Плеханов Андрей

Холст, свернутый в трубку

Андрей Плеханов

Холст, свернутый в трубку

В 7-8-м номере "Звездной дороги" за 2002 год было напечатано интервью с Андреем Плехановым - талантливым нижегородским писателем-фантастом, автором романов "Сверхдержава", "Слепое пятно", мистико-приключенческой пенталогии о Дмитрии Коробове.

В интервью Андрей рассказывал о том, почему он, успешный врач, кандидат медицинских наук, пришел в литературу (по его словам, это было поиском "личной кислородной отдушины"). Сегодня "ЗД" публикует новый рассказ нижегородского писателя. Ни в каких комментариях это произведение не нуждается, за исключением одного: "бэкграундом" рассказа стала любовь фантаста к испанской культуре и Испании - стране, где ему уже довелось побывать.

"Рикар" - хороший напиток. Многим не нравится его резкий вкус, но я предпочитаю именно это. Главное - правильно развести его водой. Я всегда делаю это сам, не доверяю официантам. Официанты ныне сплошь молодежь, студенты на подработках, сами они предпочитают слабые американские напитки, щедро разбавляют кофейный ликер "кока-колой".

Они получают от этого удовольствие. Вы представляете сочетание кофейный ликер и "кока-кола"? Ужасно. Это даже хуже, чем "Куба либре". Они называют это пойло "Бурет". Откуда им знать, как правильно разбавлять анисовую настойку?

Я расскажу вам. Делается это так: наливаешь "Рикар" в высокий прозрачный стакан. Потом небольшая пауза - нужно откинуться на спинку стула, задумчиво повертеть стакан в пальцах, прищуриться, изучая коричневую, космическую... философскую, я бы сказал, глубину, чудом уместившуюся в двадцати кубических сантиметрах пространства над толстым стеклянным дном. Потом ставишь стакан на стол, берешь глиняный (только глиняный, никакой пластмассы!) кувшин, тонкой струйкой выливаешь воду в стакан. Напиток мутнеет, становится мутно-белым, похожим на старое молоко. Положено разбавлять один к пяти, но я предпочитаю пропорцию один к трем так делают все закоренелые любители анисовки в нашем городке. Смотрите, господа: перед вами "Рикар", готовый к употреблению. Амброзия, питье богов.

Когда делаешь первый маленький глоток, обжигающий горло, затрудняющий дыхание, то представляешь, как старина Бог сидит перед камином, положив ноги на высокую подставку из кедра, и точно так же, как ты, как вы сейчас, медленно, не спеша, размазывает мутно-молочный "Рикар" языком по нёбу, жмурится от удовольствия.

Он должен быть гурманом, наш старина Бог. Как может быть иначе?

Любой длительный процесс должен оправдывать себя. В том числе и эволюция нас, человеков, инициированная Создателем. Процесс должен иметь адекватный конечный результат. Адекватный результат - анисовка, молоко Господа. Я пью маленькими глотками. Я ощущаю себя ангелом, шикарно разместившимся на острие иголки. Голуби склевывают крошки из-под моих ног. Мне хорошо.

Некоторые из знакомых мне персон выбиваются из этого процесса, бессовестно нарушают законы эволюции - увлекаются текилой, водкой, и еще хуже - ромом, в том числе и черным... Что можно сказать о таких людях? Им можно лишь посочувствовать. Дело даже не в том, что ром или водка - это всего лишь разбавленный спирт разной степени очистки, действующий прямолинейно и грубо. Дело совсем не в градусах и химическом составе. Просто разные напитки дают совершенно разные манеры удовольствия. К примеру, длинноволосые прыщавые итальянцы все время пьют свое "Мартини". Это способствует хорошему росту волос (в том числе и на спине), но прыщи неизбежный побочный эффект. Пейте "Мартини", итальянские ребята, и боритесь с прыщами - может быть, в этом и состоит ваш modus vivendi и ваша мера мученичества, естественным образом перетекающего в гордость собой. А я вот предпочитаю "Ricard".

Завершаю свою оду. Анис и лакрица способствуют не только хорошему расположению духа, но и крепкому здоровью. Главное - знать, как правильно подготовить их к тому, чтобы они попали в твой желудок.

Вечер - еще один в череде ему подобных, одинаковых в своей утонченной приятности, достойное завершение дня, проведенного в трудах праведных. Я, как всегда, сижу за столиком в углу кафе - уютного заведения "Нена", что на площади Лос Пескадорес. Это мой столик. И мое время. Любимое время суток.

Теплый испанский вечер, начало мая. Еще далеко до пика сезона, и туристов не так уж много в нашем городке, именуемом Морайра.

Большинство людей в кафе - мои старые знакомые. За столиком в углу восседает толстый Педро. Пара русских туристов подливает ему вино, а он громко рассказывает, как потерял кисть правой руки в боях с франкистами. На груди его значок с бородатой физиономией Фиделя Кастро. Наш Педро старый коммунист, он рассказывает об этом всем русским, показывает им личное письмо от Че Гевары, охотно фотографируется с русскими, снимая при этом черную повязку с руки.

Конечно, все в Морайре знают, что во время гражданской войны Педро еще пешком под стол ходил, а кисть ему оттяпало циркулярной пилой лет десять назад, но никто не вмешивается в чужой разговор, не уличает толстяка во лжи. Зачем портить человеку удовольствие?

У стены - бильярдный стол с красным сукном. Над ним склонились четверо пожилых хиппарей - один наш, местный, один из Венгрии, двое из Англии. Расклешенные потертые джинсы, длинные волосы, короткие ухоженные бородки. Трудятся в поте лица - гоняют разноцветные шары.

Добродушные ребята. Пьют всегда только пиво.

У стойки, на высоких табуретах, сидят два заклятых друга-врага - Карло из Андалусии и Чимо из Валенсии. Набычились, смотрят друг на друга исподлобья, настраиваются на очередную баталию - громкую перебранку с размахиванием руками, апелляциями ко всем окружающим и ежеминутным поминанием шлюхиной матери, шлюхиного сына и шлюхиного причастия. Что они будут обсуждать на этот раз - игру "Реала", музыку Пако де Лусиа или достоинства и недостатки андалусийской мебели? Какая разница? Закончится все как всегда - совместным распитием виски и братанием para siempre.

Спектакль, разыгрываемый уже в тысячный раз. Каждый знает свое место, свою роль, свое время появления на сцене.

И меня это вполне устраивает.

Я отвлекаюсь на пару минут. Медитирую над своим напитком. А когда открываю глаза, этот тип уже стоит в центре зала. Черт знает, откуда он взялся. Я не слышал, чтобы звенел колокольчик входной двери.

На его ногах какая-то странная обувь, совсем не подходящая для вечернего визита в кафе. Да и сам он выглядит необычно.

Всклокоченные пегие волосы, неопрятная борода, недовольная физиономия, толстый живот, нависающий над дешевыми тренировочными штанами. Старая клетчатая рубаха - вся в пестрых заплатах, измазанная краской. И поверх рубахи - распахнутая овчинная безрукавка, со свалявшейся и побитой молью шерстью.

Сердце мое вздрагивает от радостного предчувствия. Этот человек - мой. Он еще не знает, для чего пришел сюда. А я знаю. Он пришел, чтобы выпить со мной. Поболтать со мной и рассказать, кто он такой, чем занимается и для чего существует на белом свете.

Сегодня я пришел сюда ради него. Люблю оригинальных типов.

Впрочем, похоже, что он тоже положил на меня глаз. Направляется прямо к моему столу, тяжело плюхается на стул.

- Что вы будете пить? - спрашиваю я. - Угощаю.

- Угощаешь? - Глаза человека снуют из стороны в сторону - не от смущения, скорее, от неудовлетворения вечерней трезвостью. - Тогда водки.

- Камареро! - кричу я и поднимаю палец. - Одну водки!

Официант подскакивает, сгибается в полупоклоне, лицо его выражает извинение.

- Извините, водки нет, - говорит он. - Не держим. Если хотите, к вашим услугам большой выбор мексиканских напитков.

- Это что такое? Текила? - спокойно интересуется человек.

- О да. Конечно! - Официант радостно улыбается. - У нас двадцать три сорта текилы. Какую вы предпочитаете?

- Какую угодно. Какая разница? Любая текила - дерьмо, - говорит человек, и улыбка официанта угасает сама собой. - Стакан. Принеси мне стакан этой вашей текилы, дружок. У вас есть граненые стаканы?

- Что, извините?.. - Официант впадает в окончательное замешательство.

- Ах, да... - Человек машет рукой. - У вас такого нет. Нет у вас граненых стаканов. Надо было из дома прихватить. Ладно, неси обычный. И побыстрее. В глотке пересохло до невозможности.

К текиле, как и положено, подают лимон и соль, но человек не обращает внимания ни на то, ни на другое. Он выцеживает стакан текилы через край тягуче, глотками, слегка морщась. Так можно пить воду. Плохую, испорченную воду, которую необходимо выпить лишь для того, чтобы не умереть от жажды, но все же воду, а никак не текилу.

Потом он хватает со стола кувшин с водой и с бульканьем вытряхивает его содержимое себе в глотку, перевернув вверх донышком. Вытирает губы. Глаза его успокаиваются и перестают бегать.

- Должно быть, это ужасно - выпить сразу целый стакан текилы? - замечаю я.

- Ужасно, - кивает он головой. - Даже дешевая водка намного лучше самой дорогой текилы. Почему здесь нет водки? Варварство какое-то.

- Сейчас вы будете пьяны, - констатирую я. - Алкоголь ударит вам в голову...

- Что ты пьешь? - Мои слова не трогают его. Похоже, гораздо больше его интересует содержимое моего стакана. - Что у тебя там такое? С виду похоже на молоко.

- Это "Рикар". Анисовая настойка. Очень крепкая. Ее разводят водой, и она приобретает молочный цвет.

- Можно попробовать?

- Пожалуйста. Пейте осторожно, дружище. Маленькими глоточками.

Я стараюсь сдержать улыбку. Попробовать слабо разведенную анисовку в первый раз - большой сюрприз. Весьма неожиданные вкусовые ощущения. Не каждый такое выдерживает.

Он всасывает все содержимое моего стакана единым махом. Я ожидаю чего угодно, но только не такого. Я уверен, что глаза его встретятся на переносице, оттолкнутся от нее, как бильярдные шарики, и разбегутся в разные стороны. Что дыхание его перекроет, как газовую трубу вентилем. В конце концов, он может хотя бы поперхнуться - приличия ради. Не случается ничего. Он просто выпивает все это.

Затем поднимает двумя пальцами кувшин и с сожалением убеждается, что в нем ничего нет. Тыкает вилкой в кусок ветчины на моей тарелке, вяло сует мясо в рот и проглатывает.

- Ну как? - интересуюсь я. - Оригинально? Тонко?

- Я уже пил такое, - флегматично отвечает он. - В детстве. Тогда это называлось "микстура от кашля". Ты когда-нибудь кашляешь, дружище?

- Нет...

- Неудивительно. Стакан этой гадости способен избавить от кашля на целый месяц. И сколько это стоит?

Я называю цену.

- Одна порция этой микстуры стоит столько же, как три бутылки водки в России, - сообщает он, скалькулировав что-то в голове, помогая мыслительному процессу шевелением светлых кустистых бровей.

Я терпеливо жду, когда он начнет пьянеть. Ни малейших признаков этого не наблюдается.

- По моим расчетам вы должны быть уже изрядно пьяны, - говорю я.

- Почему вы сидите на стуле, а не лежите под столом?

Он прерывает размышления и смотрит на меня.

- Стакан сорокаградусного - водки, рома, бренди или той же текилы - это фон, - произносит он. - Сам по себе фон не имеет значения. Это как грунтовка, которая кладется на холст. Когда грунтовка хорошо улеглась, когда она на своем месте, можно рисовать контур и начинать класть мазки. Если ты будешь рисовать маслом прямо по холсту, то получишь просто мазню. Некоторые так и делают. Они называют эту мазню современным искусством и подводят под это теоретическую базу. Но я не люблю халтуры. Я предпочитаю добротную школу. Я грунтую холсты сам. И первый стакан водки тоже выпиваю сам. Импровизация - потом.

- Вы художник?

- Художник, - соглашается он и тяжело вздыхает. - Так уж не повезло. Знаешь, как я пишу! Всякие ваши Веласкесы-Дали в подметки мне не годятся. И что с того? Не в то время я родился. И не в том месте. Сейчас ведь чего в моде? Мазня как курица лапой. А я - реалист. Кому сейчас нужна хорошая школа?

Он поворачивается. Бесцеремонно хватает официанта, пробегающего мимо, за руку.

- Эй, парнишка, - говорит он, - ты это, текилу свою рюмками не таскай, тебе же больше работы. Принеси сюда всю бутылку. Мы ее сами разольем как нам нужно. И две бутылки минералки. Запивать вашу дрянь будем.

Через пять минут я обнаруживаю, что осторожно втягиваю губами текилу из наполненного наполовину бокала. Художник бодро булькает из стакана, запрокинув голову, кадык под его растрепанной бородой ходит туда-сюда.

- Вот это уже лучше, - говорит он, стукнув дном опустошенного стакана по столу. - Основная работа пошла. Прорисовка, так сказать, деталей. Деталечек и маленьких таких деталюшечек.

- В каком городе вы живете? - спрашиваю я, пытаясь представить что-нибудь российское. В голову не лезет ничего, кроме снега и медведей.

- В Жуковке.

- Это большой город?

- Это не город. Дыра дырой. Деревня. Уехал я из города, дружище.

Уехал. Потому как там еще хуже было. Сейчас ведь что город непотребство, злость да корысть безобразная! Пусть, думаю, заказчики ко мне в деревню поездят. И что ты думаешь? Ездят, как миленькие! На джипах своих японских нашу грязь месят! Помнят еще люди Сергея Можайского!

Он гордо выпячивает нижнюю губу, скребет пальцами в бороде.

- Вы пользуетесь большой популярностью, Сергей?

- Да какая там популярность... Не понимают нынче гениев! Нет спросу на хорошие картины. Ну и хрен с ними! - Он перегибается через стол, доверительно приближается губами к моему уху. - Я сейчас в основном репродукции пишу. Представляешь, приезжает ко мне такое брателло, всё в золотых цепях, пальцы не гнутся. "Серега, - говорит оно мне, - я вот с Голландии альбомчик привез. И вот эта натюрморда мне нравится". И показывает мне какую-нибудь голую бабу, кисти, к примеру, Рубенса. "Ты мне нарисуй пять штук, - говорит мне это брателло, - токо шоб все одинаковые были. Я четыре у себя в комнатах повешу, чтоб красивше было. А пятую своей марухе подарю на день Святого Валентина. Она у меня от такой художественности шибко тащится - типа как понимает. И чтоб там все при всем было - типа мазок в мазок". - "Без проблем, - говорю я, - пять штук баксов на стол, авансом, а когда сделаю, еще десять штук добавишь". И через два месяца все готово. Принимай товар. Сам Рубенс не отличит.

Я вдруг ловлю себя на том, что Сергей говорит вовсе не на испанском языке. "Брателло", "маруха" - я никогда не слышал таких слов. Однако я понимаю все, что он говорит. Почему-то это не удивляет меня.

Чувствуется, что художник затронул любимую тему и готов разговаривать об этом как угодно долго. Не могу сказать, что живопись интересует меня. Я пытаюсь сменить тему.

- Как вам нравится наш городок? - спрашиваю я. - Многие находят его весьма привлекательным.

- Какой городок? Как называется?

- Морайра, - удивленно говорю я. - Вы что, не знаете, где находитесь?

- Ну так... Догадываюсь... - машет он в воздухе рукой. - Испания, что ли?

- Да, - говорю я, все более изумляясь. - Вы где остановились? В гостинице?

- Не-а.

- А где? Снимаете апартаменты?

- Да нигде. Я ненадолго зашел. Вот выпью и домой пойду. В Жуковку.

- Как пойдете?

- Да так же, как и пришел. Собственными ножками. Пешком.

Все-таки его начинает забирать. Он несет чушь.

- И как же вы шли пешком? - Я решаю подыграть его дурацкой шутке. Через Аликанте, наверное? Тут недалеко - всего-то сто двадцать километров...

- Сто двадцать? - Он чешет в затылке. - Нет, друг. Это, пожалуй, далековато будет. В тапках далеко не уйдешь. - Он выпрастывает ногу из-под стола, и я наконец-то понимаю, что за обувь на нем - стоптанные домашние шлепанцы розового цвета, скорее женские, чем мужские. - Знаешь что, приятель? Давай еще по полстакана, и пойду я.

В мастерскую к себе. А то моя хавронья меня хватится.

- Хавронья?

- Ну да. Это я жинку свою так называю. Нюх у нее на это дело - если я с кем-нибудь за воротник закладываю. Орать начинает, скотиной меня называет, бывает, поленом огреет. Так что извини...

Я молча нацеживаю текилы из бутылки в стаканы. Выпиваю так же, как он, - залпом опрокидываю в рот противную жидкость и ощущаю, как она закручивается в глотке маленьким водоворотом. Проглатываю автоматически, почти бесчувственно.

- Вот теперь хорошо! - Художник откидывается на спинку с удовлетворенным видом. - Жаль, что здесь нельзя надолго остаться.

Миленько тут у вас. Представляешь, как здорово было бы зависнуть на недельку. А так - тяпнул пару стаканов и бегом домой. Разве это жизнь?

- Ничего не понимаю. - Чувство, поднимающееся в моей душе, нельзя уже назвать любопытством. Скорее, это ужас, вызывающий оцепенение. - Объясните мне, что происходит. Пожалуйста!

- А чо ты можешь понимать? - Бородач перевешивается через стол, дышит на меня перегаром и чесноком. - Без толку тебе объяснять. И вообще, тебя на самом деле нет. Нет! Понял?

- Как нет?

- А вот так. Щас увидишь...

Он тяжело поднимается на ноги и бредет прочь. Добирается до стены и проходит сквозь нее.

Стена перестает существовать, превращается в огромное окно, провал в пространстве. Я вижу в этом окне мастерскую художника - огромную, с чудовищно увеличенными предметами. Печка, обмазанная белой известкой; грубо сколоченный стол, заваленный скрюченными тюбиками из-под краски. Мольберты с незаконченными картинами вдоль бурых бревенчатых стен. Кажется, что наше кафе стоит на столе в мастерской, как комната-клетка Гулливера, попавшего в страну великанов.

Мне положено разинуть рот от изумления, но челюсти потеряли подвижность. Я пытаюсь пошевелить рукой и не могу. Я не дышу, сердце мое перестает биться.

Вдруг я понимаю: я нарисован. Распят в неподвижности на плоском холсте. И все, что окружает меня в кафе, - тоже нарисовано. Люди изображены небрежно, схематично, один только я прописан тщательно, в манере, близкой к фотографии. Гиперреалистической манере.

Я начинаю понимать, откуда взялись все мы, сидящие в заведении "Нена", что на площади Лос Пескадорес.

На столе художника, в его мире, я вижу раскрытый журнал. На глянцевой цветной фотографии изображен интерьер кафе "Нена". Моего кафе. Подпись под фотографией гласит: "На Коста-Бланко к вашим услугам множество замечательных кафе и ресторанов".

Я понимаю, почему художник не знал, как называется наше заведение и даже город. Это всего лишь фотография какого-то кафе.

Одного из множества.

Я вижу на фотографии людей за столиками - тех самых, что окружают меня сейчас. Но себя на фотографии я не вижу.

Художник сам придумал меня - нарисовал таким, каким я был нужен ему. Вылепил мне лицо персоны, жаждущей пригласить кого-нибудь к своему столу и угостить выпивкой.

Я пленник. Раб, годный лишь для того, чтобы поднести стакан своему хозяину.

Моя миссия закончилась. Осознание этого не добавляет секунд к моему существованию. Гигантские руки художника сдирают мой мир с подрамника, сворачивают его в трубку холста и бросают в огонь.

Сергей Можайский сидит на корточках у печки и тупо смотрит, как догорает холст. Пьяная отрыжка никак не проходит.

Чертов гастрит. Да что там гастрит, понятно, что там давно уже язва. В желудке. Одна или несколько. А уж сколько язв в душе - не сосчитать. Язв кровоточащих и не дающих спать, есть, думать, дышать.

Единственное, что еще получается автоматически, - ляпать репродукции один к одному. Ляпать их одну за другой для людей, ни хрена не понимающих в живописи, придурков и уродов... Пять одинаковых Рубенсов - это ж надо... Дерьмо.

Гнусное пойло - эта текила... Гнусная жизнь... Гнусный дар - умение перерисовывать фотографии так, что они становятся живыми.

Интересно, что происходит с нарисованными людьми после того, как они сгорают? Да нет, что тут интересного? Сгорают, и все. Гораздо интереснее то, что выпивка у них настоящая...

- Серега! - Кулак, не по-женски увесистый, молотит в дверь. - Чего опять заперся? Опять пьянствоваешь, алкаш проклятый! Кто вчера обещал завязать? Управы на тебя нету! Откуда только самогонку берешь? Ну-ка открывай, а то дверь высажу!

- Отвяжись, дура... - бормочет художник. - Хавронья! Убогая деревенская свиноматка. Что ты понимаешь в искусстве?..

Он садится на пол, прислоняется к стене и закрывает глаза.

Разноцветные бабочки летают в его голове.

Я стою на улице. В свете фонарей видны дома ночного городка. Теплый воздух испанского лета наполнен запахом моря. Ветерок дотрагивается до моего лица, ласкает его нежными пальцами.

Я в первый раз вижу этот город. Настоящий, реальный город. Мой город Морайра. Город, в котором я буду жить.

Обитатели этого городка еще не знают, что я существую. Но это не так уж и важно. Завтра я приду к ним, подружусь с ними. Я понравлюсь им. Ведь у меня такое доброе лицо. Я так хорошо разбираюсь в анисовых настойках. И так люблю угощать людей выпивкой - всех, даже незнакомых.

Я словно создан для этого.

Content

Плеханов Андрей
Холст, свернутый в трубку