмысленным образом. И — по странному стечению обстоятельств — Варвара Андреевна и здесь сшивалась поблизости. Они вобьют себе в голову, что завязку кровавой драмы нужно искать в Таллине, начнут тягать брата Димаса, начнут тягать Монтесуму…

Монтесуму, подтолкнувшую меня к скользкой и почти непроходимой тропе: «Чтобы перестать считаться убийцей, нужно найти того, кто действительно убил». Никакого света в конце тоннеля. Хорошо, что хоть тоннель есть.

Еще раз взглянув на свое отражение, я отошла от витрины и направилась в сторону проезжей части.

Только третий по счету водила оказался знатоком города и на неопределенную просьбу подвезти меня к тоннелю у Морского порта ответил согласием. Мы протряслись до Адмиралтейских верфей, свернули с Фонтанки на умирающий Рижский и плавно вкатились в зону порта: набор глухих административных зданий вперемежку со складами и пакгаузами. Единственным светлым пятном оказалась гостиница плавсостава с припаркованными к ней частными такси. Если бы я была начинающей шлюхой, я бы обязательно попытала счастья в этом месте.

С детства обожаю моряков.

Но полностью отдаться мечтам мне не удалось. Водила промахнул еще одну улицу — со странным обилием самых настоящих негров в бейсболках — и через сотню метров вопросительно посмотрел на меня.

— Приехали, девушка. Тоннель.

— А через тоннель нельзя?

— Можно. А что вам нужно-то?

— Канонерский остров.

— За тоннелем как раз и будет Канонерский.

— А там есть жилые дома?

Водила пожал плечами и ничего не ответил.

— Ладно, вы меня перекиньте через тоннель. А дальше я сама…

Я отпустила галантный «Москвичек» на небольшой площади, упирающейся лбом в залив. В затылок площади дышала тихая заводь, обильно сдобренная буксирами, кранами и мазутными пятнами. А прямо передо мной свечкой стоял девятиэтажный дом. Спустя минуту я уже вела задушевный разговор с живописной группой из трех хануриков.

— Это какая улица, господа? — вежливо спросила я, прижимая к локтю сумку с двумя тоннами баксов.

— Это не улица. Это Канонерский, — пояснили мне. — На Канонерском улиц нет, только дома. Улиц нет, только дома. Очень по-русски.

— А какой тебе нужен?…

— Номер пять.

— Тогда иди на конец. Не ошибешься. — И ханурики синхронно замахали руками в сторону нескольких высотных домов, прилепившихся к горизонту.

Двусмысленное выражение «иди на конец» заставило меня поморщиться. Утешало только то, что задроченная визитка Сергея Синенко не соврала. Я последовала совету хануриков и свернула на зеленую аллейку, облепленную трехэтажными коробками барачного типа. Но на них можно было и не смотреть. А смотреть можно (и даже нужно) было на противоположную сторону аллеи, где располагался рукав Морского порта. По нему запросто перемещались сухогрузы, лесовозы и прочие прекрасные чудовища под самыми разными флагами. Если бы я была начинающей шлюхой…

Боже, если бы я только была начинающей шлюхой!

…Дом номер пять — один из четырех высотных домов — оказался самым близким к заливу. Я вошла в его единственный подъезд, едва не поскользнулась на чьей-то блевотине и юркнула в лифт. Пока лифт, скрипя и охая, нес меня к небесам, я произвела несложные (даже для меня) математические расчеты и пришла к выводу, что квартира Сергея Сйненко должна находиться на самом верхнем — шестнадцатом — этаже.

Так оно и оказалось.

Табличка с номером «96» была прикреплена к самой обшарпанной двери на лестничной площадке, а на дверном косяке красовалась надпись «ТЯП-ОСЕМЕНИТЕЛЬ».

Ну вот, еще один натруженный пестик, подумала я и нажала кнопку звонка.

* * *

…Сергей Синенко явился передо мной в мятых сатиновых трусах и футболке с мультипликационными изображениями трахающихся зверюшек.

— Привет, — сказала я, внимательно рассматривая подробности коитуса двух кенгуру. — Тяп-осеменитель?

— Не понял?

Вместо ответа я протянула Сергуне его визитку.

Визитку он признал сразу же, но со мной все обстояло сложнее. Он силился вспомнить меня — и не мог. Что ж, еще одно очко в мою пользу.

— Так и будем стоять в дверях? — подстегнула я репортера.

— Проходите.

Не дожидаясь, пока я захлопну за собой дверь, Сергуня побрел на кухню, на ходу подтягивая сползающие трусы. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Кухня была точной копией своего хозяина: худосочная и бледненькая, с традиционным наличием тараканов и — почему-то — кошачьего корма в самых разных его интерпретациях. От галет до баночного мяса. Сергуня вывалил в миску, стоящую возле мусорного ведра, светло-зеленые сухари, устроился на колченогом табурете и громко позвал:

— Иди сюда!

— Я уже здесь, Сергей.

— Да нет, не вы. Иди сюда.

— ??.

— Иди сюда! — сумасшедший репортер все еще не хотел угомониться. — Идисюда!

Я услышала мяуканье, а спустя мгновение между ног у меня проскочил облезлый кот, бывший в свои лучшие времена ангорским.

— Кушай, Идисюда, голубчик, — проворковал Сергуня. — Кушай, маленький!

— Как его зовут? — спросила я.

— Его зовут Идисюда, — со мной можно было и не церемониться, не то что с котом. — А вы кто такая?

— Я по поводу конфиденциальной информации. Бледная поганка от журналистики сразу же оживилась и энергично почесала в паху.

— Ага. Продажа детских органов в Румынию?

— Не совсем.

— Педофилия среди чиновников районных администраций?

— Нет.

— Крысы-мутанты на станциях метро? Семья каннибалов из Сертолова? Зарезали и съели агента по продаже загородной недвижимости?..

— Опять не то.

Эдак он перечислит все темы, волнующие буйнопомешанных из «Петербургской Аномалии»!

— Подождите… Когда я дал вам свою визитку?

— Позавчера. В дамском ватерклозете: Отель «Европа». Вы там сшивались целый вечер.

Сергуня переменился в лице. Он ощупал меня глазами, мысленно прикинул, как бы я выглядела в макияже и красном платье, поменял цвет глаз, поменял длину волос — и, кажется, вспомнил.

— Это…вы?!

Я коротко кивнула головой

Его тело изогнулось дугой, как у эпилептика, а правая рука самопроизвольно и совершенно независимо от хозяина потянулась к хлипкому, обмотанному изолентой телефону.

— Не сейчас, — отрезала я.

— Ага. Понимаю.

Он метнулся в комнату и тотчас же вернулся снова: я даже не успела наподдать по тощему заду коту Идисюда.

Теперь в руках Синенко был зажат диктофон (тоже перетянутый изолентой), а на груди висел уже знакомый мне фотоаппарат. Диктофон был тотчас же водружен на стол и включен.

— Ну, рассказывайте, — севшим голосом пробормотал репортер.

— О чем?

— О том, как вы убили Олева Киви. Вы ведь за этим пришли сюда? Чтобы сделать признание, правда?

— Признание?!.

— Хорошо, что вы обратились к независимому журналисту, а не сдались властям… Что заставило вас совершить это убийство? Быть может, это старые счеты? Или вы действовали в состоянии аффекта?…

Если сейчас не остановить его, то он утонет в потоках собственного красноречия.

Я подняла руку, давая понять Сергуне, чтобы он заткнулся. Сергуня понял меня с полуслова и захлопнул пасть. Я взяла диктофон и повертела его в руках.

— Куда говорить?

— Да все равно куда…

— Хорошо.

Диктофон довольно миленько потрескивал и, судя по всему, готов был в любой момент сожрать пленку. Поднеся его к лицу, я медленно произнесла:

— Я, Варвара Андреевна Сулейменова… Глаза Синенко назойливо лезли из орбит, язык вывалился и прямо на моих глазах покрылся белой коркой — совсем как у бешеной собаки, которая два года назад едва не покусала Стаса Дремова.

— …находясь в здравом уме и трезвой памяти, официально заявляю…

Теперь долбаный репортеришка прерывисто дышал, с шумом выталкивая воздух из застоявшихся легких. А рука его, предоставленная сама себе, вдруг начала совершать возвратно-поступательные движения в области… Известно какой области. Черт возьми, еще несколько секунд — и он кончит! Как же я ненавижу раннюю эякуляцию!..

Чтобы не допустить подобного развития событий, я еще ближе придвинулась к диктофону и гаркнула:

— …официально заявляю: Я НИКОГО НЕ УБИВАЛА!!!!!!!

Лицо Синенко исказилось и побелело как полотно. А потом пошло пятнами: еще бы, я обломила его, я оказалась самой последней динамисткой.

— То есть как «не убивала»?

— А вот так. Не убивала, и все.

— Этого не может быть…

— Может. Если ты заткнешь свой фонтан, то я постараюсь объяснить.

Но мои воззвания все еще не доходили до Синенко.

— Вы должны были его убить, — он ставил ударения на каждом слове. — Вы не могли не убить его! Я был там. Я был там вчера весь день. Если вы опасаетесь чего-то…

Чего я действительно опасаюсь, так это дубиноголовых репортеров.

— Я не убивала.

— А я разговаривал с очевидцами, — прогундосил он и принялся загибать пальцы. — Во-первых, его пресс-секретарь. Вы же сказали ему, что Олев Киви выйдет через несколько минут. Хотя и знали, что он мертв. Зачем вы скрыли, что он мертв, если были не виноваты?!

— А что бы ты сделал на моем месте, если бы проснулся и увидел рядом с собой мертвую тушу?!

Глупый вопрос. Я прекрасно знала, как поступил бы этот фанатик: для начала он отщелкал бы целую пленку с волнующим изображением трупа, затем позвонил бы в редакцию и тезисно изложил происшедшее. И принялся бы надиктовывать статью на свой диктофон…

Сдаваться Сергуня не хотел.

— Вас видела охрана. Вечером, когда вы приехали вдвоем. И утром, когда вы уезжали одна. Что скажете?

— Ну, этого я не отрицаю.

— Потом. Покойный заказал в номер легкий ужин. Официант, который этот ужин принес, тоже заметил женщину. И довольно точно ее описал. Описание полностью совпало с описанием секьюрити.

— Я же сказала: я там была. Естественно, что все меня видели…

— Едем дальше! В гостинице было не так много народу. И никаких посторонних.

— А если кто-то проник с улицы… Я не помню точно, но, по-моему, окна оставались открытыми.

— Исключено! — Сергуня радостно хохотнул. — Во-первых, территория гостиницы охраняется. Во-вторых, по ее периметру установлены видеокамеры. Там и муха не проскочит. Еще раз вам говорю: в ту ночь в гостинице посторонних не было. Кроме вас.

— Значит, нужно искать убийцу среди персонала. Или среди постояльцев.

Репортер с сожалением посмотрел на меня и постучал пальцем по лбу.

— Персонал прошел тщательный отбор. Постояльцы — уважаемые люди. Некоторые — с довольно известными именами. А вы кто?

Действительно, кто я такая?

Я молчала, и Сергуня решил добить меня окончательно.

— Я сам видел вас в ресторане. Вы пасли Олева Киви, это же как два пальца об асфальт. В тот вечер у вас была другая прическа и другой цвет глаз. Я прав?

Я молчала.

— Кстати, в ванной номера были найдены цветные контактные линзы.

— Ас чего ты взял, что они мои?

— А чьи? Зачем Олеву Киви менять цвет глаз?! Убийственный аргумент.

— Если вы не виноваты, то зачем изменили внешность? — Сергуня осторожно приблизился и положил руку мне на плечо. — А сколько раз вы ее вообще меняли?

И я не выдержала. Из глаз полезли предательские слезы; сейчас размажется тушь и поплывут тени. Инстинктивно проведя пальцем под глазами, я вспомнила, что макияжа-то на мне и нет. Со вчерашнего дня. Впервые за много лет я не привела физиономию в боевую готовность.

— Ну, успокойтесь, — в голосе репортера послышались покровительственные нотки. — Успокойтесь и расскажите мне, что произошло на самом деле. Почему вы убили его?

Как невинная жертва обстоятельств я интересую маньяка-журналюгу меньше всего. Он и пальцем не пошевельнет, чтобы помочь запутавшейся в смертях идиотке. А вот как убийца… Да еще убийца популярного человека! С кровавой тайной, с неясными мотивами — о, какой сюжет можно на этом построить! Какую книгу написать! Интересно, он никогда не думал о книге?..

Для убийцы, которая сама явилась к нему, этот извращенец наизнанку вывернется. Он все для меня сделает, чтобы получить эксклюзивный материал и раздуть сенсацию, о которой забудут через день, как забывают об использованных презервативах.

Да, он все для меня сделает. Именно так.

Я выключила бесполезно крутящийся диктофон и хмуро бросила:

— Это долгая история.

— Ничего, у меня есть время. У меня вагон времени.

— Ты поможешь мне?

— Конечно!

Синенко раздулся от гордости, полез в навесной шкафчик И вытащил оттуда пузатую бутылку в плетенке.

— Это еще что? — удивленно спросила я.

— Кьянти. Все женщины-убийцы, тем более такие Крутые, предпочитают качественные вина… Я прав? Похоже, он еще больший кретин, чем мне показалось на первый взгляд.

— А водка у тебя есть?

Это шло вразрез с досужими представлениями писаки о «женщинах-убийцах», он недовольно поморщился, но водку все-таки достал.

— Здесь будем пить? — спросила я.

— Можно в комнате…

Комната Сергуни, так же как и кухня, являлась продолжением безалаберного хозяина: сермяжная простота обстановки, минимум вещей и почти непролазная грязь. Должно быть, он не убирался с тех пор, как въехал сюда.

Скудный гардероб Синенко был выставлен на всеобщее обозрение и висел на гвоздях вдоль стен — вперемешку с полевым биноклем, подтяжками, вымпелом города Турку и детскими двухполозными коньками. А на разобранном диване, в окаменевшем от грязи и времени белье, уже валялся чертов кот.

— Идисюда, брысь отседова! — прикрикнул Сергуня, согнал кота и сделал приглашающий жест рукой. — Располагайтесь.

— Клопы есть? — Я с опаской посмотрела на мебельный реликт.

— Теперь нет. Вывел. Так что все в порядке.

Сергуня придвинул к дивану маленькие необструганные козлы, судя по всему, служащие обеденным столом, и поставил на них бутылку водки.

— А закуска?

— Сейчас…

Я нисколько не удивлюсь, если он принесет кошачий корм на закусь, с него станется.

Пока Сергуня возился на кухне, я продолжила осмотр его логова. Из мебели, кроме дивана и козел, не было ничего, даже затрапезного стула. Зато большую часть комнаты занимало несколько длинных и высоких — до потолка — стеллажей. На стеллажах, нежно прижавшись друг к другу, стояли папки: толстые и тонкие, с ярлычками и без. Все папки были рассортированы по алфавиту и снабжены картонными табличками. Некоторые из них мне даже удалось прочитать: «ТАМБОВЦЫ», «КАЗАНЦЫ», «ЧИКАТИЛО», «СЛАНЦЕВСКИЙ ПОТРОШИТЕЛЬ», «УЛИКИ ПО АВТОСЛЕСАРЮ»…

Интересно, какие сны снятся Сергуне в этой комнате — при таком-то замечательном соседстве?.. А в скором времени должна появиться и моя папочка, если еще не появилась. Вот только как она будет называться? «ВИОЛОНЧЕЛИСТКА»? «ШЛЮХА-ПЕРЕВЕРТЫШ»?..

Сергуня, появившийся с тарелкой поджарой балтийской кильки в руках, отвлек меня от тягостных размышлений. Он поставил кильку на козлы, разлил водку по стопкам и уставился на меня: очевидно, в ожидании тоста.

— Давай, — просто сказала я. — Накатим. За знакомство.

— Ваше здоровье!

Здоровье мне понадобится, чтобы мотать срок, понятно.

— Давай на «ты».

— Давай, — легко согласился он и опрокинул стопку. Я последовала его примеру. А водка оказалась паленой, настоящий денатурат.

— Значит, меня подозревают.

— Не то слово, — Сергуня обезоруживающе улыбнулся.

— А фотография… — Я вспомнила свое смазанное изображение под рубрикой «Звездный фарш».

— Пришлось передать ее следствию, извини. В обмен на, так сказать… На пропуск в круг приближенных. Но и без этого они составили фоторобот. Довольно удачный.

— Я видела.

— Еще по маленькой? — он участливо коснулся моего плеча.

— Можно. А кто занимается следствием? Толковые ребята?

Синенко изогнулся, выдернул из-под меня свои джинсы, а из джинсов — потрепанный блокнот.

— Старший следователь Юрий Кирьяков. Вроде мужик неглупый.

Юрий Кирьяков. Юри. Муж Кайе, влюбленный павиан. С точкой зрения павиана на существо дела я была уже знакома.

— Но скорее всего дело передадут в вышестоящие инстанции. Подключат ФСБ…

Денатурат, стоявший у меня в глотке, сделал попытку вырваться наружу. Я закашлялась.

— ФСБ? Это еще зачем?

— Ну, ты даешь, мать! — Сергуня добродушно похлопал меня по спине. — Ты кого замочила? Сторожа дядю Васю с лодочной станции? Олев Киви — это величина. Это международный скандал. Прогрессивная общественность требует твой скальп, учти. Задета честь мундира. Сама должна понимать.

Чего уж тут не понять, Сергуня. В который раз за последние полтора дня я принялась шмыгать носом.

— Расскажи мне, что произошло. И куда ты дела орудие убийства?

— Унесла с собой.

— Лихая девка! — Он посмотрел на меня с плохо скрываемым восхищением. — В реку, что ли, выбросила?

— Ну да.

— Это правильно. Я бы и сам выбросил. Нет орудия убийства — нет состава преступления.

— Ты думаешь?

— Я, конечно, утрирую. Но без главной улики им придется туго. Покажешь место?

— Покажу.

— Умница. Ты его ножом, да?

— Да. Ножом.

— А чем он тебе насолил, покойник-то?

— Это связано с его женой. — Пора выводить Сергуню на магистральный путь.

Синенко приоткрыл рот, несколько секунд молча разглядывал меня, а потом хлопнул себя по лбу.

— Черт! Ну конечно! Теперь я понял, почему в «Европе» мне показалось, что я где-то тебя видел… Ты похожа на его жену, точно! Ты специально все подстроила? Эту встречу, я имею в виду?

— Да, — сказала я чистую правду.

— То-то он так ополоумел, когда увидел тебя! Я же помню. Чуть в осадок не выпал… Подожди, у меня где-то были ее фотографии.

Он вскочил и бросился к стеллажам. Я затаила дыхание. Если у Сергуни есть досье на Аллу Кодрину, мой приход сюда можно считать единственно верным шагом.

Синенко достал с одной из верхних полок пухлую папку, раскрыл ее и вытащил пакет с фотографиями. После этого папка сразу отправилась на место, а репортер снова оказался рядом со мной.

— Вот, смотри.

Он извлек фотографии из пакета и протянул их мне.

Это были посмертные снимки жены Киви. В жизни не видела зрелища ужаснее и потому сразу же ухватилась за спасительный денатурат. Влив в себя порядочное количество жидкости, я наконец-то смогла отнестись к фотографиям спокойно.

Скорее всего Сергуня позаимствовал снимки у фотографа-оперативника. Алла Кодрина не просто пала жертвой несчастного случая или трагических обстоятельств.

Она была убита.

Об этом красноречиво свидетельствовала зияющая рана на затылке. Алла Кодрина лежала лицом вниз, в луже собственной крови.

Сергуня заглянул мне через плечо и ловко выхватил из рук фотографию.

— Не та. Лица здесь не видно. Подожди… Переворошив всю стопку, он извлек две — не такие кровожадные, как предыдущая. Теперь Алла была перевернута на спину и казалась спящей. Даже черные пятна вокруг головы выглядели не очень удачным продолжением ее волос. Карие глаза Кодриной были широко открыты, а брови — удивленно приподняты. В уголках рта застыла улыбка. Эта улыбка что-то живо напомнила мне… Какую-то ситуацию, какое-то совершенно определенное движение… Но мысли по этому поводу я решила заткнуть куда подальше. Во всяком случае, на время.

Вторая фотография была почти точной копией первой, вот только снята она была более общим планом. Голая грудь покойницы не вызвала у меня особых восторгов. Прямо скажем, в нашем ремесле ей делать нечего. Хотя отдельные мужики и запада…

— Ну как? — Голос Синенко прервал поток моих ощущений.

— Прыщи, — я прищурилась. — Если смазать зеленкой, то через неделю все пройдет.

— Ты о чем? — удивился Сергуня.

— О сиськах, — протянула я по инерции. И тотчас же осеклась. Не хватало еще проколоться таким идиотским образом.

— Убери их, пожалуйста, — я попыталась реабилитироваться и снова захлюпала носом. — Это ужасно, ужасно…

— Прости, я понимаю. Зрелище не для слабонервных. А для тебя особенно.

Интересно, какую историю наших с покойной взаимоотношений нашептывают ему сейчас воспаленные мозги? Нужно уловить направление их движения и попытаться не разочаровать Сергуню. Мой визит в «Европу» был не случайным, это он сообразил. Как и то, что я, не мудрствуя лукаво, закосила под убитую. Значит, по логике вещей, знала ее. А дальше? Что дальше?

В жизни своей я не напрягала извилины столь интенсивно, как в последние сутки. Так и подохнуть недолго от какого-нибудь тупого кровоизлияния в мозг…

Что же дальше, черт возьми?

Я искоса взглянула на Сергуню.

Судя по всему, у него есть два варианта. В одном из них как цель выступает Киви, в другом — его покойная жена. В первом случае я воспользовалась сходством с Аллой, чтобы поближе подобраться к виолончелисту (для каких-то там хрен его знает целей). И тогда она — средство.

Во втором — я опять же воспользовалась сходством с Аллой, чтобы отомстить за ее смерть. И тогда она — цель.

Второй вариант выглядел предпочтительнее. Во всяком случае, облагораживал мой образ. В убийстве из смести есть что-то неуловимо притягательное… На нем я и решила остановиться, тем более что мне на помощь пришел сам Синенко.

— Вы были подругами? — аккуратно спросил он у меня. Нет, «подругами» — это чересчур. Это пахнет неуставными взаимоотношениями. Ну, с каких это пирогов подруга начнет мстить за подругу, если существуют правоохранительные органы? Нормальная подруга дождется результатов расследования и будет навещать родителей покойной по праздникам…

— Нет, — я качнулась и едва не придавила скотину Идисюда, снова впрыгнувшего на диван. — Мы были больше чем подругами.

Сергуня выгнул ноздри, и я явственно увидела скандальные заголовки статей, которые с помпой выйдут в «Петербургской Аномалии».

— Мы были больше чем подругами, — упрямо повторила я. — Мы были сестрами.

— В каком смысле — сестрами? Во Христе, что ли?

— В прямом смысле. В физиологическом.

— Ну да! — Синенко присвистнул. — А дальше что?

— Я точно знаю, что это он… Он убил Аллу… Ведь дело не раскрыто. И убийцу не нашли. — Я била почти наверняка, я вспомнила наш со Стасом последний разговор, в котором он туманно намекнул на тухлую историю гибели Кодриной.

— Не нашли.

Слава богу! Поехали дальше.

Я столько раз имитировала оргазм в койке, что сымитировать праведный гнев в жизни мне не составило особого труда:

— Он воспользовался тем, что неуязвим, что защищен своим именем… Я не могла больше ждать, я хотела взглянуть ему в глаза…

— Здорово! — искренне одобрил мой пафос Сергуня. — Суд тебе поверит. Вот только у Аллы Кодриной ни когда не было сестры.

У меня отвисла челюсть. Какая осведомленность, надо же!

— Как это не было? А я?

— Не знаю. Брат у нее есть, это точно. Филипп Кодрин, сотрудник Эрмитажа. Я собрал все, что было по этому делу. И Варвара Сулейменова нигде не упоминается. Извини.

— Значит, не все собрал. Ее отец был женат вторым браком. — Я была искренне убеждена, что каждый нормальный мужчина женится как минимум дважды, не говоря уже о постоянных ходках налево.

Я попала в точку, и Сергуня озадачился.

— Так глубоко я не копал.

— А надо бы. Мы сводные сестры.

— Теперь понятно… — Он снова потянулся к денатурату. — Что будем делать?

— Ты должен помочь мне…

— Помочь?

— В обмен на эксклюзивное интервью. Я расскажу тебе все, что знаю… Все подробности. Лучшего материала у тебя в жизни не будет. Представь заголовок: «Убийца звезды мировой величины». А полнотой информации будешь обладать только ты.

— Заметано. — Не дожидаясь меня, он опрокинул стопарик. — А ты чего не пьешь?

— Дрянная у тебя водка.

— Сама виновата. Я предлагал кьянти.

— Кьянти с утра?.. Ты ведь крутишься возле этого дела, да? Возле следователей и прочих тварей. Буду тебе признательна, если ты введешь меня в курс дела.

Сергуня кивнул, влюбленно глядя на меня. А потом перевел взгляд на допотопный будильник и подскочил как ужаленный.

— Блин! Что же я сижу?! У меня встреча через сорок минут!

Он ухватил джинсы, по-солдатски заправил в штанины худые ноги, а потом встал на четвереньки и достал из-под дивана пару стоячих носков. На носки налипли пыль и тополиный пух, и Сергуня заколебался.

— Как думаешь, еще годятся? — спросил он и сунул свои чертовы портянки мне прямо под нос. От ни с чем не сравнимого запаха козлятины меня едва не вывернуло.

— Разок еще можешь надеть, — с трудом сдержавшись, просипела я.

— Слово женщины — закон!

Через две минуты Сергуня был полностью экипирован.

— Надеюсь, ты меня дождешься, — сказал он, прежде чем выйти из комнаты.

— Дождусь…

— Там есть пельмени. Вчерашние. И батон. Буду во второй половине дня…

Я поднялась с дивана, осторожно приблизилась к репортеру и ухватила его за ремень.

— И учти, Сергуня… Если ты приведешь сюда ментов… Кранты твоей карьере. И о звании лучшего журналиста года можешь забыть. Я ни слова не скажу. Ты меня понял?

Сергуня даже замахал руками.

— С ума ты сошла, что ли? Я же не дурак — рубить сук, на котором сижу. Могила!..

И я сразу же ему поверила. Жареные факты были смыслом его жизни, это и за версту видно. За мало-мальски приличную информацию он родную мать продаст, а тут такая перспектива! Нет, Сергуня не проговорится, даже если доблестные органы начнут загонять иголки ему под ногти.

Я благодарно чмокнула Сергуню в щеку и через минуту осталась одна.

Теперь мне будет чем заняться.

…Первым делом я шуганула кота и полезла на стеллаж за досье Аллы Кодриной.

Сергуня был самым страшным неряхой, которого я только видела в жизни, его квартира напоминала мне бомжатник, его белье потеряло девственность лет пять назад, его вещи не приняла бы в дар ни одна благотворительная организация, даже комитет по Спасению детей Сомали, — но бумаги!..

Все бумаги Синенко содержались в идеальном порядке. От всех умопомрачительных страшилок, заключенных в аккуратные папки, веяло чуть ли не парным молоком. Преступления были его персональным храмом, и в этом храме всегда сияло светлое Христово воскресенье. Ни одной пылинки на образах.

Я сдвинула Сергунино постельное рубище, развязала тесемки красной папки и углубилась в изучение скорбной истории Аллы Кодриной.

Спустя полчаса я знала об этом деле все. Алла Донатовна Кодрина, 1968 года рождения, русская, была найдена убитой в поселке Куккарево в доме своих родителей. Родители Кодриной умерли несколько лет назад, брат Филипп проживал в Петербурге, на улице Бармалеева, у своей жены Яны Сошальской. Летом дом использовали в качестве загородной дачи, иногда приезжали и зимой — на уикенд, — но большую часть года он пустовал.

Тело Кодриной обнаружили брат и невестка, перевозившие в Куккарево вещи для дачного сезона. Они же вызвали опергруппу.

Следствию удалось установить, что к моменту обнаружения трупа Алла Кодрина была мертва более двух суток. Для Филиппа и его жены все случившееся оказалось полной неожиданностью еще и потому, что Алла не сообщила им о своем приезде в Россию (последние несколько лет она жила с мужем, известным виолончелистом Олевом Киви, в Таллине и Вене).

Версия об убийстве с целью ограбления выглядела несостоятельной: в дорожном бауле убитой была найдена довольно крупная сумма в иностранной валюте, ни одно из украшений не сорвано, все вещи и документы сохранены.

Кодрина прилетела из Вены в день убийства (корешок билета прилагается), в аэропорту «Пулково-2» взяла такси. Позднее таксист был найден и допрошен. По показаниям таксиста, он высадил свою пассажирку у гостиницы «Астория». Но в самой гостинице она так и не появилась. И номер для нее заказан не был.

Далее следы Кодриной терялись.

В комнате, где было обнаружено тело, не удалось снять ни одного отпечатка — ни самой покойной, ни кого-либо другого. Стол был накрыт на двоих, о чем свидетельствуют два столовых прибора и два бокала (тоже не имеющие отпечатков). В крови убитой найдено небольшое количество алкоголя. Бутылка с остатками мозельского вина приобщена к вещественным доказательствам.

Чем именно была убита Кодрина, установить не удалось, но характер раны свидетельствовал об использовании какого-то холодного оружия — специально заточенного ножа, стилета или кинжала.

Рана была единственной — и смертельной.

Муж покойной — по странному стечению обстоятельств в это же самое время дававший несколько концертов в Москве — прервал гастрольный тур и вылетел в Петербург. Он сообщил следствию, что ничего не знает о визите Кодриной в Россию. Накануне он звонил в Вену, разговаривал с женой по телефону, но она ничего не сказала ему об этой поездке. Более того, Алла Кодрина должна была встретить мужа в аэропорту Вены через два дня после его последнего телефонного звонка.

Круг подозреваемых так и не был очерчен ввиду отсутствия явного мотива убийства. Дело зашло в тупик.

…Я перевернула последнюю страничку художественно оформленного Сергуней заключения и принялась изучать детали. И тут вскрылось то, о чем до сих пор целомудренно молчал состряпанный на скорую руку отчетец: незадолго до смерти (точное время установить, правда, не удалось) покойная имела половое сношение. Да и смерть она встретила, лежа на простынях — и полностью обнаженной.

Собственно, ничего удивительного в этом не было, учитывая присутствие двух приборов и двух бокалов на столе. А чем еще могут заниматься мужчина и женщина после того, как приговорят мозельское?

Вот тебе и питерская верная жена!

Пока муженек корячится над виолончелькой, зарабатывая конвертируемую валюту и трудовые мозоли на граблях, его жена трахается с каким-то кобелем и попивает винишко. Совсем неплохо для той бледной спирохеты, которая выглядывала из фотографических «мартовских теней».

Впервые я почувствовала к Алле Кодриной нечто вроде сострадания.

А потом в недрах папки нашлась еще одна бумажка, заставившая меня забыть и о сострадании, и обо всем остальном. Это была опись драгоценностей покойной, также скопированная Сергуней:

1. Цепочка золотая (витая).

2. Кулон золотой (знак Зодиака, Весы).

3. Браслет золотой (витой).

4. Серьги золотые с изумрудами (самоколки).

5. Кольцо золотое (обручальное).

6. Перстень золотой с изумрудом (виноградные листья).

Несколько раз я перечитывала последнюю строчку, силясь вникнуть в ее содержание: Стас вручил мне точно такой же перстень. С лапками в виде крошечных виноградных листьев (именно они поддерживали изумрудик).

Точно такой же или тот самый?

Да и Киви впал в неистовство, как только увидел его.

А если это тот самый перстень? Перстень, который был на Кодриной, когда кто-то нанес ей смертельный удар по голове… И я ношу в своей сумке единственного свидетеля убийства?!. Но как перстень мог попасть к Стасу? И куда делись остальные вещи из списка?

Впрочем, ответ на этот вопрос нашелся сразу же. После того как Олев Киви по каким-то причинам отказался забрать драгоценности покойной, они были переданы брату Аллы Кодриной — Филиппу. Под расписку.

…Я поставила папку на место и подошла к окну.

Отсюда, с продуваемого всеми ветрами шестнадцатого этажа, открывался потрясающий вид на залив, порт и новый жилой массив на противоположном берегу. Где-то внизу коротко крикнул маленький буксир. Если бы я жила здесь, если бы меня звали Сергей Синенко, если бы я умела писать — я бы никогда не стала копаться в кровавом человеческом дерьме. Я писала бы совсем о другом — об этом маленьком буксире, о кораблях, пришвартованных к пирсам, о сгорбившихся кранах и даже о тополином пухе.

Тополиный пух — питерский бич с июня по июль, он забивается в нос и в собачью шерсть, он не оставляет тебя в покое даже ночью, он так и норовит прилипнуть к потной заднице клиента…

Я обхватила себя за подбородок и рассмеялась: кроткий пейзажный лирик из меня не получится. Это точно.

Так же как и детектив.

Теперь я знала, как погибла Алла Кодрина, но это не продвинуло меня ни на шаг в разгадке убийства самого Киви. Единственное, что я могу сделать, — отправиться по следам перстня, к брату покойной. Интересно, как он относился к своему знаменитому зятю?..

* * *

…Входная дверь хлопнула ровно в восемь вечера. Сергуня, довольно долго копошившийся в прихожей, деликатно постучал в дверь и так же деликатно спросил из-за нее:

— Можно?

Такая тактичность меня насторожила: не думает же он, в самом деле, что я предаюсь разнузданным сексуальным экспериментам с его котом Идисюда?

— Можно? — еще раз повторил Сергуня.

— Конечно. Это же твой дом.

Он вошел, тихий и благостный, с букетом таких же благостных гербер и с огромной полиэтиленовой сумкой в руках. В сумке явственно просматривались контуры нашего ужина.

— Как прошел день? — спросила я с интонациями жены в голосе.

— Лучше не бывает.

— А цветы?

— Да, — Сергуня покраснел. — Это тебе. Это мне. Понятно. От благодарных почитателей моего криминального таланта.

Ну точно извращенец, и к гадалке ходить не надо.

Извращенец принялся выкладывать из сумки провизию. Моему удивлению не было предела. Сырокопченая колбаса, балык, бастурма, сыр «Дор блю» с очаровательным налетом плесени, маслины и прочие гастрономические изыски. Последними были извлечены бутылка «Smimoff», виски и текила.

— По какому поводу банкет?

— По твоему. — Сергуня дернул себя за ухо и наконец позволил себе заглянуть мне прямо в глаза. Могу поклясться, что увидела там немое обожание.

— Да?

— Если ты, конечно, не возражаешь…

Я не возражала, тем более что пельмени, оставленные мне Сергуней, мог есть только самоубийца.

— Пойло взял на выбор. Крепкое. Специально для тебя.

— Тронута.

…Мы начали с виски.

Сергуня не глядя махнул дневную норму, затолкал в себя кусок бастурмы, без всякого аппетита прожевал — и снова уставился на меня.

— Ты знала Станислава Дремова? — прерывающимся шепотом спросил он. В его исполнении фраза прозвучала как «Не согласишься ли ты выйти за меня замуж, дорогая?».

От неожиданности я поперхнулась маслиной. И пришла в себя только после того, как проглотила косточку.

— Почему ты об этом спрашиваешь? — таким же шепотом ответила я. В моем исполнении эта фраза прозвучала как «Не пошел бы ты на хрен, дорогой?».

— Потому что ты мне солгала.

Скажите, пожалуйста, какие мы ранимые!

— В каком смысле — «солгала»?

— У отца Кодриной не было никакого второго брака. Классический тип примерного семьянина. Так что сводной сестры Аллы из тебя не получится.

Вот оно что! Семейка, в которую я вляпалась, была еще та: папашка, типичный интеллигент, всю жизнь просидевший на цепи у панталон своей жены. И дочурка, которая отрывалась как могла, шастала по родовому гнездышку в голом виде… И так увлеклась любовными утехами, что не заметила, как ей проломили голову.

— Что скажешь? — Сергуня не сводил с меня глаз.

— Внебрачные связи исключены? — деловито спросила я.

— Похоже, что да.

Я улыбнулась Сергуне хорошо отработанной провокационной улыбкой. И облизнула губы. Прием, неотразимо действующий на докеров портовых городов.

— Придумай сам. Ты же журналист.

— Сегодня пришла информация еще об одном деле. Оно как-то выпало из поля зрения… На фоне смерти звезды исполнительского искусства все выглядит тусклым, сама должна понимать.

— Ну и?

— Убийство главы продюсерской фирмы «Антарес». Фирма не бог весть какая, сшивается на периферии шоу-бизнеса, заманивает в страну молью траченных знаменитостей. О которых лет двадцать как все забыли. Словом, шакалье…

Исчерпывающая характеристика нашего дружного коллектива. Стас перевернулся бы на своем персональном столике в морге, если бы услышал.

— Так уж и шакалье, — вступилась за «Антарес» я. — Просто люди занимаются своим делом.

— Значит, Станислава Дремова ты не знаешь.

— Фамилия довольно распространенная… А что с ним случилось?

— Я же сказал, его убили. Так же, как и Олева Киви. Так же, как и жену Олева Киви. Дырка в виске. Прости, что напоминаю.

— Ничего.

— А знаешь, что самое интересное в деле этого Дремова? Ведь это ты его убила.

И снова фраза, произнесенная Сергуней, причудливо изменила смысл. Теперь это было не просто предложением руки и сердца, «Если ты не останешься со мной, я не смогу жить. Без тебя все теряет смысл. Если ты не останешься со мной, я повешусь. Я нажрусь таблеток, я вскрою себе вены, я выброшусь из окна с бутылкой уксусной кислоты в руках. Останься со мной, единственная моя, останься, останься, останься-а-а!..»

— Я?! Убила какого-то Станислава Дремова? С какой стати мне нужно было его убивать?

Сергуня не отрываясь смотрел на меня: «О, как ты прекрасна, возлюбленная моя, обагренная кровью, как ты прекрасна…»

— Тебя видели, когда ты покидала его квартиру. Вера Константиновна, старая сука. Приходится признать, что у меня нет проблем только со свидетелями.

— И до этого ты неоднократно бывала у него. Ты работала в его фирме. — Сергуня неторопливо достал из своего потертого рюкзака сложенную вчетверо бумажку и помахал ею перед моим носом. — Сулейменова Варвара Андреевна, помощник менеджера. Думаю, ты была не только помощником менеджера. Ты выполняла еще и деликатные поручения разного свойства.

Я улыбнулась: свойство всегда было одним и тем же, а насчет деликатности… Еще никому не удавалось деликатно получить оргазм. Я, во всяком случае, такого не припомню.

— Допустим. Допустим, я знала Стаса Дремова. Работала в его фирме. Но это еще ничего не значит и к тому же уголовно ненаказуемо.

— Ты была в его квартире, когда произошло убийство.

— Я не была в его квартире.

— Ты была в его квартире, а домработнице, которую встретила у лифта, сказала, что он тебе не открыл.

— А он мне и вправду не открыл.

— Консьержка внизу запомнила примерное время твоего визита. Ты оставалась наверху больше получаса. Вполне достаточно, чтобы убить. Время убийства установлено с точностью до десяти минут. И ты в эти минуты попадаешь.

Черт, зачем же я ем так много сыра? Кусок за куском… Двадцать один по вертикали: нервное расстройство, характеризующееся патологически повышенным чувством голода, семь букв.

БУЛИМИЯ.

Тогда это слово из кроссворда в журнале «Дамский вечерок» я так и не отгадала. И нервы, оказывается, у меня ни к черту. Странно только одно: почему Сергуня пришел домой в гордом одиночестве, почему он не захватил с собой взвод спецназа? Если на моей совести два трупа, то я вполне подпадаю под определение «особо опасная преступница».

Или спецназ ждет меня за дверью, у лифта?..

Лифт.

Теперь я вспомнила: этот гнусный лифт ездил в моих извилинах туда-сюда, как ненормальный, — даже Веру Константиновну я встретила у лифта. А к Стасу я поднималась пешком, потому что… Потому что кто-то увел лифт из-под самого моего носа! И спускался этот «кто-то» с верхнего этажа. И вполне мог оказаться убийцей.

— По-моему, сыр великолепный, — медленно произнесла я, не спуская глаз с Сергуни. — Где твои дуболомы?

— Какие дуболомы?

— В бронежилетах. Ты ведь привел «хвост».

Сергуня неожиданно густо покраснел, а на глаза ему навернулись слезы. Я сильно подозревала, что крокодиловы.

— Выпьем? — подбодрила я его. — На посошок?

И тут произошла удивительная вещь: Сергуня приблизился ко мне и отвесил пощечину. Пощечина была не сильной, но достаточно обидной. Она возвращала меня к благословенным таллинским временам, когда именно таким способом Стас Дремов отучал меня утаивать часть денег, полученных от клиентов. Страх, который казался навсегда похороненным в фамильном склепе на задворках души, тотчас же выполз и продемонстрировал хорошо сохранившиеся мощи.

Я по-настоящему испугалась; я втянула голову в плечи и попыталась заслониться рукой.

Но еще больше испугался сам Сергуня.

— Неужели ты думаешь, что я могу сдать тебя?! — запричитал он фальцетом. — Неужели ты и вправду так думаешь?!

Любой нормальный человек поступил бы именно так. Но Синенко не был нормальным человеком, — он был ненормальным журналистом. Ненормальным журналистом, специализирующимся на криминале. Теперь, глядя ему прямо в глаза, я поняла это окончательно. Моя потенциальная виновность привлекала его так же, как привлекает кобеля сука в течку. Он находил ее возбуждающей.

— Ты ведь это сделала, скажи мне?!

— Что именно?

Мы по-прежнему разговаривали страстным шепотом.

— Ты замочила этих двоих… А потом пришла ко мне. — Кажется, он даже не верил своему счастью.

— Не боишься? — спросила я.

— Ну, знаешь… Червей бояться — в гроб не сходить…

— А все-таки?

— Бояться? Тебя?

— А если я маньячка?

— На маньячку ты не похожа… Я исследовал маньяков. Написал кучу статей.

— А на кого я похожа?

— Ни на кого, — он говорил совершенно искренне. — Ты ведь расскажешь мне все, правда?

— Возможно… Если ты мне поможешь.

— Все, что угодно, — он клятвенно прижал руки к груди.

— Материал на книгу я тебе обещаю, — с пафосом сказала я, удивляясь лживости и спокойствию своего голоса. Откуда только что берется?..

— Они были как-то связаны — виолончелист и Дремов? Вместе проворачивали темные делишки в международном масштабе?

Теперь я знала, что делать. Я снова была в своей родной стихии.

Я коснулась губ Сергуни пальцами. Он моментально воспользовался ситуацией и залепил их поцелуями.

— Я же сказала — все объясню чуть позже.

— На кого ты работаешь?

— На себя… — Это было правдой лишь отчасти. Последний раз я работала на себя в возрасте семнадцати лет, когда по доброй воле отдалась Сюлеву Хаасу, своему первому парню и однокласснику. Поздним вечером, на веранде детского сада.

— Не страшно было убивать?

— Как два пальца об асфальт.

Вожделение размазало несчастного Сергуню по дивану с такой силой, что я искренне ему посочувствовала. Сейчас перед ним сидела не просто симпатичная телка, а симпатичная телка, убившая двух здоровых мужиков, потенциальный материал на книгу, не говоря уже о статьях в газете. Эта телка готова пролить свет на механизмы преступления и предлагает себя в качестве подопытного кролика. Есть от чего прийти в неистовство.

После стольких лет плотного контакта с мужиками я знала все их повадки вдоль и поперек, я научилась реагировать на каждое их движение, даже непроизвольное. Вот и теперь — я знала, что произойдет: либо Сергуня полезет ко мне целоваться, либо (если ситуация уже вышла из-под контроля) — отправится в ванную: утихомирить член и слить в раковину ополоумевшую сперму.

— Извини, мне нужно выйти, — тяжело дыша, пробормотал Сергуня. — Я быстро…

Мы перепились как последние свиньи. Сергуня еще несколько раз надолго зависал в ванной, мешал текилу с виски, а виски с водкой. Заплетающимся языком он пытался расспрашивать меня о том, что чувствует человек, когда убивает другого человека, и правда и, что в этот момент он переживает нечто вроде сексуального возбуждения. Я многозначительно мычала и откликалась единственно на вопросы о сексуальном возбуждении. Только об этом я имела хоть какое-то представление.

Потом он перекинулся на факты, снова совал мне диктофон под нос и требовал, чтобы я изобличила русско-эстонскую шайку в:

1. Торговле наркотиками;

2. Торговле антиквариатом;

3. Торговле старинными музыкальными инструментами;

4. Торговле живым товаром;

5. Торговле экзотическими животными;

6. Торговле ядерными технологиями;

7. Торговле ноу-хау в области компьютерного обеспечения.

Я периодически гладила его по голове и мягко увещевала:

— Определись, милый, что именно ты хочешь от меня услышать? И что пикантнее с точки зрения вашего издания?..

Сергуня разразился речью о читательских предпочтениях и весьма авторитетно заявил мне, что респектабельные экономические преступления волнуют людей гораздо меньше, чем кровавые убийства с использованием ножей, топоров, бензопил и автогенов. По ее окончании пламенный трибун рухнул под козлы и благополучно отрубился.

Я вышла на кухню, задала корму всеми забытому и преданному любимым хозяином Идисюда, положила перед собой сумку и выключила свет.

Сверкающий огнями ночной порт был еще более величественен, чем днем. Я с трудом заставила себя не глазеть на мерцающие светляки портовых кранов и сделала то, что хотела сделать весь день.

Я вытащила нож. Я снова взяла его в руки.

И снова почувствовала ту необъяснимую власть, которую имеют над людьми некоторые старинные предметы. А в том, что нож был старинным, у меня почти не оставалось сомнений. В каждой грани его клинка, в каждой грани его алмаза (о, если бы только это действительно был алмаз!) чувствовался бесстыжий, ничем не прикрытый намек на вечность. Ни один нормальный человек по доброй воле не расстался бы с этим ножом, он не оставил бы его даже на собственной кухне, среди погнутых вилок, — не говоря уже о теле другого человека.

А если камень в рукоятке действительно алмаз? И вот так, ни за хрен собачий, лишаться богатства, по доброй воле отдавать его в руки алчных правоохранительных органов?.. Да, похоже, кто-то очень сильно ненавидел Олева Киви, если решился на подобное. И ненависть его стоила целое состояние. Показательная казнь, вот как это называется!

Интересно, почему убийца все-таки не тронул меня? И почему был так уверен, что я не проснусь? А если бы я страдала бессонницей?..

Я вздохнула: бессонницей долгое время мучилась Монтесума-Чоколатль. И потому трудилась в койке по две смены кряду. И зарабатывала больше нас всех. А потом появился старичок-швед, коечное ремесло ушло в прошлое, и Монтесума переключилась с членов на таблетки.

Метаквалон. Лучшее средство от бессонницы.

Я подперла голову рукой и задумалась: почему же убийца был так уверен, что я не проснусь? И почему я моментально вырубилась, едва только доползла до кровати Олева? И почему с утра моя собственная голова показалась мне такой тяжелой? И — самое главное — почему мне не приснились так горячо любимые руины монастыря кармелиток?!

А что, если это действие снотворного, без которого Монтесума не могла и дня прожить?

Перед глазами у меня возник гостиничный бой с его голимой представительской тележкой-столиком: фрукты и шампанское. Ну, конечно, он порывался открыть шампанское сразу же, но Олев запретил ему… И выпили мы не сразу, и пила его только я…

Да, черт возьми, вот кто мог пролить свет на многие вещи — тихоня официант! Вытягивал шею, тряс кадыком, никак не мог отклеиться от своего столика… Отвратный тип. Недаром он показался мне подозрительным!..

Едва сдерживая волнение, я сжала рукоятку ножа.

И…

Это было самое странное чувство, которое я когда-либо испытывала. Самое пугающее и самое восхитительное. Как будто моя собственная рука попала в западню, в искусно расставленный волчий капкан, .слегка припорошенный листьями.

А нож, казалось, только и ждал этого: он сразу же пустил в меня невидимые корни. И корни эти теперь продвигались вверх, сантиметр за сантиметром, входили в затопленные тоннели костей, перескакивали по веткам сухожилий, забирались на стволы шейных позвонков и наконец штурмом взяли обмякший череп.

Каким-то доселе неизвестным мне внутренним зрением, — Холодным и расчетливым, как жена палача, — я увидела комнату, в которой спал журналист. Он по-прежнему валялся под козлами, рубаха его выбилась из джинсов и обнажила узкую полоску тела.

Узкая полоска тела и лунка пупка — вот все, что было нужно мне сейчас.

Узкая полоска тела, узкая полоска пляжа с маленькой лункой посередине. Лункой, вырытой специально для Моего Ножа. Он должен оказаться там, и тогда прямые лучи солнца зажгут алмаз на его рукояти…

…И мне откроется Тайна!.. мне откроется Тайна!..

…Куррат!..

Откуда он взялся?!

Кажется, никогда-не-спящий кот Идисюда зашипел и оцарапал мне запястье. Этого оказалось достаточно, чтобы я выронила нож, отшатнулась и упала на колени. Черт, что я делаю в комнате и что за помутнение на меня нашло?!

Все еще плохо соображая, я тряхнула головой, а потом перевела взгляд на нож. Он лежал рядом со мной, безобидный, как мертвая змея. Неужели еще секунду назад я готова была вонзить его во впалый живот Сергуни? И только Идисюда, пристроившийся на руке спящего хозяина, помешал этому?..

Последующие пятнадцать минут я провела в сортире, орошая унитаз потоками непереваренного ужина. Сергуня так долго заставлял меня поверить в то, что я убийца, — и я действительно чуть ею не стала.

Чертов нож. Долбаный, гребаный, факаный нож! Нож хуже любого, самого подонистого мужика! Чуть не совратил меня, скотина!..

Вернувшись в комнату, я первым делом погладила отважного заступника Идисюда и уселась на пол, сложив ноги по-турецки. Алмаз в рукоятке был сама невинность, он и сам прекрасно знал это — и потому снова принялся меня соблазнять: всем своим неторопливым царственным блеском. И я — совершенно не ко времени — вспомнила рассуждения Анне Раамат, звезды эстонского любительского порно. Анне все свободное от кинематографических фрикций время посвящала отбору и классификации фаллических символов. Эти символы мерещились ей везде и всюду. Ножи тоже были отнесены к подобным символам. И занимали во всех ее таблицах почетные верхние строки. Ножи были синонимом мужского коварства и вероломности, даже от безобидного пластмассового (для резки салатных листьев) можно было ожидать подвоха в любой момент.

И вот теперь уже в мои собственные руки попал такой крупный, такой упитанный экземпляр.

Как бы там ни было, кто бы ни убил Олева Киви, ясно одно: у убийцы был соучастник. И этот соучастник — сам нож. А может быть, и не соучастник вовсе, а направляющая сила. Теперь, после того, как я чуть не пошла у него на поводу, я ни в чем не могу быть уверена…

Как и в том, что через минуту не возьму его снова.

Стоило мне об этом подумать, как я сразу же ощутила непреодолимое желание дотронуться до его рукоятки. Ну уж нет, так издеваться над собой я не позволю!

Я завертела головой в поисках подходящего изолятора для ножа. И довольно быстро нашла его: это был круглый металлический футляр небольшого размера, висевший на гвозде поверх пары засаленных галстуков. Сняв футляр, я вытащила из него странный прибор, напоминающий подзорную трубу.

Наученная горьким опытом, я осторожно поддела кончиками пальцев лезвие ножа, стараясь не смотреть на бесовский камень. И протолкнула нож в футляр. И крепко завинтила крышку.

Попался, голубчик! Посмотрим теперь, как ты выберешься отсюда.

Похоронив алмаз за металлическими стенками и спрятав футляр в сумку, я сразу же почувствовала себя лучше. Пора возвращаться к гостиничному официанту с его шампанским. Если он действительно причастен к смерти Киви, то это многое объясняет. Во-первых, то, что я заснула молодецким сном и убийца беспрепятственно вошел в номер. Во-вторых, то, что, по утверждению охраны, в гостиницу не мог проникнуть человек с улицы. А если бы и смог, то не остался незамеченным. Обслуживающий персонал, к которому можно отнести водопроводчиков, слесарей, почтальонов и официантов, — идеальные кандидатуры на роль убийц. Они почти лишены биографий, никто не интересуется, как зовут их собаку или любовницу, никто и никогда их не замечает. Об этом в свое время мне говорила Монтесума-Чоколатль, большая любительница психологических триллеров. Да и у самой Монтесумы был один постоянный клиент — почтальон, оказавшийся впоследствии… Не убийцей, нет, — всего лишь заурядным вандалом, осквернявшим памятники на еврейском кладбище. А Монтесуме он казался довольно приличным, хотя и безликим, молодым человеком…

Итак, водопроводчики, слесари, почтальоны и официанты. Отлично.

Но в этой схеме, поначалу показавшейся мне безупречной, что-то сбоило. И этим «что-то» был распроклятый нож. После того, что я пережила полчаса назад, едва не отправив на тот свет доверчивого Сергуню, после всего этого кошмара я готова была поверить, что не нож был орудием убийства.

Орудием убийства вполне мог быть человек.

А Нож только направлял его. Нож становился самостоятельным игроком. Его мог взять кто угодно — из простого любопытства — и совершить то, что едва не совершила я. Но тогда остается открытым вопрос — почему я до сих пор жива? Или Ножу была нужна только одна жертва? Или Ножу был нужен именно мужчина?..

Все это мне не нравилось. Очень не нравилось.

И я решила вернуться к безопасной версии с официантом. Здесь все было просто. Кто-то хотел убить Олева — и убил. Один ли, с сообщниками — большого значения не имеет. Главным является то, что убийца был связан с гостиницей, он находился внутри. Я снова вспомнила официанта; убийство — не его жанр. Кража из буфета булочек с вареньем — это да. Но все остальное… Нужно расспросить у Синенко о гостиничных постояльцах, быть может, здесь меня ожидает что-то любопытное…

Я налила себе виски, чокнулась с бутылкой и шепотом произнесла: «Разузнать у Сергуни подробности о проживающих в гостинице».

Покончив с логовом на Крестовском, я перешла к убийству Стаса. И чем больше я о нем думала, тем более нелепым оно мне казалось. Ну, не то чтобы совсем нелепым, — я просто искала связь со смертью Олева Киви. Искала — и не находила. А ведь они стояли слишком близко, оба эти убийства, — слишком близко для того, чтобы не попытаться их связать. Стасевичу почему-то до зарезу понадобился виолончелист, и по странному стечению обстоятельств виолончелиста убивают. А может, он понадобился не Стасу, а кому-то другому? Тому, кто использовал Стаса, указал, как подобраться к Киви, вручил ему перстень и фотографию…

Господи, что дурного я сделала, чтобы заслужить это?!

Лучше бы я лежала где-нибудь в тихой заводи, раздвинув ноги, как лягушка, господи…

Или ты решил отвратить меня от публично осуждаемых занятий таким варварским способом? Если да, то у тебя получилось. Ты преуспел, поздравляю…

И старуху-домработницу ты подсунул мне вовремя, и консьержка баба Люба оказалась на своем боевом посту в масть. Она отметила время моего визита и с радостью об этом донесла. Вот только лифт, которого я так и не дождалась…

Я хлопнула еще — на этот раз текилы — и принялась будить Сергуню. Мои старания увенчались успехом только через двадцать минут. Несколько мгновений он смотрел на меня бессмысленными глазами, потом пришла радость узнавания.

— Ты здесь, — утробным голосом произнес он и коснулся пальцами моей щеки.

— А где же мне еще быть?

— Голова раскалывается…

Плеснув в стопку текилы, отдающей банальным деревенским самогоном, я почти насильно влила ее в глотку Сергуни. Ему сразу же полегчало.

— Какая ты красивая… Можно я тебя поцелую? Целовать убийцу — в этом есть свой шарм, не говоря уже о том, что описание этого поцелуя займет несколько машинописных страниц.

— В обмен на информацию, — тут же начала торг я.

— Какую?

— Мне нужно знать, кто еще, кроме Олева, проживал в гостинице.

— Зачем?

— Пока ты спал, я кое-что проанализировала…

До сих пор я анализировала только состояние своего здоровья, раз в полгода проверяясь на СПИД. Но само слово «проанализировала» сразу же возвысило меня в собственных глазах. И в глазах Сергуни тоже. Он напрягся и сделал стойку «верный спаниель».

— Я кое-что проанализировала, — с апломбом продолжила я. — И пришла к одному неутешительному выводу. Возможно, я убрала не того человека.

Эта реплика произвела на Сергуню магическое действие. То, что он испытывал ко мне сейчас, легко подпадало под категорию «роковое влечение».

— Ты уверена? — Мысленно он уже снял с меня все тряпки и добрался до кожи.

— Все может быть. Так ты достанешь мне список постояльцев?

— Попробую.

— Как можно скорее. Завтра. То есть сегодня…

— Попробую сегодня. Что-нибудь еще?

— Да. Ты говорил, что консьержка на Суворовском запомнила время моего визита… А что, кроме меня, никто больше не появлялся?

— В это время — нет. Кроме домработницы Дремова, естественно.

Интересное кино. В течение как минимум получаса я была единственной посетительницей. А что тогда делать с работающим лифтом? Кто-то же в нем спускался? Или жильцы дома уже вне подозрений?

Жильцы дома. Бесперспективно. Соседи, в закрытых кондоминиумах не станут резать друг друга, как кур. А посторонний мог уйти и по крыше. И через мансардное окно.

Я прикрыла глаза и попыталась восстановить свою вахту у мансардных окон. Пальма, попугай Старый Тоомас, мертвый Стас, лежащий на кровати… Мансардные окна были закрыты изнутри. Теперь я вспомнила это. Мансардные окна были закрыты, а у Стаса был кондиционер.

Оставалась крыша.

Но крышей убийца мог воспользоваться только в том случае, если знал, где лежит ключ от чердака. Не думаю, чтобы Стас посвятил его в это за несколько минут до смерти. Следовательно, если не произошло ничего сверхъестественного, он покинул квартиру через дверь. И растворился где-то между этажами…

— Может быть, старуха-консьержка просто не сочла нужным сообщать о выходивших жильцах? Может, она просто забыла об этом?

— Такие старухи никогда и ничего не забывают, — сказал Сергуня. — А ты что, пытаешься скроить себе алиби?

— Я пытаюсь понять, кому еще понадобился Стас. Кроме меня.

— За ним шла охота? — с почтением спросил Сергуня.

— Скажем, им интересовались.

Я надолго замолчала. Древнейшая профессия научила меня угадывать желания клиента. Вот и сейчас я продолжаю жить по ее принципам. Я говорю репортеру то, что он хочет услышать. Главное — не перегнуть палку и не взять на себя еще несколько преступлений, включая убийство Джона Леннона и Индиры Ганди.

Пока я размышляла над этим, Сергуня снова отправился в ванную.

Пора укладываться. Когда он вернется, я должна мирно спать — только так можно избежать очередной серии вопросов.

Я расправила белье на диване, потом, подумав, сняла его, оставив только подушку и кусок свалявшейся шерсти, отдаленно напоминающей плед. И вытащила из-под дивана подзорную трубу, футляром от которой воспользовалась.

В жизни своей я не видела такого забавного предмета. Труба была короткой и достаточно узкой, с пластмассовой крышкой, закрывающей окуляр. Я приложила трубу к левому глазу и осмотрела комнату. Но все предметы находились слишком близко, и потому контуры их расплывались. Вместе с трубой я двинулась к окну, приоткрыла раму и направила окуляр на порт.

Теперь, в предрассветных молочных сумерках, я смогла разглядеть все. Краны приблизились на расстояние вытянутой руки, неясные флаги на судах сразу же приобрели национальную принадлежность, железнодорожные вагоны больше не казались игрушечными… Но гвоздем номера, несомненно, стал огромный, величиной с девятиэтажный дом, паром, стоящий у одного из ближних причалов. Интересно, когда он успел прийти? Еще полтора часа назад его здесь не было. И почему он пришвартовался здесь, а не на Английской набережной, где обычно не протолкнуться от подобной туристической нечисти… Или это — промежуточная стоянка у ворот города?

Я жадно обшарила окуляром сверкающие палубы, тушки спасательных катеров между ними (спасательный катер — это именно то, что мне сейчас нужно) и переместилась на корму. Скользнув по названию, я поднялась чуть выше, к разноцветным флагам, болтавшимся, как белье на веревке, и… снова спустилась к названию. И получше навела фокус.

«QUEEN REGINA».

А чуть ниже стоял порт приписки «OSLO».

«Королева Реджина». Осло. Это сочетание показалось мне смутно знакомым, недавно слышанным, к тому же оно шло в связке с тремя цифрами: 217. И еще с одной — 7.

Я потерла трубой кончик носа и вспомнила. Ну, конечно же, звонок по мобильнику в такси. Олев Киви сам набрал номер, и разговор шел по-эстонски. «Королева Реджина», Осло, номер 217. Седьмого июля. Тогда я решила, что речь идет о пятизвездочном отеле в Норвегии но все оказалось гораздо проще. Отель теперь стоял у пирса в ожидании мертвого Киви. Киви, который назначил кому-то встречу — но не в номере, а в каюте 217. А что, если он сам решил отплыть этим же паромом?..

— Шикарная лоханка, правда? — раздался за моей спиной голос Сергуни.

— Ничего себе, — я опустила трубу.

— Подыскиваешь местечко на нижней палубе?

— Еще не решила. А что эта лоханка делает тут? Ведь это, кажется, грузовой порт.

— Промежуточная стоянка. Скорее всего он двинет в город. Ближе к утру.

— На Английскую? — на всякий случай уточнила я.

— Или на лейтенанта Шмидта… Ты ляжешь у стенки или с краю?..

* * *

…В результате недолгих препирательств Сергуня устроился на полу, свернувшись, как собака, у моих ног. Справедливости ради нужно отметить, что он не очень-то добивался близости со мной. Призрак мертвого Киви все еще дышал ему в спину, а заснуть и не проснуться не входило в планы журналиста. Иначе бестселлер «В объятьях женщины-паука» так и останется ненаписанным.

Прежде чем погрузиться в сон, я наметила список того, что должна сделать завтра. Это была моя обычная практика, если, конечно, ночь не заставала меня у перезрелого тела какого-нибудь королька из Стасовой колоды. Обычно этот список был самым невинным и включал в себя: поход к Наденьке (маникюрше Светику, массажистке Ленусику), рейд по магазинам с обязательным заплывом на какую-нибудь сезонную распродажу тюля. Далее следовали киношка с долби-стерео, «Макдоналдс» с вишневыми пирожками и мюзик-холл с педиками в кордебалете.

Теперь все обстояло по-другому. Мой новый список был значительно короче и состоял из двух пунктов:

Филипп Кодрин с утра и «Королева Реджина» вечером.

Оставался еще дом Кодриных в Куккарево, но, как к нему подступиться, я не знала. И потому задвинула Куккарево в дальний угол. Так же как и Кронштадт с фотографии Аллы. Вкупе с «мартовскими тенями».

А вечером Сергуня принесет мне список из гостиницы на Крестовском. Я не сомневалась в этом ни секунды. Сергуня, обмирая от страха, любопытства и вожделения уже включился в игру, а тщеславие соучастника может завести журналиста куда угодно. И чем интенсивнее раскаленный язык опасности будет лизать его задницу — тем лучше.

Во всяком случае, один союзник у меня есть. Если не считать мудрой гремучей змеи Монтесумы-Чоколатль — ее я оставила на крайний случай.

От Сергуниной подушки слабо пахло кошатиной, не мытыми волосами и потаенными репортерскими желаниями. Я поежилась, с такими желаниями нужно работать на бойне, дорогой мой. Но если все закончится удачно, бойню я тебе обещаю. Постельную, конечно. Теперь я сама вольна выбирать себе партнеров. Странно, что свобода, которой я так страстно желала в последние годы, пришла совершенно незамеченной. Она выползла из-за плеча мертвого Стаса, встала на нетвердые, тонкие ножки и теперь не знала, что же ей делать.

Все, что угодно. Пока правосудие тебя не накрыло.

* * *

Я сидела за столиком в маленьком кафе на набережной в полной боевой готовности. Прямо за моей спиной дышала безрассудством «Королева Реджина», а перед носом маячил крохотный пассажирский терминал, который время от времени выплевывал очередную порцию туристов. Теперь, когда Дремов был мертв, меня некому было инструктировать. И я впервые искренне пожалела об этом. Мне было необходимо его чутье, его способность подготовить любую телку к любому клиенту. Стас разбирался в этом, как никто. Сутенерство было не только его профессией — сутенерство было его сущностью. Теперь в роли своего собственного «кота» должна выступить я сама. И я не имею права упустить шанс узнать что-нибудь по «Королеве Реджине», как я упустила Филиппа Кодрина.

…День не задался с самого начала.

Мы с Сергуней проспали, Идисюда сожрал всю сырокопченую колбасу, оставшуюся от ужина, и к тому же Филипп, которого я проследила от дома на Бармалеева до ближайшего кафе на Большом проспекте, наотрез отказался со мной знакомиться.

Он совсем не был похож на свою безликую сестру.

Высокий, с идеальной фигурой, с идеальным черепом с идеальным разворотом ключиц в идеальном вырезе ворота идеальной рубашки, — что он делал тут, на этой улице в этом городе, в этой стране? И что это за бесполая и расплывчатая специальность — «сотрудник Эрмитажа»?..

Филипп заказал чашку кофе и два бутерброда, сел за столик у окна и развернул устрашающего вида журнал с самым тоскливым названием, которое только можно себе представить: «МУЗЕИ МИРА». Он держал чашку, как Киану Ривз, жрал свои бутерброды, как Бред Питт, и перелистывал страницы, как Майкл Дуглас. Он был похож на весь Голливуд сразу.

Я же в лучшем случае была слабой копией киностудии Довженко.

И тем не менее мне хватило наглости двинуться к его столику.

— Вы позволите? — спросила я ангельским голосом. Он поднял на меня идеальные глаза Хью Гранта и в недоумении выгнул идеальные губы Пирса Броснана.

— Не понял? — интонации Шона Коннери в роли агента 007 я узнала сразу.

— Вы позволите присесть?

Это прозвучало вызывающе, если учесть, что кафе было почти пустым. Филипп Кодрин пожал плечами, он не сказал ни «да», ни «нет», он переложил всю ответственность на меня. Я села (с полным ощущением того, что сажусь задницей на кактус) и принялась болтать ложкой в своем кофе. Как подступиться к этому сводному отряду кинематографических красавцев, я не знала. И потому пошла по проторенному пути: любопытная маленькая девочка познает мир.

— Интересный журнал?

Он даже не поднял головы, а спустя минуту тихо и отчетливо произнес (ни дать ни взять Энтони Хопкинс в роли доктора Ганнибала Лектора [17]):

— Прекратите.

— Что?

— Прекратите болтать ложкой. Это неприлично.

Я вынула ложку и демонстративно стукнула ею о край чашки. На несколько мгновений за нашим столиком воцарилась тишина, прерываемая только шелестом страниц. Глядя на идеальный пробор Филиппа Кодрина, я судорожно размышляла, как бы мне подсечь этого душку. Я могу продолжить тему «Музеи мира», но это закончится крахом: один-единственный раз в своей жизни я оказалась в опасной близости от музея, и то только потому, что покупала в ларьке по соседству пасхальное яичко (подарок вероотступнице Кайе) и индийскую шаль (подарок Монтесуме-Чоколатль).

Я могу поговорить с ним о погоде, я могу поговорить с ним о достоинствах (недостатках) кофе, который варят в этом заведении. Я могу сказать ему, что он мне понравился, в конце концов! Интересно, какой я буду по счету?

…Должно быть, моя умственная деятельность проходила столь энергично, а извилины с таким скрежетом терлись друг о друга, что я наконец-то привлекла внимание Киану — Бреда — Майкла-Хью — Пирса — Шона-Энтони-Филиппа.

— У вас что-нибудь случилось? — спросил он.

— Почему вы спрашиваете?

— У вас такое лицо… И вы так на меня смотрите…

— Разве?

Ну вот, пошло дело. Он уже оценил ситуацию, он первым протянул мне руку. Я могу сказать, что никогда не видела такого мужественного лица, обычно на мужчин это действует. Так же как и легкая эпатажность, так же как и элемент провокации в поведении женщины. На то, чтобы обнюхать друг друга, нам хва…

— Вы очень симпатичная девушка… О, счастье! Ты наконец-то рассмотрел!

— Правда? — Я вложила в свой вопрос все застенчивое кокетство, на которое только была способна.

— Да. Но я попрошу вас на меня не таращиться.

— Но…

— Я просто хочу спокойно перекусить. Вот и все. Неужели мое желание так неестественно?

Сукин сын! Хотя, с другой стороны, его можно понять. Такая совершенная красота есть разновидность уродства. Во всяком случае, она так же раздражает глаз. И несчастный Филя, судя по всему, стесняется своей внешности так же, как стеснялся бы бородавок на руках. Но бородавки всегда можно свести, а вот идеальную голову под нож не пустишь. Жалко.

— А мое желание? — неожиданно даже для себя сказала я.

— Какое желание?

— Мое желание так же естественно, как и ваше, — я решила идти ва-банк. — Я вижу красивого мужчину и не могу отвести от него взгляд.

Он захлопнул журнал и хмуро уставился на меня.

— Вам кто-нибудь объяснял, что неприлично приставать к незнакомым? Особенно если они совсем не жаждут с вами познакомиться.

— Это не тот случай, — я прищурила глаз. — Понятие «приличие» к красоте неприменимо. Красота вообще неприлична.

— Наглая девица, — с удовлетворением констатировал Филипп.

— Какая по счету из наглых девиц, которые к вам клеятся? — меня заносило, и я чувствовала это. Но терять все равно было нечего.

— Вы даже не в третьем десятке.

Вот тут-то я и прокололась, и все из-за чертовых, годами копившихся штампов, от которых не так просто было отделаться. Никаких оригинальных идей, никакого разнообразия! Даже не соображая, что делаю, я томно провела языком по губам, коснулась пальцами шеи и опустила ресницы.

— Шлюха, — спокойно сказал мне Филипп и поднялся из-за стола. Кофе он так и не допил.

Жаль, что у нас нет своего профсоюза. Я подала бы жалобу на непристойное поведение клиента. Честное слово.

Посидев за опустевшим столиком еще несколько минут, я съела бутерброд Филиппа (к одному из них он так и не притронулся) и погрузилась в тягостные размышления. Филипп сорвался с крючка, он оказался равнодушен к бесплатным женским прелестям. То ли примерный семьянин (такой же, как и папочка), то ли озверевший импотент, то ли все свое время тратит на иссушающую близость с эрмитажными экспонатами. В любом случае моя миссия провалилась, хотя один урок из этой безобразной сцены я извлекла: не все мужчины жаждут женщину здесь и сейчас.

Был еще и второй урок, но о нем я думать не хотела.

Я совершенно не умела существовать в плоскости, отличной от плоскости кровати, я пыталась мостить дорогу грудью там, где нужны были хотя бы зачатки мозгов, я не знала, что делать с мужчинами, кроме как пытаться их соблазнить. Мать твою, я даже никогда не была в музее!..

С уходом Филиппа день окончательно смазался. И чтобы придать ему хоть какую-то цель, я заказала вина. Потом ликера. Потом водки, твердо памятуя о том, что ни в коем случае нельзя пить по нисходящей. Спиртное несколько меня утешило, и я решила поискать другие пути к Филиппу и, если получится, выдвинуть к нему троянского конька-горбунка Сергуню Синенко. В конце концов, Сергуня — журналист. А ведь всего лишь несколько дней назад убит бывший зять Филиппа Кодрина, а за год до этого погибла сестра. Так что внимание прессы вполне оправдано.

Рассуждая таким нехитрым образом, я примирилась с собой и начала строить планы на вечер.

«Королева Реджина».

Вот здесь мне точно нельзя лохануться: второго Седьмого Июля не будет. Вопрос о том, как попасть на «Реджину», не особенно меня волновал. В любой стае иностранцев обязательно найдется тип, приехавший в другую страну специально для того, чтобы поживиться женским телом. В моей практике уже был один такой горе-коллекционер из дружественной нам Болгарии. Звали его не то Стоян, не то Коста, и все свободное время он отдавал сравнительному sexy-анализу. От него-то я и узнала, что немки чересчур традиционны, а голландки слишком уж любят экспериментировать; что англичанки бегают в душ через каждые пять минут, а румынки не моются вообще; что исландки трясутся над своей фригидностью и расстаются с ней только за большие чаевые; и что лучшей его любовницей была престарелая шведка, которую он подцепил где-то в Мадриде. Болгарин же посвятил меня в то, что существует особый сорт мужчин, которые изучают страны по их женщинам. И даже показывал мне некое подобие карты мира, составленной им самим. Россия на этой карте была выкрашена в поощрительный зеленый цвет: «У вас есть перспективы в sexy. Большие перспективы, беби!»

Я почему-то надеялась, что идиотов, подобных не то Стояну, не то Косте, не так уж мало. Во всяком случае, на этом огромном корабле хоть один да найдется.

Для меня.

Но сначала я должна была подготовиться, выставить товар лицом. Ведь на мне по-прежнему была затрапезная джинса (не в этом ли разгадка поспешного бегства Филиппа Кодрина?). И никакой краски на лице. А все мое рабочее оперение вместе с тонной косметики осталось на улице Верности.

В пожарном порядке я прикупила мини-платье и босоножки на платформе. И переоделась в туалете Троицкого рынка, под клекот торговок одноразовыми носками и такими же одноразовыми бикини. Платье сидело как влитое и было готово сорваться с тонких бретелек при первом же удобном случае. Босоножки сидели как влитые и были готовы соскочить с ног при первом же удобном случае. Все было как всегда, вот только…

Я впервые за много лет почувствовала себя не в своей тарелке. Как будто выходила на охоту первый раз. К тому же нужно было соблюсти необходимую грань между простой искательницей приключений и профессиональной жрицей любви. Эта грань была слишком узкой, она требовала филигранного мастерства, приглушенного макияжа и совершенно определенного угла, под которым скрещиваются ноги.

…Остаток дня я провела на ближних подступах к «Королеве Реджине»: я меняла кафешки на набережной, постепенно сужая кольцо вокруг корабля, я тренировалась на одиноких самцах, я изображала из себя честную женщину, на секунду выпорхнувшую из офисной клетки, чтобы выпить кофе. Самцы, разгоряченные дурной кровью белых ночей, шли косяком, но силовых приемов ко мне не применяли. Никто не тянул меня в подворотню и не потрясал потертым портмоне, никто не предлагал совокупиться на смотровой площадке Исаакиевского собора, никто не настаивал на сеансе стриптиза в подсобке кабачка «Лукоморье». Определенно, в имидже честной женщины есть своя привлекательность.

В какой-то момент вал мужиков-липучек схлынул: должно быть, у них наступила сиеста, время отдыха от запретных желаний. Но разве можно от них отдохнуть?.. Я поймала себя на этой мысли и расстроилась: я все еще существовала в рамках, заданных мне Стасом, я все еще считала, что весь мир вертится вокруг гениталий.

Почему, ну почему я не могу избавиться от этого, почему я не могу раздвинуть рамки? Почему так необходимо раздвигать что-то еще?..

Ведь Монтесума-Чоколатль, блистательная Монтесума, самая мудрая из нас, как-то (уже после своего триумфального возвращения в Питер в качестве бизнес-леди) сказала мне:

— Я не поставила бы секс и в десятку приоритетов, Варвара.

Тогда я не стала вступать с ней в дискуссию. Я знала, что она так и не простила себе свое прежнее ремесло, что затаила ненависть на всех мужчин. Ненависть, по-восточному тихую и умеющую ждать своего часа. Я просто попросила перечислить всю десятку.

— Свобода, Деньги, Власть, — она с готовностью стала загибать пальцы. — Работа, Природа, Путешествия, Искусство, Дети, Друзья, Хороший Кофе.

Я не решилась возражать, хотя Детей без Мужчин не бывает. А с тезисом о Хорошем Кофе полностью согласилась.

…Теперь, сидя на исходной позиции у «Королевы Реджины» и листая тоненькую книжку в зеленой обложке, я тоже думала о хорошем кофе. Книжка была вполне своевременной и называлась «ДЕТЕКТИВНЫЕ ЗАГАДКИ — РАЗГАДАЙ САМ!». Я купила ее на развале у Троицкого рынка: тогда мне пришла в голову мысль, что не мешало бы, прежде чем приступать к работе частного детектива, ознакомиться с азами профессии. Но ничего подходяще» го у продавцов не нашлось, кроме этой детской книжонки к тому же еще и переводной. Я добросовестно проштудировала двести страниц и из семи детективных загадок не отгадала ни одной. Зато оттянулась на «Справочнике следователя» и теперь имела представление о шифрах, невидимых чернилах и передаче посланий с помощью зеркал. Я, наверное, смогла бы теперь нанести порошок на отпечатки пальцев и снять их; исследовать волосы и волоки а также кровь в качестве улики. Я смогла бы начерти план места преступления и выследить подозреваемого (во всяком случае, теперь я знала, как это делается).

Но по-настоящему позабавили меня методы распознания лжи. Особенно если учесть, что я сама собиралась лгать напропалую. Во всяком случае — пока.

Объект появился, когда я дочитывала главу «Идентификация отпечатков пальцев». Я моментально узнала его вырвала взглядом из группы расслабленных туристов и сразу же пустила под скальпель.

Молочный брат не то Стояна, не то Косты, как и предполагала. Мир кишит подобными человеческими экземплярами. Мой экземпляр оказался не самым плохим мужская особь, законсервировавшаяся на отметке 40 или около того; кривые волосатые ноги, торчащие из-под летних бриджей, умеренный животик, короткий торс, короткая крепкая шея и холеные баки. На голову моей будущей жертвы была водружена легкомысленная панамка (возможно, скрывающая проплешину), а в руках зажата видеокамера.

Этот норвежский снайпер смотрел на окружающую обстановку сквозь прицел своего пениса, я поняла это сразу. И забросила ногу на ногу. Под нужным углом: не дешевая проститутка, каких полно в любом порту, но и не синий чулок.

Я подождала, пока шайка норвежцев минует терминал и приблизится к столикам: они должны были пройти мимо кафе, так что нам не разминуться.

Опустив глаза, я искоса наблюдала за панамкой. Так и есть, панамка отстала от соотечественников и в поджидающий их автобус не погрузилась. Наоборот, что-то крикнула старшему группы и снова засеменила в сторону терминала.

Ну-ну.

Я спокойно проводила мужичонку глазами и заказала себе бокал вина. Раз уж хороший кофе здесь не подают.

…Он появился спустя минут пять (дольше задерживаться под сенью терминала было чревато: в любую минуту я могла встать и уйти). И тотчас же пространство вокруг меня заискрилось: мужичонка посылал флюиды.

Приклеившись к видеокамере и делая вид, что снимает памятник страдавшего водобоязнью флотоводца Крузенштерна, он стал медленно приближаться ко мне. Я старательно не замечала всех этих маневров, я вообще не смотрела в его сторону. Если я не ошиблась в норвежце, то сейчас последует экстремальное знакомство. Не то Стоян, не то Коста в свое время прожег мне платье сигаретой — только для того, чтобы иметь возможность заговорить. Интересно, что предпримет козлоногий видеолюбитель?..

Видеолюбитель опрокинул на меня мой же бокал вина.

Он сделал это так изящно, с такой непередаваемой Грацией, что я с трудом удержалась, чтобы не подняться со стула и не поприветствовать эквилибриста аплодисментами.

Sorry!..

Второй раз за, последние двое суток мне гадят платье. Пора бы к этому привыкнуть.

Через десять минут мы с норвежцем болтали самым непринужденным образом. Строго говоря, был он не норвежцем, а чехом по имени Гонза, много лет назад осевшим в Осло. Но это дела не меняло, потому что Гонза стал клеить меня с той же изысканной небрежностью, с которой клеил меня болгарин.

Наш человек! Я позволила себе расслабиться перед показательными выступлениями и отдала инициативу в руки мужчины.

Гонза совсем неплохо говорил по-русски. Еще несколько лет назад он представился бы диссидентом (тогда это было модно), но сейчас довольствовался ролью бизнесмена, имеющего свое модельное агентство (кто бы сомневался, что модельное!). Пассаж об агентстве был явно рассчитан на мои ноги. За полчаса, что мы провели за столиком, Гонза мысленно раздел меня до нитки, прикинул, как я буду выглядеть в разных позах, и, кажется, остался доволен. Я осторожно подыгрывала ему: наивный поворот головы, детское заламывание рук, никакой прожженности во взгляде. Победа охотника над дичью должна быть полной.

Обсудив прелести Большой Воды («ваш город — это Большая Вода, дорогая!»), мы перекинулись на «Королеву Реджину», и я, с очаровательной непосредственностью выпускницы радиотехнического колледжа, посетовала на то, что никогда не была на таком красивом корабле («это не корабль — это паром, дорогая!»).

Гонза заказал еще по бокалу вина, нечаянно коснулся моего плеча (чтобы лишний раз убедиться в его упругости), нечаянно уронил зажигалку и долго поднимал ее, шаря руками у моих ног (чтобы лишний раз убедиться в их стройности).

И только после этого пригласил меня на небольшую ознакомительную экскурсию по судну. «Всего лишь на пятнадцать минут, дорогая!»

Ну, слава богу!

…Корабля я так и не увидела.

Гонза сразу же потащил меня в бар — для сравнительного анализа вин. Я не сопротивлялась, и о пятнадцатиминутной экскурсии уже никто не вспоминал. После двух коктейлей мой кавалер стянул с себя панаму (под ней действительно оказалась небольшая пикантная лысина) и теперь прикидывал, как бы половчее затащить русскую Маню в каюту. Я упредила удар и стыдливым шепотом спросила у Гонзы, где здесь дамская комната.

А через две минуты, подворачивая ноги в только что купленных босоножках, скатилась по какому-то служебному трапу и растворилась за широкими спинами стюардов.

Каюта № 217 (если верить планам, вывешенным на каждой палубе) должна была находиться по левому борту. Два раза я выбирала неверное направление, один раз напоролась на кегельбан и трижды воспользовалась помощью вышколенной корабельной обслуги. И только после этого молодой стюард с улыбкой, намертво приклеенной к лицу, за руку привел меня в нужный коридор.

Я уже собиралась постучать в роскошную, отделанную под дуб дверь, когда заметила, что она приоткрыта. Трудно было не посчитать это приглашением. И я его приняла, даже не задумываясь, к каким последствиям это может привести.

В каюте никого не было. Я перевела дух и осмотрелась: на номер экстра-класса помещение не тянуло, но было вполне комфортабельным. Палас на полу, две застеленные кровати, кресло… На одной из кроватей стоял раскрытый чемодан. Я склонилась над ним и даже попыталась запустить в него руки, когда за моей спиной раздался шорох. А потом кто-то аккуратно кашлянул. В этом дежурном отчетливом кашле слышалась угроза: еще бы, поза, в которой я стояла, была недвусмысленной. Горничная, пришедшая сменить полотенца, решила облегчить хозяев на фамильные драгоценности; проститутка, усыпившая клиента, решила выпотрошить его бумажник; авантюристка, специализирующаяся на круизах, решила слямзить у бизнесмена важные документы, — какая разница, кто ты?

Главное, что ты попалась, девочка.

Терять было нечего, и я обернулась. Позади меня стоял молодой человек лет тридцати. Довольно высокий, с крупными чертами лица и с по-особенному обветренной кожей, которая сразу же выдала эстонца. Я прожила в Эстонии всю жизнь и смело могу утверждать, что эстонцы не похожи ни на кого. Все дело в определенных пропорциях моря, ветра, рыбы и песка. Чуть больше ветра — и перед вами литовец. Чуть больше песка — и перед вами латыш. Скандинавы отличаются лишь сортами рыбы. И только в эстонцах все эти четыре стихии, четыре основных элемента пребывают в равновесии.

Итак, передо мной стоял эстонец, только что вышедший из душа, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Он с удивительным для северян проворством сопоставил меня и чемодан и теперь жаждал объяснений. Но для начала решил прикрыться английским:

— What do you want?

Хотела я, положим, одного — поскорее вытряхнуться из этой мышеловки. Но капли стекали с мокрых волос эстонца так решительно, а глаза были так бесстрастны, что вывод напрашивался сам собой: каюту я покину только в сопровождении секьюрити. Нетрудно представить, чем это закончится. Детский лепет о том, что я перепутала номер, не подействует, слишком уж откровенны мои манипуляции с чемоданом.

Надо как-то выбираться из ситуации.

Еще три дня назад я бы попыталась состроить глазки и призывно вытянуть губы. Три дня назад я жила в другой реальности. Целлулоидный Филипп Кодрин несколько поправил мне башню. Не все мужчины жаждут женщину здесь и сейчас.

И я, холодея от страха, перешла на беглый эстонский. Это должно сработать. Эстонцы слишком маленькая нация, чтобы бросаться теми, кто умеет правильно расставить ударения и не путается в падежах.

— Это номер 217? — спросила я.

— Вы должны были видеть табличку, когда заходили, — он ответил не сразу.

Он был удивлен, если не сказать больше.

— Это номер 217? — упрямо повторила я.

— Да.

— Вам должны были звонить. — Господи, что я делаю?! Но ведь парень, который стоит передо мной, — эстонец. И Олев Киви разговаривал с кем-то на эстонском.

— Звонить?

— Четвертого вечером.

Моя последняя фраза не понравилась строгому молодому человеку. Очень не понравилась, я это видела. Как и то, что он прекрасно помнит о «четвертого вечером».

— И что? — Он все еще сохранял отходные пути.

— Вас ведь зовут… — Я сделала многозначительную паузу. Но его пауза была еще более многозначительной, он не торопился называть свое имя. Такие дешевые приемчики с ним не проходили.

Молчание затягивалось, становилось невыносимым, и я решила расстаться со своим единственным козырем.

— Олев говорил мне, но я забыла… Девичья память… Извините!

Ну, наконец-то хоть какие-то подвижки в образе! Я попала по адресу, — одно только всуе произнесенное имя Олева Киви произвело на моего угрюмого собеседника магическое действие. Он поиграл желваками и вы-давил из себя:

— Рейно.

— Да! — Я обрадовалась, как девочка, которой только что купили велосипед. — Именно. Рейно. Как я могла забыть?

Но Рейно все еще не спешил разделить мою радость. Он протер волосы полотенцем и принялся расчесываться. При незнакомой даме. Хорошо еще, что не отважился стричь ногти на ногах.

— Вы должны были встретиться с Олевом сегодня, правда?

— Допустим.

Мой эстонский усыплял бдительность Рейно. В этом огромном русском коровнике мы отирались возле одних яслей, кроткие западные ягнята. Мы и наш эстонский были заодно.

— Я знаю, — нагло заявила я. — Он не приедет.

— Мы договаривались…

— Он не приедет, — отрезала я.

— А что случилось?

— Непредвиденные обстоятельства. — Что ж, смерть Киви вполне можно считать непредвиденными обстоятельствами. И, судя по спокойному тону, Рейно ничего о ней не знает.

— Когда он сможет подъехать?

Я озадачилась. И пока изобретала более или менее приемлемую формулировку, Рейно сам пришел мне на помощь.

— Паром уходит сегодня ночью.

Что так скоро? Неужели не понравилось в нашей Северной столице?

— Он не приедет, — снова упрямо повторила я. Не вдаваясь в подробности.

— В конце концов, это его проблемы, — в голосе Рейно сквозило сдержанное недовольство.

— Собственно, я здесь для того, чтобы эти проблемы решить.

Это был рискованный ход. Неизвестно, с чем связаны проблемы Олева Киви. Возможно, с карточным долгом. Возможно, с поставкой крупной партии наркотиков. И Сергей Синенко не так уж не прав, когда подозревает человечество во всех смертных грехах: каждому есть что скрывать. Но поджарый олух Рейно вовсе не похож на вышибалу. И на мафиози тоже. Никаких смазанных гелем волос, никакой разбойной небритости, никакого дутого золота на мизинце.

— Он ничего не говорил мне о вас, — все еще колебался Рейно.

— Я же объяснила вам: непредвиденные обстоятельства.

— Хорошо. Я позвоню ему. Сейчас.

Час от часу не легче! Стоит ему набрать номер мобильника Киви, как у противоположного конца трубки сразу же выстроится очередь из высокопоставленных ментов, к тому же совсем не говорящих по-эстонски. И прежде чем я успела возразить (хотя какие у меня были основания возражать?), Рейно вытащил свой собственный мобильник и пробежался пальцами по кнопкам. Я присела на краешек кресла, но…

Ничего не произошло.

— Черт… Никто не отвечает, — он застыл в нерешительности.

Я понимала его. Я бы тоже колебалась. Никому не известная женщина врывается в номер, где ждут совершенно определенного мужчину. Лепечет о непредвиденных обстоятельствах и требует чего-то от норвежского гонца. Эстонский, конечно, вещь хорошая, он сближает собеседников быстрее любой качественной водки. Но одного эстонского недостаточно….

И тут меня осенило.

Я уже больше не была бедной родственницей, сидящей на краешке кресла. Я свободно раскинулась в нем и проникновенно посмотрела в глаза Рейно. Теперь он совсем не пугал меня; и эта стыдливая ямочка на подбородке — она может принадлежать только курьеру для разовых поручений. Такой не станет тыкать пистолетом в зубы. У него и пистолета-то нет!

…Только бы я не переложила его в баул, к проклятому ножу! Только бы не оставила его на Канонерском у Сергуни!.. По-прежнему не сводя глаз с Рейно и лучезарно ему улыбаясь, я щелкнула замком, запустила руку в сумочку и нащупала перстень. Тот самый, который дал мне Стас. Тот самый, Который так взволновал виолончелиста. Может быть, и теперь мне повезет. И перстень послужит пропуском в тайный мир Олева Киви.

— Вы хорошо знаете Олева? — спросила я.

— Достаточно…

— Тогда вам должна быть знакома эта вещь. Я извлекла перстень из сумки и повертела им перед недоверчивым носом Рейно.

— Узнаете?

Он смягчился. Он знал Олева Киви достаточно хорошо.

— Теперь вы верите мне?

— Ну, ладно.

Рейно подошел к чемодану, сунул в него руку, расстегнул потайное отделение на днище и вынул оттуда конверт. Но отдавать его мне не спешил.

— Мои комиссионные, — мягко сказал он. — Если уж вы решаете его проблемы.

Куррат! Ну, почему всегда и за все должна платить женщина? Почему преуспевающий музыкант не догадался профинансировать сделку изначально?!

— Я запамятовала… О какой сумме вы договаривались? — широко улыбнулась я.

— Две тысячи, — еще шире улыбнулся он. — Долларов.

— Отлично.

Сейчас мне сунут кота в мешке, желтенький тощий конверт, и я заплачу за дряблую почтовую бумажонку свои кровные денежки! И останусь без гроша, даже на маршрутное такси не хватит. Неужели ты пойдешь на это, Варвара?!.

— Возьмите, — я достала из сумки всю свою наличность и с беспечным видом протянула ее Рейно. И ни один мускул не дрогнул на моем лице.

Эстонец благосклонно принял от меня ворох «зеленых» и так же благосклонно принялся их пересчитывать.

— Все в порядке? — Видеть, как в чужих загребущих руках исчезает мой капитал, было невыносимо.

— Все правильно.

Он бросил деньги в чемодан, а взамен вытащил линялые джинсы. И, повернувшись ко мне спиной, скинул халат и остался в плавках. Задница у Рейно была отменная; я успела оценить это прежде, чем она скрылась под светло-голубой материей. Давая понять, что аудиенция закончена, он нисколько меня не стеснялся, этот неотесанный болван. Да я и сама не чувствовала никакого стеснения: мы были всего лишь посредниками, передаточными звеньями. Встретились и разошлись. Сейчас я выйду из каюты и забуду Рейно, как какой-нибудь сюжет из жизни эстонского хутора…

— Передайте Олеву, что я больше не возьмусь за его дела.

— Вас не устраивают комиссионные?

— Меня не устраивает, когда меня используют вслепую.

Не тебя одного, Рейно.

Рейно натянул футболку и выжидающе посмотрел на меня: я получила свой конверт и теперь могу проваливать из номера.

— Всего доброго, Рейно. — Я поднялась с кресла, в котором и без того засиделась.

— Я провожу вас.

…Это была последняя фраза, которую я услышала от него. Рейно действительно проводил меня — но лишь до конца коридора. После этого он коротко кивнул тяжелым, как ботинок водолаза, подбородком и исчез в недрах верхней палубы.

Я укрылась в маленьком холле и, дрожа от нетерпения, вскрыла конверт. Я заплатила за него две тысячи долларов, и мне было глубоко начхать на тайну переписки.

Из конверта выпали три фотографии. Обыкновенные, снятые самой дешевой «мыльницей» фотографии; настолько обыкновенные, что я почувствовала жгучее желание вернуться к Рейно и настучать ему по куполу. Неужели это дерьмо стоит две тысячи долларов?!

Я заплакала.

Слезы упали на физиономию какого-то лысоватого типа с порочным вегетарианским лицом. Я сразу воспылала ненавистью к вегетарианцу (сильно подозревая, что эта ненависть прямо пропорциональна сумме, которую я затратила на фотографии).

Нет, у меня хватило ума не разорвать снимки в клочки. Я сделала несколько глубоких вдохов, подергала себя за ухо и снова углубилась в изучение содержимого конверта. Наверняка в нем есть то, за что не грех и заплатить такую сумму.

На первой фотографии вегетарианец был один — он старательно заклеивал конверт, и его партнером по снимку выступало какое-то почтовое отделение.

Второй снимок был гораздо более выразительным: главного персонажа щелкнули в университетской мантии. Он стоял на импровизированной трибуне и о чем-то вещал группе каких-то дебилов с почтительно отвисшими челюстями.

Самым же густонаселенным оказался третий по счету фотографический шедевр: то ли прием, то ли пати, то ли вечеринка по поводу. Я даже не стала ее рассматривать. Я перевернула фотографии — в тайной надежде, что хоть одна из них будет подписана.

Дудки.

Девственно-чистая поверхность с издевательски бледным логотипом «Кодак». Неужели это все? Эстонская сволочь Рейно сработал не хуже наперсточника, он надул меня самым беззастенчивым образом!

Я снова глубоко задышала и попыталась взять себя в руки. В конце концов, эти снимки предназначались не мне, а Олеву Киви — и могли не нуждаться в комментариях. То, что было для меня филькиной грамотой, могло оказаться крайне важным для него. Но Киви вышел из игры и ничего уже не скажет. Ни мне, ни кому-либо другому.

Вот только на что я теперь буду жить? Не на куцую же зарплату Сергуни Синенко?..

Воспоминание о репортере подстегнуло меня. Пора возвращаться. На Канонерский, в единственное место, где мне гарантирована относительная безопасность.

* * *

Я добралась до Канонерского только поздним вечером. Сергуня ожидал меня возле подъезда, сидя на вкопанной в землю автомобильной шине. Рядом меланхолически жевал траву преданный Идисюда. Репортер мрачно подпихивал кота под ребра и смотрел на остов какого-то административного корпуса на противоположной стороне канала. Я пристроилась рядом и тоже принялась смотреть на безжизненный дом. Должно быть, именно такой — разбитой, никчемной и заброшенной — будет моя последующая жизнь. Если я не сумею защитить себя, если дам себя заарканить.

— Поздновато возвращаешься, — сказал Сергуня, все еще глядя в пространство.

— Дела, — я не стала вдаваться в подробности визита на «Королеву Реджину».

— Замочила еще кого-нибудь? — спросил он с тайной надеждой в голосе.

— Обошлось.

Некоторое время мы просидели молча.

— Я достал то, что ты просила. Полный гостевой список плюс обслуживающий персонал.

— Отлично. Как продвигается дело?

— Тебя объявили в федеральный розыск.

Я едва не упала с камеры. Меня, скромную труженицу, которая в своей жизни и мухи не обидела, которая хлопалась в обморок даже при первом намеке на месячные, — меня считают преступницей!.. Я попыталась зарыдать, но, очевидно, лимит на слезы был исчерпан. Я погладила тершегося о ноги Идисюда (сентиментальность, как это, должно быть, характерно для хрестоматийного убийцы!) и безучастным голосом спросила:

— И что же мне инкриминируют?

— Двойное убийство, — с тихой гордостью отозвался Сергуня.

— Стас Дремов и Олев Киви.

— Именно.

— А как насчет рабочих версий?

— Твои пальчики нашли в Эстонии, — Сергуня повернулся, взял в руки мою ладонь и с чувством поцеловал. — Вот эти самые.

— Оперативно. — Вот она и всплыла, та история в таллинском полицейском департаменте. — И когда только успели?

— Ничего удивительного нет. Дело приобрело широкий международный резонанс. У нас ведь тоже не дураки сидят, когда дело касается репутации. Послали отпечатки на родину покойного. Там откликнулись.

Что ж, события развиваются по самому худшему сценарию. Почему я все еще спокойно сижу на автомобильной шине, а не сую голову в петлю — неизвестно.

— И как они все это объясняют?

— Что именно?

— Почему я убила Киви?

— Объяснять будешь ты. Они предполагают. Предполагают, что ты была знакома с Киви по Эстонии, в свою бытность… — Сергуня сделал целомудренную паузу.

— Договаривай, — поморщилась я.

— В свою бытность девушки по особым поручениям… — Он поднялся и оборвал ветку сирени, которая все еще никак не могла отцвести. И забегал передо мной по дорожке. — Ну, почему, почему я ничего о тебе не знаю?!

— Я же обещала все тебе рассказать!

— Когда?!

— Когда ты поможешь мне сопоставить некоторые факты…

Сергуня грубо ухватил меня за руку и потащил к подъезду. Я не сопротивлялась. Я слишком устала, чтобы сопротивляться. До четвертого этажа мы ехали в лифте в напряженном молчании, а потом Сергуня снова накинулся на меня:

— Ты приходишь ко мне после того, как убила двух человек, ты приносишь с собой какой-то кинжал с камнем, наверняка краденый… Да еще тискаешь мой футляр…

— Рылся в сумке. Все понятно, — я укоризненно посмотрела на Сергуню.

— Рыться в вещах — моя профессиональная обязанность. Извини. За это мне деньги платят…

Нож. Я зажмурилась и снова ощутила тяжесть его рукоятки в своей руке. Интересно, испытал ли Синенко то же, что испытала я?

— Ты брал его в руки?

— Кого?

— Нож?

Сергуня подмигнул мне: знаем, мол, твои потайные мысли!

— Я же не дурак. Ты с самого начала врала мне. Придумала историю о благородном мщении! Может, ты выдумала и про то, что выбросила в воду орудие убийства. Может, этот нож и есть главная улика. Зачем же я буду осквернять главную улику своими отпечатками?!

— Железная логика. Не боишься стать соучастником?

— Я боюсь только одного: что материал о тебе сорвется… А ведь это готовая книга… Ты не кинешь меня, правда? Не подставишь? Ты ведь обещала…

Я с умилением смотрела на Сергуню и вспоминала Сюлева Хааса, свою первую любовь. Сюлев Хаас ушел от меня к моей школьной подруге Викки, переболел волчанкой в возрасте двадцати лет и стал психиатром. Теперь я была почти уверена: попади Сергей Синенко в руки амбициозного Сюлева — докторская диссертация ему была бы обеспечена. А перечень всех маний, фобий и пограничных состояний, которым подвержен Сергуня, займет не одну страницу. Психопат чертов!

Но пока я должна мириться и с психопатом. У меня просто нет другого выхода.

…Едва зайдя в дом, я потребовала у Сергуни гостиничный список. Он не стал торговаться и требовать в обмен на список ни подробностей любви, ни подробностей смерти, ни дачи показаний. Он умел укрощать редакционный отдел своих демонов.

Мы устроились на кухне, друг против друга. Сергуня торжественно открыл свой затасканный репортерский талмуд, вынул оттуда несколько листков и принялся с выражением читать:

— Трехэтажный гостевой особняк на Крестовском, более известен в народе как Флотская Дача. Построен в 1902 году архитектором…

— Давай без исторических экскурсов, — перебила его я.

— Как знаешь.

Он не выказал никакого недовольства и перешел к основной части:

— Теперь о новейшей истории. С 1994 года Флотская Дача используется как VIP-гостиница. 12 номеров, по шесть на втором и третьем этажах. На первом этаже — служебные помещения: кухня, бар, холл, комната охраны. Гостиница снабжена четырьмя видеокамерами слежения по внешнему периметру и одной камерой в холле.

— А на этажах? — спросила я, хотя точно помнила, что никаких камер в коридоре не было. Сергуня подтвердил мои наблюдения:

— На этажах камер нет. Это сделано специально, чтобы не нервировать гостей: обстановка должна быть максимально доверительной. Три номера по одной стороне, три номера — по другой. Расположены в шахматном порядке.

— А между номерами есть внутренние проходы? Сергуня вернулся к своему первому листку и несколько секунд шевелил губами:

— Нет. Сейчас проходов нет. Флотская Дача специально перестраивалась. Хотя первоначально в планировке был использован анфиладный принцип. Потом двери заложили.

Покончив с архитектурными формальностями, мы перешли к существу дела, и мой добровольный помощник перевернул еще один листок.

— Значит, так, в ночь убийства в гостинице находились: официант, портье, два охранника, бармен. Итого пять человек обслуги. Данные на каждого у меня есть. Теперь о гостях. Из двенадцати номеров было занято семь.

— Валяй про семерку.

— Кроме Олева Киви и тебя, в гостинице находились бизнесмен из Германии и молдаванин-винодел. Соседние номера на втором этаже. Немец — респектабельный господин, инвестирует в безалкогольные напитки. Всегда останавливается На Крестовском.

Я вспомнила архитектуру гостиницы: баварский пряничный домик, понятно, почему немец предпочитает Крестовский отелям в центре: его соотечественники слишком привязаны к своей родине. Они маниакально ищут сходство с ней в любой стране, в любой части света. Сходство, а не различие. Местности, где нет хотя бы маленького намека на Тюрингию или на какой-нибудь Мекленбург-Форпоммерн, для них не существует. Один мой знакомый немец…

Но Сергуня не позволил мне предаваться воспоминаниям.

— Молдаванин — темная лошадка, больше похож на цыганского барона. Сужу по количеству зубов.

— Золотых?

— Смотришь в корень. Пьет только свое вино, по утрам заказывает мамалыгу, сладкий перец и маринованный чеснок.

— Мамалыга? Это еще что такое?

— Мамалыга? — Сергуня почесал под мышками и принялся яростно перелистывать свой блокнот. — Ага, вот. Мамалыга — кукурузная каша. Готовится на молоке, заправляется маслом, солью и тертым сыром.

— Круто забираешь, — я с уважением посмотрела на блокнот Сергуни, казавшийся мне теперь местным филиалом известного энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона.

— Ну так профессионал!

— Эти двое меня не очень впечатлили. Кто дальше?

— Соседний с молдаванином номер занимал и в ближайшие сутки будет занимать Калью Куллемяэ, пресс-секретарь покойного. Сейчас он утрясает различные формальности: гражданская панихида, отправка тела на родину и тому подобное.

Напоминание о мертвом теле Олева Киви мне не понравилось, и я решила побыстрее соскочить с некрофильской темы.

— Остаются еще три номера.

— Да. Один на втором этаже и два на третьем. Чтобы сразу покончить со вторым — там проживает известная московская актриса.

— Что за актриса?

— Редкостная сука. — Лицо Сергуни чудовищно исказилось, а в голосе послышались нотки личной, хотя и оскорбленной в лучших чувствах заинтересованности. — Сейчас снимается в Питере, в каком-то криминальном сериале.

— Что, отказала тебе в интервью? — Я перегнулась через стол и потрепала Сергуню по холке. — Запустила тапком при съемочной группе? Или плеснула в морду коктейлем «Старый Пью»? Колись, Сергуня!

— Не больно я и хотел этого интервью, не моя специализация… Просто ребята попросили. Шел туда, как на плаху, ей-богу! Говорю тебе, характер у нее отвратительный… — Он снова принялся лихорадочно листать блокнот. — У меня тут кое-что на нее собрано. Продюсеры из-за этой твари четвертого режиссера меняют…

— А что с третьим этажом? — Если Синенко не прервать, то он будет распинаться о московской стерве до утра, я это чувствовала.

Сергуня вздохнул и со скрипом перескочил со скандальной кинозвезды на пресную, как состарившийся зеркальный карп, команду постояльцев VIP-гостиницы.

— То же, что и со вторым. Благолепно, как в синагоге. Номер напротив вас занимал искусствовед с мировым именем. Эксперт по Юго-Восточной Азии. Тишайший человек, по отзывам. Съехал в тот же день. Теперь обитается где-то в городе.

— Я думала, дзэн-буддисты гораздо менее впечатлительны…

— Я тоже так думал. Но не суть. Последний из семерки — еще один актер. Тоже московский и тоже снимается в сериале.

— Том самом?

— Другом. Тот криминальный, а этот мелодраматический. Сейчас этих сериалов как грязи, все кинулись бабки рубить. Телевидение наступает по всему фронту. А Питер — на передних рубежах, сама знаешь.

— И что актер? Такая же склочная дрянь, как и актриса?

— Чуть получше, но тоже не подарок. Баб таскает через окна — это у него что-то вроде вида спорта. Одна такая поклонница сорвалась и сломала руку. Дня четыре назад. Скандала, естественно, никто не допустил… Вот, собственно, и все.

— Веселенькое заведение!

— Вертеп, — подытожил Сергуня.

Я надолго задумалась. Звездный состав гостевого особняка на Крестовском не добавил мне оптимизма. Люди, бегло перечисленные Сергуней, так же подходили на роль убийц, как и я сама. Смущал меня только один персонаж, вовремя ушедший за кулисы. Таинственный искусствовед, специалист по Юго-Восточной Азии. Во-первых, он съехал — сразу же после убийства. Во-вторых — Филипп Кодрин, брат покойной Аллы и шурин покойного Киви, был сотрудником Эрмитажа. И следовательно, искусствоведом. Два искусствоведа толклись на одном пятачке, неподалеку от места преступления.

— Ну, как тебе информация? Что-нибудь проясняется?

— Надеюсь, что прояснится.

Я выдержала паузу, достала из сумки фотографии, полученные от Рейно, и протянула их Сергуне.

— Тебе знаком этот человек?

— Впервые вижу, — Сергуня пожал плечами, но снимков из рук не выпустил.

И рассматривал их гораздо дольше, чем можно было предположить. Особенно заинтересовало его сумрачное пати: та самая фотография, на которую я даже не стала тратить душевные силы. Не отрываясь от снимка, Сергуня выдвинул ящик стола и вытащил оттуда замызганную лупу с налипшими на ней хлебными крошками. Несколько мгновений он шарил лупой по снимку, а потом утвердился в одной точке.

— Ба! Вот этого кента я знаю. Филя-затворник!

— Какой Филя?

— Брат Аллы Кодриной, Филипп. Интересный человеческий экземпляр, могу тебе доложить.

Вне всяких сомнений, интересный. Киану-Бред-Майкл-Хью-Пирс-Шон-Энтони-Филипп. Я почувствовала, что ладони у меня вспотели.

Сергуня передал мне карточку вместе с лупой. Но и без лупы я узнала идеальный пробор Филиппа, загнанный в медвежий угол снимка. Как же я могла не заметить его раньше?.. Жаль только, что на карточке он выглядел статистом. И в контакт с героем фотографической эпопеи не вступал…

SARABANDA

Я не спала всю ночь.

Это были совсем не те ночные бдения, к которым я привыкла. Но соображать приходилось в том же темпе и с той же интенсивностью.

Я выставила миски Идисюда в коридор, плотно прикрыла дверь на кухню и обложилась бумажками, добытыми для меня Сергуней. И стоило мне взять их в руки, как спецкор «Петербургской Аномалии» Сергей Синенко плавно перекочевал из разряда психопатов в разряд ангелов-хранителей. Результатом моей собственной деятельности за день была проваленная встреча с Филиппом Кодриным, полупроваленный визит к Рейно и относительно успешная, хотя и незатейливая, операция по съему sexy-туриста Гонзы. Но как удалось Сергуне за такое же количество времени нарыть не в пример больше информации — оставалось для меня загадкой. В конце концов я отнесла это к издержкам профессии — и успокоилась.

Синенко подошел к моей просьбе серьезно. Даже очень серьезно. Он живо напомнил мне официанта экстра-класса, который внимательно следит за пепельницами и вовремя их меняет. Он не выпускает из рук карту вин и при случае всегда может шепнуть клиенту на ухо:

«Возьмите калифорнийское „Шардонне“ девяносто седьмого. Исключительный год. Вашей даме должно понравиться». Он отрабатывает по максимуму, в надежде на хорошие чаевые.

В моем случае Сергуня тоже отрабатывал по максимуму. Он просветил избушку на Крестовском вдоль и поперек; он собрал все, что только можно было собрать. Бумажки, которыми пользовался Сергуня в разговоре со мной, оказались лишь вводной частью. Время досье наступило чуть позже. Сергуня умудрился сделать подборку по каждому персонажу. К некоторым подборкам были прикреплены вырезки из статей, что тоже существенно облегчало знакомство с постояльцами.

Начать я решила именно с них.

Олев Киви отпал сразу. С ним теперь разбирается небесный департамент. Но список из оставшихся шести фамилий впечатлял:

1. Гюнтер Кноблох, бизнесмен из Гамбурга. Заводы безалкогольных напитков в федеральных землях Гамбург, Баден — Вюртемберг и в нескольких кантонах в Швейцарии. На российском рынке пять лет, занимается сходным бизнесом.

2. Аурэл Чорбу, виноторговец из Молдавии. Два фирменных магазина молдавских вин и коньяков. Прибыл по приглашению организаторов выставки «Виноделие и виноторговля». Выставка проходит в «Ленэкспо» (адреса питерских винных вотчин Чорбы прилагались. Так же как и программа выставки в «Ленэкспо»).

3. Калъю Куллемяэ, пресс-секретарь покойного Олева Киви. (С гнусом Калыо я уже была знакома и потому решила не тратить на него времени.)

4. Полина Чарская, актриса (тут уж Сергуня оттянулся на полную катушку: ворох интервью с зарвавшейся кинозвездой, подборка сплетен и слухов, куцая фильмография и такие же куцые отзывы критиков. И даже несколько фотографий — красотка, ничего не скажешь. Светлые глаза, темные волосы, агрессивные, высоко задранные скулы — в нашей скорбной профессии она достигла бы высот). Чарская была приглашена в сериал «Чет и Нечет» на второстепенную роль подруги главного героя. И сразу же проявила свой скотский нрав. Настолько скотский, что авторы сценария, ведомые продюсером, пытались избавиться от нее в конце каждой серии. Героиня Чарской тонула в автомобиле, получала пулю в голову и нож в живот, ее выбрасывали из окна высотки доморощенные питерские мафиози, но… Все эти усилия авторов ни к чему не привели. Высокий Московский Заказчик обожал Чарскую, и кончилось все тем, что убрать пришлось не ее, а главного героя. Полинька Чарская автоматически заняла его место и теперь одна наводила порядок в криминальной столице..

5. Тео Лермитт, тот самый искусствовед, чье присутствие показалось мне отнюдь не случайным. Туманный специалист по туманному Юго-Востоку. Но здесь Сергуня подкачал: никаких дополнительных сведений о Тео Лермитте не было.

6. Илья Слепцов, бывший каскадер, а ныне герой костюмных мелодрам. Его глупое средневековое лицо переспало со всеми обложками всех модных журналов, его обожали женщины и кинокамеры и ненавидели мужчины и радиостанции FM-диапазона.

Всего в гостинице было два этажа с номерами. Первые шесть номеров располагались на втором, в шахматном порядке, как сказал Сергуня. В первом, ближнем к лестнице, номере жил Гюнтер Кноблох. Номер два, — напротив и наискосок — был не занят. Третий, соседний с Кноблохом номер занимал Аурэл Чорбу. Далее шли пустой четвертый (напротив) и пятый с Калыо Куллемяэ. Шестой номер, в самом конце коридора, занимала Полина Чарская. Как она, при ее-то склочности, не потребовала себе отдельный мезонин, я объяснить не могла.

На третьем этаже постояльцев было еще меньше: Олев Киви, Тео Лермитт и Илья Слепцов. Слепцов занимал номер восемь; Киви и Лермитт, соответственно, одиннадцатый и двенадцатый: в самом конце коридора, друг против друга. Таким образом, Калыо Куллемяэ, как и в жизни, находился под своим патроном. А Тео Лермитг занимал номер прямо над Чарской. Кроме центральной лестницы с лифтом в стиле «модерн», был еще и пожарный выход, который я в свою бытность на Крестовском не заметила.

Я подвела черту под гостевым корпусом и тяжело вздохнула. Из всей шестерки на роль убийцы подходил только один человек — Тео Лермитт. Во-первых, он терся в одном пространстве с Филиппом Кедриным, во-вторых — Нож.

Нож я безоговорочно отнесла к произведениям искусства.

Но станет ли Страж Ценностей разбрасываться этими самыми ценностями — большой вопрос.

С остальными было проще: Чарскую и Слепцова я отвела по причине их пробочной глупости, немца Кноблоха — по причине чрезмерной профессиональной занятости в сфере безалкогольного бизнеса (такого безнадежного в российских условиях). Аурэл Чорбу с его мамалыгой и винами мною даже не рассматривался. Молдаване хороши лишь в краже виноградного жмыха, изощренные убийства — не их стихия. А последний из шестерки, Калыо Куллемяэ, вряд ли стал бы рубить сук, на котором сидит. Работа с Олевом Киви, должно быть, совсем неплохо оплачивалась.

Покончив с тузами, я перешла к более мелким картам: их у меня на руках оставалось ровно пять — официант, портье, два охранника, бармен.

Официанта, по сведениям Сергуни, звали Валентин Вотяков.

Прыщавая «шестерка» Вотяков вполне могла обернуться джокером, если только мои предположения о снотворном недалеки от истины. Но тогда под подозрение подпадает и бармен, состоящий при запасах спиртного. Бармен Андрон Чулаки (судя по крошечному досье Синенко) слыл отличным специалистом и до начала работы на Крестовском сменил несколько престижных ночных клубов.

Оба охранника были почти пародийными: Иванов и Сидоров. Я долго размышляла над тем, кто из них — тот фээсбэшный «бобрик», который так галантно проводил меня к выходу. Но так ни к чему и не пришла. Оставался еще портье Лисовских, такой же неопределенно-бесполый, как и его фамилия. Но сфера его деятельности интересовала меня меньше всего.

…От непомерных умственных усилий у меня разболелась голова и понизилось давление. Но ни кофе, ни чая у Сергуни не было. Так же как и чайника. И мне пришлось ограничиться водой из-под крана. В порту по-прежнему гудели буксиры, и я вспомнила «Королеву Реджину» и эстонца Рейно с его фотографиями. Интересно, как Киви сформулировал свою просьбу? И на каком основании Рейно отследил именно этого несчастного вегетарианца? Три фотографии стоимостью в две тысячи долларов не дали мне никакого ключа. Или почти не дали. Это «почти» заключалось в том, что я опять упиралась в Филиппа Кодрина, «Филю-затворника», как назвал его Сергуня.

На сегодня все, сказала я сама себе.

Спать. Спать.

Но идти в комнату, на полуистлевшее ложе Сергуни не хотелось. И спать не хотелось тоже. Разве что заняться беглым просмотром интервью Полины Чарской, тем более что на некоторые из них я уже натыкалась в своем любимом журнале «Дамский вечерок».

Я начала с последнего по времени. Оно непосредственно касалось сериала «Чет и Нечет». Ровно треть интервью восторженная корреспондентка и несколько более сдержанная Полина Чарская обсасывали достоинства Главной Героини. Потом, благополучно с ней покончив, перекинулись на личную жизнь самой Чарской, И, судя по всему, эта жизнь была полна трагических разочарований. Чарская прозрачно намекала на травлю среди московских коллег-злопыхателей, на публичное одиночество и на недавно завершившийся бурный роман с неким мужчиной, имя которого она упоминать не пожелала. И из-за которого почти на месяц отказалась от работы. Затем шел стандартный набор клише: любовь, работа, семья, дети, роли. Вот здесь-то Полинька и сорвалась с цепи: в ее жизни нет ничего, кроме работы, она ежедневно приносит себя на алтарь искусства, она ежечасно натыкается на стену непонимания — и прочая актерская психопатическая чушь. Я с тоской подумала о Монтесуме-Чоколатль: Монтесума в роли кинозвезды никогда не смотрелась бы так банально!

В конце выдохшаяся корреспондентка перешла на блиц: любимый автор, любимое блюдо, любимый город, любимое время года. Весь этот длинный, никому не нужный список Чарская разыграла как по нотам: «любимая кухня — мексиканская» (а какая же еще? Не русские же пельмени жрать на глазах у изумленной публики); «любимый автор — Борхес» (кто такой Борхес, я не знала, должно быть, из тех, кто слова в простоте не скажет); «любимый город — Вена» (похоже, тебя там хорошо драли, в Вене!); «любимое время года — осень»…

Я отложила интервью. Читать всю эту фигню было невыносимо.

Даже «ДЕТЕКТИВНЫЕ ЗАГАДКИ — ОТГАДАЙ САМ!» выглядели более предпочтительно. И я снова взялась за них. И застряла на глубокомысленном абзаце о том, как использовать оговорки подозреваемых.

Вена.

Что я подумала, когда прочла о том, что любимый город Чарской — Вена? Что-то непристойное… Ага, «здорово тебя там драли, в Вене»… Но почему я вдруг так ополчилась против Вены?..

Чарская не была москвичкой, это точно, я где-то читала об этом. Зубастая крошка из провинции, которая жаждет получить от жизни все… Вряд ли такая выберет в качестве идеала патриархальную Вену. Париж — я понимаю, общее место, также как и Венеция. Нью-Йорк — столица Мира, Лос-Анджелес с пиявкой-Голливудом — столица анти-Мира… Чарская из кожи вон лезет, чтобы выглядеть экзотичной, — но тогда выбирают Гонконг или Барселону. А Вена — слишком пресный город, постылая жена, много лет прикованная к инвалидному креслу…

Так почему все-таки Вена?

И эта история о недавно пережитом бурном романе.

А Олев Киви жил в Вене.

Я даже рассердилась на себя: вот для чего были вызваны к жизни все эти тупоумные построения — чтобы связать Чарскую и Киви. Но Чарская слишком порочна, чтобы убить. Ей просто не хватило бы терпения убить. Устраивать истерики — это да… Разыгрывать сцены из всех пьес сразу — это да… Но с мертвыми нельзя вести игру. Они плохи уже тем, что не отвечают на поданную им реплику. Их нельзя унизить блистательным рисунком роли и заочно обвинить в профнепригодности. А Чарская привыкла вести игру — со всеми и всегда…

Надо же, какие мысли приходят мне в голову! Нужно обязательно поделиться ими с Монтесумой — вот кто сумеет оценить их по достоинству.

Раздуваясь от чувства собственного превосходства над всякими там актрисульками, я сложила бумаги и отправилась в комнату: будить Сергуню. Но прилагать к этому усилия не пришлось — мой персональный охотничий пес не спал.

— Ну, как? — спросил у меня Сергуня подсевшим за ночь голосом. — Разобралась? Тебя все устраивает?

— Ты гений, Сергуня. Придется обратиться с ходатайством к твоему руководству. Чтобы объявили тебя репортером года.

— Уже объявили, — он привстал на локте. — Так что ты опоздала.

— Поздравляю, — я наклонилась и поцеловала его. — А можно мне еще поэксплуатировать лучшего репортера года?

— Рискни.

— Мне нужен выход на Филиппа Кодрина. Ты можешь это устроить?

Сергуня демонстративно отвернулся к стене.

— Ты можешь это устроить? — снова повторила я. Вместо ответа он почесал задницу. И промямлил:

— Если ты объяснишь, зачем тебе это нужно. Мне надоело, что меня используют вслепую.

Ну да, конечно. Морячка-гастролера Рейно тоже использовали вслепую. Но он хотя бы получил за это две штуки баксов. Воспоминание об этой утрате снова привело меня в ярость. Я резко дернула Сергуню за плечо и перевернула на спину. И совсем близко увидела его глаза — глаза маменькиного сынка, застигнутого с перепечаткой «Камасутры» в туалете.

— В этом деле всех используют вслепую. Почему ты должен быть исключением? — прошептала я и для убедительности потрясла его за плечо.

Маменькин сынок оправился, он был полон решимости доказать, что в руках у него никакая не «Камасугра», а роман Чернышевского «Что делать?».

— Почему ты должен быть исключением? — снова повторила я.

— Потому что я не играю в ваши игры.

— Ты уже в команде, паренек. Причем в основном составе. — Нельзя, чтобы он забыл, с кем он имеет дело. В конце концов, меня, а не его объявили в федеральный розыск. Могу я этим воспользоваться? Могу или нет, черт возьми?!.

* * *

Редакция «Петербургской Аномалии» занимала полуподвальное помещение на Фонтанке и, судя по отсутствию вывески, пыльным стеклам и наполовину сожранной ржавчиной железной двери, уже давно находилась на нелегальном положении.

— Что так тухло? — спросила я у Сергуни. — У вас же приличные тиражи.

— Конспирируемся…

— Оскорбленные знаменитости морды бьют?

— Я не стал бы преувеличивать… Но, в общем, конечно, случаются инциденты. Недавно выпускающему ребра сломали, еще на Марата. Так что пришлось сюда переехать.

— Обязательно рукоприкладствовать? — Втайне я мелко порадовалась сломанным ребрам газетных стервятников. — Что ж в суд не подают?

— А бесполезно, — Сергуня расплылся в мефистофельской улыбке. — Мы же желтая пресса. С нас взятки гладки. Вот и переезжаем, пока главного не подорвали. На радиоуправляемом фугасе.

— А если подорвут?

— Без работы не останемся, не беспокойся. Знаешь, какие у нас зубры? Достанут кого угодно, даже Мадлен Олбрайт на очке.

— Лихо. А кто такая Мадлен Олбрайт? Манекенщица? — Кажется, я уже где-то слышала это имя. Странно только, что «Дамский вечерок» никогда о ней не упоминал.

— Укротительница тигров, — отрезал Сергуня, закрывая тему. — Сделаем так. Подождешь меня во дворе. Я быстро.

Расставшись со мной, репортер в три кенгуриных прыжка достиг дверей обветшавшей криминальной крепости. А я пристроилась на железной лавке у глухой стены.

Сергуни не было около получаса. И все это время вокруг «Аномалии» кипела бурная жизнь. Железная дверь с периодичностью в несколько минут выплевывала революционные тройки с видеокамерой и героев-одиночек с потертыми кофрами. С той же периодичностью дверь всасывала юродивых всех мастей: от безногого калеки до двух трансвеститов, продефилировавших по двору в томном ритме аргентинского танго.

Что и говорить, газета «Петербургская Аномалия» явно оправдывала свое название.

За мыслями об этом феномене меня и застал Сергуня.

— Скучаешь? — покровительственно спросил он.

— С вами не соскучишься, — совершенно искренне ответила я.

— Держи, — он бросил мне на колени какое-то удостоверение.

На синих корочках маячил небрежный оттиск «ПЕТЕРБУРГСКАЯ АНОМАЛИЯ». Я раскрыла удостоверение и прочла: «КАРПУХОВА РИММА ХАЙДАРОВНА. КОРРЕСПОНДЕНТ». К удостоверению была присобачена фотография сорокапятилетней матроны, уже вошедшей в стадию раннего климакса.

— Ну как? — Сергуня подмигнул мне.

— Что — как?

— Поработаешь Риммой Хайдаровной?

— Боюсь, что с фотографией будут проблемы… — Даже с котом Идисюда у меня было больше сходства, чем с неизвестной мне Риммой Хайдаровной.

— Фигня, — оптимистично заявил он. — На такую лабуду никто и внимания не обратит. А если обратят — скажешь, что болела, когда фотографировалась… Ветряной оспой.

— Где ты его достал, это удостоверение?

— Из сумки вытащил, — Сергуня явно прогрессировал в сторону криминальных сообществ.

— А никого помоложе не нашлось?

— Те, кто помоложе, меня и на километр не подпускают.

— Почему?

— Откуда же я знаю? Не в их вкусе… — Сергуня нахохлился и затряс подбородком.

Я поцеловала его в краешек обиженного рта — со всей нежностью, на которую была способна: в конце концов, он это заслужил.

— Вот так всегда. О чем пишешь — то и имеешь, — прокомментировал мой невинный дружеский поцелуй Сергуня. — Последний раз с сатанистами целовался, тоже незабываемые ощущения.

Мы миновали проходной подъезд, обильно политый мочой героев и злодеев «Петербургской Аномалии», и оказались на Караванной — как раз между Домом кино и цирком. И снова я подумала о том, что лучшего места для этой газетенки и придумать невозможно.

— Как будем его вычислять? — спросила я.

— Кого?

— Филиппа.

— Пойдем сначала перекусим, а там видно будет…

…Я заказала себе блины с икрой, а Сергуня — с селедочным маслом. Жратва была отменной, но на этом прелести крошечной забегаловки в псевдорусском стиле заканчивались: здесь нельзя было курить, спиртного не наливали и никто не играл в углу на балалайке. Не было даже чучела медведя с подносом для чаевых «на восстановление храма Великомученицы Евфимии».

Зато спустя двадцать минут появился Филипп Кодрин.

Филипп во все стороны вертел своей идеальной головой: должно быть, кого-то разыскивал. Не успела я сообразить, что к чему, как Сергуня помахал ему рукой.

— Ты что, назначил ему встречу? — зашипела я, едва не подавившись остатками икры.

— Ты против?

— Да нет… Просто не думала, что вы знакомы.

— Я же занимался делом его сестры, — шепотом объяснил Сергуня. — И прекрати на него пялиться. Если будешь строить глазки — соскочит, учти.

— Я не собираюсь…

— Лучше хами. Вытирай ноги об его внешность. Он свою кукольную физиономию терпеть не может.

— Да ты психолог, Сергуня, — я посмотрела на репортера с уважением.

Ответить Сергуня не успел: Филипп подошел к нашему столику, вопросительно склонил пробор и протянул Сергуне руку.

— Привет! — Мой ангел-хранитель вяло ответил на рукопожатие. — Хреново выглядишь. Неприятности?

По лицу Кодрина галопом пронеслась едва заметная удовлетворенная ухмылка: вылитый Джек Николсон в роли маньяка из «Сияния».

— Пока все в порядке, — радостно сообщил он и уселся рядом с Сергуней — прямо напротив меня. Я со скучающим видом уставилась на солонку.

— Зятька-то твоего бывшего тю-тю, — Сергуня пододвинул Кодрину меню. — Слыхал?

— Ты из-за этого меня вызвал?

— Из-за этого тоже. Вот, познакомься, моя коллега, Римма Карпухова. Начинающий репортер. Собирает материал по этому делу.

Я по-прежнему пялилась на солонку.

— А от меня что требуется? — Филипп явно озадачился моим невниманием.

— Расскажешь ей о покойном. Милые подробности из частной жизни. Так сказать, воспоминания современников.

— Ей? — красавец брат даже не смог скрыть разочарования. — Я думал, что ты…

— Увы. Под эту эпитафию я не подписываюсь. Сколько у тебя времени?

— Ну-у… Часок найдется.

— Вот и ладушки. Вы тут общайтесь, ребятки, а я побежал. Римуля, пока! — Репортер покровительственно потрепал меня по холке. Я перехватила его руку:

— А платить кто будет? За блины? Пожрал и отвалил? Подонок. — С «подонком» был явный перебор, но именно это развеселило Кодрина до невозможности.

— Всегда она так, — вздохнул Сергуня и вытащил из кармана слипшийся комок потерявших всякий товарный вид полташек. — Держи на мороженое, мужененавистница! Встречаемся в пять возле редакции…

Сергуня выскочил из-за столика, и я мысленно послала ему вдогонку воздушный поцелуй.

Несколько минут мы сидели молча. Кодрин не узнал меня, он даже не прикладывал усилия к тому, чтобы узнать. У Фили-затворника была незавидная судьба: ни днем ни ночью его не оставляли в покое исполненные немой страсти женские взгляды. Бесконечный гон, ни секунды передышки. А что может быть более банальным и более однообразным, чем страсть?..

— Значит, Римма, — Кодрин тоже переключился на солонку. — Вы правда мужененавистница?

— Лесбиянка, — сама не зная почему, брякнула я. — Еще вопросы будут?

Вопросов не последовало, но тело Филиппа сразу обмякло и потеряло бдительность. Солонка больше не интересовала Кодрина: теперь он во все глаза смотрел на меня. Еще бы, я как женщина не представляла для него никакой угрозы.

— Закажете что-нибудь? — Я старательно избегала кодринского взгляда, так же как и он избегал моего сутки назад, в приснопамятном кафе на Петроградке.

— Может быть, подыщем более оригинальное местечко? — неуверенно спросил он. — Располагающее к беседе.

— Как знаете.

Если он потащит меня в какой-нибудь специфический клубешник — плохи мои дела!.. Но ничего экстремального Филипп не предложил. Мы забрались в его видавшую виды «Ауди», и, прежде, чем завести двигатель, он еще раз внимательно осмотрел меня с ног до головы. Я стойко держала лесбийскую марку: полупрезрительная улыбка на лице, ноль внимания на медальный Филин профиль, ноль кокетства в голосе.

— Какого года тачка? — Я решила добить его абсолютно мужскими вопросами.

Кодрину польстило такое внимание к технике.

— Восемьдесят третьего. Но пробег небольшой.

— Не сыплется?

— Пока нет. Вы даже не спрашиваете, куда мы едем, Римма.

— Мне все равно. Главное, чтобы вам было удобно.

Филиппу было удобно только у себя, в эрмитажном закутке. Зайдя в тыл служебным помещениям музея, мы юркнули в комнату, отдаленно напоминающую чулан при пагоде. К тому же комната явно жала Кодрину в плечах: там с трудом помещались стол, два шкафа, чайник и телефон.

— Чем вы занимаетесь? — спросила я.

— Декоративно-прикладное искусство Индии. Вот оно! Индия, соседка и закадычная подружка Юго-Восточной Азии! Филипп Кодрин и таинственный Тео Лермитт стремительно сближались; еще секунда — и они сольются в экстазе у ступней Будды. Но потрясать Тео Лермиттом перед носом Филиппа я не стала; Все будет зависеть от того, куда выведет нас разговор.

— Кстати, чай тоже индийский, — сказал Филипп, орудуя чайником.

— Со слоном? Одесской чаеразвесочной фабрики?

— Зачем? Мне присылают друзья из Мадраса. Элитные сорта.

«Элитные сорта» меня не вдохновили. Я сделала несколько глотков (из вежливости) и раскрыла блокнот:

— Вы были знакомы с Олевом Киви?

— В какой-то мере, — Филипп устроился против меня и опустил подбородок на руки. — Он был женат на моей сестре. На моей покой…

Печальные воспоминания Филиппа прервал телефонный звонок. Извинившись коротким взмахом ресниц (Микки Рурк в последней трети «Харлей Дэвидсон и Ковбой „Мальборо“), он прижал трубку к уху.

— Да, дорогая… Понимаю… Прости, что не перезвонил… Мне нужно было уехать… Ну, какая женщина, о чем ты говоришь?!

Филя понизил голос, а я надменно, — в полном соответствии с неблагодарной ролью «буч», выбранной мной, — улыбнулась.

— Да, буду дома вовремя, Яночка… Я помню. Обязательно перезвоню.

Яночка.

Я вспомнила красную Сергунину папку с досье Аллы Кодриной. Яночка тоже фигурировала там, но только как Яна Сошальская, супруга Филиппа Донатовича Кодрина. Хотела бы я взглянуть на римскую волчицу, на моих глазах превратившую в фарш этот замороженный кусок мужского филе!

Филипп положил трубку и снова уставился на меня.

— Простите. Это жена. Беспокоится…

— Понимаю, — сказала я, хотя не понимала ровным счетом ничего. При его росте, внешности и идеальном разлете бровей ютиться под каблуком у какой-то склочной дуры… Просто бред какой-то! К тому же она его не кормит, судя по всему: не станет же нормальный мужик, выйдя из дома, бросаться в первую попавшуюся точку общепита!..

— Очень ранимое существо, — хрюкнул Филя.

— Кто?

— Моя жена. — Похоже, он до сих пор находился под впечатлением разговора с ней. — На чем мы остановились?

— На вашей покойной сестре, — допустила бестактность я и тотчас же попыталась исправиться:

— Вы сказали, что Олев Киви был женат на вашей покойной сестре…

— Я не очень хорошо его знал… И вообще… Этот брак показался мне скоропалительным.

Теперь это неважно, Филя. И он, и она — мертвы. Брак оказался не скоропалительным, а скоропостижным…

— А ваша сестра…

— Подождите, — сразу же насторожился Филипп. — О ком вы собираетесь делать материал? Об Олеве или о моей сестре?

— Мне показалась, что в их уходе есть трагическая закономерность…

— Да? — неожиданно разволновался брат покойной.

— Убийства с промежутком чуть больше года. Мне кажется, что причины смерти Киви кроются в убийстве его жены.

Филипп поднялся, снова сел, ухватил себя за нос, потянулся к чайнику, отодвинул ящик стола, задвинул его и только потом решился поставить меня на место.

— Я не хочу это обсуждать. Мы с женой едва пережили прошлогодний кошмар… Не хотелось бы, чтобы он возобновился снова.

— Но вы же умный человек, — польстила Филиппу я. — Вы должны понимать, что дело Аллы Кодриной не раскрыто. А теперь еще и убийство ее мужа. У следствия могут возникнуть вопросы… Дополнительные вопросы.

По виску Филиппа поползла предательская капля.

— Вы имеете какое-то отношение к следствию? — выдохнул он.

— Нет, но…

— Я согласился встретиться с вами только потому, что меня попросил об этом Сергей… И мы договорились с ним: никаких вопросов о сестре.

— Хорошо, — сразу же пошла на попятный я. — Никаких. Вы общались с Олевом Киви после того, как… Вы общались с ним в последний год?

— Нет, — Филиппу наконец-то удалось взять себя в руки. — Мы не общались с ним. Он тоже не выказывал к нам никакого интереса.

Тема разговора стремительно исчерпывалась, на имя Аллы Кодриной было наложено табу: о чем спрашивать Филиппа дальше, я не знала. Но он сам пришел мне на помощь.

— Вы обратились не по адресу, — после недолгого молчания сказал он. — Я не смогу добавить в его портрет ни одной светлой краски. Несмотря на все его регалии.

— Вот как?

— Может быть, для музыкальной общественности это и невосполнимая утрата. Хотя я сомневаюсь, что он пиликал на своем инструменте лучше Ростроповича… Лично для меня его смерть — пустой звук. Я никогда его не любил. Ни-ког-да! И не считаю, что произошло убийство.

С этим утверждением я могла бы и поспорить. Я видела лужу крови на простынях, я вынула нож из груди поверженного маэстро… Не сам же он себя проткнул, в самом деле!..

— А что же тогда произошло?

— Возмездие! Неожиданный поворот.

— В каком смысле — возмездие? — спросила я.

— Кара за смерть Аллы! — Он упомянул имя сестры, тотчас нарушив правила игры, которые сам же и придумал. В любом случае — руки у меня были развязаны.

— Вы подозреваете, что он… причастен?

— Я не могу утверждать этого, — Филипп сразу же сбавил обороты. — Но вел он себя довольно странно. И странным образом оказался в Москве — именно тогда, когда в Питер приехала Алла.

— Но, насколько я знаю, она прилетела инкогнито?

— Вы хорошо осведомлены. Для начинающего репортера, — он как будто что-то вспомнил. — Я могу посмотреть ваше удостоверение?

Вот ты и приплыла, Римма Хайдаровна!..

Сергунин вариант с ветряной оспой — заведомо непроходной. Можно, в конце концов, сослаться на пластическую операцию или омолаживающий крем, но вряд ли специалист по декоративно-прикладному искусству Индии этому поверит. Так ничего и не придумав, я с видом оскорбленной невинности протянула Кодрину зашморганные корочки: подавись, сукин сын. А затем прикинула, как, не возбуждая особой ненависти и не нарываясь на скандал, покинуть эту музейную лачугу.

Филипп корочки взял, но открыть почему-то постеснялся: лишь мельком взглянул на безыскусный дизайн. А потом и на меня — такую же безыскусную. Простую, как кусок арматуры, доморощенную лесбиянку. Маленькую, но гордую. Которая не требовала от него домашнего номера телефона и даже не пыталась заглянуть ему в зиппер.

— Вы не подумайте… — забубнил он.

— Уже подумала, — отрезала я и ловко выхватила удостоверение из его нерешительных пальцев. — Мне тоже не нравится это задание. Мне не нравится копаться в нижнем белье. Я бы с большим удовольствием писала бы о гонках Париж — Дакар… Вы говорили о своих подозрениях следователю?

— Меня бы и слушать никто не стал. Олев Киви слишком известен. Но теперь, когда он мертв…

Теперь, когда он мертв, на него можно вешать всех собак, мрачно подумала я. Но Филипп явно хочет поделиться со мной какими-то умозаключениями.

— Мы никогда не были близки с сестрой. Зато она как-то сразу приняла Яночку. Это моя жена. Так что об Олеве Киви я знал даже не из вторых рук, а из третьих. Но мне кажется, что отношения между Аллой и ее мужем не были такими уж безоблачными.

— На что вы намекаете?

— Ни на что, — сразу же испугался Филипп. — Вы знаете, как они познакомились? Киви давал концерт в Питере, Алла пошла на него. Они познакомились в тот же вечер, в перерыве между отделениями. Кажется, он прислал кого-то из помощников, и тот попросил сестру подождать после концерта.

Я с глубокомысленным видом чертила в блокноте сердца, пронзенные стрелами. Пока свидетельства мертвого Киви и живого Кодрина совпадают: будущие супруги познакомились на концерте, и виолончелист почему-то сразу же запал на ничем не примечательную слушательницу.

— Они поженились через неделю. Прожили вместе три года. Думаю, в начале их семейной жизни Алла была счастлива. Еще бы, исполнитель с мировым именем, постоянные гастроли, приемы, калейдоскоп стран. Весь мир в кармане. Слава привлекательна так же, как и сыр в мышеловке. И за близость к ней нужно платить.

Чем заплатила Алла, я уже знала, но на всякий случай попыталась уточнить:

— Что же случилось потом?

Филипп снова начал буксовать:

— Я уже говорил вам, что знаю о каких-то вещах из третьих рук. Но… Мне кажется, что Олев Киви был патологически ревнив… И в какой-то момент ее жизнь превратилась в ад.

Я прекратила терзать сердца стрелами и вывела жирный вопросительный знак. Патологическая ревность как-то не вязалась с эстонским национальным характером; разве что предположить, что кровь Киви подпортил какой-нибудь экспансивный ранчеро из Мексики, переспавший с его бабушкой. Но этот вариант показался мне маловероятным.

— Она сама сказала вам об этом?

— Нет, но… Так, полунамеки, случайно оброненные фразы. Я же говорил, они были подругами с моей женой. Хотя и виделись не так часто. Возможно, в последний год у Аллы кто-то появился.

— Кто-то?

— Я имею в виду мужчину, — он с легким сожалением посмотрел на меня: «вам, с вашими наклонностями, этого не понять, девушка». — Иначе я ничем не могу объяснить ее последний визит. И… ту обстановку, в которой мы ее нашли.

Два бокала, два столовых прибора, недопитое мозельское… Первые дни лета, больше похожие на позднюю, пусть и не задавшуюся весну, которая умирает за окнами пустого дома… Мужчина. Любовник. Не иначе.

Но Киви-то здесь при чем?

— Но Киви-то здесь при чем? — глупо спросила я.

— Он был в Москве в это время. В Москве, а не где-нибудь в Зальцбурге или в Глазго. От Москвы до Питера меньше семисот километров, восемь часов езды. У него был перерыв в выступлениях, я наводил справки. У него были свободные сутки!.. Вы понимаете, что я имею в виду?

Еще бы не понять! Филипп Кодрин подталкивал меня, да что там — подталкивал, — гнал в шею к простому выводу: убийцей вполне мог оказаться и любящий муж. Он же — блистательный виолончелист по совместительству. Интеллигентный человек. И вот этот интеллигентный человек почувствовал неладное, решил проверить, приехал, застукал, шваркнул по голове неустановленным предметом и умчался. Обратно в Москву. Давать вечерний концерт.

Даже для меня, глупой дилетантки, все это выглядело шитым белыми нитками. Теперь понятно, почему безутешные родственники не стали делиться своей версией со следствием. Другое дело — журналисты из желтой прессы. Могут написать все, что угодно. И это сойдет им с рук. Не потому ли Филипп Кодрин так легко согласился на встречу с Синенко? Может быть, он сам искал повода для контактов с журналистами? Теперь, когда Олев Киви мертв и ничего не может сказать в свое оправдание. Теперь ему можно приписать все, что угодно: патологическую ревность, убийство жены, угон самолета, страсть к замороженным морепродуктам и кражу средневековых гобеленов из музея.

Филипп испытующе смотрел на меня: «Давай, хватайся, чертова кукла, это же сенсация!» Но я молчала.

Неизвестно, сколько бы еще продлилось наше молчание, если бы в дверь не постучали. Филипп, явно тяготившийся моим молчанием, со всех ног бросился открывать. Его новый посетитель оказался затравленным толстяком, постоянно вытирающим лоб гигиенической салфеткой. При виде меня он отшатнулся так, как будто точно знал, что я — сотрудник отдела по борьбе с экономической преступностью. А он — директор кладбища, которого вот-вот должны повязать за взятки и сомнительное распределение мест на погосте.

Филипп успокаивающе похлопал его по рукаву пиджака и почти силой подтащил к своему столу. Именно стол помешал мне проследить за дальнейшими манипуляциями Кодрина. Судя по всему, Филипп отодвинул ящик, и оба мужчины склонились над ним.

— Чти скажете, Филипп? — булькнул толстяк.

— Тибетский кинжал-пурбу, никаких сомнений, — Филипп понизил голос, но не настолько, чтобы я не могла разобрать слова. — А относительно датировки… Скорее всего, не позднее пятнадцатого века. Очень ценная вещь. Во всяком случае, для коллекционеров.

Толстяк фыркнул и с чувством затряс руку Филиппа. Тот едва заметно поморщился, и я тотчас же узнала непередаваемую мимику Джима Керри (периода его ранних туполобых фильмов). Ящик задвинулся, и к толстяку перекочевал небольшой бумажный сверток. Должно быть, это и была та ценная вещь, о которой говорил Филипп. Я завороженно наблюдала за их телодвижениями: у меня, на дне сумки, в квартире Сергея Синенко, тоже валялась одна вещь. И я надеялась, что ценная. Но эту ценную вещь я вряд ли когда-нибудь покажу Филиппу Кодрину.

Филипп выпроводил толстяка и снова повернулся ко мне.

— Консультирую коллекционеров, — поспешно сказал он.

— Вы эксперт по оружию?

Мой невинный вопрос ввел Кодрина в ступор.

— Ну, какое оружие… Я же говорил вам — я специалист по декоративно-прикладному искусству. Ритуальные предметы тоже подпадают под это определение.

— Ритуальные предметы для жертвоприношений? — рассеянно подколола Кодрина я: как раз в духе незабвенной Монтесумы-Чоколатль.

— Интересная вы девушка, — процедил Филипп. — Вы в каком отделе работаете, запамятовал?

— Журналистские расследования.

— Вот и расследуйте. То, что я вам рассказал.

— Почему же раньше молчали?

Он ничего не ответил и демонстративно посмотрел на часы: время истекло, так что перо тебе в зад и гнездо куропатки на голову — будь ты хоть журналистка, хоть кто. Иди и переваривай информацию. Пиши свои пасквили, дергай мертвого льва за виолончельный смычок, на то ты и желтая пресса.

— У меня много работы, Римма. Так что прошу извинить.

— Конечно. Спасибо, что согласились встретиться, — договаривала я уже на ходу: Филипп с хамоватой грацией (ну, конечно же, обезбашенный Тарантино во всех своих обезбашенных криминальных агитках!) подпихивал меня к двери.

— Всего доброго. Надеюсь, вы покажете мне материал. Перед тем, как опубликовать его.

— Мне придется проверить кое-какие факты… Может быть, встретиться не только с вами, но и с вашей женой…

При упоминании о жене Филипп приоткрыл рот, густо утыканный образцово-показательными зубами.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Интересно, чего он боится? Что я начну к ней приставать с сексуальными глупостями?

— Почему? — невинным тоном спросила я.

— Она не скажет вам большего, чем сказал я. И потом, она очень тяжело переживала всю эту историю. Не хотелось бы начинать все сначала.

— Я понимаю…

Он выставил меня из комнаты с таким изяществом, что я и опомниться не успела. И только потом сообразила, что Главного Вопроса так ему и не задала. И снова поскреблась в двери.

Филипп открыл сразу же — видимо, даже быстрее, чем хотел сам.

— Что-нибудь еще?

— Да. — Я вытащила из сумки фотографию и протянула ее Кодрину, — Вы знаете, кто здесь заснят?

Он осторожно взял снимок, и… куррат, его руки дрогнули!

— Нет, — с трудом выговорил он. — НЕТ.

— Кроме вас, конечно, — продолжала наглеть я. — Это ведь вы, в правом верхнем углу, правда?

Филипп не мог вымолвить ни слова, казалось, что его язык распух и провалился в глотку: неплохая заготовка Для «колумбийского галстука».

— Это ведь вы.

— Я? Похоже, что я… А откуда у вас эта фотография?

— Да не расстраивайтесь вы так!

— С чего вы взяли, что я расстраиваюсь? Я не расстраиваюсь. — Он лихорадочно шарил глазами по снимку. — Это я… Действительно. Возможно, на какой-то презентации. Нас постоянно приглашают. Раз в две недели как минимум… Так что всего не упомнишь. А… вас интересует кто-нибудь конкретно?..

Если сейчас этот двухметровый лось свалится в обморок, то до стола с «элитными сортами» из Мадраса я его не дотяну!

Но повторять подвиг медсестер на поле боя мне не пришлось: Филя оклемался. Настолько, что сам перешел в наступление.

— Вы же знаете эти вечеринки, Римма. Никто друг о друге понятия не имеет, все только то и делают, что брюхо набивают на халяву. Это, к сожалению, наш национальный стиль. И наше национальное развлечение.

Не только наше, опять же к сожалению. Я могла бы рассказать Филиппу, что те немногие потухшие звезды, которых я развлекала своим обществом, а также их многочисленный лакейский корпус, бросались на дармовой стол, как ненормальные. Как будто все последние пять лет питались кореньями в лесу и только теперь получили возможность отведать скромную курицу в вине.

— К сожалению, — с жаром подтвердила вечно голодная, взращенная на пирожках с капустой, начинающая корреспондентка Римма Хайдаровна Карпухова.

— Нет, не могу вспомнить, — Филипп по-прежнему вертел в руках фотографию. — К сожалению. Вот если бы вы мне подсказали…

Хрен тебе, Филя! Если бы я знала, к какому месту приклеить этот чертов снимок, я бы не клянчила у тебя информацию. Я бы за версту тебя обошла! Конечно, ты не можешь вспомнить — но только потому, что тебе не надо вспоминать!

Ты знаешь, кто изображен на фотографии в опасной близости от тебя. И ты боишься. И — неизвестно, кого больше: меня или этого человека.

— Подсказать не получится. — Господи, только бы не напортачить с отходом! — Извините, что вылезла с этим глупым снимком. В этих редакционных досье полно балласта.

— Досье? Какое досье?!

— Досье на звезд, — я выкручивалась, как старый еврей перед кредиторами. — Олев Киви — звезда. Вы — номинальный родственник звезды. Так что — вольно или невольно — тоже попадаете в фокус.

— Слава богу, уже не родственник! — без всякого почтения к музыкальным заслугам усопшего резюмировал Кодрин.

— Я буду держать вас в курсе, Филипп.

— Сделайте одолжение. — Филипп все еще мялся у двери — как будто не хотел расставаться со мной. Как будто хотел убедиться, что злополучная фотография — всего лишь случайность, а никакой не дальний умысел проныр-журналистов.

Я и сама хотела уверить его в этом. Вот только как это сделать — не знала.

— Если хотите, я могу порыться в своих архивах, — наконец выдавил он. — Может быть, найду что-то похожее…

— Да нет, не стоит, — я поняла его с полуслова. — Не думаю, чтобы эта фотография имела какое-нибудь значение…

…Нет, я не думала так.

Сидя на парапете набережной и глядя на голодную свору катеров, я совсем так не думала. За всем кодринским лоском, за всей его противоестественной красотой скрывалась измочаленная страхом душонка. Ему было что скрывать, ему было что прятать в тайниках. И тайники эти были .разбросаны во времени и пространстве; они понатыканы в таких местах, что придется изваляться в дерьме, прежде чем до них доберешься.

Чтобы хоть как-то разобраться в своих ощущениях, я быстренько состряпала лозунг: «Две или три вещи, которые я знаю о нем».

Вещей, которые я знала о Кедрине, оказалось не две и не три, а ровно шесть.

Во-первых: Филипп согласился встретиться с журналистами только потому, чтобы спихнуть убийство сестры на Олева Киви. И чтобы иметь возможность заявить об этом, зная, что Киви уже не сможет оправдаться.

Во-вторых: он построил разговор со мной достаточно неуклюже — сначала запретил (себе и мне) упоминать имя сестры и тотчас же сам рассказал ее историю. Он упирал на вещи, которые теперь невозможно проверить. А именно — на ревность Киви и на то, что Алла была глубоко несчастлива со своим виолончелистом.

В-третьих: он занимается экспертизой холодного оружия и имеет к нему непосредственное отношение. А Киви был убит ножом.

В-четвертых: он явно кого-то узнал на фотографии. Но не стал об этом распространяться. Если ему нечего скрывать, то откуда трясущиеся руки и остекленевшие глаза?

В-пятых: он наотрез отказался привлечь к журналистскому расследованию жену. Почему? Он не доверяет ей? Или она знает или видела такое, что разрушает версию Филиппа. Или, наоборот, ее подкрепляет.

В-шестых: перстень. Как перстень оказался у Стаса, а потом и у меня? Этот перстень принадлежал Алле. Но все драгоценности (включая и перстень) были переданы Филиппу и его жене. После того, как от них отказался Киви.

Этот последний аргумент заткнул за пояс предыдущие пять.

Я свернула лозунг «Две или три вещи, которые я знаю о нем» и выбросила новый: «Шесть причин, по которым я не верю Филиппу Кодрину».

С этим лозунгом в руках я и двинулась на улицу Бармалеева, к Яне Сошальской, его ревнивой дуре-жене. Ее адрес тоже фигурировал в красной папке Сергуни. И я запомнила его — совершенно машинально. Как привыкла запоминать всякую несусветную чушь, включая тип оволосения клиентов и цвет их носков.

Весь путь до Петроградки я уговаривала себя, что все делаю правильно. С Сошальской нужно говорить в любом случае: труп они обнаружили вдвоем. И потом — малахольная Яночка и неказистая Аллочка были подругами, Филипп сам сказал мне об этом. Не исключено, что я узнаю кое-какие подробности из жизни покойной Кодриной. Он вообще успел мне многое наговорить, этот Филипп. И относительно фотографии тоже.

«Нас постоянно приглашают», — сказал он. «Нас» — означает его самого и его жену. Да и трудно поверить, что самка, устраивающая телефонную склоку из-за получасовой отлучки мужа, потерпит его челночные рейсы на какие-нибудь мероприятия. Тем более в одиночку. Она обязательно попрется за ним. К тому же несколько женских персонажей на фотографии есть — в анфас, профиль и со спины. Если, по чудесному стечению обстоятельств, одна из спин принадлежит Яне Сошальской, у меня есть шанс.

Быстрота и натиск, вот что необходимо. Какой бы совершенной ни была эта подозрительная супружеская чета — они не настолько хороши, чтобы синхронно врать по любому поводу.

* * *

Квартира Кодрина — Сошальской располагалась в старом доходном доме. Я без всякого труда нашла подъезд, поднялась на третий этаж и позвонила в высокую дверь. И только потом принялась соображать, что же я скажу Яне Сошальской. И как буду группироваться, если она спустит меня с лестницы. Главное в таких обстоятельствах — прикрыть голову руками, а колени прижать к подбородку.

Сошальская открыла на второй звонок, застыла на пороге и втянула ноздрями воздух. Ее можно было назвать красивой, но красота эта вступала в явное противоречие с красотой Филиппа Кодрина: никаких киношных штампов, никаких голливудских аналогов. Обладатели таких лиц вымерли задолго до появления кинематографа. Сразу Же после динозавров. Ни одной морщины на лице, ни одной зацепки в безмятежном бирюзовом взгляде.

— Опаздываете, — сказала Сошальская, все еще принюхиваясь ко мне;

Разве? Я почувствовала подвох и на всякий случай отступила от двери.

— Вы сменили духи, Аннушка?

Блин, что происходит?! За кого она меня принимает? Во-первых, последние полгода я пользуюсь одними и теми же — «Aqua di Gio» (не бог весть что, но мне нравится). Во-вторых, я вообще не пользовалась духами с тех пор, как бес меня попутал вынуть нож из груди Олева Киви.

— Приятный запах, — продолжала нести околесицу Сошальская.

А потом развернулась и поплыла в квартиру. Мне ничего не оставалось, как следовать за ней. Я сдуру захлопнула дверь, и мне показалось, что за моей спиной лязгнули засовы в предбанник инквизиции.

Прямая спина Сошальской заманила меня в квадратную комнату с узкими окнами. Впрочем, окон как таковых я не увидела: они были скрыты старинными бамбуковыми жалюзи с каким-то полустертым китайским пейзажем. Я нисколько не удивилась, если бы узнала, что жучара-Филя, пользуясь служебным положением, позаимствовал их из запасников Эрмитажа.

Вся остальная обстановка тоже оказалась пристегнутой к жалюзи: резные деревянные ширмы, медные курительницы, парочка самых настоящих кальянов и целый взвод Будд самых разных модификаций. К тому же в комнате явственно ощущался какой-то запах — то ли благовоний, то ли мужского парфюма. А посреди всей этой застенчивой антикварной лавчонки стоял самый обыкновенный совдеповский стол с наваленным на него бельем.

— Белье для глажки на столе, — повелительным тоном сказала мне Сошальская, усаживаясь в кресло-качалку. — На кухне список продуктов и деньги.

Я в нерешительности засунула в рот большой палец: все происходящее походило на хорошо отрепетированный розыгрыш. За кого она меня принимает, в самом деле?! Или Филя оказался вовсе не таким лохом, сумел просчитать все мои последующие шаги и предупредил свою обалдевшую от ревности жену?

— Сегодня полы мыть не нужно, — добила меня Сошальская, принимаясь за вязание.

Интересно, а когда я их мыла?! Разве что в одном из своих прежних воплощений, и то сомнительно. Монтесума-Чоколатль, свято верящая в реинкарнацию, утверждала, что в прошлой жизни (судя по моему бесхребетному нраву) я была растением под названием «плющ дикорастущий».

Сошальская вязала, даже не глядя на спицы: просто аккуратно считала про себя петли — и все. Ситуация перестала забавлять меня. И что означает это надменное лицо и отсутствующий взгляд? Я переступила с ноги на ногу, и половица под моим ботинком едва слышно скрипнула. Даже я не уловила этого звука, скорее — почувствовала.

А Филина женка сразу же повернула ко мне бесстрастное лицо.

— Почему вы не проходите, Аннушка?

Да что же это, в самом деле?! Мало того, что она надо мной откровенно издевается, так еще и слышит, как египетская кошка! С таким слухом нужно в сейсмологических центрах работать, а не в кресле-качалке петли считать.

Пока я подбирала работенку для Яны Сошальской, зазвонил телефон. Наверняка Филипп, тускло подумала я — и не ошиблась. Эти двое жить не могли друг без друга. Сошальская нащупала радиотелефон, стоящий рядом с ней, и взяла трубку; лицо ее оживилось, пришло в движение, вот только глаза остались неподвижными.

— Да, милый… Аннушка уже пришла. Пододеяльники из химчистки? Хорошо, я скажу ей… Ты будешь к семи? Почему так поздно?! Халтурка? Какая халтурка?!. Что значит — «успокойся»? Я спокойна. Абсолютно. Мне плевать на визиты…

Только теперь я поняла, что меня смущает. И в самой Сошальской, и в окружающей обстановке.

Свет.

В комнате не было света, в ней царил полумрак. Но не легкий, летний, с солнечными полосками от жалюзи на полу, — нет. Этот полумрак не зависел ни от жалюзи, ни от времени года. Он был здесь всегда. Он никогда отсюда не уходил. И как можно вязать при таком освещении? Как можно видеть петли, которые ты набираешь?!.

Лицо Сошальской по-прежнему бушевало. Уголки рта растягивались, скулы волнами накрывали впалые щеки — и вся эта суета моментально разбивалась о глаза, пасовала перед ними.

Глаза оставались неподвижными.

Глаза.

«Черт, да она слепая!» — неожиданно подумала я.

Она ничего не видит! Потому-то у нее такое гладкое лицо: краски мира не тревожат его. Краскам мира вообще нет дела до Яны Сошальской и ее спиц! Все еще не веря себе, я аккуратно сняла ботинки и на цыпочках двинулась к женщине. Сейчас она остановит меня окриком, запустит в меня клубком, вытащит револьвер из нижних юбок!..

Но ничего подобного не произошло.

Я приблизилась к критической отметке и провела ладонью у нее перед глазами. И снова — никакой реакции. Яна Сошалъская действительно ничего не видела.

Так круто я еще никогда не влипала (если не считать двух уже давно остывших трупов). Но, самое ужасное, — ловить здесь нечего. Я не стала дожидаться конца супружеской телефонной перебранки и ринулась к выходу. У входных дверей я едва не сбила белую тонкую палку (почему я не заметила ее раньше?) и ни одной лишней секунды не потратила на открывание замков. И, только выскочив на лестничную площадку, перевела дух.

Кто мог знать, что жена Кодрина окажется слепой? И толку от нее будет, как от козла молока.

В любом случае у меня отпадает сразу несколько проблем: не нужно тыкать ей под нос фотографию, каждую минуту рискуя получить по башке. Не нужно изводить ее расспросами об Алле. Яна Сошальская отодвигается на задний план, но это не снимает подозрений с ее мужа. Ясно одно: если мне когда-нибудь еще придется встретиться с ней, я уже буду к этому готова.

* * *

Сергуня опаздывал.

Я успела посидеть и полежать на лавочке возле редакции «Петербургской Аномалии», съесть яблоко, украденное на лотке, и отогнать от себя одного зарвавшегося питбуля и двух зарвавшихся молодых людей с бритыми черепами.

И подвести промежуточный итог встречи с безумным семейством Кодриных.

Извращенцы, идеально подходящие друг другу: слепая ревнивица и Аполлон Бельведерский, который ненавидит свою распроклятую совершенную фактуру. Слепая жена устраивает Филю идеально: она не может видеть красоты, которой Кодрин так стесняется.

Извращенцы и есть.

— Мы же договаривались на пять! — накинулась я на Сергуню, как только он появился. — Нехорошо заставлять девушку ждать.

— Соскучилась? — Он приложился к моей щеке. — Ну, что Филя? На какой минуте он тебя послал?

— Представь себе, не послал. А даже угостил элитным пойлом из Мадраса.

— Да ладно заливать-то! У него с женщинами непреходящий напряг. Все боится, что будут посягать на его драгоценные нефритовые гениталии. А он у нас однолюб.

— Пришлось выдать себя за даму нестандартной сексуальной ориентации. Сергуня рассмеялся:

— Круто! У тебя хватка, как я посмотрю. Когда выйдешь из тюряги, порекомендую тебя главному редактору. Как подающего надежды корреспондента.

Не очень-то галантно с его стороны напоминать о моем бедственном положении. При том сроке, который мне светит, я выйду из тюряги разве что пенсионеркой, причем без всякой надежды на материальную помощь государства.

— Ну, положим, живой я не дамся, — совершенно искренне заявила я. — А вот что касается примерного семьянина… Ты не сказал мне, что у него слепая жена.

— А ты разве спрашивала? И потом, зачем тебе его жена?

— Он женился на ней только потому, что она ни черта не видит? — уклонилась я от ответа. — Или были другие причины? Более романтические?

— Понятия не имею. Как сюжет она меня не интересует, это скорее для дамских журналов. Чтобы дуры-домохозяйки лили сопли на страницы…

— Она же свидетель. Обнаружила тело.

— Слепой свидетель — это геморрой, душа моя, — снисходительно пояснил Сергуня. — И насколько мне известно из материалов дела, покойную Аллу нашел ее брат. А его слепая благоверная сидела, как квочка, на веранде. Слушай, зачем тебе вся эта бодяга? Какое отношение эта история имеет к твоим убийствам?

Действительно, зачем мне эта бодяга? Я стала выпадать из образа идеальной убийцы, а это может плохо кончиться.

— Я же говорила тебе, — я вдохновенно взялась за свою прежнюю лживую волынку. — Я все объясню потом. Тебе нужен суперматериал для книги?! Не для какой-нибудь вшивой статейки, а для книги? Нужен или нет, черт возьми? Хочешь проснуться знаменитым?

— Ну, — скрипнул зубами Сергуня. Он ненавидел себя за эту рабскую зависимость от своей профессии. Себя — и меня заодно.

— Тогда не задавай вопросов. Заткнись и делай все, о чем я тебя прошу. Внакладе не останешься, обещаю.

— Хрен с тобой. Пусть будет так, как ты хочешь, — Сергуня сразу присмирел и даже попытался улыбнуться. Самый утонченный мазохист из всех, кого я знала.

— Вот и умница. Ты разузнал что-нибудь о Тео Лермитте?

— Есть одна информация. С Крестовского этот тип перебрался в «Асторию». Застолбил номер еще на неделю. В следующий вторник у него какая-то научно-практическая конференция. А потом, видимо, сделает нам ручкой.

— Тогда двигаем в «Асторию».

— Не получится. Там его уже нет, я наводил справки.

— Что значит — нет? — испугалась я. — А куда он делся?

— Откуда же я знаю? Может, отвалил куда-нибудь реставрационные мастерские инспектировать. Не переживай, ко вторнику обязательно вернется. Кто еще тебя интересует? Молдаванин, например?

— Вообще-то вина меня не вдохновляют, — честно призналась я.

— А коньяки?

— Коньяки тоже. Только водка. Во всех ее проявлениях.

— Смотри, он презентацию устраивает. Открывает новую галерею вин. Для успешного, так сказать, продвижения продукции на рынок. У меня и приглашения есть, — Сергуня вытащил из рюкзачишки два аляповатых куска глянца. — Послезавтра в семь.

— И когда только успеваешь? — вздохнула я.

— Корпоративная этика, — пояснил Сергуня. — Не имей сто рублей, а имей одну профессию. У меня же в любой клоаке концы! А эти две высокохудожественные миниатюры я в «Бахусе» раздобыл.

— Что это еще за «Бахус»?

— Журнал о культуре пития. Недавно образовался. У меня там корешок главным редактором. От белочки полгода лечился. Ему торпеду вшили, когда из желтого дома вышел. Так он от безысходки журнал организовал. Для алкогольных гурманов. И что ты думаешь? Тираж с колес уходит: только из типографии выполз — и уже раритет!

Я вынула из рук Сергуни приглашения и принялась их изучать.

Эти небрежно согнутые легкие картонки не имели ничего общего с хорошим вкусом: по белому полю козлами скакало несколько пар в национальных костюмах. Пары, должно быть, были призваны исполнять танец «Молдовеняска». И служить обрамлением для двух тисненных золотом слов — «КАСА МАРЭ». На внутренней стороне приглашения красовался сомнительного качества гинекологический афоризм: «Без Вакха и Цереры в Венере жара нет».

— Это еще что за прикол? — спросила я у Сергуни.

— Ну, ты даешь! Это иносказание. Следует читать как «Что за трах без бухалова?» — донельзя упростил мысль репортер. — Теренций, древнеримский комедиограф. Такие вещи знать надо!

Стыдясь своего невежества, я дочитала приглашение до конца. Полный его текст выглядел так: «АУРЭЛ ЧОРБУ ИМЕЕТ ЧЕСТЬ ПРИГЛАСИТЬ ВАС НА ОТКРЫТИЕ ВИННОЙ ГАЛЕРЕИ „КАСА МАРЭ“, КОТОРОЕ СОСТОИТСЯ 10 ИЮЛЯ В 19.00. АДРЕС ГАЛЕРЕИ: СРЕДНИЙ ПРОСПЕКТ ВАСИЛЬЕВ-СКОГО ОСТРОВА, 70, КОРП. 2».

— Так как, сползаем? — подмигнул мне Сергуня. — Заодно и молдаванина прощупаем.

— Если доживем. — Я поджала губы, как Христова невеста со стажем, и вернула ему оба приглашения.

Наши руки почти столкнулись: он протянул мне связку ключей.

— Держи. Езжай домой и жди меня. И кота покормить не забудь. А то этот задрыга с утра не жравши.

— А ты? — взволновалась я. — Мы разве не вместе едем?

— У меня старый должок перед ребятами из «Фарша». Так что рулю на съемки — эту гадюку интервьюировать. Буду шестьсот шестьдесят шестым, в кого она запустит кинокамерой.

— Кто?

— Полина Чарская, — со смаком выговорил Сергуня и наскоро прицепил к имени известной московской склочницы матерный хвост.

Полина Чарская, очень хорошо. Полина Чарская — трагический разрыв с мужчиной, Вена в роли любимой открытки из старого фотоальбома… И номер на втором этаже гостиницы на Крестовском. И никакой связи с убийством Олева Киви… Слишком порочна, чтобы убить.

— Слушай, а если я поеду с тобой?

— На площадку?

— Ну да. Или это невозможно?

— Отчего же, — Сергуня, по обыкновению, почесался в паху. — Разнообразим меню. Меня она сожрет на первое, тебя — на второе.

* * *

Мы добирались до места съемок около часа. Сергуня постоянно сверялся с адресом, менял трамвай на троллейбус и троллейбус на автобус. В конце маршрута нас ожидала недостроенная разноуровневая высотка с круглой башенкой на самой верхотуре.

— Это здесь, — торжественно объявил Сергуня. — Сегодня у них трюковая съемка. Героиня сбегает от кучи бандитов при помощи строительной лебедки.

— Блеск.

— Скажешь об этом линейному продюсеру. Он будет в восторге.

Около одного из подъездов переминались с ноги на ногу два недомерка в официальном твиде. Чуть поодаль паслось немногочисленное стадо одинаково стриженных брюнеток.

— Поклонницы, — презрительно сплюнул Сергуня в сторону брюнеток. — Дуры. Автографа сутками дожидаются. Лучше бы своих мужиков ублажали.

Мы подошли к насторожившимся недомеркам, и Сергуня достал корочки.

— Сергей Синенко. Газета «Петербургская Аномалия». Вас должны были предупредить.

Цепной пес съемочной группы «Чет и Нечет» внимательно изучил удостоверение, вернул его Сергуне, а потом уставился на меня.

— А она?

— Стажер. Той же газеты.

— Проходите. Группа на двадцать третьем этаже.

Сергуня подхватил меня под руку и потащил к затянутому зеленой сеткой входу.

— Надеюсь, лифт работает? — запоздало спросила я. Лифта не было и в помине: только подготовленная к эксплуатации лифтовая шахта, приветливо щерившаяся пустотой. Сергуня моментально нашел выход на лестницу, и мы полезли вверх.

…Полина Чарская заявила о себе между девятнадцатым и двадцатым этажами. С трудом выдравшись на заваленную щебнем площадку, мы рухнули на мешки с цементом и закурили.

— Легкие ни к черту, — заявил Сергуня, жадно затягиваясь. — Курить надо бросать…

Вот тут-то и раздался нечеловеческий вопль. Он был таким яростным и таким отчаянным, что у меня сразу же заложило уши. И весь суповой набор внутренних органов рухнул в область малого таза.

— По-моему, там что-то случилось… Пойдем!

— Ну что ты нервничаешь? — Сергуне явно хотелось добить вонючую, как солдатские портянки, «беломорину». — Докурим и двинем.

— А если кто-то выпал?

— Если кто-то выпал — его подберут те, кто внизу Спустя минуту мне все-таки удалось отодрать его от площадки и пинками погнать к двадцать третьему этажу. Вопли становились все явственнее и обрели половую принадлежность: кричала женщина. Когда мы наконец-то вышли на финишную прямую, нас окружила плотная стена отборного мата. Такого мата не слышала даже я, хотя одно время увлекалась одичавшими на разгрузке угля докерами Таллинского морского порта.

— О, так я и предполагал, — констатировал Сергуня, переступая через тянущиеся по полу кабели. — Полина глотку тренирует. Умеет же ругаться женщина!

В коридоре, по которому мы шли, начали появляться люди: осветители, ассистенты, насмерть перепуганная помощница режиссера, две бледные декораторши и абсолютно спокойный юноша с совсем еще зеленой, коротко постриженной бородкой.

— Перерыв? — спросил Сергуня, по-свойски пожимая руку юноше.

— Третий час перерыв, — вздохнул юноша. — Эта Сука простить себе не может, что перлась наверх ножками, вместе с простыми смертными. Вот и отрывается.

— Кстати, познакомься, — Сергуня снова вспомнил обо мне. — Антон Чехов. Линейный продюсер.

— Правда? — удивилась я.

— Что — правда? — юноша почесал кадык. — Что линейный продюсер? Или что — Антон Чехов?

Я не нашлась что ответить.

— Слушай, Антоша, — Сергуня увлек линейного продюсера в угол. — У меня с ней интервью…

— Забудь об этом. Эта Сука сегодня не в духе, а мы на двадцать третьем этаже. Так что гарантировать безопасность я вам не могу.

— Ну а на съемках поприсутствовать?

— Легко. Если они вообще начнутся. Мы и так два дня потеряли… У Этой Суки там, видите ли, в гостинице кого-то пришпилили, так она вообще мозгами поехала, из номера не выходила… А теперь летим по срокам так, что мама не горюй!..

Надо же, какая впечатлительность!

Я оставила обоих парней и двинулась на крик. Он доносился из распахнутых дверей какой-то квартиры: именно туда тянулись кабели. И именно оттуда выскакивали остатки съемочной группы. Но даже выражение их лиц меня не испугало. Я уже собиралась войти в эту чертову квартиру, когда меня ухватила за рукав сердобольная девушка с термосом в руках.

— Не ходите, — прошептала девушка. — Она вас по стенке размажет, Эта Сука. Лучше подождать.

— Это у вас кофе? — спросила я.

— Кофе.

— Можно?

— Конечно…

Трясущимися руками девушка налила кофе в пластмассовый стаканчик и протянула его мне. Кофе был вполне сносным, и это прибавило мне решимости. Другого случая посмотреть на Эту Суку Московскую Знаменитость у меня не будет. А если еще удастся поговорить с ней!.. Матерных выхлопов я не боялась — смешно чего-либо бояться, когда ты объявлен в федеральный розыск. Черт, я действительно не боялась, я еще никогда не чувствовала себя такой бесстрашной. Я как будто напрочь забыла, что всю жизнь меня преследовал страх — страх перед Стасом, страх перед триппером, страх перед сексуальными фантазиями клиентов…

Но теперь — теперь я была свободна! Свободна и со стаканом кофе в руках. Есть что отметить.

Я решительно отстранила девушку и вошла в квартиру. И во второй комнате, среди цементно-щебнекабельного реквизита обнаружила Полину Чарскую и приземистого парня с коротким сломанным носом: наверняка бывший боксер. Боксер и режиссер-постановщик по совместительству. Я даже не сомневалась, что предыдущие четыре постановщика были дзюдоистами, чемпионами по армрестлингу и спецами по греко-римской борьбе.

Иначе как совладать с Этой Сукой?

А Эта Сука стояла посредине комнаты и орала на режиссера, как на обмочившего постель мальчика. Впервые я видела кинозвезду так близко, и все в ней было преувеличенно: слишком резкие черты лица, слишком густые темные волосы, слишком подвижный рот, слишком яркие глаза.

Я мысленно принялась ставить точки в местах скопления матерщины, и это занятие меня невероятно увлекло.

— Гриша, …, — орала Чарская. — Я отказываюсь от съемок в Венеции ради вашего … сериала, я посылаю на … лучшее предложение, которое у меня было, и торчу в Этом … хлеву и в этом … поганом городе… Я уже видеть его не могу, этот … город и ваши ….. рожи!!!!!!!!!!! И учить ваши … тексты!!! Кто их придумал, эти … тексты?!! Какой рваный … автор?!! Их же даже … после пяти бутылок водяры … не выговоришь!.. За мной три московских театра в очередь стоят, у меня представление на заслуженную, а вы … заставляете меня таскаться по … лестницам. Да еще на … поезде раскатывать туда-сюда ради вашего … мыла!!!!! На хрен мне … поезд, я же каждый раз прошу — покупайте билет на самолет, ненавижу … поезда!!! … никаких условий для работы! Меня Тарантино пригласил с Джонни Деппом сниматься, а я сижу в этой … дыре и рыпнуться не могу. Из-за вашего … контракта, …!!!!!!!!! Так еще ваши … девки толком кофе сварить не могут. Ты же знаешь, я без кофе — никакая …!!! И уволь эту … дублершу, у нее же фигура, как у … борца сумо! У меня что — такая фигура?! Такая фигура, я тебя спрашиваю?!! А … гримерша?!! Что она себе позволяет, эта … курва!!! Ей не то что актрис гримировать, ее даже к покойникам допускать нельзя, они из гроба восстанут!!! И замени мне … партнера, от него луком прет!!! Как с ним … целоваться, скажи мне, как?!! Лучше сразу дерьмо жрать … ложками!!! Давай мне корзину дерьма, я его … жрать буду!!!!!!!!!

Кроткий Гриша поскреб затылок, развернулся и на полусогнутых двинулся к двери. Чарская набрала воздух в легкие и выдала очередь ему в спину.

— И не думай … Гришаня, что ты здесь надолго зацепился … !!! Меня твоя … халдейская рожа тоже не устраивает!!! Можешь сказать … Антону, что я с тобой работать не собираюсь!!!!!!!!!

Вдогонку уходящему режиссеру полетел аккумулятор от камеры.

Как это было классно, черт возьми!

Чарская показала себя такой восхитительной дрянью, что я не удержалась и зааплодировала. Аплодисменты подействовали на актрису отрезвляюще. Она повернулась ко мне и нагнула точеную голову.

— Ты кто такая…?! Какого … посторонние на площадке?!!

Договорить Чарская не успела: я плеснула ей в лицо остатками кофе. Как это было классно, черт возьми!

Кофе моментально разрушил ее собранное по кирпичику лицо, упростил губы и с головой выдал нос — нос самой обыкновенной шпанистой девки, подружки насосавшегося пивом байкера.

— Ну что, полегчало? — спросила я.

— Не поняла? — упавший до трагического шепота голос Чарской тоже оказался обыкновенным.

— А что тут понимать? Не люблю, когда орут. Можно сказать все то же самое, но тише.

— Ты кто такая? — снова повторила Чарская. Я обошла камеру и заглянула в ее глазок. Картинка не выглядела шедевром, но Чарская все равно была хороша.

— Значит, вы и есть Полина Чарская, — протянула я, не отрываясь от объектива. — По кличке «Эта Сука». Подбираете роли, от которых все отказываются. Даже Лия Ахеджакова.

С Лией Ахеджаковой был явный перегиб, и Чарская едва не задохнулась от ярости.

— И про Джонни Деппа лихо вставили. До печенок пронимает. Вот только Джонни Депп в любительском порно не работает…

Прости меня, Анне Раамат!.. Сейчас мне и так придется несладко.

Но самым странным было то, что никаких матов не последовало. И я продолжила дразнить гусей.

— И с Тарантино прокол. Тарантино Деппа не снимает, — об этом я когда-то вычитала в своей карманной библии — журнале «Дамский вечерок». И теперь решила воспользоваться полученной информацией. — Кто вам тексты пишет, девушка?.. Увольнять надо таких сценаристов!

И Чарская не выдержала! Наконец-то!

Она выбросила вперед свое сжавшееся в пружину тело, опрокинула на пол камеру и вцепилась мне в волосы. Прежде чем наподдать ей под дых и оттянуть ноздри самого обыкновенного шпанского носа, я мысленно вознесла хвалу своей парикмахерше. Наденька, ведомая, должно быть, святым Николаем, покровителем девиц брачного возраста, состригла мои патлы почти под корень.

Но Эта Сука быстро поняла, что с моей черепушкой ей ловить нечего, и переключилась на лицо. И даже сумела расцарапать мне щеку.

— Vastik!… [18] Elukas!… [19] — взвыв от боли, ругнулась я. — О, куррат!..

Чарская отпрыгнула от меня, как от энцефалитного клеща.

— Что… что ты сказала? — переводя дух, прошептала она.

Я молчала.

— Это ведь по-эстонски, да?.. Ты что — эстонка?

— Mooname, — сразу же насторожилась я. — Допустим.

И тут произошла совсем уж невероятная вещь: Полина Чарская, Эта Сука, журналистский бич, проклятье режиссеров, головная боль продюсеров, демон гримерш, пугало костюмеров, — расплакалась.

Расплакалась, как самая последняя потаскуха, которой не заплатили за работу.

— Я знала, что так будет… Что кто-нибудь обязательно появится…

Я подперла рукой поцарапанную щеку: в кого только мне не приходилось переквалифицироваться, с тех пор как биржа труда имени Стаса Дремова прекратила свое существование! Романтическая убийца для Сергуни; прагматичный курьер для фотографа Рейно; корреспондентка-женоненавистница для Филиппа Кодрина и таинственная Аннушка для его жены.

Интересно, за кого меня принимает Полина Чарская?

— Что будем делать? — спросила я. Этот вопрос был идеален, никаких проблем с интепр… тьфу, с интерпретацией. Чарская услышит то, что захочет услышать.

— Как тебя зовут? — Она растягивала слова и усердно рыла паузы между ними: в человеческий рост, не меньше. Она хотела выиграть время.

— Кайе, — соврала я.

В который раз я меняю имя? Кажется, в третий… Брат Димас поднял бы меня на смех. Но Полине Чарской было не до смеха, я это видела. И потому, выдержав паузу, тихо произнесла:

— Разве Олев не говорил обо мне?

Теперь она испугалась по-настоящему, — просто какое-то дитя улицы, стянувшее у цыганки петушок на палочке. И сразу же пойманное на месте леденцового преступления. Куррат! Я попала в яблочко, хотя и не знала, в какое именно.

— У тебя нет акцента, надо же! — Совсем не это волновало ее застывшие в немой мольбе глаза, совсем не это! — Идем.

— Куда?

Чарская ничего не ответила. Она подтащила меня к окну, за которым болталась строительная люлька.

— Прыгай, — сказала Чарская.

— Сначала ты.

Пожав плечами и забыв призвать в свидетели Тарантино с Джонни Деппом, а также три московских театра и дублершу с фигурой борца сумо, Чарская спрыгнула вниз и без всякой склоки приземлилась на аккуратно сложенные ящики. Я последовала ее примеру. Теперь мы болтались на высоте двадцать второго этажа. В любое другое время я полюбовалась бы видом города, — но только не сейчас.

Если свистящие от ветра канаты оборвутся, федеральный розыск будет сильно разочарован.

Но Чарской было наплевать на ветер. Она открыла один из ящиков и достала оттуда плоскую флягу:

— Будешь?

— Сначала ты.

Она отвинтила крышку и, даже не поморщившись, сделала крупный глоток. И снова я последовала ее примеру: во фляжке оказалась самая обыкновенная водка.

— Я не имею никакого отношения к его смерти, — тихо сказала Чарская. — Тебя ведь это интересует?

— Не только это.

— Ну да, мы жили на Крестовском… Но это просто совпадение, случайность… Мы даже ни разу не виделись… Я снова сделала глоток из фляжки.

— Хорошо, — сразу же пошла на попятный Эта Сука. — Виделись… Я как-то встретила его… Тоже случайно. Привет-привет… Вот и все…

— Все? — Я до сих пор не понимала, к чему она клонит.

— Я же вернула все драгоценности, какого черта?! Он обещал мне, что ничего не всплывет… Он обещал. Он обещал, что передаст мне эту пленку и что мы обо всем забудем. И останемся друзьями.

— Он мертв, — мягко напомнила я. — Все обязательства отменяются.

Полина закусила свою гипертрофированно-киношную губу и нагнула гипертрофированно-киношный лоб. А я… Я торжествовала. Еще бы — я взяла Эту Суку на арапа, я сделала ее — в лучших традициях рассказов из моего любимого журнала «Дамский вечерок»! Это оказалось несложно, совсем несложно, — нужно было только вовремя подать реплику и вовремя промолчать. Но вот чего я в себе никогда не подозревала — так это умения в нужное время промолчать.

Я еще раз приложилась к фляжке и с кайфом выпила — теперь уже за собственную изощренность. И только потом, глядя на поникший затылок Чарской, принялась соображать.

Что значит — «вернула драгоценности»? Что значит — «обещал, что ничего не всплывет»? Что значит — «обещал, что передаст мне эту пленку»? Что значит — «обо всем забудем и останемся друзьями»? И почему Эта Сука так испугалась, услышав мой совсем не идеальный эстонский? Она была знакома с Киви, это и коню понятно. И, возможно, не просто знакома. Отсюда и стенания в прессе по поводу так внезапно загнувшейся любви. Актрисы никогда не выдумывают любовных историй, они просто видоизменяют эти истории, оборачивают в свою пользу. И дрейфуют вместе с ними к сопливо-карамельной телепрограмме «Женский взгляд»…

— Вы хотите денег? — тихо спросила Чарская, с перепугу перейдя на трусливое «вы».

Денег у меня не было вообще, если не считать нескольких замусоленных Сергуниных полташек. Но опускаться до шантажа, тем более сидя в строительной люльке, я не хотела. И потом, я даже не знала, чем могу шантажировать Чарскую.

Пленкой или драгоценностями?

Или и тем, и другим? Если Чарская «вернула драгоценности» — значит, она брала их. У кого и зачем? А если Киви «обещал, что ничего не всплывет», значит…

— Сколько? — продолжала доставать меня Эта Сука.

— Мне не нужны деньги, — сказала я, балдея от собственного благородства.

— Хотите меня посадить? — Она вдруг улыбнулась мне просветленной улыбкой японского камикадзе и дернула за один из канатов.

Люлька затряслась как осиновый лист, и я — вместе с ней. Как я могла забыть, что меня всегда тошнит от высоты? Даже от высоты кровати…

— Вот только «Банзай!» кричать не надо, — прошелестела я, озираясь по сторонам в поисках летного гигиенического пакета. — Никто вас сажать не собирается. Loupea [20]!

И снова мой хромой эстонский привел ее в чувство. Чарская боялась этого языка до умопомрачения. И не просто боялась — она заискивала перед ним! Уж не потому ли, что на нем, на время отложив свою виолончель, щебетал Олев Киви? Олев Киви, который знал о Полине Чарской что-то такое, о чем я могла только догадываться.

Люлька перестала ходить взад-вперед, и Чарская, (святой боже, где операторская группа, чтобы заснять эту укрощенную гидру?!) аккуратно сложила руки на коленях. Прямо тебе Мария Магдалина в смотровой гинекологического кабинета.

— Значит, Олев обещал передать вам кассету, так? — решила я зайти с другого бока.

— Да.

«Вена, — кузнечным молотом застучало у меня в голове. — Вена, Вена, Вена. Вена — любимый город». И тот счастливый месяц в самом конце прошлого года, когда Чарская избавила от своего присутствия всю желтую прессу…

— Похоже, Вена дорого вам обходится, — я не сказала ничего нового, я просто слегка перефразировала пассаж из ее собственного интервью.

А какой эффект, надо же! Чарская покраснела, потом побледнела, потом осторожно выпустила дрессированную слезу из-под века (этот эпохальный кадр можно было смело делать заставкой сериала!), допила водку и отчеканила:

— Я уже заплатила по всем счетам. Я вернула драгоценности. Все до единой. И потом, это только мое дело. Мое и Олева. Вы-то здесь при чем?

И только теперь меня осенило! Разрозненные куски сложились в мозаику с явным криминальным уклоном. Скорее всего Чарская сперла у Киви какие-то побрякушки в Вене, едва лишь утвердившись на должности любовницы. И у этой кражи были свидетели. Свидетели с камерами наперевес, и отнюдь не такие пугливые, как эта сериальная труппа лилипутов. Запугать их матерными криками или уволить со службы за плохо нанесенный грим — невозможно. Остается только смиренно просить об амнистии.

Но каков покойный виолончелист!

Олев Киви даже после смерти не переставал удивлять меня, он сверкал все новыми и новыми гранями. И, как оказалось, драгоценными…

— Боюсь, что вы не все вернули, Полина. — Я достала свой блокнот и не спеша раскрыла его: как раз на испещренной проткнутыми сердцами странице.

— Что значит — не все? — взвилась Чарская. — Вы соображаете, что говорите?!

— Вполне. — Только бы не сбиться, только бы дотащить эту упавшую мне с неба роль до промежуточного финала. — Иначе меня бы здесь не было.

— Но Олев…

— Олева больше нет. А я в данном случае представляю интересы его доверителей… — Я умудрилась не споткнуться на последнем слове, хотя имела довольно смутное представление о его значении. — Так что придется начать сначала.

Теперь нужно сосредоточиться. Нужно взять опешившую Чарскую за руку и подтолкнуть к той двери, за которой скрывается разгадка. И не впасть при этом ни в угрозы, ни в сюсюканье.

— Чего вы от меня хотите?

— Может быть, еще раз… э-э… уточним список драгоценностей? Вы помните его? — Я с глубокомысленным видом уставилась в пустой блокнот.

— Еще раз?! Господи, неужели всю жизнь меня будут преследовать из-за двух дурацких безделушек и этого чертова колье?!

А ты как думала, милочка? Я уже полностью вошла в роль и посмотрела на Чарскую с холодным презрением.

— Значит, всего лишь колье? И две безделушки?

Неожиданно в глазах Чарской отразилась истинная цена трех предметов далеко не первой необходимости. И в этой цене было столько нолей, что у меня зачесалось в носу.

— А как насчет перстня? Изумруд в виноградных листьях? — Перстень Аллы Кодриной уже выручил меня на «Королеве Реджине». Пусть послужит еще раз.

— Я не трогала перстня. Кольцо, сережки и колье. Только гарнитур, клянусь вам… — Она снова пустила в ход слезы. — Ведь все это было на кассете… Речь шла о гарнитуре, и мы обо всем договорились с Олевом! Он ведь обещал… Сволочь, сволочь, сволочь, так меня подставить!..

— Pea suu! [21] — Я снова стеганула Чарскую безжалостным эстонским бичом, и она притихла. — Вы, я смотрю, не особо жаловали покойного.

Чарская посмотрела на меня с бессильной яростью.

— Не настолько, чтобы убивать.

— Кто знает… — Я на всякий случай покрепче ухватилась за канаты.

— Послушайте… Кайе или как вас там… Я… я очень хорошо относилась к Олеву. Я думала… возможно, у нас что-нибудь получится… Но кто мог предположить, что он будет так цепляться за свою мертвую жену?! И кто мог предположить, что я… Я не хотела красть камни, правда! Но вы же их видели… Перед ними невозможно устоять… Я просто… Я бы вернула их… А когда все всплыло, он пригрозил мне. Он так кричал, как будто я влезла в потайное отделение его сейфа…

— А вы влезли в потайное отделение его сейфа? — машинально спросила я.

— Нет, — быстро солгала она. И так же быстро прокололась:

— Оружие меня никогда не интересовало… А Олев — он просто хотел от меня избавиться. Он использовал эти чертовы драгоценности как предлог. И все из-за его жены… Это был любимый гарнитур его жены. Он подарил ей эти побрякушки на свадьбу. Она блистала в них на свадьбе… А он, видите ли, ее очень любил…

Я могла многое добавить к этому, но промолчала.

— Вы верите мне? — Чарская судорожно вздохнула. Если бы сейчас меня мог видеть спецкор газеты «Петербургская Аномалия» Сергей Синенко! Он бы сожрал свой рюкзак от зависти. Еще бы, Эта Сука, позабыв о ненормативной лексике, ищет у меня сочувствия! Так что неизвестно, кто действительно имеет право называться «Лучшим репортером года»!

— Давайте выбираться отсюда, Полина.

— А…

— Думаю, что проблем удастся избежать… Мы подтянули люльку к окну и синхронно забросили ноги на подоконник. И так же синхронно замерли. В дверном проеме стоял самый настоящий мент! Самый настоящий мент — с фуражкой в руках, с коньячными звездами на погонах, с усами на дубленой физиономии…

— Сука, — прошептала Чарская и нервно захохотала. — Сука, сука, сука! Значит, «проблем удастся избежать»? Привела «хвост», да еще спектакль разыгрываешь?!.

Но я уже не слышала того, что говорила мне актриса: счастливая воровка, непорочная охотница за непорочными драгоценностями. Гарнитурчик стянула, скажите пожалуйста! Гарнитурчик можно отправить на покой в Алмазный фонд, когда речь идет о двух убийствах. И какой нужно быть дурой, чтобы забыть о том, в чем меня обвиняют! Какой нужно быть дурой, чтобы совершенно открыто ходить по городу, в котором введена операция «Перехват»! Шастать по кафешкам, снимать мужиков, доверять журналистам… Ну, ничего. Ничего-ничего… Когда я выйду из тюряги — лет эдак через пятнадцать, — я буду умнее…

Чтобы не потерять сознание, я вцепилась в руку Чарской.

— Не надо меня держать, — прошипела она и больно ударила меня в бок. — Прыгать в окно я не собираюсь. Во всяком случае, без дублера…

В этот момент усатый ментяра кашлянул и смущенно улыбнулся:

— Я могу поговорить с вами, Полина?

— Поговорить? — Чарская приподняла брови.

— Старший оперуполномоченный ГУВД Вяткин… Я по просьбе ребят… Из управления. Вы бы не могли выступить перед личным составом? Со съемочной группой, конечно… Ребята интересуются кино. Очень хотелось бы…

— Подождите! Вы что — хотите, чтобы я… пришла к вам?

— Ну да. В гости, на чаек… Посидим по-дружески, наши парни могут много интересного порассказать. Глядишь, вам в работе пригодится… Заодно и специфику посмотрите. А то иногда такого наворотят в криминальных сериалах — хоть стой, хоть падай… Ну, так как?

Чарская перевела дух и повернулась ко мне; в ее мгновенно расширившихся зрачках я увидела свое собственное отражение. И это отражение было зеркальным. Наши страхи, помноженные друг на друга, сплелись в клубок, и теперь уже совершенно невозможно было определить — где чей.

— Я согласна, — сказала Чарская старшему оперуполномоченному. — Только договоритесь с линейным продюсером. Молодой человек с бородкой.

— Видел. Спасибо вам. — Ментяра по-военному четко повернулся на каблуках и исчез из поля зрения.

А мы с Этой Сукой все еще не могли отлепиться друг от друга. Я шарила по дну ее зрачков, ежесекундно натыкаясь на осколки украшений, которые она когда-то стащила.

Наконец Чарская отвела взгляд, аккуратно разжала мои пальцы и прошлась по комнате. И даже подняла аккумулятор, которым запустила в бедолагу режиссера: никакая не Эта Сука — скромная полиграфическая очаровашка с обложки журнала «Плейбой». К тому же крашенная под вороново крыло.

— Лихо он нас, правда?

Я улыбнулась, но Полина Чарская уже не верила улыбке. Она слишком долго копалась в моих глазах. И наверняка нашла там кое-что любопытное.

— Я знаю, почему испугалась, — тихо сказала она. — Но вы… Чего боитесь вы?..

Сергуня несказанно удивился, увидев меня живой и невредимой.

— А я думал, она тебя в окно выбросила…

— Напрасно. Очень милая девушка. Нужно только знать подходы.

— А ты их просекла?

Ответить я не успела. Все вокруг пришло в движение, — засуетились осветители, воспрял духом ассистентский корпус, и даже режиссер-постановщик выполз из-за своих боксерских канатов. Линейный продюсер Антон Чехов схватился за мобильный телефон, потом за пояс художника, потом за ворот оператора.

Если принять во внимание полный штиль, пришедший на смену торнадо с именем «Полина Чарская», съемка все-таки состоится.

— Съемка все-таки состоится, — шепнул мне Сергуня. — Как тебе удалось ее укротить, душа моя?

— Я просто ее исповедала. И отпустила все грехи.

— Сумасшедшая женщина…

— Она или я?

Сергуня почтительно ущипнул меня за задницу:

— Надеюсь, ты помнишь, кому принадлежит право на эксклюзив с тобой?..

— Звучит как «переспать», — поморщилась я. С каких это пор я стала морщиться?.. Подлетевший к нам линейный продюсер Антон Чехов с жадностью припал к моей руке.

— Преклоняюсь перед вами, — промурлыкал он между поцелуями. — Не хотите поработать на сериале?

— В качестве кого?

— В качестве кого угодно. Вы благотворно действуете на Эту Суку. Я пробью для вас единицу и имя в титрах. Соглашайтесь.

Если так будет продолжаться и дальше, то без работы я не останусь. Интересно только, что мне предложат в колонии строгого режима?..

— Я могу воспользоваться вашим мобильным? — скромно спросила я.

Антон Чехов протянул мне телефон, и я вышла на черную лестницу: здесь мне никто не помешает совершить телефонное признание. Нет никаких гарантий, что следующий человек в форме пригласит меня в ГУВД только «на чаек». Как нет никаких гарантий, что я самостоятельно смогу выйти на убийцу Олева Киви. Нужно готовить отходные пути… Только бы Монтесума оказалась на месте!..

Монтесума сняла трубку сразу же.

— Монти, это я. — В трубке что-то булькало, шипело и трещало, но Монтесума меня услышала. И не очень-то обрадовалась, судя по голосу.

— Подъезжай в клуб, — отчеканила она.

— Когда?

— Сейчас. Если можешь…

— Могу. Конечно, могу.

— У… тебя все в порядке?

— Да. А что?

— Жду.

Монтесума отключилась, а я еще долго слушала короткие гудки. Почему она сказала — «если можешь»? И откуда такая срочность? Я ведь даже не успела ничего ей рассказать. Или… Или она уже все знает? Конечно, она иногда смотрит телевизор, она слушает магнитолу в машине, ей могла позвонить Кайе (в том, что ее муженек сдержал слово и приволок с работы мой фоторобот, я не сомневалась ни секунды). И — самое ужасное — ей могло нанести визит высокое милицейское начальство: русофильская шутка в таллинском полицейском департаменте обошлась нам слишком дорого.

А если оно и сейчас сидит у Монтесумы и дует на горящую задницу — это высокое милицейское начальство? А Монтесума — всего лишь приманка, китайский фонарик, на который должен прилететь безмозглый мотылек Варвара Андреевна Сулейменова?

Я тряхнула головой: нет, Монтесума не сдаст меня. Не сдаст.

Пока я, молитвенно сложив руки, уверяла себя в верности Монтесумы-Чоколатль, на площадку выскочил Сергуня.

— Ты куда пропала, душа моя? Они начинают…

— Мне нужно съездить в одно место.

— В какое место? — насторожился репортер.

— К вечеру вернусь…

— Уже вечер.

— Я приеду, Сергуня.

Лицо Сергуни пошло складками.

— Надеюсь, ты не собираешься оформить явку с повинной? — ревниво спросил он.

— Встретимся на Канонерском. — Я уже привычно чмокнула его в щеку и побежала вниз. А потом остановись на середине пролета.

— Послушай, Сергуня… У Киви было оружие?

— В каком смысле — оружие?

— В смысле — «какое-нибудь оружие». — Этот вопрос занимал меня после пассажа Этой Суки о потайном отделении в сейфе.

— А тебе зачем?

— Надо, раз спрашиваю.

Сергуня снова вытащил из рюкзака свой верный блокнот и послюнявил пальцы.

— У него был газовый пистолет. И помповое ружье подарок Общества охотников швейцарского кантона Шафхаузен. Пистолет он всегда возил с собой, для самообороны, — Сергуня крякнул и посмотрел на меня. — Н-да… Ему нужно было выбрать что-нибудь посолиднее.

— Установку «Град», — крикнула я ему с нижнего этажа.

…Теперь надо быть осторожнее.

Визит милицейского Тараса Бульбы отрезвил меня и вернул к неутешительной реальности. Тебя не взяли сегодня, но нет никаких гарантий, что это не произойдет завтра. Если бы дело ограничивалось одним Стасом Дремовым, я бы так не волновалась. Но произошло убийство крупного музыкального деятеля, к тому же — подданного иностранного государства. Это дело не может быть спущено на тормозах, разве что в нашем благочестивом городе не убьют кого-нибудь рангом повыше. Но на это рассчитывать не приходится. Во всяком случае, в обозримом будущем…. Куррат, куда подевались высокооплачиваемые киллеры, куда подевались продажные политики, куда подевались вороватые олигархи? Где криминальные войны, в конце концов? Тогда чертово убийство чертова Олева Киви можно было бы закидать телами других преступлений. И все, и концы в воду…

Устыдившись такого кровожадного хода мыслей, я по инерции тормознулась у газетного лотка и скупила все сегодняшние издания. И «Дамский вечерок» в придачу. Газеты ничем меня не порадовали. Вал первых сообщений о смерти виолончелиста спал, но и сегодня попадались отдельные зазевавшиеся статейки. Тема убийства особенно не муссировалась, а я (о, господи, — я!!!) представлялась журналистам шизофреничкой, покончившей с Маэстро я фоне болезненного увлечения музыкой.

Ни слова о таллинском следе. Ни слова о Стасе Дремове. Это могло означать только одно: свора ищеек относится ко мне достаточно серьезно, она просто не хочет вспугнуть дичь.

Это было что-то новенькое — никто и никогда не относился ко мне серьезно. Даже раскоряченные шалые бизнесмены, которые изредка хотели на мне жениться. Ко мне нельзя серьезно относиться, и верное подтверждение тому то, что я ношусь по городу, а не залегла на дно. Тот самый случай, когда моя собственная тупость побивает осторожный сыщицкий профессионализм.

…Прежде чем появиться в окрестностях «Бронепоезда», я поменяла несколько автомобилей и исколесила город вдоль и поперек, путая следы. А потом еще час сидела в соседнем кафе и пасла безмятежную клубную вывеску. И думала о Полине Чарской.

История ее отношений с Киви была мне более или менее понятна. Эта Сука исчезла в конце прошлого года, потому что уехала к нему в Вену (что, наверное, легко проверить). Небольшой роман в ее порноматерном стиле — любой мужчина через неделю устанет от такого темперамента. А тем более — Олев Киви, а тем более — после смерти любимой жены. Ночью на Крестовском он соврал мне, что за год у него никого не было. Соврал, как врут все мужчины и женщины, когда дело движется к постели… Но даже если что-то между ними и было — Киви охладел к Чарской, я была в этом уверена. Он действительно слишком любил свою жену и во всех женщинах искал ее подобие.

А неистовая Полинька не имела ничего общего с Аллой Кодриной. И к тому же оказалась банальной воровкой, не смогла устоять перед обаянием бриллиантов. Нагло залезла в сейф и вытащила колье и все полагающиеся к нему причиндалы. Интересно, до разрыва или после? Или Чарская права — и Киви воспользовался кражей, чтобы порвать с ней?..

В любом случае между виолончелистом и актриской погорелого театра существовала грязная тайна. Они оба хранили эту тайну — каждый в своих интересах — и пребывали в равновесии. Смерть Киви нарушила равновесие и сделала Чарскую уязвимой. Теперь она отовсюду ждет подвоха и появления пленки (должно быть, запечатлевшей ее воровские подвиги).

Нет, мертвый Киви опасен для Чарской. Гораздо более опасен, чем живой.

Я вздохнула.

На Полине Чарской можно ставить крест. И на ее гостиничном номере на втором этаже — в самом конце коридора.

Она не убивала.

Ну и черт с ней, я с самого начала знала, что она не убийца. Придя к такому неутешительному выводу, я расплатилась за кофе и двинулась к клубу Монтесумы-Чоколатль. Но зайти решила не с центрального, а с черного хода. Береженого бог бережет.

* * *

Примерно то же самое думала и Монтесума-Чоколатль. Иначе она не ждала бы меня у обшитой дубом двери подсобки.

— Привет, — я попыталась улыбнуться.

Вместо ответа Монтесума двумя пальцами вытащила «Дамский вечерок», торчавший из моей сумки, и с размаху хрястнула меня журналом по морде.

— Журнальчики почитываем? — осведомилась она, пока я потирала горящую щеку.

Щеке, еще хранившей следы от ногтей Полины Чарской, не повезло во второй раз: сегодня был явно не мой день.

— Не те журнальчики, не те, — продолжила Монтесума, разрывая мою глянцевую, богато иллюстрированную библию на мелкие кусочки. — Купила бы «Вестник правоохранительных органов», идиотка!

— Оставь в покое рядовую проститутку, — я даже не пыталась защищаться.

— Вот именно — рядовую проститутку. Ря-до-ву-ю! — Она ухватила меня за ворот футболки, втащила вовнутрь и закрыла дверь на засов. — Ну и спала бы со своими рядовыми членами… А ты куда влезла?! Куда, я тебя спрашиваю?!

Солидная бизнес-леди Каринэ Суреновна Арзуманян самым унизительным образом проволокла меня по темному коридору и втолкнула в свой кабинет. В кабинете, возле стола, поглаживая рукой живот, сидела Кайе. Только этого не хватало!..

Обогнув меня, Монтесума подошла к столу, открыла ящик и вытащила оттуда мой собственный, наскоро состряпанный силами милиции портрет.

— Узнаешь? — спросила она.

— Очень хорошо. Теперь вы все знаете. И объяснять ненужно…

Кайе заплакала, но выбить из колеи Монтесуму-Чоколатль было не так-то просто. Она снова отвесила мне подзатыльник. И снова я не оказала никакого сопротивления.

— Нужно. Объяснять нужно. И ты все объяснишь. Сейчас же. — Выпустив пар, Монтесума отпала от меня и забегала по кабинету. — Ты хоть соображаешь, во что ты вляпалась?!

— С трудом.

— Idiootlikkus!!! [22] — В порыве сильного душевного волнения Монтесума всегда переходила на эстонский. — Sonimine!!! [23] Ты хоть понимаешь, что дело дрянь?!

— Это что-то меняет?

— Прекрати отвечать вопросом на вопрос, ты же не дочь Сиона! Куррат!!!

— Не ругайся при беременной женщине, — мягко сказала я.

— Ага, ты вспомнила о беременной женщине. — Мы перебрасывались интересным положением Кайе, как шариком от пинг-понга. — А когда ты приперлась к ней после убийства?! Сочинила дурацкую историю, а ночью вылезла через окно?..

— Откуда же я знала, что ее муж мен… работник органов?! Ты хотела, чтобы я осталась и он увидел мою физиономию? А женщина на сносях и моя подруга по совместительству подала бы ему наручники?

— Но у меня-то нет никакого мужа! — радостным голосом сообщила Монтесума. — Никакого!!! А ты и здесь постаралась… Вешала лапшу на уши полночи!.. Как это «близкая подруга влипла в историю», да?..

— Я не хотела втягивать вас…

— Ах, ты не хотела! Pahn!!! [24]

— Успокойтесь, девочки. — В порыве сильного душевного волнения Кайе всегда переходила на русский. — Пусть Вари все нам расскажет. И мы вместе решим, что предпринять.

Я с благодарностью взглянула на Кайе и на ее рассудительный живот.

— Ничего предпринимать не нужно. Я никого не убивала.

— Ну, положим, Стаса я бы и сама убила, — не выдержала Монтесума. — Колись, горе мое!

Перед тем как приступить к изложению истории, я с облегчением прорыдалась. Никогда еще я не плакала так сладко и так искренне. И даже девчонки, мои любимые девчонки, — единственное, что у меня было в жизни, — пустили слезу со мной в унисон. Монтесума — гордую и надменную, а Кайе — жалостливую и мелкую, как песок на пярнуском пляже для нудистов.

Я рассказала им все — и об убийствах, и о Сергее Синенко, и о «Королеве Реджине», и о фотографиях Рейно, и о сумасшедших родственниках Аллы Кодриной — и даже подобралась к Полине Чарской. В этом месте моего рассказа Кайе оживилась: она была фанаткой фильма «Колыбель для убийцы», в котором Чарская сыграла жену милиционера, ждущую ребенка.

Чтобы не травмировать будущую мать, я опустила историю с кражей драгоценностей и благополучно доплыла до финала.

После чего экспансивная Монтесума отвесила мне очередную затрещину.

— Какого черта, Монти? — взвыла я. — Тоже мне, нашли девочку для битья!

— Это тебе за то, что ты скрыла все от подруг. И обратилась к какому-то грязному репортеришке… Это членоподобное сдаст тебя с потрохами при первом же удобном случае! Разве можно так нам не доверять, Варвара? Лично меня это оскорбляет. А тебя, Кайе?

— Ты взяла у нее автограф? — Кайе смотрела на меня во все глаза.

— У кого?

— У Чарской?..

— Как-то не сообразила, извини… Монтесума расхохоталась:

— Я смотрю, у вас обеих проблемы с головой. Ну, ладно. Сначала Кайе. — Монтесума достала из бара бутылку коньяка «Реми Мартен» и быстро разлила его по бокалам. — Расскажи Варваре все, что рассказала мне.

— Начинать с того, как Юри показал мне портрет?

— Эти леденящие душу подробности можешь опустить. — Монтесума со свойственной ей энергией взялась за руководство маленьким совместным предприятием «Спасение святой Варвары». — И про то, как ты чуть не родила маленького мента раньше срока, — тоже.

— Юри показал мне этот…

— Фоторобот, — с готовностью подсказала я.

— Да. Ты не очень похожа, но узнать можно. Юри сказал, что они послали запрос в Эстонию и в Австрию, где жил этот человек. И из Эстонии пришел ответ.

Я с укоризной посмотрела на Монтесуму.

— Оказывается, ваши, — Кайе щелкнула пальцами, — ваши sormejaig [25] внесли в какой-то там компьютер. Они переслали данные, там ничего особенного не было, просто род занятий…

— И когда ты только его сменишь, этот род занятий? — вставила Монтесума.

— Считай, что уже сменила.

— Потом они установили, где ты живешь… Твой паспорт на прописке, правда, Вари?

— Этим паспортом уже можно подтереться, — Монтесума мыслила глобально. — И навсегда о нем забыть. Давай про версии, Кайе.

Кайе запрокинула голову и интенсивно зашевелила губами.

— Короче, у них две основные версии. Одну версию разрабатывает Юри, а другую какой-то парень из ФСБ по фамилии Лемешонок. Лемешонок — большая сволочь, он хочет отстранить Юри от дела…

— Кайе, эти ведомственные склоки мы тоже опустим. Думаю, Варваре глубоко плевать, кто ее посадит — твой муж или какой-то там фээсбэшный хрен. Прошу прощения за ненормативную лексику…

— О, вы не знаете Юри! — Кайе разрывалась между долгом и чувством: суровым долгом нашему маленькому братству и большим и светлым чувством к мужу. — Если было бы можно все рассказать ему — он бы понял, он бы помог.

— Ну да, — цинично перебила Монтесума. — Помог бы затянуть веревку на шее. Я вообще сомневаюсь в умственных способностях мужчин. Чем дольше живу — тем больше сомневаюсь… Давай по теме, Кайе…

В дверь постучали. Кайе испуганно заслонилась животом, а я с трудом подавила в себе желание залезть под стол Монтесумы и остаться там навсегда.

— Да, девочки, — заметила Монтесума, идя к двери. — Нервы у вас ни к черту, как я посмотрю. Это Акоп.

— Тебе хорошо… — снова захныкала Кайе. — Тебе вообще можно на все забить… Твоя мебель на даче у губернатора стоит.

В кабинет, почтительно согнувшись, вполз бармен Акоп с огромной корзиной в руках. Согнувшись еще ниже и еще почтительнее (бедняжка!!!), Акоп принялся выкладывать салфетки, столовые приборы и тарелки с едой.

— Перекусим, бабцы? — Монтесума обожала роль радушной хозяйки. — Давно мы не собирались… Жаль, что повод сомнительный… Может, кого-нибудь из моих парней пригласим?

— Это еще зачем? — удивилась я.

— А что, пусть попляшут, пока мы тут ужинаем… У них как раз новая программа. Танец живота. Очень впечатляет…

— Я против, — тотчас же вылезла Кайе. — Mina naine abielus! [26]

— Господи, какая тоска! — Монтесума подцепила вилкой кусок копченого угря. — Тогда, если не хочешь оттянуться, давай версии…

— Юри считает, что вы были знакомы еще в Эстонии. — В отличие от Монтесумы Кайе ограничилась персиками и виноградом. — И что у вас были какие-то отношения. И что ты — сумасшедшая…

— Очень мило.

— Прости, Вари… То есть не совсем сумасшедшая… У тебя были счеты и с Киви, и со Стасом. Ты работала на Стаса, Стас подсунул тебе клиента, клиент оказался твоим старым приятелем. Возможно, он плохо с тобой обращался… Ты защищалась и убила его… У тебя поехали мозги. Ты вернулась к Стасу и сделала то же самое с ним, потому что он был твоим сутенером… И тоже плохо с тобой обращался.

— Подожди, Кайе… Это, вообще, чья версия? Твоего мужа или твоя собственная?

Кайе задумалась, машинально отщипнула виноградинку и так же машинально раздавила ее в руках. Мой вопрос застал ее врасплох.

— Мы оба так думаем, Вари… И я, и Юри… Это очень разумное объяснение. И потом, я ведь не знала тогда, что ты не убивала…

— А вторая версия?

— Лемешонок хочет выслужиться, — Кайе затрясла головой. — Он считает, что все не так просто и что ты настоящая наемная убийца.

Монтесума посмотрела на меня со скрытой завистью.

— Я? Наемная убийца?

— Ну да. И что дело сложнее и связано с драгоценностями.

— С какими драгоценностями? — Я насторожилась.

— У Киви крупная коллекция бриллиантов. В Европе ее знают. Возможно, что и убит он был из-за камней.

— Увела камни, признавайся?! — Монтесума постучала ногтем по моему бокалу.

Единственной более или менее ценной крошкой, упавшей с виолончельного смычка Олева Киви, был перстень его жены. Только им я могла похвастаться перед подругами, но делать этого не стала.

— Никаких камней я не видела. А он что, привез их с собой?

— Нет. — Лоб Кайе наморщился. — Во всяком случае, ничего задекларировано не было. Но он мог кое-что приобрести и здесь. У него в записной книжке нашли адрес одного ювелира. Подпольного.

— Что за тип? — спросила я.

Монтесума настороженно приподняла тонкую бровь:

— Никаких подвигов, Варвара! Ты уже и так увязла по коренные зубы.

— Вот именно. Терять мне нечего. Но убедить в этом Монтесуму не представлялось никакой возможности.

— Есть. Иначе бы ты не позвонила. Ты ведь позвонила, чтобы… — она выжидательно посмотрела на меня.

— Все правильно. Я позвонила, чтобы ты помогла мне выбраться из страны. — Отпираться было бесполезно. — Ты ведь поможешь мне?

— Поможет, — встряла Кайе. — Ее мебель стоит на даче у губернатора.

— И не только у него, — Монтесума горделиво улыбнулась. — Но дело не в этом. Мне нужно время, чтобы все подготовить. А пока поживешь здесь.

— Нет.

— Что значит — нет? — Монтесума терпеть не могла, когда ей возражали. — Где же ты собираешься отсиживаться? У своего репортеришки?

— Я не собираюсь отсиживаться…

— Ага. Ты собираешься проводить самостоятельное расследование, — она методично заколачивала гвозди сарказма в мое несчастное темя.

— Но ты же сама говорила: «Чтобы перестать считаться убийцей, нужно найти того, кто действительно убил».

— А при чем здесь ты? «Найти убийцу»!.. Ты даже своих трусов не могла найти по утрам, вспомни! Вечно у меня одалживала.

— И у меня тоже. — Кайе всегда принимала сторону Монтесумы. И всегда смотрела ей в рот. Точно так же, как смотрела теперь в рот своему мужу.

— Вот видишь! А то, что ты носилась по городу, прекрасно зная, что тебя ищут, — это что, от большого ума, что ли?

— Но ведь кое-что я все-таки узнала…

— Что, например?

— Во-первых, я определила круг подозреваемых. Во-вторых, мне удалось проникнуть на паром и выцепить фотографии. В-третьих, я вышла на Филиппа Кодрина…

— Ну, и о чем это говорит? — процедила Монтесума, рассматривая свои наманикюренные ногти.

— О чем?

— О том, что любой мужик в сто раз глупее любой женщины. Нет, в тысячу, — быстро поправилась Монтесума. — И в мыслительном процессе у него задействован только его гребаный хобот. Пенис. Член.

— А как быть с импотентами? — поинтересовалась Кайе.

— Импотенты думают задницей. Вопросы есть?

— Юри не такой…

— Твой Юри вообще… — начала было Монтесума, но, бросив взгляд на живот Кайе, осеклась. — Нет правил без исключений. Твой Юри — исключение.

— Ладно, пусть любой мужик глупее женщины, — подпела я Монтесуме, хотя вовсе так не думала. — Но я ведь и Чарскую раскрутила. Узнала, что она была знакома с Киви… А Чарская — тоже баба, ты ведь не будешь возражать?

— Чарская — актриса. А актрисы еще тупоумнее мужиков. К сожалению. Сделаем так. Я переправлю тебя в Швецию, Варвара. Поживешь в Треллеборге какое-то время. Потом что-нибудь сообразим.

— «Какое-то время» — это какое?

— Не знаю, — обычная уверенность покинула Монте-суму. И это ей не понравилось. Очень не понравилось. Она нахмурилась и быстро закончила:

— Пока все не уляжется. Или пока не будет найден настоящий убийца…

— Но ты же понимаешь, что настоящий убийца никогда не будет найден! Что его никто не будет искать. Ищут меня. Потому что думают, что убийца — я.

— Это правда, — подтвердила Кайе, наша беременная лазутчица в стане врага. — Никто не сомневается, что Стаса и виолончелиста угробила Вари. Ее все видели.

Монтесума залпом допила коньяк и снова забегала по кабинету.

— Слушай, Кайе, — задумчиво сказала она. — А если ты намекнешь своему благоверному, что дело не такое простое, как кажется? И что, возможно, действовал совсем другой человек? Мужчина. А лучше — два. Или три… Чем больше их посадят — тем лучше…

— Как ты себе это представляешь? — Кайе закусила губу. — Чтобы я, честная женщина, жена и будущая мать, ни с того ни с сего отводила подозрения от какой-то проститутки? От падшей женщины, которую нужно стерилизовать и которой место за колючей проволокой на сто пятом километре…

— Как?! — синхронно спросили мы с Монтесумой. Кайе захлопала белесыми ресницами и с готовностью зашмыгала носом.

— Это Юри так говорит….

— Твою мать, где ты с ним познакомилась?! На проповеди в лютеранской церкви? — В голосе Монти послышалось жгучее любопытство.

— Или на закладке памятника жертвам СПИДа? — добавила я.

— Lollpea!!! Дуры! В парке на Елагином острове. Мы катались на лодке…

— …и он купил тебе воздушный шар и сахарную вату… Тяжелый случай, — только и смогла выговорить Монтесума. — Но, во всяком случае, понятно, что переломить общественное мнение твоего мужа мы не сможем.

— Юри сказал, что если будет хороший адвокат, то Вари получит лет пятнадцать, не больше. Или даже десять…

От такой радужной перспективы я нервно закашлялась. Монтесума похлопала меня по спине.

— Не пойдет, — отрезала она. — В тюрьме, конечно, тоже можно жить. Но регулярно таскать тебе передачи в течение пятнадцати лет… На такой подвиг я не способна, извини.

— Я могу. — Кайе всегда отличалась жертвенностью. Даже в таллинские бордельные времена, когда месячные заставали нас врасплох, а клиент напирал, на нее всегда можно было положиться. — Я тебя не оставлю, Вари!

— Значит, за подружку горой? А если муженек узнает? — подмигнула Монти нашей раскаявшейся Магдалине. — Что ты поддерживаешь падшую женщину, которую нужно стерилизовать и которой место за колючей проволокой на сто пятом километре…

— Не узнает, — пролепетала Кайе. Впрочем, никакой уверенности в ее голосе не было.

— А потом подрастет твой отпрыск, — Монтесума присела рядом с Кайе и нежно положила руку ей на живот. — И тоже будет носить тете Вари… печенье курабье и вязаные носки.

— Ненавижу печенье курабье! — вставила я.

— Тем более. Вариант с тюрягой отпадает. Остается одно. Переправить тебя в Швецию. Но это не раньше чем через неделю. А пока… Где твой список подозреваемых?..

Последующие полчаса мы перемежали список подозреваемых коньяком «Реми Мартен», потом верный Акоп принес нам две бутылки десертного «Сотерна» и молоч-но-водочный коктейль для Кайе.

— Значит, так, — подвела итог наших бдений Монте-сума. — Я займусь этим долбаным буддистом Тео Лермиттом. У меня как раз готовится эксклюзивный проектик «Сукхавати — спальня в индийском стиле»…

— Сукхавати? Это что такое? — спросила Кайе.

— Необразованные дуры! Как не мыслили дальше своего лобка, так и не мыслите. «Сукхавати» — в переводе «счастливая страна», поле Будды. Ложишься в такой спаленке — и сразу впадаешь в нирвану.

— Смело! — восхитилась я.

— Еще бы! Так что подкатить к этому искусствоведу не составит труда. Вытащу из-под земли, напрошусь на консультацию и все такое. Теперь Стас. Мы как-то выпустили его из виду. Где, ты говоришь, он жил?

— На Суворовском.

— Хорошее местечко. Родственники у него есть? Монтесума прекрасно знала, что в родственниках покойного Стасевича числится только попугай Старый Тоо-мас и две финиковые пальмы, но решила подстраховаться.

— Нет. Родственников у него нет, — подыграла Монтесуме я.

— Естественно. Такого ублюдка не могла родить женщина. Куплю-ка я, пожалуй, его гнездышко.

— Ты?! — опешили мы с Кайе.

— А что? Если на хату никто не претендует, она будет выставлена на торги. У меня концы и в Комитете по имуществу, и в агентствах по недвижимости. Тем более что я уже давно хотела улучшить жилищные условия.

— Ты видишь, Кайе, какая у нас крутая подруга? — Я хихикнула и высосала из бутылки остатки «Сотерна».

— И ее мебель стоит на даче у губернатора, — поддержала меня Кайе.

— Плюю на ваш стеб. Вы что, не понимаете, что можно совместить приятное с полезным? Я буду там тусовать-ся, как потенциальная покупательница, и заодно все разнюхаю. Ты говоришь, что у тебя билеты на презентацию к черноземному молдаванину?

— На два лица. На меня и журналиста Синенко.

— Членоподобное пинком под зад. — Монтесума явно начала путать наш скромный девичник и свое мебельное производство. — Вместо него пойду я. Так будет надежнее.

— Нет, — впервые за вечер я проявила твердость. — Нет. Ты там не появишься. Пригласительные не мои, а Сергунины, он этого может не понять. Это первое. И второе, это не то магистральное направление, на которое мы должны бросать лучшие силы.

Каринэ Суреновна Арзуманян, как и любой восточный человек, была падка на мелкую лесть и потому смягчила позицию.

— Допустим… Но ведь никто еще не исключил молдаванина из числа подозреваемых. А если это и есть убийца…

— Вот-вот, — внесла свою лепту Кайе. — Молдаване — коварные люди. Коварные и кровожадные. Они и Дракулу придумали.

— Дракулу придумали румыны, — поправила я Кайе.

— Дракулу придумал Брэм Стокер, — поправила меня Монтесума.

— Это дела не меняет. А если, как ты утверждаешь, Монти, винодел и есть убийца — тогда тем более глупо светиться в этой галерее. Презентация-то для прессы! Сергуня попадает туда на законных основаниях, я — на более или менее законных, как подружка журналиста… А что там будет делать мебельная королева?

— Сдаюсь, — Монтесума подняла руки. — Занимайся им сама. Но все это, конечно, сплошное дилетантство. Мы даже не знаем, кому была выгодна его дурацкая смерть. У этого виолончелиста наверняка остались наследнички, которым отойдут все бриллианты. Может, они его и порешили… А мы должны гоняться теперь за какими-то молдавскими буддистами…

— Наследницей была жена, — тихо сказала Кайе. — Во всяком случае, так было указано в завещании.

— А ты откуда знаешь? — удивилась я.

— Юри пока еще занимается этим делом.

— Тогда ты должна знать еще и то, что его жену убили в прошлом году.

— Веселенькая семейка, — присвистнула Монтесума. — Покойников.

— Три года назад Киви попал в больницу, — Кайе решила добить нас своей осведомленностью. — В Швейцарии. Какой-то город… Шафхаузен… Да, Шафхаузен. У него были большие проблемы с почками, он едва не умер. Он тогда написал завещание на жену. Все состояние завещал ей…

Шафхаузен, Шафхаузен… Кажется, где-то я уже слышала название. Ну, конечно, «помповое ружье, подарок Общества охотников швейцарского кантона Шафхаузен». Сведения из репортерского блокнота Сергуни Синенко…

— Надо же, какой меценат, — Монтесума никогда не верила мужчинам, это было ее жизненным кредо. Единственное существо мужского пола, которому она доверяла, был памятник Барклаю де Толли у Казанского собора. — А потом жену нашли мертвой.

— Монти, нельзя же так! — не выдержала я. — Если бы ему расхотелось делиться ценностями с женой, он мог бы просто переписать завещание…

— Но теперь это неважно, — перебила меня Кайе. — Другого завещания нет. Завтра должен приехать адвокат Киви.

— Зачем? — удивилась я. — Зачем адвокат, если все его богатство за бугром?

— Я не знаю. Но могу спросить у Юри…

— Сделай одолжение.

— Подвожу итог, — Монтесума снова взяла командование на себя. — Мы с Варварой пошерстим остатки дружной гостиничной команды.

— Там была еще и обслуга. Пять человек… — напомнила я.

— Не перебивай… Мелочовка потом. А Кайе будет снабжать нас информацией. По мере поступления. Ты как, Кайе?

— Jah! — Величие жертвы было столь очевидно, что Кайе даже покраснела и на глазах прибавила несколько сантиметров в росте.

И приступила к своим обязанностям немедленно. Она вынула из сумочки сложенный листок и протянула его мне.

— Что это? — Развернуть листок я не успела: Монтесума ястребом налетела на бумажку.

— Это адрес ювелира. Подпольного, — скромно объяснила Кайе.

— Умница! Снимаю шляпу, — сказала Монтесума, которая всегда носила только платки. — Твой будущий отпрыск будет тобой гордиться. А мы завтра же навестим старичка…

— Если у тебя будет еще одна возможность, Вари, — Кайе умоляюще сложила руки на животе. — Ты достанешь мне автограф Полины Чарской?

— Обязательно, — сказала я. Что еще мне оставалось?..

* * *

Монтесума, которую я никогда раньше не видела в таком возбужденном состоянии, вызвалась развезти нас. Сначала мы забросили Кайе на ее забытый богом проспект Обуховской обороны. Причем Кайе запретила шикарному, украшенному тонированными стеклами монтесумовскому «БМВ» приближаться к ее хибаре ближе чем на два квартала. Я сидела на заднем сиденье и вполуха слушала их ленивую перебранку.

— Мне бы не хотелось, чтобы возникли ненужные разговоры, Монти…

— Тогда пригласи меня к себе, детка. Представишь меня как близкую подругу.

— Ну что ты! — не на шутку перепугалась Кайе. — Откуда у меня подруги с такими тачками? Юри не поймет…

— Прости. Совсем забыла, что ты у нас скромная дочь механика, который всю жизнь впахивал в парке аттракционов. И все твои подруги если на чем-то и катаются, то исключительно на «чертовом колесе»… — Тут Монтесума не выдержала и стукнула кулаком по рулю. — Черт возьми, Кайе, что с тобой происходит?!! Но что дурного в том, если беременную женщину подвезли домой? Даже если он увидит…

— Юри не увидит… Он на работе.

— Тем более не понимаю.

— Но могут увидеть соседи. Я бы не хотела давать повод…

— Пошла вон из машины, дура набитая! Кайе просияла, обняла за плечи Монти, чмокнула в щеку меня, открыла дверцу и осторожно спустила ноги на землю. Мы еще немного постояли, наблюдая за тем, как Кайе бредет по улице — с огромным животом, победоносным животом, Животом Начала Мира.

Монтесума открыла бардачок, вытащила оттуда устрашающего вида сигару, срезала ее кончик маленькой блестящей гильотинкой и закурила.

— Н-да, — сказала она, пуская дым через тонкие, как будто выписанные китайской тушью, ноздри. — Сама мудачка, муж — круглый идиот, район — дыра дом — дерьмо, комната — клоака, соседи — недоноски… Может быть, это и есть счастье, ты как думаешь, Варвара?..

…Промахнув город из конца в конец, мы тормознулись сразу за тоннелем, на маленькой площади. Монтесума припарковала свой «БMB» у сетки с табличкой «ЦЕНТРАЛЬНАЯ СТАНЦИЯ АЭРАЦИИ» и вышла из машины. Я последовала ее примеру. Некоторое время мы пялились на свинцовые воды залива, а потом Монтесума сказала:

— Значит, ты отказываешься ехать ко мне?

— Прости, Монти… Я не хочу тебя подставлять. А если к тебе ввалятся жлобы из ментовки? К тебе или в «Бронепоезд»?

— Уже, — Монтесума задумчиво почесала бровь. — Дивное здесь место, Варька. Могла бы умереть и не узнать.

— Что — уже? — перепугалась я.

— Уже вваливались. Не забывай, что мои пальчики хватались за те же места, что и твои…

— И что?!

— А ничего. Я уважаемая бизнес-леди, подданная Швеции…

— И твоя мебель стоит на даче у губернатора… Я помню.

— Не только у губернатора. В общем, я устроила хипеж, сказала, что последний раз видела тебя шесть лет назад в Таллинском ботаническом саду, прикрылась кое-какими именами… Так что здесь все в порядке. И у меня ты будешь в безопасности.

— Нет. — Я обхватила Монтесуму за шею и прижалась к ее железобетонному узкому плечу. — Нет.

— Как знаешь… План на завтра следующий. Приезжаешь ко мне в «Бронепоезд». С утра. Лучше к десяти. И не вздумай проспать. Приводим себя в порядок и двигаем к ювелиру. Ясно?

Я приставила руку к голове и улыбнулась.

— Есть!

— Тогда пошла к чертовой матери, дура набитая!..

…Когда я вломилась в квартиру Сергуни, мой специальный корреспондент уже спал: прямо в одежде, свернувшись калачиком и спрятав руки под мышками. Та часть лица, которую я могла разглядеть, была исполнена немой укоризны. Я тихонько согнала Идисюда, пристроившего свой хвост на Сергуниной макушке, прикрыла самого Сергуню пледом и на цыпочках вышла на кухню.

На кухне, прямо посередине стола, стояла записка, подпертая бутылкой из-под текилы: «ЖДАЛ ДО 01 ч. 33 мин. СУКА!»

Вытащив из сумки футляр с ножом и бумажку с именами подозреваемых, я вычеркнула из списка Полину Чарскую, поставила два вопросительных знака против Аурэла Чорбу, три — против Тео Лермитга и один — против Гюнтера Кноблоха. Еще в «Бронепоезде», когда снова всплыло онемеченное название швейцарского кантона «Шафхаузен», я вспомнила, что коммерческие интересы Кноблоха распространялись не только на Германию и Россию, но и на Швейцарию.

Нужно обязательно узнать, пересекались ли дорожки Олева Киви и Гюнтера Кноблоха, и если да, то… То что тогда?

Тогда количество людей, знавших виолончелиста и живших с ним в одной гостинице, снова возрастет. И будет ли это случайностью? Покончив со списком, я предалась еще одной своей ночной забаве — рассматриванию фотографий, которые получила от Рейно. И не столько фотографий, сколько фотографии: той самой, на которой был запечатлен Филипп Кодрин. Я изучила эту чертову фотографию вдоль и поперек, я точно знала количество персонажей на ней, я пронумеровала эти персонажи и смогла бы описать их с закрытыми глазами.

1. Филипп Кодрин с набриолиненным пробором (верхний левый угол снимка).

2. Декольтированная бабенка рядом с Филиппом, которую я приняла за его жену (верхний левый угол снимка).

3. Злодей-вегетарианец, он же — объект охоты (центр снимка).

4. Коротышка в «бабочке», беседующий со злодеем-вегетарианцем (правый центр снимка).

5. Хмырь с рок-хвостом, снятый со спины (левый центр снимка).

6. Срезанная часть женского плеча (правый край снимка).

7. Срезанная часть женской головы (правый нижний угол снимка).

Рано или поздно Филипп Кодрин развяжет язык, и я узнаю, почему он так испугался героя фоторепортажа. Рано или поздно…

Засунув Злодея между бумажками, я успокоилась. Но ненадолго: нож, спрятанный в футляре, по-прежнему манил меня. Я даже почувствовала странное ноющее тепло в пальцах, которые еще помнили тяжесть рукоятки. И — последствия этой тяжести.

Нет. Я не открою футляр. По крайней мере, сейчас.

Перед тем как бросить футляр обратно в сумку, я провела ревизию лежащих в ней вещичек и извлекла кусок газеты. Я даже не сразу сообразила, откуда у меня этот дурацкий, абсолютно бессмысленный кусок, и только потом вспомнила: шофер Гена.

Шофер Гена, везший меня на Крестовский и с Крестовского и наспех записавший свой телефон на клочке газеты. Этот телефон был нужен мне, как лысому расческа, и я, напрочь проигнорировав его, машинально начала (изучать ошметки платных объявлений.

«куплю шлем водолазный, советскую каску об ца 1936 г. с гребешком на макушке и звезд на лбу. тел…»

«куплю шар стеклянный с фигурк жидкостью и искусственным сн внутри. Игорь, Лариса, тел….»

«куплю меч японский, сабл кинжалы „SS“, „PZM“, эксперт, тел…»

«куплю статуэтки жинского, Жуко

Дорого.т..»

«куплю знатное т..»

На этом кусок обрывался. Читать больше было нечего, а «Дамский вечерок» разъяренная Монтесума порвала на моей несчастной стриженой голове. Я уже готова была смять бумажку, когда меня неожиданно посетила мысль о японском мече, кинжалах, эксперте и непонятной «сабл», означающей, должно быть, «саблю». Эксперт, почему бы и нет? Раз я не могу показать нож Филиппу Кодрину, то пусть его хотя бы посмотрит разбирающийся человек.

Это была совсем неплохая идея. Идея, которая сама упала мне в руки. Я перенесла ее на завтра и спрятала обрывок газеты в задний карман джинсов. А потом перевернула Сергунину записку, быстро написала на обратной стороне: «ВЕРНУЛАСЬ В 02 ч. 07 мин. ТВОЯ СУКА», — и снова водрузила ее на столе.

Все. Можно отправляться спать…

* * *

К Монтесуме я, конечно же, опоздала и приехала в «Бронепоезд» к одиннадцати.

Но никаких санкций, к моему удивлению, не последовало. Монтесума, с кем-то говорившая по телефону, кивнула на диван, на котором уже лежало дивное, роскошное, умопомрачительное платье (о, где ты, мой любимый платяной шкаф, набитый подобными вещичками под завязку; где ты, моя родная ванная с пеной, гелем, шампунем-кондиционером и ополаскивателем? Где ты, моя неповторимая квартирка на улице Верности?!. Где вы, мои Ленусик, Светик и Наденька?!. Неужели остаток жизни я буду вынуждена скитаться в джинсах и футболке, под присмотром Сергуниных кухонных тараканов?)…

Пока я лицезрела вполне благополучную тряпку, так напомнившую мне мою — вполне благополучную — прошлую жизнь, Монтесума наконец-то закончила тренировку командного бизнес-голоса, положила трубку на рычаг и повернулась ко мне:

— Переодевайся.

— А что, в этой прозодежде я тебя не устраиваю? — для вида поломалась я: уж слишком хорошо было платье, с мольбой протягивающее ко мне узкие совершенные рукава.

— В этой прозодежде ты можешь устроить только редакцию газеты «На дне». А мы едем к солидному человеку с солидной просьбой.

— Ты выяснила, кто он такой, этот ювелир?

— Кое-что есть. Питер-то город небольшой… И один из дружков Акопа сплавлял ему кое-какие цацки, как оказалось.

— Из ризницы католикоса всех армян?

— Что-то в этом роде. Слава богу, его посадили.

— Католикоса? — несказанно удивилась я.

— Дружка Акопа. Но мы вполне можем прикрыться его именем… Переодевайся, у нас не так много времени. К тому же он уже ждет. Я буду в зале…

Оставшись одна, я быстро переоделась и решила испытать платье в действии. Для этого пришлось присесть на диван и принять несколько отработанных до автоматизма поз: нога заброшена за ногу — руки поддерживают колено; ноги сплетены в косичку — руки свободно лежат на спинке дивана; нога заброшена за ногу — мизинец поглаживает губы… Я с легким недоумением поняла, что мое тело, которое никогда не подводило меня раньше, отказывается слушаться. Оно протестует, оно требует защиты своих прав и больше не намерено мириться с унижающей его достоинство профессией.

— Бунт? — спросила я саму себя и с тоской посмотрела на джинсы и футболку, в которых приперлась к Монтесуме.

«Бунт», — подтвердили мои колени, прижавшиеся друг к другу, как дети-сироты в грозу.

«Бунт», — подтвердили мои пальцы, прилепившиеся друг к другу, как архиерей к архимандриту.

«Бунт», — подтвердили мои губы, если что и готовые отныне целовать, так только икону Казанской божьей матери.

Приехали. Не хватает только четок, монашеского клобука и вериг на ноги. И марш в келью — искупать грехи.

Я поднялась с дивана, одернула платье, как какая-нибудь заведующая районным библиотечным коллектором, — и подошла к телефону. Монтесума не обидится, если я воспользуюсь ее аппаратом, чтобы позвонить эксперту по японским мечам, кинжалам «PZM», «сабл» и прочим холодно-оружейным радостям.

Трубку снял мужчина.

— Слушаю вас, — пророкотал он. С таким голосом, отдаленно напоминающим иерихонскую трубу, можно ходить по электричкам и нести в массы блатной фольклор.

— Вы покупаете японские мечи? — пискнула я.

— Да.

— И проводите экспертизу?

— Вы хотите продать меч?

— Не совсем. Я бы хотела проконсультироваться… Через минуту мы уже договорились о встрече. Я должна была подъехать в магазин «Легион», где, очевидно и работал эксперт по японским мечам, представившийся мне как Дементий. Название магазина не слишком понравилось мне, так же как и устрашающий голос Дементия. И вообще — что за блажь назначать встречи в магазинах?..

Перед тем как мы загрузились в машину, Монтесума критически осмотрела меня и вынесла приговор:

— Не монтируется.

— Что — «не монтируется»?

— Да платье с твоей кислой рожей. Не думала, что ты так изменишься за какие-нибудь несколько дней.

Посмотрела бы я на тебя, Монти, если в твоей «Сукхавати — спальня в индийском стиле», на соседних койках лежали бы два трупа… Но ничего подобного вслух я не высказала. Я была благодарна Монтесуме уже за то, что она, преуспевающая деловая женщина, добровольно пришпилила себя к статье Уголовного кодекса — как сообщница убийцы.

…Подпольный ювелир, как и полагается подпольному ювелиру, жил в недавно отстроенном фешенебельном домишке на набережной Робеспьера. Этот сверкающий стеклопакетами приют для богатеньких Буратин находился прямо напротив Крестов — только реку переплыть. Мы с Монтесумой припарковали «БМВ» на набережной и несколько минут задумчиво созерцали всю круговую панораму — от знаменитой питерской тюрьмы до искомого приюта.

— Н-да, — философски изрекла Монтесума. — На этом берегу рай земной, а на том — юдоль скорби. Сечешь причинно-следственную связь?

— От тюрьмы и от сумы не зарекайся, — сморозила я первую пришедшую в голову глупость. — Вот-вот. Я бы еще и мост построила, чтобы в объезд «воронки» не гонять.

— Кровожадная ты женщина, Монти. Только не забывай, что пока что первый кандидат в Кресты — это я.

Мое замечание несколько охладило обличительный пыл Монтесумы, и мы направились к дому, где под сенью скромной, очевидно, недавно появившейся вывески «АНТИКВАРНАЯ ЛАВКА» и обитался наш ювелир.

Стоило нам войти в магазинчик, как Монтесума тотчас же начала прицениваться к двум старинным канделябрам (я предположила, что канделябры нужны ей исключительно для того, чтобы в минуты душевного подъема швырять их в головы стриптизерам).

— Монти, — я дернула Монтесуму за рукав. — Мы здесь совсем не для этого… Разве ты забыла?

Но Монтесума никогда и ничего не забывала. Выбив чек на канделябры, она попросила проводить нас к хозяину заведения («господин Шамне предупрежден о нашем визите»). Просьба была с почтением выполнена, и спустя минуту мы оказались в небольшом, но добротном кабинете, украшенном кожаной мебелью и большими напольными часами. Макушку часов венчала скульптура какого-то толстомясого мужика, опутанного змеиными головами. Мужик хватался за головы в тщетной надежде освободиться. Я отнеслась к несчастному с сочувствием, поскольку он чем-то напомнил мне меня саму.

— Симпатичный мужичок, — шепнула я Монтесуме.

— У тебя одно на уме, — она укоризненно посмотрела на меня. — Нимфоманка. Тоже, нашла мужичка. Это же Геракл. Геракл и лернейская гидра.

— И кто кого? — спросила я.

— У гидры нет никаких шансов. — В голосе Монтесумы послышалась затаенная грусть по поводу несправедливости мира, где мужское начало всегда одерживает победу над женским.

Такой расклад меня устраивал, но порадоваться победе Геракла я не успела: в кабинет вполз гладко выбритый хлыщ лет тридцати пяти в гимназических очочках и с гимназическим же хохолком на темени.

— Господин Шамне? — светски спросила Монтесума.

— Илларион Илларионович, — подтвердил господин Шамне и с почтительным ожиданием воззрился на Монтесуму.

— Я звонила вам. Каринэ от Грачика.

Илларион Илларионович сделал приглашающий жест и мы с Монти устроились в креслах напротив его стола.

— Слушаю вас.

Монтесума достала из сумочки небольшую шкатулку, раскрыла ее и протянула хозяину «АНТИКВАРНОЙ ЛАВКИ».

— Мне бы хотелось, чтобы вы оценили этот камень.

— Вы хотите его продать? — Шамне достал из ящика стола нехитрый ювелирно-экспертный скарб.

— Нет, я просто хочу его оценить. Это подарок одного моего друга.

Сняв очочки, Илларион Илларионович воткнул в глаз лупу и принялся изучать камень. А Монтесума вернулась к домашним заготовкам.

— Подарок друга, — продолжила она с трагическим надрывом в голосе. — Покойного. Ужасная история. И совсем недавняя. Его убили несколько дней назад.

— Сочувствую, — пробубнил Шамне, включив настольную электрическую лампу.

Некоторое время мы почтительно наблюдали за Шамне, исследующим камень с той же тщательностью, с какой врач исследует больного. Закончив диагностику, Илларион Илларионович с одобрением взглянул на Монте-суму.

— Что ж, вполне приличный александрит, моя дорогая. Реверс достаточно высок, правда, минеральных включений многовато… Но в общем состояние хорошее.

— Реверс?

— Реверс — способность камня менять цвет. Я бы оценил его в две семьсот — две девятьсот за карат. Здесь два карата, так что считайте сами.

— Значит, две девятьсот за карат? — Монтесума подняла коварную армянскую бровь.

— Американских долларов, разумеется. Итого около шести тысяч. Ваш покойный друг был щедрым человеком.

— Да. Олев умел делать широкие жесты. Я и предположить не могла, что Илларион Илларионович Шамне окажется таким слабонервным. Это совсем не вязалось с традиционным образом барыги-подпольщика. Но тем не менее Шамне уронил свою лупу и тотчас же юркнул под стол в ее поисках.

— Может быть, вы слышали, — не унималась Монтесума. — Олев Киви… Известный виолончелист…

— Я не слежу за музыкальной жизнью, — полузадушенным голосом отозвался из-под стола ювелир. — У меня совершенно другие интересы.

Монтесума подпихнула меня локтем: попался, сукин сын!

Когда Илларион Илларионович наконец-то выполз на поверхность, на него было жалко смотреть: теперь уже топорщился не только хохолок на темени — все остальные пепельно-серые собратья хохолка встали дыбом.

— Что-нибудь случилось? — участливо спросила Монтесума.

— Все в порядке. Просто лупа упала.

— У Олева была шикарная коллекция камней. — Глаза Монти затуманились слезой. — Как это все печально, как печально…

Илларион Илларионович затравленно молчал.

— А ведь он говорил мне о вас, Илларион Илларионович…

— Кто?!

— Олев.

Даже я не ожидала такой прыти от Монтесумы. И мне эта прыть не понравилась. Очевидно, Монти пыталась взять ювелира на понт, она просто спутала этого линючего стареющего гимназистика со своими мальчиками из кордебалета. Она привыкла к тому, что вместо мозгов в черепной коробке мальчиков бугрится еще одна мышца.

Но ювелир-то другое дело!..

— Не понимаю, о чем вы говорите? — Шамне уже взял себя в руки.

— Киви. Олев Киви, — продолжала настаивать Монтесума.

Почесав переносицу, ювелир неожиданно улыбнулся.

— Да-да… Что-то припоминаю. Ну, конечно же… Бирманский рубин. Пять карат. Редкая вещь. Для любого ювелира счастье подержать такой камень в руках… Он просил, чтобы я оценил его. Теперь я вспомнил. Да. Вы говорите, он умер?

— Его убили.

— Надеюсь, не из-за рубина. Очень, очень редкая вещь.

Монтесума скрипнула зубами — то ли из-за бирманского рубина, находящегося вне зоны досягаемости, то ли из-за скользкого, как угорь, ювелира. Что ж, Илларион Илларионович выбрал самую верную тактику — он не отпирается, он говорит все как есть. Вот только все ли?..

Мы еще некоторое время поговорили о пустяках, хотя было ясно, что визит пора сворачивать. Но Монтесума не хотела сдаваться. Она решила подойти с другого конца и спросила у ювелира, продает ли тот камни.

Конечно, лучезарно улыбаясь, ответствовал господин Шамне, в нашем магазине есть специальный отдел, разве дамы не ознакомились? Дамы улыбнулись господину Шамне еще лучезарнее: конечно же, мы обязательно заглянем…

Чем больше я слушала обо всех этих изумрудах, синих сапфирах, черных опалах, благородных жадеитах, тем крепче сжимала свою сумку, на дне которой лежал футляр с ножом, приготовленный для эксперта по японским мечам. Я хорошо помнила снежно-белую, сверкающую поверхность камня и свои срамные мысли по поводу его распилки на более мелкие части.

— Простите, Илларион Илларионович… Вы занимаетесь огранкой? — неожиданно спросила я. И снова волосики Шамне встали дыбом.

— В каком смысле — огранкой?

— Ну, если бы вам принесли камень и попросили распилить его на несколько камней…

— Что вы! Для подобной работы с камнями нужна лицензия, нужно специальное производство… Огранка — это математическая формула, это искусство, в конце концов. Я могу оценить камень, могу…

«Могу купить и продать краденую драгоценность», — прочитала я в глазах Монтесумы.

— …могу порекомендовать, что с ним сделать… Но, как вы сами понимаете, я имею дело с ювелирными укращениями. Кольца, броши, браслеты, серьги… Камни в их чистом виде — не более чем хобби. Вот, например, ваш александрит, Каринэ, больше годится для броши, чем для кольца.

Я представила неистовую Монтесуму с брошкой на груди и улыбнулась. Так, улыбаясь и получив приглашение заходить еще, мы расстались с Шамне и вышли на улицу.

— Что скажешь? — осторожно спросила я у Монтесумы.

— Тухлятина, — Монти была недовольна мной, недовольна Шамне, недовольна александритом. — Две девятьсот за карат! Смешно слушать! Как минимум три пятьсот, я ведь его уже оценивала. Опустил меня на шестьсот долларов, гад!..

— Ты же не собираешься его продавать!

— Не в этом дело. Этот горе-ювелир — лишняя фигура во всей истории. Ты понимаешь?

— Нет.

— Тупица! Что говорила нам Кайе? Что у виолончелиста — крупная коллекция драгоценностей. Известная в Европе. Наверняка этот Киви отоваривался где-нибудь у Буччелатти [27] в Нью-Йорке на Пятой авеню… Или у «Блэка, Старра и Фроста» [28]. Ну зачем ему, скажи на милость, этот салун? Кататься в Питер, чтобы оценивать камни у какого-то козла, который тут же тебя и опустит? У скупщика краденого?

— А может, господин Шамне сбывал ему это самое краденое, а? Краденое всегда стоит дешевле…

— А за границу как переправлять? Заносить сомнительные безделушки в таможенную декларацию? А вдруг они в розыске? Вдруг, перед тем как попасть к Шамне, они были вырваны из чьего-то уха? Или сняты с чьего-то пальца?

Я задумалась.

— Но ведь ты тоже собираешься переправить меня в Швецию. Нелегально. Вот и он — нелегально… Используя свои каналы…

— Он же не дипломат. С дипломатической почтой это не уйдет.

— А если у него концы в каком-нибудь консульстве? — убитым голосом сказала я. — Если здесь орудует целая шайка? Под прикрытием одного-единственного виртуоза смычка?

Такая перспектива Монтесуму явно не устраивала.

— Придется подключать Акопку.

— В каком смысле — подключать?

— В прямом. Пусть возьмет пару мальчиков с загривками посолиднее. Они надавят на эту мокрицу в очках…

Я представила иссиня-бритого красавца Акопа, его добродушную улыбку серийного убийцы и подбородок педофила-растлителя.

— Ну, да, да! — сплюнула Монтесума, привыкшая понимать меня с полувзгляда. — Это, конечно, не лучший вариант… У Акопа мозгов как у утконоса на выданье. Но ничего другого я не вижу. Куда ты уставилась?

Конечно же, мне показалось. Этого просто не могло быть. Не могло быть, потому что «Королева Реджина» давным-давно покинула не только Питер, но и российские территориальные воды. И все же, все же… Мне показалось, что в широком окне фитнес-центра, расположенного рядом с «АНТИКВАРНОЙ ЛАВКОЙ», мелькнуло лицо Рейно…

Я тряхнула головой — и наваждение сразу же исчезло. Кроме призывно раскорячившегося тренажера, за стеклом ничего не было. Нервишки у меня и вправду ни к черту, Монтесума права.

— Да что с тобой? — начала терять терпение Монти.

— Нет, ничего. Показалось. Поехали отсюда.

…Мы покатили в центр.

Чтобы спустя каких-нибудь пять минут застрять в пробке. Стоя между поганенькой «Нивой» и поганенысим джипом «Судзуки», мы продолжили дискуссию о достоинствах и недостатках Иллариона Илларионовича Шамне. И о достоинствах и недостатках нашего к нему визита.

Последних было явно больше, но я старалась не акцентировать на них внимание, дабы не наносить лишней травмы Монтесуме. А потом и вовсе замолчала.

Приходится признать, что беседа с ювелиром провалилась. Или почти провалилась. Она выглядела просто опереточной: две ряженые шантажистки и один ряженый очкарик. И вообще — почему мы так доверились Кайе? С чего она взяла, что Шамне — подпольный ювелир? И салон у него легальный, и канделябры настоящие, и цены приемлемые. Только одно оказалось правдой — Шамне действительно знал Киви. Но не слишком торопился афишировать это. И было что-то еще, какой-то момент в беседе, когда оперетта едва не превратилась в оперу с добротными декорациями и богатым реквизитом. Оперы я ненавидела, но было что-то еще, — и Шамне по-настоящему испугался. Не упоминание о смерти Киви, нет. Совсем другое, гораздо более невинное, — но он испугался. Мне нужно остаться одной и все хорошенько об думать…

— Я еду на Суворовский, — неожиданно сказала Монтесума. — Все равно день пропал, так хотя бы наведу справки о квартире…

…Когда я хлопнула дверцей Монтесуминой тачки и едва не попала под колеса следующего за «БМВ» поганенького джипа «Судзуки», я вспомнила!

Я вспомнила, что так взволновало Иллариона Илларионовича Шамне: мой вопрос об огранке камней.

* * *

Магазин «Легион» ютился на задворках Василеостровского рынка. Несколько минут я с упоением созерцала два его окна, забранные решетками. Сквозь решетки — с таким же упоением — на меня смотрели неряшливое чучело медведя-панды и такое же неряшливое чучело охотника в индийской колониальной форме. Очевидно, для того, чтобы два этих типа не подохли от скуки, руководство «Легиона» развесило вокруг них немудреный ассортимент: ружья, ножи, термосы, камуфляж и два спиннинга в придачу. Но зачем панде спиннинг, равно как и винтовка «Сайгак», — мне было совершенно непонятно.

«Легион» был самым обыкновенным охотничьим магазином с большим количеством чучел поменьше панды: я признала волка обыкновенного, зайца-русака, выпь, тетерева, уточку-мандаринку и даже белоголового сипа, занесенного в Красную книгу.

«Гринписа» на вас нет», — подумала я и решительно направилась к прилавку, за которым стоял плотный молодой человек с модными блондинистыми баками в полщеки и курчавым подшерстком на висках. В отсутствие покупателей молодой человек гонял моль, выпорхнувшую, очевидно, из волка обыкновенного.

Несколько секунд я рассматривала газовые пистолеты, выставленные на витрине, а потом подняла глаза на продавца.

— Мне нужен Дементий, — понизив голос до конспиративного шепота, сказала я.

— Слушаю вас. — Ну, конечно же, я сразу узнала этот низкий трубный глас, которым (на любой охоте) можно без труда заменить английский рожок.

— Я звонила вам. По поводу консультации.

Белобрысый Дементий оглядел меня с ног до головы и, не говоря ни слова, отправился на другой конец прилавка, ко второму продавцу, и что-то шепнул ему. А потом снова вернулся ко мне.

— Подождите меня на улице, — сказал он. — Я сейчас выйду.

Ждать пришлось недолго: продавец Дементий появился через минуту и деловито ухватил меня за руку.

— Идемте.

— Куда?

— Здесь рядом.

Не успела я опомниться, как мы оказались во внутреннем дворике рынка, уставленного грузовиками, легковушками и деревянной тарой самого фантастического калибра. Неплохое место для консультации, ничего не скажешь. Остается только пожалеть о лощеном кабинете Шамне с его кожаными креслами и напольными часами.

Замызганный, заставленный рухлядью двор был идеальным местом для совершения преступлений против личности, и я слегка приуныла. Но Дементия окружающая обстановка нисколько не смущала. Он провел меня в крохотный закуток, где чахли поддоны с подгнившими помидорами, и по-хозяйски присел на один из ящиков. То же самое (после некоторых колебаний) сделала и я. Ситуация нравилась мне все меньше, задорные баки на щеках продавца откровенно раздражали, и к тому же на мое несчастное темя набросилось сразу несколько навозниц —

— Ну? — нетерпеливо спросил эксперт.

Я отмахнулась от особо назойливой мухи и в нерешительности принялась щелкать замком сумочки.

— Вы хотели мне что-то показать?

— Да. — Отступать поздно, к тому же с ножом в руках я буду чувствовать себя спокойнее. — У меня есть нож. Вернее, кинжал. Я бы хотела проконсультироваться…

Вынув из сумочки футляр, я принялась неторопливо отвинчивать крышку. Дементий следил за моими манипуляциями со все возрастающим интересом. Когда крышка футляра провернулась последний раз, я вновь почувст вовала странное волнение.

— Только я хочу предупредить вас. Не стоит браться за рукоятку.

— Почему?

Ответ на этот короткий и вполне резонный вопрос мог занять слишком много времени. И посему вдаваться в подробности я не стала.

— Не стоит, и все. Нож с убийства, на рукоятке — отпечатки пальцев, — я осклабилась во все свои тридцать имеющихся в наличии зубов (два зуба мудрости, вопреки ожиданиям, так и не вылезли).

— Вы, я смотрю, юмористка, — Дементий понимающе хохотнул и взглянул на меня с симпатией. — Люблю веселых девчонок.

Сжав крышку, я вытряхнула кинжал на ящик, стоящий между нами. Ящик доморощенный эксперт предварительно застелил своим носовым платком. Виновник смерти Олева Киви вывалился наружу с глухим стуком И стук этот совпал с нашими возгласами: сдавленным Дементия, и отчаянным — моим.

— Черт!!!

Алмаза в навершье рукояти не было! Не было — и все тут! Категорически, решительно, бесповоротно не было. Вместо камня, к которому я так привязалась, прямо над лепестками цветка тускло поблескивала какая-то малоприятная физиономия. С толстыми веками, угрожающим носом и искривленными губами. Черт, черт, черт!!! Kunat!!! Где камень?!! Куда он мог деться???

Мы потянули кинжал в разные стороны — при этом я бесстрашно ухватилась за навершье (где еще совсем недавно сверкал алмаз), а Дементий — за клинок. Губы Дементия слегка подрагивали, но это было всего лишь жалкое подобие моих собственных губ.

Нужно успокоиться, Варвара, сказала я себе. Когда я запихивала нож в футляр, алмаз был на месте и даже не думал никуда соскакивать. Крышка футляра закрывается герметично… Футляр, кроме меня, никто не открывал…

Сергуня!!!

Ну, конечно, он рылся в моих вещах, он видел нож, он сам в этом признался! Волна ярости накрыла меня с головой, стало нечем дышать, на глаза навернулись слезы, и на секунду я почувствовала себя Олевом Киви, тоже оказавшимся в рабской зависимости от ножа. Но Сергуня!!!

Сукин сын, подонок!

— Сукин сын, подонок! — выдохнула я. Эксперт по японским мечам уже ощупывал металлические лепестки и потому отнесся к моим словам рассеянно:

— Я, конечно, не подарок, согласен… Но мы не настолько хорошо знакомы, девушка, чтобы клеить ярлыки.

Он прав, ярлыки еще никого не спасли. Я постаралась взять себя в руки и посмотреть на вещи здраво. На вещи и на рукоятку кинжала: навершье выглядело абсолютно нетронутым, и неожиданно выросшая из лепестков физиономия, казалось, была там всегда. Если бы Сергуня вытащил камень, то на месте этого толстогубого божка сейчас зияла бы дырка. Но, как ни фантастически это выглядело, — кинжал с новым сюжетным вкраплением смотрелся абсолютно цельно.

— Очень любопытная вещица, — сказал Дементий, поглаживая нож с таким же сладострастием, с каким поглаживал бы бедра любимой девушки.

— Правда?

— Очень, очень любопытная… У вас есть час времени?

— А что?

— Я бы хотел познакомиться с ним поближе. Дементий резко поднялся с ящика, завернул нож в носовой платок и с мольбой посмотрел на меня.

— Вы не возражаете?

— Нет, конечно. Иначе я бы сюда не приехала.

— Отлично. Идемте.

— Куда?

Если бы он предъявил мне сейчас корочки фээсбэшного деятеля Лемешонка (кажется, именно так звали ночной кошмар Кайе и ее мужа), я бы нисколько не удивилась. Но Дементий ничего не предъявил, он всего лишь подхватил меня под руку и засеменил к выходу из дворика.

— Куда вы меня тащите? — спросила я, слабо сопротивляясь напору впечатлительного эксперта.

— Ко мне. Это недалеко, квартал отсюда.

— Зачем?

— Нужно кое-что уточнить… Кажется, я знаю, что это такое… Но не уверен… Это была бы слишком большая удача… Слишком. Вы хотите его продать?

Только этого не хватало!

— Нет. Я не хочу его продавать.

— Да-да, я понимаю… Нелогично было бы расставаться с такой вещью, — бессвязно пробубнил Дементий. — Я сказал глупость, простите…

Он действительно жил в квартале от рынка, в ближайшей к набережной подворотне. Пока мы блуждали в про-ходняках, а потом карабкались на пятый этаж обветшалого дома, я несколько успокоилась. Божок в навершье, так коварно заменивший камень, выглядел одним целым с лепестками цветка на рукояти. Он — часть ножа, в этом нет никаких сомнений. А что, если никто не трогал алмаз, если он и сейчас находится там, где находился всегда? Но теперь уже — за лицом божка? Непонятно, откуда возникла во мне эта уверенность, но она возникла. Однажды подчинившись воле камня, я вдруг почувствовала — нет, не зависимость от него, а какую-то мистическую связь с ним. Но сначала нужно убедиться, что я права и с алмазом все в порядке.

Я остановилась на лестничной площадке между третьим и четвертым этажами и ухватила стремительного Дементия за брючный ремень.

— Подождите. Дайте мне нож.

— Вы передумали? — скорбным шепотом спросил он.

— Нет. Дайте мне нож!

С величайшими предосторожностями он вытащил из-за пазухи кинжал, все еще завернутый в носовой платок, и передал его мне. Я коснулась прохладной стали, пробежалась пальцами по лепесткам, уперла их в губы божка и сразу же успокоилась: из недр божка шли теплые, едва ощутимые токи. Алмаз был там, за ширмой из полуопущенных толстых век.

Он был там! Он никуда не исчез. Всему остальному рано или поздно найдется объяснение.

— Ну что, идемте? — примирительно сказала я. — Сколько еще до вашего логова?

— Почти пришли.

Дементий отпер одну-единственную дверь на самом верхнем этаже и сделал приглашающий жест рукой:

— Проходите.

Ослепление ножом проходило, так же как и помутнение от всего этого, с самого утра не задавшегося, жаркого летнего дня. Что я делаю здесь, на темной лестнице, с темной лошадкой по имени Дементий? Да и настоящее ли это имя? Почему я поверила обрывку объявления в газете? Почему я пошла за первым встречным к нему домой?.. За первым встречным, работающим в оружейном магазине и испытывающим непреодолимое влечение к самурайским мечам. И эсэсовским кинжалам… Картины одна ужаснее другой проносились в моем мозгу, и все они были похожи на старинную открытку, висевшую у меня на кухне.

Под открыткой весьма печального содержания стояла надпись: «ВОТЬ И ПЕСНЕ КОНЕЦЪ!..»

— Проходите, — еще раз настойчиво повторил Дементий и почти втолкнул меня в прихожую. И с лязгом захлопнул дверь.

Его порочные белобрысые баки тотчас же придвинулись ко мне, его порочные светлые глаза посветлели еще больше, и я вдруг подумала, что с ролью убийц и маньяков лучше всего справляются такие вот природные блондины. В то время как плохо выбритые брюнеты гоняются за каждой юбкой.

«ВОТЬ И ПЕСНЕ КОНЕЦЪ!..»

Додумать я не успела. Белесый маньяк бросил меня в коридоре и ринулся в комнату. Спустя секунду я услышала чудовищный грохот, а потом все стихло.

Постояв в нерешительности еще несколько секунд, я осторожно двинулась по коридору, больше напоминавшему непролазные амазонские джунгли: из-за обилия всевозможного (холодного и не очень) оружия. Со стен лианами свешивались кнуты самых разных мастей, булавы и палицы; в деревянные гнезда были воткнуты несколько алебард и мушкетов, помнящих, должно быть, Варфоломеевскую ночь. Остальная оружейная шушера была помельче, но тоже впечатляла.

Все это великолепие провожало меня настороженным тусклым блеском, и я едва добрела до комнаты, каждую минуту рискуя получить удар в спину от какого-нибудь меча или пики. Но и войдя в скромную обитель продавца-эксперта, я не почувствовала облегчения.

Вытянутая, как кишка, гробовидная (упаси меня бог от такого гроба!) комната венчалась совершенно бесполезным, выходящим на глухую стену окном. В углу, возле окна, стояла раскладушка, аккуратно застеленная одеялом. Поверх одеяла в казарменной позе стояла подушка с накрахмаленной (!) наволочкой.

К раскладушке прилепился стол со стареньким компьютером, а на пол был брошен палас довольно мрачной расцветки. Все остальное пространство комнаты занимали сбитые на скорую руку стеллажи — и оружие! Кинжалы, мечи, какие-то странные предметы, предназначение которых я определить не могла, цепы и веера.

Дементий сидел посередине комнаты, на груде книг и с упоением листал одну из них: толстый и явно старинный фолиант. Одну за другой он переворачивал пожелтевшие страницы, но нигде надолго не задерживался.

— Простите, — решилась напомнить о себе я.

— А-а… Да, — Дементий поднял на меня затуманившиеся глаза. — Садитесь.

Я в недоумении обвела комнату: в ней не было намека даже на стул.

— Куда садиться?

— Да куда угодно… На пол, если хотите… На полу удобно.

Поразмыслив, я устроилась на полу, аккуратно подоткнув Монтесумино маскировочное платье, и принялась наблюдать за хозяином квартиры.

Сейчас он был не опасен — это точно.

Он слишком поглощен изучением книги; если бы было можно, он бросился бы в нее, как бросаются в реку. Он ходил по страницам, как по золотоносному ручью: в надежде найти хотя бы крупицу драгоценного металла. Его широкие ноздри вибрировали, как у фокстерьера, почуявшего лису, а губы непрестанно шевелились.

— Есть! — закричал вдруг Дементий, и я вздрогнула от этого первобытного вопля. — Есть!!! Давайте его сюда, ваш нож!

Я осторожно подтолкнула кинжал к молодому человеку. Дементий включил маленькие, но довольно мощные софиты, вооружился лупой и кисточкой — и набросился на нож.

— Не может быть… И в таком отличном состоянии… Этого просто быть не может! Идите сюда, девушка… Как вас зовут?

Наконец-то он сподобился спросить!

— Варя. Варвара.

— Идите сюда.

Я на коленях подползла к Дементию, книге и кинжалу, который лежал теперь прямо на странице, под своим нарисованным собратом. Да, черт возьми, они были близнецами, эти два кинжала — нарисованный и настоящий!..

— Эта книга называется «ARM AND RITUAL», — прерывающимся голосом сказал Дементий. — «Оружие и ритуал». Издана в Англии, в 1854 году. Автор — полковник колониальных войск сэр Генри Уолинг. Здесь собран колоссальный материал по индийскому вооружению. Вы знаете, что это за кинжал?

Еще бы не знать — кинжал-перевертыш, кинжал-искуситель, кинжал-убийца!

— Понятия не имею, — осторожно сказала я. Дементий посмотрел на меня сквозь лупу:

— Это ваджра. Основа большей части холодного оружия. Ваджра на санскрите означает «алмаз».

— Как? — Я вздрогнула.

— Алмаз. Сила и нерушимость учения Будды. Ваджра — единственный путь избавления от злых сил и соблазнов. Символ мужского начала.

Хорошо, что со мной не было Монтесумы, иначе это мужское начало вылетело бы в окно. И хозяин квартиры — следом. Да и Будда явно просчитался со злыми силами и соблазнами. Я была склонна думать, что этот кинжал — скопище пороков, которое присоединяет к себе только новые дурные наклонности.

Пока я предавалась этим невеселым мыслям, Дементий протянул мне лупу и легонько подтолкнул к кинжалу.

— Вот, смотрите. Лепестки, украшающие рукоять, — цветки лотоса. Лотос в индуизме — символ божественного и бессмертного начала в человеке… — Он сглотнул слю-иу. — — Грубо говоря — синоним совершенства… Видите, лезвие как будто вырастает из лепестков лотоса… Видите?

— Ну-у… Да. А этот тип? С губами?

Этот тип, подменивший собой благословенный кусок камня, интересовал меня больше всего.

— Это бог Ваджрапани. «Рука, держащая ваджру». Он охраняет моление Будды и призван уничтожать заблуждение и тупость.

В том, что кинжал «призван уничтожать», у меня уже была возможность убедиться. И не одна.

— Откуда у вас эта вещь? — неожиданно спросил Дементий.

Я опустила лупу и пригорюнилась. То, что он достался мне не по наследству от полковника колониальных войск сэра Генри Уолинга, — и ежу понятно.

— Это подарок… От одного близкого мне человека.

— Царский подарок… Это очень редкая вещь. Очень редкая. Ритуальная ваджра, да к тому же в почти идеальном состоянии… Ее кто-то реставрировал?

— Понятия не имею.

— Уолинг упоминает о нескольких видах ритуальных ваджр, но ваш нож выглядит просто копией описываемого кинжала. Просто копией. Или…

— Что — или?..

Я посмотрела на собравшийся в складки лоб Дементия, и мурашки поползли у меня по спине.

— Или это и есть тот самый кинжал… Тот самый. Как вас зовут, девушка?!

От страшного напряжения я даже на секунду забыла, как меня зовут.

— А-а, да… Варвара. Варя. А что там еще написано, в этой вашей книге?

— Вот, читайте!

Он чуть ли не носом ткнул меня в истончившиеся от времени страницы. Дохлый номер — английский пугал меня не меньше, чем китайская грамота. А некоторые выражения, которые мне все же удалось заучить, носили весьма специфический характер.

— С этим текстом мне не справиться, — честно призналась я.

— Здесь кое-что о ритуальном оружии вообще. Оно призвано устрашать грешников…

Я поежилась: в списке грешников я шла всего лишь под двузначным номером и располагалась между звездой эстонского любительского порно Анне Раамат и Иваном Грозным, убившим собственного сына.

— И… каким образом оно призвано устрашать грешников?

Дементий плотоядно улыбнулся и провел рукой по шее. Что ж, возможно, Олев Киви погиб не случайно. И Сергуня Синенко, беспринципный репортер, едва не стал жертвой кинжала тоже не случайно. Может быть, лепестки лотоса сами выбирают себе жертвы — в зависимости от собственного представления о грехе и искуплении?..

— Брахман… — пропел Дементий, переводя лупу с рисунка на кинжал.

— Не поняла?

— Эта ритуальная ваджра, во всяком случае в классификации Уолинга, имеет собственное имя, как вы или я…

— Меня зовут Варвара. Варя, — машинально сказала я.

— Да-да. Я помню. Так вот, она имеет собственное имя — подобно мечу короля Артура. «Брахман» — вот как ее называют.

— И сколько он может стоить? Этот «Брахман»? Дементий укоризненно посмотрел на меня, и я сразу же устыдилась своего меркантильного вопроса.

— Я не знаю, сколько он может стоить. Вам нужно проконсультироваться с серьезными специалистами. С музейными работниками, например.

Филипп Кодрин, единственный музейный работник, с которым я была знакома лично, меньше всего подходил на роль консультанта. Я надолго задумалась, и Дементий расценил мою задумчивость по-своему.

— Если вы хотите, я могу сам поговорить со специалистами. Я дам вам расписку, под гарантии…

— Какие гарантии?

— Под любые… — не на шутку взволновался он. — Под свою квартиру…

— Вы дурак?

— Мы сможем заверить это у нотариуса.

Я посмотрела на него с сожалением: у нотариуса такие вещи не заверяются, разве что в приемном покое психиатрической клиники на Пряжке.

— Думаю, это не лучшее решение. Скажите, Дементий… — Литой божок Ваджрапани, занявший место камня, не давал мне покоя. — А у этих ножей не может быть секретов?

— Каких секретов?

— Ну-у… — я замялась. — Какого-нибудь двойного дна? В них может быть что-то спрятано? Какая-нибудь штучка…

— Штучка? — он снисходительно улыбнулся мне. — — Какая, например?

— Не знаю, — сразу же поджала хвост я. — Вы же говорите, что это индийский нож. А у индусов было полно всяких камней… Они помешаны на камнях, правда?

— На камнях?

— На драгоценных камнях, — выдохнула я, завершая свою простецкую мысль.

Дементий наконец-то оторвался от кинжала и снова принялся листать книгу.

— Вы имеете в виду, что рукояти могли быть украшены драгоценностями?

— Вот! Именно это я и имею в виду.

— Такое практиковалось, но это больше относится к светскому оружию. А ваджра — во всяком случае, эта — храмовый ритуальный кинжал. Никаких излишеств, полная аскеза…

Да, никаких излишеств, кроме лужи крови на простынях…

— Но, может быть…

Дементий снова вооружился лупой и снова принялся шарить глазами по поверхности ножа.

— Нет, — вынес свой приговор он. — Поверхность абсолютно цельная, никаких гнезд для камней… Вот, посмотрите сами.

Но и без чертовой лупы я видела: бог Ваджрапани намертво вцепился в лепестки лотоса: ни единого зазора, ни малейшей трещинки, ни малейшей щели, ни заступа, ни выступа — удивительно монолитная штуковина! А может, чертов алмаз (или кусок слюды, кто его разберет?) просто пригрезился мне? Не было никакого камня?!. Так, игра воображения съехавшей с катушек девицы? В любом случае я выдоила из этого общительного и довольно интеллигентного эксперта максимум, пора и честь знать.

— Ну что ж, Дементий… Большое спасибо за консультацию. Очень познавательно, нужно признать. Сколько я вам должна?

— В каком смысле?

— По деньгам. — Черт, денег-то у меня как раз и немного, остатки Сергуниных полташек, едва ли я наскребу больше полутора сотен…

— Не знаю. — Малахольный молодой человек обвил клинок пальцами, демонстрируя явное нежелание с ним расставаться. — Не думаю… Речь не о деньгах… Это удивительная вещь… Удивительная! Для меня большая честь… Вы даже не представляете… Для любителя — счастье хотя бы просто прикоснуться…

— Понимаю, — я сделала попытку притянуть нож к себе. — Но мне пора.

— Вам нужно уходить? — испугался Дементий.

— Да. И знаете что… Я, пожалуй, воспользуюсь вашим советом. Насчет музейных работников.

— Это хорошая идея, — прерывающимся голосом сказал Дементий, хотя я видела, что идея уже не казалась ему такой уж хорошей; прямо скажем, она была отвратительной!

Главное теперь — вырвать нож из цепких интеллигентных лап и добраться до спасительной двери! Но вырвать нож по-прежнему не удавалось: мы шарили пальцами по лезвию, и никто не хотел уступать.

— Может быть, кофе? — настигло Дементия неожиданное просветление. — Кофе? У меня очень хороший кофе. Молотый.

Так. Для того чтобы сделать кофе, ему нужно будет по меньшей мере встать и выйти на кухню. За это время я успею взять нож, добежать до двери и справиться с замками. На кофе нужно соглашаться, потому что следующим шагом Дементия будет предложение выйти за него замуж. и он сделает предложение, я ничуть не сомневалась, — только для того, чтобы эта сволочная ваджра осталась в зоне его досягаемости…

— Кофе?.. Пожалуй, кофе! — Я широко улыбнулась. — Не откажусь.

Это стало первой моей ошибкой, но разве могла я предположить, что ни на какую кухню идти не надо, что весь набор для кофепития, включая чайник с водой, находится здесь же, в маленькой стеллажной нише, до которой можно легко дотянуться?

Придерживая нож одной рукой и проявляя чудеса эквилибристики, Дементий вытащил поддон с песком для кофе по-турецки (стоящий на маленькой горелке), поджег ее, засыпал молотое зерно, плеснул воды и… Не успела я опомниться, как напиток был готов.

— Прошу! — сказал Дементий.

— Спасибо…

Я решила на время оставить нож в покое, взяла чашку и принялась шарить глазами по стенам, украшенным натюрмортами из самых удивительных приспособлений. Настолько удивительных, что ритуальный нож ваджра казался на их фоне бедным родственником.

— А зачем здесь веер? — спросила я.

— Веер? — Дементий, не сразу понявший суть моего вопроса, нехотя оторвал глаза от кинжала. — А-а… Это фехтовальный веер. Шань-цзы. Видите, концы пластин заострены. В умелых руках — довольно опасная вещь. Вы можете подойти, посмотреть…

Я поднялась с пола и подошла к стене. Раскрытый веер, украшенный тонким, едва заметным рисунком бедной хижины и таких же бедных гор на заднем плане, впечатлял. Но еще больше впечатляли маленькие изящные железки, окружавшие веер со всех сторон.

— Это тоже оружие?

— Конечно, — улыбнулся Дементий. — Видите эти металлические кисточки? Почти не отличаются от настоящих. Техника их использования полностью копирует движение руки при начертании иероглифов. Воин не может не быть художником. Или поэтом. У взаимоотношений с врагом должна быть своя философия, иначе все скатывается к банальному убийству.

Очень ценная мысль. И актуальная.

— Сами придумали? — с легкой завистью сказала я.

— Почему сам? Это же вытекает из формы. Ничто так не совершенно, как оружие само по себе.

И снова я позавидовала — теперь уже дурацкой внутренней убежденности обыкновенного продавца обыкновенного оружейного магазина. — Так уж и ничто?

— Конечно. Оружие может сделать вид, что подчиня — ется вам, а на самом деле заставит вас делать то, что хочет само. Оно поступит с вами, как бог поступает со своей паствой: или будь со мной, или умри. А бог совершенен. Вы же не будете этого отрицать?

У меня были довольно напряженные отношения с богом, особенно в свете последних событий, — и потому я сочла за лучшее промолчать.

— Достигнув совершенства, оружие может спрятаться за любым обличьем. Вот, например, палочки… Они рядом с кистями.

Как раз палочки волновали меня меньше всего — самые обыкновенные палочки для еды. Я так и не научилась ими пользоваться; с несколькими моими восточны — ми клиентами дело обстояло точно так же — их телами я тоже не научилась пользоваться, как и палочками. Они были слишком непроницаемы для меня. Слишком непроницаемы и слишком терпеливы.

— Ну и? Палочки для какой-нибудь жареной лапши. — «Жареная лапша» была единственным китайским блюдом, о котором я имела представление. — Ничего выдающегося.

— Все правильно. Это куай-цзы, палочки для еды. Их можно перебирать незаметно — потрясающий эффект в боевом применении. Или бяо — шпильки для волос. Тоже, между прочим…

Шпильки мне не понадобятся — во всяком случае, в ближайшее время. Хотя, судя по всему, помешанный на колющих и режущих предметах Дементий готов развлекать меня до тех пор, пока волосы у меня не отрастут. Пора поставить его на место.

— Очень любопытно, правда. Но мне пора.

— Да, конечно… — Его лицо исказила страшная мука. — Простите меня.

Я снова предприняла попытку отобрать нож. И снова потерпела неудачу. Чертов сумасшедший даже и не думал выпускать его из рук.

— Отдайте нож, — потеряв всякое, терпение, прошептала я.

— Да, конечно, — он еще крепче ухватился за клинок.

— Это моя вещь.

— Да, конечно.

— Уберите руки!

— Да, конечно.

— Да что же это такое, в самом деле?! Мне что, милицию вызывать?

— Да, конечно.

— Вам никто не говорил, что вы сумасшедший?

— Да, конечно. Конечно…

Мы снова потянули нож в разные стороны, но Дементий был явно сильнее. И я, не удержав равновесие, хлопнулась прямо на спину. И посмотрела на него снизу вверх. И все поняла. Дурацкий обрывок газеты с частными объявлениями прямиком вывел меня на тихопомешанного. Пока — тихопомешанного. Но нет никаких гарантий, что через минуту он не станет буйным и не воспользуется какой-нибудь смертоносной прелестью типа куай-цзы, шань-цзы или бяо. Или вообще ограничится менее изысканным тесаком. Ну почему, почему все в моей жизни делается через задницу, как у какого-нибудь распоследнего гомосека?! Почему из всех возможных путей я выбираю самый дрянной и неукоснительно ему следую?!

Нет, обострять ситуацию сейчас бессмысленно, в комнате и без того полно острых предметов.

После недолгих размышлений я решила пустить ситуацию на самотек и попытаться усыпить бдительность умалишенного.

— Еще кофе, — отрывисто бросила я.

Дементий с радостью бросился выполнять мою прихоть. Похоже, он готов на все, лишь бы не дать ножу выскользнуть из его квартиры.

— Что происходит? — спросила я по-пролетарски громко отхлебнув из чашки.

— Ничего, — не моргнув глазом, соврал он.

— А по-моему, что-то происходит. Не совсем… м-м… нормальное. Вы не имеете права меня задерживать.

— Я вас не задерживаю.

Идиотизм ситуации был настолько очевиден, что я даже рассмеялась. Дементий счел это хорошим знаком и тоже попытался улыбнуться.

— Вы очень симпатичная девушка…

Сейчас он сделает мне предложение!..

— У вас такой милый смех…

Сейчас он сделает мне предложение!..

— Мы ведь так и не познакомились толком. Расскажите мне о себе…

Нет, предложения он мне не сделает, но и из квартиры просто так не выпустит.

— С какой стати я должна рассказывать вам о себе?

— Я подумал… Ну, хорошо. Не хотите рассказывать о себе — не надо. А что это за человек, который подарил вам нож?

Так и есть, все будет вертеться вокруг ножа!

— Послушайте, Дементий… — я позволила себе повысить голос, но он не дал мне закончить.

…В последующие несколько часов я не произнесла ни слова. Вначале, пока способность соображать еще не оставила меня, я проклинала покойничка Стаса Дремова, сделавшего из меня образцово-показательную шлюху. Да, именно так — образцово-показательную шлюху, для которой прихоть клиента — закон. А странный парень с бледными баками и фанатично горящими глазами оказался самым изощренным клиентом, которого я только встречала в жизни. Он осторожно, шаг за шагом, как заправский Казанова, овладевал моим девственным пугливым мозгом; он ласкал мои крошечные, не до конца сформировавшиеся извилины умопомрачительными вещами. Какими-то «Письмами мастера дзэн мастеру фехтования», — трепетными, как первый поцелуй моего первого парня Сюлева Хааса… Какой-то «ХЭЙХО КАДЭН сё, переходящей в роду книгой об искусстве меча», — не терпящей возражений, как пах моего последнего парня Лешика Богомола… В ход пошли совершенно неведомые мне имена, скорее всего японские, — Басе, Сайге, Исса, Бу-сон: странные сочетания слов, складывающиеся в трех — и пятистишия. И я как последняя дура иссоплилась над кретинической судьбой неизвестного мне пернатого, когда Дементий с подвыванием прочел:

Больной опустился гусь

На поле холодной ночью.

Сон одинокий в пути.

Я заплакала! Клянусь богом, я заплакала — так горько, как будто бы по мне прошелся взвод солдат срочной службы! А потом этот блондинистый гад добил меня окончательно:

Есть особая прелесть

В этих бурей измятых,

Сломанных хризантемах.

Почему я никогда не думала об этом? Почему я никогда и ничего не хотела знать? В изголовье моей кровати столько раз умирали эти хреновы бледно-желтые хризантемы, а мне и в голову не приходило их пожалеть! Мне и в голову не приходило, как тонок и влажен может быть мир… Мне и в голову не приходило, как тупа и ограниченна я сама… А ведь все могло быть по-другому, если бы мне встретился не Стас, а этот нежный сумасшедший!

…Kurrat, как же далеко он меня заманил, этот парень! В самые непролазные дебри моей собственной души. И ничего хорошего я там не обнаружила: жалкий подлесок, сломанные кусты жимолости, использованные презервативы, банки из-под джин-тоника, банки из-под оливок с анчоусами, мятые купюры — выгребная яма и та выглядела бы лучше!..

Я не знала, сколько времени прошло (глухое безжизненное окно не давало никакого представления о времени суток), — да это было и неважно. Лишь изредка, с трудом вырываясь из омута слов и жадно глотая воздух у поверхности, я думала: неужели все это ради проклятого ножа?!.

…Дементий срубился неожиданно, так и не дорассказав мне о кулике, потерявшем свое гнездо. Я даже не сразу поняла, что произошло: его ресницы сомкнулись, рот вытянулся в нитку, а голова сама собой прислонилась к стеллажу.

Наваждение спало, и воздух свободы защекотал мне ноздри. Я щелкнула пальцами перед лицом Дементия — никакой реакции!

Аккуратно разжав его руки, я вытащила нож, прихватила «ARM AND RITUAL» и на четвереньках поползла к выходу. И лишь у самой двери обернулась: Дементий спал. И вместе с ним, свернувшись клубком, спали все его ножи, все его мечи, все его давно умершие японцы.

…Через три минуты я была уже на набережной, перед вздыбившейся плотью моста Лейтенанта Шмидта. Вот он — питерский бич, разводка мостов, которая всегда застает врасплох! Воистину, нужно родиться в этом городе, чтобы жить в унисон с его мостами.

У первой же попавшейся парочки я узнала, который час. Было около двух, следовательно, в арсенале у сумасшедшего Дементия я провела почти десять часов. И выползла оттуда с напрочь покосившейся башней. Причину этого помутнения я объяснить не могла. В любом случае от временного пристанища на Канонерском меня отделяла вода, оставаться на набережной и искать приключений в ушибленных белой ночью кафешках мне не хотелось, и я решила отправиться к Монтесуме.

* * *

Монтесума жила на углу Одиннадцатой линии и Большого проспекта.

Несколько лет назад, сразу же по приезде в Питер, она расселила склочную четырехкомнатную коммуналку и теперь являлась счастливой обладательницей эркера, двух балконов, двух санузлов и камина.

Я честно простояла в подворотне напротив ее дома полчаса и ничего подозрительного не обнаружила. И только потом решилась войти в подъезд.

Монтесума не спала.

Я вообще была склонна думать, что Монтесума никогда не спит, ничего не ест, а только курит сигары, вкалывает как лошадь и все свободное время посвящает мужененавистничеству.

— Опять ты за свое? Сколько на этот раз? — хмуро спросила Монтесума, пропуская меня в квартиру.

— Что — сколько?

— Сколько мужиков тебя трахало? У тебя такой вид, как будто по тебе взвод солдат прошелся.

— Срочной службы? — уточнила я, вспоминая слабосильного симпатяжку Дементия.

— Пойди умойся, — Монтесума всучила мне полотенце. — Халат на вешалке, зубная паста на полке… Смотреть противно.

— У тебя есть Басе? — неожиданно спросила я.

— Какой Басе в три часа ночи? Совсем озверела? — Она закрыла за мной дверь в ванную и задвинула щеколду. — Оклемаешься — постучишь.

Есть особая прелесть

В этих измятых,

Сломанных хризантемах, —

Вместо ответа продекламировала я, приложив ухо к двери.

— Точно, озверела. Мозгами тронулась, — удовлетворенно констатировала Монтесума и отправилась в комнату.

Я пустила воду, вылила в голубую джакузи целый флакон пены и только потом отважилась заглянуть в зеркало. Видок еще тот, Монти права: распухший рот, лихорадочно блестящие глаза, запавшие щеки, заострившиеся скулы. Эстет Дементий за десять часов битвы за нож вымотал меня так, как ни одному взводу солдат не снилось. Срочной службы. После подобных утех нужно отсыпаться по меньшей мере сутки. Откисать в воде по меньшей мере половину суток. И драить себя мочалкой по меньшей мере два часа.

Но не прошло и десяти минут, как в ванную просочилась Монтесума. Она прикурила сигарету мне, прикурила сигару себе и устроилась на краю джакузи.

— Ну, что с тобой произошло? — спросила она, и ноздри ее раздулись от любопытства.

— Ты разве не знаешь? На мне два трупа, и я в бегах. А так — все в порядке, — ответила я, рассматривая кончик тлеющей сигареты. Должно быть, именно так, если верить поэту Басе в интепр… тьфу… интерпретации придурка Дементия, выглядят светлячки над рекой Сэта… Господи, о чем я только думаю?!.

— Господи, о чем ты только думаешь, Варвара! Даже не спросишь о Суворовском…

— Прости… — Я почувствовала легкий укол стыда. В то время, как я кувыркалась с Дементием в зарослях японского книжного бамбука, Монтесума вовсю занималась моими делами.

— Прощаю, но сначала скажи, что я умница.

— Это даже не тема для разговора. Ты — умница.

— И эта умница узнала кое-что любопытное. Правда, для этого ей пришлось прикинуться агентом по недвижимости…

— Кому? Тебе?!.

— И представь, я была не первым агентом, справлявшимся насчет дремовского гнезда. Тело еще не предано земле, а воронье уже кружит! Но это не главное…

«Главное» поджидало меня в зале на ковре, в окружении батареи винных бутылок, нежного креветочного мяса и перезрелой черешни — Монтесума умела обставлять свои победы.

— Выпьем за Проектно-Инвентаризационное Бюро, — провозгласила она, поднимая бокал. — И за чинуш, которых парализует один только вид стодолларовой купюры.

Мы выпили, и Монтесума растянулась на полу, рядом с довольно внушительным по размерам листом кальки с каким-то чертежом.

— Это план дома на Суворовском. Коммуникации, вентиляционные шахты и прочая муть, — отрекомендовала кальку Монти. — Мне дали его в аренду.

— За сто долларов?

— Именно. Хотя ему красная цена — пятьдесят. Но не стану же я мелочиться, когда речь идет о жизни моей подруги. Цени.

— Ценю, — промычала я, склоняясь над планом. Он был составлен довольно толково, с умопомрачительными для русского разгильдяйства подробностями: я сразу же узнала пожарный щит, в котором Стас прятад ключи от чердачной двери, саму квартиру Стаса (два самодовольных новорусских прямоугольника) и множество других прямоугольников, символизирующих соседний со Стасом квартиры.

— Хорошо живут, черти. Раскулачивать пора.

— Я достала его не затем, чтобы выслушивать твои призывы к погромам, — окоротила меня Монтесума. — Разуй глаза. Ничего не замечаешь?

Окоченевший труп Стаса на плане зафиксирован не был, и потому я благоразумно промолчала.

— Подземный гараж! — выдержав паузу, торжественно произнесла Монти. — Ты знала, что некоторые жильцы дома пользуются подземным гаражом фирмы из соседнего здания? Вот, смотри, видишь эту кишку? Она отходит от лифтовой шахты…

Сказанное Монтесумой стало для меня полнейшей неожиданностью. Я неоднократно бывала у Стаса, неоднократно приезжала вместе с ним на Суворовский (Стас не боялся опорочить сиденья своего джипа моей многострадальной задницей). Но, как правило, он парковался возле дома. И вот теперь — пожалуйста, подземный гараж!..

— Помнишь, ты говорила о лифте, которым ты не могла воспользоваться из-за того, что в нем кто-то бьи? — Монти демонстрировала пугающую способность к дедукции.

— Ну…

— А старуха-консьержка поведала следователям, что никто не приходил и никто не уходил.

— Ну…

— Из этого следует, что… — Она испытующе посмотрела на меня.

— Что?

— Что лифт благополучно проехал мимо первого этажа и остановился в подвальном. Прямо перед выходом в подземный гараж!

— И такое возможно?

— Ты до сих пор на свободе только потому, что полная идиотка, — констатировала Монтесума. — А идиотам, как известно, везет. Впрочем, ты не одна такая.

— Кто еще?

— Следственные, мать их, органы! Даже не поинтересоваться такими пустяками, как подземный гараж. Да там полк можно спрятать!

— Ты думаешь, это имеет какое-то отношение к убийству Стаса?

— Если не ты его порешила, то имеет. Я была в этом гараже. Правда, для этого пришлось зайти со стороны фирмы.

— И тебя пустили?

— Баксы, девочка моя, баксы… Баксы открывают любую дверь и развязывают любые языки. Если бы у органов был валютный резерв, раскрываемость преступлений приблизилась бы к ста процентам…

После этого философского отступления Монтесума поведала мне о визите в навороченную фирму «Ладога Trade Company», занимавшую соседнее со Стасовым курятником здание. Я сама неоднократно проходила мимо ее тонированных стекол, мимо ее кокетливой вывески, мимо карликовых елок, украшавших вход. Иногда возле турникета, ведущего в святая святых фирмы, поблескивали пистолеты охраны, — так что успешное внедрение Монтесумы в «Ладога Trade Company» оставалось для меня полной загадкой. Даже несмотря на баксы.

И тем не менее факт оставался фактом: Монтесума просочилась на подземную стоянку и узнала, что семейство коммерческого директора фирмы проживает рядом, в доме Стаса Дремова, только этажом ниже. Оно пользуется гаражом фирмы — наравне с еще двумя сотрудниками, которым «Ладога Trade Company» прикупила квартиры в том же доме.

Эта информация была получена от одного из охранников фирмы. Но еще более ценные сведения предоставил сторож подземного гаража. Правда, баксы не имели на него воздействия, зато серьезную поддержку оказала бутылка водки. После того как Монтесума раздавила с ним пузырь и слегка оголила термоядерное армянское колено, сторож вспомнил, что в интересующие мою подругу день и время дочь коммерческого директора фирмы выводила из гаража свой скромный «Лендровер». И была она не одна, а в обществе мужчины…

— Мужчины, причем иностранца, — многозначительным шепотом добавила Монтесума. — Въезжаешь?

— А при чем здесь убийство Стаса? — снова завела свою шарманку я. — Какая-то девчонка выкатывается из гаража со своим бойфрендом… Это еще ничего не значит.

— Может быть, не значит. А может, и значит. У девчонки есть ключ от подземного гаража. Так что центральный вход и консьержка отпадают автоматически. Девчонка пользуется другим входом. И выходом — тоже.

— Ты думаешь, что…

— Что в лифте спускался убийца. Если все то, что вывалили на меня ты и Кайе, — правда. Во всяком случае, по времени совпадает идеально. Не забывай, Тео Лер-митт — иностранец. Да и любого молдаванина с любым эстонцем тоже можно принять за иностранцев. Во всяком случае — с пьяных глаз…

Неожиданно я испытала жгучую ревность к детективным способностям Монтесумы: черт возьми, я, вдоль и поперек проштудировавшая книгу «ДЕТЕКТИВНЫЕ ЗАГАДКИ — РАЗГАДАЙ САМ!», и в подметки ей не гожусь. Это было так несправедливо, что я помимо своей воли попыталась уесть Монти.

— Вот именно, с пьяных глаз! Как можно доверять зенкам какого-то сторожа?

— Сторож — лицо незаинтересованное. Ему незачем скрывать информацию…

— Значит, ты хочешь сказать, что в убийстве Стаса замешана еще и какая-то женщина? Что она была соучастницей убийцы? И по удивительному стечению обстоятельств проживала в том же доме… Не слишком ли много соучастников?

Мои вопросы озадачили Монтесуму. Более того — они решительно ей не понравились.

— А не слишком ли много убийств для тебя одной? — парировала она.

— Прости… Ты права. А что за девчонка?

— Ее достать не удалось. Укатила с любящим папашей куда-то за границу. На следующий день после убийства. Вернется только на будущей неделе. В среду. Или четверг.

— Ты и это знаешь?

— Не я, а сторож. Он присматривает за «Лендрове-ром», девчонка сама ему сказала, что уезжает. И папаш-кина машина тоже запаркована. Так-то!

Я была раздавлена, Монтесума торжествовала. Но насладиться торжеством в полной мере ей не пришлось, — в прихожей раздался настойчивый звонок.

— Кого еще черти несут на ночь глядя? — проворчала Монтесума и поплелась к двери.

А я так и осталась сидеть на ковре, чувствуя, как потихоньку коченеют все мои чресла: сначала у меня отнялись ноги, потом дело дошло до запястий, потом обездвижели шейные позвонки. И наконец окаменела глотка. Ночной звонок в дверь не понравился мне. Очень не понравился. Не понравился его наглый, настойчивый тон. Такой же наглый, как рожи вольнонаемных работничков таллинского полицейского департамента. Пугаясь собственных апокалиптических предчувствий, я поползла к выходу из комнаты и высунула негнущуюся шею в прихожую.

Монтесума в задумчивости стояла около маленького монитора, высвечивающего часть лестничной площадки. На мониторе нервно дрожала макушка какого-то мужика, прикрытая удостоверением.

— Ну и? — сказала Монти через домофон. — Что, по-вашему, я должна делать? Открывать незнакомому мужчине в три часа ночи?

— Почему же незнакомому, Каринэ Суреновна? — раздался хриплый голос в динамике. — Мы с вами уже виделись… И совсем недавно. Моя фамилия Лемешонок. Евгений Данилович Лемешонок.

Лемешонок, конкурент мужа Кайе, ушлый фээсбэшник, расследующий дело Олева Киви. Вот он, мой приговор, вот она, расплата!..

— А ордер на обыск у вас есть, господин Лемешонок? — Монтесуму было не так-то просто взять на арапа.

— Я бы не хотел прибегать к крайностям, Каринэ Су-реновна. Но если вы настаиваете… Я вернусь с ордером через полчаса…

— Сделайте одолжение…

— Но хотел бы предупредить вас, что все эти полчаса ваша квартира будет находиться под наблюдением… И последствия будут самыми непредсказуемыми.

— Я — гражданка Швеции, — вовремя вспомнила Монтесума.

— Я знаю и потому прошу вас открыть. Только для дружеской беседы. Международные скандалы нам ни к чему. Их и так хватает, не правда ли?

Монтесума медленно повернула голову в мою сторону и сделала жест рукой. Он был настолько красноречив, что даже я, полупарализованная ужасающей, как гильотина, фамилией «Лемешонок», поняла его: зеркальный шкаф в комнате, отправляйся в него и не забудь прихватить свой бокал и кальку с планом дома на Суворовском. Я снова поползла в комнату, схватила бокал, свернула кальку и отодвинула дверцу шкафа-купе. И забилась в него, несколько потеснив залежи Монтесуминых шпилек, лодочек и сапог на платформе.

Спустя несколько секунд я услышала, как клацнул замок входной двери, а еще спустя мгновение раздался абсолютно, совершенно, поразительно спокойный голос Монтесумы:

— Значит, Лемешонок Евгений Данилович. Гиена из ФСБ. Чему обязана столь поздним визитом?

— Обстоятельствам, Каринэ Суреновна. Обстоятельствам. Вы не пригласите меня в комнату?

— С какой стати? — В голосе Монтесумы послышались нотки царственного недоумения. С тем же успехом можно было бы просить английскую королеву выверйуть карманы ее костюма для прогулок на яхте.

— Или у вас гости?

— Вам-то что?

— Или гостья?.. Та самая, которую мы разыскиваем и на предмет которой уже разговаривали с вами?

Я стукнулась затылком о заднюю стенку шкафа и закрыла глаза.

— Вы в каком звании? — Монтесума пропустила иезуитское замечание Лемешонка мимо ушей.

— Майор.

— По-моему, это недоразумение. Ваш потолок — ефрейтор. Прапорщик — максимум. Прошу!

Очевидно, Монтесума все-таки пригласила Лемешонка в комнату. Голоса стали отчетливее, и я даже почувствовала волны гнева, которые исходили от Монти и просачивались сквозь стенки шкафа. Осмелев, я прижалась лицом к щели между дверцами и наконец-то увидела Лемешонка: долговязая жердина с коротко стриженными волосами и лицом заплечных дел мастера. Кроме того, Лемешонок являлся владельцем порочно-красного рта и порочно-голубых глаз. Слишком широко расставленных. Я нисколько не удивлюсь, если окажется, что периферийное зрение у него развито так же, как и у рыбы-мо-лот…

Монти развалилась в кресле, выставив изящные щиколотки. Лемешонок же так и остался стоять посреди комнаты.

— Вы ужинали? — спросил фээсбэшник, алчно осматривая остатки черешни.

— Это карается законом?

— Нет, но… В столь поздний час, в таком необычном месте…

— Ничего, что я еще и вино пила?

Лемешонок вздохнул, поскреб подбородок, сделал несколько шагов по направлению к шкафу и… присел на корточки, облокотившись спиной о дверцу. Теперь нас отделял какой-нибудь сантиметр. Сквозь щель я видела казенный рисунок ткани на его казенном пиджаке: мелкие тусклые шашечки. И даже ощущала его запах: запах дешевого одеколона, дешевого мыла и дешевой зубной пасты.

— Мне нравится, как вы держитесь, — сказал Леме-шонок. — Вы вообще мне нравитесь.

— А вы мне — нет. — Монтесума не была бы Монтесумой, если бы промолчала. — Вы и ваша дрянная контора. В совдеповские времена выискивали диссидентов, признавайтесь!

— Речь не обо мне, Каринэ Суреновна. Речь о вас. Вы утверждаете, что последний раз видели Варвару Сулейменову шесть лет назад.

— Утверждаю.

— В Таллинском ботаническом саду?

— Ну да. Недалеко от грядки с miscomthus sinensis…

— Не понял..

— Мискант. В просторечии — ковыль. Ковыль на ветру — очень впечатляющее зрелище, доложу вам…

— Охотно верю. Вот только здесь у нас с вами получается нестыковочка.

— У нас с вами? — Монтесума откровенно оскорбилась. — У нас с вами ничего получиться не может. В принципе. Ядохимикат, которым вы себя обрызгали, — это что, новое противопедикулезное средство?

— Не понял…

Положительно, Монтесума и Лемешонок говорили на разных языках!

— Одеколон. — Никогда еще я не слышала в голосе Монти такого презрения. — Что за дрянью вы пользуетесь?

— «Морской бриз», — совершенно машинально ответил Лемешонок.

— Смело может быть приравнен к бактериологическому оружию.

— Не морочьте мне голову, вы… — Очевидно, Лемешонок хотел добавить что-то ведомственно-нецензурное, но вовремя сдержался. — Ваша подруга сорок минут назад зашла в ваш же подъезд…

— Какая подруга?

— Ваша беглая подруга. Варвара Сулейменова. Так что советую вам ваньку не валять, ситуацию не усугублять и позаботиться об адвокате заранее. Иначе сами заколышетесь, как ковыль на ветру.

От такой прямой и явной угрозы у меня зачесалось в носу, и я испытала сильный рвотный рефлекс. Такой сильный, что сидевший в опасной близости от меня Евгений Данилович Лемешонок рисковал чистотой своего пиджака.

— Вы мне угрожаете? — почти пропела Монтесума. — Вы, вертухай, мне угрожаете?! Гражданке Швеции?..

Что такое «вертухай», я понятия не имела. Должно быть, изысканное армянское ругательство из обширного словарного запаса Монтесумы…

— Пошли вон отсюда!..

— Вы пожалеете, Каринэ Суреновна. Вы очень сильно об этом пожалеете!

— Я завтра же обращусь в наше консульство. И к вашему руководству. И к губернатору. Управа на вас найдется, можете не сомневаться!

Запах экстремального одеколона «Морской бриз» стал глуше: Лемешонок наконец-то отлепился от шкафа.

— Я вернусь, — пытаясь сохранить остатки фээсбэшного достоинства, сказал он.

— С ордером.

— С ордером. И с понятыми.

…Когда Монтесума отодвинула дверцу шкафа, то первым, о чем я спросила ее, было значение слова «вертухай».

— Охранник в зоне, — снисходительно пояснила она. — Дремучая ты женщина, Варвара. Читать нужно больше. Вытряхивайся, у нас не так много времени.

Я вспомнила угрозы, идущие от казенной, в мелких тусклых шашечках, спины Лемешонка, и попыталась заплакать.

— Прекрати истерику, — прикрикнула на меня Монти. — Ничего страшного не произошло. Урод, вот ведь урод! Зачем я его только пустила?.. Про ордер он, конечно, заливает, но…

Я живо представила себя в арестантской робе, с льняной косынкой на голове и наколкой под грудью — «Тюрьма — это камин, в котором сгорает счастье человека».

И зарыдала еще пуще.

Под аккомпанемент моих всхлипываний Монтесума подошла к окну, осторожно отогнула край занавеси и выглянула наружу.

— Ну что? — спросила я.

— Стоит какая-то сомнительная «шестерка»… Не более.

— Я не могла привести «хвост», Монти… Я была очень осторожной… Клянусь.

— Да черт с ним. Ни за каким ордером в три часа но он не поедет — кишка тонка. А вот торчать здесь до второго пришествия — это в их стиле.

— В их стиле?

— В стиле пакостной охранки. Монтесума двинулась в коридор, распахнула двери на лестничную площадку и крикнула в пространство:

— Филер! Подонок!..

И тотчас же получила достойный ответ с нижнего этажа;

— За подонка тоже ответите…

С лязганьем захлопнув дверь и закрывшись на все замки, Монти задумалась.

— Вот что, Варвара. Сделаем так. Сейчас пойдем баиньки, а я с утра засяду за телефон. Этого гада отконвоируют отсюда со всеми почестями…

— А я? Так и буду отсиживаться в твоем шкафу?

— Что же ты предлагаешь?

Выход нашелся через несколько минут. Монтесума притащила меня на кухню, в самой середине которой, в пасти стилизованной глиняной печи, красовался надраенный до блеска огромный медный котел.

Я уже знала, что печь называется «тонир» и что ее соорудил еще один дальний родственник Монтесумы — Ашот (так же, как и Акоп, выписанный из Еревана). «Следить за утварью и кормежкой», — скромно поясняла его функции Монти.

— Предлагаешь перекантоваться в этом чудовище? — Я кивнула на котел. — Учти, в шкафу мне нравится больше.

— Нет. Иди-ка сюда!

Мы продрались сквозь полки, уставленные керамикой, металлическими кувшинами и национальной армянской чеканкой, и оказались в маленьком закутке перед гобеленом «Странствия Месропа Маштоца». [29]

Отогнув меланхоличного Месропа, Монтесума ткнула меня носом в дубовую дверь.

— Черная лестница, — пояснила она. — Спустишься вниз, в проходняк. Выйдешь на Двенадцатой линии. Связь через Акопа, с часу до трех он играет в нарды в «Севане». Кафе на Петроградке. Он все тебе сообщит.

Мы крепко обнялись — я, отчаянная и благодарная: за помощь и поддержку. И она — отчаянная и благодарная: за игру «обведи ментов вокруг пальца».

…Спускаться пришлось на ощупь: никому и в голову не приходило освещать черную лестницу в полуэлитном доме. Между третьим и вторым этажами я едва не вывихнула себе лодыжку.

А между вторым и первым…

Между вторым и первым этажами чьи-то железные пальцы сдавили мне горло.

…Прежде чем уйти из жизни под сомнительным лозунгом «легавым отомстят родные дети», я крупно пожалела о тех трехстах долларах, которые Монти дала мне на мелкие расходы. И о своей загубленной юности. И о высших учебных заведениях, которых никогда не кончала. И об экспериментальном креме от морщин, который так и не вымазала до конца. И о штате Айдахо, в который уж точно никогда не попаду… При чем здесь штат Айдахо, я сообразить не успела. А также не успела увидеть длинный белый коридор, натертый мастикой пол чистилища и боженьку, который в свое время не выдал мне мозгов…

Пальцы слегка разжались, и я заглотнула порцию затхлого воздуха.

Понятно. Убивать меня не будут. Во всяком случае, сейчас. Но…

— Предупреждаю, — сдавленным шепотом сказала Я. — У меня СПИД, молочница и недолеченный трихомоноз…

— Тэрэ-тэрэ, — ответили на мое программное заявление пациентки анонимного венерологического кабинета.

Проклятье, и здесь эстонский!..

Голос, произнесший приветствие, показался мне знакомым. И пока я прикидывала, где бы могла его слышать, меня стащили по ступенькам, за шиворот выволокли в колодец двора и сунули в драный «Опель», уткнувшийся носом в мусорные баки.

Через тридцать секунд «Опель» уже шел на таран: он опрокинул бак, едва не задавил кошку, сломал куст сирени и вырвался на сонный простор Двенадцатой линии. А затем помчался по направлению к Смоленскому кладбищу.

Перспектива оказаться в одной могиле с какой-нибудь мещанкой Тряпкиной, скончавшейся в каком-нибудь 1893 году, меня не прельщала, и я начала судорожно открывать дверцу. Результатом моих титанических усилий стала оторванная ручка: «Опель» был той еще развалюхой.

— Сиди тихо. — Определенно, я слышала этот голос!

Стараясь не злить его обладателя, я повернула голову.

Рейно!

Черт возьми, алчный белобрысый фотограф с «Королевы Реджины», выудивший из меня две тысячи долларов! Но что он делает здесь, в Питере, — ведь его корабль уже давно покинул Питер и наверняка успел забыть о существовании чахлой Северной Пальмиры.

— Я не понимаю…

— Сиди тихо, — снова повторил Рейно.

Но сидеть тихо, когда тебя везут к обветшавшему кладбищу, не представлялось никакой возможности, и я снова начала ныть:

— Выпустите меня сейчас же! Я не понимаю, что происходит!..

Рейно резко затормозил, бросил руль и повернулся ко мне. Все та же ямочка на подбородке, все те же наглые, похожие на объектив «Никона» глаза. Как будто и не расставались, честное слово, как будто так и просидели все это время в номере 217 на «Королеве Реджине»!

Рейно приблизил ко мне подбородок и сказал:

— Олев Киви.

Ну, конечно, это все объясняло. Когда-то я тоже произнесла эти слова и поймала фотографа на крючок. Теперь уже на крючке трепыхалась я сама. Так что лучше заткнуться, а то и губу порвать недолго.

Впрочем, до вожделенных смоленских могил мы не доехали. Рейно остановил задрыгу-«опелек» на ближайшем к Смоленке углу, у захудалого ночника «Eesti». Эстонским в этом магазинчике было только название. Но именно это скорее всего и вдохновляло Рейно.

— Может, сразу к консульству? — неудачно пошутила я.

— Может, сразу в прокуратуру? — неудачно пошутил он. На вполне сносном русском. Я прикусила язык.

— Поговорим об Олеве Киви. — Рейно вытащил из-за пазухи узкий нож, оценивающе посмотрел на него, потом на меня и… И принялся ковыряться им в зубах.

— Вы же сказали, что больше не возьметесь за его дела, — вовремя вспомнила я случайно обороненную фотографом фразу.

— Это правда. Я бы и не взялся, если бы Олев был жив. Но он мертв. Вы знали об этом, когда пришли ко мне.

Чертов Рейно закончил ковыряться в зубах и приставил узкое лезвие к моему подбородку.

— Выкладывайте.

— Что именно? — удивительно, но лезвие почти не мешало мне говорить.

— Зачем вы это сделали?

— Что именно?

— Зачем вы убили Олева Киви?

Странное дело, в его голосе не было никакой страсти, никакого гнева, — всего лишь самое обыкновенное и даже несколько ленивое любопытство. В таком раскладе нож в руках Рейно превращался в самую обыкновенную зубочистку, и я даже воспрянула духом.

— Я не убивала Олева Киви, — с максимальным достоинством произнесла я, и Рейно радостно хихикнул.

— Бросьте. Я увидел вашу физиономию по телевизору через полчаса после того, как расстался с вами. Общего, конечно, мало, но…

— Но вы ведь фотограф, — подсказала я Рейно.

— Я не фотограф. Я частный детектив, — раскололся наконец эстонец.

— А методы у вас как у дешевого мокрушника…

Произнеся эту оскорбительную тираду, я задумалась. Нож рядом с подбородком заставлял мысли двигаться энергичнее: теперь они не заваливались друг на друга, а построились в шеренгу и рассчитались на первый-второй.

— Знаете что, Рейно… У меня есть триста долларов. И я хочу вас нанять. Как частного детектива. Он снова радостно хихикнул:

— За триста долларов я и с постели не встану.

— А те две тысячи? — напомнила я. — Две тысячи, которые я заплатила за фотографии… Это были мои личные деньги.

— Откуда мне знать? Может быть, это деньги того, кого я заснял… Может быть, он нанял вас убить Олева, а потом выкупить у меня улики.

Теперь уже рассмеялась я: чтение книги «ДЕТЕКТИВНЫЕ ЗАГАДКИ — ОТГАДАЙ САМ!» все-таки не прошло для меня бесследно.

— Тогда я попросила бы у вас негативы. Правда? И не позволила тыкать себе в лицо каким-то сомнительным шампуром.

Рейно нехотя отвел нож, предназначенный скорее для чистки рыбы, чем для убийства. Он согласился с моими доводами.

— Меня зовут Варвара. Варя, — я попыталась закрепить успех.

— Это еще ничего не значит, — философски .заметил Рейно. — Убийцу могут звать как угодно. Имя еще никого не спасало от противоправных действий.

— Вы никогда не работали в таллинском полицейском департаменте?

— Нет. А что?

— Ничего… Почему вы остались в Питере? Не уплыли на вашем красавчике пароходе? Из-за Олева Киви?

— Да, — ответил он с обезоруживающей искренностью эстонской племенной коровы. — Из-за Олева Киви. И еще из-за фотографий.

— Но вам же заплатили, — я снова предъявила права на две тысячи баксов.

— Вот именно. Я остался из-за Олева Киви. Я остался из-за фотографий. И я остался из-за вас.

— Правда? — Я призывно улыбнулась, но закинуть ногу на ногу не получилось: в злополучном «опельке» явно не хватало пространства.

Да и Рейно остался равнодушен к моим профессиональным телодвижениям.

— Вы обвели меня вокруг пальца. Первый раз меня обводят вокруг пальца… И кто — русская!..

— Я не хотела. Я просто жертва обстоятельств. Я попала в безвыходное положение. Меня обвиняют в убийст ве, которого я не совершала. А если я заплачу вам тысячу долларов, вы поможете мне?

— Если это не будет нарушать мой принцип.

— И что же это за принцип? — осторожно поинтересовалась я.

— Принцип простой — «когда дело касается денег — засунь все свои принципы себе в задницу». Тысяча двести, и я берусь за это.

— Хорошо.

В конце концов, я всегда смогу отработать эти деньги на шведской лесопилке Монтесумы… Успокоившись на этот счет, я вынула триста баксов, полученные от Монти, и протянула их Рейно.

— Задаток, — сказала я.

— Задаток обычно определяется половиной суммы…

Я едва не произнесла сакраментальную фразу «могу заплатить натурой», но вовремя сдержалась.

— У меня больше нет. Я в бегах, не забывайте. Остальное получите завтра вечером. Или послезавтра утром. А как вы меня нашли?

— Заплатил сам себе пятьдесят долларов, поднатужился и нашел, — ускользнул от прямого ответа Рейно.

Так-то, Варвара. Ставки как никогда низки. Пятьдесят долларов — твоя красная цена.

— Ладно. Не хотите говорить — не надо. Тогда скажите хотя бы, кто изображен на фотографии?

— А вы не знаете?

— Нет.

— Заплатили две тысячи, сами не зная за что? — Он посмотрел на меня, как на сумасшедшую.

— Выходит. Так кого вы засняли? И почему?

— Я скажу. Когда получу всю сумму. Извините.

Ничего не скажешь, мой собственный паноптикум расширялся и постоянно пополнялся экспонатами: в нем уже числились Сергуня Синенко, готовый заложить душу за самую небольшую информацию, и малопонятный Рейно, готовый заложить душу за самые небольшие деньги.

— Вы не подбросите меня к Калинкину мосту? — вежливо спросила я. Раскрывать свое местоположение до конца мне не хотелось.

— Я плохо знаю ваш город.

— Я покажу.

— Транспортные расходы — отдельно, — тотчас же ввернул этот сомнительный частный детектив. — Я предоставлю смету.

А, чтоб ты пропал!..

— Как я проверю, что вы хороший специалист?' — решила я напоследок уесть этого пальцем деланного эстонского Шерлока Холмса. — Денежки-то вы возьмете, а вдруг ничего и не получится?..

Рейно оскорбился:

— Я нашел вас? Нашел. Я работал на Олева Киви? Работал. А Олев Киви слишком серьезный человек, чтобы доверять свои дела первому встречному. Я — профессионал.

— Так, может, у вас и лицензия есть?

— А как же! — Рейно покопался в карманах пиджака и извлек оттуда сложенную вчетверо гербовую бумагу, закатанную в тонкий пластик.

Из бумаги я узнала, что Reino Uuskula действительно является частным детективом без права ношения и использования огнестрельного оружия. Лицензия была выдана департаментом полиции города Мыйзакюла (боже, храни меня от подобных географических извращений!).

— Как поживает ваша льнопрядильная фабрика? — спросила я.

Рейно удивленно поднял брови.

— Я давно не был дома, так что ничего сказать не могу. Наверное, наращивает мощности…

— Будем надеяться, — улыбнулась Рейно я. — Так вы отвезете меня к Калинкину мосту?

…У Калинкина моста я простояла до шести утра. И только в пять минут седьмого какой-то снулый водитель бетономешалки согласился подбросить меня до Канонерского. Я едва не заснула в лифте, а когда приехала на вожделенный шестнадцатый этаж, то сразу же наткнулась на листок бумаги, воткнутый в дверь: «УЕХАЛ НА РЕДАКЦИОННОЕ ЗАДАНИЕ. ВСТРЕЧАЕМСЯ В 18.30 У МЕТРО „ВАСИЛЕОСТРОВСКАЯ“. ПОКОРМИ ИДИСЮДА. ТВОЙ СЕРГЕЙ».

Задав корму вечно недовольному коту, я как подкошенная рухнула на кровать и уснула. Весь остаток утра мне снились сиамские близнецы Евгений Данилович Ле-мешонок и Reino Uuskula, отплясывающие дьявольский краковяк в сопровождении струнного оркестра. При этом Кайе, как и положено, сидела на цимбалах, Монтесума наяривала на скрипке, мне же досталась виолончель.

Виолончель Олева Киви.

И хотя ни сам Олев Киви, ни Стасевич мне не снились, я все равно проснулась с тяжелой головой. И подскочила как ужаленная: допотопный будильник Сергуни показывал половину двенадцатого! К часу мне нужно быть в кафе «Севан», так что времени остается только на чистку зубов и легкий душ в Сергуниной ванной, загаженной невесть откуда взявшимся цементом и погибшими во цвете лет сперматозоидами.

Едва я вышла из подъезда, как услышала хриплый звук автомобильного клаксона: к аллейке напротив дома был припаркован задрыга-«опелек» Рейно.

Но откуда он здесь взялся? Я могла бы поклясться, что сегодня утром, рассекая на бетономешалке подступы к Канонерскому, не видела за собой никакого «хвоста». Да, шоссе было пустынным. Но не из воздуха же он материализовался, этот липучий частный детектив!..

«Опелек» по-прежнему оглашал окрестности дурным голосом, и мне ничего не оставалось, как подойти к нему. Услужливый Рейно, как швейцар, распахнул переднюю дверцу, и я…

Я сунула ему в руку рубль, будь я проклята!

И Рейно этот рубль взял, будь он проклят!

— Ничего, что не в валюте? — спросила я, усаживаясь на продавленное сиденье «опелька».

— Я поменяю, — успокоил меня Рейно.

— Как вы меня нашли?

— Заплатил сам себе десятку, поднатужился и нашел.

— А зачем? Мы же договорились — встречаемся, когда будут деньги.

— Хотел еще раз на вас взглянуть, — сознался Рейно. — Все поверить не могу, что какая-то русская обвела меня вокруг пальца…

— Ну, раз уж вы здесь, может быть, добросите меня до Петроградки?

— Я плохо знаю ваш город.

— Я покажу…

— Хорошо. Кстати, я узнавал. Километр стоит пять рублей. Так что…

— Я помню. Транспортный тариф, — упредив Рейно, я вынула из кармана полтаху и протянула ему. — Хватит?

— Посмотрим по километражу.

Ну и гад же мне попался!

— Послушайте, Рейно. А состояние вашей колымаги не учитывается? Ручки отвалились, стекла дребезжат, все пружины уже давно у меня в заднице. Надо бы сбросить. Этак вы всех клиентов растеряете…

— Я подумаю, — изрек он через десять минут, когда мы выскочили на Обводник и лихо пронеслись мимо магазина «Недоимка». Магазин «Недоимка» торговал конфискованным имуществом, и я снова загрустила. Ну почему меня все время окружают навязчивые, как татуировки, тюремные символы?..

…«Севан» оказался крошечным заведением, под завязку набитым иссиня-черными мужиками самой кровожадной наружности. Все эти бармалеи кучковались вокруг столов, пили коньяк и резались в нарды. Под приглушенную до невозможности музыку Арама Хачатуряна. Мое появление было встречено одобрительным гулом и похотливым блеском нескольких десятков глаз. Даже увязавшийся за мной Рейно приуныл. Но раздеть меня все-таки не успели: подскочивший к нам верный Акоп проводил нас к своему столику и в полном молчании налил коньяку.

— Настоящий армянский, — отрекомендовал коньяк Акоп.

— Я за рулем, — пробубнил Рейно.

— А вы в нарды играете? — спросил Акоп у эстонца.

— Ну что вы. — Даже здесь надменный Рейно умудрился отличиться. — Нарды — игра для басмачей. А я играю в шахматы.

После этого Акоп сразу же потерял интерес к эстонцу и отвел меня к стойке для почетных гостей.

— Ну, как? — спросила я.

— Ее пасут, — ответил хорошо осведомленный Акоп. — Лучше вам сейчас не встречаться.

— Я понимаю…

— Она даст знать, когда все утрясется.

— Хорошо.

— Днем я всегда здесь. Вечером — в «Бронепоезде», но там тоже могут завестись черви. В скором времени… А что это за тип?

— Приятель… Слушай, Акоп… Я понимаю, это ужасно… Но мне нужны деньги. Ты бы не мог сказать Каринэ…

Смуглая физиономия Монтиного оруженосца расплылась в понимающей улыбке.

— Женщинам всегда нужны деньги. Я получил от Нее инструкции…

Шикарный бармен «Бронепоезда» ни разу еще не упомянул имя Монтесумы, — очевидно, в целях конспирации. Но слова «Ее» и «Она» Акоп выговаривал с придыханием, надраивая их до блеска. Монтесума множеством солнц сияла на небосводе Акопа, а валютное молоко, лившееся из ее щедрых сосцов, обеспечивало ему процветание. Пожалуй, на Акопа можно положиться так же, как и на саму Монти, подумала я — и успокоилась.

— Сколько тебе нужно сейчас? — спросил Акоп.

— Тысяча, — сгорая от стыда, пролепетала я. Акоп вынул из кармана носовой платок, развернул его и старательно отсчитал мне деньги.

— Держи.

— Я напишу расписку…

— Вай мэ! Какая расписка, дорогая? Неужели ты думаешь, что Она…

Я сочла за лучшее заткнуться, наскоро распрощалась с Акопом, передала тысячу поцелуев Монтесуме и покинула гостеприимный кабачок «Севан».

Мы с Рейно снова уселись в «опелек», я вывалила недостающие девятьсот баксов и помахала ими перед носом Рейно.

— Ну, как? Возьметесь за дело? Не говоря ни слова, Рейно достал из бардачка строгую черную папку.

— Это договор. Ознакомьтесь.

— Какой еще договор?!

— Соглашение о намерениях.

— С ума сошли? — Я даже не нашлась что сказать. А Рейно, пользуясь моей растерянностью, живенько всучил мне в руки бумажонку с печатью и щелкнул ручкой.

— И что я должна засвидетельствовать?

— Что вы, такая-то такая-то, нанимаете меня, такого-то такого-то, для выполнения определенных следственных действий. Для чего передаете мне задаток в количестве половины причитающейся мне по договору суммы.

— А сроки? — Мне ничего не оставалось, как включиться в игру. — Сроки определены? И если вы не выполните задание?

— Тогда вы вправе не заплатить мне вторую часть гонорара. А что касается сроков — они стандартные. Две недели со дня заключения договора. После этого я предоставляю вам отчет о проделанной работе. И вы решите, продолжать ли мне заниматься вашим делом. Или нет. Это, соответственно, потребует дополнительных денежных вливаний.

— И что?

— Мы заключим еще один договор.

Во всех бредовых текстах, которые произносил Рейно, была тем не менее своя логика. И я смирилась.

— Валяйте. Где подписывать?

— Сейчас я его заполню, и вы поставите свою подпись.

На заполнение договора ушло добрых десять минут, после чего я с удивлением узнала, что «Я, Сулейменова Варвара Андреевна, нанимаю частного детектива Юускула Рейно (лицензия № 3412856) для расследования дела об убийстве гражданина Эстонской Республики Киви Оле-ва». После этого в документе была проставлена цифра аванса «600 USD», она же увековечена прописью и скреплена моим автографом.

Поставив кляксу на аккуратный листок, я облегченно вздохнула: частный детектив Рейно Юускула поступал в мое полное распоряжение.

Осознав это, я сразу же приступила к допросу:

— Вернемся к фотографиям, которые я купила у вас, Рейно. Кто на них изображен?

— Тео Лермитт, искусствовед…

— Специалист по Юго-Восточной Азии, — сморщилась я. Тайна фотографий оказалась слишком пресной. Что-то подобное я и предполагала.

— Вы тоже в курсе? — Он несказанно удивился моей осведомленности.

— А зачем Олеву Киви понадобился этот искусствовед?

— Видите ли… Около года назад Олев Киви стал получать довольно странные письма угрожающего содержания.

— И Киви не обратился в полицию?..

— Полиции не всегда можно доверять. Есть очень деликатные дела…

— Для которых как раз и существуют частные детективы, — ввернула я.

— Именно.

— И что это было за дело?

— Мне бы не хотелось обсуждать с одним клиентом проблемы другого клиента.

— Но ведь Олев Киви мертв!

— Это ничего не меняет.

Я решила зайти с другого конца.

— Ваше поручение было связано с убийством жены Киви?

— Без комментариев.

— Или с его коллекцией бриллиантов?

— Без комментариев. Письма всегда отправлялись из одного и того же почтового отделения с периодичностью раз в три недели. Разгадка крылась в штемпеле, нужно было только хорошенько изучить его. А все остальное — дело техники.

— И каково было содержание писем?

— Без комментариев, — снова надулся Рейно.

— Ну, тогда скажите хотя бы, откуда они были посланы?

— С ближайшей к дому Тео Лермитта почты. Он — гражданин Швейцарии, но постоянно проживает в Лап-пенранте. Это в Финляндии.

Не так далеко от Эстонии. И совсем недалеко от Питера.

— Значит, вы его засняли за отправлением каких-то писем?

Он ничего не ответил, и я достала из сумки конверт с фотографиями. И вытащила снимок дружеской вечеринки с Филиппом Кодриным в углу.

— А это что за пати?

— Это уже Санкт-Петербург. Дни культуры Швейцарии в России. А прием по случаю открытия выставки из запасников швейцарских музеев.

— А как там оказался Тео Лермитт? Он же специалист по…

Рейно не дал мне договорить.

— Он прежде всего гражданин Швейцарии. А потом уже все остальное… Мы все должны быть гражданами своей страны.

От этой патетической мысли я сразу же почувствовала свинцовый привкус во рту. Эстонцы всегда отличались гипертрофированным патриотизмом, но сквалыга Рейно превзошел все мои ожидания.

— Может быть, вы и налоги исправно платите? — спросила я.

— Конечно. А вы — нет?

— А больше вы никого не знаете? На этом снимке? — я сразу же ушла от скользкой темы.

— Я думаю, что никто другой Киви не интересовал… Но давайте поговорим о ваших делах. Время уже пошло…

…Я вкратце описала Рейно все мои злоключения, вывалила ему на голову все мои подозрения и попросила установить местонахождение Тео Лермитта. И понаблюдать за ним. Очевидно, между Олевом и Тео существовали какие-то трения. Но мы никуда не продвинемся, если Рейно и дальше будет молчать, как партизан.

— Послушайте, Рейно! Мы никуда не продвинемся, если вы и дальше будете молчать, как партизан. Что было в письмах?

Рейно все еще колебался. И тогда я дала залп сразу из всех орудий.

— Мы подписали договор, не так ли?

— Да.

— Я теперь ваш клиент, не так ли?

— Да.

— Но меня обвиняют в убийстве. И в любой момент могут схватить. Я плачу вам деньги, чтобы этого не произошло. Тео Лермитт жил в одной гостинице с Киви. Он был там в ночь, когда произошло убийство. И съехал на следующий день. Разве вы не видите связи между этими событиями?

— Она слишком уж очевидна. Это меня и настораживает. Не думаю, что Тео Лермитт способен на убийство. Мой опыт подсказывает, что шантажисты редко становятся убийцами. Другое дело — жертвы шантажа. Как раз от них и можно ожидать всего, чего угодно… — Рейно понял, что сказал больше, чем следовало

И притих. Должно быть, новопреставившийся Олев Киви погрозил ему пальцем с небес. Или из преисподней.

— Значит, Лермитт шантажировал Киви? — продолжала заколачивать гвозди я.

И Рейно не выдержал. Он достал еще одну (такую же строгую) папку, раскрыл ее и протянул мне лист бумаги. Разнокалиберные буквы, по-детски вырезанные из газет, выстраивались в крошечный текст на английском. Но я так и не смогла прочесть его.

— Что здесь написано, Рейно?

Рейно вздохнул и с выражением зачитал:

— «ВЕРНИТЕ УКРАДЕННОЕ, ПОКА ОНО НЕ УБИЛО ВАС».

GIGA PRESTO

Я рассталась с Рейно за десять минут до встречи с Сергуней на «Василеостровской». В полной уверенности, что первым, кого я встречу по выходе из винной галереи «Каса Марэ», будет именно нанятый мною частный детектив.

Рейно был малосимпатичен мне, особенно после того, как заявил, что к транспортным расходам прибавятся расходы на питание (чеки он обещал приложить к отчету; и я молила бога, чтобы ел он в демократичных столовых, а не в навороченных ресторанах). Кроме этого, в его бандитском договоре была статья «непредвиденные расходы». Что это означает, он так и не объяснил мне, намереваясь, очевидно, содрать денег по максимуму.

С такой лохушки, как я.

Но, черт возьми, я уже не была лохушкой! Сидя с бутылкой пива у ларька «АУДИО-ВИДЕО», я вполне здраво рассуждала о Тео Лермитте и об Олеве Киви.

Знали ли они друг друга?

Или были незнакомы? Такой вариант не исключен — не обязательно знать человека, чтобы шантажировать его. Но как шантажист Тео Лермитт явно не преуспел. Отправлять угрозы из почтового отделения по соседству с домом и не позаботиться о прикрытии — даже я не поступила бы так опрометчиво! И что значит «ВЕРНИТЕ УКРАДЕННОЕ, ПОКА ОНО НЕ УБИЛО ВАС».

Распустивший язык Рейно поведал мне, что письма начали приходить в последний год. Каждые три недели Олев Киви получал черную метку, но сломался только два месяца назад. Тогда-то и появился Рейно. Но почему прославленный маэстро Олев Киви обратился к какому-то заштатному частному детективу из заштатного Мыйзакю-ла, где крадут только стираные подштанники с веревок, я понять не могла.

А когда аккуратно высказала свое недоумение самому Рейно, он оскорбился.

— Я работаю в Таллине, Варвара. И в крупных скандинавских городах. Это esiteks! [30] И teiseks [31] — его покойный батюшка и мой покойный батюшка служили вместе на железной дороге…

Теперь мне все стало понятно: совместный перевод стрелок у железнодорожной станции Мыйзакюла — убийственный аргумент. И потом, эстонцы всегда цепляются Друг за друга, как малые дети, и из всех возможных вариантов предпочитают варианты с соотечественниками.

Выяснив это, я сразу же успокоилась.

И только одно обстоятельство не давало мне свободно дышать: что именно украл и чего именно боялся Олев Киви?

Но об этом мог поведать только один человек — Тео Лермитт. И мне ничего не остается, кроме как пустить ищейку Рейно по его следу. Хотя и без ищейки дело ясное: наверняка это связано с камешками, которые с таким увлечением собирал виолончелист. Но почему камешки должны убить его? Или это иносказание — и Киви убьет человек, пришедший за камешками?..

Я едва не подавилась теплым пивом.

Нож.

Нож, который перешел мне по наследству от развороченной груди Олева Киви.

Нож как ничто другое связан и с камнями, и с убийством: камень заключен в нем самом, он сам и является убийцей… Может быть, именно Нож имел в виду Тео Лермитт, посылая свои подметные послания? Но это означает лишь одно: Нож какое-то время был собственностью Олева.

А в это мне верилось с трудом.

Зачем убивать человека из-за Ножа и после всего этого безобразия оставлять Нож в теле?…

Я так запуталась в своих жалких умозаключениях, что Сергуня Синенко, возникший на ступеньках метро, показался мне архангелом Гавриилом из затертого сюжета о Благовещении.

— Давно ждешь? — Сергуня, вопреки обыкновению, даже не чмокнул меня в щеку. Это был дурной знак, и я насторожилась.

И с удивлением обнаружила, что Сергуня опоздал на целых сорок минут. Позволять проделывать такое, да еще с человеком, о котором собираешься писать книгу, — это знаете ли…

— Ты опоздал… Как редакционное задание? Сергуня поднял на меня глаза, и я зажмурилась от нестерпимого света, который они излучали.

— Ты не представляешь, — сдавленным шепотом произнес он. — Участвовал в задержании маньяка.

— Ну да!

— Самого настоящего… Тринадцать трупов за четыре месяца. Все жертвы были в ангорских кофточках. Некрофил крутейший, но при этом читал лекции по культурологии в каком-то вузе.

Я сникла. Наш с Сергуней роман, замешенный на крови Стаса и Олева Киви, сдулся как никчемный воздушный шарик. Я больше не интересовала Сергуню и не вызывала приливов застоявшейся спермы к головке его пениса. Еще бы, что значат два жалких трупа по сравнению с тринадцатью, да еще облаченными в ангорские кофточки!

— Я разговаривал с ним, — выдохнул Сергуня и неловко прикрыл рюкзаком пах. — Его зовут Роман Попов. Умница, энциклопедист, свободно шпарит на латыни, цитировал Плавта и итальяшек. «Due cose belle ha il mondo: Amore e Morte!»

— Чего-чего?

— В мире прекрасны два явления: любовь и смерть.

— Это он так сказал?

— Ну!!! — Сергуня закатил глаза и принялся шарить глазами по площади, прилегающей к метро.

— Что еще он говорил?

Жалкий предатель, клятвопреступник и ветреник раздулся, как жаба семейства Голиаф, и торжественно произнес:

— «Killing is no murder!»

— А это что такое?

— Умерщвление не есть убийство. Крыть было нечем, но я все-таки попыталась выправить ситуацию.

— Ты даже не спрашиваешь, как там Идисюда…

— А что с ним сделается? — беспечно отмахнулся Сергуня. — На его лекции просто ломились…

— На чьи?

— Да на Романа Попова! Из других институтов прибегали. А он лекцию отчитает, ножичек наточит — и шасть в кусты, добычу высматривать. Потрясающий тип. Боже что за человек!!!

— Ты знаешь, что может случиться с Идисюда, если ты будешь пропадать сутками? — Я попыталась вернуть ополоумевшего Сергуню к действительности и с чувством продекламировала:

Вконец отощавший кот

Одну ячменную кашу ест…

А еще и любовь! —

Это Басе. Великий японский поэт.

— Вот! Именно! — Сергуня посмотрел на меня влажными от слез глазами. — Великий! О! Он великий человек. И любил их всех! Все тринадцать жертв! Он рыдал, когда о них рассказывал. «Virginity is a Luxury» — «девственность — роскошь»… А ты мне каким-то Басе мозги паришь…

Последнее утверждение маньяка Романа Попова в вольном пересказе маньяка Сергуни Синенко сразило меня наповал. Так же как и осознание того, что Сергуню я прохлопала. И не могу теперь надеяться на его помощь. Остается только удивляться, что он приехал на встречу ко мне, а не разбил палатку у сизо, где наверняка содержится сейчас его обожаемый насильник-некрофил.

— Он пообещал мне материал на книгу, — Сергуня был близок к обмороку. — Сказал, что я вполне могу стать его летописцем. И даже подарил мне свою брошюрку. Вот, посмотри…

Трясущимися руками Сергуня расстегнул рюкзак и извлек из него сомнительного качества двадцатистраничную книженцию с плохо пропечатанным заголовком:

«Вавилонская блудница: трактовки светские и религиозные».

Я почувствовала себя раздетой, но стоило мне только потянуться за этим фундаментальным трудом, как Сергуня отпрыгнул от меня, как от сколопендры.

— Только в моих руках! — заверещал он. — Это же раритет. Соображать надо!

Соблюдая все правила предосторожности, я склонилась над брошюркой и прочла на ее первой странице:

«МОЕМУ НОВОМУ ДРУГУ СЕРГЕЮ СИНЕНКО С ПОЖЕЛАНИЕМ ОТВАГИ И ВДОХНОВЕНИЯ. РОМАН ПОПОВ».

— Видишь! Назвал меня своим другом… А еще сказал, что наша с ним книга заткнет за пояс Ницше и Фрейда. Что Достоевского можно будет сдать в архив… А еще…

Сергуня вырвал у меня из рук недопитую бутылку пива и сделал несколько судорожных глотков.

— А еще он подарил мне свою фотографию!

— Что ты говоришь!

— Вот, смотри…

Из брошюрки был тотчас же извлечен кодаковский снимок, запечатлевший тщедушное существо с огромным лбом, огромными очками на переносице и едва заметными сизоватыми губами. Как с такими физическими данными можно было отправить на тот свет тринадцать ангорских кофточек, осталось для меня загадкой.

— Красавец, правда? — Вконец ополоумевший репортер любовно погладил фотографию.

— И какие порочные губы! — поддакнула я.

— Ты тоже заметила? — как ребенок, обрадовался Сергуня. — Да это просто скопище пороков. Идеальная модель для Сатаны… Так ее и назову: «Сатана: ненаписанные хроники».

— Кого?

— Да книгу!..

Он перевернул фотографию с какой-то короткой подписью на обороте, и я… Я вдруг вспомнила еще об одной фотографии, которая до сих пор валялась у меня в сумке. Снимок Аллы Кодриной — «Алла. Кронштадт. Мартовские тени». Странно, что до сих пор у меня не доходили руки до этой фотографии. Не мешало бы ею заняться… В самое ближайшее время. А пока…

— Мы идем в галерею вин? — спросила я у Сергуни. — Уже пять минут восьмого. А начало в семь…

Сергуня сразу сник и потерял всякий интерес к действительности.

— Пойдем, конечно, — вяло процедил он. — Ненавижу я все эти светские мероприятия…

— Хотя бы ради меня… — Это был не самый удачный аргумент. Вот если бы Сергуню попросил о том же самом маньяк-культуролог Роман Попов…

— Ладно. Покатили… Вот только скажи мне, есть ли здесь поблизости туалет?..

* * *

Туалета на всем пути следования к винной галерее мы так и не нашли, Сергуня несколько раз порывался соскочить с темы, но я убедила его, что в «КАСА МАРЭ» наверняка найдется отхожее место. Только таким нехитрым способом мне удалось заманить его на Средний проспект, 70, корп.2.

«КАСА МАРЭ» поразила меня своим чрезмерным этнографическим великолепием. У дверей всех приглашенных ожидала парочка в постолах и национальной одежде. При этом парень в барашковой шапке придирчиво осмотрел наши пригласительные, а девица с вышитым петухами платком на голове сунула нам в зубы по куску слоеного пирога с брынзой.

— Плэчинте, — охотно пояснила она. — Молдова приветствует вас!

— А где здесь у вас сортир? — совсем некстати вылез Сергуня.

Девица пожала плечами и указала рукой в глубь галереи. Торжественная встреча со слоеными «плэчинте» оказалась смятой.

— Ты дурак, — шепнула я Сергуне. — Нужно уважать национальные чувства.

— Да ладно тебе. — Сергуня отделился от меня и скрылся в толпе жаждущих накачаться вином, коньяками и дармовой кормежкой.

Я осталась одна.

Но скучать мне вряд ли придется — я поняла это, как только взглянула на сброд с разнокалиберными рюмками, бокалами и фужерами в руках. Из-за Сергуниных восторгов по поводу Романа Попова мы опоздали больше чем на час, А за час простые русские журналисты, допущенные к прозрачному телу молдавских вин, успели нарезаться до безобразия. Со всех сторон меня окружали красные распаренные рожи, спутанные лохмы волос и потные подмышки. А в воздухе стоял нестройный гул и пахло самыми бесстыжими духами и мыслями.

Пока я пробиралась к батарее бутылок, возле которых орудовал штопором еще один деятель в барашковой шапке, меня успели облапать, облобызать и предложить выпить на брудершафт. Самым удивительным было то, что вела я себя, как какая-нибудь послушница разрушенного монастыря Св. Урсулы, — ойкала, взвизгивала и возмущалась.

Боженька вполне мог быть мной доволен. Но окончательно встать на путь исправления мне помешала огромная дубовая бочка, которую выкатили под нестройные вопли и такие же нестройные аплодисменты и улюлюканье.

— Коньяк! — объявила Барашковая Шапка. — «Буку-рия»!

Проклятые писаки ломанулись к бочке, как к чудотворной иконе, и едва не сбили меня с ног. Но в последний момент чья-то сильная рука выдернула меня прямо из середины стада. И та же рука отвела меня в безопасное место — за стойку.

— Спасибо, — проблеяла я и подняла глаза на своего спасителя.

Молдаванин. Типичный молдаванин.

Смоляные волосы, избитые сединой; висячие усы, нос горбинкой, глубоко посаженные темные глаза и губы цвета жженой пробки. Настоящий цыганский барон, за одну ночь заделывающий по двойне.

Цыганский барон склонился ко мне и беспардонно обнюхал мою физиономию.

— Вы не пьете, — едва сдерживая разочарование, сказал он.

— Еще не успела, — начала оправдываться я. — Только пришла.

— Вы журналистка?

Я перевела взгляд на репортерское кодло и обреченно вздохнула.

— Журналистка.

Молдаванин жаждал более исчерпывающей информации. И получил ее. В конце концов, не зря же Сергуня снабдил меня ксивой томной климактерички!

— Римма Карпухова. Газета «Петербургская Аномалия». Я и мой коллега приглашены.

— Пишете о светской жизни? — Для молдаванина он совсем неплохо строил предложения.

— Ну, если различные скандалы можно считать светской жизнью…

— Вы не похожи на журналистку.

Я открыла рот от удивления. По мнению Кайе, в прошлом большой любительницы немытых южных славян, молдаване всегда отличались некоторой безапелляционностью суждений. Но не до такой же степени!.. Или этот тип, как и всякий цыганский барон, не в меру прозорлив?

— Почему не похожа? У меня и удостоверение есть. Хотите, покажу?

— Удостоверение ничего не значит, — продолжал интриговать меня молдаванин. — Вы ведете себя не как журналистка.

— А как должна вести себя журналистка?

— Настоящая журналистка должна набрасываться на выпивку, как только почувствует ее запах. А вы здесь уже десять минут и так ни к чему и не прикоснулись.

— Вы за мной наблюдали…

— Я всегда наблюдаю за всем. Я — хозяин.

Черт возьми, значит, это и есть Аурэл Чорбу! Винодел, обитатель третьего номера гостиницы на Крестовском!

На вид Чорбу было не меньше сорока, а то и сорока пяти, и никогда в жизни я не видела такого вероломного лица. Этот, пожалуй, не задумываясь вырежет всех завсегдатаев придорожной корчмы, а их лошадей сведет на базар в какую-нибудь Чадыр-Лунгу!..

— Почему вы так на меня смотрите? — Чорбу неожиданно улыбнулся, и, в полном соответствии с моими представлениями о злодеях, в глубине его пасти сверкнул золотой зуб.

— Вы — Аурэл Чорбу, — сказала я.

— Верно. Я — Аурэл Чорбу.

— Я хотела взять у вас интервью, — тут же нашлась я. — Вы не будете возражать?

— Сейчас? — удивился он. — Даже не попробовав моих вин?

— Почему… Можно пить и разговаривать.

— Нет, нельзя. — Единственный золотой зуб Чорбу продолжал гипнотизировать меня. — Вина ревнивы, как женщины. Они не прощают, когда ими занимаются между делом.

Ценная мысль.

Сейчас мне придется выбрать, чем заняться — пить с Чорбу или задавать ему вопросы. Лучше, конечно, выпить, — тогда он уверится, что я и есть самая настоящая журналистка.

— Давайте начнем с вин, Аурэл.

— С каких?

— Все равно с каких…

— Так не пойдет, Римма… Я правильно запомнил ваше имя?

— Абсолютно, — кивнула я, больше всего опасаясь, что он потребует мое удостоверение.

— Для начала решите, чего вы хотите больше — сухих, полусухих, десертных, крепких? Может быть, коньяк?

Больше всего мне хотелось сейчас жахнуть водки, но намекать на белоголовое пойло в галерее вин я посчитала неприличным.

— А красное сухое у вас есть?

Аурэл Чорбу покровительственно ухмыльнулся и подбросил в руках невесть откуда взявшуюся темную бутылку.

— Удивительное совпадение. Мне тоже нравятся красные вина… Прошу! «Рошуде Пуркарь», лучшее, что у меня есть.

С проворством заправского бармена он вытащил пробку, разлил вино в хрустальные рюмки и протянул одну из них мне.

— Ничуть не уступает французскому бордо. Видите, как играет?

Я подняла рюмку: вино, действительно, было удивительного темно-рубинового цвета с едва заметным оттенком граната.

— Ну, как? — спросил у меня Чорбу, когда я пригубила так похожий на бордо «Рошу де Пуркарь». — Определите букет?

— Фиалка, — прикрыв глаза, сказала я.

— Правильно, фиалка… И чуть-чуть сафьяна. Он придает бархатистость… У вас задатки дегустатора. А теперь еще одно…

Он быстро поменял рюмки и представил мне новое вино:

— «Негру де Пуркарь»!

«Негру де Пуркарь» оказался сводным братом «Рощу де Пуркарь», но вместо фиалки отдавал черной смородиной. Я вылакала все до капли и мило улыбнулась отцу основателю «Каса Марэ».

Потом были «Виорика» и «Пино» в рейнвейных рюмках; «Романешты» и «Мерло» в лафитных рюмках; «Трандафирул Молдовей» в мадерных рюмках, разливанное море хереса и кагора — и все тот же чертов коньяк «Букурия» на десерт.

И над всем этим великолепием ароматов и послевкусии возвышался хитрый золотозубый дьявол Аурэл Чорбу. Теперь он уже не казался мне цыганом-конокрадом, скорее наоборот — утонченным философом, покровителем лозы, духом коньячной бочки… Глаза его отливали янтарным «Штефан Водэ», лоб искрился соломенным «Флоарэ», а в уголках губ играл рубиновый «Чумай».

За каких-нибудь вшивых полтора часа я нахрюкалась до такой степени, что пришла в себя только в директорском кабинете, на директорском диване, под директорскими руками, осторожно пытающимися лишить меня футболки.

И повела себя как последняя растреклятая девственница: вырвала край футболки из смуглых молдавских пальцев, свела ноги и двинула Аурэла Чорбу коленом в плоский и абсолютно непробиваемый живот.

Он не обиделся.

Напротив, рассмеялся, запрокинув массивную голову, и покровительственно потрепал меня по щеке.

— Ай, молодец! Честная девушка, хотя и плохая журналистка…

Кем-кем, а честной девушкой мне еще быть не приходилось. И от этой немудреной похвалы все выпитые вина наперегонки бросились мне в голову.

— Это почему же?

— Настоящая журналистка никогда не упустит случая переспать с влиятельным человеком…

— А вы влиятельный человек?

— Должны знать, раз собирались брать у меня интервью. Так как, будете брать?

Двусмысленность последней фразы развеселила меня, и я тоже позволила себе улыбнуться.

— Не буду.

— Почему? — он даже не удивился.

— Передумала.

— И правильно. С вами мы будем пить вино и разговаривать о более приятных вещах.

— Это о каких же?

Аурэл Чорбу прошелся по кабинету, Вытащил из шкафа поднос с фруктами и еще одной (о, боже!) бутылкой вина.

— О вас. Обо мне. О вашем городе. О моих виноградниках…

Наблюдая за тем, как Аурэл Чорбу разрезает фигурным ножиком яблоко, и борясь с остатками мягкого винного хмеля, я принялась размышлять над тем, почему из всего журналистского вертепа молдаванин избрал для приставаний именно меня.

Никаких поводов я ему не давала, за руки не хватала и в штаны не прыгала. Или все дело в неизбывном клейме дамы полусвета?..

Нет, черт возьми!

Если бы он принял меня за потаскуху, он вел бы себя совсем иначе. Но он не хотел тупо взять меня, он хотел мне понравиться! Осторожно, шаг за шагом понравиться. Это было что-то новенькое в моих отношениях с мужчинами. Но тогда зачем он залез мне под футболку?

— Зачем вы залезли ко мне под футболку? — спросила я.

— А разве вам никогда не залезали под футболку? — удивился он.

— Но зачем это сделали вы?

— Скушайте яблочко, — Чорбу протянул мне половинку восхитительно упругого «джонатана». — Молдавское…

— Вы не ответили. — Я вонзила зубы в мякоть и укоризненно посмотрела на него.

— Я просто любовался вами. Только и всего. Хотел посмотреть, как спит ваша кожа.

Это было поэтично. Как раз в духе японского поэта Басе, о существовании которого я узнала накануне.

— Я сразу вас заметил. Еще когда вы вошли с этим своим коллегой, — продолжал вовсю откровенничать Чорбу. — И подумал: какая симпатичная девушка. Жаль, что журналистка.

— Ничего не поделаешь.

— А потом, когда вы так легко отличили фиалку от черной смородины… И обнаружили запах полевых цветов в «Извораше»… Может быть, поедем куда-нибудь?

— Куда? — Несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, я вдруг поймала себя на мысли, что мечтаю о жженой пробке его губ.

— На Крестовский. Я там всегда останавливаюсь. Маленькая гостиница, все очень респектабельно…

Очарование Аурэла Чорбу растаяло, как звуки вальса «Дунайские волны». Хороша же я буду; если вернусь на Крестовский, в ту самую мышеловку, из которой едва выскочила. А уже знакомым охранникам останется только завести мне руки за спину и сдать гиене из ФСБ Лемешонку, как довольно остроумно заметила Монтесума…

— Гостиница на Крестовском? — Я с хрустом доела яблоко и прополоскала рот коллекционной «Изабеллой». — Не та ли гостиница, в которой недавно укокошили известного виолончелиста?

— Та самая, — с готовностью подтвердил Чорбу. — А вы откуда знаете?

— Там не так много гостиниц. И потом, я ведь журналистка. А журналистам хорошо известен этот прискорбный инцидент.

— Да какая разница! Мы же не понятыми туда поедем. Вы будете моей гостьей..

Гостьей я уже была и хорошо помнила, чем это кончилось.

— В другой раз.

— Другого раза не будет. Через три дня я уезжаю к себе в Кишинев.

— А что там вообще произошло, в гостинице? — Я самым топорным образом подталкивала Аурэла Чорбу к нужной теме.

— Я не вдавался в подробности. Хотя они довольно пикантные. Его убила женщина.

— Да, я читала об этом.

— Должно быть, из-за неразделенной любви, — добавил молдаванин, слегка шевеля меланхоличными усами. — Все преступления в мире совершаются женщинами и только из-за неразделенной любви. В меня самого стреляли три раза.

— Что вы говорите! — изумилась я. — И кто?

— Женщины, на которых я не женился. Они очень переживали.

— Но в конечном счете…

— В конечном счете я пользуюсь услугами проституток. Хоть эти не требуют обручального кольца на палец. — Как и всякий большой поэт, Аурэл Чорбу был предельно циничен. — Десять лет я общаюсь только с блудницами. Но сегодня… Вы такая невинная…

Я едва не рухнула с дивана, Пошеруди рогами, бедняжка Аурэл, тоже, нашел Орлеанскую девственницу!..

— Ну так как? — подстегнул меня Чорбу. — Поедем на Крестовский?

— Я перестану быть невинной, если соглашусь поехать с вами сегодня, после двух часов знакомства, — резонно заметила я.

— А после, например, трех? Или пяти? — Он стремительно повышал ставки.

— Ненавижу гостиницы VIP-класса. Ненавижу охранников…

— Ну, положим, охранники у нас тише воды ниже травы — после того, как произошел тот самый, как вы говорите, «прискорбный инцидент», их всех заменили… Да и зайдем-то мы не через центральный ход… Никто не увидит.

— Не через центральный? Никто не увидит?! — изумление мое было неподдельным. — Разве такое возможно?

— Ну, конечно…

Я затолкала в глотку очередную порцию «Изабеллы» и глубоко задумалась. Аурэл Чорбу, сам того не подозревая, открывал передо мной невиданную перспективу: вернуться на место преступления и еще раз посмотреть на все — теперь уже другими глазами. Но…

Как на все это посмотрит он сам: малознакомая подвыпившая телка с радостью прыгает к нему в кровать… Я ущипнула себя за подбородок: ты ли это, Варвара Андреевна Сулейменова? Ты ли это, девочка по вызову? Ты ли это, сексуальная доппаечница?..

Аурэл Чорбу, видя мои колебания, приблизил улыбающиеся усы:

— Вам ничего не угрожает, Римма. Я старый, мудрый, уставший от жизни человек…

О, сколько неподдельной грусти было в его голосе! Невинная, малоопытная крошка сразу бы поверила в искренность его лживых слов. И я сделала вид, что поверила, — в полном соответствии с новым для меня образом целки-невидимки.

— Хорошо…

По телу молдаванина пробежала легкая дрожь. Он взял мою (совсем не сопротивляющуюся!) руку и приложил к лицу. И сразу же ладонь закололи жесткий подшерсток щетины и мягкий войлок усов.

— Вы дарите мне лучшие минуты в этом городе!…

Я вздохнула: а что уж говорить обо мне самой?..

…Спустя несколько минут мы уже выходили из кабинета. Аурэл отправился в торговый зал — разгребать последствия вечеринки, я же — изгонять из организма излишки коллекционных вин.

И у ватерклозета нос к носу столкнулась с Сергуней. Он вышел оттуда с легкой улыбкой на лице и с брошюркой Романа Попова под мышкой.

— А ты все гуся дергаешь. — Я укоризненно посмотрела на синенковский пах. — Не злоупотребляй мастурбацией, Сергуня… От этого ладони шерстью покрываются.

— Много ты понимаешь, — огрызнулся он. — Думаешь, если завалила каких-то несчастных двух хануриков, то все тебе позволено? Есть и покруче тебя. И ничего, не выпячиваются. И не поучают…

— Прости. — Ссора с Сергуней не входила в мои планы. — Прости.

— Да ладно… — Он тоже пошел на попятный и с надеждой спросил:

— У тебя планы на сегодня?

— В общем, планы.

— Когда вернешься?

«Лучше б — никогда», — сквозило в его отрешенном, очарованном маньяком-некрофилом взгляде. Да, черт возьми, битву за криминального репортера Сергея Си-ненко я проиграла окончательно!

— Не знаю…

— Если меня не будет, — покорми Идисюда. И песочек ему поменяй, хорошо?

Хоть от дома не отказывает — и то радость. Я перевела дух и кротким голосом домохозяйки произнесла:

— Конечно… Я вот о чем подумала, Сергуня… Может быть, мы начнем? С завтрашнего дня…

— Что — начнем? — не на шутку перепугался он.

— Книгу писать. Я созрела и готова поведать тебе некоторые подробности из жизни женщины, убившей дву… Договорить я не успела.

— Знаешь… Только не обижайся, пожалуйста, — Сергуня виновато улыбнулся. — Ты молодец… Хладнокровная. Бесстрашная. И история у тебя замечательная… Но на книгу она не потянет. Извини. Так, статейка… И на подвал не наберется. А статейки меня уже не интересуют. Профессионально вырос. Вот так.

— Понятно, — я щелкнула кончиками пальцев по брошюре, торчащей из Сергуниной подмышки. — Вавилонская блудница.

— Без обид?

— Конечно. Но…

— Но ты все равно можешь пожить у меня… Ты мне не мешаешь…

Я благодарно ткнулась в его щеку — холодную и равнодушную, как засиженный голубями памятник Сергею Мироновичу Кирову.

Отныне рассчитывать на связи Сергуни не приходится. И откуда ты только взялся, культуролог Роман Попов?..

…Когда я появилась в галерее, стройные ряды винных бутылок уже одержали победу над шайкой журналистов. Полную и окончательную. Платки с петухами, нанятые предусмотрительным Аурэлом Чорбу, приводили в порядок поле боя: выносили битые черепки, складывали в пакеты ошметки мамалыги и плэчинте, подтирали блевотину и разлившееся вино. А Барашковые Шапки складировали у выхода особенно отличившиеся в битве журналистские тела.

Я подошла к Аурэлу и философски произнесла:

— Придется делать еще один ремонт.

— После русских всегда приходится делать еще один ремонт, — так же философски ответил мне Чорбу. — А все почему?

— Почему?

— Потому что вы относитесь к жизни, как к водке: обжечь нутро и поскорее забыться. А к жизни нужно относиться, как к вину: сделать маленький глоток и почувствовать послевкусие. Послевкусие — вот что важно.

* * *

Мы добирались до Крестовского больше часа. И все из-за проклятого удивительного вина, которым был забит микроавтобус Аурэла Чорбу. Бутылки были везде — на сиденьях и под сиденьями, в плетеных корзинах и льняных полотенцах; в яблоках, в давленой черешне, в подсохших лепестках цветов.

— Вино не терпит одиночества, — поучал меня Аурэл Чорбу, перебирая лепестки в жестких пальцах. — Так же, как и мужчина. И обожает поклонение. Так же, как и женщина.

Теперь я была более осмотрительна: дегустировала еще неизвестные мне сорта наперсточными дозами и старалась сохранять ясную голову. Тем более что молдаванин обращался именно к моей голове. На все остальные части тела ему было ровным счетом наплевать.

Это потрясающее ощущение — чувствовать себя чуть более хмельной, чем на самом деле. И чуть более умной. Может быть, именно это и есть настоящая жизнь, к которой нужно относиться, как к послевкусию?..

У въезда на Крестовский Чорбу остановил свой микроавтобус, достал еще одну бутылку вина и позвал меня наружу:

— Идите сюда, Римма.

Я повиновалась.

Молдаванин подвел меня к старой липе — почти отцветшей, но еще сохраняющей тонкий приторный аромат — и снова откупорил бутылку.

— А бокалы? — удивилась я.

— Подставляйте ладони, — подмигнул мне Чорбу. — Только сожмите их крепче.

Я сложила ладони лодочкой, и он осторожно налил в них вино. А потом припал губами к этой импровизированной чаше. И быстро добрался до дна.

— А теперь? — спросила я, холодея от предчувствий.

— А теперь — вы.

Я перехватила бутылку пальцами, подсушенными неторопливым молдавским ртом, и опрокинула ее в живой Ковшик ладоней Аурэла.

— Можно?

— Пейте, — позволил мне Чорбу.

Вот что было гвоздем вечера — вино из рук мужчины! Самая натуральная сцена соблазнения, как же я раньше этого не поняла?! Но думать об этом не хотелось — во всяком случае, до тех пор, пока не закончилось вино.

— Ну, как? — спросил у меня он.

— Потрясающе.

— Определите букет? Я задумалась.

— Немного базилика — но это вино, не вы…

— А я?

— Металл… Чуть-чуть дерева… Нет, пожалуй, только металл. Но не обычный… Очень старый… — Слова выскакивали из моего горла без всякой посторонней помощи.

— Потрясающе! — Аурэл Чорбу коснулся большим, сладким от вина пальцем моего подбородка. — Как называется ваша газета?

— «Петербургская Аномалия», — с трудом вспомнила я.

— Похоже. У вас аномальный нюх. Такой нюх воспитывается десятилетиями. Или дается от бога. Вы не молдаванка?

— Нет.

— Может быть, румынка?

— Нет.

— И даже не француженка? Не итальянка из Пьемон-та? И не имеете никакого отношения к винограду?

— Никакого.

— Тогда я ничего не понимаю… Идемте. Мы вернулись к автобусу, Аурэл забросил в рот горсть черешни, повернул ключ зажигания и посмотрел на меня.

— А хотите знать, что почувствовал я?

Нет. Только не это. Если позволить молдаванину исследовать меня и дальше, то он наверняка наткнется на два трупа у береговой линии моей отчаявшейся душонки. Два трупа, которые, возможно, сам и подложил…

Нет. Вить из себя веревки я не позволю. Нет.

— Да, — потупив глаза, сказала я. — Я хочу знать, что почувствовали вы.

— Чужую кожу. Не вашу. Чужую кровь. Не вашу. И Meталл. Он тоже не ваш. И тоже необычный. И тоже очень старый…

От сладкого и какого-то невесомого испуга я щелкнула зубами и потянулась за черешней.

— Что скажете? — доморощенный молдавский поэт подмигнул мне и погладил усы.

— Даже не знаю. Это хорошо или плохо?

— Это замечательно. Вы не похожи на других женщин.

— На блудниц? — на всякий случай уточнила я. Аурэл Чорбу рассмеялся, и его фикса сверкнула в темноте, как прожектор.

— Поехали…

…Он заглушил двигатель в сотне метров от гостиницы, неподалеку от кустов жимолости, за которыми совсем недавно поджидал клиентов шофер Гена, так слу-л чайно сосватавший мне коллекционера Дементия.

— Идемте, Римма. Обещаю вам романтический взлом гостиницы. А потом мы отметим это событие коньяком «Дойна». Двадцать пять лет выдержки, исключительный ванильный букет.

— А как же камеры слежения по периметру? — спросила я.

— А вы откуда знаете о камерах слежения? Действительно, откуда я, рядовой газетный мусорщик, приставленный к псевдосветской помойке, могу знать об особенностях периметра VIP-гостиницы на Крестовском?

— Мой коллега… С которым мы пришли в вашу галерею… — быстренько выкрутилась я. — Он как раз занимается этим делом. Он мне все и рассказал.

— Он ваш любовник?

— Нет. Он любовник всех самых громких преступлений в этом городе, — выложила я всю убийственную правду-матку о Сергуне. — Ни на что другое у него не хватает времени.

— Понятно.

— А убийцу виолончелиста так и не нашли?

— Надеюсь, что не найдут, — с искренним сочувствием произнес Чорбу. — Женщину должен наказывать бог. Или дьявол. Женщина выше человеческого суда. Так же, как и вино.

Выслушав эту сомнительную с правовой точки зрения тираду винодела, я подумала о Монтесуме: Аурэл Чорбу — вот кто нашел бы общий язык с идейной мужененавистницей! Да еще смочил бы этот язык коньяком «Дойна» двадцатипятилетней выдержки.

Чорбу подтолкнул меня к кустам жимолости, а после этого влез в них и сам. Некоторое время мы простояли в опасной близости друг от друга. Я даже приготовилась к поползновениям лукавых молдавских усов, но ничего подобного не произошло.

— Теперь-то что? — спросила я.

— А вот что.

Он нагнулся и, подсвечивая себе спичками, зашарил руками по траве.

— Здесь проходит кабель, — принялся объяснять он. — Нагнитесь и сами увидите.

Я присела рядом с Чорбу и заглянула в маленькую металлическую коробку, удачно замаскированную дерном. В коробке находился какой-то цилиндр с двумя довольно внушительного вида близко стоящими штырями. На штыри были наброшены тоненькие провода.

— Электрическая цепь, — пояснил мне Чорбу. — Понимаете что-нибудь в электрических цепях?

— Ни уха ни рыла, — честно созналась я.

— Я тоже. Но это неважно. А теперь смотрите. Он вытащил из кармана довольно длинную деревянную зубочистку, плашмя завел ее над обоими концами проводов, легонько приподнял их и освободил от штырей. А потом поджег еще одну спичку, положил ее прямо под зубочисткой — и закрыл электронный тайничок.

— А теперь бежим, — блестя влажными глазами, шепнул мне сорокапятилетний мальчишка.

— Куда?..

Но Чорбу не дал мне договорить. Мы перемахнули невысокий, по-европейски застенчивый заборчик, пробежали по слабо освещенным плитам двора и уткнулись в заднюю дверь гостиницы.

— Объясняйте, — переводя дыхание, потребовала я.

— Зубочистка горит ровно тринадцать секунд. Потом провода падают на штыри, становятся на место, цепь замыкается, и камера снова начинает работать. Но тринадцать секунд у нас всегда есть.

— Просто находка для домушников. — «И для убийц со стороны», — мысленно добавила я. — Кто вам открыл эту механику?

— Электрику, — поправил Чорбу, берясь за ручку двери. — Одна старая поклонница Ильи Слепцова. Актера. Знаете такого?

— Впервые слышу, — не моргнув глазом, соврала я.

— Странно… Все женщины должны знать Илью Слепцова… Но тем не менее он тоже живет в этой гостинице.

— А вы тоже поили ее вином из рук? — с неожиданной ревностью спросила я Чорбу. — Эту поклонницу?

— Нет. Только коньяком и только из рюмок. Мы просто как-то выпивали вместе — Илья, немец Гюнтер, еще какой-то иностранец и секретарь покойного виолончелиста. Тогда-то воздыхательница Ильи и показала нам, как влюбленная женщина может обвести вокруг пальца любую технику. Обожаю влюбленных женщин… — Чорбу со значением посмотрел на меня. — А вы, случайно, не влюблены?

— Нет. — Голос мой прозвучал довольно тускло.

— Жаль. Женщина всегда должна быть влюблена….

…Мы прошли через кухню, в которой не было никого, кроме спящей груды салата в миске, и вышли в пустой бар.

Пустой — так мне показалось сначала.

Но, присмотревшись, я обнаружила гнусного, пакостного, мерзостного, плохо говорящего по-русски Калью Куллемяэ!

При виде этого совсем не забытого песочного человека из приснопамятной Эстонской Республики у меня подкосились ноги. Вот кого я напрочь выкинула из головы — пресс-секретаря покойного маэстро! Но что он делает здесь до сих пор? Наверняка тело Олева Киви уже перевезено на историческую родину.

А Чорбу уже волок меня к столику с Калью, будь он трижды неладен.

— Тэрэ-тэрэ, — заплетающимся языком поздоровался секретарь в отставке и скользнул по мне равнодушным взглядом.

Еще бы! За последние несколько дней я кардинально изменила внешность и даже перетрясла внутренности. А Калью видел меня совсем недолго, чтобы теперь узнать.

— Водка? — укоризненно покачал головой Чорбу.

— Ваш коньяк, — возразил Калью и уставился на меня. — Это кто?

— Самая замечательная девушка этого города и этой ночи, — витиевато представил меня Чорбу.

Ну, конечно же, он не узнал меня! У меня были другая стрижка и другая одежда. И другое лицо, и другие глаза, совсем по-другому смотрящие на мир.

— Когда уезжаешь? — поинтересовался молдаванин.

— Еще не знаю… Дня через четыре. Выпьете со мной?

Чорбу отрицательно покачал головой и, подхватив меня под руку, направился к выходу из бара.

— Кто это? — шепотом спросила я.

— Пресс-секретарь покойного виолончелиста, — пояснил Чорбу.

— А почему он до сих пор здесь?

— Понятия не имею. Спросите его сами, если хотите. Последние несколько дней он вообще не вылезает из бара, бедолага. Я его двумя канистрами коньяка снабдил, но здесь и коньяк не поможет… Впечатлительный парнишка.

Я обернулась на «впечатлительного парнишку». Он, сгорбившись, сидел за столом в позе мальчика, вынимаюшего занозу. Фотографическое изображение этого злосчастного мальчика висело в таллинском полицейском департаменте и было не лишено аллегорического смысла. Мальчиком выступала свободная от пороков Эстония, а занозой, от которой необходимо избавиться, — все мы, антисоциальные элементы.

И, сама не зная почему, я впервые посочувствовала Калью и его покатым женственным плечам. Кто знает, может быть, он был тайно влюблен в своего патрона и теперь искренне страдал.

Так, размышляя о прихотливости человеческих отношений, я поднялась в номер Аурэла Чорбу. И даже задержалась на пороге, чтобы ощутить торжественность момента. За годы, проведенные на Крюках Любви всех форм и расцветок, я впервые входила в гостиничный номер не как какая-нибудь «изенбровая бикса» [32].

А как «самая замечательная девушка этого города и этой ночи».

Но дальше этого витиеватого, подванивающего кишиневской давленой черешней титула дело не пошло. Аурэл Чорбу и не думал ко мне приставать. Настолько откровенно не думал, что досадный эпизод с футболкой в его кабинете терял всякий смысл.

Тогда зачем он пригласил меня сюда? Да еще провел в гостиницу таким странным способом? Да еще напоил двадцатипятилетней старушкой «Дойной»? А теперь смотрит на меня развеселыми коньячными глазами.

— Просто так, — неожиданно сказал Чорбу и сунул в рот чубук старенькой трубки. Я вздрогнула.

— Я позвал тебя просто так. Мне нравится на тебя смотреть.

— И все?

— И все. От вина и от женщины нельзя требовать больше того, что они могут дать.

— А откуда вы знаете, что я могу дать? — Мои профессиональные навыки были поставлены под сомнение и я немедленно взбунтовалась.

— Я вижу. Я уже говорил тебе: я всегда все вижу и всегда наблюдаю за всем. Я — хозяин…

И тут я с ужасом поняла, что снова набралась — второй раз за эту ночь. Но было уже поздно: мои руки обвили шею молдаванина, а губы ткнулись ему в усы. Усы были мокрыми от коньяка, а в их зарослях затерялись фиалка, базилик и черная смородина. И чуть-чуть граната. И чуть-чуть полыни…

— Так я и думал, — шепнул мне на ухо Чорбу, когда я наконец закончила терзать его усы. — Целоваться ты не умеешь.

От подобной клеветы я едва не задохнулась и еще крепче обхватила его за шею. И нащупала крошечную косичку, в которую были собраны его волосы. Его смоляные, избитые сединой волосы. Интересно, у японского поэта Басе была та же прическа?..

Но что бы ни думал по этому поводу давно умерший Басе, задорная косица смотрелась у сорокапятилетнего мужика явным атавизмом. Также, как и неухоженные усы. Так же, как и золотой зуб. Также, как и жилетка, прошитая конским волосом. Так же, как и пахнущие терпким потом подмышки. Уехать бы с ним, даже без обручального кольца на пальце, — и жить в кирпичном доме, рожать каждый год по двойне, доить коз, подвязывать лозу и давить какой-нибудь шардонне голыми пятками…

Шардонне.

Почему я вспомнила о шардонне?

Виноград сорта шардонне нравился Монтесуме-Чоколатль. Монтесума попала в затруднительное положение из-за меня. А я попала в затруднительное положение из-за убийцы Олева Киви. И совсем не факт, что этот убийца не сидит сейчас передо мной. Так почему я пялю на него глаза и ничего не могу с собой поделать?

Не мешало бы прислушаться к себе.

Но тело мое молчало. Да и тело Аурэла Чорбу наверняка помалкивало.

И все же, все же…

Траченный молью, горбоносый, заскорузлый молдавский крестьянин был совершенно ослепительным мужиком. Такой вполне мог заколоть виолончелиста и оставить Нож в груди: исключительно из любви к широким жестам. Исключительно…

— Да ты, я смотрю, засыпаешь, — как сквозь вату донесся до меня голос Чорбу. — Идем-ка в кроватку.

Он осторожно снял с меня ботинки и перенес на кровать. И я тотчас же закачалась на волнах выпитого за вечер вина. И дождь за окном… Или это Аурэл принимает душ, чтобы лечь рядом со мной и научить меня целоваться?.. Что ж, он не встретит никакого сопротивления с моей стороны. Зато как чудесно будет увидеть во сне его виноградники!.. А утром проснуться и…

Я подскочила как ужаленная: к моему величайшему изумлению, весь хмель куда-то пропал. Исчез. Выветрился сам собой. И все потому, что один раз я уже проснулась утром в этой гостинице. Этажом выше. И обнаружила бездыханный труп рядом с собой!..

Так стоит ли испытывать судьбу дважды?

Аурэла Чорбу в комнате не было. Что ж, тем лучше теперь я буду избавлена от тягостных объяснений.

Я подхватила ботинки, бросила прощальный взгляд на спиртное, которым был приправлен номер экзотичного молдаванина. И, осторожно прикрыв за собой дверь, оказалась в коридоре.

О том, что Аурэл Чорбу ринется за мной, я нисколько не беспокоилась.

Не ринется.

Он достаточно мудр, чтобы уважать чужой выбор.

Усевшись на мягкий, скрадывающий любой звук ковер, я зашнуровала ботинки и огляделась. Прямо позади меня оставался номер Чорбу. Если стоять к номеру спиной, то слева, в № 1, живет немец Гюнтер Кноблох. А справа — в № 4 — Калью Куллемяэ. И все они выпивали в одной компании с молдаванином и актером Ильей Слепцовым. Странная компания, ничего не скажешь. Что общего у Слепцова и Куллемяэ или у Гюнтера Кноблоха со всеми остальными? Представить бизнесмена-аккуратиста из Гамбурга, пожирающего коньяк крестьянина-забулды-ги из Молдавии, я была не в состоянии.

И потом — Тео Лермитт. Пятым в этой компании был Тео Лермитт, Чорбу так и сказал — «и еще какой-то иностранец». Но почему умница Аурэл никак не определил его? Да еще кисло улыбнулся, упоминая о нем. «Еще какой-то иностранец» — слишком расплывчатая формулировка. И слишком унизительная. Хотя всех остальных участников попойки он назвал — если не по имени, то хотя бы по профессии. А Тео Лермитга — нет. Хотя специальность гражданина Швейцарии, проживающего в финском городе Лаппенранта, должна была согреть душу поэта.

Должна была согреть — и не согрела.

О боже, мне никогда и ни в чем не разобраться!..

Я прошла до конца коридора, уставленного большими напольными вазами с цветами, и оказалась перед запасной лестницей. На то, чтобы изучить ее, мне хватило нескольких минут: внизу, на первом этаже, она упиралась в несколько комнатушек при кухне; здесь же имелся выход в бар.

А наверху, на третьем, сияла (теперь уже в гордом одиночестве) мелодраматическая звезда Илья Слепцов. Остальные соседи по этажу — Тео Лермитт и Олев Киви — уже оставили звезду.

Судя по всему, навсегда.

Подходить к двери номера Олева Киви, который мне пришлось покинуть при таких трагических обстоятельствах, я не стала. Да и ко всем остальным тоже. Потому что факт оставался фактом: войти в номер и выйти из номера Киви мог кто угодно из находившихся в гостинице.

Предаваясь этим невеселым рассуждениям, я спустилась вниз, на второй этаж, и возле первой в шеренге напольной вазы нос к носу столкнулась с Полиной Чарской.

Очевидно, Эта Сука вернулась с ночных съемок и была не в самом лучшем расположении духа. Но настроение у нее испортилось окончательно, как только она увидела меня.

На узнавание ушло несколько секунд. Ее горящие мрачным огнем глаза округлились, ноздри раздулись, а в спутанных от бессонницы волосах пробежал разряд. Я вдруг подумала о том, что стоит ей раскрыть рот, как из него тотчас же вылетит шаровая молния.

— Привет, — смиренным голосом произнесла Чарская. — По-прежнему не хотите оставить меня в покое?

Встреча с Чарской никак не входила в мои планы, и потому я ограничилась лишь неопределенной улыбкой. А потом мне пришла в голову мысль о просьбе Кайе, так жаждавшей заполучить автограф Этой Суки. После всего, что Кайе для меня сделала, глупо будет не воспользоваться случаем и не порадовать будущую роженицу…

— Я отниму у вас немного времени, — издалека начала я.

— Заходите.

— Все вопросы можно решить и в коридоре…

— Заходите.

Голос Чарской сорвался, рука впилась в мой локоть, и мы — пришпиленные друг к другу, как партнеры в бальном танце «ча-ча-ча», — ввалились в номер. Чарская повернула ключ в замке и спрятала его в задний карман джинсов. И с каким-то странным вожделением посмотрела на меня.

— Вас зовут Кайе.

Я сморщила переносицу: жонглирование именами не доведет меня до добра. Определенно. Но Чарской я представлялась именно как Кайе, и картонный меч моего совсем не идеального эстонского не на шутку напугал Эту Суку…

— Да. Прошлая встреча не совсем задалась… Автограф звезды — вот что главное! Вот что является сверхзадачей!

— Отчего же? Очень задалась… — Чарская приподняла одну бровь. — А как поживают ваши доверители, за которых вы так ратовали? Наследники Олева Киви?

— Спасибо. Хорошо…

Я все еще не понимала, куда она клонит. Но меня насторожило имя Олева: вернее, то, как произнесла его Чарская. Никакого страха, никакого отчаяния, никакой безысходности. Похоже, Олев Киви перестал пугать взбалмошную кинозвезду, и теперь она досадовала на себя:

«Как могло случиться, что я, Полинька Чарская, приняла за Сатану чучело, набитое требухой, газетными передовицами и нотными сборниками для начинающих?!»

— А видеопленка?.. Вы понимаете, о чем я говорю.

Опять история с кражей драгоценностей! Вот только Чарская ведет себя совсем иначе, чем в первый раз, когда мы зависли в строительной люльке над Питером. Или она все-таки достала пленку, или…

— У меня нет информации по этому поводу, — благоразумно открестилась от пленки я.

— Ах, нет информации!..

Чарская даже не смотрела на меня. Глаза ее судорожно обшарили номер и наконец остановились на керамической лампе в попсовом латиноамериканском стиле.

— Значит, никакой информации! Ты, … чухонская профурсетка!!! Зато у меня есть … информация. Да я с ней твоим … долбаным доверителям матки повыворачиваю!

Серьезность намерений Чарской подтвердила попсовая лампа, полетевшая мне в голову. Я увернулась, как обычно уворачивалась от слюнявых клиентских поцелуев, и лампа с оглушительным грохотом разбилась о стену.

— Я не понимаю, — пискнула я, схоронившись за ближайшим креслом. — Что происходит?

— Ах, ты … не понимаешь! Я тебе сейчас объясню, … сучье вымя!!!

После упоминания о вымени я еще добрых десять минут наслаждалась самыми изощренными матами в самых изощренных комбинациях и по осколкам пыталась определить, что же именно швыряет в меня Чарская. Кроме уже упомянутой лампы, в числе подручных средств оказались: телефон, две бутылки шампанского, застекленная репродукция картины Петрова-Водкина «Купание красного коня», инкрустированное перламутровыми вставками бра, ваза со свеженькими толстощекими розами, несколько бокалов, чашки, эксклюзивные авторские духи «Noa Noa» немца Отто Керна (ненавижу бундесовую парфюмерию)…

На этом запас бьющихся предметов был исчерпан, и Эта Сука перешла на предметы небьющиеся. Но после пары тяжелых рэперовских ботинок, кожаного саквояжа и сотового пыл Чарской несколько поугас. Да и в дверь осторожно постучали.

Должно быть, обслуживающий персонал забеспокоился, решила я — и мысленно вознесла хвалу богу гостинично-туристического бизнеса.

— У вас что-нибудь произошло, Полина Юрьевна? — раздался за дверью чей-то приглушенный вкрадчивый голос.

— Пошел на хрен отседова, … фраер крученый! Я вашу … гостиницу урою…

— Мы просто волновались, — не унимался голос.

— Все … волнуются! Одна я не волнуюсь!

— Если вам что-нибудь понадобится…

— Ничего мне не понадобится … мать! О, господи, отдохнуть не дадут творческому человеку!

На некоторое время в номере воцарилась тишина. Ободренная таким поворотом дел, я высунула голову из-за кресла. Полина Юрьевна Чарская стояла посередине номера, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

— Я, конечно, понимаю, что женщин и верблюдов нужно бить, — вполне миролюбиво произнесла я. — Но, может быть, просто поговорим для начала?

— Ваша чухонская гоп-компания полгода держала меня на крючке — без всяких объяснений. А теперь ты хочешь поговорить? Ну, хорошо… Поговорим.

Она грациозно обошла меня, подняла свой кожаный саквояж и достала оттуда плоский футляр довольно внушительных размеров. И бросила его мне.

— Узнаешь?

Я открыла футляр: в его бархатной подушке были утоплены колье, сережки и кольцо. Самые настоящие, ярко сверкающие бриллианты! Не тот ли это гарнитур, который Полина Чарская попыталась стянуть из сейфа Олева Киви?

Но тогда каким образом он попал к Этой Суке сейчас? И почему она обращается с таким великолепием столь непочтительно?

— Узнаешь? — еще раз со смаком повторила Полина. — Виолончельная отрыжка.

— Но как он… Как он оказался у вас?

— У меня? Нет, не у меня. У нашего художника по реквизиту. Этот подлец купил его в антикварной лавочке. Для сериала. Поздравь меня, в следующей серии я буду таскать все это на себе.

— В конце концов, ты этого хотела. Лучше бы я не произносила этих слов! Чарская снова начала озираться в поисках тяжелых предметов.

— Телевизор, — подсказала я машинально. — Разбивается со свистом, и у жертвы никаких шансов.

Мое замечание несколько отрезвило Чарскую. Она вздохнула, на несколько мгновений исчезла в спальне и вернулась оттуда с двумя (еще не разбитыми) бокалами и бутылкой бренди.

— Будешь?

Винные пары наперегонки бросились мне в голову, нашептывая: «Остановись, Варвара! На сегодня достаточно!»

— На сегодня достаточно.

— А я выпью. Обмою камешки.

Чарская небрежно бросила драгоценности в бокал, из-за чего бренди немедленно вышел из берегов, и лихо опрокинула в себя мутноватую жидкость.

— Ты, я смотрю, не рада…

— Не рада? — Чарская захохотала. — Да я просто счастлива! Особенно если учесть, что все это время я убивалась по подделке! По подделке! По подделке!!!

Мне показалось, что еще секунда — и сумасшедшая актриса забьется в падучей. Но ничего подобного не произошло. Она снова припала к бренди, который, судя по всему, довольно успешно гасил пожар ее ярости.

— Никакие это не бриллианты, — глухим, абсолютно мертвым голосом произнесла Чарская. — Самый обыкновенный горный хрусталь! О боже, горный хрусталь по сто тридцать баксов за кэгэ. Хорошо ограненный горный хрусталь и позолоченное серебро! Фальшивка!.. А я — дура! Хотела стибрить фальшивку и попалась на этом! А этот скот заснял на пленку, как я краду эту … бижутерию, указал мне на дверь да еще принялся шантажировать!

Только теперь до меня стал доходить смысл бессвязных речей Чарской: бриллианты покойной Аллы Кодриной, которые так приглянулись актрисе, что она решила похитить их, были никакими не бриллиантами! Но ведь этого просто быть не может! Обладатель известной в Европе коллекции драгоценностей Олев Киви вряд ли стал бы держать у себя в сейфе подделку. Да еще устраивать показательную порку мелкой воришке Полиньке!..

— Но с чего ты взяла, что это и есть те самые камешки? — спросила я.

Чарская оживилась. Очевидно, вопрос с лжебриллиантами занимал ее настолько сильно, что она просто жаждала обсудить его. Хоть с кем-нибудь.

— Да я изучила их вдоль и поперек! Еще тогда, в Вене! Она повернулась ко мне спиной, нагнула тонкую воробьиную шею и скомандовала:

— Футляр!

Я устроилась в кресле и взяла в руки футляр.

— Примерно семнадцать на восемь с половиной сантиметров. Верно?

— Вообще-то у меня нет линейки…

— Семнадцать на восемь с половиной, — упрямо повторила Чарская. — Темно-синяя кожа. На поверхности крышки — маленькая царапина в левом верхнем углу.

— Точно, — я коснулась царапины кончиками пальцев. — Есть.

— Открывай!

Я послушно открыла футляр и уставилась на пустые гнезда.

— Красный бархат. Опять же левый верхний угол… — она понизила голос и совсем уже шепотом попросила:

— Отогни. Там должны быть инициалы «О. R. К.»… Есть?

«Только бы не было», — взмолилась я про себя. Еще одно испытание носильными вещами и тяжелыми предметами обихода я не переживу!

Но инициалы были. Заматеревшие, наглые, распухшие от гордости инициалы.

«О. R. К.».

— Есть? — В гортанном клекоте воробышка Чарской послышалась мольба.

— Есть, — честно призналась я.

— Есть, — заорала Эта Сука. — Есть!.. Есть! Так я и знала!

Такой трассирующей очереди из малознакомых мне ругательств я еще не слышала, хотя перепробовала массу не самых положительных мужиков. Бандитская феня должна приветствовать этот дивный жаргон вставанием.

— Ну почему, почему не я его замочила?!

— Кого?

— Эту тварь. Олева Киви! А еще распинался, потрясал памятью о жене! «Подарок на свадьбу, подарок на свадьбу!» Дешевка! Бычара доеный! Дятел! Рогомет!

— Слушай, где ты таких слов понахваталась?

Чарская осеклась.

— Почитай с мое всяких малобюджетных сценариев и муйни сериальной, еще не такое запоешь, — огрызнулась она.

Я перевела дух и с симпатией взглянула на хулиганку Чарскую. Невероятно, но между нами совершенно незаметно установилось что-то вроде приятельских отношений. Даже осколки репродукции «Купание красного коня» этому не помешали.

— Ты зря горячишься. — Я попыталась урезонить Чарскую. — Футляр ни о чем не говорит. Есть же еще колье…

— Ага. С горным хрусталем.

— Ну, почему? Может быть, это просто копия, а оригинал…

— Ты не поняла? Это и есть … оригинал. Во всяком случае, это та самая вещь, которую я вытащила из его … сейфа!

Она вывалила колье из бокала мне на колени. И снова повернулась спиной.

— Проверим?

— Валяй. — Я расправила колье и, пользуясь моментом, принялась изучать его: центральная часть, украшенная целой россыпью (бриллиантов? горного хрусталя, не приведи господи!), венчалась довольно внушительным камнем грушевидной формы. Камень слезой стекал с колье и был вправлен в золото. Все это великолепие держалось на полужестком обруче.

— Двадцать семь камней, — принялась за арифметические подсчеты Полинька. — Шестнадцать в центре. По пять на обруче. И самый большой — внизу. Пасхальное яичко … мать! Замок в виде змейки… Голова служит фермуаром, а хвост — крючком. Все камни, кроме самого большого, — восьмиугольные, квадратные и овальные… Подонок!!! Так меня подставить!!!

Чарская описала колье с фотографической точностью, но это ровным счетом ничего не значило.

— Ну что, все верно? — подняв руки кверху и оборачиваясь ко мне, воскликнула она.

— Все. Но драгоценности часто подделывают. И довольно точно. Ты имела дело с оригиналом, а теперь получила на руки копию. Вот и все.

— Ты не поняла! — Чарская снова потянулась к бренди. — Я имела дело конкретно с этой вещью! Фермуар у нее запаян! Присмотрись.

Я послушно поднесла змейку к глазам, принялась изо всей дури пялиться на нее и спустя какое-то время заметила тонкий, почти филигранный след припая.

— Убедилась? В большом камне тоже есть дефект. Пятнышко. В самой сердцевине.

В наличии имелось и пятнышко, и мне ничего не оставалось, как заткнуться.

— Я все понимаю, — продолжила свои рассуждения Чарская. — Можно сделать копию с оригинала. И даже запаять застежку, если уж добиваешься стопроцентного сходства. Но это ……. гребаное пятно в камне! Подделать его невозможно!!!

Невозможно.

Тут кинодива права. Камни так же индивидуальны как и отпечатки пальцев. В этом мы с Монтесумой-Чоколатль уже имели возможность убедиться после посещения таллинского полицейского департамента.

Эта мысль так взволновала меня, что я тоже решила освежиться бренди.

— С прошлого года этот недоношенный смычок пугал меня кассетой и грозился объявить воровкой драгоценностей. А я всего-навсего ……. попалась на фальшивке!

— Действительно, странно. — Я попыталась было по-дружески чокнуться с Полинькой, но она вдруг не ко времени вспомнила свое унижение в строительной люльке.

— А ведь и ты тоже, коза драная … ! Ты ведь тоже пыталась меня шантажировать!

— Не знала… была не в курсе, — как и положено драной козе, мекнула я. — Но теперь у меня никаких претензий.

— Зато у меня к вашей Чухляндии их куча!

— Правда?

— Святая! У меня интервью послезавтра. Уж я вас так распишу, хари эстонские, мало не покажется. Жаль, что этот … слоняра хвост откинул, ему бы первому досталось!

— По-моему, это мелко…

Чарская наконец-то отвлеклась от своих проблем и снова уставилась на меня. И снова глаза ее загорелись недобрым огнем.

— Значит, мелко? А приходить ко мне на съемочную площадку, драть с меня три шкуры да еще пытаться шантажировать — это не мелко?

Периферийным зрением я прикинула расстояние до спасительного кресла. Оно было явно больше, чем расстояние до подсвечника с тремя медными грациями (и как только Чарская не воспользовалась им до сих пор — уму непостижимо!)… Если в ход пойдут грации, то мне сильно не поздоровится.

Она ограничилась тем, что плеснула бренди мне в лицо. Точно так же несколько дней назад поступила и я сама, но тогда вместо бренди фигурировал кофе.

— Квиты, — Чарская самодовольно улыбнулась. — — д теперь рассказывай, зачем тебе понадобилось меня шантажировать?

— Разве я тебя шантажировала? Ты сама все придумала. А я просто хотела узнать о драгоценностях, — слукавила я.

— Да?

— Мне наплевать, что ты там вынула из сейфа… Ты меня вообще не интересуешь.

— Да? — Чарская недоверчиво хмыкнула. — А ты сука. Но это даже хорошо. Я сама сука. Причем такая, что ты по сравнению со мной просто девочка-припевочка. Скажешь, нет?

— Не скажу.

— Вот видишь. Ну, давай накатим. За наше сучье племя…

— А как оно к тебе попало? Колье? — осторожно спросила я, вытирая остатки бренди с подбородка.

— Я же говорила тебе. Художник по реквизиту. В следующей … дебильной серии я как раз должна искать … цацки. Ну и параллельно до дури трахаться с каким-то скачком-самородком, который эти цацки пасет. И сегодня этот бивень, наш реквизитор …, приносит … футляр. Он, видите ли, его в антикварном купил, чтобы, так сказать, украсить … эту картину, это «мыло» гнилое. И придать достоверность событиям.

— И за сколько купил?

— За сто пятьдесят баксов! За сто пятьдесят! … душу в гроба мать! Лучше бы я всего этого не знала!

— А в каком антикварном?..

Чарская порылась в своем саквояже и достала изрядно помятую квитанцию, справку о продаже и товарный чек.

— Вот, взяла на память. Приеду в Москву — сортир ими украшу… Нет, — она наморщила безмятежно-киношный лоб. — Сначала размножу на ксероксе, а потом уже украшу. До потолка обклею. Чтобы всегда помнить о собственной … глупости!

Я уже не слушала, что говорит мне Чарская. Я изучала квитанцию. Гарнитур из трех предметов (колье, серьги кольцо; горный хрусталь, серебро с золотым напылением) был продан за 4200 (четыре тысячи двести) рублей антикварным салоном «Бирюза».

Я знала этот трупного вида салон. Он подвизался при городском ломбарде и специализировался на отъеме ценностей у малоимущих реликтовых старух. Но самым удивительным было то, что вышеуказанный гарнитур был принят на комиссию от гр. ШАМНЕ И. И.

«И. И.» — не иначе «Илларион Илларионович», — машинально подумала я.

И тут же комната вместе с бесшабашной красоткой Полиной Чарской поплыла у меня перед глазами.

И.И. ШАМНЕ.

Илларион Илларионович Шамне, подпольный ювелир, специалист по камешкам, очкастый хитрован, связанный с Олевом Киви, — владелец такого же, только с другим именем салона «АНТИКВАРНАЯ ЛАВКА». Но почему И.И. Шамне снес безделушки в другой магазин, а не выставил у себя?! Самолично бил ноженьки, самолично сдавал на комиссию…

В этом не было никакой логики. Никакой.

И никакого смысла. Разве что еще раз подтверждалась сомнительная связь ювелира и виолончелиста. Больших виртуозов своего дела, приходится признать!

— Что с тобой? — Чарская пощелкала пальцами перед моим носом.

— Ничего… Слушай, ты бы не могла отдать мне эту квитанцию?

— Зачем?

— Меня накололи так же, как и тебя, — я решила сыграть с Полинькой Чарской в игру «Суки, объединяйтесь в профсоюз!». — И мне нужна эта бумажка.

Чарская задумалась. Очевидно, мысль о том, что ее московский сортир осиротеет без документального подтверждения ее же … глупости, не очень вдохновляла.

— А я выясню все про кассету, — выкатила я на позиции последний аргумент. — Кассету еще никто не отменял. И на ней ты все еще лезешь в сейф.

Это подействовало.

— Ты полагаешь? — она нахмурилась.

— Я просто в этом уверена.

— Хорошо. Бери.

Когда заветный клочок бумаги был получен, я принялась размышлять о том, как бы мне отблагодарить Чарскую.

— Если хочешь, я могу помочь тебе убраться.

— Еще чего, — фыркнула она. — Что за рабская психология? Пусть этим занимаются те, кто должен заниматься. Они за это деньги получают. А я в горничные не нанималась.

— Но… — Я обвела глазами номер, больше похожий на полигон после ядерных испытаний. — Мы здесь на приличную сумму накуролесили.

— Группа заплатит, — беспечно отмахнулась Чарская. — С паршивой овцы хоть шерсти клок.

— Думаешь, заплатит?

— Куда денется!.. Везде, где я работаю, в смету статью закладывают. Называется «Непредвиденные расходы и форс-мажорные обстоятельства». Если такой статьи нет, я даже переговоров не веду.

— Лихо! — восхитилась я.

— Ну! Такие актрисы на дороге не валяются. Меня же все режиссеры ненавидят! Рыдают, проклинают, волосы рвут на заднице, а сделать ничего не могут. Потому как вот они у меня где … коньки бздиловатые! — Чарская сжала маленький склочный кулак.

— Лихо… Может, еще за топливом сбегать? — Я выразительно посмотрела на опустевшую бутылку бренди. — Здесь один молдаванин есть…

Воспоминание о недавно покинутом Аурэле Чорбу накрыло меня с головой. Но Эта Сука не дала мне пойти на дно.

— Знаю я этого молдаванина. Фуфлыжник. Гнойный чернозем. Кроме своего пойла поганого, ничего не признает. Будь его воля, он бы всех в нем утопил. А потом душонки бы инспектировал — на персональном Страшном Суде. И вообще… много на себя берет. А я таких … колхозников ненавижу.

В ее голосе сквозила самая обыкновенная зависть. В борьбе за умы и сердца безропотного человеческого стада Аурэл Чорбу и Полина Чарская были непримиримыми конкурентами. Но не это занимало меня сейчас: Полина, прожившая в гостинице довольно длительное время, могла бы пролить свет на каждого постояльца. А чужая точка зрения всегда важна, даже если это точка зрения отпетой суки.

— Весело здесь у вас. — Я начала издалека, чтобы не вспугнуть пребывавшую в самом благодушном настроении Чарскую.

— Ага. Весело. Как в доме еврейской бедноты. Одного в расход пустили… Ну почему не я это сделала?!. — Она снова отвлеклась от темы.

— Говорят, его пресс-секретарь до сих пор здесь…

— Правда?

— Я его в баре видела. Сегодня ночью. Что за тип?

— Такой же слизняк, как и его покойный хозяин… Я и встречалась-то с ним несколько раз.

— А разве… в Вене его не было?

Упоминание о Вене, романе с Олевом и неудавшейся краже неудавшихся драгоценностей было рискованным шагом, но Чарская отнеслась к этому шагу достаточно спокойно.

— Лично я его не видела, — бросила она. — Но я там вообще мало что видела. Кроме койки, разумеется. Дурой была.

— И еще актер, — я быстренько закрыла тему с Калыо Куллемяэ И подсунула Чарской очередную фигуру. — Илья Слепцов.

— Слепцов? Да нет такого актера Ильи Слепцова! Впервые слышу.

— Вообше-то меня интересует один иностранец. Тео Лермитт, искусствовед. Он останавливался здесь.

— Тео Лермитт? — Чарская задумалась. — Немец?

— Он из Швейцарии.

— Шваба я знаю, живет рядом с крестьянином. Бизнес-крыса… А искусствовед… Нет. Мне он не попадался.

Что ж, неуловимый Тео Лермитт по-прежнему остается неуловимым! Пора идти за бренди.

— Так как насчет выпивки?

— Легко. Сейчас закажем, — Чарская оглянулась в поисках телефона и сразу же обнаружила его изуродованное тельце на полу. И запоздало покаялась:

— Черт, с телефоном я, кажется, погорячилась…

— Я схожу.

— Да ладно тебе… Пусть ходят те, кому за это деньги платят. А мы сейчас грохнем что-нибудь тяжеленькое, сразу прибегут…

Из «тяжеленького» в номере оставались только три медные подсвечные грации, телевизор с видеомагнитофоном и зеркало в тяжелом багете, обрамленное Венерой и Амуром. Крошку Амура мне было особенно жалко.

— Я быстро. Ты будешь бренди?

— Нет, — Чарская закусила губу. — Бренди у них хреновый. Но если уж пойдешь, закажи мне «устрицу пустыни»

— ???

— Виски с джином.

Я кивнула. Эту сомнительного качества смесь всегда любила Кайе…

Кстати, о Кайе. Автограф кинозвезды еще никто не отменял.

— Послушай… Пока мы в относительной трезвости… Ты бы не могла дать мне автограф?

Чарская расплылась в самодовольной улыбке.

— Вот видишь! А говорила, что я тебя не интересую! Ну-ка, давай ее сюда!..

И прежде чем я успела что-либо сообразить (куррат!!), Полина вынула у меня из пальцев злополучную квитанцию из «Бирюзы» и перевернула ее на обратную сторону. А потом хищно клацнула ручкой, извлеченной из саквояжа.

— Что писать?

Я с тоской посмотрела на единственную улику против И. И. Шамне, но не вырывать же ее из непредсказуемых актерских лап, в самом деле!

— Так что? — поторопила меня Чарская.

— Значит, так, — я закатила глаза. — «Кайе с самыми лучшими пожеланиями». Ну и подпись, разумеется.

От старания Чарская даже высунула язык. А написание четырех жалких слов и предлога заняло гораздо больше времени, чем я предполагала. Наконец Чарская завершила послание и протянула квитанцию мне.

— Ну, как? Сойдет?

«Ты кайфовая баба, Кайе. Хоть одно нормальное рыло в этом богом забытом городишке. Круто мы с тобой потусовалисъ. Чухляндия — дерьмо, Рашэн — помойка. Да здравствует остров Пасхи! Суки, объединяйтесь в профсоюз! Полина Чарская».

— Оригинально, — только и смогла выговорить я. — А при чем здесь остров Пасхи?

— А там народу мало. И вони соответственно. Я тебе еще там мой мобильный приписала. Надумаешь в Москоу — звони. Заезжай. Если я, конечно, буду в хорошем настроении…

— А если в плохом?

— Спущу тебя с лестницы.

Что-что, а телефон Чарской мне не пригодится никогда. Даже если я когда-нибудь освобожусь от пут федерального розыска, еще не факт, что Чарская меня вспомнит. И еще не факт, что я вспомню ее…

— Ну, ладно. — Я поднялась и спрятала квитанцию в карман. — Пошла за «устрицей в пустыне»…

* * *

В баре по-прежнему никого не было, кроме самого бармена (очевидно, это и был бессменный Андрон Чулаки, тип из досье Сергуни Синенко).

И полуспящего Калью Куллемяэ. Калыо сидел в той же позе, в которой мы с Аурэлом его оставили.

Бармен читал книгу. С таким увлечением, что не сразу обнаружил новую посетительницу. И только когда я призывно постучала костяшками пальцев по стойке, уставился на меня.

Я заказала Андрону «устрицу в пустыне» (для Чар-ской) и стакан минеральной (для себя). И сразу же воспользовалась этим, чтобы завязать с носатым обрусевшим греком разговор.

— Что-то немного у вас народу…

— Тухлячок, это верно, — скучающий бармен с радостью пошел на контакт. — Почаще бы народ отстреливали, вообще бы одни столы остались. А вы из съемочной группы этой ненормальной?

— Ну да, — я не стала разочаровывать Андрона Чула-ки. — Привезла ее со смены. А как вы догадались?

Он потряс бутылку «Johnnie Walker Black Label» перед самым моим носом.

— Виски с джином, ее любимый напиток. Сейчас наквасится и начнет имущество ломать. Которое не доломала.

— И здесь тоже?

— А как же! Святое дело… Сами должны знать, если с ней работаете.

— А что у вас за история здесь произошла? С убийством? — Я понизила голос до обывательского шепота. — Вроде какая-то женщина…

— Не верю я в это, — отрезал бармен, протирая бокал. И сразу показался мне симпатичным. Даже рулевидный нос теперь не портил его.

— Но ведь в газетах было…

— А вы меньше читайте. Их ведь здесь всех допрашивали, постояльцев. Прямо на моих глазах… Вон за тем столиком, за которым сейчас парень спит. Между прочим, помощник покойного… Так вот, все они не лучшим образом выглядели.

— Кто?

— Да соседи его по номерам! Актриска истерику устроила, тряслась вся, даже в обморок хлопнулась. Вот что снимать надо, так вашему режиссеру и передайте!.. Этот хмырь, — бармен сделал выразительный жест в сторону Калью, — все время на своем эстонском лопотал. По-русски говорил только три слова: «Девка его убила». И все.

Раз тридцать это повторил, хотя и с первого раза все было понятно… Один деятель вообще вечером съехал. А до этого лепил горбатого, что покойника никогда в глаза не видел…

Только один человек выехал из гостиницы после смерти Олева Киви — Тео Лермитт. Я насторожилась:

— Врал, думаете?

— Врал, конечно! И не думаю, а знаю. Они ведь все здесь не по первому разу останавливаются. Гостиница маленькая. В прошлом году зимой эти двое даже выпивали вместе. Покойник и который съехал. Вот и посудите, зачем ему было врать, что они незнакомы?

— Может, не хотел неприятностей? Лишних разбирательств?… — внутри меня заныла и задергалась какая-то струна.

— Ха! — Андрон Чулаки перегнулся через стойку и приблизил ко мне проницательный нос. — Какие лишние разбирательства? Их всех допрашивали формально. Их никто ни в чем не подозревал! Подозревали-то девчонку, которая переспала с музыкантом и смылась! И все улики были против нее. А если тебя ни в чем не подозревают, если тебе нечего скрывать — то зачем же бояться? Я прав?

— Наверное. А вы детектив? — Я решила поощрить бармена в его изысканиях.

— Вообще-то я детективы люблю. Но тут и семи пядей во лбу иметь не надо, чтобы понять, что все они что-то знают. Про себя или про него. Но никто не хочет раскалываться.

— А вы сообщили об этом? Бармен ехидно рассмеялся.

— Еще чего! Буду я всяким ищейкам помогать!

— Вы сказали — «все»?

— Ну, это я преувеличил… Есть здесь еще немец. Три года останавливается. Только я его редко вижу, поскольку девок он не водит и спиртное не употребляет. Дрянь человек. Его и вызывать не стали. Он в холле скандал устроил, даже здесь было слышно. Я, мол, уважаемый гражданин уважаемой Германии и не потерплю допросов. Тоже непонятно, какого черта взбеленился.

Я с уважением посмотрела на рыцаря шейкеров и коктейлей Андрона Чулаки. Вот кого нужно было нанимать в частные детективы. Его, а не сквалыгу Рейно!

— Один молдаванин молодец, — прервал поток моих мыслей бармен. — Никаких проколов. Спокойно все объяснил. Что они-де в эту ночь выпивали здесь с некоторыми.

— Выпивали?

— Ну, не здесь. У кого-то, наверное. Сигали по холлу, как ненормальные. Групповое алиби.

— Думаете?

— Я думаю, что, если у тебя есть алиби, ты не должен волноваться. А если ты все-таки волнуешься, значит, твое алиби гроша ломаного не стоит. Просто нужно знать, как его развалить. Только и всего.

Только и всего.

Андрон протянул мне большой стакан с «устрицей пустыни».

— Держите. Для вашей ненормальной. Что-то тихо сегодня… Заснула она, что ли?

— Спасибо…

— Вы приходите сюда. Когда эта змея актерская на боковую отойдет. Поболтаем… Здесь тоска по ночам, а я компании люблю… Чтобы музыка, девочки у шеста, хари потешные… Приходите. Я вам еще что-нибудь интерес-ненькое расскажу…

Я не знала, к кому именно отнес меня Андрон Чулаки — то ли к потешным харям, то ли к девочкам у шеста, но пообещала зайти еще. Если удастся.

Стараясь не пролить «устрицу», я двинулась к выходу и обернулась напоследок: чтобы бросить еще один благодарный взгляд на Андрона. Но тот уже снова углубился в книгу.

Агата Кристи. «Убийство в Восточном экспрессе». Эта книга была покруче, чем мои «Детективные загадки…». Но теперь, во всяком случае, понятно, откуда скучающий бармен черпает вдохновение.

— Я не хотел… Не хотел… — Тихий, едва внятный эстонский Калью Куллемяэ заставил меня вздрогнуть.

Пока я заседала у стойки Андрона, Калыо успел прийти в себя.

Он покинул столик и на нетвердых ногах поплелся за мной. Я даже прижалась к стене, чтобы пропустить его. Терять «устрицу пустыни» из-за какого-то пьяного придурка мне не хотелось. Но у Калью, судя по всему, были совсем другие планы.

— Moldaavlane [33]. — Он ткнул в меня пальцем и хихикнул.

Я хотела было ответить ему на чистокровном эстонском с вкраплениями ненормативного русского, но вовремя сдержалась. Пусть пьянчужка думает, что защищен хотя бы своим нетерпимым, маленьким и гордым язычишкой.

Калью хотел сказать еще что-то, но махнул рукой и побрел к выходу. Я двинулась следом.

Но наша лестница слишком затянулась. Он останавливался на каждой ступеньке, бормотал себе под нос более чем скромные эстонские ругательства и обреченно посмеивался.

Но, дойдя до второго этажа, он не свернул к себе, как этого можно было ожидать, а поплелся на третий. Я поставила стакан с «устрицей» на площадке, против мясистой пальмы, и отправилась следом за Калью.

Все последующее напомнило мне мелодраматические сопли, которыми время от времени исходил мой любимый журнал «Дамский вечерок». Калью остановился против номера своего покойного патрона и, не прекращая шмыгать носом, достал из кармана ключ. Но на то, чтобы открыть дверь, ему понадобилось несколько минут. Я даже порывалась выйти из своего временного укрытия (напольной вазы с лилиями, остро и сладко пахнущими лежалой мертвечиной), чтобы помочь бедолаге.

Наконец Калью справился с замком и завалился в номер. Выждав контрольные три минуты, я двинулась за ним. И снова нырнула под своды недавнего преступления.

В номере было темно; даже свет от окна не проникал. Очевидно, что его плотно зашторили: запах убийства и память о нем не должны никого тревожить.

Глаза никак не хотели привыкать к темноте, она плавала вокруг меня, как туман, забиралась в ноздри и покалывала затылок. Я вдруг вспомнила о слепой жене красавчика Филиппа: вот кто ориентировался бы здесь, как рыба в воде, вот для кого не было бы никаких тайн в бархатистом черном. Уж она бы сразу определила месторасположение Калью.

А я…

Потерянная, я стояла посреди темноты, боясь сделать хотя бы шаг: еще неизвестно, что последует за этим шагом и кто меня будет за ним ожидать. Черт, черт, черт, что за детские страхи! Здесь нет и не может быть никого, кроме налакавшегося вусмерть эстонца.

Нет и не может быть.

Не опоздавший же на поезд убийца здесь прячется, в самом деле!

А если Калью и есть убийца? Ведь убийц всегда тянет на место преступления, об этом я сама читала в журнале «Дамский вечерок», в интервью с одной популярной писательницей, имя которой никак не могла запомнить…

А если Калью и есть убийца?

Если он узнал меня еще тогда, в баре? Если он просто ждал меня, как ждет змея зазевавшегося тушканчика? Если он специально заманил меня сюда и…

Плохо соображая, что делаю, я нашарила рукой стену и стала искать выключатель. Поиски заняли вечность, но в конце этой вечности меня ждал свет, заливший номер. Тот самый номер, в котором произошло убийство Олева Киви.

Убийство, которое я проспала.

…Номер казался не просто убранным — вылизанным. Подготовленным для долгой стерильной смерти, как какой-нибудь склеп сразу после похорон. Родственники покойного дают себе и друг другу слово навещать его, зная, что не придут никогда. Интересно, как долго номер будет стоять пустым?.. Совсем потеряв осторожность, я прошлась по нему и даже посидела в кресле — том самом кресле, в котором выслушивала россказни Олева Киви о его покойной жене. Возможно, в нем сидел и сам убийца, перед тем как направить нож в грудь Олева. Он видел все то, что вижу сейчас я: зашторенные окна, видеодвойку, стеклянный журнальный столик, ковер на полу, абстрактную картину на стене, керамическую лампу в латиноамериканском стиле — точно такую же, какую разбила Чарская…

И он видел меня.

Меня.

И я осталась жива только потому, что не проснулась. А если бы проснулась?.. А если он и сейчас в городе? Если он и сейчас в гостинице — и решит, что я просто притворялась. Что не спала?..

Мурашки поползли у меня по телу, а потом я услышала тонкий застенчивый храп. И двинулась на него.

Так и есть.

На кровати, где еще совсем недавно почивали мы с Олевом Киви, раскинув руки, спал Калыо. Эта картинка была такой невинной, что я даже рассмеялась. И все стало на свои места. Вдрызг напившийся Калью Куллемяэ просто перепутал этажи. Как я могла забыть — ведь на плане Сергуни Синенко его номер находился прямо под номером Олева Киви! Он просто перепутал номера. А поскольку их планировка вряд ли отличается особыми архитектурными новациями, то совершенно нормально, что он завалился на кровать.

Я осторожно прикрыла дверь спальни и вышла из номера.

Никакой загадки. Ну почему эстонцы не преподносят никаких загадок?..

Спустившись на второй этаж, я нагнулась было за оставленным стаканом «устрицы пустыни» — и с удивлением обнаружила, что он пуст. Нет, стакан стоял на том же самом месте, на котором я оставила его, вот только ни джина, ни виски в нем уже не было.

Интересно, кто мог так пошутить?

Сама Чарская вряд ли вышла бы из номера («пусть это делают те, которым деньги платят»), Калью на моих глазах оккупировал номер Киви, бармен Андрон Чулаки привязан к своей стойке и к «Убийству в Восточном экспрессе». Немец Гюнтер Кноблох, если верить тому же Андрону, не пьет ничего крепче воды… Глава алкогольной империи Аурэл Чорбу вряд ли будет менять свои вина и свой коньяк на какое-то сомнительное пойло… Разве что Илья Слепцов с кордебалетом. Или охранники. Наверняка охранники поднимаются на этажи…

Да и черт с ней, с этой «устрицей в пустыне», вот только перед Чарской неудобно.

Вспомнив об актрисе, я вздохнула и направилась к ее номеру. Дверь была приоткрыта, а Чарская…

Полина Чарская тоже спала.

Свернувшись клубком на кресле, среди изувеченных вещей, осколков стекла и пластиковых воспоминаний о телефонном корпусе. Она спала так, как спят маленькие дети: подложив ладонь под щеку и надув губы.

Очень мило.

Наверное, это и есть лучшая ее роль…

Я осторожно прикрыла дверь в номер, развернулась на пятках и… уткнулась в жесткую грудь Аурэла Чорбу.

— Вот ты где! — Он как ни в чем не бывало улыбнулся мне. — Почему ты сбежала?

— Я не сбежала… Просто вышла в коридор и встретила свою старую знакомую.

— Эту маленькую дрянь? — Судя по всему, Чарская и Чорбу ненавидели друг друга взаимно.

— Эту Суку, — поправила Аурэла я. — Все называют ее Эта Сука.

— Значит, встретила старую знакомую…

— Пришлось немного поболтать.

— Я слышал, — Аурэл ощетинил усы. — Вы очень громко разговаривали. И, по-моему, даже прибегали к помощи… э-э… некоторых предметов.

Я развела руками: что же тут поделаешь, вулканический темперамент.

— А ведь я заглядывал к ней, — помолчав, добавил он. — Тебя там не было.

— Я спускалась в бар. Хотела заказать что-нибудь выпить…

Чорбу укоризненно посмотрел на меня.

— Для Полины. Не для себя… После ваших фантастических коньяков я вряд ли скоро отойду…

— Может быть, еще по чуть-чуть пропустим?

Я умоляюще поднесла руки к груди.

— Думаю, на сегодня достаточно…

— Как знаешь. Так где ты была? В голосе Чорбу вдруг послышались стальные нотки. И эти нотки заставили меня насторожиться.

— В баре. Я говорила вам.

— Я только что из бара. Ты ушла оттуда чуть раньше…

— Я не думала, что вы будете волноваться.

— Разве? Ведь это я тебя пригласил… Признавайся!

— В чем?

Молдаванин молчал, а я так и не смогла найти подсказки в его глазах. Как ни пыталась.

— Ты ведь была наверху. Возле номера покойного, — он наконец-то сжалился надо мной. — Правда?

Я опустила голову и уперлась взглядом в мягкие кошачьи постолы: в такой обуви легко следовать тенью за кем угодно.

— Правда, — вздохнула я. — Я ведь журналистка… Очень хотелось посмотреть…

— На что?

— На место преступления. — Слава богу, хоть в этом мои позиции выглядят незыблемо: профессиональный долг плюс простое человеческое любопытство.

— Обнаружила что-нибудь интересное?

— Ничего, — я нисколько не лукавила. — Самое интересное, что есть в этой гостинице, — это вы.

— Тогда пойдем? — Он ухватил меня за руку, — Только дай мне слово, что больше не сбежишь…

Но возвращаться в номер Аурэла мне не хотелось. Именно потому, что он был таким чертовски привлекательным мужиком. Привлекательным и опасным. И я могла бы не устоять…

— А если мы посидим в баре?

— Отродясь там не бывал…. Но если ты настаиваешь…

— Настаиваю.

— Тогда пошли.

.. Андрон Чудаки по-прежнему читал об ужасах железнодорожных путешествий в большой компании. Но теперь он был уже не так одинок: за ближним к стойке столом восседала полусонная двойня. Двойня пялилась в беззвучно работающий телевизор и синхронно потягивала томатный сок. Обоих персонажей я видела всего лишь мельком, но и они были запротоколированы в досье у Сергуни Синенко.

Вотяков и Лисовских.

Официант, привезший ужин нам с Олевом (потенциальный отравитель), и портье (потенциальный сообщник отравителя).

На наше появление в дверях бара они никак не отреагировали, и я успокоилась окончательно: как бы то ни было, с моей внешностью произошли кардинальные изменения, и судить обо мне могут теперь только правоохранительные органы. И только по отпечаткам пальцев.

Я мысленно поблагодарила вновь преставившегося Стасевича: ведь это именно ему принадлежала идея максимально приблизить меня к Алле Кодриной. Да, черт возьми, убийца-потаскушка, выползшая из номера с трупом, гораздо больше походила на Аллу Кодрину, чем на меня нынешнюю — с экстремальной стрижкой и неожиданно открывшейся, почти нимфоманской страстью размышлять. В любом месте и по любому поводу.

Я не преследовала никаких целей, когда усадила себя и Аурэла за столик, который совсем недавно занимал Калью Куллемяэ. Здесь до сих пор стояли его стакан и недопитая бутылка коньяка. И валялись скорлупки от фисташек. Должно быть, увлеченный Агатой Кристи бармен напрочь забыл о своих обязанностях и даже не удосужился убрать за посетителем.

Аурэл чинно расположился напротив меня, положил на стол смуглые, увязшие в венах руки и склонил голову.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Двадцать шесть.

— Давно занимаешься журналистикой?

— Не очень. Это что, допрос?

— Почти. Журналистика тебе не идет. И эта стрижка тоже.

— Да? — Я сделала вид, что обиделась. — А мне говорили, что у меня очень хорошая форма головы…

— Голова хорошая, а стрижка не очень. Хочешь поехать со мной в Кишинев?

— В качестве кого?

— В качестве моей сотрудницы. Я же говорил, у тебя отменный нюх. Поднатаскаю тебя, будешь дегустатором. Сама сможешь составлять винные букеты. Ты как?

— Не знаю…

— Соглашайся, девочка. Виноградники — лучшее место на земле… «Не смотрите на меня, что я смугла, ибо солнце опалило меня: сыновья матери моей разгневались на меня, поставили стеречь виноградники…» — нараспев прочитал он. — Песнь Песней…

Песнь Песней. Кажется, это из Библии… Или я ошибаюсь?.. Если бы я была Монтесумой, то нашлась бы что ответить. И даже поддержать поэтические излияния Аурэ-ла Чорбу. Но Монтесумой я не была и потому спросила:

— А дальше что?

— Что?

— После того, как меня поставили стеречь виноградники?

Аурэл загнал улыбку в усы.

— Поймала. Изволь: «Моего собственного виноградника я не стерегла»…

Намек был более чем прозрачный. И я укоризненно сказала молдаванину:

— Вот видите!

— Ну, ты не Суламифь, а я не Соломон. Так что остается только виноград. Без всякой задней мысли.

— Можно я подумаю?

— Через три дня я уезжаю. Начинай думать прямо сейчас.

И я принялась думать: на глазах у моего неожиданного друга и покровителя Аурэла Чорбу. И чем больше я думала, тем более захватывающей казалась мне его идея. Захватывающей и безнадежной. Во-первых, журналисткой Риммой Карпуховой я не была. Во-вторых, у меня не было никаких документов. В-третьих, на выездах из города меня ждали сотрудники линейных отделений милиции с моим родным фотороботом в руках. И, наконец, в-четвертых: я до сих пор не знала, кто же такой на самом деле Аурэл Чорбу — хитрый молдаванин, цыганский барон и один из нескольких кандидатов на роль убийцы. Если это так, если окровавленная грудь Олева Киви его рук дело, то плохи мои дела. Он не мог не видеть меня в постели с маэстро. И тогда понятно, почему он выделил меня из толпы в «Каса Марэ». И привез сюда. И теперь играет, как кошка с мышкой…

— Почему вы так на меня смотрите? — дрожащим голосом спросила я.

— Жду ответа.

— Я не могу так сразу.

— В двадцать шесть лет нужно решать сразу… Я в двадцать шесть лет бросил аспирантуру и уехал в село. И до сих пор там живу. И до сих пор счастлив. И хочу сделать счастливой тебя.

— А может, я уже счастлива. Откуда вы знаете?

— Не думаю, чтобы ты была особенно счастлива, — он приподнял мой подбородок.

Я дернулась, вырываясь из-под опеки его пальцев, и задела локтем пустой стакан Калью. Он сорвался вниз, но, вопреки моим ожиданиям, даже не подумал разбиться. Я полезла за ним и задержалась под столом. На несколько лишних секунд.

И все из-за маленького разноцветного клочка бумаги, валявшегося под столом рядом со стаканом и фисташковыми скорлупками. Машинально, сама не понимая зачем, я ухватилась за бумажку и сунула ее себе в карман. Если так будет продолжаться и дальше, то в скором времени карманы моих штанов разбухнут и превратятся в филиал городской свалки…

Прихватив стакан, я вылезла из-под стола и снова уставилась на Аурэла.

— А я уже успел соскучиться, — промурлыкал он. — Что-то ты долго… Нашла что-нибудь интересное?

— Ничего интересного… — проницательность Чорбу стала не на шутку волновать меня. — На чем мы остановились?

— На том, что ты не особенно счастлива.

— Слушайте, Аурэл, — только что поднятая бумажка жгла мне карман. — Я не совсем понимаю… Почему вас это так сильно заботит?

— Потому что ты мне нравишься. Потому что я хочу заполучить этот нос, — он снова потянулся к моему лицу.

Теперь я была начеку и вовремя уклонилась. И еще этот чертов клочок бумаги… Интересно, когда я смогу достать его и спокойно рассмотреть?..

* * *

Ночь в гостинице, казавшаяся мне бесконечной, все-таки кончилась.

Аурэл проводил меня до Каменноостровского проспекта, передал с рук на руки первому попавшемуся частнику на подержанном «Фольксвагене» и всучил на прощание бутылку коньяка «Белый аист».

В экспортном варианте.

Я пообещала Чорбу, что позвоню вечером в «Каса Марэ», и даже умудрилась поцеловать его в подпаленные трубкой усы.

И забыла о нем тотчас же, как только за мной захлопнулась дверца машины.

Эту ночь можно считать удавшейся. Те разрозненные сведения, которые мне удалось добыть, ожидали своего часа. Так же как и квитанция из антикварного салона «Бирюза». И лишь одно не терпело отлагательств — бумажка, которую я нашла под столом Калыо Куллемяэ.

Я сунула руку в карман джинсов, вытащила ее и расправила. И даже присвистнула от удивления.

Бумажка не была бумажкой в общепринятом смысле этого слова. Я держала в руках банкноту в двадцать австрийских шиллингов. Должно быть, ее долго таскали в кармане: банкнота почти до дыр протерлась на сгибах и имела весьма плачевный вид. Прямо посередине экзотической денежки шла странная надпись: «5101968».

И все. И больше никаких намеков. Ни на что.

Но я знала только одно: эту банкноту выронил Калью. Он был единственным, кто сидел за столом. Кто вообще находился в баре. Он грыз фисташки и пил коньяк. И вряд ли вся эта помойка сохранялась с утра. Статус VIP-гостиницы исключал всякую возможность невытертых столов. Да и невытертый стол Калью тоже оказался случайностью: если бы книгочей Андрон Чулаки не увлекся так «Убийством в Восточном экспрессе», я никогда бы не обнаружила эти двадцать шиллингов.

Интересно, что на них можно купить? Классную помаду или чашку кофе? И что означает этот достаточно произвольный набор цифр?

Больше всего это походило на телефон. Вот только чей это телефон? Должно быть, Калью знал — чей, и не стал утруждать себя дополнительными записями.

А если эта банкнота принадлежала не Калью, а самому Олеву? Не стоит забывать, что бумажка была австрийской, а Киви постоянно проживал в Вене…

В любом случае имеет смысл позвонить по этому телефону. Завтра же утром.

Закрыв тему с банкнотой и номером телефона на ней, я переключилась на Андрона Чулаки и его не лишенные рационального зерна выкладки. Почти все прореагировали на известие о смерти Олева Киви неадекватно, почти всем было что скрывать, — именно к этому сводился пафос обличительной речи бармена.

Следствию даже в голову не пришло заподозрить кого-либо из постояльцев — убийца (то есть — я) был налицо. Но все они страшно переполошились. И принялись хлопаться в обморок. И врать. С Чарской все более или менее понятно: она истерила из-за таинственной видеокассеты и возможного обвинения в краже драгоценностей. Но почему Тео Лермитт скрыл знакомство с Олевом? Ведь у него-то — в отличие от Чарской — было железное алиби. Он и еще несколько энтузиастов квасили коньяку Аурэла, а потом бегали накалывать камеры слежения.

Именно в ночь убийства и именно в следующем составе:

1-СамАурэл.

2. Калью.

3. Слепцов с соской — знатоком электрических цепей.

4. Немец Гюнтер Кноблох, который, по утверждению Чулаки, спиртного в рот не берет (?).

5. Неуловимый Тео.

Когда я подсчитала общее количество людей, участвующих в групповом алиби, то даже скрипнула зубами от досады: их было пятеро! Пятеро из семи! Не охваченными этим чертовым алиби оставались лишь Чарская и сам покойный Киви.

Но Чарская не могла убить виолончелиста — мертвый, он был для нее опаснее, чем живой… Кажется, я уже приходила к этой скорбной мысли…

Но кто тогда остается?

Официант? Портье? Бармен, который пытается замазать всех черной краской только для того, чтобы отвести 5 подозрения от своей собственной персоны?..

Или я сама?

Я сама — вот идеальная мишень. Я сама под руководством Ножа. Я уже знала, как воздействует Нож на мою психику… А вдруг я страдаю лунатизмом? Я убила Киви, чтобы тотчас же благополучно забыть об этом…

Но тогда…

Будь я проклята, если знаю, что делать тогда!.. А единственное, за что я могу ручаться, — так это за то, что не я убила Стаса Дремова.

— Приехали, девушка, — напомнил о себе водитель. — Канонерский…

* * *

Ну, конечно же, «опелек» Рейно уже стоял на исходной позиции. Интересно, сколько на этот раз он заплатил себе самому, чтобы, как собака, ждать меня здесь?

Я отпустила машину и направилась прямиком к «опельку».

— Поздновато возвращаетесь, — мягко пожурил меня Рейно.

— Разве? А по-моему, в самый раз.

Рейно не стал вступать в дискуссии, а протянул мне лист, испещренный цифрами.

— Что это? — спросила я. — Черт… Фаршированный шницель из мяса косули… Капуста по-богемски… карлс-бадский рулет… Кнедлики в салфетке… Что за фигню вы мне подсовываете? Что это за, мать их„ кнедлики в салфетке?!

— Это счет из ресторана…

— Совсем оборзели! — Только теперь до меня стал доходить страшный смысл бумажной цифири. — Он что, в баксах?

— Естественно… Объект наблюдения обедает в хороших ресторанах.

— А вы? Какого черта вы… там делаете?! — Я поймала себя на мысли, что готова повторить матерные подвиги Полины Чарской, но вовремя сдержалась. — Здесь же трехзначная цифра! Не могли ограничиться кофе?!

— Только кофе в дорогом ресторане? — Рейно прищурил глаза, в которых все еще нагло болтался фаршированный шницель из мяса косули. — Это дурной тон…

— А не дурной тон опускать меня таким образом?! Я сама никогда… А теперь должна еще и оплачивать ваше набитое брюхо?!

— Мы заключили с вами договор, Варя, — все также мягко напомнил мне Рейно. — Там есть этот пункт…

— Нет там никакого пункта… Транспортные расходы — это я признаю. Но кнедлики в салфетке — это, простите, — из своего кармана!.. Гад! — не удержавшись, добавила я. — Madu!!! [34]

— Форс-мажорные обстоятельства, — попытался оправдаться подонок Рейно. — Если бы он предпочел блинную или рюмочную… Или какую-нибудь sookia [35]… Я бы с удовольствием его туда сопроводил.

— Кого?

— Тео. Тео Лермитта.

— Так вы нашли его?!

— Ну, конечно, — Рейно позволил себе улыбнуться. — Вот фотографии.

Он протянул мне пакет с фотографиями и выпирающим бочонком негативов.

— Последние несколько дней он находился в Ломоносове. Консультировал реставраторов Китайского дворца. Теперь вернулся в Петербург, на научно-практическую конференцию. Конференция будет проходить в Доме ученых. С завтрашнего дня. У Тео Лермитта большой доклад: «Мифы в декоративно-прикладном искусстве народов Юго-Восточной Азии». Я раздобыл копию доклада…

Мне в руки полетела черная папка, которая почти примирила меня с безобразным ресторанным счетом.

— Хорошо, Рейно. Отличная работа.

— Что вы собираетесь делать?

— Я? Для начала почитаю доклад. А потом видно будет.

— Моя помощь нужна?

— Еще не знаю. Думаю, что вы еще понадобитесь. Ладно, я пошла.

Я уже готова была выбраться из «опелька», когда Рейно перехватил меня за рукав.

— Мне хотелось бы, чтобы вы все мне рассказали. Варя. Все — значит все. Я работаю на вас и хотел бы знать, как обстоят дела на самом деле…

— Дела на самом деле обстоят хреново, — честно призналась я. — Но за слезоточивую жилетку я вам не доплачивала. Так что не будем о грустном.

— Мне кажется, вы меня недооцениваете, — барабаня пальцами по рулю и глядя прямо перед собой, сказал Рейно. — И ситуацию тоже.

— Я подумаю над вашими словами…

— Мне продолжать наблюдение за объектом?

— Если вас не затруднит.

— Если вас не затруднит выплачивать мне деньги вовремя, — ввернул Рейно. И все испортил.

— Меня не затруднит, — сжав зубы, сказала я.

— Тогда договоримся о связи. Это очень… ebaratsionaalne… нерационально — все время ловить вас в этой кишке.

Я улыбнулась. «Ebaratsionaalne» — любимое эстонское словечко Монтесумы с ударением на его первую часть. «Ebaratsionaalne» — увесистая дубинка для особо наглых клиентов из прошлой жизни. Достойный ответ на истерики Стаса Дремова, теряющего лакомый процент. Как она там, отважная Монтесума-Чоколатль?.. Сегодня же нужно будет заехать в «Севан»…

— Что будем делать со связью? — повторил Рейно.

— Я в бегах. Вы знаете. Телефона у меня нет…

— А здесь? В том доме, где вы живете?

— Это исключено.

Рейно остервенело почесал затылок.

— А этот ваш черный приятель из кафе? Вы ведь там бываете?

— Да.

— В определенное время?

— Да. — Скрывать очевидное было бессмысленно.

— Очень хорошо. Вы будете там сегодня?

— Надеюсь.

— Если случится что-нибудь неординарное, я подъеду.

Я выскочила из машины и направилась в сторону Сергуниного подъезда.

…Квартира «тяпа-осеменителя» встретила меня яростным стуком пишущей машинки. Я аккуратно прикрыла Дверь и на цыпочках двинулась в комнату. И остановилась на пороге, перед канатом, перегораживающим комнату. На канате болталась картонка: «НЕ МЕШАТЬ!»

А в самом импровизированном магическом кругу в одних веселенькой расцветки семейных трусах восседал Сергуня. Его позвоночный столб сотрясала дрожь, а голова дергалась в такт каждому удару по клавише. Восхитительная картина, ничего не скажешь. Жаль только, что не я явилась причиной такого острого приступа вдохновения. Подтянув к себе телефон, стоящий на полу, я отправилась на кухню.

510 — 19 — 68.

Мне даже не нужно было вынимать банкноту из кармана.

Чувствуя пустоту в желудке, я набрала заветные семь цифр.

— Средняя школа № 113, — ответил мне чей-то хорошо поставленный математический (или физический, или химический, или начальных классов) голос.

Твою мать, что это еще за школа № 113?!

Я бросила трубку и, подумав секунду, все-таки вынула двадцать потертых шиллингов. Нет, ошибки быть не могло: «5101968».

Что ж, попробуем. Еще раз. И я снова набрала номер, тщательно контролируя каждую из цифр.

— Средняя школа № 113, — ответил мне тот же голос. Я в нерешительности замолчала. И мое молчание было истолковано самым удивительным образом.

— Если ты, подонок, скажешь, что школа заминирована, я тебя из-под земли достану!!! И голым в Африку пущу. И твои родители-алкаши всю жизнь будут бабки отхаркивать… Обнаглели совсем, ученички! Третий раз за неделю!!!

— Со школой все в порядке, — пискнула я и снова бросила трубку.

Черт возьми, непруха за непрухой!

И с чего я вообще взяла, что это питерский телефон? С таким же успехом он может быть московским. Или гонконгским. Или венским. И тогда у меня нет никаких щансов. Единственный способ узнать, что это за телефон, — потрясти Калью.

И еще не факт, что он расколется. Фактом является другое: людям, связанным с этим номером на банкноте, в средней школе № 113 делать нечего.

Чтобы окончательно не впасть в пессимизм, я вытащила свой баул и решила произвести его ревизию. В конце концов, не так уж мало фактов я собрала. Не так уж мало фактов и не так уж мало улик.

Через несколько минут все они были разложены на столе:

1. Нож-ваджра.

2. Фотография Аллы Кодриной.

3. Квитанция из антикварного салона «Бирюза» с упоминанием об И.И. Шамне.

4. Фотографии Тео Лермитта (старые, 3 шт.).

5. Фотографии Тео Лермитга (новые, 5 шт.).

6. Австрийская банкнота с номером 510 — 19 — 68.

7. Перстень Аллы Кодриной.

8. Приглашение в винную галерею «Каса Марэ» (им теперь можно вытереть задницу).

9. Якобы анонимное письмо Тео Лермитта Олеву Киви, переданное мне Рейно.

10. Книга «ARM AND RITUAL», украденная у продавца Дементия.

Все.

Кажется, все.

Чтобы не терять времени, я начала с фотографии Аллы Кодриной: «Алла. Кронштадт. Мартовские тени». Эту фотографию я видела бессчетное количество раз, так же как и непритязательную физиономию Аллы, так же как и непритязательную розу в ее руках. Но теперь меня интересовала не она сама и не цветок.

Фон.

Фон может многое рассказать мне. Если я, конечно, сумею его выслушать.

Я уже знала, что в загаженном тараканами ящике Сергуниного кухонного стола валяется лупа. Такая же загаженная, с мутным, уставшим от времени глазом. Должно быть, эта лупа была спутницей Сергуниного детства с марками, значками и этикетками от спичечных коробков.

Лупа оказалась на месте, и я еще добрых пятнадцать минут вымывала ее под краном — от омерзительного кухонного налета, скопившегося на стекле за долгие годы бездеятельности. Приведя в порядок немудреную подпорку начинающего филателиста, я поднесла лупу к фотографии и принялась изучать ее.

Но ничего хорошего из этого не вышло: детали не только не приблизились, но и странным образом расплылись (эх, Варвара, Варвара! Меньше нужно дешевых фильмов смотреть!).

Алла Кедрина была сфотографирована с достаточно близкого расстояния, так что в снимок влезла только часть какого-то книжного шкафа. Да окно позади покойницы. В его темном провале виднелись четыре светящиеся буквы: одна под другой. Буквы были не в фокусе, но вполне читабельны: «П О Г Р». Очевидно, это была часть какой-то вывески на доме. Но что могли означать эти буквы: «погром»? «погремушка»? «пограничник»?.. «по гроб жизни не забуду эту хреновую историю»?..

Но, даже не дойдя до конца воображаемого списка, я воспрянула духом. Во-первых, теперь я знала, что родина этих четырех букв — Кронштадт. А Кронштадт — слишком небольшой городок, чтобы не найти в нем одну-единственную вывеску. А потом прикинуть — хотя бы приблизительно — дом напротив. В этом доме напротив обязательно должны знать Аллу Кодрину. Хоть кто-то, но должен.

Я откинулась на стуле: решено. Сегодня же, после встречи с Акопом в «Севане», я отправлюсь в Кронштадт. И найду эту чертову вывеску. И найду дом, в котором, в окружении мартовских теней, была сфотографирована Алла…

Отлично.

Мне будет чем заняться, потому что вторым номером в программе числится квитанция из антикварного салона «Бирюза» с господином Шамне под руку. Его тоже не мешает припереть к стене, гимназиста очкастого!..

…Именно с такими мыслями я приехала в «Севан» в половине второго дня.

Акоп, ничуть не удивившийся моему появлению, молча встал из-за стола, собрал нарды и ухватил меня за руку.

— Едем, — бросил он сквозь плотно сжатые губы.

— Куда?

— На встречу. Здесь недалеко есть сауна…

— Предлагаешь потереть мне спинку?

— Я бы с удовольствием, — хмыкнул Акоп, выразительно глядя на меня. — Но думаю, что спинку тереть не придется…

— Холку будут намыливать?

— Увидишь…

* * *

…Сауна тоже была армянской и тоже оглашалась неистовым «Танцем с саблями». В скромном закутке перед дубовой дверью я была передана с рук на руки толстому курчавому банщику. Банщик не сказал мне ни слова, а ограничился лишь вручением пакета с резиновыми шлепанцами и махровым полотенцем. А затем приоткрыл дверь и втолкнул меня в клубы пара.

Я ощупью пробралась в комнатушку, заставленную диваном, двумя кожаными креслами и низким столиком, на котором стояла бутылка коньяка и блюдо с виноградом.

Шардонне.

Ну, конечно же, шардонне, любимый сорт Монтесумы-Чоколатль.

— Монти! — крикнула я. — Монти, ты где?!

В ответ раздался тихий плеск воды: очевидно, Монтесума нежилась в бассейне. Я быстренько разделась, натянула на ноги шлепанцы и двинулась на плеск. И сразу же увидела по-змеиному изящную голову Монтесумы, покачивающуюся на поверхности.

Монти помахала мне рукой: прыгай!

Разбежавшись, я прыгнула в бассейн и оказалась рядом с отчаянно-прекрасной и прекрасно-отчаянной Монти. Монтесума ухватилась за мой коротко стриженный череп и макнула его в воду.

— Жива и на свободе? — поприветствовала меня она. — Здорово!

— Относительно жива… Спасибо за деньги… Я отработаю… Как только кончится весь этот кошмар…

— Не валяй дурака. Ты ничего мне не должна. Ничего…

Разговаривать с Монтесумой на темы финансов было бесполезно. Во всяком случае — сейчас. И я переключилась на Лемешонка:

— А как ты? Как твой фээсбэшный «хвост»?

— Отрубила, — коротко бросила она.

— Интересно, каким образом?

— Пожаловалась кое-кому на не в меру ретивых работников органов. Его вызвали на ковер, вот я и улизнула… Подонок! Дрянь! Гиена! Членоподобное чертово! Вешать надо таких подлецов за бейцалы!

Даже для мужененавистницы Монтесумы это было чересчур круто. Но она и не думала останавливаться: после поношения несчастного Лемешонка на ненормативном русском она перешла на ненормативный эстонский, потом на ненормативный армянский и закончила тираду словом «наглая спецзадница» на ненормативном шведском.

— Ты меня только за этим вызвала? — Я терпеливо дождалась конца извержения вулкана по имени Каринэ Суреновна Арзуманян.

— Не только… Пошли погреемся. Все тебе расскажу. Мы вылезли из бассейна и направились в сауну. Монтесума растянулась на полотенце и повернула голову в мою сторону.

— Тебе привет от Кайе, — сказала она.

— Ей тоже привет. Передай, что я достала автограф Чарской…

— О господи! — Монти закатила глаза.

— Вручу его при первой же возможности…

— Она тоже для тебя кое-что достала… Вернее, для нас для всех. В Питер заявился венский адвокат Киви. Его поверенный в делах.

Я тотчас же вспомнила, что Кайе уже упоминала о венском адвокате. И о том, что у Олева Киви было оформлено единственное завещание — на покойную жену Аллу Кодрину.

— Ну, и?

— Вот здесь-то и начинается самое интересное, — Монтесума вытерла пот под носом. — Олев Киви благополучно загнулся. Его жена загнулась еще раньше. Но завещание-то он не переписал! Ни на кого! Целый год неизвестно чем занимался, а когда гигнулся, знаешь, кто оказался единственными наследниками?

— Кто?

— Брат покойной Аллы Филипп Донатович Кодрин. Ну, и его жена… Каково, а? Вот адвокат и приехал на предварительные переговоры. Сумма наследства…

Монтесума замялась.

— Ну? — поощрила я ее. — И какова сумма наследства?

— Даже не хочу об этом говорить… Квартира в Вене, загородный дом в Эстонии, пара автомобилей… Счет в банке… И коллекция драгоценностей.

— Скажи хотя бы, сколько нолей?

— Больше шести. — Монтесуму скрючило, как от боли в пояснице.

Я даже присвистнула. Больше шести — это уже миллион долларов как минимум.

— Намного больше? — осторожно спросила я.

— На две цифры. А может, и на три…

Ай да Филя, ай да сукин сын — вместе со своей слепошарой женушкой Яночкой Сошальской! А прикидывался-то, а прикидывался — голубь мира в тесной эрмитажной клеточке! Лишенец, да и только! У меня как будто пелена с глаз спала: теперь, по крайней мере, ясно, почему он при встрече с журналисткой Риммой Хайдаровной Карпуховой так стремился переложить ответственность за убийство сестры на плечи Олёва Киви. Почему он во что бы то ни стало пытался опорочить его. Банальные долларовые нули в банковских счетах и завещании…

— Вот сукин сын! — в сердцах бросила я.

— Но это не самое главное, — пропела Монтесума и повернулась ко мне блестящей от пота смуглой спиной.

— Не самое главное?

— Нет. Главное заключается в том, что Филипп Донатович Кодрин отказался от венского наследства.

Я даже не сразу поняла, о чем говорит мне Монтесума.

— Подожди… То есть как это — отказался?

— А вот так. Самым банальным образом. Сказал адвокату: валите-ка вы в свою Вену с вашими погаными долларами. А я, гордый русский человек, буду жить на свой оклад, пить по вечерам фруктовый кефир и любить свою женку на продавленном диване…

— Ты что-то путаешь, Монти… Как можно отказаться от нескольких миллионов долларов?

— От нескольких десятков миллионов, — поправила меня Монтесума.

— Тем более… Нет, ты не путаешь… Ты просто меня разыгрываешь!

— Сведения абсолютно достоверные. Кайе из своего мента веревки вьет, ты же знаешь.

— Но он хоть как-то мотивировал этот свой отказ? Филипп Кодрин?

— По слухам, заявил, что суеверный человек. Что двое обладателей наследства, включая его сестру, благополучно преставились и что он не желает быть следующим…

— Но это же бред какой-то! Я сама видела, как он подрабатывал на экспертизе оружия… — Какая-то смутная мысль мелькнула в моей голове, но я тотчас же ее потеряла в целом скопище других мыслей. — Имея слепую жену и незавидную должность искусствоведа, отказаться от целого состояния… Он ненормальный, Монти.

— Или слишком нормальный, — неожиданно сказала Монтесума. — Когда в дело вступают миллионы долларов, любое суеверие поджимает хвост… Значит, дело не в этом. А в чем?

— А в чем? — эхом повторила я.

— Я думаю, что он что-то знает. И это «что-то» дороже денег.

— Не смеши меня! Что может быть дороже денег?

— Ты же сама мне рассказывала, что тело сестры обнаружили сам Кодрин и его жена. Мало ли…

— Хочешь сказать, что они убили Аллу в надежде заполучить денежки? Тогда зачем им отказываться от состояния сейчас? И откуда они могли знать о завещании Киви? И откуда они могли знать, что завещание не аннулировано? Киви мог уничтожить его в любой момент, он просто обязан был это сделать. Если, конечно, у него было все в порядке с мозгами. Так что ты несешь чушь, уж прости меня…

Монтесума и сама поняла, что сморозила полную глупость. Она лягнула меня круглой розовой пяткой, вскочила с раскаленных досок и отправилась в бассейн. Я поплелась следом.

Присев на прохладный голубой кафель, я несколько минут наблюдала за ее независимым и смертельно обиженным затылком, а потом тихонько заскулила:

— Прости меня… Я не хотела сказать ничего дурного… Монти ушла под воду и спустя несколько секунд, от-фыркиваясь и отплевываясь, вынырнула рядом со мной.

— Ты права. Обвинять Кодрина и его жену в убийстве Аллы — полная чушь. Но ведь должна же быть причина, по которой они отказываются от денег? И достаточно убедительная…

Мы обе посмотрели на выложенное плиткой дно бассейна, Как будто бы именно там скрывалась эта неуловимая и достаточно убедительная причина.

— А что, если… — синхронно сказали мы друг другу и синхронно расхохотались.

— Давай ты… — предложила я Монтесуме.

— Нет, сначала ты, — великодушие Монти не знало границ. — Давай свою версию…

— А что, если Кодрины — не единственные наследники? То есть первые в списке, но есть еще кто-то… Если они откажутся, то деньгами воспользуется этот кто-то… И этот кто-то уже объявился в поле зрения Филиппа и теперь угрожает ему расправой… Мол, если ты не откажешься, устроим тебе «японское танго»… Или «колумбийский галстук»… Или что-нибудь еще в этом роде… Ты как думаешь?

Еще не закончив предложения, я поймала себя на мысли, что и эти предположения выглядят не очень разумно. То же самое отразилось на лице Монтесумы.

— Хлипковато, — прокомментировала мои выкладки она. — Какого черта угрожать Кодрину и привлекать всеобщее внимание к этому делу?.. И потом, от подобных выпадов всегда можно защититься… Но никакого другого объяснения, честно говоря, в голову не лезет…

— Если ты не измазался в дерьме, — глядя в пространство, произнесла я.

— Не поняла?

— От подобных выпадов всегда можно защититься, если ты не измазался в дерьме… А если ты права, и Кодрины в чем-то замешаны? Тогда их легко шантажировать.

Черт возьми, мир вокруг меня так и кишит шантажистами! Сначала Тео, который шантажировал письмами труженика виолончели. Потом сам труженик, который шантажировал видеокассетой Чаре кую. Теперь неясные подозрения относительно Филиппа. Но в чем их можно обвинить? В красоте — мужа и в слепоте — жену? Если кто и был заинтересован в смерти Кодриной, то это точно не родственники. С ее смертью при живом-то муже они не приобретали ничего. Только лишнюю головную боль… Но Филипп явно что-то недоговаривает.

И перстень Аллы!

Как я могла забыть о нем?

Олев Киви, приехавший на опознание жены, отказался от ее драгоценностей (тоже еще вопрос — почему?), и они были переданы ближайшим родственникам. А спустя год перстень, который был на покойной, всплывает у

Стаса Дремова.

Вопрос — кто передал ему перстень? Ответ — Филипп Кодрин. Больше некому. Я поежилась: выходит, что в моих руках не один свидетель преступления (нож), а два свидетеля двух преступлений (нож и кольцо)… И почему Филипп так переполошился, увидев фотографию Тео Лермитга? Наверняка это одна шайка-лейка. Наворотили делов и теперь пожинают плоды. Я поздравила себя с такой стройной схемой и…

И тут же пригорюнилась.

Из нее выпадало одно звено — одно, но самое важное: почему Филипп Кодрин отказался от наслед…ства? — Свой вопрос я закончила уже в бассейне: вероломная Монти за ноги стянула меня в воду. Проплавав еще добрых полчаса, мы выбрались наружу, распили по дежурной стопке коньяка и наметили планы на ближайшее время. Монтесума пообещала мне, что через юриста своей фирмы уточнит процедуру принятия наследства и отказа от него. А также кто может претендовать на состояние в отсутствие прямых и косвенных наследников. Кроме того, завтра-послезавтра должна была вернуться культсоска, владеющая «Лендровером» и ехавшая в одном лифте с убийцей Стаса.

Раскрутку дочурки коммерческого директора «Ладога Trade Company» и очную ставку в подземном гараже Монти брала на себя.

— А как ты узнаешь, что она уже вернулась? — наивно спросила я.

— Ты меня удивляешь, Варвара! Птичья водичка! Птичья водичка незаменима в построении агентурной сети! Так что глупую дочь глупого коммерческого директора нам выложат на блюдце!..

«Птичьей водичкой» Монтесума иногда именовала водку.

— И кто так перед тобой прогнулся?

— Сторож, я же говорила тебе… Ну а у тебя какие новости?

За остатками коньяка я рассказала Монти о сегодняшней ночи и о том, что умудрилась найти полинявший азиатский «хвост» Тео Лермитта. Вот только о Рейно я благоразумно промолчала. Но Монтесума сама заговорила о нем.

— А что за чмо с тобой вчера приезжало? — спросила она — Акоп мне рассказал… Это и есть твое криминальное журло из… Черт, как называется эта дацзыбао?

— «Петербургская Аномалия»…

— Именно. Так кто он?

— Ты же сама сказала — криминальное журло, — я не стала напрягать Монтесуму появлением еще одного действующего лица в драме моей жизни.

— Будь осторожна, Варвара!

— Не волнуйся… Я предельно осторожна.

— Где, ты говорить, он читает доклад? В Доме ученых?

— А… Ну да. В Доме ученых. Завтра в 15.00. «Мифы в декоративно-прикладном искусстве Юго-Восточной Азии».

— Всегда интересовалась Юго-Восточной Азией… Сама, можно сказать, азиатка, — Монтесума пощелкала языком. — Сойду я за Сорипада?

— За кого? — Я выпучила глаза.

— А-а… Тупица ты, тупица… Есть там один такой божок… На Юго-Востоке. Выполз, между прочим, из яйца бабочки…

— Какая же ты умная, Монти!..

— Думаю, общий язык с этим искусствоведом мы найдем.

— И про спальни в индийском стиле не забудь.

— Уж как-нибудь не забуду, душа моя, — Монтесума покровительственно потрепала меня по голове. — Ладно. Встречаемся завтра в Доме ученых…

…Монтесума ушла первой, обдав меня напоследок запахом духов и чисто вымытой кожи. Я же, прихватив с собой остатки коньяка и несколько гроздей винограда, снова плюхнулась в бассейн. И снова принялась терзать картонного тигра по имени Филипп Кедрин.

Вопросов у меня к нему накопилось предостаточно. И ответов — тоже. Несомненно, он был не последним человеком в связке Дремов — Лермитт. Несомненно, он снабдил Стасевича кольцом, фотографией и некоторыми интимными подробностями из жизни своей сестры Аллы. Иначе мне никогда бы не удалось подцепить виолончелиста. Несомненно, он боялся, что фотография, которую я ему показала, изобличит его знакомство с Лермиттом. Несомненно, он знал о смерти Аллы больше, чем знает официальное следствие. Несомненно, он в курсе того, как продвигается дело и с убийством Олева Киви.

И потом — нож.

Олева Киви убили не просто ножом для резки хлеба, а ножом ритуальным, а Кодрин был экспертом по таким ножам! Не исключено, что он видел нож. Не исключено, что он сам передал нож убийце. И совершенно не исключено, что, по замыслу убийцы, нож должен был остаться в теле жертвы.

А он взял и не остался.

Доев виноград и едва не пойдя ко дну из-за излишков коньяка, я выпала из сауны с наскоро вытертыми волосами. И у самого выхода на улицу подбросила монетку в пять рублей: если выпадет орел, то в Кронштадт я поеду на старом «опельке» Рейно, а если выпадет решк…

Выпал орел.

Выпал орел, в чем я нисколько не сомневалась. Как и в том, что Рейно все это время наверняка искал щель, чтобы подсмотреть за банящимися представительницами прекрасного пола.

Так оно и оказалось: прямо напротив бани маячил надоевший до боли в яичниках «опелек-задрота». Я даже перестала удивляться такому пристальному вниманию ко мне со стороны прохиндея Рейно. И потому безропотно села на переднее сиденье.

— Kerge Leitsak! [36] — поприветствовал меня эстонец, оскалив неприлично белые зубы.

— Что же не присоединились? — буркнула я. — Или предпочитаете в щель подглядывать?

— Не понял?

— Да ладно… Будем считать, что я неудачно пошутила. У вас какие-нибудь новости? Произошло что-то экстраординарное?

— Пока нет.

— Слушайте, Рейно! Я плачу вам за то, чтобы вы следили за другими людьми! А вы следите за мной. Разве входит в условия договора?

Рейно поскреб подбородок и вытащил из бардачка закатанный в пластик договор. И принялся перечитываи, его, от усердия шевеля губами.

— Ну, нашли что-нибудь любопытное?

— Я должен был обнаружить местоположение гражданина Швейцарии Тео Лермитта. Я его обнаружил. Так что основной пункт договора выполнен. Кроме того, я имею право на два выходных. Это предусматривается Конституцией вашей страны и подзаконными актами… Зачитать?

— Увольте меня от этого законодательного барахла!..

— Я говорю это к тому, что сегодня у меня выходной.

— Жаль… А я хотела попросить вас об одном одолжении.

— Об одолжении?

— Мне нужно съездить в Кронштадт. Вы не могли бы отвезти меня?

— Я плохо знаю ваш город. И пригороды тоже, — завел свою старую волынку он.

— Я покажу.

— Ну, хорошо. Только предварительно нам будет нужно обсудить одно условие.

— Какое еще условие? — Я насторожилась. Если сейчас он достанет откуда-то из рулевой колонки Гражданский кодекс и сборник по административному праву Российской Федерации (Эстонии, Финляндии, Лихтенштейна, островов Тринидад и Тобаго), я нисколько не удивлюсь.

— Поскольку у меня сегодня выходной, а вы собираетесь воспользоваться моими услугами, не уведомив об этом заранее, то вступает в силу пункт о форс-мажорных обстоятельствах… За сегодня вы заплатите мне в двойном размере.

Я даже задохнулась от нелепости ситуации. Монтесу-ма, где ты? Наверняка ты нашла бы слова, чтобы охарактеризовать этого эстонского пингвина по достоинству. И не только слова…

— Значит, в двойном размере?

— Это указано в договоре. Вы просто плохо читали.

— Ну да… А уведомлять заранее я, очевидно, должна в письменной форме?

— Почему же… Совсем необязательно в письменной…

— Гори ты синим пламенем! — в сердцах бросила я и выскочила из «опелька».

Гори ты синим пламенем, гад ползучий! «Дешевка, бычара доеный, дятел, рогомет», как сказала бы великая кинематографическая матерщинница Полина Чарская.

Но чем дальше я уходила от «опелька», тем меньше решимости во мне оставалось. Брать левую машину и трубить на ней в Кронштадт было бы еще полбеды. А вот что я буду делать на месте? Обходить город квартал за кварталом, искать дурацкое вертикальное словосочетание «П О Г Р»? И что я буду делать, если все-таки найду его? Здесь-то мне как раз и могли понадобиться услуги частного детектива Рейно. И еще как понадобиться!..

Не пройдя и ста метров, я обернулась. «Опелек» стоял на том же месте, замерший в ожидании. Я махнула Рейно рукой, и он тотчас же подъехал ко мне.

— Черт с вами, дундук вы прибалтийский, — скрипнула зубами я. — Я согласна заплатить вдвойне. Только одно условие…

— Все условия уже вписаны в договор, — мягко напомнил мне Рейно. — Другие условия потребуют приложений к договору.

— Да заткнитесь вы на минуту! У меня одно условие: не мучьте меня больше всеми этими бумажками. Ведите свою туполобую бухгалтерию втихаря. Потом представите мне все сразу. Я подпишу.

— Ну, хорошо, — смилостивился Рейно. — Так куда мы должны ехать?

— В Кронштадт. Это не очень далеко. Минут за пятьдесят доберемся.

…Путь в Кронштадт занял гораздо больше времени, чем я предполагала.

Для начала Рейно застрял в пасти дамбы: он как ненормальный бегал по ее заржавевшим внутренностям и кричал приличествующее случаю «а-а-а!!!», «о-о-о!!!» и «hurraa-a!!!», чем привел меня в полное замешательство.

Потом наступил черед двух развалившихся мостов и трех полуразвалившихся строений из красного кирпича, которые я классифицировала как обломки императорского борделя. Рейно сдержанно покритиковал извечную российскую безалаберность и намекнул, что если бы эта местность отошла Эстонской Республике, то трудолюбивый и не лишенный фантазии эстонский народ создал бы здесь аналог Французской Ривьеры. Или этнографический музей под открытым небом.

— А может, просто свезти сюда всех «не граждан» и устроить резервацию? — спросила я. — Дамба и так на последнем издыхании, глядишь, и смоет всех внутренних врагов Эстонской Республики, как кутят?..

Рейно оскорбился и до самого поста ГАИ на въезде не произнес ни слова.

И только когда «опелек» благополучно миновал его, мой педантичный частный детектив поинтересовался, что же именно мы собираемся искать в Кронштадте. Вместо ответа я вытащила фотографию Аллы Кодриной и протянула ее Рейно. Ему хватило одного взгляда на снимок, чтобы тотчас же начать волноваться.

— Вы с ума сошли. Варя! Я знаю эту женщину. Это жена Олева Киви. И она уже по меньшей мере год как мертва!

— Год и месяц, если уж быть совсем точным. Но меня интересует не она, а то, что находится за ней. Видите эти четыре буквы? Нужно найти место, к которому они прилепились.

— Зачем?

— Еще не знаю. Просто нужно, и все.

— По-моему, это очень неприятная история… И cтoит ли шевелить старое убийство, если вы еще не избавились от новых?..

Этот вопрос я задавала сама себе несколько раз. Но моя новорожденная интуиция нашептывала: между смертями Олева и Аллы Кодриной есть мистическая связь. Такая же мистическая, какая существовала между ними при жизни. И корни убийства Олева нужно искать в гибели его жены…

— Корни убийства Олева нужно искать в гибели его жены. — Я сказала это тоном, не терпящим возражений.

Мое весьма сомнительное высказывание произвело такое впечатление на Рейно, что он едва не врезался в колонну идущих на помывку морячков. Некоторое время морячки потрясали дубовыми вениками и проклинали «опелек-задроту». Спасаясь от их праведного гнева, Рейно направил «опелек» за угол, пронесся до конца квартала, и мы оказались перед огромным, подавляющим своим величием Морским собором.

Рейно остановился и перевел дух. А потом спросил:

— У вас есть карта города?

— Карта города? А зачем нам карта.города?

— Если бы у нас была карта, — не терпевший бардака в мозгах Рейно тяжело вздохнул, — мы бы не тратили время на беспорядочные поиски. Мы бы отследили интересующее вас место по схеме. Обычно на картах указываются все точки общепита.

— А с чего вы взяли, что это точка общепита? С таким же успехом это может быть и какой-нибудь магазин. Рейно уткнулся в фотографию.

— Достаточно неудобное сочетание букв… — произнес он. — «ПОГР»… Мне приходит в голову только «по грибы».

— А мне — «погрязла в дерьме по уши»…

— Кого вы имеете в виду? — насторожился Рейно.

— Не волнуйтесь, Рейно. Себя. Только себя.

Кажется, это успокоило Рейно. Он включил двигатель и повернулся ко мне:

— Сначала мы объедем город по периметру. Вы возьмете бумагу и карандаш и будете чертить схему. А заодно отмечать улицы, которые мы будем осматривать. Он небольшой, этот город?

— Хочется верить…

На прочесывание цитадели Балтийского флота у нас ушел час. И именно в конце этого часа на одной из тихих улочек, забитой краснокирпичными домами, мы нашли то, что искали: подпирающие друг друга неоновые буквы «ПОГРЕБОК». При этом Р и две О безнадежно не горели, но сомнений быть не могло: это и есть надпись, часть которой увековечена на фотографии.

«ПОГРЕБОК» оказался кафешкой для мореманов весьма сомнительного качества. Мы заказали по чашке кофе с ликером (за мой счет, разумеется) и устроились у окна. Прямо перед нами маячил трехэтажный жилой дом с покосившейся подъездной дверью. Это был единственный жилой дом на той стороне улицы: справа его подпирало низкорослое здание какой-то конторы, а слева тянулась кирпичная стена.

— Что скажете, Рейно? — спросила я, цедя ячменный эрзац, приправленный явно не ликером, в лучшем случае — спиртом с сахаром.

— Думаю, это и есть то, что мы искали. Нужно просто зайти в подъезд и проверить. Хотя и так вам могу сказать. Так смотреться буквы могут только со второго этажа.

— Ладно.

Допив моремановскую бурду, мы вышли из «Погребка» и направились в сторону трехэтажного домишки. Уж возле самого подъезда Рейно остановился и задрал вверз голову.

— Квартирные окна чуть выше подъездных. Это тоже нужно учитывать…

— Учтем.

Спустя тридцать секунд мы уже стояли на лестничной площадке второго этажа. Отсюда хорошо просматривались буквы «П…Г…Е». О и Р не горели, а Е всплыла только потому, что подъездные окна действительно оказались чуть ниже квартирных. На стандартной площадке располагались четыре стандартные двери: три из них были деревянными, и лишь одна обита дерматином, — самая ближняя к лестнице. Номер восемь.

И Рейно выбрал ее. По совсем нехитрым расчетам, получалось, что именно здесь когда-то, в период мартовских теней, и была снята Алла Кодрина.

— Ну что, — спросил он у меня, неизвестно почему понизив голос. — Придумали, что скажете хозяевам?

— Пока еще нет, но надеюсь на озарение. С вами ведь прошло без сучка без задоринки… На «Королеве Реджине». А ведь я тоже не знала, что со мной будет, когда зашла к вам в номер.

Рейно надулся и принялся гонять желваки.

— Надеюсь, что люди, которые здесь живут, будут менее почтительны.

— Менее почтительны?

— Спустят вас с лестницы, и дело с концом. Я достала из кармана перстень Аллы Кодриной и повертела им перед носом Рейно.

— У меня есть вещичка, которая может открыть любую дверь…

— Тогда валяйте…

Подойдя к двери, я набрала в легкие воздуха и на мгновение задумалась: все последующее будет зависеть от того, кто откроет мне дверь. Есть несколько вполне безопасных вариантов — сослаться на перстень, сослаться на покойного Олева, сослаться на здравствующего Филиппа, сослаться на газету «Петербургская Аномалия».

Последний вариант вообще универсален.

Эта мысль настолько успокоила меня, что без всяких колебаний я нажала на кнопку звонка. А потом еще раз и еще.

Никакого ответа не последовало.

Это было так несправедливо, что я даже затрясла головой. И снова принялась насиловать дверной звонок. И снова пространство за дерматином ответило мне издевательской тишиной.

— Ну как? — поинтересовался Рейно с лестницы.

— Вы же видите… Никак. Никого нет дома. Он поднялся ко мне и посмотрел на часы.

— Двадцать два сорок четыре. В принципе, в это время кто-то обязательно должен быть дома.

— Вы судите по эстонским образцово-показательным мужьям?..

— Что будем делать? — — Рейно постарался пропустить мое замечание мимо ушей:

— Давайте вернемся в «ПГЕБК», — предложила я — именно так выглядела отсюда наполовину не горящая вывеска — «П… Г… Е Б… К». — Подождем некоторое время… Зажжется же там свет, в конце концов…

Но Рейно явно не хотелось возвращаться в это затрапезное заведение.

— Не знаю, не знаю… Зажжется ли он вообще, вот вопрос.

— Вы хотите сказать…

— Сейчас лето, возможно, жильцы уехали в отпуск… Все нормальные люди уезжают летом в отпуск.

Такая простая и естественная мысль даже не приходила мне в голову. А когда Рейно высказал ее, я впала чуть ли не в неистовство. Приехать сюда из Питера, чтобы просто выпить трухлявого ячменя на спирту в каком-то гадючнике и поцеловать замок чужой двери, — в этом была чудовищная несправедливость! Я уставилась на Рейно и требовательно сказала:

— Придумайте что-нибудь, Рейно! Я же вам деньги плачу!..

— Что же я могу придумать?

— Эх, вы! Ладно, идемте… Имеет смысл позвонить соседям. Наверняка им что-нибудь известно об обитателях.

— И что вы им скажете?

— Задам простейшие вопросы, господи! Что, где, когда приедут…

— А если они все-таки в городе?

— Тем лучше. Значит, мы останемся и будем ждать их до победного конца.

Я снова увлекла Рейно к подъезду. И чем ближе мы подходили к нему, тем большую прыть проявлял мой спутник: он отделился от меня, взбежал по лестнице и принялся обшаривать дерматин. Я уже намеревалась сунуться в соседнюю с восьмой квартирой дверь, когда… услышала, как легонько скрипит ключ в замке…

Нет, куррат, это был не ключ. Во всяком случае, не родной ключ.

Рейно, склонившийся над дверным замком, чем-то орудовал в нем. От изумления у меня отвисла челюсть.

— Что вы де…

Договорить я не успела: дверь подалась, и Рейно ввалился в дверную щель, немилосердно таща меня за собой. И захлопнул дверь изнутри.

Несколько минут мы стояли в вымершей квартире, привыкая к темноте.

— С ума сошли?! — полуобморочным шепотом сказала я. — Вы что сделали?! Это же… Это же взлом! Самый обыкновенный, вульгарный взлом. Как вам вообще это пришло в голову?!

— У вас есть другие варианты? — таким же шепотом огрызнулся он. — Возвращаться в ту кофейню я не хочу… Jube vaaterpilt! [37]

— А это — не жуткое? Да нас в любой момент могут… Учитывая, что я в розыске… О боже!!! — Я интуитивно направила кулак в сторону приглушенного голоса Рейно. — Взломщик! Скотина!

Сукин сын Рейно легко увернулся.

— Да успокойтесь вы…. Вы же сами хотели сюда попасть…

— А если хозяева вернутся?

Рейно опять принялся возиться с замком, подсвечивая себе непонятно откуда взявшимся фонариком.

— Я поставил дверь на предохранитель, — радостно сообщил он. — Так что, если они вернутся, у нас будет время сообразить, что делать.

— А вы еще тот тип, — сказала я, и неизвестно, чего в моем голосе было больше — осуждения или сдержанного восторга. — Чем это вы?

— Есть несколько специальных приспособлений, — снисходительно пояснил Рейно. — Но вы должны понимать… Это — дополнительная услуга, и она должна оплачиваться отдельно. По прейскуранту…

— О господи!..

— В договоре есть пункт о дополнительных услугах вы просто невнимательно читали.

— Хорошо, обещаю вам, что, когда все это кончится я обязательно со всем ознакомлюсь… Обещаю. А теперь Что мы будем делать теперь?

Но его уже не было рядом со мной: А спустя несколько мгновений где-то впереди возник мутный четырехугольник света — должно быть, Рейно открыл дверь в комнату.

— Идите сюда, — позвал он.

Я двинулась на свет и на голос.

Рейно отирался у окна, внимательно разглядывая буквы за стеклом. Сомнений быть не могло: это то самое окно, возле которого стояла с розой в руках Алла Кодрина. Убедившись в этом окончательно, Рейно задернул шторы. И включил напольный светильник, который, очевидно, присмотрел еще раньше. Теперь, в прихотливом свете ночника, чужая комната чужой квартиры предстала перед нами во всей красе.

Вне всякого сомнения, это было жилище мужчины. Причем мужчины одинокого. И не отличающегося суровостью нравов. Огромный разобранный диван с черным бельем (ветхозаветный сексуальный писк), зеркальный потолок; музыкальный центр и телевизор с видиком, стоящие прямо на полу, внушительное количество дорогих бутылок в подбрюшье журнального столика… И огромный плакат американской актрисы Деми Мур (полная обнаженка на последнем месяце беременности).

— Н-да, — сказала я с несвойственной мне и потому пугающей брезгливостью в голосе. — Гнездо разврата…

— Ну, не будьте так нетерпимы, Варя, — призвал меня к снисхождению Рейно. — Я понимаю, целомудрие украшает женщину… Но это самая обыкновенная мужская квартира… У меня у самого…

Я выразительно посмотрела на Рейно, и он тотчас же заткнулся.

— Что будем делать?

— Поищем следы пребывания покойной. Раз уж именно поэтому мы здесь. — Все-таки в практичности и трезвом подходе к делу Рейно не откажешь.

— И каким образом мы будем искать эти следы? И что это за следы?

— Все, что угодно. — Рейно принялся обшаривать комнату голодными глазами розыскной собаки. — Фотографии, записки, пленки, письма… Если, конечно, повезет. Начинайте со стола, а я займусь книжным шкафом. И всем остальным…

Я критически осмотрела книжный массив, тянущийся от стены к стене, и письменный стол, который казался инородным телом в этом несколько фривольном помещении.

— Да здесь работы не на один час…

— А что делать? — отозвался Рейно. — Впрягайтесь. Прежде чем подойти к столу, я ухватила бутылку экзотического виски «Lagavulin» и прилагающийся к нему довольно чистый стакан. Но стоило мне только отвинтить пробку, как Рейно коршуном налетел на меня.

— Не вздумайте прикасаться к выпивке, — запричитал он, вытирая захватанные мной стеклянные поверхности носовым платком.

— Отпечатки. Понятно. Век живи — век учись.

— Не только отпечатки. — Рейно достал из бездонных жилетных карманов пару тонких перчаток и протянул их мне. — Вы не должны злоупотреблять ситуацией и мелко обворовывать хозяев…

— В каком плане — обворовывать?

— Это чужая выпивка. Вы за нее не платили. Нельзя брать чужое…

Я открыла рот и несколько мгновений в безмолвном изумлении взирала на Рейно. Полусумасшедший частный Детектив, стоя во взломанной квартире, выговаривает мне! И по какому поводу!.. «Нельзя брать чужое», надо же!..

— Давно вышли? — елейным голосом спросила я:

— Откуда?

— Из психиатрической клиники. То, что вы говорите, это параноидальный бред. Сумеречное помрачение сознания…

«И врожденная субдебильность», — хотела добавить я но вовремя промолчала. Все эти мудреные термины я помнила еще со времен моей первой школьной влюбленности в Сюлева Хааса. Сюлев уже тогда мечтал о карьере врача-психиатра и в перерывах между юношеским сексом читал мне книжку «Популярная психиатрия».

— Да? — эстонец засопел. — Вы, русские, ужасные люди. Обыкновенную человеческую порядочность расцениваете как бред. И к тому же норовите стянуть то, что плохо лежит. Если так будет продолжаться и дальше, вы никогда не вступите в Европейское сообщество!

Спокойно, Варвара. Главное сейчас — не дать увязнуть во всех этих, прости господи, морально-этических проблемах. Ни себе, ни ему.

Я демонстративно повернулась спиной к мученику идей и кристаллу справедливости и бросила:

— Занимайтесь тем, за чем пришли. У нас не так много времени.

После этого я отправилась к письменному столу и осмотрела фронт работ, который мне предстоял. Стол был самым обыкновенным, двухтумбовым, с тремя выдвижными ящиками на каждой стороне. На поверхность стола были нашлепаны куски использованной жвачки — самых разных форм и размеров. Мысль о том, что мне придется копаться в чужих вещах, нисколько меня Не смущала. В своей прошлой — такой далекой, такой безоблачной и такой не праведной жизни я иногда позволяла себе запустить руку в карман клиента.

В чисто ознакомительных целях.

После нескольких подобных экскурсий мною был создан портрет среднестатистического мужского кармана. В нем обычно находились:

— рентгеновские снимки зубов;

— спичечные коробки с женскими номерами телефонов;

— пачки сигарет с женскими номерами телефонов;

— купюры с женскими номерами телефонов;

— портмоне с календариками пляжных sexy girls;

— пивные крышки;

— ключи от квартиры приятеля;

— презервативы.

В столе, который я так рьяно принялась осматривать, тоже были презервативы. И даже рентгеновский снимок верхнего правого резца. Но на этом сходство с мужским карманом заканчивалось. Ящики оказались заполнены журналами «Мастер Ружье», инструкциями к бытовой технике, зубочистками, палочками для ушей, мелкими иностранными монетами, использованными стержнями для авторучек, несколькими пакетами с фотографиями.

И — патронами.

Фотографии заинтересовали меня больше всего, хотя я достаточно долго не могла определить по ним хозяина квартиры. В основном это были снимки с вечеринок, уикендов (зимних и летних), семейных торжеств. Ничего выдающегося, такими фотографиями забито большинство альбомов в большинстве домов.

Дело сдвинулось с мертвой точки, когда в нижнем ящике стола я нашла коробку с документами. В коробке валялся паспорт на имя Нестерова Игоря Аркадьевича, а также охотничий билет за номером 1354 и служебное удостоверение частной охранной структуры «ЛОКИС» за номером 19. Отложив в сторону охотничий билет и удостоверение, я сосредоточилась на паспорте.

Из паспорта следовало, что Игорь Аркадьевич Пестерев, русский, родился 14 апреля 1965 года в городе Алапаевске Свердловской области. И. А. Пестерев был прописан в г. Кронштадт, ул. Кронштадтская, 73, кв. 8.

Тот самый адрес, та самая дерматиновая дверь, которую вскрыл Рейно. Та самая квартира, в которой мы обстряпываем сейчас свои темные делишки.

Некоторое время я изучала физиономию владельца квартиры и паспорта. Ничего выдающегося в этой физиономии не было: короткая стрижка, короткий нос, короткая шея. Расставшись с информационной черно-белой фотографией Игоря Аркадьевича, я переместилась на страничку «семейное положение».

Она оказалась абсолютно, вопиюще, девственно чистой.

И. А. Пестерев был закоренелым холостяком.

Я отложила паспорт и накинулась на оставшиеся документы. Здесь меня поджидало сразу несколько интересных новостей. Во-первых, член общества охотников Пестерев И. А. владел одноствольным нарезным карабином «Антарес» итальянской фирмы «Фамарс». И, кроме того, на его имя были зарегистрированы два охотничьих ножа.

Один из этих ножей я нашла в углу ящика, под коробкой с документами. Это был внушительного вида тесак.

Но и это было не все.

В том же углу оказался последний — самый увесистый — пакет с фотографиями. Вот здесь-то я и увидела всех участников драмы — во всей красе. Количество людей на снимках варьировалось от трех до четырех. И всегда это были одни и те же персонажи: Алла Кодрина, Филипп Кодрин, слепенькая Яночка и сам И.А. Пестерев! Несомненно, всех четверых связывали самые теплые, самые дружеские отношения. А между Аллой и И. А. они были откровенно любовными!

Смеющаяся Алла сидела на коленях у Пестерева, лежала в объятьях Пестерева, стояла в опасной и совершенно недвусмысленной близости от Пестерева. Брат и невестка этому безобразию не препятствовали, напротив, были полностью удовлетворены происходящим. На некоторых из снимков Игорь Аркадьевич крепко прижимал к себе то Яночку, то Филиппа. Или они гроздьями висели на его литых, вздувшихся от тяжелой работы в охранном агентстве руках.

И никакого намека на законного мужа Кодриной Олева Киви.

Впрочем, это еще ровным счетом ничего не значило. Ни на одной из фотографий не было проставлено даты. Так что не исключено, что вся эта идиллия происходила задолго до появления виолончелиста.

Сложив трофеи в кучу, я позвала Рейно. Но никакого ответа не последовало.

И то, что я увидела, повернувшись, поразило меня в самое сердце.

Рейно, наплевав на свои обязанности частного детектива, сидел на полу в обнимку с ружьем! Он гладил его ствол, залезал похотливыми пальцами под спусковой крючок, неистово ласкал приклад. И был так увлечен этим занятием, что даже не заметил, как я подошла к нему и присела на корточки рядом.

— Это чужое ружье, — ласково сказала я. — Вы за него не платили. Нельзя брать чужое…

Рейно вздрогнул.

— Я просто…

— Нарезной карабин «Антарес», фирма «Фамарс», не так ли? — Я не дала ему разразиться потоком оправданий.

— Точно, — Рейно посмотрел на меня с уважением. — Марио Аббиатико и Ремо Салвинелли. Очень дорогая игрушка. И очень качественная. Произведение искусства. А вы откуда об этом знаете?

— И не только это. Владелец ружья Игорь Александрович Пестерев является членом охотничьего клуба. У него есть не только ружье. Еще и вот это.

Я протянула эстонцу нож, но он даже не взял его в руки.

— Кованый Дамаск, — бросил Рейно. — Рукоять из карельской березы. Но это серийное производство. А «Антарес» — штучный товар…

— По-моему, мы пришли сюда не за этим.

— Да-да, конечно… — Он был все еще не в силах расстаться с ружьем.

— Я нашла паспорт хозяина. И кое-какие документы. И кое-какие фотографии. Довольно любопытные.

— Я тоже нашел фотографии. И тоже довольно любопытные… — рассеянно бросил Рейно. — Они на полу.

Действительно, рядом с Рейно стояла внушительного вида шкатулка, сработанная под Палех. На ее крышке маячил древний, как Библия, сюжет: раненый комдив Чапаев переплывает реку Урал. Вдоволь налюбовавшись лакокрасочным Чапаевым, я открыла шкатулку.

И чуть не рухнула рядом с ней.

Это тоже была Алла Кодрина. И тоже кронштадтская квартира, в которой мы сейчас находились. Но в каком виде она пребывала! Я смело бы отнесла фотографические изображения Аллы к разряду жесточайшей порнографии. Даже Анне Раамат, звезда эстонского любительского порно, выглядела на фоне покойной Кодриной жалкой дилетанткой.

Вот тебе и любительница Баха в виолончельной интепр… тьфу, интерпретации! Вот тебе и безликая лохушка с райцентровским «пажом» и розой в руках.

Что бы сказал неистовый муж Кайе, Юри Кирьяков?!

Что бы сказала Кайе?

И, главное, что бы сказал сам Олев Киви?!

— Где вы это нашли? — спросила я у Рейно. Он махнул рукой позади себя. И я увидела полностью освобожденную книжную полку. И маленькую, почти незаметную дверцу в стене: своеобразный порносейф.

Почему Рейно безошибочно выбрал именно эту полку среди десятков других полок? А он выбрал именно ее, никакие другие даже не были тронуты!

— Как вам удалось так быстро… — пролепетала я.

— Я бы и сам сделал сейф за книгами, которыми никогда не пользуюсь. За книгами, которые никого не могут привлечь. Видите, у него вся литература касается оружия. Дорогие альбомы. А здесь, пожалуйста, какие-то справочники по химии… Да еще учебники по хирургии брюшной полости… Просчитывается моментально.

Бросив на Рейно полный немой благодарности взгляд, я углубилась в содержание шкатулки. Кроме порноснимков, в нем был завернутый в целлофан пакет. Я уже сняла целлофан и приготовилась развязывать бечевку, когда Рейно схватил меня за руку.

— Слышите? — шепотом спросил он.

— Ничего не слышу…

— Машина подъехала…

— Ну и что?..

Но Рейно уже не слушал меня: любовь с нарезным одноствольным карабином «Антарес» закончилась мгновенно. Он водрузил ружье туда, где, очевидно, нашел его: в угол между стенкой и книжными полками. А потом отнял у меня пакет и сунул туда небольшую книжку. Сам бумажный сверток перекочевал во внутренний жилетный карман Рейно. Туда же полетели несколько порнофотографий Аллы Кодриной.

— Это еще зачем?

— Надо, — отбрил меня Рейно.

— Вы любитель?..

— Не порите чепухи. Что еще вы обнаружили?

— Фотографии… Но не такие… м-м… экстремальные. Алла и владелец квартиры в кругу семьи.

— Прихватите парочку! И сложите все как было. Шкатулку поставьте на место. Закройте книгами. Времени у нас в обрез.

Отдав распоряжения, Рейно метнулся в прихожую. Я принялась судорожно сбрасывать в ящик фотографии четверки (без пяти снимков, которые я отобрала для наших с Рейно нужд), нож и документы. Когда я задвинула ящик, в прихожей раздался скрежет: кто-то яростно пытался открыть замок.

Ха, «кто-то»!!! Это был припозднившийся хозяин, вот кто!..

Непослушными руками я сунула шкатулку с полумертвым Василием Ивановичем в пасть сейфа и закрыла его. Дверца тотчас же с готовностью слилась с обоями, стилизованными под кирпич, — как Рейно обнаружил сейф, так и осталось для меня загадкой!

Скрежет в замке продолжался. Затем послышался глухой удар в дверь. Я едва не выронила последнюю, еще не поставленную книгу.

А когда я все-таки затолкала ее, в комнату вернулся Рейно.

— У нас есть еще полторы минуты, — торжественно объявил он. — Хозяин полезет в окно, так что мы спокойно выйдем через двери.

— А…

— Все вопросы потом.

Сорока секунд Рейно хватило на то, чтобы полностью уничтожить следы нашего пребывания в квартире. Он переставил две книги на полке, вернул в исходное положение стакан и бутылку виски «Lagavulin», выключил ночник и открыл шторы.

А потом, ухватив меня за руку, выскочил в коридор. Через секунду мы были уже на лестничной площадке. Но направились не вниз, а вверх.

— Нужно переждать, — шепнул мне на ухо Рейно. — Минут десять как минимум. Сейчас он…

Но договорить мой персональный спец по взломам не успел: этажом ниже открылась дверь. Снова послышались звук проворачиваемого замка и шаги на площадке. От испуга я прижалась к кожаной жилетке Рейно и спрятала голову у него на груди.

Рейно привел меня в чувство через минуту, когда дверь на площадке захлопнулась.

— Идемте, — сказал он. — Только тихо.

— Но вы же говорили… Десять минут…

— Нужно уходить сейчас.

Я повиновалась.

Мы прошмыгнули мимо двери № 8, при этом Рейно положил руку мне на плечо, явно маскируясь под влюбленного. Нужно признать, что особого правдоподобия он не достиг.

…К подъезду была припаркована «девятка». Еще сорок минут назад ее здесь на было.

— Его машина, — шепнул мне Рейно.

— Вижу.

Ровно через восемь минут мы уже покидали благословенный и такой снисходительный к взломщикам городишко Кронштадт. И ровно через восемь минут я спросила у Рейно:

— А как вы догадались, что он полезет через окно?

— Он сильный мужчина. Сильный мужчина, который живет на втором этаже. Никто не будет взламывать дверь, если есть возможность попасть в квартиру другим путем. Рядом с его окнами — водосточная труба. Я сам живу на втором этаже рядом с водосточной трубой и несколько раз…

— А вы не задумывались, почему у вас иногда не открываются двери? — ехидно спросила я.

Мой вопрос не очень понравился Рейно.

— На что вы намекаете? — спросил он.

— На то, что в вашем бунгало тоже могут искать компромат.

— В моем? В моем бунгало нет никакого компромата. Я — честный человек.

— А набор отмычек? — напомнила я. — Наверняка это не единственные ваши орудия труда. Есть еще аппаратурка для промышленного шпионажа, признавайтесь?

— Я не занимаюсь промышленным шпионажем, — вспыхнул Рейно. — Я никогда не врежу государству! Мы, эстонцы, — государственники…

Ну вот, сейчас снова начнется ура-патриотическая жвачка. И что за тип достался мне в напарники — просто оторопь берет!

— Да ладно… Я пошутила. Давайте сюда сверток.

— Сверток?

Он даже остановил машину. И с недоумением посмотрел на меня.

— Я не могу отдать вам сверток.

— То есть как это — не можете?

— Вначале я должен сам ознакомиться с его содержимым… Когда ознакомлюсь — составлю отчет. Отчет передам вам.

— Обалдели? — Я уже не выбирала выражений. — Может быть, это касается моей жизни, а вы кобенитесь! Отдайте его немедленно.

Рейно был непреклонен, и мне ничего не оставалось, как сорваться с резьбы. После небольшой потасовки в салоне «опелька» (ее результатом явились выдранный клок волос и укушенный палец Рейно) мы пришли к общему знаменателю. Внутренности пакета мы изучим вместе.

В качестве полигона для исследований была выбрана квартира Рейно. Пригласить его на Канонерский, в Сергунину берлогу, я не могла.

— У вас есть жилплощадь в Питере? — Это стало для меня неожиданным открытием.

— У меня жилплощадь в Эстонии. А здесь я просто снимаю квартиру…

…Перед тем как отправиться в Коломяги (именно там на самом краю города, Рейно снимал однокомнатную развалюху), мы заехали на Канонерский за моими вещами. Не то чтобы я боялась за их сохранность, но роковое влечение к маньяку Роману Попову сделало Сергуню непредсказуемым. Он вполне может выбросить мою сумку в мусоропровод, с него станется.

…Когда я ввалилась в квартиру Сергуни, то застала тот же сюрреалистический пейзаж под вывеской: «НЕ МЕШАТЬ!»

Сергуня строчил на машинке с еще большим остервенением.

Я покашляла у него за спиной, но ответной реакции не последовало.

Подхватив свой баул и погладив напоследок одичавшего Идисюда, я направилась к двери. И в самый последний момент вспомнила еще об одной вещи.

Досье Аллы Кодриной.

В свете так неожиданно открывшихся обстоятельств оно может мне пригодиться.

Я вернулась в комнату, аккуратно проползла под канатом и приблизилась к книжным полкам. Папка с делом покойной жены Олева Киви стояла на месте. Я сунула ее за пазуху и тем же путем вернулась к двери. Вот только с табличкой «НЕ МЕШАТЬ!» мне не повезло. Я задела ее, и на конце каната звякнул колокольчик.

Сергуня испуганно обернулся и, похоже, не сразу узнал меня. Во всяком случае, в его остекленевших от вдохновения глазах я прочла один-единственный вопрос:

«Ты кто такая, кошка стриженая?»

— Это я, Сергуня…

— А-а… Там же написано — «НЕ МЕШАТЬ!»! — напустился он на меня. — Неужели не ясно!

— Прости…

— Закрой дверь с той стороны! — заорал Сергуня.

— Не забывай кормить Идисюда, живодер, — бросила я напоследок и хлопнула хлипкой дверной фанерой с такой силой, что повалилась штукатурка.

Не так, совсем не так представляла я свое прощание со спецкором газеты «Петербургская Аномалия». Но ничего, когда-нибудь любовный угар Сергунин пройдет, я выберусь из этой передряги живой и невредимой, и мы раздавим с ним бутылку кьянти.

Вино, которое обожают романтические женщины-убийцы…

* * *

…Это, действительно, был самый последний дом города — с очаровательным видом на зловонное болотце и чахлый подлесок при нем. Где ты, Канонерский, где ты, суровый северный Порто-франко, где вы, эрегированные башенные краны, где вы, залетные океанские лайнеры?!.

По странному стечению обстоятельств квартира Рейно тоже имела номер 96 и тоже располагалась на шестнадцатом этаже. Вот только была абсолютно пустой. Ни стула, ни стола, ни чашки, ни ложки — только полотенце в ванной, диванный валик в прихожей и раскладушка в комнате. Даже пепельницы не было!..

Но теперь, по крайней мере, мне было понятно пристрастие Рейно к дорогим ресторанам.

— Да… — вздохнула я, оглядывая голые окна и голые стены. — Номер на «Королеве Реджине» выглядел симпатичнее…

— Я вас не приглашал, — огрызнулся Рейно. — Сами настояли.

После короткого обмена репликами мы расположились прямо на паркете. Рейно вынул из жилетки сверток и торжественно развернул его. В нем оказалась пачка писем и телеграмм. И ничего больше. Телеграммы Рейно передал мне, сам же занялся письмами.

Телеграмм оказалось пять. И все пять были международными.

Перед тем как заняться их изучением, я на некоторое время заперлась в туалете со своей любимой книжкой «ДЕТЕКТИВНЫЕ ЗАГАДКИ — ОТГАДАЙ САМ!». И внимательно проштудировала главу о работе с уликами и под-главу «Письма, записки, шифры».

Когда я уже заканчивала абзац «…и разложить их по хронологии, тщательно сверяясь с хронологией преступления», в дверь постучали.

— Что вы там делаете? — раздался требовательный голос Рейно. — Заснули?

— Уже иду, — откликнулась я и нажала педаль сливного бачка.

Вернувшись в комнату, я застала Рейно, с увлечением рассматривающего срамные фотокарточки Кодриной. К тому же этот тихий эстонский извращенец был вооружен лупой!

— Я, конечно, понимаю, эти куски мяса занимают не последнее место в расследовании, — прямым текстом заявила я Рейно. — Но из-за них не стоило подвергать себя риску. И ездить в Кронштадт. Вполне могли обойтись секс-шопом на Восстания. Могу дать адресок.

— Так и думал, что вы не столь целомудренны, какой хотите казаться, — Рейно нисколько не смутился. — Не лезьте не в свое дело. Все улики должны быть изучены.

— Особенно эти.

— И эти в частности. — Он не нашел ничего лучшего, как повернуться ко мне спиной.

Я тоже повернулась к нему спиной и разложила телеграммы.

Все они были датированы разными месяцами и даже разными годами. Вот только получатель и отправитель всегда оставались одними и теми же: Алла Кодрина — Игорь Пестерев. Я разложила их в хронологическом порядке (в полном соответствии с главой «Улики»). Теперь телеграфный роман Кодриной и Нестерова выглядел следующим образом:

1. Таллин, 12.10.96г.:

«ПРОСТИ МЕНЯ, ЕСЛИ МОЖЕШЬ. АЛЛА».

1. Венеция, 25.12.97 г.:

«ЭТОТ ГОРОД СОЗДАН ДЛЯ НАС С ТОБОЙ. ОБОЖАЮ. АЛИКА».

З.Вена, 11.02.98 г.:

«РЕЙС OR 888. БОЖЕ, НЕУЖЕЛИ ЭТО ПРАВДА? ОБОЖАЮ. АЛИКА».

4. Мартиника, Ламантен, 04.01.99 г, «ПОЧЕМУ НЕ ТЫ? ОБОЖАЮ. АЛИКА».

5. Вена, 12.06.99 г.:

«АСТОРИЯ». 14.00 ПО МОСКВЕ. ОБОЖАЮ. АЛИКА».

Я отложила телеграммы и вздохнула.

Даже в этих крошечных, давно увядших листках передо мной предстала история не просто любви, а какой-то мучительной, растянутой во времени страсти. Похоже, покойной Алле тоже была не чужда вечная любовь. Так же, как и ее мужу. Вот только любила она другого — не музыканта с мировым именем Олева Киви, а жалкого сотрудника жалкой охранной структуры «Локис» Игоря Пестерева! Любила отчаянно долго, с неослабевающим накалом. Я даже как будто видела Аллу Кодрину, пританцовывающую у окошек почтовых отделений в Таллине, Венеции, Вене и какой-то неизвестной мне Мартинике;

Аллу Кодрину, покрывающую поцелуями равнодушные листки бумаги…

По телеграммам легко прочитывалась история их романа: наверняка они были знакомы задолго до появления Олева Киви. А потом черт ее дернул пойти в дурацкую филармонию, на дурацкую виолончель. И усесться в дурацком ряду, в дурацком красном платье.

Там-то ее и настигла такая же сумасшедшая любовь Олева Киви. И к этой любви существовал гарнир — гораздо более питательный, чем однокомнатная квартира в Кронштадте, чем даже нарезной одноствольный карабин «Антарес» и Дамаск с рукоятью из карельской березы.

Ну, конечно же, загородный дом в Эстонии, квартира в Вене, машины, гастроли, светская хроника, коллекция драгоценностей… Как сказал об этом братец Филя — «весь мир в кармане».

И она не устояла.

Я бы тоже не устояла. Вот только виолончелистов на моем пути не попадалось.

Она не устояла и вышла замуж за маэстро. И послала подальше своего' кронштадтского любовника. Думала, что легко его забудет. Настолько легко, что решилась на объяснение — иначе чем холодным объяснением первую телеграмму не назовешь.

А потом…

Мне легко было представить, что было потом. Она не смогла забыть его.

Можно сколько угодно фантазировать по поводу причины и по поводу той роли, которую сыграла Венеция. А может, и не было никакой роли. Просто несчастная Алла проснулась в каком-нибудь венецианском отеле (как могла проснуться в барселонском, марсельском, афинском, марокканском отеле), раскрыла шторы, посмотрела на своего спящего, белобрысого, флегматичного эстонского мужай поняла…

Поняла, что этот город, как и все другие города, создан не для Олева и Аллы, а для Игоря и Аллы. И понеслось. Очевидно, она воспользовалась первой же возможностью, чтобы вернуться в Питер. Она послала телеграмму с номером рейса. И он встретил ее. Наверняка встретил. Наверняка были еще телеграммы. И были тайные встречи. И был весь мир — но «почему не ты»?

Боже мой, почему не ты…

Какая грустная, какая красивая история…

— Возьмите, — сказал мне Рейно.

— Что?..

— Возьмите платок. Вы рыдаете уже пятнадцать минут… Больно смотреть. Неужели эти телеграммы так вас расстроили?

Я почти с ненавистью посмотрела на Рейно; вот он, гнуснейший мужской цинизм в состоянии полной обна-женки!

— Почему мужчины ничего не чувствуют? — задала я риторический вопрос. — Почему они так непробиваемо, так туполобо, так отвратительно циничны?

— Если вы будете путать цинизм со здравым смыслом, а сопли с чувствами, то далеко не уедете… Я просмотрел письма. В них есть странные места. Кое-какие я отметил. Можете взглянуть.

— Да, конечно, — пролепетала я, но даже не двинулась с места.

Рейно отобрал у меня телеграммы и пробежался по ним глазами. Никакой реакции. Ах ты, грубое животное! Животное, никогда не знавшее любви! Незабвенный Лешик, до сих пор кукующий в Крестах, — вот кто рыдал бы вместе со мной!..

— У вас есть что-нибудь по делу Аллы Кодриной? — » отвратительно деловым тоном спросил у меня Рейно.

— У меня есть досье…

— Давайте его сюда.

Слезы все еще застилали мне глаза, но я нашла в себе силы подползти к сумке и вытащила оттуда красную папку с историей убийства Аллы Кодриной. И, отдав ее Рейно, снова принялась за сладкие, долгие, мучительно-слезоточивые размышления.

Но Рейно бесцеремонно вытащил меня и из них.

— Четыре телеграммы смело выбрасываем на помойку. Хотя я могу ошибаться… А вот пятая… Ну-ка, взгляните!

Он протянул мне телеграмму и заставил прочесть ее вслух.

— «АСТОРИЯ. 14.00 ПО МОСКВЕ. ОБОЖАЮ. АЛИКА», — с выражением продекламировала я и снова зарыдала.

— Не будьте сентиментальной идиоткой, — прикрикнул на меня Рейно. — Лучше посмотрите на дату!

— Двенадцатое июня, тысяча девятьсот девяносто девятого года…

— Вот именно. Телеграмма была отправлена за день до прилета Кодриной в Питер. За день до убийства.

Последняя фраза, произнесенная совершенно нейтральным голосом, подействовала на меня отрезвляюще. Слезы высохли сами собой.

— Что вы имеете в виду?

— Я? — удивился Рейно. — Это не я. Это следственные органы. Вы читали досье?

— Д-да…

— Вы помните обстоятельства ее прилета в Питер?

— Смутно…

— Так я и думал… Как еще у вас хватило ума достать эту папку — просто не представляю…

— А как у меня хватило ума до сих пор не попасться? — огрызнулась я.

— Это говорит не столько о наличии умственных способностей у вас, сколько об их отсутствии у компетентных органов, — отбрил Рейно.

— Но…

— Заткнитесь и слушайте. Алла Кодрина прилетела тринадцатого июня из Вены. Рейсом DF 895. Самолет прибыл по расписанию. В 12.15. В аэропорту Кодрина взяла такси. Шофер утверждает, что высадил ее у гостиницы «Астория» около двух часов дня. По времени все сходится. А теперь перечитайте телеграмму еще раз.

— «АСТОРИЯ. 14.00 ПО МОСКВЕ. ОБОЖАЮ. АЛИКА» как попка, повторила я.

— Вот видите! За день до отлета она шлет своему питерскому любовнику телеграмму. Назначает встречу у «Астории». Почему?

— Почему назначает? — переспросила я.

— Да нет же! Почему у «Астории»? В предыдущей телеграмме она просто сообщала рейс. Это было абсолютно логично! Пестерев встречал ее в аэропорту, как и положено влюбленному мужчине, на своих колесах. У него «девятка», не забывайте. Зачем же Алле, да еще при таком страстном любовнике, брать такси и мчаться в центр города? Это же масса неудобств, я уже не говорю о расходах… Вот в этом уже нет логики.

— Еще бы, — не удержалась я. — Расходы для вас всегда нелогичны! А если он работал и просто не мог освободиться… Чтобы поехать в аэропорт…

— На то, чтобы поехать в аэропорт, времени у него не было. А на то, чтобы шляться у «Астории», — было?

— А если он работает неподалеку?.. Два часа — обеденный перерыв. Может быть, они так любили друг друга…

— …что могли и подождать, — досадливо сморщился Рейно. — Но все дело в том, что тринадцатое июня прошлого года было воскресеньем!

— Воскресеньем? — удивилась я. — Точно?

— Абсолютно. Так что ваша версия насчет тяжкой работы неподалеку — она просто несостоятельна…

— А откуда вы знаете, что это было воскресенье?

— У меня есть вечный календарь, — раздулся от гордости Рейно и протянул мне какую-то картонку, украшенную такой же картонной шкалой. — С 1980 по 2000 год включительно. Можете проверить сами…

— Всего лишь двадцать лет… А говорите — вечный! . Ладно… Я вам доверяю… — Количество мелких цифр на картонке ужаснуло меня, и я протянула «вечный календарь» хозяину.

— Для кого-то и двадцать лет — вечность, — подпустил дешевой философии Рейно. И выразительно посмотрел на меня. — А для кого-то и двадцать дней… Вернемся к телеграмме. Что из нее следует?

— Что?

— До сих пор последним человеком, который видел Аллу Кодрину в живых, считался шофер. Но теперь я думаю, что это…

— Игорь Пестерев… — выпалила я. Рейно посмотрел на меня укоризненно.

— Не перебивайте. Возможно, это и был Игорь Пестерев. Во всяком случае, все на это указывает. Романтический вечер при свечах в родительском доме. Верно?

— Верно, — прошелестела я.

— Допустим, у них были свои причины встретиться не возле терминала в Пулково в двенадцать пятнадцать, а возле гостиница «Астория» в два часа дня. Допустим даже, они уехали в это самое Куккарево… Кстати, где это?

— Кажется, это Ладожское озеро… Маленькая деревенька на самом берегу…

— Тоже вопрос…

— Какой?

— Из тех материалов, что вы мне передали, ясно, что в куккаревском доме никто не жил. И что супруги Кодри-ны появлялись там только летом. Верно?

— Да. Ну и что?

— А то, — Рейно снисходительно улыбнулся. — Труп Аллы, или, если хотите, будем называть ее Аликой… Так вот, труп Алики нашли именно они, когда перебирались на лето в деревню. Верно?

— Да. Ну и что ? — снова повторила я, силясь не упустить нить рассуждений Рейно.

— Значит…

— Значит? — Мысли, похожие на бесформенный говяжий фарш, забились у меня в висках.

— Значит, дом был заброшен. Во всяком случае, большую часть года. И Кодриным только предстояло обживать его после зимы. А теперь объясните мне, какого черта ехать в какое-то Куккарево, почти на пепелище, когда в городе Кронштадте существует вполне обжитая и ухоженная холостяцкая нора? Объясните! — потребовал Рейно.

— Я… Я не знаю.

— Вот видите. Это тоже противоречит логике. Нормальные любовники обязательно отправились бы в Кронштадт… На уже подготовленный плацдарм. Что мы имеем в результате?

— Труп, — вякнула я.

Рейно посмотрел на меня так, как будто я сказала какую-то непристойность.

— Труп в данном случае смущает меня меньше всего. А смущает меня цепь алогичных поступков. Зачем встречаться возле гостиницы «Астория», если можно встретиться в аэропорту? Зачем ехать в это богом забытое Куккарево, если под боком находится Кронштадт с черным бельем на кровати? И потом, эти ее родственники… Тоже нелогичные люди…

— Вы полагаете?

— А вы нет? — Рейно покопался в фотографиях и протянул мне две из них. На обеих была изображена вся доблестная четверка: Алла сидела на коленях у Нестерова, а слепая Яночка — на коленях у Филиппа. При этом Пестерев умудрился даже приобнять чужую жену.

— И в чем же вы видите нелогичность? — по инерции спросила я, хотя уже понимала — в чем.

— Идиллия, правда? Все четверо хорошо знали друг друга. Так вот, меня интересует, почему ни Кодрин, ни его жена не упомянули даже имени Пестерева?

Рейно приподнял папку с досье Аллы и потряс ею передо мной.

— Почему, я вас спрашиваю?

— Что вы пристали? — огрызнулась я. — Может быть, они не хотели выносить сор из избы… Может, им было неудобно перед вдовцом…

Он рассмеялся — холодно и безжалостно.

— Тогда одно из двух. Или Кодрин соврал вам, или вы соврали мне.

— Я?!

— Когда вы рассказывали мне о Кодрине, то упомянули, что он ненавидел Олева. Ненавидел до такой степени, что готов был утопить его в чайной ложке. По стенке размазать. Или вы преувеличили?

Я вспомнила гадливое выражение Филиного лица, когда речь зашла об Олеве Киви, и фразу «Ее жизнь превратилась в ад». И гнев скорбящего брата, обращенный на виолончелиста. И его такие прозрачные и такие яростные обвинения. Нет, Рейно прав. Филипп не стал бы стыдиться, не стал бы скрывать связь сестры с другим мужчиной: эта связь больно била по самолюбию Киви. Грех было ей не воспользоваться.

— Я не преувеличила. Филипп Кодрин действительно ненавидел своего зятя. Он готов был утопить его в чайной ложке. По стенке размазать.

— Тогда почему они не рассказали следствию о Пестереве? И не потому даже, чтобы досадить Олеву. Бог с ним, с Олевом. А для того, чтобы проверить все версии. Возлюбленный в порыве ревности лишает жизни свою даму сердца — чем не версия?

Я вдруг вспомнила еще одну цитату из Филиппа Кодрина: «Олев был патологически ревнив». А вспомнив, не преминула вступить в дискуссию с Рейно.

— Есть еще и другая версия. Муж в порыве ревности лишает жизни свою жену. Ну, как?

— Обычно в порыве ревности лишают жизни соперника. В крайнем случае — обоих виновников адюльтера. Но убивать жену и отпускать на свободу ее любовника — это не в эстонском национальном характере, — снова впал в местечковый патриотизм Рейно. — Убивать вообще не в эстонском национальном характере…

Держи себя в руках, Варвара!

— Но ведь Киви находился в Москве в это время! — с жаром воскликнула я. — И у него был перерыв в выступлениях. Почти двое суток. Можно было добраться до Куккарева, сделать свое черное дело и преспокойно вернуться. Скажете, нет?

— Я не знаю здешних расстояний…

— Я знаю!

— Согласен рассмотреть и этот вариант…

— Слава богу.

— Но сначала внятно объясните мне, почему никто не стал тревожить любовника Кодриной? Почему он вообще выпал из поля зрения? Может, Филипп Кодрин не любил не только своего зятя, но и свою сестру?

— Не думаю…

— И был заодно с Пестеревым, если тот на самом деле убийца, — продолжал добивать меня Рейно.

— Что вы ко мне пристали? Спросите у него самого. Он, слава богу, еще жив. Не все умерли, как видите.

— Не все, — подтвердил Рейно и снова приклеился к фотографиям похабно обнаженной Аллы Кодриной. — Хотя вы правы. От человека, который фотографирует женщин в таких позах, можно ожидать чего угодно. Даже убийства. И от женщины, которая фотографируется в таких позах, можно ожидать чего угодно. Даже смерти.

— А что можно ожидать от человека, который с лупой в руках рассматривает непристойности?!

Он ничего не ответил, а, прихватив телеграммы и письма, отправился на раскладушку. Что делать мне, я решительно не знала. Разве что опять заняться своим драгоценным баулом и своими драгоценными (только и исключительно мной собранными!) уликами.

Но щелкнуть замками сумки так и не пришлось. Рейно снова позвал меня:

— Идите сюда, ненормальная!

Несколько секунд я раздумывала: откликнуться на зов или, не теряя остатков изрядно потрепанного чувства собственного достоинства, удалиться в сторону санузла…

— Идите, здесь есть кое-что любопытное!

И я не выдержала. Я поползла на глухие тетеревиные призывы частного детектива. Чтобы тотчас же быть вознагражденной за покладистость.

— Читайте, — он бросил мне исписанный затейливым почерком листок.

— Что именно?

— Вторая страница, третий абзац сверху.

— А вы знаете, что чужие письма читать нехорошо?.

— Это уже не письмо. Это улика. Ее даже можно использовать в суде.

В словах Рейно было свое рациональное зерно, и я, подавив стыдливость, послушно углубилась в третий абзац.

— Что это за бред? — спросила я у Рейно после того, как прочитала фразу несколько раз.

— Не знаю. Но за этим что-то стоит.

Текст и Вправду был занимательным: «Этот идиот отказывается от „Hugo Boss“. Носится с „Byblos“, как курица с яйцом. Подари Флаю то же самое. На день рождения, чтобы не выглядело подозрительным. 19 мая, если ты еще не забыл. За три недели они должны привыкнуть».

Этот чертов третий абзац выпадал из когорты всех остальных абзацев, наполненных самой обыкновенной любовной дребеденью.

— Кто это писал? — спросила я.

— Будущий труп, — мрачно пошутил Рейно. — Занятно, правда?

— А кому?

— Все тому же половому гиганту. Игорю Пестереву. Мы надолго замолчали. Черт возьми, проклятые три строки мешали мне, плавали бельмом в глазу, выбивали подпорки из-под романтической страсти. Они были слишком трезвыми. И Алла выглядела слишком трезвой. И до предела циничной. Я посмотрела на Рейно, а Рейно посмотрел на меня.

— Вы тоже подумали об этом, — он коротко вздохнул.

— О чем?

— О том, что для безумно влюбленной она чересчур трезва. И чересчур расчетлива. И чересчур цинична. Да и текст какой-то странный. Этот идиот, должно быть, и есть Олев.

— С чего вы взяли?

— Я уже говорил вам: наши отцы вместе работали на железной дороге.

— Мыйзакюла. Я помню.

— Именно. Последний раз я видел Олева в Таллине месяц назад. «Byblos» — его любимый одеколон. Он пользуется им много лет. А когда ты пользуешься вещью много лет, она становится почти религией. Почти вероисповеданием. А вероисповедание меняют не часто.

— И что из этого следует? Из этих трех строчек, я имею в виду?

— Пока не знаю. Очевидно, Алика подарила ему новый одеколон, «Hugo Boss». Попросила сменить марку. Но нужно знать эстонцев. Они консервативны, они могут изменить жене, но запаху — почти никогда.

— И все-таки вы не ответили мне: что из этого следует?

— Для этого мне нужно узнать, кто такой Флай. Вы дочитали письмо до конца?

— Нет. Я подумала…

— Просмотрите последние строчки. И дату тоже.

Последние строчки выглядела куда невиннее, чем тирада о Флае, который не должен ничего заподозрить. Я даже умилилась их непритязательности. «Я обещаю тебе весь мир, ангел мой. Только будь со мной и ничего не бойся. Обожаю тебя. Шлю тысячу поцелуев и еще две тысячи Игорьку Пестереву-младшему. Обожаю, обожаю тебя!!!!!!!!! Твоя Алика. 21 апреля (день нашей встречи).

P.S. Сейчас пойду и налакаюсь вдрызг. Главное, не назвать Его твоим именем. Сейчас это самая большая проблема».

Черт возьми, где платок?!!

Вероломная, циничная, распутная (господи, кто бы говорил!) Алика безнадежно нравилась мне. Я уважала ее право на неистовость в любви. Но Рейно, как и полагается консервативному эстонцу, был совсем другого мнения о покойной.

— Прочли? — нетерпеливо спросил он.

— Очень трогательно… Но, по-моему, у нас появилось новое действующее лицо. Как вы думаете, кто такой Игорек Пестерев-младший? Я видела его паспорт, в графе «дети» — дубль-пусто. А может быть… — внезапная догадка осенила меня. — Может быть, это их совместный ребенок?! Который остался в России.

Рейно странно хохотнул, поднялся с раскладушки и направился к стене. Я с любопытством следила за ним. Мое неожиданное открытие проняло его (меня и саму оно заставило взволноваться). Настолько проняло, что он, крякнув и упершись руками в пол, сделал стойку на голове. И так и застыл на некоторое время. Я с немым изумлением взирала на его опрокинутое лицо, на подтянувшиеся к светлым бровям ресницы, на свободно болтающиеся пряди волос.

— Страсть к дешевой мелодраме вас погубит, Варя. Это во-первых. И во-вторых: я не думаю, что у них был совместный ребенок. В такой испепеляющей страсти ребенку нет места. И это правильно. Страсть слишком ревнива, чтобы допустить еще чье-то присутствие.

— Тогда кто же такой Пестерев-младший?

Рейно прикрыл глаза.

— У меня была подружка. Забавная девчонка. Знаете, как она называла мой член? Я прошу прощения… Рейно Юускула-младший.

Произнеся эту крамолу, Рейно повалился на пол и захохотал.

— Не вижу ничего смешного, — буркнула я.

— Я же попросил прощения заранее…

— Пошли вы!

— Как насчет того, чтобы пойти вместе? — в планы Рейно не входила ссора со мной.

— Куда?

— Да куда угодно. Хотя бы в Куккарево. Правда, я не знаю географии… Но вы, я надеюсь, мне поможете.

— Обалдели?

— Все равно спать не на чем. Раскладушка одна, и я вам ее не уступлю.

— А за деньги? — вырвалось у меня.

— И за деньги тоже. После русских всегда остается…

Я не стала выслушивать, что остается после русских в целомудренных и стерильных, как хирургические бахилы, чухонских койках, и запустила в Рейно своим баулом (как раз в стиле экстремистки Полины Чарской). Рейно легко перехватил сумку рукой.

— Ну, так как, едем?

— И не подумаю…

* * *

…Нам повезло.

Сами того не подозревая, мы успели ко второй разводке мостов, перескочили через Дворцовый, потом — через Тучков и Кантемировский. А потом, пройдя на бреющем мимо «Авроры» (по правую руку) и гостиницы «Санкт-Петербург» (по левую), вырвались на просторы набережных.

— Не гоните, — подскакивая на ухабах и ударяясь головой о сомнительной свежести потолок салона, взмолилась я. — Ваша тачка на ходу разваливается. Того и гляди колеса потеряем.

— Не потеряем, — успокоил меня Рейно. — Держитесь крепче.

— За что? У вас же все ручки оторваны. И ни одного ремня безопасности… А еще законопослушный гражда…

«Опелек» в очередной раз подбросило, как раз напротив фешенебельного здания на набережной Робеспьера с «АНТИКВАРНОЙ ЛАВКОЙ» И. И. Шамне у подножия. От «АНТИКВАРНОЙ ЛАВКИ» нас отделяла Нева и разведенные мосты, но завтра она не будет такой недосягаемой. Завтра я обязательно заскочу к дорогому Иллариону Илларионовичу и помашу у него перед носом квитанцией из «Бирюзы». Интересно, что он промычит по этому поводу?…

— Где это vihatud [38] Куккарево? — вывел меня из задумчивости голос Рейно.

— Я не знаю точно… Где-то возле Ладожского озера.

— В бардачке карта. Достаньте.

Я повиновалась. И, с трудом отодрав ногтями крышку, принялась рыться в потрохах тайного отделения. Бумаги, бумаги, бумаги: очевидно, это и есть договора, и копии договоров, и копии копий договоров, которыми Рейно Юускула сводит с ума своих клиентов. А потом под грудой бумаг я нащупала рукоять пистолета.

— Нашли? — поторопил меня обладатель пушки.

— Нет. Но у вас там пистолет… По-моему. Вы в курсе?

— Газовый. У меня разрешение. В белой папке. Можете посмотреть. Не перепутайте с черной. Там договора…

— Да нет, я вам верю.

— А карта в левом углу.

Я наконец-то добыла карту, и мы остановились возле первого попавшегося фонаря, чтобы рассмотреть ее: лампочки в салоне не горели.

— Всеволожское направление… — пробасил Рейно. — Вы знаете, где этот vihatud Всеволожск?

— Это рядом с Питером… Трасса за Всеволожском одна, и по ней мы должны упереться в Ладогу. А вот Куккарево…. Я не знаю. Никогда там не была.

— Найдем, — успокоил меня Рейно.

До Всеволожска мы не сказали друг другу ни слова. Я не знала, о чем думал Рейно: во всяком случае, его тяжеловатый, как будто присыпанный песком профиль напрочь отвергал любые обвинения в усиленной умственной деятельности. У меня же из головы не выходили письма и телеграммы, которые Алла Кодрина с такой интенсивностью слала своему любовнику. Их связь не прекращалась все три года замужества Аллы. А такую страсть невозможно скрывать долго. Наверняка Олев Киви что-то подозревал. В конце концов, я была лично знакома с ним и смело могу утверждать, что глаза его были на лице, а не на заднице. И глаза эти все видели, в отличие, допустим, от глаз Яночки Сошальской. Но и Яночка, будучи слепой, задавала телефонного жару своему мужу. Что уж говорить о зрячем!.. Так что обвинения в патологической ревности просто несостоятельны…

— Вы спите? — спросил у меня Рейно. Ну почему, как только я начинаю усиленно думать о чем-то, создается такое впечатление, что я сплю?!

— Нет. — Я была предельно холодна и предельно лаконична в ответе.

— В шкатулке я нашел еще кое-что.

— Не хватит ли сюрпризов?

— Сам удивляюсь. Они в кармане… Верхнем накладном, с вашей стороны. Возьмите…

— Здесь же темно!

— Там же — маленький фонарик.

Я запустила руку в карман и вытащила — сначала фонарик (действительно, крошечный, предназначенный явно для противоправных деяний). А потом — такую же крошечную стопку проколотых степлером листков. Она была настолько незначительной по размеру, что я даже не сразу нашла ее в бездонной пропасти кармана.

Я разложила листки на коленях и принялась изучать их.

— Ничего не понимаю…

— Это квитанции, — небрежно бросил Рейно. — К отправленным телеграммам. Очевидно, Игорь Пестерев тоже был любителем телеграфных сообщений.

— Вы стервятник. Зачем так издеваться над чувствами других людей? Вы наверняка никогда не любили…

— Зато вы наверняка проливали слезы не по одному десятку возлюбленных…

Я откинулась на сиденье. Возлюбленных у меня было гораздо больше десятка (и даже нескольких десятков), но ни один из них не стоил и слезинки. Разве что сентиментальный Лешик Богомол, большой любитель петтинга, подогретой водки и программы «В мире животных». Лешик умилял меня постоянными просьбами «вступить в законный брак» и страстью к коллекционированию пакетов для блевотины на международных авиарейсах. Стоило ему вылететь по своим бандитским делам за бугор, как его обширная коллекция пополнялась очередным шедевром типографско-самолетно-медицинской мысли с символикой авиакомпании.

Н-да, только Лешик заслуживал тихого вздоха…

— Успокойтесь, ничего я не проливала. Просто хочу вступиться за чужие чувства. Влюбленные обмениваются телеграммами, что же здесь дурного?

— В том-то все и дело, что никакого обмена не было! Посмотрите, там указан город, в который направляется телеграмма.

Я забегала пальцами по квитанциям. Квитанций было четыре. И на каждой из них варьировалось одно и то же сочетание букв — «МЕСТ…», «МЕСТН…», «МЕСТНАЯ».

— Соображаете, что к чему?

— С трудом… Вы хотите сказать, что телеграммы отправлялись из Питера в Питер же?

— Мы имеем тому документальное подтверждение, — Рейно гнал машину и даже не смотрел на меня. Кажется, у него были готовы ответы на все мои вопросы. Даже не заданные.

— И что это значит?

— Ничего, кроме того, что указано в квитанциях. Помните страстные призывы Алики? В разные месяцы, в разные годы и из разных концов света. А здесь… Все четыре — в течение месяца, в одном и том же городе, но из разных почтовых отделений. Подождите!..

Рейно так резко затормозил, что «опелек» едва не врезался в дорожный указатель «РАХЬЯ. 5 KM». А я едва не врезалась головой в лобовое стекло.

— Вашу мать! — выругалась я, исподтишка подсчитывая языком количество уцелевших зубов. — Не дрова везете, в самом деле!!!

Но Рейно было ровным счетом наплевать на мою многострадальную челюсть.

— Дайте сюда! Дайте их мне! — Он почти силой вырвал фонарик и квитанции из моих рук. И снова принялся изучать их. Но теперь к бумажкам добавился еще и «вечный календарь».

Чтобы не видеть этих судорожных телодвижений, я выскочила из машины и прошлась по обочине, разминая ноги. Было темно, где-то вдалеке (должно быть, в населенном пункте Рахья) побрехивали собаки, и за шиворот забирался сырой ветер. «Почему бы тебе, действительно, не уехать в Молдавию?» — вдруг подумала я. Там мало воды, но много солнца, там мало лесов, но много виноградников, там мало дождей, но много звезд на небе; там мало водки, но много вина, там мало шлюх, но много детей; там ты сможешь покорить Аурэла Чорбу…

— Куда вы пропали? — донесся до меня голос Рей-но. — Решили, что я буду искать вас в этих чертовых потемках?

— Уже иду…

Я вздохнула. Влажные мечты об Аурэле Чорбу придется отложить до лучших времен…

— Ну что, обнаружили что-нибудь из ряда вон? — безразличным голосом спросила я, усаживаясь на сиденье рядом с Рейно.

— Пока не знаю. В цепочке не хватает звеньев, но некоторые вещи настораживают.

— Какие же именно?

— Квитанции. Все четыре посланы из Питера в Питер. Это первое. Второе: все четыре посланы в течение месяца.

— Вы повторяетесь.

— Третье: все четыре посланы из разных почтовых отделений.

— Вы повторяетесь.

— Пятое, — Рейно было глубоко наплевать на мои комментарии. — Все четыре посланы из разных почтовых отделений, но практически в одно и то же время. Между десятью и одиннадцатью утра. И, наконец, шестое: все четыре отправлены в будние дни. Никаких суббот, никаких воскресений.

— Может быть, есть еще и седьмое? — Причина странного волнения Рейно до сих пор была мне непонятна. — Семь — магическое число.

— Седьмое? Пожалуй, есть… — Он даже обрадовался: я оказалась в нужное время в нужном месте и даже умудрилась подать нужную реплику. — Месяц, когда пошел поток телеграмм… Этот месяц — май. Май прошлого года. Последнее письмо Алики датировано апрелем прошлого года. А в июне ее убили. Слишком много событий для шестидесяти дней, вы не находите?

Я угрюмо молчала. Не исключено, совсем не исключено, что накануне вечером мы проводили шмон в квартире убийцы. И это мрачное ружье, которое так и хочется приставить к какой-нибудь зазевавшейся грудной клетке… И этот мрачный нож, которым так и хочется поддеть какие-нибудь зазевавшиеся мозги…

А ведь Алла…. Алла была убита неустановленным предметом… Предположительно — ножом. Об этом свидетельствовал характер раны!

Но каков подонок! Какова сволочь! Каков гад этот Игорь Аркадьевич Пестерев! Не простить своей возлюбленной опрометчивого шага! Копить ненависть на протяжении стольких лет! А потом вызвать в Россию доверившуюся ему женщину и хладнокровно расправиться с ней!..

О, мужчины! О, жалкие опоссумы, скунсы и тушканчики! Зарвавшиеся утконосы, возомнившие, что именно они правят миром! Обнаглевшие муравьеды, которые даже наивного доверчивого боженьку сделали своим сообщником! Наклеили ему бороду и переодели в брюки, когда он спал… Права, права Монтесума — от мужчин не приходится ждать ничего хорошего! В лучшем случае они оставляют тебя в покое и ограничиваются лишь слюнявым лобзанием рук. А за каждым таким лобзанием кажет лик змеиное жало!..

— Сволочи! — Я стукнула себя по колену. — Все мужчины таковы!

— Ну вот, еще одна ушибленная феминизмом, — покачал головой Рейно. — Чем вам-то мужчины досадили, бедняжка?

— Меня гоняют, как зайца, — начала я, и Рейно снова резко затормозил. И снова я едва не пробила лбом стекло. — Нет уж! Вы меня выслушаете, и никакие технические уловки вам не помогут!..

— Готов выслушать. Но, по-моему, мы уже приехали. Я захлопнула пасть и уставилась на круг света от фар. Они недвусмысленно высвечивали указатель «КУККАРЕВО».

— Действительно, приехали… И что теперь делать?

— Вы же изучали досье Кодриной, — снова напомнил мне Рейно. — Там был адрес.

— Да? — несказанно удивилась я.

— Окуневый проток, дом 1. Ну что, двинули?

— Раз уж мы здесь… Конечно.

Куккарево оказалось ничем не примечательным селеньицем в одну улицу, полностью укрытым камышами. Улица так и называлась — Окуневой. Именно сюда и выходили тылы всех домов: лицом все эти избушки были обращены к Ладоге. От каждой такой избушки к самому озеру шел проток, тоже отороченный непролазными камышовыми метелками. Должно быть, жители Куккарева были чрезмерно амбициозны, — одной улицы им показалось мало, и они организовали сразу несколько десятков: по количеству домов.

Окуневый проток 1

Окуневый проток 2

Окуневый проток 3 — и далее по списку.

Родовой дом Кодриных оказался самым первым. Теперь ясно, почему появление Аллы и ее смерть так и остались незамеченными. Ни Алле, ни приехавшему вместе с ней (или после нее) убийце не нужно было въезжать в саму деревню. А камыши своим неумолкаемым шорохом могли лжесвидетельствовать столько, сколько их душенька пожелает.

Остановив машину на обочине, Рейно выполз наружу и сразу же потерялся в едва брезжущих сумерках. Откинувшись на сиденье, я слушала шелест камышей и едва уловимый плеск воды — с Ладоги дул ветер.

Требовательный стук в стекло раздался так неожиданно, что я вздрогнула. Положительно, родители Рейно Юускула, старые матерые железнодорожники, вытолкнули своего сынишку на свет божий только с одной миссией: чтобы он мешал мне, Варваре Сулейменовой, жить. И со сладострастием распугивал мои и без того пугливые мысли.

— Вылезайте, — скомандовал Рейно. — Посетим эту vihatud Долину Смерти.

— А там?..

— Там никого нет. Должно быть, оставшиеся в живых члены клана отреклись от дома навсегда.

— Может, подождем, пока рассветет?

— Может, подождем, пока наступит зима?.. Или до Страшного суда здесь задержимся?

Он резко дернул дверцу «опелька», и я почти вывалилась ему на руки.

— Идите за мной. Тропинка почти не видна и заросла крапивой…

— Спасибо, что предупредили…

Это действительно был широкий жест с его стороны. Девять из десяти эстонцев промолчали бы о крапиве, да еще и подставили бы подножку, чтобы русская тетеха свалилась в мерзопакостную траву и понаставила волдырей на имперскую, попирающую свободу слова и права нацменьшинств ряху.

Я ухватилась за край юускуловской жилетки, закрыла глаза и благополучно проскочила до застекленной веранды.

На входной двери висел внушительного вида амбарный замок.

— Вперед, — сказала я. — Вскрывайте двери на глазах у изумленной общественности! Плюйте на закон о неприкосновенности жилья! У вас это очень хорошо получается.

Рейно смерил меня презрительным взглядом и отправился на крыльцо — терзать проржавевший замок.

— Или в России уже разрешается накладывать лапу на чужое имущество без всяких последствий? — Что за бес в меня вселился, почему я никак не уймусь?!

— А вы как думали? Вы, русские, сначала со своей приватизацией разберитесь, а потом уже указывайте другим народам, что им делать… — Рейно не закончил и коротко выругался. — О, куррат!..

— Что там случилось?

Он ничего не ответил, а сунул в рот сбитый о замок палец. По левой фаланге сочилась кровь.

— Будете знать, как наезжать на великую страну, — сказала я, по-хозяйски запустила руку в один из карманов Рейно и вынула оттуда носовой платок. — Стойте спокойно, я перевяжу.

После того как с перевязкой было покончено, Рейно снова вернулся к своим отмычкам. Но теперь вел себя на удивление тихо и не поучал русскую бабу, как ей половчее сунуть пироги в печь. Наконец амбарная махина поддалась, и мы ступили под сень места преступления.

— Не страшно? — спросил у меня Рейно.

— Мне? — искренне удивилась я. — После того, как я проснулась с трупом № 1 в одной постели, а труп № 2 лицезрела с высоты птичьего полета? Вы смеетесь, Рейно. Я даже мышей не боюсь. Меня даже член… — «члены не пугают. По всему спектру размеров, цветов и конфигураций», — хотела добавить я, но вовремя прикусила язык.

— Член? — поиграл ноздрями эстонец, очевидно живо припомнив Рейно Юускула-младшего.

— Членистоногие, — я на ходу сорвала с себя личину непристойности. И снова предстала перед Рейно Пресвятой Богородицей с дипломом биологического факультета в зубах. — Скорпионы, сколопендры… Паук-птицеед… Насекомые, одним еловом…

— А-а… Тогда все проблемы отпадают.

— Куда двинем?

— Сначала сверимся с планом, — придержал меня Рейно.

Он включил фонарик, порыскал вокруг и спустя минуту уже сидел на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж. И рассматривал план дома, выуженный из Сергуниного досье на Аллу Кодрину.

А я в очередной раз поклялась себе раздавить с безумцем-репортером бутылочку кьянти.

— Значит, так. Кухня, две комнаты, комната, лаз в подвал, что-то вроде мастерской. Сантехнические коммуникации… Это первый этаж. Теперь второй. Тоже две комнаты. И ванная, надо же… Труп Аллы нашли на втором этаже, в дальней комнате. Туда и поднимемся.

Он легко встал и снова подхватил меня под локоть — ох уж эта мне хуторская галантность!..

На втором этаже было заметно светлее; во всяком случае, я спокойно различала, где заканчивается коридор и куда ведут приоткрытые двери комнат.

Рейно отважно двинулся вперед и толкнул одну из дверей.

— Это здесь.

…Комната была небольшой, но довольно уютной — диван, низкий стол, старое кресло-качалка и окно. Все дело в окне.

Окно было огромным и выходило прямо на озеро. Но большую часть пейзажа в мутных, давно не мытых стеклах занимали хохолки камышей. Даже сюда, в наглухо закупоренную комнату, доносился их невнятный детский лепет. Я подошла к окну и расплющила нос по стеклу.

Как же здесь красиво!..

— Как на Сааремаа, — тихо сказал не лишенный поэтической жилки Рейно. — Ну почему, вы, русские, используете для убийств самые неподходящие места?

— А какие подходящие?..

Он ничего не ответил, а уселся в кресло-качалку и подпер ладонью подбородок.

— Значит, это случилось здесь. Алла лежала на диване. Возможно, спала. Лицом вниз. Вы любите спать на животе?

— Я? — псевдоинтимность вопроса несколько удивила меня. — Когда я сплю, то не думаю, что я люблю, а что нет…

— Тоже логично. Стало быть, она спала, а ее убили… Нет, я не могу молчать!

— Рейно, — начала я издалека, чтобы не вспугнуть эстонца. — Вы же видели ее фотографии. И видели ее лицо…

— Ну, лицо там было не главным.

— Я говорю не о порноснимках. А о тех, где ее снимали уже после смерти. Вы их помните?

— К чему вы клоните? — нахмурился он.

— Все дело в том, что, когда ее убили, Алла не спала. Рейно снова открыл досье и вытащил фотографии, снятые на месте преступления. И несколько минут изучал их.

— Да, — нехотя признал он. — Вы правы. Она не спала…

— Более того… Вы никогда не обращали внимание на лицо своей подружки… когда занимались с ней любовью? — мой одеревеневший язык с трудом произнес эти слова.

— А в чем дело?

— Я не хочу вас оскорбить… Или достать. Не подумайте… Просто мне кажется, что, когда ее убивали, она не просто не спала… Она делала это самое…

Господи, Варвара, да ты ли это?! За твой послужной шлюшистый список тебе вполне можно вручать Нобелевскую премию мира! А ты вдруг стала мяться, жаться и обходить десятой дорогой родное до боли слово «трах»! Ок-стись! Приди в себя, пока не поздно!

Но приходить в себя я не хотела. Очевидно, события, произошедшие со мной после убийства Олева Киви, безжалостно снесли мою и без того покосившуюся башню.

— Она делала это самое, — упрямо повторила я.

— Да что?

— Она занималась любовью, — выпалила я и покраснела (!!!).

— Да? — Рейно нагнул голову, исподтишка посмотрел на своего попугая-неразлучника Рейно Юускула-младше-го, потом снова сунул нос в фотографии. — Обычно я не фиксирую на этом внимания… Но, похоже, вы правы…

— Я права.

Эта маленькая комната, исполненная немых свидетелей; эта комната, в которой была навсегда погребена память об убийстве, — эта комната проделывала со мной невероятные вещи. У меня как будто открылось внутреннее зрение… Нет, картины убийства я так и не увидела, но почти разглядела подпись под картиной.

Это называется вдохновение или я ошибаюсь?..

— Я права… А теперь вспомните, как был нанесен удар. Сверху вниз, со страшной силой…. Если она была наверху, а мужчина — под ней… Он бы физически не смог это сделать… Ну?! Что скажете?

Рейно мял в пальцах подбородок и смотрел на меня так, как будто видел впервые. А потом снова уткнулся в досье.

— Что скажете? — Я была чересчур нетерпелива. Но он уважал мое нетерпение.

— Что вы правы, пожалуй. Опять правы.

— А это значит…

— Сдаюсь, — Рейно попытался улыбнуться. — Участников трагедии было не двое, а трое. Вы это хотели сказать?

— Да. — Я почувствовала, как воздушный шарик моего утомленного мозга медленно сдувается. — Я хотела сказать именно это.

— Алла Кодрина. Игорь Пестерев. А кто же третий?

— Кто угодно. — Вдохновение покинуло меня также быстро, как и явилось. Оно было не в состоянии размножаться в неволе. — Может быть, Олев Киви…

— Дался вам Олев Киви…

— У него было «окно» в выступлениях, не забывайте…

— Значит, «окно» в выступлениях… — Рейно вскочил с кресла-качалки и забегал по комнате. — Допустим. В Москве он садится в машину. Допустим. Едет в Питер. Допустим. От Москвы до Питера семьсот километров. Восемь часов езды по трассе. Но допустим-допустим… Он приезжает сюда, застает сцену супружеской неверности… Кстати, почему он приехал именно сюда?

— Наверняка он знал о родительском доме Кодриных…

— Хорошо. Он знал о родительском доме. Он приехал сюда. Он сделал то, что спустя двое суток нашли родственники… И преспокойно уехал. Обратно в Москву. По трассе. Вы это хотите сказать?

— Я…

Но он снова не дал мне договорить. Он подошел к стене и, как и в пустой квартире в Коломягах, сделал стойку на голове. И закрыл глаза.

— Это Tais kaasasundinud nodrameelsus!.. [39]

— Почему? — промямлила я.

— Я допускаю все, даже самое невероятное. Виолончелисту с мировым именем кто-то сообщает о том, что жена изменяет ему. Называет время и место свидания… Этого «кого-то» мы пока опустим, не будем обращать на него внимание… Виолончелист с мировым именем садится на машину и едет из Москвы в Питер. Застает сцену измены и пускает в ход нож… Любовника мы тоже опустим, хотя предположение, что любовник смолчал и не заявил куда следует, выглядит безумным. Не заявил и спокойно оставил тело своей пассии гнить на даче… Вы только вдумайтесь…

— Но…

— Не перебивайте! — прикрикнул на меня Рейно. — А ревнивый муж оседлал машину и бросился в Москву. С чувством выполненного долга. Вы это хотите сказать?

— Н-не знаю, — чертово вдохновение не возвращалось.

— И отыграл концерт! Но я могу поверить и в это…

— Слава богу.

— Только в одно я не поверю никогда!

— Во что?

— В то, что его ни разу не остановили на трассе! Если расследование проводилось верно, следственные органы обязаны были проверить все версии… Они проверили бы и Олева. И маршрут его передвижений. А человек, совершивший убийство, не может быть адекватен. Наверняка это отразилось бы на стиле его езды.

Вот оно, вдохновение! Вот она, воспрянувшая от летаргического сна интуиция! Я рассмеялась в лицо Рейно. Этот законопослушный сосунок и понятия не имел о нравах на наших дорогах.

— Вы и понятия не имеете о нравах на наших дорогах, Рейно! Вы, знаток русской души! С инспекторами всегда можно договориться! Это вопрос суммы. Не более того.

Рейно свалился на пол. И некоторое время лежал, поверженный.

— Все равно, — упрямо пробубнил он. — Это слишком невероятно… Проделать путь в полторы тысячи километров и не оставить никаких следов? И потом, любовник. Вы забыли о любовнике. Любовник не стал бы молчать…

— Если бы… — вдруг брякнула я..

— Что — если бы?

— Если бы двое из троих не были заодно. А если были?

— Все, — он резко поднялся. — Идемте отсюда; Иначе мы договоримся до черт знает чего…

…Некоторое время мы провели на застекленной веранде. Уже почти рассвело, и запустение некогда крепкого дома стало особенно очевидным. Оно лезло из всех щелей, попискивало на разные голоса, оборачивалось высохшими трупиками насекомых, останками цветов, застоявшейся водой в щелях пола.

— Давайте уедем отсюда, Рейно, — взмолилась я. — Это была не очень хорошая идея…

— Да, сейчас… — Как будто что-то забыв, он вернулся в дом.

А я осталась одна, в обществе зыбких, подрагивающих от ветра стекол.

— Рейно!..

Никакого ответа.

Я вздохнула и взяла в руки прозрачное слюдяное крылышко стрекозы, валявшееся на самом углу стола. Стрекоза давно мертва, а ее крыло все еще упруго. И полно ярости. И жажды жизни. Так же, как и письма умершей Алики… Я поднесла крылышко к глазам и повернулась на свет.

И в нем тотчас же отразились темные зловещие контуры чьей-то фигуры.

Человек приближался, и это неспешное приближение сковало все мое тело каким-то нереальным, первобытным страхом. Сейчас из молочных сумерек возникнет косматая волчья голова… Голова убийцы, который все время возвращается на место преступления… Сейчас…

Сейчас.

— Эй, идите сюда!..

Твою мать! Косматая волчья голова на поверку оказалась безобидным коровьим черепом Рейно.

— Куррат! Вы меня напугали, болван вы этакий! — бросила я и в сердцах смяла стрекозиное крыло. — Разве можно проделывать такие эксперименты со впечатлительными барышнями?!

— Это вы-то впечатлительная? — он беззвучно, по-звериному оскалился.

— Я-то, я-то… Как вы сюда попали?

— Вышел через заднюю дверь. Она прямо в мастерской…

— Какой еще мастерской?

— То ли слесарной, то ли столярной… Там есть даже инструменты, но они порядком заржавели. Ну что, поехали?

— Мечтаю об этом последние полчаса…..Так никем и не замеченные (еще один довод в пользу респектабельных загородных убийств), мы выбрались из Куккарева. Но не проехали и километра, как у Рейно прокололось колесо.

Шина лопнула именно с моей стороны, и несколько секунд я с удовлетворением прислушивалась, как диск скребет асфальт. Рейно, призвав в свидетели всех богов, остановился.

— Что будем делать? — ехидным голосом спросила я.

— Колесо менять.

— У вас даже есть запаска?

— Это только вы, русские, шастаете по трассе без руля и без ветрил. А эстонец всегда готовится к дороге основательно.

— Хочется верить!

Я без сожаления покинула надоевший хуже горькой редьки «опелек-задроту». Пускай Рейно возится с колесом сам, я и пальцем не пошевелю! Буду нагло отдыхать на травке.

Но спустя какую-то минуту перед моим ошалевшим от ночных приключений взором предстала покосившаяся ограда деревенского кладбища.

Надо же, какая экзотика!

Я тотчас же забыла и о Рейно, и о колесе, и даже о своем законном праве припасть к траве. Деревенское кладбище, вот где я не была никогда!..

Кладбище оказалось совсем небольшим. То ли старики в этих местах забывали вовремя умирать, то ли дети стариков забывали их вовремя хоронить. Но факт оставался фактом: новых могил почти не было. Вереск, папоротники, темные узловатые сосны — были. А новых могил — увы.

Или к счастью?..

Проблуждав среди холмиков добрых десять минут и не разобрав и половины смытых дождем фамилий, я оказалась в самом углу кладбища. Это был отрезанный ломоть, хорошо замаскированный кустами дикого шиповника. Даже если сильно постараться — и тогда невозможно было бы его обнаружить. Но как будто какая-то высшая сила гнала меня на колючие ветки.

И когда я, увязая в мокрой траве, наконец-то продралась сквозь них, то моему взору открылась небольшая, ухоженная, посыпанная чистым песком поляна. И оградка — вполне городская, старательно сработанная.

За оградкой чинно располагались две могилы, на совесть срубленный столик и такая же основательная скамеечка. И такой же основательный лаконичный текст на гранитном памятнике.

КОДРИН ДОНАТ КИРИЛЛОВИЧ, КОДРИНА ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА

15.8.1938-30.12.1995

08.08.1940-11.11.1996

НИКОГДА ВАС НЕ ЗАБУДЕМ, РОДНЫЕ… Дети.

Куррат!..

Я даже протерла глаза от нереальности увиденного. Котя, с другой стороны, — почему же нереальности? ? Аллу звали Аллой Донатовной, из досье я знала, что родители ее умерли несколько лет назад, в Куккарево находился кодринский фамильный дом… Вполне естественно, что их похоронили именно здесь. А вот вторая могила…

Я подошла поближе, чтобы разглядеть надпись на ней. Еще не веря, но уже не сомневаясь, я вперилась в небрежно обтесанный кусок гранита, отдаленно напоминающий…

Да. Да, черт возьми!..

Виолончель!

Я не могла ошибиться — это была могила Аллы Донатовны Кодриной. Аллы. Алики.

Должно быть, в этот памятник были вбуханы огромные, по деревенским понятиям, деньги. Во всяком случае, гранитную виолончель состряпали со знанием дела. Роль струн (естественно, порванных) выполняли куски хорошо отшлифованной арматуры. Как их до сих пор не выломали любители цветных металлов, оставалось для меня загадкой.

Так и не решив ее, я уставилась на надпись. Она была гораздо менее лаконичной, чем надпись на могиле кодринских родителей.

КОДРИНА АЛЛОЧКА 5.10.1968-13.06.1999

Далее следовал зарифмованный вопль:

ПРЕРВАЛСЯ МУЗЫКИ ПОЛЕТ,

И ЛЕД СКОВАЛ Б ОЛЬНУЮ ДУШУ.

ПЕЧАЛЬ ВОВЕКИ НЕ ПРОЙДЕТ,

ОБЕТ ЛЮБВИ Я НЕ НАРУШУ…

СПИ СПОКОЙНО, ДОРОГАЯ ДЕВОЧКА…

Скорбящий муж

Кто бы сомневался, что скорбящий!

Вот только стихи — стихи были откровенно сомнительного качества. Разве знаменитый маэстро, лауреат и дипломант, звезда мировой величины с квартирой в Вене и высоколобым эстонским гражданством, — разве мог подобный человек накропать такие вирши?.. Должно быть, их сочинил на досуге какой-нибудь не совсем трезвый сельский почтальон. В перерывах между доставкой журнала «Животноводческие комплексы и свинофермы».

И газеты «Шесть соток»…

Но даже не это взволновало меня. Олев Киви любил свою жену. Он по-настоящему ее любил. Но тогда почему она лежит здесь, на сельском погосте, за стеной дикого шиповника? Здесь, а не на ухоженном европейском кладбище? Почему Олев Киви не воспрепятствовал появлению на аляповатой гранитной деке такого же аляповатого поэтического откровения?..

За моей спиной хрустнула ветка и послышалось сдержанное северное дыхание Рейно.

— Вот вы где! — бросил он.

— Не только я, — я указала подбородком на могилу Аллы Кодриной.

Как я и предполагала, каменная виолончель явилась полной неожиданностью и для него. Некоторое время Рейно внимательно изучал надпись и куски арматуры, торчащие из рыхлого гранитного тела.

— Что скажете? — спросила я.

— Эстонец никогда бы не сочинил эту белиберду. Это в вашем, кабацком стиле…

— Что вы говорите! А подпись видите? Скорбящий муж.

— Это ничего не значит…

— Вы, эстонцы, странные люди… Скорбящий муж даже не позаботился об установке достойного памятника. С художественной точки зрения, я имею в виду. И вообще… Если честно, я думала, что Аллу похоронили в Вене. Или, в крайнем случае, — в Таллине. Олев Киви не часто приезжает в Россию.

— Да. Это странно. Согласен. Но, возможно, у него на это были веские причины. Возможно, на месте последнего упокоения настояли родственники…

— Думаю, Алле Кодриной было чихать на родственников. Единственным ее родственником был Игорь Пестерев. Вы же знаете…

— Не хочу вдаваться в эти подробности. Идемте. Я поменял колесо.

Я вздохнула и бросила на могилу страстной Алики последний взгляд: 5.10.1968 — 13.06.1999. Ей даже не исполнилось тридцати одного…

Рейно потянул меня за локоть.

— Идемте. Нужно возвращаться в город. И поспать хотя бы несколько часов…

— Прямо на паркете? — ввернула я, но все-таки повиновалась.

И поплелась следом за Рейно, который стремился уйти со смиренной полянки, как с плохого спектакля: даже не дожидаясь конца первого акта. Он оказался эстетом, надо же!..

Обратный путь через заросли шиповника не был таким уж безоблачным. Я больно оцарапала щеку и остановилась. Да что там остановилась — я застыла как громом пораженная! И даже затаила дыхание, чтобы не спугнуть так внезапно пришедшую мысль.

— Рейно, — тихонько позвала я. — Рейно, нам нужно вернуться…

— Куда? — Он уже перемахнул кусты и теперь поджидал меня у высохшей сосны.

— Туда. К могиле…

— Еще успеете к могиле, — плоско пошутил Рейно. — Рано или поздно. Никуда она от вас не денется.

— Мне надо…

— Зачем? Вы что-то там забыли?

— Да, — коротко бросила я. — Забыла.

— Что?

— Кое-что посмотреть.

Должно быть, у меня был жалкий вид, иначе Рейно никогда бы не согласился вернуться к оскорбившему его эстетические чувства памятнику.

— Ну и что? — спросил он, когда мы снова подошли к оградке.

— Дату видите?

— Вижу.

— Прочтите, пожалуйста, — слабеющим голосом сказала я.

— Пятого октября тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года — тринадцатого июня тысяча девятьсот девяносто девятого года, — прогундел Рейно.

— Да нет же! Цифры! Прочтите цифры первой даты!..

— 5, 10, 1968… 5101968. Да объясните вы толком!

510 — 19 — 68! По какому-то мистическому совпадению дата рождения Аллы Кодриной полностью совпадала с цифрами на банкноте. С теми самыми цифрами, которые я вначале приняла за телефон.

«5101968».

Именно это было написано на потертой двадцатишиллинговой бумажонке!

— Рейно, — трагическим шепотом начала я. — Я не все вам рассказала…

— Нисколько в этом не сомневаюсь…

— Не перебивайте меня… Дело в том, что вчера в гостинице… ночью… я нашла одну банкноту… которую выронил пресс-секретарь покойного Киви.

— Где нашли?

— Неважно… Под столом, в баре… так вот, это была австрийская купюра. Двадцать шиллингов. И на ней было написано: «5101968». 5101968. И дата рождения Аллы Кодриной — пятого октября 1968 года. 5.10.1968. Может быть, это простое совпадение… Сначала я приняла эти семь цифр за телефон. И даже позвонила…

— Вам ответили?

— Да.

— И что сказали?

— Что голой в Африку пустят, — честно призналась я. — Эти оказался телефон какой-то школы. Видимо, ученики все время терзают педагогический состав. Сообщают, что школа заминирована…

— Да, я слышал о таких lapselik vallatus [40]… И именно в России. Вы, русские, должны спасать свое подрастающее поколение…

— По-моему, мы отвлеклись от основной темы. Как вы думаете… Надпись на банкноте и дата на памятнике… Они как-то связаны?

— Шесть цифр из шести. И в той же последовательности?

— Они абсолютно идентичны.

— Я должен сам посмотреть на эту купюру. Она у вас с собой?

— В сумке…

— Которую вы оставили у меня?

— Да.

— Ладно. Ждите меня возле машины. Я сейчас подойду…

— А вы?

Но Рейно уже сделал стойку: теперь могилы влекли его, как некрофила со стажем. Он перелез через ограду и принялся копаться у столика. Потом переместился к подножию гранитной виолончели. Издалека мне было видно, как он шарит руками по земле и даже что-то кладет в крошечный целлофановый пакет. Закончив изыскания, Рейно посмотрел в мою сторону и снизошел до взмаха рукой. А через минуту снова оказался рядом.

— Нашли что-нибудь интересное?

— Еще не знаю… Так, пара окурков… Я представлю вам отчет.

— Уж будьте любезны…

— Да… Но для этого нам нужно будет составить дополнительный договор. Уже на расследование дела по факту гибели Аллы Донатовны Кодриной. А это потребует дополнительных средств, как вы понимаете…

— Что вы говорите!..

— Но этим мы займемся не здесь… Не среди могил.

— Еще бы нам заниматься этим среди могил! — фыркнула я. — Это было бы неуважением к мертвым…

— Вы правы, — он уже тащил меня в охочий до нежных частей тела шиповник. — Это было бы святотатством.

* * *

Мы вернулись в Питер около восьми утра. Маленькое приключение на кладбище напрочь выбило сон из моей отяжелевшей головы. Рейно тоже не выказывал никаких признаков усталости.

— Давайте сюда вашу купюру, — приказал он, как только за нами захлопнулась дверь его квартиры в Коломягах.

— Сейчас…

Я присела перед сумкой и принялась рыться в ней. Вытаскивать наружу все по крохам собранные улики мне не хотелось.

— Ну, как? — поторопил меня Рейно. — Вы ее не потеряли?

— Не знаю… Не должна бы…

— Да вы вывалите все на пол. Так легче будет искать.

Он сказал это совершенно равнодушным голосом, но его изогнутые ноздри и подозрительно вытянувшийся нос не смогли обмануть меня: Рейно жаждал прикоснуться к каждой вещи, которая относится к делу.

Я промычала что-то типа «сейчас найду», но проклятые двадцать шиллингов не находились.

Через пять минут у Рейно лопнуло терпение: он поднял меня, как тряпичную куклу, вырвал сумку из рук (я даже не успела открыть рот) и высыпал ее содержимое на пол.

Чтобы спасти свои собственные (и такие беззащитные!) улики, я накрыла их телом и посмотрела на Рейно снизу верх.

— Дура, — резюмировал он. — Никто не собирается рыться в ваших трусах и прокладках… Это она?

Он уже держал в руках предательские двадцать шиллингов.

— Она, — отдуваясь, подтвердила я. — Но сначала — договор.

— Хорошо.

Рейно вышел в прихожую и вернулся с легендарной черной папкой. И, растянувшись на паркете, принялся было заполнять бумажки.

— Подождите… Это должен быть другой договор. Не между вами и мной, а между мной и вами. Я вправе продать вам все, что собрала. Иначе картина не будет полной. Вы согласны купить у меня улики?

Такой утонченной подлости Рейно явно не ожидал. Он почесал ручкой переносицу и уставился на меня.

— Разве это несправедливо? — развила наступление я.

— Но вы же клиент…

— Посудите сами. Вы собираете улики по определенному делу. Так?

— Допустим…

— И допускать не надо, У вас есть пункт, — я как будто воочию увидела этот растреклятый пункт, вбитый в договор Рейно. — Кажется, номер 5.1.2… Там говорится, что вы можете покупать недостающие вам сведения у третьих лиц и счета по оплате этих сведений вносить в графу «Непредвиденные расходы». Я права?

— Только это пункт 5.1.3, — упавшим голосом поправил меня Рейно.

— Один черт. Главное, что он есть. Ну что, согласны купить у меня сведения? Это очень важные сведения. Они бы вам пригодились. Согласны?

Рейно ничего не ответил. Он поднялся и бросился вон из комнаты. Через несколько минут я услышала звук спускаемой воды в унитазе.

— Vilets santazeerija! [41] — с ненавистью брякнул он, едва появившись на пороге. — Черт с вами. Я согласен…

— Вот и отлично.

— На нулевой вариант… Я больше не буду брать с вас денег… Я расследую убийство Кодриной бесплатно.

— Надо же, какие подвижки! И про бензин не забудьте, — я оттягивалась по полной программе. — Я не должна оплачивать вам бензин. И обеды в дорогих ресторанах. Кнедлики в салфетке, в душу гроба мать!..

Рейно сморщился.

А я смотрела на его подвижное, — как рыбья чешуя, как песчаная дюна, как ветка сосны, — лицо. И думала. Правильно ли я поступаю? Через минуту я отдам ему все (и Нож в том числе) и расскажу ему все. Все. Абсолютно все. Но ведь одной мне не разгрестись! А он — толковый парень. И даже не без авантюрной жилки. Наверняка он сможет многое сопоставить…

— Но эти кафе для среднего класса… Меня не устраивает качество пищи.

— Это ваши проблемы. Хотите жрать какого-нибудь гуся по-фламандски… или навороченного лобстера — жрите. Но только за свой счет. Кофе-экспрессо и бутерброд с сыром я еще потяну. Но все остальное — увольте. Я слишком бедна, чтобы оплачивать ваши прихоти.

Для пущего эффекта я взяла в руки двадцать шиллингов и скатала их в трубочку. И приложила ее к глазам в качестве импровизированной подзорной трубы.

— Ну как? По-прежнему согласны?

— Я согласен на все! — Его подбородок дрогнул. — Давайте сложим наши знания.

— Здорово! — Я все-таки не удержалась от восторженного отклика.

— Я делаю это даже не потому, что вы мне платите… И даже не ради Олева… У нас с ним были чисто деловые отношения.

— Ради самой загадки! — осенило меня.

— Да. Ради самой загадки… А что это у вас за прибор в футляре? — Натренированный глаз Рейно интуитивно цеплял все самое важное.

— Сначала вы. Что вы нашли на даче? И на кладбище… Рейно сел прямо передо мной и сложил ноги по-турецки. И вытащил из жилетного кармана целлофан с несколькими окурками, лупу, пинцет и еще один пакетик. Сквозь плотный пластик пакетика просматривались реб-ра какой-то измочаленной коробочки.

Поддев пинцетом окурок, Рейно приблизил к нему лупу.

— Сигареты «Петр Первый». Три окурка, причем два в более предпочтительном состоянии…

— Что значит — «в более предпочтительном состоянии»?

— Что один окурок был оставлен у могилы чуть раньше. Скорее всего — на несколько дней…

— Или месяцев, — я тоже попыталась внести свою лепту в ход рассуждений Рейно.

— Это вряд ли. Могила выглядит достаточно ухоженной. За ней наверняка присматривают. Убирают, протирают камни. Судя по ее состоянию — не реже одного раза в неделю.

— И кто?

— Кто-то из местных жителей, скорее всего.

— А во втором пакете? — Удовлетворившись таким немудреным объяснением, я перекинулась на картонную коробку. — Что там?

Рейно, как заправский фокусник, вынул ее из пакета. Даже невооруженным глазом было видно, что это упаковка от какого-то одеколона.

— Я нашел это в мастерской, — торжественно провозгласил он. — В ведре со стружками. Это «Byblos».

«Этот идиот отказывается от „Hugo Boss“. Носится с „Byblos“, как курица с яйцом».

Строчка из письма Аллы Кодриной замаячила у меня перед глазами. Кто бы мог подумать, что я в состоянии почти дословно помнить не только названия фирм верхней одежды и нижнего белья!

— Выглядит почти как новый… Только смятый.

— Я уже сказал… Упаковка лежала в ведре со стружками. Так что установить по внешнему виду, сколько она пролежала там, — невозможно. К тому же у нас нет ни оборудования, ни криминалистической лаборатории…

Я умоляюще посмотрела на Рейно. Вовлечение криминалистической лаборатории в орбиту нашего расследования будет означать для меня смертный приговор. Как ни странно, сам Рейно поддержал мои страхи.

— Я не верю в силу науки, если ее обслуживают некомпетентные люди. А по тому, как было проведено расследование в отношении Аллы Кодриной, можно смело утверждать, что им занимались некомпетентные люди…

— Я тоже бы им не доверяла, — вырвалось у меня.

— Теперь вы. — Рейно сложил в кучку свой жалкий мизерный улов. — Вы обещали посвятить меня в те подробности, о которых я ничего не знаю. Что это за прибор в футляре?

Ну, Варвара, вперед и с песней! Не может быть, чтобы боженька не оценил твоих усилий на пути к исправлению! На пути к лучезарному, ослепительному, упоительному и свободному будущему!..

— Это орудие убийства, — просто сказала я.

— Где орудие убийства?

— В футляре.

Рейно протянул к футляру руки, но я была начеку.

— Нет. Так не пойдет. Сначала я объясню… Это нож, которым убили Олева Киви.

— Что?!

— Нож, которым убили Олева Киви, — я тупо переводила глаза с Рейно на футляр. — Но…

— Откуда у вас этот нож?

— Я вынула его из тела…

— Вы? — Он быстро заморгал, открыл рот, чтобы что-то сказать, но в самый последний момент передумал.

— Не забывайте, я проснулась рядом с телом… Увидела нож…

— Зачем вы вытащили его? Вы, дура ненормальная?!

— Не знаю… Я тогда плохо соображала…

— По-моему, вы всегда плохо соображали. Зачем вы это сделали?!. Если, конечно, не вы убили…

— Не я, клянусь! — Я снова пустила в ход тихие, полные сдержанного достоинства слезы.

— А если там были отпечатки пальцев, идиотка?

— Если бы вы его видели…

— Мертвого Олева Киви?

— Нет… Нож…

— Так покажите мне его! — Он снова протянул лапу к Футляру.

— Да, конечно… Но сначала я должна предупредить. «Это Нож-убийца… Стоит взять его в руки — и невозможно Удержаться… Ты думаешь только о том, чтобы добраться до чьей-то плоти… Он руководит тобой, он направляв тебя… Я сама испытала все это… Я сама…

— Еще кого-то замочили?

— Нет!.. — Я надолго замолчала. Стоит ли рассказывать Рейно о досадном эпизоде с пупком Сергуни Синенко и об отважном коте Идисюда?

Наверное, стоит. Если уж ты решила идти до конца.

— Я хотела… Я хотела убить… Вернее, не я сама. Это Нож направлял меня… Он хотел убить… Я бы и сделала это. Если бы меня не вспугнули… Вернее, если бы Нож не вспугнули, — с трудом закончила я и снова почувствовала, как на голове у меня зашевелились волосы.

Но свободный от убийств и предрассудков прагматик

Рейно посмотрел на меня скептически.

— Вы, русские, всегда сваливаете свои безобразия на кого угодно… На зиму, на американские спутники, на плохие дороги. Стыдитесь!..

— Сами вы…

— Давайте его сюда…

— Я предупредила.

— Давайте.

Он больше не слушал меня. Он был не в состоянии терпеть. Да что там, его просто корежило от любопытства! Я подтолкнула футляр к коленям Рейно и трагическим шепотом произнесла:

— Открывайте, только не сейчас…

— А когда?

— Когда я отойду на безопасное расстояние! — Конец фразы застал меня уже у двери.

— Теперь можно? — Рейно смотрел на меня с веселым снисхождением.

Я (на всякий случай) приоткрыла входную дверь, прикинула расстояние от себя до Рейно и от Рейно до футляра — и дала отмашку.

— Теперь можно…

О, с каким вожделением он схватился за крышку! Как зачарованная, напрочь позабыв об опасности, которая исходила от ножа, я наблюдала за ним. Наконец Рейно снял крышку и вытряхнул нож. И несколько секунд безтыолвно взирал на смертоносные совершенные линии, на точеные лепестки и на упрямый лоб бога Ваджрапани… — Нет, — едва слышно прошептала я. — Нет… Только де делайте этого… Нет…

Но было поздно. Рейно не слушал меня. А Нож… Нож змеей скользнул в объятья его ладони.

Черт возьми, он был в этих объятьях всегда… Он был создан для руки.

Рейно медленно повернул голову ко мне. И улыбнулся. Нож, который нашел приют в его руке, улыбнулся тоже. Бледным, жаждущим крови лезвием. Все так же медленно Рейно поднялся с колен и двинулся в мою сторону.

Он двинулся в мою сторону, а у меня даже не было кота-защитника Идисюда!

Я отступила на шаг, потом еще на шаг… До входной двери не так уж далеко, выбежать я успею. Какое счастье, что мне не придется тратить время на открывание замков… Какое счастье, что я — умная Маня! — вовремя подготовила пути к отступл…

Сделав еще один шаг назад, я зацепилась ногой за диванный валик — и рухнула на пол.

Сколько драгоценных секунд я потеряла? Одну, две, пять?..

Но этих секунд с лихвой хватило, чтобы Рейно… нет, чтобы Нож… склонился надо мной. Издав какой-то нечленораздельный звук (господи, неужели это мой собственный голос?!), я зажмурилась.

Вот оно.

Баста. Каюк. Финита ля, как любил говаривать покойный Стас Дремов. Что ж, соскучиться по мне он не успеет. И Олев Киви — тоже… Там мы все и встретимся, в захламленном аду, среди новеньких тефлоновых сковородок…

Вот только почему он медлит?..

— Не ушиблись? — раздался прямо надо мной голос Рейно.

— Что?

— Я спрашиваю — не ушиблись?

Я несмело открыла один глаз. Потом — второй.

Рейно стоял прямо надо мной с Ножом в руках. И улыбался…

— А… — выдохнула я.

— Давайте руку.

— А почему… почему ничего не произошло?

— А что должно было произойти? — Рейно посмотрел на меня заинтересованно.

— Вы должны были… — я запнулась.

— Что?

— Вы должны были… почувствовать непреодолимую тягу к убийству… Вы должны были захотеть меня убить…

Рейно присел на злополучный диванный валик и поиграл ножом.

— Вы правы, Варвара. Иногда меня так и подмывает вас убить. Дать вам piki nupp [42] чем-нибудь тяжелым. Но это только когда вы порете чушь и пугаетесь у меня под ногами.

— А сейчас?

— Не больше, чем всегда, — Рейно даже не смотрел на меня. Он внимательно изучал физиономию Ваджрапани.

— Подождите… Разве у вас не было даже намека на порыв… на помутнение? Разве вы не хотели… вы не хотели воткнуть нож в человеческое тело?

— Вы, русские… Вы меня удивляете! Вы действительно азиаты… Кровожадные азиаты… Как можно находить прелесть в кровопускании?

Вот это да! Нож, вступивший в сговор с флегматичным эстонцем, обвел меня вокруг пальца. Он усмирил свою сущность и в этот раз явился миру кротким приспособлением для резки овощей. Но смириться с этим вот так, просто, я не могла…

— Неужели вы ничего не почувствовали, Рейно?

— От того, что взял в руки нож? Нет.

А может, Нож действует избирательно? Сворачивает в бараний рог впечатлительные натуры типа меня и ничего не может поделать с гнусными патологоанатомическими циниками типа Рейно. Неплохой бы получился материал для журнала «Дамский вечерок». Его вполне можно было поместить под рубрикой «На ночь глядя»…

— Я так и знала. Вы абсолютно бесчувственный человек. Ничто не может вас пронять. Даже Нож-убийца о вас зубы обломал…

Рейно все еще рассматривал нож. И о чем-то напряженно думал.

— Нож что, валялся на полу? — спросил он.

— Почему на полу? Он был воткнут в грудь Олева Киви.

— И вы его вытащили? — Он посмотрел на меня со жгучим интересом. — Взяли и вытащили?! Вот так запросто? Ничего не побоялись?

— Честно говоря, я не помню…

— Еще бы… Вы либо сумасшедшая, либо больная, либо…

Выслушивать поток оскорблений и дальше я была не намерена.

— Знаете что… Если бы вы его видели… Если бы вы видели нож… Как тогда… Таким, каким видела его я…

— Я вижу его и сейчас. Симпатичная игрушка… Какому-нибудь коллекционеру наверняка бы понравилось…

— Это не совсем то. Вернее, он выглядел немного иначе.

Отступать было поздно. Если сказала «а», то нужно говорить и «б», Варвара Андреевна! И я, мысленно перекрестившись, бросилась в омут с головой.

— В рукояти был алмаз! Или еще какой-то камень… Но явно драгоценный…

— Вот как! — Рейно посмотрел на меня с насмешливой жалостью. — И куда же он делся?

— Понятия не имею…

— Но ведь нож все время был у вас, если я правильно понял?

— Да… То есть… После того, как я чуть не убила Сергуню… я… максимально ограничила с ним контакты…

— С Сергуней?

— С ножом! Вы следите за моей мыслью?

— Пытаюсь, хотя это довольно тяжело…

— Так вот, я спрятала нож в футляр… А потом, когда в очередной раз вынула его, камня в рукояти не было…

Не говоря ни слова, Рейно встал с валика и направился в комнату. Я осталась сидеть в коридоре.

— Говорите, алмаз? — крикнул он из комнаты. Сквозь дверной проем я видела, как он снова ухватил лупу и, распластавшись на полу, принялся исследовать нож. Каждую насечку, каждый завиток. Сантиметр за сантиметром.

— Я не могу утверждать это со стопроцентной уверенностью… — крикнула я.

— А я могу! — Он сунул лупу в карман жилетки и вернулся ко мне на валик. — Со стопроцентной уверенностью… Никаким камнем здесь и не пахнет. Абсолютно литая вещь. Ни единого зазора, ни единого паза… Слушайте, Варвара, зачем вы морочите мне голову?!

— Камень был, — упрямо повторила я. — Камень был на месте головы этого бога. Бог называется Ваджрапани. «Рука, держащая ваджру». А ваджра — и есть алмаз… На санскрите.

Урок, преподанный мне продавцом Дементием, оказался незабытым. Совсем незабытым.

— Все может быть, но камня здесь нет, — Рейно остался глух к судорожным всплескам моего не такого уж мощного интеллекта.

— Он был.

— Вы не слышите? Нож цельный. Никакого камня.

— Он был.

— Его не могло быть.

— Он был.

— Нет.

— Да!

— Нет!

— Да…

— Нет, черт возьми!!!

Разъяренный, обозленный, вышедший из себя эстонец — это было редкое по красоте зрелище. Но насладиться им до конца я не успела. В порыве совершенно необъяснимой ярости Рейно подбросил нож на ладони изо всех сил воткнул его в диванный валик. Нож вошел в потертую старую кожу по самую рукоять, и горячий эстонский парень Рейно Юускула сразу успокоился.

— У вас есть редкое качество доводить людей до белого каления, Варвара, — тяжело дыша, сказал он.

— Слава богу, хоть что-то во мне вас поразило… Но камень там был, клянусь вам… Камень был на месте головы божества… Я не сумасшедшая, поверьте…

— Придумываете уловки, чтобы откреститься от убийства?

— Почему вы мне не верите? Я ведь еще ни в чем не обманула вас… О, господи!!! Смотрите! Смотрите! Вот он! Вот он, камень!!!..

Но мне уже можно было ничего не говорить.

В навершье рукояти, там, где еще минуту назад находился бог Ваджрапани — переливаясь и отбрасывая причудливые блики света на наши с Рейно вытянувшиеся лица, сиял алмаз!

Это было удивительное, почти нереальное зрелище. Несколько минут мы молчали, не в силах вымолвить ни слова.

— Ну, кто был прав? — наконец-то прошептала я.

— Ei voibolla!!! [43] — Рейно с трудом протолкнул сквозь горло эти коротенькие простые слова. Его волосы, обычно невозмутимые, увлажнились и спутались прямо на моих глазах. Его брови, обычно невозмутимые, поползли вверх. Его рот, обычно невозмутимый, приоткрылся сам собой.

Господи, почему мой фотоаппарат остался в прошлой жизни, в опальной квартире на улице Верности?..

— Этого не может быть… Не может быть… Не может быть… — покачиваясь, как китайский болванчик, повторял Рейно. — Этого не может быть.

Что касается меня самой, то вторую встречу с камнем я перенесла достаточно спокойно. Но Рейно! Рейно нуж-йо спасать, иначе он прямо на моих глазах хлопнется с обширным инфарктом. Кто бы мог подумать, что на совесть склепанный частный детектив окажется таким слабонервным?'..

— Не может быть, — еще раз повторил Рейно, и я опрометью выскочила на кухню.

Черт, даже элементарной чашки нет и в помине!..

Я до упора вывернула кран с холодной водой и подставила сложенные лодочкой ладони. А потом снова бросилась в коридор.

И плеснула воду в лицо Рейно.

Это возымело действие: Рейно наконец-то оторвался от камня и посмотрел на меня. Вполне осмысленно.

— Полегчало? — спросила я.

— Да… Спасибо… Но как же так?..

— Вы больше не удивляетесь тому, что главную улику я забрала с собой?

— Нет… Никогда в жизни не видел ничего подобного… Расскажите мне об этом ноже.

— Я лучше покажу.

Оставив Рейно приходить в себя под присмотром Ножа и раненного в самое сердце диванного валика, я отправилась в комнату и вытащила из кучи улик «ARM AND, RITUAL». Ну вот, сбылась мечта идиотки: самоуверенный эстонец нуждается во мне, как грудной младенец. Он жаждет, чтобы я открыла ему глаза на мир ритуального оружия.

— Вы как? — снова поинтересовалась я, вернувшись. — Готовы воспринимать информацию?

— Честно говоря… — Рейно с сомнением покачал головой, но тут же взял себя в руки. — Да. Готов.

Я раскинула перед ним книгу, как гадалка раскидывает карты. И, добросовестно подвывая и время от времени прибегая к наглядному пособию, состряпанному в свое время полковником колониальных войск сэром Генри Уолингом, пересказала лекцию продавца Дементия.

Когда я закончила, Рейно посмотрел на меня с уважением.

— А вы не такая дура, какой кажетесь на первый взгляд.

— Заблуждение, — я все еще принимала активное участие в декаде предельной откровенности, которую сама же и организовала. — Я такая дура. Такая. Иначе я бы не влипла в эту историю.

— Откуда у вас книга?

— Взяла у одного человека. На время. Он консультировал меня.

— Понятно.

Рейно снова упал на колени перед ножом и, вытащив лупу, принялся рассматривать алмаз в навершье.

— Как вы думаете, это дорогая вещь?

— Я не ювелир. Но думаю, не дешевая. Если это действительно драгоценный камень. Во всяком случае, размеры впечатляют. Я только не могу понять принцип. Почему исчезло лицо божка и появился камень?..

Неожиданная догадка осенила меня. Впрочем, не такая уж она была и неожиданная. «Легионер» Дементий с его поклонением духам оружия все еще маячил за моей спиной.

— Помните, я говорила вам, что Ваджрапани… тот самый бог… Он призван охранять моление Будды. Алмаз обозначает силу и нерушимость Учения Будды. Почему бы этому самому Ваджрапани не охранять еще и Силу и Нерушимость?.. Понимаете, о чем я говорю? Ваджрапани охраняет алмаз от посторонних глаз.

— Ну, это, допустим, и так ясно, — мелочно опустил меня Рейно. — Меня интересует сам механизм. Принцип. Как это сделано. Прочтите, что там еще написано?

Я с тоской взглянула на сбившиеся в кучу английские буквы. Отделить их друг от друга и понять их тайный смысл не представлялось никакой возможности.

— Ну, что вы застыли?

— Здесь на английском… Боюсь, что мне не под силу…

— Так я и думал, — Рейно наконец-то нашел способ отыграться. — Вы, русские, претендуете на мировое господство, а не знаете ничего, кроме своих пословиц и поговорок… Дайте книгу мне.

Я безропотно передала ему краденую «ARM AND RITUAL», и Рейно немедленно углубился в ее изучение. Он прочел страницу, потом перескочил на следующую, потом отправился в оглавление и ссылки по главам. И лишь спустя десять минут оторвался от своего увлекательного занятия и с едва скрываемым торжеством посмотрел на меня.

— Хитрые штучки, которые индусы переняли у китайцев. Вы правы. Это ритуальный нож. Для храмовых жертвоприношений.

— Я же говорила…

— Не перебивайте. Здесь написано: «Когда Он коснется твоей плоти, глаз Будды откроется и цепь перерождений сансары предстанет перед тобой…» — Рейно ухватился за Нож и вытащил его из валика. — Все ясно?

— В общих чертах…

Он все еще не хотел выпускать опасную игрушку из своих рук. Наоборот, приблизил рукоять к лицу и протер камень тыльной стороной ладони.

— Глаз Будды… По-моему, похож… Подождите!

Неугомонного эстонца снова осенила какая-то мысль. Перевернув Нож, он принялся рассматривать подбрюшье рукояти. И даже позволил себе присвистнуть.

— Гениально. Простейшая конструкция, но до чего впечатляет! Смотрите.

Он всучил мне лупу и ткнул носом в застывшие лепестки лотоса.

— Видите два маленьких кружочка? Они не очень хорошо заметны и похожи на насечки… Видите?

— Нет…

— Разуйте глаза.

Я последовала совету Рейно и с трудом, но обнаружила то, о чем он говорил. Нет, это были не кружки, скорее хитросплетения лепестков, накладывающихся друг на друга. И все же я их увидела!

— И что это значит?

— Должно быть, рычажки, которые приводят в движение механизм рукояти. Когда нож сталкивается с препятствием… С диванным валиком, например…

— Или с чьим-то телом, — тихо проговорила я.

— Или с чьим-то телом, — с жаром поддержал меня Рейно. — Защитный кожух опускается, и возникает алмаз. Глаз Будды, призванный надзирать за праведностью смерти.

Я посмотрела на Рейно с уважением.

— Вы рассуждаете как участник жертвоприношения.

— Да, — он философски пожевал губами. — Каждый день я приношу себя в жертву таким клиентам, как вы.

— Да ладно вам… А защитный кожух — это и есть голова бога Ваджрапани?

— Судя по всему.

— И как долго алмаз будет находиться на свободе?

— Вы у меня спрашиваете?.. Наверное, до тех пор, пока глаз Будды не устанет пялиться на мирские безобразия. Можем засечь время, если хотите…

— Не хочу. Когда я… когда я взяла его… Камень был в рукояти больше суток. А потом исчез. — Все зависит от механизма… А может, вы сами как-то по-особенному перехватили кинжал. Кстати, каким образом он располагался в теле Олева? — Он был загнан. По самую рукоять.

— Вот видите! Я тоже постарался. Испортил кожаную обивку… И тоже загнал этого красавца по рукоять. Древние индийцы знали толк в убийствах. Они умели делать это красиво…

— Не то что мы, русские, — не удержалась я.

— Именно! Именно это я и хотел сказать. А теперь, когда мы разобрались с этим тесаком, удивите меня еще чем-нибудь…

Рейно менялся на глазах, и это были плодотворные изменения. Поняв тайну кинжала, разгадав загадку, он, как и полагается прожженному детективу, потерял к вадж-ре всякий интерес. И к Будде тоже. Теперь его интересовала суетная бумажка в двадцать шиллингов.

— Где вы ее нашли? — спросил у меня Рейно, когда мы переместились на паркетный пол комнаты.

— В баре. Я уже говорила. В баре гостиницы. Она валялась под столом.

— Значит, вы пошли в гостиницу… Обнюхать место преступления… И как же вы туда забрались? По веревочной лестнице?

— Зачем? Меня пригласил один симпатичный мужчина… Постоялец гостиницы.

Стоило мне вспомнить о великолепном Аурэле Чорбу, вислоусом Соломоне с золотым зубом во рту, как сердце у меня сжалось и во рту появился привкус винограда.

— Значит, еще один постоялец.

— У него винная галерея на Васильевском. И он не причастен к убийству.

— Правда?

— В это время они все выпивали в номере у одного известного актера. У Аурэла удивительные вина. Говорящие вина… И он так о них рассказывает… Как о близких людях.

— Лично я предпочитаю грог, — осадил меня Рей-но. — Так что о винах как-нибудь потом. Давайте разберемся с вашими бумажками.

Он принялся вертеть в руках банкноту.

— «5101968». Какие у вас соображения?

— Свои соображения я уже озвучила по телефону, — напомнила я. — Школа №113.

— Где вас собирались пустить голой в Африку, — Рейно никогда ничего не забывал. — Тогда одно из двух. Либо этот телефон находится в другом городе… Или в другой стране…

— Либо?

— Либо это вообще не телефон.

— А что же это?

— Все, что угодно. Шифр камеры хранения. Шифр сейфа… Я должен подумать, — Рейно аккуратно расправил бумажку и отложил ее к Ножу, окуркам в целлофане и скомканной упаковке из-подОдеколона. — Что еще у вас есть?

Я с готовностью принялась рыться в вещах, высыпанных из сумки. Я полностью подчинилась Рейно.

— Еще вот это.

— Что это вы мне всучили? — Рейно нахмурил брови и с выражением зачитал:

— «Ты кайфовая баба, Кайе. Хоть одно нормальное рыло в этом богом забытом городишке. Круто мы с тобой потусовались. Чухляндия — дерьмо, Рашэн — помойка. Да здравствует остров Пасхи! Суки, объединяйтесь в профсоюз! Полина Чарская».

После упоминания Чарской в комнате повисла нехорошая тишина.

— Что это за пасквиль? — Эстонский акцент Рейно стал таким невыносимым, что мои уши испуганно прижались к черепу. — Что значит — «Чухляндия — дерьмо»? Это значит — «Эстония — дерьмо»?!

— Не думаю, — прошептала я. — И потом, вы же видите, что «Рашэн» тоже «помойка»… так что мы с вами в одной лодке.

— Рашэн, может, и помойка. Но оскорблять мою Родину я не позволю никому.

— Она ненормальная, эта Полина Чарская… Она актриса.

— А почему вы берете автографы у ненормальных актрис?

— Не для себя… Для моей подруги… Кайе…

— Она эстонка? — Рейно сжал подбородок побелевшими от гнева пальцами.

— Она эстонка… Из Пярну.

— И вы хотите отдать это эстонке? Или это не помнящая родства эстонка? Отступница?!

— Патриотка! — с жаром заверила я.

Рейно уже хотел было порвать навет на милую его сердцу Эстонскую Республику, когда я коршуном налетела на него. После непродолжительной, но отчаянной борьбы на паркете я изловчилась, цапнула Рейно за сбитый в Куккарево палец и вырвала квитанцию

— Болван! — тяжело дыша, бросила я, отползая от Рейно к батарее отопления. — Гробить мне улику! Совсем офонарели?

— Какую улику? — спросил Рейно, посасывая многострадальную конечность.

— На обратной стороне — квитанция из антикварного магазина.

— Перечислите сразу все улики. Чтобы мне легче было ориентироваться. И вообще. Сейчас мы запремся в комнате…

— Это еще зачем?!

— Надо. Мы запремся в комнате и не выйдем отсюда до тех пор, пока вы обо всем мне не расскажете. Обо всем и обо всех. Подробно. Ничего не утаивая… Согласны? — Он встал, подошел к двери и плотно прикрыл ее.

— Согласна, — вздохнула я. — Только приготовьте носовой платок. Это будет очень грустная история…

…В течение последующих двух часов я рассказала Рейно все. Начиная от своего визита в кабинет Стасевича с бесполезной папочкой под мышкой и заканчивая последним разговором с Чорбу у кромки Каменноостровско-го проспекта. Я опустила только род своей деятельности — он мог отвратить от меня Рейно Юускула-старшего и вызвать нездоровый интерес у Рейно Юускула-младше-го. Ни того ни другого я не хотела. В прямом и переносном смысле.

Сначала Рейно слушал меня просто так, потом стал записывать.

Некоторые события прошедшей недели он заставлял меня пересказывать по несколько раз, некоторые вообще пропускал мимо ушей. Он комбинировал персонажей драмы, выспрашивал об их привычках, манере говорить и держаться. Он уделил массу времени супружеской чете Кедриных («oh, pime vaeseke!» [44]), их сценам ревности по телефону и страстному желанию Филиппа Кодрина свалить всю вину за убийство сестры на Олева Киви. Полина Чарская, напротив, нисколько не заинтересовала его. Даже история связи актрисы с виолончелистом и кража драгоценностей не вызвали ничего, кроме легкой улыбки. Очевидно, Рейно навсегда запомнил немудреный тезис Чарской — «Чухляндия — дерьмо». Эстонцы могут быть очень злопамятными, если захотят…

Лишь в одном месте он оживился — в том самом, в котором оживился и сам Киви: когда речь зашла о потайном ящике в сейфе. Но сообщить подробности об этом повороте в истории взаимоотношений Олева и Полины я не могла.

Потом пришел черед Иллариона Илларионовича Шамне с его лавчонкой и сдачей в салон фальшивых драгоценностей. Это позабавило Рейно, но не более. Однако когда я сказала, что это и был тот самый гарнитур, из-за которого Чарскую изгнали из виолончельного рая, он сделал себе пометку в блокнот.

Выслушав все до конца и уяснив расстановку персонажей, Рейно принялся гонять меня по каждому из них. Он требовал невозможного. Он требовал назвать марки вин, которым поил меня из рук Аурэл Чорбу, расспрашивал о том, как Чорбу выводил из строя электрическую цепь и как Калыо Куллемяэ спутал этажи и попал в номер покойного Киви… Он попросил меня подробно пересказать разговор с ювелиром Илларионом Илларионовичем… И даже начертить схему гостиницы. И схему дома Стаса Дремова.

Через два часа я была выжата как лимон.

А еще через полчаса он выставил меня за дверь.

Самым беспардонным, самым наглым образом.

— Мне нужно подумать… — сказал Рейно, нетерпеливо подпихивая мою уставшую от длительного допроса задницу. — Кое-что перечитать… Все улики я оставляю себе. Там тоже есть кое-что любопытное…

— А… что делать мне?

— Что хотите… Можете посидеть на кухне.

— Там нет даже стула…

— К сожалению…

— Может быть, вы уступите мне раскладушку? Я почти сутки не спала…

— Я тоже. — Рейно был непреклонен. — Не нужно мне мешать. Я должен подготовиться к отчету. Вы же хотите получить отчет? Хотите или нет?

— Хочу.

— Вот видите… Закройте дверь… В конечном итоге я все-таки была выкинута из комнаты и оттеснена на кухню. Единственное, что мне удалось отстоять, была книга «ARM AND RITUAL». Именно в ее обществе я и провела последующие несколько часов. Я вдоль и поперек изучила буддийские ритуальные атрибуты, всевозможные кинжалы с усиленными и ослабленными гардами, модификации ваджры и приемы фехтования. Один из них, довольно поэтически изложенный сэром Генри Уолингом, очаровал меня. Он назывался «НОЖ В ОБЛАКАХ». Я тренировала стойку до изнеможения и жалела только об одном — что писаный красавец, отчаянный убийца Нож-ваджра находится сейчас у Рейно.

А ваджра была создана для этого приема. Она действительно казалась неземной.

С мыслями о Ноже, облаках и Рейно Юускула, корчащем из себя крутого детектива, я и заснула. Подложив под голову редкое коллекционное издание «ARM AND RITUAL».

А проснулась оттого, что Рейно немилосердно тряс меня за плечо.

— Вставайте! Тоже, нашли время спать! Я должен уехать. Может быть, надолго…

— Ничего. Я подожду.

— Не получится. Сегодня в три, в Доме ученых, Тео Лермитт. Очень хотелось бы, чтобы вы там побывали.

Черт, я совсем забыла! Тео Лермитт, шантажист в профессорской мантии! Специалист по Юго-Восточной Азии, умудрившийся наследить везде, где только можно, и до сих пор не засветиться! Неуловимый Тео, которого никто никогда не видел. А если и видел — то не помнил.

— И что я должна делать?

— Ничего. Просто послушайте, и все. Говорят, он читает очень недурные лекции…

— А вы?

— Я же сказал… Я еду по делам. Буду очень поздно… Вы, если хотите, можете сходить в кино. Встретиться с подругой… С этой вашей… Оцеолой…

— Монтесумой! — поправила я.

— Не вижу никакой разницы…

Скотина! Самодовольная эстонская скотина!.. Он даже не довез меня до метро!..

В Дом ученых я прорвалась почти без боя.

Стоило мне только потрясти перед носом рассеянного мальчика-секьюрити папкой с докладом Тео Лермитта («профессор ждет, мой дорогой!»), как я была сразу допущена в эпицентр тайфуна под названием «Юго-Восточная Азия».

До доклада Тео Лермитта оставалось еще полчаса, и я решила скоротать их в дамской комнате: уж слишком моя простецкая физиономия отличалась от отягощенных извилинами искусствоведческих черепов. Да еще дурацкие джинсы!.. Джинсы, в которых я ползала по дому Кодриных в Куккарево и совершала экскурсии на сельское кладбище. Сквозь дикий шиповник и наглую деревенскую траву.

В небесно-чистом клозете я оккупировала крайнюю кабинку, взгромоздилась на унитаз и уставилась на часы, которые выпросила у Рейно перед тем, как выйти на улицу. Часы он дал, но не преминул прочесть мне лекцию на тему: «Вам, русским, время уже ни к чему. Вы всюду безнадежно опоздали».

Стрелки ползли медленно, они цеплялись друг за друга, склеивались вместе и менялись ролями: секундная вдруг стала минутной. А минутная — часовой. На саму часовую, раздувшуюся от непомерных амбиций, мне было даже страшно смотреть.

«Слава богу, хоть назад не идут», — подумала я, и в то же мгновение раздался вкрадчивый стук в дверь.

Я едва не свалилась с унитаза.

— Варвара, я знаю, что ты здесь, — раздался знакомый требовательный голос.

— Монти! — воскликнула я и бросилась открывать. Монти просочилась в кабинку и пристроилась рядом со мной. Мы расцеловались, хотя загон для унитаза был не самым лучшим местом для проявления дружеских чувств.

— Как ты меня нашла? — спросила я.

— Я сто лет тебя знаю… Ты всегда чистишь перышки перед ответственными мероприятиями, — начала Монтесума и тотчас же прикусила язык, взглянув на мою затрапезную футболку.

— Монти! Посмотри на меня! Я уже почти две недели брови не выщипывала! Я не крашусь, я сижу без крема и без масок… Мне даже подмышки нечем побрить. Я в бегах, Монти!!!

— Бедная ты моя… — Монтесума обняла меня за плечи и тотчас же резко отстранилась. — Тогда что ты тут делаешь?

— Жду начала выступления Тео Лермитта.

— У меня новости. Приехала дочь коммерческого директора. Сегодня вечером постараюсь с ней встретиться. Может быть, удастся выяснить, с кем она прохлаждалась в лифте. Кстати, его квартиру я покупаю.

— Кого?

— Стаса.

— А-а… — Только сейчас я вспомнила о желании Монтесумы приобрести жилплощадь своего бывшего и такого ненавистного ей сутенера. Выходит, она не шутила. — Поздравляю.

— Пока не с чем. Предстоит бойня, но я все равно своего добьюсь.

Я вздохнула. Монтесуме было мало одной маленькой, ' крошечной, никому не нужной смерти маленького, крошечного, никому не нужного типа. Монтесума была готова нанять бригаду столяров, чтобы они загоняли гвозди в гроб Стаса всю оставшуюся жизнь.

— Попугая я уже забрала, — продолжала удивлять меня Монтесума. — У консьержки. Правда, пришлось выложить двести баксов…

— Старого Тоомаса?

— Его, родимого. Развлекает меня матами. Да еще с интонациями Стаса.

Я вспомнила голову Стаса, залитую кровью. И Старого Тоомаса, гадившего на простыню. Старый Тоомас видел убийство Стаса, но он был таким же ничего не значащим свидетелем, как и перстень Аллы Кодриной, как и Нож-убийца, как и я сама…

Старый Тоомас был свидетелем-неудачником.

Меня ведь тоже можно причислить к свидетелям-неудачникам. Мир полон свидетелями-неудачниками, мир юпцит ими. Ни один волос не упадет с головы жертвы без молчаливого благословения какой-нибудь никому не нужной, изгрызенной собакой тапки. Тапка будет валяться под креслом и глазеть на место преступления… Ни одно горло не будет перерезано без молчаливого согласия какой-нибудь фарфоровой пастушки с отбитыми руками. Пастушка будет стоять на комоде и глазеть на место преступления…

И вообще, черт возьми… Арены убийств окружены вещами! Вещи толпятся, подталкивают друг друга и становятся на цыпочки — только бы рассмотреть, только бы не пропустить самое главное! Они всегда опускают палец вниз. Они всегда требуют смерти. И почти никогда — жизни.

Они никого и никогда не спасут.

На них нельзя положиться.

Интересно, что думает об этом частный детектив Рейно Юускула-старший?..

— Эй! Что это с тобой? — вывела меня из философского (чур меня!) транса Монтесума.

— Ачто?

— У тебя такое лицо…

— И какое же у меня лицо?

— Дурацкое. Как у законченного олигофрена. Прости, конечно…

Куррат!.. Порассуждала о высоком, на свою голову! Нет, надо прекращать эту порочную практику: чуть что — сразу же хвататься за мозги, как за револьвер, и делать далеко идущие выводы. Прав, прав был покойный Стасевич: от излишнего мудрствования у женщин моего типа образуются морщины…

— Это потому что я не крашусь. Совсем себя забросила.

— Ничего. Когда выберемся из этой истории, отведу тебя к своей косметичке.

— У меня — своя косметичка, Монти… И своя массажистка. И своя маникюрша…

Я оперлась рукой на сливной бачок и задумалась. Массажистку звали Ленусик. А маникюршу — Светик… Или наоборот? И кто такая Наденька? Дознаватель по делу об убийстве Олева Киви или все-таки парикмахерша?.. В моей несчастной голове спутались имена и события они легко менялись местами и замещали друг друга. Даже покойный Олев Киви прятался за спину покойного Станислава Дремова. Даже настоящее колье было подменено фальшивым. Даже отчаянная сериальная героиня Полины Чарской не смогла бы разгрести те кучи дерьма, которые меня окружали…

— Ну вот, опять, — испуганно бросила Монтесума. — Опять у тебя та же фигня с лицом. Не расстраивай свою любимую подругу. Умоляю!

— Не буду, — клятвенно пообещала я.

Не буду больше размышлять ни о чем. Поручу это неблагодарное занятие Рейно. Пускай эстонцы думают, у них голова большая…

— Слушай, а почему мы сидим на очке?

— Спохватилась. Слава богу. — Я отодвинула щеколду и пропустила Монти вперед.

Мы вывалились из кабинки и сразу же напоролись на застывший взгляд какой-то околонаучной кобры. Кобра стояла на хвосте возле зеркальной панели над умывальниками и поправляла какие-то медалюшки у себя на груди.

При нашем появлении змеиные медалюшки звякнули.

— Простите, вы не подскажете, Тео Лермитт уже выступает? — светски спросила Монти, изо всех сил симулируя принадлежность к искусствоведческому сообществу.

— Сейчас выступает Нгуен Ван Чонг. Профессор Лермитт — следующий, — надменно произнесла Кобра. — Да вас, девушка, кто пустил на симпозиум в таком виде?

Конечно же, это касалось моего походного вица. Монти же была выше всяких похвал: она нарядилась на этот чертов симпозиум как на выступление труппы Мориса Бежара. Не хватало только бриллиантов в ушах и театрального бинокля.

— Вообще-то я случайно здесь… Я шприц искала… — Я лучезарно улыбнулась Кобре. — У вас случайно нет щприца?..

Монти совсем не по-бизнесвуменовски ойкнула, сделала нечто похожее на книксен и поволокла меня к выходу из сортира.

— Ты что, ополоумела? Что за тексты? — прошипела она. — Хочешь, чтобы нас отсюда выкинули, как щенков?

— Да ладно тебе, Монти… Уже и пошутить нельзя.

— Тебе же нельзя светиться, дура ты набитая!..

Монти бросила меня на диван в темном углу холла, села рядом и принялась копаться в сумочке.

— Вот. Возьми, — она протянула мне мобильник. — Он уже подключен.

— Зачем?

— Затем, чтобы я была спокойна. Чтобы я могла связаться с тобой в любую минуту. И ты со мной. Обещаешь?

— Конечно.

Подарок был настолько же щедр, насколько и неожидан. Я расчувствовалась и даже подпустила слезу.

— Я с тобой никогда не рассчитаюсь, Монти!

— Пустяки. Рассчитаешься. Будешь вкалывать на лесопилке. В благословенной Швеции. Среди реликтовых лесов. Из мужиков — только бобры и белки-летяги. Отдохнешь душой и телом. Телом, естественно, прежде всего. Пойдем, а то пропустим профессора!..

…Профессора я все-таки пропустила.

Я заснула, едва лишь он приступил к основной части своего доклада и принялся довольно ловко, хотя и туманно, излагать основы непонятной мне балийской мифологии. И ее пантеона, увековеченного в масках, бумажных фонарях и подсвечниках. И как только он произнес имя верховного божества («Санг Хьянг Тунггал»), я содрогнулась всем телом, сдвинула на затылок наушники и благополучно отрубилась.

А проснулась оттого, что Монти трясла меня за плечо.

— Ну-ка, вставай, нравственная уродка! Как можно спать, когда человек говорит о таком!..

— О каком? — Возвращение из сна в реальность всег-Да давалось мне тяжело.

— О сущности мироздания. — По холеному лицу Каринэ Суреновны Арзуманян, никогда прежде не замеченной мной в религиозном фанатизме, прокатилась одинокая слеза просветления.

— Смотри, как тебя прибило! — Я повесила наушники на спинку кресла. — Куда едешь в качестве миссионерки?

— Не твое дело…

Я сбавила обороты. В конце концов, Монтесума печется обо мне, как о единоутробной сестре, пусть и менее удачливой. И лезшей на свет божий не головой, а задницей. Да еще и мобильник!.. Вспомнив об игрушке, презентованной мне Монтесумой, я сказала примирительно:

— Что, любопытно было послушать?

— Феерически! Только ты можешь спать в такие моменты, чмо необразованное!

— У меня есть смягчающие обстоятельства… Я не спала всю ночь. Мы с Рейно…

— Уволь меня от своих мужиков. Ты даже в могиле найдешь с кем перепихнутъся!

— Это вряд ли. А если ты будешь так реагировать на выступления всяких проповедников, то у тебя откроется кровотечение на руках и на ногах… Как это называется, я забыла?

— Стигматы…

— Вот именно, стигматы.

— Лучше стигматы, чем всю дорогу дрыхнуть. Ты даже убийство проспала.

Что правда, то правда. Монтесума умела вставить в строку нужное лыко. Я зевнула ей в лицо.

— Кстати, об убийстве. Не забывай, что он один из подозреваемых. И подозрения с него еще никто не снимал…

— Может быть, стоит взять у него автограф? Ты как думаешь?

Ценная мысль. Но Монтесума!.. Монтесума была не лучше Кайе, которая жаждала пары строк от Полины Чарской. Хотя, с другой стороны… Автограф и Полина Чарская моментально слились в моем мозгу, обвили друг друга в экстазе и высекли еще одну ценную мысль.

Анонимка Тео Лермитта, которую Рейно передал мне. Она и сейчас лежала в заднем кармане моих джинсов. Так почему бы ею не воспользоваться?..

Но стоило мне подумать об этом, как я получила унизительный и довольно ощутимый удар под колени и оказалась на полу.

— Что происходит? — просипела я.

— Лежи тихо, — таким же шепотом ответила мне Монти. — В зале гиена.

— Какая еще гиена?

— Фээсбэшная. Навуходоносор стриженый. Лемешонок.

— Лемешонок? — Я инстинктивно поджала колени к подбородку. — А что он здесь делает?

— Меня высматривает, подонок. Думает, что я приведу его к тебе.

— А ты?

— Разбежалась! Тварь такая! — От переполнявшей ее ненависти к Лемешонку Монти снова стукнула меня под коленную чашечку. — Нет, я не приведу его к тебе. Я приведу его к разжалованию. И ссылке в область! В какие-нибудь богом забытые Александровские Концы!..

— А я думала, его убрали… Твоими молитвами… — простонала я.

/

— Не убрали, как видишь. Лемешонок вечен. Как геморрой и туберкулезная палочка. Ладно, оставайся пока здесь, а я его сейчас отважу.

Прошелестев узким платьем, Монти выскочила из ряда, а я так и осталась лежать между креслами. Сначала я валялась на боку, потом перевернулась на живот и подперла подбородок руками. Слава богу, что доклад Тео Лермитта был последним перед небольшим перерывом, — иначе мне пришлось бы туго. Поголовье специалистов по Юго-Восточной Азии и декоративно-прикладному искусству затоптало бы меня на совесть сработанной ортопедической обувкой.

Лежа на полу, я рассматривала окрестности: фантики от конфет, пустые пивные бутылки, шелуха от семечек и даже надорванная презервативная упаковка.

А ведь ученые тоже люди. Кто бы мог подумать!.. Презервативная упаковка особенно занимала меня. Интересно, кто ей воспользовался? И когда? Пока я размышляла над этим, в зоне притяжения упаковки появились чьи-то туфли на толстой прорезиненной подошве. Туфли топтались в конце ряда, на центральном проходе прямо напротив меня. Топтались и не хотели уходить. А потом я услышала голос.

— Вам плохо?

Владелец голоса говорил на русском, но с сильным, очень сильным акцентом.

— Мне хорошо. Пуговица закатилась, — сказала я и подняла голову.

Передо мной стоял Тео Лермитг. Собственной персоной.

Ну, конечно же, я сразу узнала его! Я столько раз перебирала фотографии: Тео на почте, Тео в мантии, Тео на вечеринке, Тео в Китайском дворце, Тео среди вдохновенных русских реставраторов… Тео реальный почти не отличался от Тео фотографического. То же унылое лицо вегетарианца, те же пегие волосики, окаймляющие застенчивую университетскую лысину…

Человек, за которым я так долго и так лениво охотилась, сам приплыл мне в руки, И теперь бил скользким хвостом, очевидно желая помочь девушке, потерявшей пуговицу.

— Все в порядке, — еще раз произнесла я и поднялась из своего укрытия.

И осмотрела зал. Ни Монтесумы, ни Лемешонка видно не было. Только на отдаленной сцене толклось несколько человек да по рядам было разбросано несколько кучек любителей декоративно-прикладного искусства.

Обстановка более чем благостная. В такой благостной, обильно сдобренной людьми обстановке он не решится вытащить ни удавки, ни заточки. А вот я решусь. Я решусь взять его на арапа. Мне только стоит посмотреть ему в глаза, чтобы увидеть в них холодеющий труп Олева Киви.

Пока я соображала, что же предпринять, и уговаривала себя идти ва-банк, подозреваемый в убийстве повернулся ко мне спиной и направился к выходу. Нет, такой шанс упускать нельзя!

— Подождите, — крикнула я, и Тео остановился. И снова повернулся ко мне.

— Вы что-то хотели спросить? — Он был сама вежли-Ьостъ.

— Не совсем…

Сейчас или никогда! Алчный червь Рейно Юускула будет посрамлен!

— Вы Тео Лермитт. Правда?

— Да. Я — Тео Лермитт.

— Я бы хотела взять у вас автограф. Если вы не возражаете.

— Не возражаю, — он покраснел. Черт возьми, он покраснел!

Я блохой прыгнула к нему, на ходу вытаскивая анонимную писульку.

— Где расписаться? — Он пристроил на локте увесистую папку и вынул ручку.

— Вот здесь, пожалуйста…

Я протянула ему развернутый листок. И принялась ждать, попутно прикидывая, хватит ли мне времени добежать до ближайшей группы людей. Тео машинально подмахнул бумажку. И только потом уставился на нее.

— Sorry, — пробормотал он, вынимая очки.

— Ничего. Все в порядке.

Но и в очках он увидел то, что и должен был увидеть:

«ВЕРНИТЕ УКРАДЕННОЕ, ПОКА ОНО НЕ УБИЛО ВАС».

Когда Тео поднял глаза на меня, в них было только пугливое удивление. И больше ничего. Совсем не та реакция, которую я ожидала. Во всяком случае, никто не будет лишать меня жизни здесь и сейчас. Это и коню понятно.

— Откуда это у вас? — спросил он.

— Какая разница? По-русски это называется анонимка. Это ведь вы клеили все эти тексты. Лермитт молчал.

— Вы ведь ученый. А опускаетесь до шантажа…

— Откуда это у вас? — снова повторил он.

— Разве это имеет значение?

— Вы из полиции? — высказал предположение он, и д едва не рассмеялась ему в лицо.

— Нет. Я не из полиции…

Лучше бы я этого не говорила. Тео с неожиданным для его вегетарианской мускулатуры проворством и силой ухватил меня за руку и почти швырнул в кресло.

— Вы работаете на него?

— На кого?

— Не валяйте дурака. На кладбищенского вора. На Олева Киви!

Ого, какие подробности всплывают!

— Олев Киви умер, — напомнила Тео я, но от его цепких пальцев освободиться так и не смогла.

— Это ничего не значит. Остались такие, как вы. С которыми он обстряпывал свои делишки!.. — выдохнул он и принялся шарить глазами по залу.

Куррат, он пялился на людей, так же как и я! И наверняка был озабочен той же мыслью, что и я несколько минут назад: «Кем бы ни была эта девка, она не решится напасть на меня здесь, среди людей. Она не решится воспользоваться ни удавкой, ни заточкой».

Тео Лермитт боялся меня так же, как и я его! Он был одиночкой — так же, как и я. И в этом мы стали союзниками. Пугливыми союзниками.

— Олева Киви убили, — я уже успела оценить ситуацию и немного успокоилась. — Убили в то самое время, когда вы были в гостинице. И вы сразу же съехали… Что может подумать полиция?

— Полиция не будет заниматься честными людьми, — высказал он предположение весьма сомнительного качества.

— Честные люди не пишут вот это! — Изловчившись, я вырвала анонимку из рук Тео и потрясла ею у него перед носом. — Это уже преследуется в уголовном порядке.

— Вы пугаете меня?

— Нет. Просто если какое-нибудь заинтересованное лицо сличит текст этого послания с тем, что произошло с Киви, вам может не поздоровиться.

— Мне? — Тер снял очки и протер их рукавом пиджака. И слабеющим голосом произнес:

— Это вам может не поздоровиться. Вам, разорителям храмов! Я был прав, камни убили его! Камни, которые он крал у богов!..

— Я не имею никакого отношения к Олеву Киви. И к его камням. Я просто хочу знать правду… Это важно. Это может спасти жизнь невинному человеку… — Я вдруг так разволновалась, что начала говорить о себе в третьем лице.

Тео молчал. Его профессией была декоративно-прикладная вечность, что ему до одной, отдельно взятой жизни невинного человека? И тогда я решила прибегнуть к его же собственному средству — к шантажу. Только наглый шантаж может укротить наглого шантажиста.

— Если вы расскажете мне обо всем, что знаете, я просто порву эту бумажку. И все остальные тоже. Которые вы отправляли из Лаппенранты. Из почтового отделения рядом с вашим домом… И снимки, на которых запечатлено это увлекательное времяпрепровождение. А негативы пришлю вам по почте. Подумайте…

По лоснящейся лысине Тео было видно: он уже подумал. Ему не нужны мелкие, как клопы (или крупные, как жуки-навозники), неприятности «с полицией».

— Извольте, я расскажу вам правду. А с этим письмом вы можете делать все, что угодно. Я не боюсь. Я и раньше не боялся. И его не боялся тоже… — патетически закончил Тео. И ловко вынул из моих пальцев злополучную анонимку.

* * *

Я выползла из Дома ученых с квадратной головой. Не то чтобы рассказ Тео Лермитта как-то особенно потряс меня — после всего пережитого выбить меня из ко — леи могла бы разве что Варфоломеевская ночь. Или ядерная бомбардировка. Или известие о разводе Аллы Пугачевой и Филиппа Киркорова, любимых персонажей журнала «Дамский вечерок».

Но ясно было только одно — Тео Лермитт не убивал. Он даже не представлял себе, как это делается. Он слишком долго прожил среди беззащитных, молчаливых не имеющих возраста вещей. И слишком хорошо изучил их. И он не хотел смерти Олева Киви. Он вообще не хотел ничьей смерти. И только поэтому писал письма. По большому счету, это был даже не шантаж, а предупреждение. Пусть и составленное из наклеенных на листок букв.

Все, услышанное от Тео, проливало новый свет на жизнь удачливого виолончелиста. И этим ослепительным светом я хотела теперь залить Рейно.

Вот кто удивится! Вот кто наконец поймет, что принадлежность к маленькой, но гордой эстонской нации — это еще не повод отказывать в существовании другим народам. И не повод утверждать, что все без исключения эстонцы — ангелы с перепончатыми крыльями.

…Я долго бродила по улицам, а потом села в первый попавшийся трамвай и только в салоне позволила себе посмотреть на часы. Без пяти восемь.

Рейно наверняка еще не вернулся.

Что ж, придется сходить в какую-нибудь киношку и устроиться на последнем ряду. С фантастической историей Тео Лермитта в обнимку. Я уже знала, что эта история не будет давать мне покоя, что через какие-нибудь полчаса она начнет терзать меня и проситься наружу.

Я должна. Я должна хоть с кем-нибудь поделиться.

Вот только странно, что Филипп Кодрин так испугался фотографии с безобидным Тео. Наверняка Филипп работал на Киви. Но ведь Филя мог и не знать, что как убийца Тео Лермитт бесперспективен. Даже сверчок, даже ладожская корюшка были более опасны, чем специалист по Юго-Восточной Азии…

Пока я думала об этом, пошел ливень, а первый попавшийся трамвай привез меня туда, куда и должен был привезти.

На Васильевский.

Монтесума или Аурэл Чорбу?

Аурэл Чорбу или Монтесума?

Монтесума наверняка отбивается от фээсбэшной гиены Лемешонка. Таскает его по самым клоачным питерским местам, загоняет в сети армянской банной мафии, приманивает его к кафе «Севан»…

А с Аурэлом Чорбу я безнадежно опоздала.

Я обещала ему появиться в «КАСА МАРЭ» вчера, а сегодня — уже сегодня. Он наверняка меня не ждет. Но можно просто зайти в винную галерею и купить бутылку вина, которым поил меня Аурэл. Из своих ладоней.

Вот только названия этого вина я так и не запомнила.

…Я добралась до «КАСА МАРЭ» вымокшей до нитки, сопровождаемая раскатами грома и молниями, бившими прямо по темени. И сразу же нарвалась на табличку «CLOSED».

Винная галерея работала с 11 до 20. Без выходных и без перерывов на обед.

Что ж, приходится признать, что я действительно безнадежно опоздала. Даже купить вино.

Дождь потоком лил за шиворот, и только для того, чтобы защититься от его домогательств, я прижалась к стеклянной двери. И расплющила нос по стеклу.

И увидела…

Я увидела того, кого и должна была увидеть.

Аурэла Чорбу.

Аурэл что-то писал, склонившись над стойкой. Совсем как Соломон, подсчитывающий все богатства мира, которые достались ему от боженьки. И сердце у меня снова заколотилось — то ли от грозы, то ли от… Нет, лучше об этом не думать.

Ты все равно не сможешь уехать в Кишинев.

Чтобы хоть как-то заглушить, замаскировать этот бешеный стук или, наоборот, усилить его, я начала ломиться в двери.

Аурэл поднял голову. Очевидно, он пытался разглядеть кого-то за сплошной стеной дождя. А этим «кем-то» была я. Он подошел к двери.

И улыбнулся мне. И перевернул табличку: «OPEN».

Теперь можно было входить.

Я упала ему на руки, отряхиваясь от брызг и отфырки-ваясь от нахлынувших на меня чувств. Он взъерошил темными жесткими пальцами мои темные жесткие волосы и смачно поцеловал меня в щеку.

— Не обязательно было высаживать стекло. Там колокольчик.

— Хорошо. Я буду знать. В следующий раз…

— Следующего раза не будет. Завтра я уезжаю, а тебе без меня здесь нечего делать. Вообще-то я жду тебя со вчерашнего вечера.

— Правда?..

Он подхватил меня на руки и понес от двери. И посадил на стойку.

— Нет. Не правда. Просто у меня сегодня дела, и я задержался. Привожу в порядок бумаги.

— Понятно.

— Сиди здесь и никуда не исчезай.

— Я буду сидеть здесь и никуда не исчезну. Аурэл покинул меня, а я так и осталась сидеть на стойке. Подо мной натекла лужа, подо мной в полной боевой готовности стояли бутылки с самыми удивительными наклейками. А совсем рядом, в низком зальчике, обшитом ореховым деревом, в маленьких уютных гнездах спало вино. И у каждого вина было свое собственное нежное имя. Когда-нибудь я выучу эти имена. Все до единого…

Я закрыла глаза, сбросила ботинки и принялась болтать босыми ногами.

— Раздевайся!

Аурэл стоял совсем рядом. С рубашкой и лохматым пледом в руках.

— В смысле? — спросила я севшим голосом.

— Раздевайся — в смысле раздевайся. Или есть еще какие-нибудь другие смыслы?

— Но…

— Ты вся мокрая. Нужно высушиться.

— Но…

— Ты стесняешься? — Он несказанно удивился. — Ты меня стесняешься? Напрасно… Я очень старый человек.

— Хорошо…

Я принялась стягивать футболку через голову. А он принялся открывать бутылку коньяка. И когда я, соверщенно голая, завернулась в жесткий колючий плед, протянул мне низкую рюмку.

— Пей.

Я сделала глоток, и горло обожгла терпкая, даже на вкус янтарная жидкость.

— «Калараш», — Аурэл смешно сморщил усы. — Держу специально для девочек, попавших под дождь.

— И часто приходится открывать?

— Не часто. Совсем не часто. Сегодня — первый раз…

Я положила руки ему на плечи и рассмеялась:

— Вы удивительный!

— Я обыкновенный. — Он поправил бесстыдно разошедшийся на моей груди плед. Хотя слово «бесстыдный» можно было смело опускать.

С Аурэлом все было естественно, как в библейских виноградниках. Я, конечно, никогда не подвязывала там лозу, но все же, все же…

— Хочешь есть? — спросил он, и я снова рассмеялась:

— Как зверь.

— Ну, как зверь не получится. У меня только виноград и яблоки.

— А черешня?

— Черешня уже отошла. Вчера доел последнюю. Ты ведь так и не появилась. Что было делать?

Интересно, почему я вчера не появилась в «КАСА МАРЭ»? Какие у меня были неотложные дела? Какие задачи решала?.. Не отрывая взгляда от темного, изрытого светлыми южными морщинами лица Аурэла, я пыталась вспомнить вчерашний вечер. И не могла.

— А я могу попробовать любое вино, Аурэл?

— Любое. Скажи какое, и я разбужу его для тебя.

— Но сначала виноград и яблоки.

— Виноград и яблоки. Хорошо.

Аурэл зашел за стойку, нагнулся и выставил передо мной поднос с яблоками и гроздьями винограда. Шардонне здесь и не пахло. Хорошо, что я поехала не к Монтесуме, а к Аурэлу…

— Тебе почистить?

— Почистить.

Еще в наш первый вечер я помнила, как легко и проворно Аурэл чистит яблоки. И как сексуально. Вот и сейчас он подбросил в руке самое большое яблоко и вытащил ножик из-за голенища. Как самый настоящий цыган-конокрад… И ножик был тот же самый. Фигурный…

— Так ты поедешь со мной? Я научу тебя разбираться в винах. И в коньяках. Я покажу тебе, как рождается вино. Даже ребенок появляется на свет с меньшими муками… Эй… Ты слышишь меня?

Но я уже не слышала его. Я смотрела на нож.

Где-то я уже видела его. Я определенно его видела. Узкий серповидный клинок, узкая рукоять с маленьким колокольчиком. И трезубец в навершье. Да, я определенно его видела. Вот только где?..

Куррат!

Сэр Генри Уолинг.

«ARM AND RITUAL»!

Сегодня утром, изгнанная Рейно из комнаты, я листала эту книгу. И видела этот нож. И описание этого ножа. Нет, он не сопутствовал убийце-ваджре, их разделял добрый десяток страниц. Но это тоже было ритуальное храмовое оружие.

И вот теперь молдавский виноторговец запросто срезает им кожицу с яблока.

— Ты меня не слушаешь, — сказал он без обиды в голосе. Он был слишком мудр, чтобы обижаться. Он был слишком мудр и для всего остального.

По всему моему телу пробежала дрожь.

— Забавная вещица… Нож, я имею ввиду.

Аурэл сверкнул золотым зубом и, ловко перебирая пальцами, ухватил нож за лезвие.

— Нравится?

— Очень, — сглотнула слюну я.

— Держи.

И нож попытался скользнуть в мою руку. Ошибки быть не могло. Колокольчик на рукояти, по — темневший трезубец. И лезвие. Изогнутое и удивленно приподнятое, как бровь. Оно выглядело жаждущим крови, и сердце мое оборвалось.

— Нет… Ненавижу ножи.

— Напрасно. Ножи — самые интересные вещи в мире. После вина, разумеется.

— Разумеется, — блеклым эхом откликнулась я.

— Знаешь, сколько лет этому ножу?

— Догадываюсь…

— Правда? — Кончики его усов удивленно приподнялись.

— Думаю даже, что не сколько лет, а сколько веков.

— О, господи, ну кто тянул меня за язык?

— Верно. Ему пять веков, а я режу им яблоки. Для девочки, попавшей под дождь. У меня много таких ножей. И почти каждому я нашел самое необычное применение, — и Аурэл Чорбу зловеще улыбнулся.

Это верно. Клинок в груди виолончелиста — куда уж необычнее! Вино и ножи. Ножи и вино. Но для вина Аурэл Чорбу был богом. А для ножей — ребенком. Это видно невооруженным глазом. Что может сделать с ножом ребенок? Да все, что угодно!.. И никогда не будет ни о чем жалеть. Дети никогда ни о чем не жалеют…

Кажется, я на секунду потеряла сознание.

А когда очнулась, Аурэл Чорбу обнимал меня! Он сомкнул руки на моем позвоночнике, и я могла поклясться, что ощущаю их влагу сквозь плед. Красную влагу. Руки Аурэла были по локоть в крови. Теперь он больше не казался мне богом. В смуглости его кожи теперь было нечто порочное. Как будто он убивал свои жертвы, и кровь фонтаном брызгала на лицо. И он застирывал это лицо, как застирывают сомнительные с криминальной точки зрения пятна на одежде…

Черт возьми! Я пила вино из рук убийцы. Из рук, которые вершили лишь одним им понятный суд.

Мне снова стало дурно.

Но что я могу сделать сейчас — голая, завернутая в плед убийцы? Голая, завернутая в руки убийцы…

— Что с тобой? — спросил Чорбу.

— Нет, ничего…

Единственный выход — держать себя в руках. В своих собственных — не молдаванина.

— Вы не принесете мне вина, Аурэл?

— Конечно. Ты можешь выбрать любое.

— Вон то, — я судорожно дернула подбородком. — В том углу…

Пусть сходит в самый дальний угол. Тогда, может быть, у меня появится время…

— Там ведь сухие вина?

— Десертные.

— Все равно. Я хочу десертного вина.

— Как скажешь…

Он отошел от меня, и почти тотчас же раздался телефонный писк. Я видела, как Аурэл сунул руку в карман, достал мобильник, послушал и пожал плечами. Звонили не ему!

Звонили мне!

И это могла быть только Монтесума!

Я скатилась со стойки и подползла к своим разложенным на полу мокрым джинсам. Так и есть: писк шел именно оттуда. Я вытащила телефон из кармана, нажала кнопку и задышала в мембрану.

— Это я! — раздался далекий и такой родной голос Монти. — Ты сидишь?

— Да… — Впрочем, я уже не сидела. Я лежала.

— Я вытрясла все из этой безмозглой дуры. Дочери коммерческого директора. Она все мне рассказала. В тот день она действительно ехала в лифте с мужиком. Никакой он не иностранец. Вернее, теперь он уже иностранец. Смуглый тип с усами. С усами, ты слышишь?! И с золотым зубом!

Вся «КАСА МАРЭ» завертелась у меня перед глазами. Мне неоткуда ждать поддержки. Каждая бутылка вина, каждая засургученная пробка будут на его стороне. На стороне убийцы Аурэла Чорбу.

— Ты говорила о молдаванине, помнишь? Думаю, это он…

— Я тоже так думаю, — машинально ответила я, не отрываясь от затылка Аурэла Чорбу, склонившегося над вином.

— Да? — похоже, Монтесума обиделась. — Ты не можешь так думать. Это я…

— Монти, — жарко зашептала я, сбивая губы о равнодушную мембрану. — Гиена поблизости?

— Понятия не имею. Я его умотала… Кажется, он с дулся.

— Найди гиену и приезжайте… Васильевский… Винная галерея «КАСА МАРЭ»… Только быстрее, пожалуйста. Быстрее.

Я отключилась.

А Аурэл Чорбу уже терся возле меня с бутылкой десертного вина «Гратиешты».

— Ты кого-то пригласила? — спросил он.

— Нет, — солгала я и поплотнее укуталась в плед.

— Если да, то напрасно. Я не открою никому. Я сам выбираю себе гостей. Извини, Сегодня ты моя гостья. Единственная гостья. Единственной и останешься.

Остаться — вот что совсем не входило в мои планы. Я смотрела в лицо Чорбу. А видела…

Я видела его затылок.

Затылок с маленькой косичкой. Когда-то этот затылок уже мелькал в моей жизни. Так же, как и нож. Но теперь я вспомнила быстрее.

Фотография с пати.

Филипп Кодрин в левом верхнем углу.

И хмырь с рок-хвостом в центре — снятый со спины. Это и был Аурэл Чорбу. Только теперь он сменил хвост на косичку, но это ничего не значило. Теперь фотография приобретала совершенно другой смысл. Теперь стало ясно, кого так испугался Филипп Кодрин. Он и знать не знал о Тео Лермитте. Он испугался Аурэла.

Я видела на снимке искусствоведа, но Филя!.. Филя увидел совсем другого.

Аурэла Чорбу.

Это на фотографии Аурэл стоял спиной к объективу. А в жизни Аурэл стоял лицом к Кодрину. И Филипп не мог этого забыть… Господи, откуда она звонила, Монти? Счастье, если из дому… От Большого к Среднему плюс еще три квартала — минута езды. А если — не из дому? А если фээсбэшная гиена отправилась на покой?!. Подбирать всю остальную криминальную падаль города Питера?..

— Да что с тобой? — Аурэл никак не хотел отстать от меня.

— Что-то мне нехорошо… — пролепетала я. — Я, пожалуй, пойду.

— Нет, — почти пропел Чорбу, и я удивилась угрожающей легкости его голоса. — Ты никуда не пойдешь!

— Почему?

— Дождь.

— «И дождь смывает все следы», — ляпнула я первое, что пришло мне в голову. Так назывался фильм, который был признан сентиментальными читательницами «Дамского вечерка» лучшим в последнем тридцатилетии.

— Да? — развеселился Аурэл.

— Вообще, это название фильма.

— А похоже на правду. Похоже на жизнь… Я беспомощно оглянулась. Нож лежал на стойке. Если Аурэлу что-нибудь взбредет в голову, у меня не будет ни единого шанса.

— Что-то ты мне не нравишься… — Он, не отрываясь, смотрел на меня.

А уж как ты мне не нравишься!

Все обаяние Аурэла вылетело в трубу. И теперь я видела перед собой закоренелого убийцу. С ножом за голенищем.

— Да? — Я ухватилась за эту мысль. — Тогда, может, я пойду?

— Нет, — отрезал Аурэл. — Нет. Дождь.

Перспектива пробежек голышом по винной галерее меня нисколько не прельщала. И пока я раздумывала, что же мне делать и как выбраться из «КАСА МАРЭ», в дверь кто-то сильно и отчаянно постучал.

Монти! Слава богу, Монти!

Я вскочила, но хитрый Аурэл опередил меня. Он первым оказался возле двери.

За которой стоял Рейно.

Дивный Рейно. Благословенный Рейно. Божественный Рейно. Лучший в мире Рейно.

— У нас закрыто, — сказал Аурэл из-за двери.

— А висит табличка «OPEN», — голос Рейно, приглушенный стеклом, звучал для меня райской музыкой. — раз висит — нужно открыть. Так делается во всех цивилизованных странах.

— Рейно! — заорала я из-за плеча Чорбу. — Рейно, я здесь!

И вцепилась в локоть молдаванина.

— Откройте. Откройте, или я разобью витрину.

— Я ошибся. Ты нравишься мне все больше и больше, — сказал Аурэл. И открыл двери.

Рейно вошел в «КАСА МАРЭ» и внимательно осмотрелся. На нем не было ни одной капли, хотя на город все еще лились дождевые потоки. Ничего удивительного, эстонцы всегда выходят сухими из воды.

— Рейно, — закричала я, отбегая к стойке. — Он убийца, Рейно! Он убийца, и у него нож.

Рейно шмыгнул носом, а Аурэл рассмеялся и посмотрел на меня.

— Успокойтесь, Варвара, — Рейно нисколько не удивило ни мое присутствие здесь, ни мой экстравагантный прикид.

— Варвара? — Чорбу повернулся ко мне. — Не Римма?

— Не Римма, — подтвердил Рейно. — Варвара.

— И слава богу, — почему-то обрадовался молдаванин. — Имя Варвара идет тебе больше.

Рейно прошелся по магазинчику. И уставился на Аурэла.

— Вы Аурэл Чорбу?

— Убийца, — вставила я. — Убийца Аурэл Чорбу! Его видели в доме Стаса. И нож…

— Да помолчите! — прикрикнул на меня Рейно и снова обратился к Аурэлу. — Вы Аурэл Чорбу, винодел, виноторговец и коллекционер холодного оружия.

— Допустим. А с кем имею честь?

— Рейно Юускула. Гражданин Эстонской Республики. Частный детектив.

— Ну-ну, — Аурэл продолжал веселиться. — И что же вы хотите, гражданин Эстонской Республики?

— Это ваша вещь?

И Рейно, мой дивный, благословенный, божественный, лучший в мире Рейно вытащил ваджру. В рукояти все еще сверкал алмаз. Неужели он передаст убийце обличающую его улику?

Он передал.

Аурэл взял нож и несколько секунд его рассматривал.

— Если бы не этот непонятный камень, я бы сказал, что мой.

— Камень легко убирается. Представьте, что он без камня.

— Он с камнем.

— Представьте, что без. Что там было?

— Понятия не имею. Голова какого-то божка.

— Все верно, — Рейно выразительно посмотрел на меня. — Когда он пропал?

— У меня их столько… Всего и не упомнить. Что-то около года назад. Хотите коньяку, Рейно?

— Нет. А при каких обстоятельствах вы его потеряли?

— Я его не терял. Погодите… Я отдал его на экспертизу одному парню из Эрмитажа. Он несколько раз оценивал мои ножи.

— И что произошло?

— Он сказал мне, что работал на даче… И что дачу обокрали.

— И вы поверили?

— Поверил. Этот парень никогда меня не подводил. Потом мне привезли еще один нож. Похожий на этот, только лучше. Без камешка…

— Как звали парня?

— Филипп. Филипп Кодрин. А что?

— Возможно, камень в рукоятке — очень крупный алмаз.

Аурэл подбросил нож в руке, и ваджра сделала удивительный пируэт. Это было похоже на взмах кисти. Такой кистью можно нарисовать все, что угодно.

«Нож в облаках» — именно этот прием я отрабатывала Сегодня на кухне. Но без ножа.

— Без камня он был лучше… — задумчиво протянул Чорбу. — Камни портят ножи. И все остальное — тоже…

— Позвоните Филиппу Кодрину.

— Зачем?

— Позвоните и пригласите его в гостиницу. Скажите, что хотите дать ему еще одну вещь для экспертизы.

— Но у меня нет никаких вещей для экспертизы.

— Есть, — Рейно кивнул на ваджру. — Это же ваша вещь.

— Это так уж необходимо? Если честно, я бы хотел выпить вина с девушкой. Здесь.

— Девушка сейчас оденется и поедет с нами в гостиницу. От этого зависит ее жизнь. И ваша в какой-то степени.

— Моя жизнь не зависит ни от кого. Только от бога и от вина…

Я во все глаза смотрела на красавца Аурэла Чорбу. Как я могла допустить мысль, что этот благородный человек может подло кого-то убить? Но Монти… Монти сказала мне, что Аурэла видели в доме Стаса Дремова…

— Значит, он не убийца? — спросила я у Рейно.

— Боюсь, что нет. Убийц я уже нашел. По крайней мере — двух. А господин Аурэл Чорбу — не убийца. Ну почему вы, русские, обожаете вешать ярлыки?..

* * *

…В «опельке», куда мы загрузились все вместе, сильно пахло каким-то одеколоном. Да и от Рейно шел довольно сильный терпкий запах. Где-то я уже слышала этот запах.

— Что это за вонь? — поддержал мои тайные мысли Аурэл Чорбу.

— Это «Hugo Boss». Довольно дорогой одеколон. Мне нравится.

— А нашей даме? — никак не мог успокоиться Чорбу.

— Нашей даме — нет, — ответила за себя я.

— Это не имеет никакого значения, — Рейно был непреклонен. — Когда он обещал подъехать?

— Через час. Я сказал, что дело срочное. Но не думаю…

— Вы, русские, никогда не думаете… — начал было Рейно.

— Рейно, голубчика — радостно откликнулась я. — Он не русский, он молдаванин.

— Тем более, — так же радостно обратился ко мне Рейно. — Вы, русские, отбили у порабощенных народов способность думать…

— Он дурак? Или прикидывается? — спросил у меня Аурэл.

— Он патриот, — пояснила я.

…Последующие два часа пролетели как во сне. Распоряжались этим сном Рейно и примкнувший к нему Аурэл Чорбу. А самую непосредственную помощь двум безумцам оказывал ушибленный детективами бармен Андрон Чулаки. Судя по всему, планы Рейно относительно смазливца Филиппа Кодрина кардинально поменялись. Когда Филя подъехал в гостиницу, его встретила развеселая компания из пяти человек: меня (Филипп сразу признал во мне мужененавистницу Римму Карпухову), Рейно, Аурэла, Андрона Чулаки и безотказного Ильи Слепцова (оказавшегося в этот знаменательный вечер в гордом одиночестве, без верноподданных сосок).

Вместе с Филей-затворником нас стало шесть.

И мы количественно повторили состав, который заседал за коньяком в ночь убийства. Качество же явно хромало: Тео Лермитт съехал давно, Гюнтер Кноблох — недавно (только вечером предыдущего дня). А Калью Куллемяэ нам так и не открыл. Вездесущий Андрон сообщил нам, что пресс-секретарь виолончелиста должен выбраться из гостиницы завтра утром.

После того как все присутствующие приговорили две бутылки коньяка, Рейно попросил Аурэла Чорбу показать ему популярный трюк «отключение видеокамеры», о котором уже слышал от меня. Мы разделились на две группы (в самом произвольном порядке). Одна группа (во главе с Чорбу) отправилась на улицу, другая же (во-главе с Рейно) сосредоточилась в холле.

Когда операция была успешно завершена, мы отправились в бар, к коньяку «Букурия», безвозмездно предоставленному Аурэлом. Правда, по дороге от нас откололся Илья Слепцов: к нему ворвалась очередная поклонница.

То ли под воздействием коньяка, то ли из нежного чувства солидарности, которое испытывают друг к другу все малые народы, Рейно и Аурэл сближались фантастическими темпами. Я даже почувствовала острый приступ ревности.

— Говорят, вы частный детектив, Рейно? — спросил Аурэл, подливая эстонцу вероломный коньяк.

— Говорят…

— И вы что-нибудь расследуете?

— Кое-что… Я могу рассказать вам об одном убийстве. — Рейно поднял рюмку с «Букурией» и посмотрел ее на свет. — А могу сразу о трех. Но это будет долгая история.

— Давайте о трех. — Любитель детективов Андрон Чулаки, разливавший коньяк, даже задрожал от нетерпения: еще бы, три убийства. Не часто выпадает такой фарт.

— О трех убийствах и о трех убийцах. Два из них были случайными, а третье — хорошо задуманным, но плохо спланированным.

Филипп Кодрин опрокинул рюмку с коньяком, и все посмотрели на него. Я тоже посмотрела на него (о, незабвенный француз Патрик Дэваэр, так рано покинувший мир!). И вдруг почувствовала слабый запах одеколона «Hugo Boss», идущий от его макушки…

— Неважно, как звали основньтх действующих лиц истории, которую я расследую, — кажется, на Рейно накатило вдохновение. — Но все, я думаю, оценят удивительную прихотливость судьбы. Или, если хотите, рока.

— Да не тяните вы! — подал голос Андрон Чулаки. — Без лирических отступлений.

А Рейно выразительно посмотрел на меня и подмигнул. И я поняла, что сейчас он расскажет не абстрактную, а совершенно конкретную историю. Историю, которая занимала меня все последнее время. Историю Олева Киви. И его жены. Я одна была в курсе всех событий. А Рейно — Рейно отрабатывал свои деньги. Деньги частного детектива.

— Начнем с того, что в мире музыки долгое время был известен один… ну, скажем… виолончелист. Он действительно был первоклассным исполнителем. Но еще и хорошим дельцом. Он ездил по всему миру и скупал драгоценности. Особенно он любил Юго-Восточную Азию. У него был хорошо налаженный канал поставки рубинов из Бирмы.

— Откуда вы знаете? — не выдержала я.

— Об этом мне сообщил ювелир, с которым он долгие годы работал. — Рейно укоризненно покачал головой. «Имейте терпение, Варвара! И пошевелите мозгами: вы сами дали мне квитанцию с каракулями господина И.И. Шамне, владельца антикварной лавчонки», — прочитала я в его взгляде.

— Кроме того, он занимался их подделкой. Тоже, между прочим, довольно прибыльный бизнес. Этот… виолончелист… никогда не ошибался. Или почти никогда. Или, скажем так, он ошибся один раз. Когда женился на милой русской девушке по имени… Алика.

Филипп поднял голову. И недоверчиво хихикнул:

— Какое странное имя…

— Имена бывают разными, — Рейно хихикнул в тон Филиппу. — Но факт остается фактом: виолончелист страстно влюбился в Алику. Настолько страстно, что даже оформил на нее завещание. И тем самым подписал себе смертный приговор.

— Смертный приговор? — теперь уже опешила я. Ничего себе поворот!

— Все дело в том, что у Алики еще до виолончелиста был любовник. И что эта связь тянулась много лет. Любовника звали…

— Игорем! — Я не выдержала и нервно закашляла.

— Почему Игорем?! — взволновался Филипп. — Почему именно Игорем?!

— Просто… — Я уставилась на Рейно, ища у него поддержки. — Хорошее имя. Мне нравится.

— Почему именно Игорем?! — все еще не мог успокоиться Филипп.

— Пусть будет так, как сказала дама. У Алики был любовник Игорь. А еще брат и жена брата. Для удобства назовем их… — Тут Рейно сделал утомительную паузу, которая полностью укладывалась в систему Станиславского.

Я знала эту систему, эту школу переживания: много дет она состояла на вооружении у всех таллинских проституток.

— Назовем их… — продолжал куражиться Рейно. — Красавчиком и Слепой.

На «Красавчике» Филиппа отпустило, но «Слепая» заявила крупно трястись его губы.

— Почему — Слепой? — выскочил бармен Андрон Чудаки.

— Потому что жена Красавчика была слепой. На самом деле. Она ослепла много лет назад. Отслоение сетчатки. Ничего невозможно было сделать…

Я тотчас же дала себе слово не смотреть на Филиппа Кодрина. Во всяком случае, до тех пор, пока Рейно не закончит свой рассказ.

— Вся эта четверка была связана любовно-родственными отношениями. Женщины были наперсницами, мужчины — большими друзьями. А потом появился Виолончелист, и Алика не смогла устоять. Она прожила с ним… Вернее, с его положением, с его известностью, с его драгоценностями три года. Но спать с драгоценностями невозможно, правда? Спать можно лишь с человеком, которого ты любишь. И она возобновила связь со своим старым любовником. Но и разводиться с Виолончелистом не хотела. Потому что тогда осталась бы без гроша. И она решила убрать маэстро-миллионера.

— Нет! — Филипп вскочил, но тотчас же без сил опустился на диванчик.

— Да, — Рейно был непреклонен. — Да. Она решила убрать Виолончелиста вместе со своим любовником. И поскольку я непосредственно занимаюсь этим делом, то раздобыл ее письма. Там все это есть. И даже не между строк.

— Но ведь убили-то ее! — Филипп дрожал, он все еще не мог успокоиться.

— Случайность. Случайность, ставшая роковой. Алика и Игорь вынашивали свой план полгода. Алике пришла в голову гениальная идея — воспользоваться слепой ревностью жены Красавчика. В прямом смысле слепой ревностью. Ведь она была слепой. Но при этом отлично ориентировалась в запахах. Не во всех, только в доминирующих. Ведь ее слепота была не врожденной, а приобретенной. Сильный запах был ее единственным ориентиром. А любимым одеколоном ее мужа Красавчика был «Hugo Boss»…

— А при чем здесь одеколон? — бармен Андрон пожирал Рейно глазами.

— Алика решила воспользоваться этим одеколоном, чтобы пустить жену Красавчика по ложному следу. Но для этого нужно было заставить Виолончелиста пользоваться тем же одеколоном. Но эта часть плана оказалась проваленной. Маэстро нравился совсем другой одеколон — «Byblos». И Игорь подарил Красавчику на день рождения именно этот одеколон. Как говорится, если гора не идет к Магомету… Чета Красавчика и Слепой не знали о парфюмерных пристрастиях своего нового богатого родственника. Он не особенно их жаловал. Так что за чистоту операции можно было не беспокоиться. А теперь немного о концертирующих исполнителях. У них очень жесткий график. Гастроли расписаны на год вперед. И Алика знала, что в июне Виолончелист выступает в Москве.

— Каком июне? — бармен никак не хотел униматься.

— В июне прошлого года. Я расследую убийство, которое произошло год назад. Так вот, Алика знала, что в июне Виолончелист выступает в Москве. И они договорились о тайном романтическом свидании.

— Кто? — теперь уже не выдержала я.

— Алика и ее богатый влюбленный муж.

— Зачем женатым людям…

— Для Виолончелиста это было знаком. Он страстно любил и хотел такой же страстной, сумасшедшей, непредсказуемой любви. А что может быть безумнее встречи с любимой женщиной… Если для этого придется сутки не спать и гнать машину семьсот километров. У Виолончелиста было «окно» в выступлениях, и он согласился.

— Вы хотите сказать, что она назначила свидание своему мужу?.. — Только теперь до меня стал доходить смысл писем Аллы Кодриной.

— Да. Тайное свидание. Но не для того, чтобы предаться с ним страстной любви. А для того, чтобы убить его. Убить руками жены Красавчика.

Я слышала прерывистое дыхание Филиппа: он хотел справиться с собой.

— Но… Вы сами сказали, что… Что эти две женщины… были наперсницами… Близкими подругами. Очень близкими, — добавил от себя Филипп.

— Что значит близкая женская дружба, если речь идет о миллионах долларов? Игорь, зная ревнивый нрав жены Красавчика, посылал ей телеграммы… О том, что Красавчик… мягко говоря, не совсем ей верен. Их было несколько, как раз перед приездом Виолончелиста на гастроли в Москву.

— Что за бред, — Андрон Чулаки в очередной раз поразил меня здравомыслием. — Как можно посылать телеграммы слепой женщине?

— У слепой женщины была домработница. Она приходила по будням, в первой половине дня. Она и принимала телеграммы. И читала жене Красавчика. Телеграммы приходили всегда днем и всегда по будням.

— А потом? — Я смотрела на Рейно почти влюбленно.

— Алика договаривается сразу с двумя: с Виолончелистом, что тот приедет в небольшую деревеньку под Питером, в дом ее покойных родителей. И с Игорем, который должен пасти Слепую и быть на подхвате. У Игоря с женой Красавчика тоже были доверительные отношения. Алика прилетает в Питер и встречается с Игорем в городе. Ей не нужны случайности. Красавчик нейтрализован. В тот день его вызывают за город. Якобы срочно нужна экспертиза вещи, за которую можно получить приличную сумму.

— Выборг подойдет? — промямлил Филипп. Я ушам своим не верила: он тоже включился в игру! — Это далеко. Чтобы туда добраться, приходится тратить целый день.

— Пусть будет Выборг, — милостиво согласился Рейно. — А потом был еще один звонок. Жене Красавчика. Ей позвонила какая-то женщина и сообщила, что сам Красавчик прохлаждается на даче с любовницей. И нет никакого дела в Выборге. У Слепой был только один выход — ехать на дачу и застать мужа на месте преступления. Она позвонила Игорю, их с мужем общему другу. Ей больше не к кому было обратиться, и на этом тоже строился тонкий расчет Алики. Женщина рассказала о звонке. Игорь согласился поехать с ней. Он не мог не согласиться. Он знал, что на даче его уже ждет любимая женщина. И что он должен быть на подстраховке. И следить за Слепой. И в случае, если она поведет себя не так, как предполагала Алика, помочь ей совершить задуманное. Игорь действительно отвез ее туда. Но не уехал, а остался ждать. Внизу, на веранде. А ревнивая жена Красавчика отправилась на запах одеколона. Которым вот уже месяц пользовался ее муж. Нужно сказать, что все уже было приготовлено для спектакля. Помещение окроплено «Вуblos»….

Я тотчас же вспомнила мятую упаковку в ведре со стружками.

— …А наверху, на втором этаже, Алика уже вовсю симулировала страсть с Виолончелистом. А внизу, на кухне, уже был приоткрыт ящик с ножами. И Слепая поступила так, как и предполагала ее самая близкая подруга Алика. Она совсем обезумела от ревности. И она взяла нож. Но не на кухне, а в мастерской, где Красавчик обычно хранил не такие уж важные образцы для экспертизы. Вот этот нож…

И Рейно эффектным жестом бросил ваджру на стол перед Филиппом. Филипп смотрел на нож не мигая.

— Незадолго до этого один господин, для которого Красавчик уже провел несколько экспертиз, предложил сделать ему еще одну. Это тот самый нож. И жена Красавчика взяла именно его. И поднялась, наверх. И приблизилась к кровати. И вот тут-то и произошла роковая случайность. И все из-за Виолончелиста. В самый последний момент он перевернул Алику, бросил на себя…в порыве страсти, иначе и быть не могло. И нож, который предназначался ему, принял затылок Алики. Жена Красавчика убила сестру Красавчика. В юриспруденции это классифицируется как убийство в состоянии аффекта…

Филипп поднял глаза на Рейно, своего палача. Его идеальное лицо рассыпалось в прах, оно моментально постарело и стало вдруг таким обнаженным, таким яростным, таким отчаянным, что я едва не задохнулась. Если божество когда-нибудь и являло свой лик миру, то этот лик был именно таким.

— Киви… Значит, с Аллой был Киви… Боже мой… — Филипп раскачивался из стороны в сторону. — Нет… Зачем вы делаете из нее кровожадную убийцу… Яночка неж-нейшее существо…

— Да ладно вам, Филипп… — Рейно сочувственно посмотрел на Кодрина. — Она уже несколько раз бросалась на вас с ножом. Я наводил справки.

Вот тут Филипп не выдержал. Его рот исказился, и он заорал — самым страшным шепотом, который только можно себе представить:

— Это ложь. Все, что вы сейчас рассказали, — чудо-вищная ложь! Вы ответите за это! Я… я привлеку вас к суду… Я…

Теперь сочувствию Рейно не было предела.

— Я был у вашей жены, Филипп. У самой двери она приняла меня за вас. На какую-то долю секунды. Запах. Я сказал ей не так уж много. Всего лишь несколько слов. И она не стала отпираться. Если честно, я думаю, что ваша жена всего лишь жертва… Всего лишь жертва, Филипп…

Но Филипп уже не слушал Рейно. Он поднялся, опрокинул бокал и побрел прочь из бара. Глядя на его сгорбившуюся спину, я заплакала.

— А музыкант? — Андрону Чулаки не хотелось тратить время на сантименты. — Его она тоже убила?

— Нет. Музыкант остался жив. В тот раз. Теперь я могу назвать его имя.

— Тот самый. Которого тюкнули на прошлой неделе, — бармен хитро прищурился. — Олев Киви.

— Верно.

— Так что было дальше? — спросила я.

Если бы наши с барменом глаза стреляли, Рейно уже давно бы упал, изрешеченный пулями. Один Аурэл невозмутимо попивал коньяк.

— Нож. Все дело в ноже. Когда Филипп брал его на экспертизу, ни о каком камне и речи не было. Но когда его лезвие вошло в затылок Аллы… Вы уже знакомы с механизмом, Варвара. Думаю, после того, как смертельный удар был нанесен, Яна Сошальская на какое-то время потеряла сознание. И Олев Киви остался один на один с трупом, женщиной без чувств и камнем. Он всю жизнь занимался камнями. И понял, что алмаз в рукояти стоит баснословных денег.

— И? — синхронно спросили мы с Андроном.

— Он решил взять этот алмаз. Точнее — скрыться с ним с места преступления. Он безумно любил жену, но камни… Камни имели над ним мистическую власть. И если жену уже не вернешь, то камень… Камень можно присвоить.

— Гад! — выдохнула я, совсем забыв, что несколько дней назад сделала то же самое.

— Ну… Варвара! — осадил меня Рейно. — Кто бы говорил! И потом, думаю, что Олев действовал тоже в состоянии аффекта. Ему не понадобилось много времени, чтобы стереть отпечатки и уничтожить следы своего пребывания в доме…

— Ничего себе аффект!..

— И выбраться оттуда. И уехать в Москву. Конечно, он мог остаться, он мог скрутить слепую убийцу, вызвать милицию… Но тогда можно было смело распроститься с алмазом. А этого Олев сделать не мог. Это было выше его сил. И он уехал. Оставил все как есть.

— А Слепая? — спросил Андрон.

— Она пришла в себя, когда в доме появился Игорь. Любовник Аллы. Он видел Олева, покидающего дом. И понял, что произошел сбой в программе. Но какой именно — понял лишь тогда, когда поднялся наверх. И выслушал путаные объяснения обезумевшей слепой женщины. Мотором всей операции, ее мозговым центром, была Алла. Без Аллы Игорь оказался беспомощным. Он не знал, что делать. Но он единственный знал, кто именно был с Аллой на даче. Игорь отвез Яну в город, потом приехал Филипп. Яна все рассказала ему. И после небольшого совещания все трое решили, что сделанного не поправить. И что можно попытаться спасти хотя бы Яну.

— И любовник Аллы пошел на это? — Снова и снова я убеждалась в мужском вероломстве.

— Ничего другого ему не оставалось, — сказал Рейно. — Он боялся, что если начнут копать, то случайно может всплыть не только его многолетняя связь с Аллой Кодриной, но и та операция, которую они задумали. Скорее всего все трое заключили нечто вроде соглашения. Ни Филипп, ни Яна нигде не упоминают имени Игоря. А тот, в свою очередь, молчит о происшедшем на даче.

— Хорошая история. И хорошее убийство, — бросил бармен, до этого с вожделением слушавший мудреца Рейно. — Но прошлогоднее. А прошлогодние убийства интересны так же, как и прошлогодний снег. И не дают никакого намека на то, кто убил Виолончелиста. Бывший любовник жены, что ли?

— Игорь Пестерев, — уточнил Рейно. — Игорь Пестерев и есть убийца.

— Так я и знала! — выдохнула я.

— …но не Виолончелиста.

— Как — не виолончелиста?

— А так. Игорь действительно убил. Но убил вашего м…м… приятеля.

— Стаса?!

— Да, Стаса. Причем я думаю, что это тоже было случайное убийство. Мы знаем, что только Игорь знал, кто находился на даче с Аллой. И знал о гигантском состоянии Олева. Но операция «получи наследство» сорвалась, Игорь потерял любовницу и остался один. На хитроумные комбинации он способен не был и поэтому решился только на шантаж. Он справедливо полагал, что скрывшийся с места преступления Олев Киви может отстегнуть ему некоторую сумму за молчание. Это было куда перспективнее, чем шантажировать безлошадных Кодриных. Он только ждал появления Киви в России. И когда узнал, что тот приезжает, попросил Стаса Дремова аккуратно прощупать Олева.

— Что за бред вы несете? — прикрикнула я на Рейно. — Откуда какой-то охранник мог знать Стаса?

— Разве я еще не успел вам сказать? — эстонец обворожительно улыбнулся. — Охранная фирма «Локис», в которой работает Пестерев, заключила договор на охрану с «Ладога Trade Company».

«Ладога Trade Company», владелица подземного гаража, примыкающего к дому Стаса на Суворовском!

— Думаю, Игорь Пестерев как-нибудь расскажет компетентным органам, как он познакомился с Дремовым. Но сейчас это неважно. Важно то, что он передал Дремо-ву фотографию Аллы и ее перстень, который пожертвовали ему Яна и Филипп в качестве некоего залога молчания. Думаю, не только перстень… Я не знаю, кому пришла в голову идея сыграть в двойника Аллы… Возможно, вашему приятелю. Для таких тонких схем сам Пестерев был слишком ограничен… Должно быть, они решили просто скачать деньги с музыканта. Но скачивать уже не пришлось. Потому что Киви в день, намеченный для решительного разговора, оказался мертвым. Об этом сообщил Пестереву его приятель по фамилии Сидоров.

Сидоров, Сидоров… Кажется, эта фамилия где-то упоминалась.

— Наш Толик Сидоров? — безмерно удивился Андрон. — Бывший секьюрити?

— Именно. Кроме того, он рассказал о девушке, которая убила Олева Киви.

Я инстинктивно вжала голову в плечи.

— Девушке, которую нанял Стас. И Пестерев знал об этом. И поехал разбираться. И вошел, как обычно входил — через подземный гараж. Я думаю, они повздорили. И Пестерев, должно быть, случайно убил его. Рана на виске Дремова весьма показательна. Он ударился о мраморную плиту стола…

— Да черт с ним, со столом, — неуемного кулика Андрона Чулаки волновало только собственное болото. — Кто музыканта-то убил?!

— Дался вам музыкант, — впервые Рейно не проявил солидарности с мертвым соплеменником.

— …Есть что-нибудь выпить? — раздался за нашей спиной заспанный голос с таким же заспанным акцентом Калью Куллемяэ.

Андрон, только сейчас вспомнивший о своих обязанностях, подскочил к постояльцу и налил ему коньяк. В рюмку ушедшего Филиппа.

— Значит, вы интересуетесь, кто убил Олева Киви? Я скажу, — Рейно закинул ноги на стол и как-то странно расслабился. — Один из тех, кто присутствовал на коньячной вечеринке у господина Чорбу в ночь убийства.

— Я тоже присутствовал, — ухмыльнулся Калью. — Хорошо, что проснулся. Теперь не пропущу самое интересное.

— Теперь не пропустишь, — ответил ему такой же улыбкой Рейно и перешел на беглый тягучий эстонский. Такой беглый и такой тягучий, что даже я понимала лишь отдельные слова: Шамне, камень, код, Чарская, видеокамера…

В конце этой перепалки лицо Калью вытянулось, он плеснул коньяк на ботинки Рейно и…

И бросился к выходу.

И наткнулся на Монти и фээсбэшную гиену Лемешонка.

— Ясно, кто убийца? — заорал Рейно, сбрасывая ноги со стола. — Можете взять!

Слово «взять» подействовало на Лемешонка магически. Он был никакой не гиеной. Он был бультерьером. И тотчас же бросился вперед. На меня. Через секунду я уже валялась на полу, спеленатая веревками его мускулов.

— Дурак!!! Не ее!!! Его!.. — Рейно принялся оттягивать Лемешонка от меня.

А Монтесума, верная, отважная Монти, набросилась на пресс-секретаря Олева Киви. Через секунду к ней присоединился и Андрон Чулаки.

Но ничего этого я не видела. Слезы застилали мои глаза. Я была невиновна.

Я была свободна!..

* * *

… — Так почему все-таки Калью? — спросила я у Рейно, залпом выпивая коньяк и сидя в целомудренных отцовских объятиях Аурэла Чорбу.

— Вы ведь сами сказали мне, что Олев Киви был знаком с ювелиром Шамне. Шамне работал на него. Подделывал драгоценности, гранил настоящие камни, которые Киви переправлял ему из Юго-Восточной Азии. Думаю, что когда у Киви появился этот алмаз в рукоятке ножа, он сразу же понял его реальную стоимость. И сообщил о камне Шамне.

— Ну и что?

— Илларион Илларионович Шамне тоже погорел на этом камне. Так же как и Киви. Киви сообщил ему о ценнейшей находке. Очевидно, он принял решение спилить алмаз на несколько камней. Но он не сказал Шамне самого главного: где находится камень. Просто — ценный алмаз — и все. Гораздо более ценный и гораздо более крупный по размеру, чем «Граф Орлов», например. Или «Виктория». Тут-то и появляется Калью Куллемяэ. Он некоторое время работал с Шамне, был его таллинским компаньоном. И Шамне, которому сообщение об алмазе не давало покоя, решает задействовать Калью. Калью приезжает в Вену, в которой не так уж и много эстонцев. И сравнительно легко получает место пресс-секретаря. И начинает пасти алмаз. Он хочет увидеть его, но шифра сейфа не знает. Тут ему на помощь приходит сообразительный Шамне.

— Банкнота с номером! — сказала я. Коньяк действовал на меня благотворно.

— Именно. Должно быть, Шамне догадался, что страсть к Алле Кодриной не могла иссякнуть так просто. И предположил, что Киви забил в код сейфа дату ее рождения.

— А почему не смерти?

Рейно укоризненно посмотрел на меня.

— Почему вы, русские, признаете только черный юмор?

— Ладно, не отвлекайтесь.

— Хорошо. Скорее всего Шамне позвонил Калью и сообщил ему об этом. А Калью записал номер на первой попавшейся бумажке. На банкноте. Он собирался влезть в сейф, но тут случился конфуз с Полиной Чарской и кражей. И Калью узнал то, чего не знал раньше: сейф находится под присмотром видеокамеры.

— Но почему Чарскую изгнали из Вены?

— Да потому что она видела нож. — Рейно даже зачесался от раздражения: «Почему вы, русские, такие бестолковые?!»

— Она не видела ножа. Она бы мне сказала.

— Она и сказала: оружие меня не интересует. А нож — это тоже оружие… Не правда ли, господин Чорбу?

— Я так не думаю, — Аурэл положил руку мне на затылок.

— Вы, русские…

— Молдаване, — поправила я, и Рейно досадливо махнул рукой. — Не отвлекайтесь, Рейно.

— Хорошо. Киви испугался — испугался именно того, что Чарская все-таки увидела нож в потайном отделении. И он быстро решает порвать с ней. Дивный алмаз — превыше всего. Он обвиняет актрису в краже колье, которое, в общем, было подделкой. И под угрозой шантажа отлучает от дома. Теперь Калью связан по рукам и ногам. Он не может добраться до алмаза. А потом наступает лето, и Киви сообщает Шамне, что привезет алмаз. У Калъю появляется работа. Алмаз нужно выкрасть, пока он не защищен ни камерами, ни сейфами. Лучшего места, чем гостиница, не найти. Нужно только выбрать время.

— Когда Киви заявится в номер с бабой, чтобы все свалить на нее? — обиженным голосом сказала я.

— Не обязательно. Просто в тот вечер все совпало. Пришла пора идеального алиби. Идеального, хотя и спонтанного. После пьянки все пошли смотреть на манипуляции с видеокамерой. Если вы помните — половина отправилась на улицу, а половина — в холл. Калью не примкнул ни к одной по той простой причине: если возникнут какие-то вопросы, первая группа будет уверена, что он был в холле. А вторая — что на улице. Он был везде и нигде не был…

— Он…

— Он поднялся в номер, чтобы обыскать вещи Киви. Только обыскать. Ведь он точно знал, что алмаз привезен и находится в багаже патрона. Он только не знал, что камень спрятан в ноже. И это его сгубило. Он нашел нож, но искал-то совсем не это! Должно быть, в этот момент его и застал проснувшийся Киви. Роющимся в вещах. И Калыо, в руках которого было оружие, просто всадил его в грудь виолончелиста. Может быть, от испуга, вряд ли он хотел смерти Олева. Ему нужен был камень. Только и всего.

— Никто не хочет убивать, и все убивают, — промурлыкал любитель криминального чтива Андрон Чулаки.

— А так обычно и бывает…

Господи, как я обожаю Аурэла Чорбу, винного философа!

— Думаю, сам Калью все подробно расскажет господину из ФСБ… — заключил Рейно и прикрыл глаза.

— А почему Кодрины отказались от наследства? — неожиданно спросила я.

— Думаю, они не хотели пересудов. И не хотели, чтобы кто-то еще когда-нибудь поднял нераскрытое дело об убийстве Аллы Кодриной…

Я посмотрела на Аурэла.

— А вы-то что делали в доме на Суворовском? Ответ Чорбу поразил меня своей простотой.

— Там живут мои дочери. Разве я еще не говорил тебе о том, что у меня получаются только девочки?..

ALLEGRO VIVACE

…Мы с Монтесумой стояли в уголке и препирались.

— Объясни мне, как это могло произойти? — яростным шепотом сказала Монти. — И почему я участвую в этом балагане?!

— Ну… — я поправила складки свадебного платья. — Потому что он милый. Потому что он умный. Потому что он красивый.

— Он что, тебе и вправду нравится?

— Очень, — выдохнула я.

— А по-моему, он какой-то недоделанный.

— У него все в порядке, — с жаром уверила Монти я.

— Ты хоть знаешь, какие книги он читает? Идем, я тебе покажу это неумное рыло, и ты все поймешь.

Монти приоткрыла дверь. У курилки для женихов стоял Лемешонок и с увлечением читал какую-то дрянь в мягкой обложке. Я присмотрелась к заглавию: «Роман Попов, Сергей Синенко. „В объятьях палача“.

— Ты видишь! — Монтесума трагически воздела руки к небу. — И за этого человека я выхожу замуж. Где мои глаза?

— На месте, — я осмотрела лицо Монти и поправила крошечную фату на ее голове.

…Через пятнадцать минут деятельница в строгом костюме вызвала для росписи дружку и шафера.

Рейно и меня.

Мы склонились над документом, и наши руки на секунду соприкоснулись.

— Почему вы увиливаете от встречи? — спросил у меня Рейно. — Вы, русские, всегда так поступаете. Не хотите платить по счетам. А сумма, между прочим, не такая астрономическая. «Hugo Boss» подешевел!

Примечания

1

Синдром Ганзера — острая истерическая реакция

2

Брадипсихия — замедление психической деятельности

3

Здравствуй-здравствуй, старый козел! (эст.)

4

Куррат — черт (эст.)

5

Эстонский парень (эст.)

6

Да, да, да (эст.)

7

Нет, нет, нет (эст.)

8

Бред (эст.)

9

Пожалуйста (эст.)

10

Любимая (эст.)

11

Девочка (эст.)

12

Девка (эст.)

13

Слава богу! (эст.)

14

Да здравствуют! (эст.)

15

Скоро (эст.)

16

Прекрасно (эсот.)

17

Ганнибал Лектор — герой фильма «Молчание ягнят»

18

Гадина (эст.)

19

Тварь (эст.)

20

Дура (эсот.)

21

Заткнись (эст.)

22

Идиотство (эст.)

23

Бредятина (эст.)

24

Дрянь (эсот.)

25

Отпечатки (эст.)

26

Я замужняя женщина (эст.)

27

«Буччелатти» — ювелирная фирма

28

«Блэк, Старр и Фрост» — ювелирная фирма

29

Месроп Маштоц — философ, монах, создатель армянского алфавита.

30

Во-первых (эст.)

31

Во-вторых (эст.)

32

Изенбровая бикса — красивая развращенная женщина

33

Молдаванка (эст.)

34

Гад (эст.)

35

Столовка (эст.)

36

С легким паром (эст.)

37

Жуткое зрелище (эст.)

38

Проклятое (эсот.)

39

Полный идиотизм! (эст.)

40

Детских шалостях (эст.)

41

Жалкая вымогательница (эст.)

42

По башке (эст.)

43

Не может быть! (эст.)

44

О, слепая бедняжка (эст.)

Content

Виктория ПЛАТОВА
РИТУАЛ ПОСЛЕДНЕЙ БРАЧНОЙ НОЧИ

PRELUDIO ANDANTE

ALLEGRO та non PRESTO

SARABANDA

GIGA PRESTO

ALLEGRO VIVACE

Примечания