Андрей ПЛЕХАНОВ

ОСОБО ОПАСНАЯ ОСОБЬ

Автор выражает сердечную благодарность: Ивану Александровичу Павлову — за мозговую деятельность. Александру Шалганову — за идею. Валерию Барабанову — за специнформацию. Яйлу Андерсону — за умноколеса и гогглы.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ТРОЕ В ЛОДКЕ, НЕ СЧИТАЯ ГЛИСТА

День 1

Отсчет тридцать два ноль восемь, код кейкуок-омега, — равнодушно сообщил механический голос. — Скипер идентифицирован, пилот идентифицирован, пассажир идентифицирован, даю разрешение на вход, начинайте вход в автоматическом режиме в третий шлюз. Инициализация через пять секунд.

— Третий шлюз, — повторила Лина. — Передаю управление. Пеленг фиксирован.

Виктор напрягся, откинулся на спинку кресла, сжал подлокотники так, что побелели пальцы. На экран надвинулся космический булыжник размером десять на четырнадцать километров, загородил серой неровной поверхностью весь мир. Астероид был похож на слона с отрубленным хоботом, упавшего на колени. Слон перед смертью. Шкуру его покрывали оспины и щербины.

Астероид, как и положено, имел стандартный регистрационный номер, но Виктор так и называл его: Слон. Мой Слон.

Он в первый раз видел свой астероид так близко.

Виктор не любил полеты. Время от времени дела вынуждали его передвигаться в земной атмосфере, и каждый раз это провоцировало приступ депрессии, от которой приходилось лечиться день, а то и пару дней. Депрессия — плохой спутник, если работаешь на износ.

Виктор находился в космосе в первый раз за всю свою жизнь. Пока он держался неплохо. Инъекции амитрициклина каждые шесть часов способствовали этому.

Ничего особенного. Он вовсе не невропат, психика его стабильна. Просто четверть людей плохо переносит скип-транспортировку. Он как раз из таких.

Ему повезло с пилотом. Хороший пилот способен скрасить самое гадкое путешествие. Лина — пилот экстра-класса. Столь высокий класс в таком юном возрасте — редкость. Двадцать три года, и метка “Экстра-П” на левой кисти. А еще вдобавок: изумительно правильное лицо, точеная фигурка, грация кошки. Интеллект выше среднего, отличный комплект доминантных генов. Пожалуй, последнее уже не вдобавок. Это главное. Большая ценность в мире людей, маскирующих кукольной внешностью вырождающийся набор генов.

Все правильно, все логично. У Виктора может быть только такой пилот. И только такая девочка. Без вариантов. Он всегда берет самое лучшее.

Ему нельзя делать просчетов. Потому что на карту поставлено самое главное. Поставлен он, Виктор Дельгадо.

Виктор означает “победитель”. Правда, побеждать ему некого — он больше не играет по стандартным правилам. Победить себя. Доломать себя, разрушить напрочь и выстроить из обломков нечто новое.

Виктор снова ощутил дурноту и головокружение. Скипер спикировал вниз, завис, тонко вибрируя, на несколько секунд, а потом скользнул в отверстие, открывшееся в скале.

Шлюз. Никаких знаков, ориентиров на поверхности астероида — никто не должен знать, что астероид обжит. Пусть внутри он просверлен, источен шахтами во всех направлениях и нашпигован всем, что необходимо для комфортного существования, но снаружи должен выглядеть обычным серым камнем, ничем не отличающимся от прочих гор, скал и булыжников разного калибра, бессмысленно болтающихся в космосе. Именно так он и выглядит.

Мягкий толчок снизу. Скипер выпустил опоры, опустился на пол.

— Кажется, мы на месте, — улыбаясь, сказала Лина. — Мы не перепутали каменюку, Вик? Они все такие одинаковые.

Шутит. Она все время шутит. Иногда это раздражает.

Время шуток скоро кончится.

* * *

— Рад вас видеть, сэр, — сказал Тутмес. — Смею надеяться, что вам у нас понравится.

— Хозяин. Просто хозяин. Ты забыл, Тутмес?

— Да… Хозяин. Извините. Добро пожаловать на нашего Слона. Так вы, кажется, его называете?

— Так, — Виктор сухо кивнул. — Только это не твой Слон. Он мой. Запомни.

— Прошу прощения. Конечно, он ваш, хозяин.

Слон был собственностью Виктора Дельгадо. И Тутмес тоже. И Лина принадлежала Виктору, хотя еще и не осознала сего факта. Не забыла глупой штуки, которая называется свободой. Здесь, на астероиде, не было свободы — примитивной, ненужной. Здесь был Виктор. Все остальное не имело значения.

Тутмес сложил руки перед лбом, склонился с показным, карикатурным подобострастием. Виктор смотрел на него с легкой брезгливостью. Похоже, за два года, проведенных на Слоне, парень успел почувствовать себя не слугой, а кем-то большим. Придется заняться его воспитанием.

Лина стояла чуть поодаль, изумленно озиралась. Коридор квадратного сечения, серые матовые стены, светящийся потолок, рубчатый резинопластик на полу. Поодаль — ряд массивных дверей из тусклого металла. Для Земли — ничего необычного. Разве что чуть ослабленная гравитация.

— Ничего себе, — сказала Лина, — А почему пластик? И двери эти тяжеленные… Ты что, с Земли все это дело сюда кидал? И свет везде горит. И воздух нормальный. Это во сколько же тебе встало?

Ну да, конечно. Внутри астероидов так не делают. Виктор представил себе стандартный интерьер тоннеля, идущего от шлюзовой камеры: стены из астероидного субстрата, оплавленные до стекловидного состояния, тонкие титановые перегородки, переносные источники освещения. Каждая тонна полезного груза, доставленная в астероидный пояс с Земли, обходится в целое состояние. Да и кому придет в голову обживаться на астероиде с комфортными условиями? Разве что миллиардеру, не знающему, куда девать деньги.

— Не важно, сколько я заплатил, — холодно сказал Виктор. — Здесь нет ничего лишнего. Ни одного лишнего килограмма. Если я считаю нужным сидеть здесь, на Слоне, в кресле ручной работы от Тициано, значит, я буду сидеть именно в нем. Это необходимо для адекватной работы. Так, Тутмес?

— Так, хозяин.

Тутмес поднял голову. Кожа цвета орехового дерева, полные, четко очерченные губы, короткий нос с широкой переносицей. Черные глаза — слишком блестящие, чересчур лукавые для безупречного слуги. Скорее негроид, нубиец, чем истинный араб. Впрочем, имя “Тутмес” не претендует на арабское происхождение. Это нечто древнеегипетское, в греческой транскрипции. Виктор уточнял, что именно, но уже забыл, выкинул из памяти за ненадобностью. Какое это имеет значение, если любой человек может взять любое имя, выкрасить кожу в любой цвет и переделать лицо в соответствии со своими прихотями.

С одним условием — у этого любого человека должно быть много денег.

Можно ли доверять Тутмесу?

Доверять нельзя никому, но будем надеяться, что Тутмес более или менее надежен. Виктор лично проверил его. Людям нельзя верить, но приборам — можно. Тутмес прошел тесты — единственный среди пяти сотен претендентов на это место. Он подошел к Виктору. И он получил присадку “зегуе”. Теперь у Тутмеса много денег на счету, весьма много. Правда, они не нужны ему здесь, на астероиде. Вряд ли они вообще ему когда-нибудь понадобятся. Тутмес добровольно отказался от личной свободы, от воли совершать собственные поступки. Отказался надолго. В контракте записано: десять лет. Тутмес еще не знает, что навсегда. Если он окажется хорошим слугой, то будет жить здесь долго, всю свою жизнь. Если плохим — будет выкинут в космос в виде субстанции, распыленной на молекулы дезинтегратором.

Тутмес уже выполнил большую часть задачи, возложенной на него. Купил астероид на свое имя, предоставил заявку на добычу редкоземельных металлов, получил лицензию, начал разработки. Официально для всех, для всего мира. И, само собой, совершил то, о чем не знал никто, — пробуравил астероид десятками туннелей, создал залы и лаборатории, отделал их так, чтобы радовали глаз, начинил биотехнической аппаратурой, смонтировал гравитатор. Все это сделали пять десятков роботов, ни один человек, кроме Тутмеса, не приложил руку. Сколько это стоило?.. Виктор покачал головой. Дорого, очень дорого. Но секретность стоила того.

Большая часть активов корпорации “НСС” ушла на приведение Слона в рабочее состояние. Теперь, после официальной смерти Виктора Дельгадо, после гибели его в автокатастрофе, на Земле шел громкий скандал. Крупная компания, занимающаяся генными присадками, созданная лично Виктором, оказалась полностью обескровленной. Огромные долги, опустошенные счета, фиктивные технологические разработки. Вряд ли “НСС” оправится. Скорее всего вольется после банкротства в одну из компаний-конкурентов. Пусть так и будет. Теперь это уже не важно.

В течение трех последних лет Виктор имитировал процветание корпорации, интенсивно выедая ее тело изнутри и оставляя благополучную внешнюю оболочку. Адски трудная рутинная работа… Виктор справился. Конечно, он подставил сотни приличных людей — тех, кто с ним работал, кто служил ему преданно и ни о чем не подозревал. Их благополучие рухнуло в один день как карточный домик. Что ж поделать — у Виктора не было другого выхода. Он просто взял свое. Когда-то он создал фирму, вырастил ее, развил до высокого уровня. Теперь, когда она стала ему не нужна, свернул ее.

Деньги нужны ему для другого — гораздо большего. И это не подлежит обсуждению.

Этические дискуссии способны загнать в гроб любое, самое лучшее начинание.

Бассейн располагался в центре большой искусственной пещеры. Сталактиты, свисающие с потолка, подсвеченные изящно и мягко. Известковые натеки на стенах, сверкающие вкраплениями драгоценных камней. Чистая вода, с тихим журчанием стекающая в центральный резервуар. Конечно, профессиональный дизайнер скривился бы при виде такого, сказал бы свое “фи”, но здесь, на астероиде, не было места эстетскому снобизму архитекторов. Все сделано так, как захотел хозяин.

Виктор вспомнил, как сам рисовал проект этого зала, как связывался с Тутмесом, объяснял, что и где нужно установить. Удивленные, недоумевающие глаза слуги: “Хозяин, простите… Это будет стоить слишком дорого. Зачем двадцатиметровая высота? К чему эти сосульки с подсветкой? Это нефункционально, бессмысленно…”

Смешно. Глупо. Вот он, Виктор Дельгадо, сидит в шезлонге у своего бассейна, в самом центре своего астероида, смотрит, как переливается перламутром вода, как идет к нему девушка — улыбающаяся, тонкая, изумительная в своей наготе, капли блестят на ее коже. Тихо играет скрипка. Кто может сказать, что в этом не заключен глубочайший смысл?

Виктор привстал с шезлонга, наклонился над столиком, налил в бокал свежий, ярко-оранжевый сок. Снова откинулся на спинку, пригубил напиток, любуясь тем, как Лина втирает в кожу крем.

— Здесь на самом деле можно загореть? — спросила она. — Тутмес сказал, что можно.

— Не сегодня, — сказал Виктор. — Я отключил источники ультрафиолета.

— Почему? Я хочу сейчас.

— Адаптационный период. Сейчас загар вреден. Нужно подождать несколько дней.

Ультрафиолетовое излучение может повредить нежные клетки девочки, а это нежелательно. Ее клетки важнее всего. Важнее милого личика, важнее острых грудок и упругой попки. Девочка представления не имеет, какие сокровища таит ее тело.

Лина накинула халат, провела пальчиком по краю хрустального кувшина с соком. Ее тонкие брови недовольно сдвинулись.

— Только сок? А можно вина?

— Нет, милая. Нет.

— Ну хоть чуть-чуть, пожалуйста! — Лина сверкнула глазами, лукаво прикусила нижнюю губку белыми зубами. — Вот столечко. Я же не прошу у тебя чего-нибудь крепкого, виски или бренди. Всего лишь легкого вина. И тогда будет совсем хорошо.

— Нет, Лина. Потерпи.

— Когда будет можно?

— Через три дня.

— Ужас! — Лина плюхнулась в соседнее кресло, подобрав полы халата, по-ребячьи взбрыкнула длинными ногами. — Не доживу. Мне скучно, Вик.

— Уже скучно? — Виктор улыбнулся, покачал головой. — Скучно без вина и загара? Можно подумать, что на Земле ты только и делала, что лежала в солярии и пила вино.

— Ну… Там хотя бы другие люди были. Компания. Было с кем пообщаться.

— А со мной общаться не хочешь?

— Пообщаться? — Лина быстрым движением скинула халат, скачком преодолела расстояние до Виктора и оседлала его сверху. Шезлонг под Виктором жалобно заскрипел. — Давай пообщаемся, Вик. Давай, прямо сейчас…

— Три дня, — просипел Виктор. Голова его кружилась. — Пойми, я не хочу, чтобы ты заболела. Не будь глупой девочкой, ты сама знаешь, что пока нельзя…

Лина впилась в его губы поцелуем, перекрыв дыхание. Оторвалась через полминуты, откинула голову, тряхнула чистыми белыми волосами и произнесла, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Мерзкий. Скучный. Старикашка.

— Лина, тебя никто не заставлял. Ты сама рвалась сюда.

— Враки, враки. Ты обманул меня. Сказал, что здесь будет все, чего я захочу. А теперь говоришь, что все запрещено. Может, мне поговорить с Тутмесом? Думаю, он не откажется удовлетворить мое маленькое желание.

— Хочешь убить Тутмеса? — холодно спросил Виктор. — Не думал, что ты настолько жестока.

— Как — убить?

— Если Тутмес прикоснется к тебе хоть пальцем, я пристрелю его на месте.

— Пристрелишь? Глупости! Ты не можешь такого сделать. Это же убийство!

Лина зло фыркнула, вскочила на ноги. Виктор сел, с облегчением опустил на пол затекшие ступни. Сосуды шалят. Все-таки шестьдесят с гаком лет — не шутка, как ни маскируй их моложавым телом и гладким лицом.

— Тутмес — не человек, — сказал он. — Это вещь. Моя вещь. Я могу сделать с ним что угодно.

— Тутмес не может быть вещью. Он человек.

— Он слуга.

— А что, слуга — не человек?

— Тутмес не просто слуга. Он серв. Он носит в генах присадку.

— Присадка серва? Да ты с ума сошел! Схватила стакан, отхлебнула сока, синие глаза метнули стрелы гнева. Чертовски красивая юная фурия.

— Да. Именно та присадка, название которой ты произнесла.

— Это же преступление второй степени! Ты охренел, Вик! А мне? Мне ничего не впрыснул?

Конечно, нет, девочка. Твои гены девственно чисты, не испорчены плебейскими модификациями. Иначе бы тебя здесь не было.

— Успокойся, — Виктор примирительно помахал ладонью. — Тутмес согласился стать сервом добровольно. Он получил за это большие деньги. Очень большие.

— Зачем ему деньги, если теперь он твой раб?

— Не передергивай. Когда контракт Тутмеса закончится, он вернется на Землю и будет жить как ему заблагорассудится. Он принял решение, что стоит побыть рабом несколько лет, чтобы заработать на безбедную жизнь до конца дней. Согласись, в этом есть определенная логика…

— Логика? Но ведь он останется твоим рабом навсегда! Ты можешь найти его там, на Земле, в любой момент. Можешь приказать ему что угодно — отдать все эти деньги обратно, лизать твои ботинки или убить кого-нибудь… И он выполнит твои желания, не сможет им сопротивляться.

— Я не буду делать этого, — улыбнулся Виктор. — Просто не буду. У меня есть понятия о приличиях.

— Ты преступник, — заявила Лина. — Если бы я знала, что ты сделал человека сервом, ни за что бы сюда не приехала. Вообще бы с тобой не связалась. Получается, что я теперь соучастница преступления. На кой черт мне это нужно? Во что ты меня втянул?

— Я ученый, — заявил Виктор. — Прежде всего я ученый, и для меня безразлична вся внешняя шелуха — деньги, социальное положение, соблюдение или несоблюдение законов. Я нарушаю законы по мере необходимости. Смею заметить, стараюсь нарушать так, чтобы ни одна полицейская крыса об этом не узнала. Когда-то было запрещено клонирование, потом смена внешности, еще позже — лечебные геноприсадки, использование инопланетного биоматериала. Все это давно разрешено — пожалуйста, люди, пользуйтесь. То же, вероятно, скоро и будет с генными психомодуляторами, такими, как “serve”, “bird” и “leader” — почему бы и нет? Время покажет. У меня нет времени ждать. Я не тот, кто ждет. Я из тех, кто делает все это собственными руками. Из тех, кто двигает человечество вперед.

— Ты удрал сюда именно для этого? Сбежал от человечества, чтобы двигать его вперед?

— Именно так. Пойдем. Я покажу тебе чудо. Увидишь его и поймешь многое.

* * *

Тутмес выступал в качестве радушного гида. Шел впереди, набирал коды на цифровых панелях, двери открывались одна за другой. Виктор видел все это в первый раз собственными глазами, хотя давно уже изучил каждый метр внутреннего пространства астероида по схемам. Душа Виктора ликовала. Боже, как давно он мечтал именно о таких лабораториях, такой аппаратуре, таких объектах исследования. На Земле нечего было и думать о подобном. Узнай чиновники из НГИ[1] о том, что в пределах одной лаборатории собрано больше трех био-образцов первой категории доступа… Что бы сделали эти зануды? Полопались бы от злости, вот что. Учредили бы пять, нет, десять комиссий для ежесуточного наблюдения над экспериментами, стояли бы над плечом денно и нощно, дышали бы в ухо, следя с маниакальной бдительностью, не производится ли новое трансгенное оружие, запрещенный модулятор или еще что-нибудь в этом роде. Идиоты. Виктор облапошил их всех. Здесь, на Слоне, живут двадцать три организма первой категории допуска, и… держитесь, чинуши… пятнадцать образцов нулевой категории. Да-да, тех самых, которые не положены никому. Никому, кроме секретных ученых в подземном городе штата Юта.

— Это и есть инопланетяне? — спросила Лина, склонившись к инкубатору. За толстым стеклом, в сизоватом тумане, шевелился живой веер, раскрашенный алыми и фиолетовыми полосами.

— Насколько я понимаю, термин “инопланетянин” означает разумное существо, — ответил Виктор. — Ты знаешь, что разумных на Стансе пока не обнаружили. Думаю, что и не обнаружат. Все, что здесь собрано, — образцы флоры и фауны. С планеты Станс, само собой.

— Я вроде слышала, что обнаружили еще одну планету, на которой есть жизнь.

— Ложь, — презрительно сказал Виктор. — Беспардонное, бульварное вранье. Жизнь найдена только на Стансе. Но и этого вполне достаточно, уверяю тебя, милая. Жизнь там такая живучая, что наша, земная, в подметки ей не годится. Только третьей экспедиции удалось привезти на Землю биообразцы. Два предыдущих экипажа были сожраны этими самыми образцами.

— Вот как… — Лина обвела взглядом ряды инкубаторов. — Ас виду все такие симпатичные, красивенькие. А кто самый опасный? Этот вот? — Она показала на паукообразную тварь сантиметров тридцати длиной. Паук сидел между камнями и мрачно посверкивал красными глазками, толстое брюхо его вздувалось и опадало. — Он что, человека загрызть может?

— Речь не о том, может или не может загрызть. Они опасны по-своему. Все формы жизни со Станса биоинвазивны.

— Био… чего? — переспросила Лина. — Я такого слова не знаю. Проще как-нибудь можешь объяснить?

— Стансовские живые существа удивительно схожи с земными. Они построены из белков, дышат кислородом, нуклеиновые кислоты служат у них носителями генетической информации. Но когда любой организм со Станса вступает во взаимодействие с земным, он инвазирует его и превращает в себе подобное.

— Ну ты и зануда! — Лина сердито топнула ногой. — Я же попросила тебя изъясняться на нормальном языке. Трудно тебе, что ли?

— Я сдаюсь, — Виктор страдальчески воздел руки к потолку. — Попробуй ты, Тутмес. У тебя должно получиться.

— С удовольствием, хозяин, — Тутмес сверкнул улыбкой. — Лина, вы представляете, как действует вирус?

— Приблизительно. Значит, так: он летает в воздухе, им заражаешься, начинаешь чихать, кашлять и все такое. Валяешься в кровати, температуришь и кучами лопаешь лекарства.

— Замечательно! — Тутмес хлопнул в ладоши. — Браво, Лина, вы умница. Инвазия — это и есть заражение. Вирус — этакая микроскопическая штуковина, набор простеньких генов плюс несколько молекул белка. Сам по себе он размножаться не может. Он проникает в ваши клетки, пристраивается к вашей ДНК и заставляет ее штамповать подобных себе — миллионы, миллиарды вирусов. Естественно, такая нагрузка не проходит даром для вашего организма — вы заболеваете. Но ваш организм сопротивляется — распознает в вирусе врага, производит антитела — специальные белки, чтобы обезвредить вирус, и пускает их в дело. Через некоторое время вы выздоравливаете.

— И что, — Лина обвела вокруг рукой, — все эти зверушки тоже вроде как вирусы? Только большие?

— Нет, вовсе не так. Когда они живут на своей планете, ничего необычного не происходит — трава растет и радуется местному солнышку, растительноядные зверушки мирно кушают травку, плотоядные лопают растительноядных и всех прочих, кого удастся поймать. Никакой инвазии. Но стоит земному существу хоть на миг прикоснуться к любому из организмов Станса, тут же происходит нечто ужасное. Клетки стансовских тварей распадаются, их хромосомы превращаются в некое подобие вируса и проникают в ядра клеток земного организма. И начинают лепить из этого строительного материала свои собственные клетки.

— Бр-р, — Лина передернула плечами. — Значит, из человека быстро получается такой же паук, только огромный?

— Нет, госпожа, — Тутмес развел руками. — Ничего из этого не получается. Человек превращается в большую кучу переделанной ткани, аморфную и не имеющую внутренних органов. Человек умирает в течение нескольких минут и спасти его нельзя.

— Так какой смысл инопланетным тварям это… ну, захватывать нас?

— Никакого. Это не биологическая агрессия, даже не процесс питания. Всего лишь случайная реакция. Организмы со Станса и Земли не предназначены для совместного существования. Для нас жизнь со Станса — разновидность невероятно заразной и смертельной болезни.

— Ага-ага! — Лина уперла руки в боки, покачала головой. — Все понятно! Жуткая зараза! Два заживо сожранных экипажа. Опасность для всего человечества. И все равно всякую дрянь везут со Станса тоннами, выкидывают на это бешеные деньжищи, вместо того, чтобы потратить их на что-то путное…

Виктор устало вздохнул. Господи, сколько это будет продолжаться? Почему она упорно корчит из себя дурочку? Приличное образование, хорошая наследственность, высокий IQ. И вот объясняй ей то, что знает первокурсник любого университета. Может быть, она шпионка? Заслана сюда специально, чтоб выведать его, Виктора, секреты?

Пусть даже шпионка. Все равно с астероида не удерет. Будем считать, что все в порядке вещей: красивым женщинам нравится выглядеть глупыми. Они инстинктивно понимают, что красота и ум в одном флаконе — опасное, пугающее сочетание. Маскируются они, видите ли, таким примитивным образом.

— При помощи этой дряни за последние двадцать лет на Земле излечили большую часть болезней, — сказал Виктор. — Открытие и выделение в чистом виде всего лишь двух стансовских плазмид и пяти ДНК-лигаз и полимераз позволили создать все используемые ныне лечебные геноприсадки.

— Опять ты дурацкие слова говоришь!

— Хорошо, объясню, — терпеливо сказал Виктор. — Плазмиды — кольцевые молекулы, которые разносят чужие гены по захваченному организму. Лигазы — ферменты, зашивающие разрывы в цепях двутяжевой ДНК. И то и другое можно эффективно использовать. Берем полезный человеческий ген — к примеру, отвечающий за рост волос на голове. Конструируем вирусоподобный конгломерат: этот самый ген в виде плазмиды плюс набор нужных белков. Изготавливаем нужное количество присадки. Вводим ее в человеческий организм. Пять дней человек чувствует себя отвратительно — температура под сорок, озноб, бред, мышечные боли. Все как при вирусных инфекциях. Так как пациент платит немалые деньги за удовольствие перестать быть лысым, мы не можем себе позволить, чтобы он сильно мучился. Все пять дней мы держим его в состоянии искусственного сна. Потом он просыпается — вполне здоровый, только с зудом на лысине. С этим уже ничего не поделаешь — начинают интенсивно регенерироваться волосяные луковицы. Пока наш пациент спал, в каждую клетку его тела встроился ген, отменяющий лысину. Отменяющий навсегда. Через неделю лысина покрыта жесткой, мужественной щетиной. Через год пациент похож на Робинзона Крузо — если у него, конечно, нет желания регулярно подстригать свое новоприобретение. Через два года, как правило, комплекс исчезает, и человек забывает, что когда-то был лысым как коленка…

— Я все поняла, — перебила его Лина. — Я раскусила твои эпохальные планы, Вик. Ты изготовишь здесь, на астероиде, сто тысяч тонн геноприсадки, зарядишь ее в ракеты и бомбардируешь нашу несчастную планетку, издыхающую от полысения. Плазмиды и лигазы прольются благодатным дождем на головы страждущих, и взрастут на бесплодных черепах локоны, и благословят тебя миллионы осчастливленных, и назовут избавителем своим, посланным от бога. Ты ведь это хочешь сделать для человечества, Виктор Дельгадо, великий и славный в веках?

— Кончай дурачиться, — скривился Виктор. — От твоих шуток у меня уже изжога.

— Тогда что же ты собираешься делать со всем этим стансовским зоопарком?

Ага. Прорезался-таки шпионский интерес.

— Завтра расскажу, — сказал Виктор.

— А почему не сейчас? Я сгораю от любопытства.

— Хочу посмотреть трансляцию пражского симфонического оркестра, — Виктор нетерпеливо глянул на часы. — “Прощальная симфония” Гайдна. Она начнется через семь минут.

— Запиши ее, посмотришь позже. Какая разница?

— Я предпочитаю музыку в прямой трансляции, — Виктор улыбнулся, постарался вложить в мимику максимум тепла, но получилось как всегда холодно. — Не хочешь составить мне компанию, Лина?

— Нет. Терпеть не могу визгливые альты и виолончели. Совсем без электроники, без вокала, без драйва — это не музыка. Вгоняет в тоску.

— А ты, Тутмес? Послушаешь со мной?

— Конечно, хозяин. Как прикажете. Всегда счастлив…

Вежливый поклон, сжатые ладони, пальцы дотрагиваются до гладкого, выпуклого лба.

Нет уж, не надо нам вынужденного согласия. В шестьдесят с лишним лет одиночество — не худшая форма времяпрепровождения, особенно если оно обставлено неброским комфортом и сопровождается хорошей музыкой.

Виктор вспомнил свой недавний ужин с Матвеем Микулашем, дирижером пражского симфонического. И улыбнулся — на этот раз тепло, искренне.

Микулаш — один из тех людей, которых он с удовольствием взял бы с собой в будущее. Увы, Микулаш не подходит по целым четырем параметрам (если говорить честно — по шести). В семьдесят — семьдесят пять он умрет от инфаркта, и никакие присадки его не спасут. Неисправимый мультигенный дефект метаболизма, холестерин осаждается на стенках сосудов не то что бляшками — хлопьями, как сырой снег. Что ж, найдутся другие Микулаши, не хуже. Стоит обратить внимание на Слободана Човича — дирижера из Загреба… Славяне умеют делать качественную музыку. Музыку, радующую душу.

— Пойду я, пожалуй, — сказал Виктор. — Посмотрю концерт в одиночестве, по-стариковски. А ты, Тутмес, покажи Лине экспонаты. Есть тут что показать. И расскажи ей все, что она попросит. А потом проводишь юную госпожу в ее комнату.

— Спасибо, Вик, — сказала Лина. — Иди, милый. Привет пражскому симфоническому.

Искреннее облегчение прорвалось в ее голосе. Виктор скрипнул зубами и вышел. Завтра. Завтра все встанет на свои места…

* * *

— Тут, — тихо произнесла девушка. — Можно, я буду звать тебя просто Тут? Тутмес — это слишком длинно.

— Ни в коем случае, — сказал Тутмес, упрямо качая головой. — Простите, госпожа, “Тут” — не мое имя. Когда-то меня звали Асэб. Потом, когда я вынужден был пробавляться заработком федаина, меня обратили в ислам и прозвали Мохаммедом. Это все в прошлом… Далеком прошлом. Не хочу вспоминать об этом. Я взял себе старое имя, госпожа Лина. Очень старое. Тутмес — имя скульптора, жившего три с половиной тысячи лет назад. Я верю, что оно спасет меня. Должен верить, что меня хоть что-то спасет.

— Ты родом из Египта?

— Я родился в Эфиопии, госпожа.

— Эфиопия — не самая богатая страна. Однако по твоей речи чувствуется хорошее образование. Ты биотехник?

— Биотехник. И экзогеолог. И программист. Все, что вам угодно, юная госпожа. В меня втиснули столько программ, что хватило бы целому курсу выпускников университета. Я выдержал все, госпожа. Мой мозг выдержал, не сгорел. Ни малейших признаков паранойи. Проверено, сертифицировано. Иначе бы я не был здесь.

Лина протянула руку, дотронулась пальцами до молочно-шоколадной щеки Тутмеса. Ощутила пробивающуюся щетину — волоски, сбритые утром и начинающие отрастать к вечеру.

— Это твое истинное лицо, Тутмес?

— Мое. Я много раз менял лица, но когда все плохое кончилось, восстановил свой истинный облик. Надеюсь, что проживу с ним до самой смерти.

— У тебя есть принципы, Тутмес?

— Есть. Я живу только принципами, только ради них, милая госпожа Лина.

— Тогда почему ты позволил сделать себя рабом, сервом? Ради денег? Куда ты засунул свои принципы? Глубоко в задницу?

— Я не раб, юная госпожа. Не раб.

— Ты — серв! Ты позволил, чтобы тебе вкатили в кровь гнусную присадку. Ты не можешь сопротивляться желаниям человека, на которого ты запрограммирован…

Тутмес поднял лицо, опущенное доселе к полу, блеснул глазами яростно, чересчур ярко для серва, приложил к полным губам коричневый палец.

— Не говорите таких слов, госпожа. Если хотите жить — не говорите. Будьте умнее. Выглядеть глупой не так сложно. Быть умнее чем кажешься — лишь вторая ступень из двух десятков возможных. Быть действительно умным — неплохо, проживешь на пару дней больше. Если чувство опережает разум — у вас в запасе неделя. Если действие опережает и чувство, и разум — будете жить долго, до самой своей смерти.

— Думаешь, у меня так мало шансов? — криво усмехнувшись, спросила Лина.

— У вас нет шансов, юная госпожа. Вы умрете. Завтра или через несколько суток. Вас привезли сюда для этого.

— Веселый прогноз… — девушка вдруг успокоилась, лицо ее разгладилось. — Увидим, странный раб Тутмес. Скоро увидим все своими глазами. А сейчас расскажи об этих забавных зверушках. Мне они нравятся…

* * *

Виктор сидел в кресле, откинув голову, полуприкрыв глаза. Голографическая проекция пражского оркестра располагалась в центре зала, творила волшебство. Виктор водил пальцем в воздухе, повторяя движения палочки бесподобного Микулаша. Он купался в волнах звука, он тонул и растворялся в них, он блаженствовал.

Комп на столе противно запищал, внося диссонанс в симфонию. Виктор нервно дернул щекой, схватил пластину-монитор.

— Ну что, что еще такое? — крикнул он. — Что стряслось?

На экране появилась Лина. Она стояла на кровати в своей комнате и простукивала стену под самым потолком — там, где шел ряд декоративных панелей, скрывающих вентиляционные ходы. Потом удовлетворенно кивнула головой, тряхнула кистью, из указательного пальца высунулась длинная никелированная отвертка. Девушка вставила ее в отверстие панели и начала отвинчивать шуруп.

— Шустрая девочка, — Виктор покачал головой. — Шустрее даже, чем я думал.

— Что делать, хозяин? — вежливо осведомился голос Тутмеса.

— Ничего. Не мешай ей. Хорошо, что она нашла себе хоть какое-то занятие. Пусть побалуется.

Виктор бросил комп на стол, откинулся на спину и снова взмахнул воображаемой палочкой.

День 2

Виктор шел по лаборатории энергичным шагом, заложив руки за спину, бормотал что-то под нос. Потом резко остановился и семенивший сзади Тутмес едва не налетел на него.

— Лина еще спит? — спросил Виктор.

— Да, хозяин.

— Во сколько легла?

— В два после полуночи, хозяин.

— И все это время ковырялась в стенах?

— Да, хозяин. Сняла все панели, потом повесила их обратно.

— Нашла что-нибудь?

— Две камеры из пяти.

— И что?

— Раздавила их ногой. Очень сильно ругалась при этом. Неприлично ругалась.

— Это нормально. Я бы тоже ругался.

— Похоже, она неплохой техник. В ее правую руку вживлен полный набор инструментов.

— Видел… Как раз в этом ничего необычного — не забывай, что она пилот. Надеюсь, оружия с собой не притащила?..

— Такое невозможно, хозяин. Сканер засек бы это еще на входе.

— Паутинку не нашла?

— Нет, хозяин, нет. Паутинка хорошо спрятана.

— Ладно, пусть спит. Пусть выспится — сегодня она нужна мне свежей. Показал ей наш зоопарк?

— Да, хозяин. Госпоже очень понравилось.

— Теперь покажи мне.

— Хозяин, вы знаете здесь все гораздо лучше меня… Может быть, не стоит тратить время на осмотр?..

— Это что, попытка невыполнения приказа? — Виктор удивленно поднял брови. — Когда меня заинтересует твое мнение, я дам знать.

— Да, конечно. Простите, хозяин, — Тутмес суетливо отвесил поясной поклон. — Пойдемте, хозяин.

— Начнем со зверюг первой категории допуска. Где они у нас?

— В третьем и восьмом блоках.

— В каком состоянии?

— О, они в полном порядке! — Тутмес расцвел в улыбке. — Настоящие красавцы, да! На них можно смотреть часами, глаз не оторвать! Пойдемте, хозяин.

* * *

— Пальцеглаз равнинный… — Виктор стоял, сложив руки на груди и любовался тварью, приникшей к стеклу с другой стороны. — Красавец, ничего не скажешь. Обошелся мне в тридцать восемь миллионов. Думаю, он того стоит.

Красавец был похож телом на помесь кенгуру и динозавра-теропода, в два метра ростом, с блестящей пятнистой шкурой, мощными нижними конечностями и маленькими верхними — трехпалыми, с жуткими крючковатыми когтями. Морда его напоминала крабью — фасеточные глаза на тонких стебельках, два ряда непрерывно движущихся жвал. Пальцеглаз жевал, из челюстей его свешивались кровавые ошметки.

Виктор подошел вплотную к террариуму, и хищник тут же среагировал — разинул пасть, бросился вперед и влепился в толстое стекло. Глухой удар отозвался вибрацией пола. Виктор инстинктивно отпрыгнул, оглянулся на Тутмеса, устыдившись собственного страха.

— Да, попадешь такому на зубок, и никакой инвазии не понадобится, — смущенно сказал он. — Сожрет, зверюга.

— Не волнуйтесь, хозяин. Это стекло даже граната не прошибет.

— Знаешь, зачем мне нужен пальцеглаз? — спросил Виктор.

— Для того же, что и остальные ксенобионты. Источник полезных генных утилит.

— А конкретнее?

— Извините, хозяин, откуда я могу это знать?

— Врешь. Ты много лет крутишься среди биотехников. Наверняка слышал о проекте “Форслайф”.

— Извините, хозяин. В первый раз слышу о таком. Что это?

— Это военные разработки, базирующиеся на ксенобиологии. Уже двадцать лет специалисты, собранные со всех Соединенных Штатов, корпят в подземном городе в штате Юта — разбирают на составные части хромосомы стансовских зверюг, вырезают из них нужные участки и имплантируют в хромосомы людей. Конечная цель банальна — создать солдат, прыгающих на два десятка метров, дышащих под водой, бегающих со скоростью сто километров в час. Любой ученый, попавший в этот чертов город, может забыть о большом мире — он будет иметь все, что пожелает, но выход за пределы города запрещен ему до самой смерти.

— Почему вы говорите об этом, хозяин? Почему выдаете столь великие секреты?

— Ты должен знать. С завтрашнего дня мы начнем свою собственную работу и скрывать что-либо от тебя больше нет смысла. Ребята из “Форслайфа” трудились годы, а теперь их результаты лежат в моем кармане. — В голосе Виктора прозвучало нескрываемое тщеславие. — Не буду говорить, сколько я за это заплатил. Такая информация дороже любых денег.

— Зачем они это делают, хозяин? — спросил Тутмес. — Какой смысл создавать идеальных солдат? С кем они будут воевать? С арабами? С русскими? Арабы слишком слабы, чтобы направлять против них сверхубийц, а в борьбе с русскими никакие мутанты не помогут.

— Это инерция человеческой тупости. Желание использовать любую технологию прежде всего для создания нового оружия, и только уже потом, если не пригодилось, разрешить ее мирное применение. Проблема в том, что наши военные засиделись. Их генные разработки уже давно должны быть доступны человечеству, а они и не думают делиться. И вряд ли в ближайшие тридцать лет поделятся с кем-то. Им и так хорошо в своем сверхкомфортном подполье. Это не устраивает меня, Тутмес. Боюсь, что через тридцать лет я буду уже полной развалиной. Есть у меня такое подозрение.

— Они действительно создали идеальных убийц?

— Создали. Разработана технология. И я получил ее в чистом виде. Если бы не получил, не стоило бы затевать все это. Ты знаешь, Тутмес, что я не профан в прикладной генетике. Но, чтобы осуществить то, что мне нужно, понадобилась бы многолетняя работа сотен специалистов. Теперь я смогу сделать это в короткие сроки. Потому что у меня есть методика. Я пущу ее в ход не для того, чтобы создать выродка-убийцу. Я направлю ее на благое дело. Ты знаешь какое.

— Знаю, хозяин.

— Я создам идеального человека. Переделаю человека, вылеплю из него то, чего не смогли вылепить ни господь бог, ни миллионы лет эволюции. Дам человеку то, о чем он мечтал. Этот человек положит начало новой популяции. Популяции людей, живущих сотни лет, не болеющих ничем, не склонных к порокам и ипохондрии, сильных, красивых и здоровых. Людей будущего, отличающихся от обычных людей настолько же, насколько человек разумный отличается от питекантропа.

— И этим человеком будет Лина? — спросил Тутмес, вежливо склонив голову.

— Этим человеком буду я, — сказал Виктор. — Я заслужил этого больше, чем кто-либо другой. А Лина… Она послужит материалом для отработки методики. Ее шансы выжить при этом не слишком велики. Ничего не поделаешь. Ничто не дается просто.

— А если она умрет, а вы все еще не достигнете цели?

— Тогда я слетаю на Землю и привезу другую девочку. Или мальчика. В моей памяти лежит список из сотни кандидатур — все они подходят по основным параметрам, все готовы пойти за мной хоть к черту на рога, лишь бы я заплатил. Хай-стэнды и мормоны, американцы и дети Европы. Я привезу сюда столько людей, сколько мне понадобится.

— Хозяин… — Тутмес поднял лицо, в глазах его застыли слезы. — Не убивайте девочку Лину. Она умрет, да. Нельзя так делать. Возьмите меня вместо нее. Возьмите. Мне даже не нужны деньги. Сделайте с моим телом все, что хотите. Но пусть девочка Лина живет.

— Твой геном напрочь испорчен, — надменно произнес Виктор. — Ты три раза менял лицо, в каждую из твоих хромосом вшит кластер иммунотолерантности — дешевый, марджевского производства. Когда ты был федаином и охотился на неверных, ты присадил туда же кластер скорости, не думая о том, что это навеки сделало тебя бесплодным, — такое вот побочное действие. У тебя не будет детей — на черта ты нужен после этого? И, самое главное, — ты серв, Тутмес. Твои гены грязны, как помойка — чего там только нет. К тому же мне нужен толковый помощник. А ты весьма толков, Тутмес.

— Девочка Лина, — снова сказал Тутмес. — Она такая юная, красивая, славная. Она ни в чем не виновата, хозяин. Она не должна умереть. Отпустите ее, хозяин, пожалуйста…

— Ты говоришь глупости, серв, — бросил Виктор. — Я начинаю сомневаться в твоих умственных способностях.

* * *

Лина ждала чего-то подобного. Ждала любой хорошо просчитанной подлости, поэтому всю ночь не смыкала глаз. И все же под утро провалилась в мертвый, бесчувственный сон.

— Спит, — констатировал Виктор, глядя в монитор. — На боку лежит, не очень удачно, лучше б на спине… Впрочем, пойдет. Начали.

Он щелкнул по клавише ввода, из потолка над Линой выпросталась тонкая сеть и намертво приклеила девушку к койке.

— Пошли, Тутмес.

— Она не вырвется, хозяин? — спросил серв. Лина корчилась на экране, рот ее безмолвно открывался — звук был предусмотрительно отключен.

— Нет. — Виктор осклабился. — Паутинка — весьма прочная штука. Пойдем, успокоим ее.

Два десятка шагов по коридору — комната Лины — кубатура, плотно заполненная визгом, воплями, проклятиями. Виктор пожалел, что не взял скотч, дабы заклеить девчонке рот.

— Замолчи, Лина, — сказал он, пытаясь сохранять спокойствие. — Мы не сделаем тебе ничего плохого. Заткнись, ради бога.

— Ничего плохого?! — взвизгнула Лина. — Скотина, урод! “Серва” мне сейчас вкатишь, да? Сволочь!

— Нет, нет, — Виктор покачал никелированным инъектором перед ее носом. Нельзя тебе “Серв”. Никаких психомодуляторов. Ничего генного. Только чуть-чуть успокоительного. Нервы нужно беречь, милая.

Он приставил инъектор к шее девушки и нажал кнопку. Лина дернулась и затихла.

— Срежь паутинку, Тутмес, — сказал Виктор. — И доставь Лину в третью лабораторию. Через час начнем работу.

* * *

Лина лежала на хирургическом столе — обнаженная, до пояса укрытая простыней. Лицо ее скрывалось под серой пластиковой маской, к вене шла прозрачная трубка от капельницы. Гармошка искусственной вентиляции легких ритмично совершала движения вверх-вниз, и грудь Лины двигалась в такт ей. Конечно, легче было воспользоваться безыгольным инъектором, но иногда лучше вот так, по старинке, внутривенно и с полным наркозом. Сейчас — особый случай. Нужно сделать все особенно тщательно.

— Хорошее тело, — сказал Виктор. — Завидую девочке от всей души белой завистью. Двадцать три года — и никакой дряни, чистые гены, гладкие клапаны сердца, здоровая печень, сбалансированная работа ферментов. К тому же она никогда не употребляла стимуляторов, не говоря уж о наркотиках. Это невероятная редкость.

— А вы их употребляли? — спросил Тутмес.

— А ты как думаешь?

— Думаю, да.

— Само собой… Все мы подсели на химию, разрушающую мозги. Человечество отравлено. Думаю, что современный вид человека уже не вылечится от этой болезни. Более того — вымрет от нее в ближайшее время, в течение сотни лет. Создание нового биологического вида — не прихоть, это уже необходимость, единственное лекарство, избавляющее от смерти если не вида, то хотя бы рода.

— Это нарушение естественного течения эволюции.

— За время существования жизни на Земле вымерли миллионы видов животных — сгинули в небытие, не оставив после себя ничего, кроме окаменелостей. Сейчас пришла наша очередь. Это очевидно для всякого, кто умеет работать мозгами, но никто не хочет осознавать серьезность факта — каждому понятно, что свою жизнь он дотянет в комфорте, а дальше — хоть потоп. Хомо сапиенс остановил свою эволюцию, когда усовершенствовал до предела медицину, позволив выжить и благоденствовать любому заведомо нежизнеспособному уродцу. Мы выкинули естественный отбор в мусорную корзину — легко, непринужденно, и каждый, кто пробует заикаться о последствиях, автоматически обвиняется во всех смертных грехах. Но генетический груз — не шутка. Он накапливается, если его не разгребать.

— Что значит “разгребать”, хозяин?

— Ты прекрасно знаешь, Тутмес.

— Убивать.

— Да, да. Убивать всех, кто не соответствует генетическим стандартам. Спартанцы выкидывали своих ублюдков в море безо всякой жалости, никто не заикался о правах и свободах — и ничего, жили хорошо, были красивыми и здоровыми. Мы плюнули на законы природы, и в ответ она плюнула в нас. Мутации возникают непрерывно, спонтанно, это элементарный биологический закон. В первой половине двадцать первого века с этим еще справлялись — даже добились успехов, когда было введено обязательное кариотипирование[2] всех беременных. Ты помнишь, к чему это привело.

— Помню, хозяин.

— Вначале пришлось принудительно прерывать каждую четвертую беременность. Потом — каждую третью. Бабы цивилизованной части планеты завопили и зарыдали, побежали по судам. Два года юридических войн… Цивилизованность победила. Кариотипирование было объявлено преступлением второй степени. Острословы-юристы порезвились в свое удовольствие, разжирели на миллиардах, вложенных в дело о генетическом контроле. Но, поверь мне, Тутмес, именно они поставили большой черный крест на человеке разумном как на биологическом виде. Там, где исчезает хотя бы малейший отбор, начинается деградация. Генетический груз уже добрался до критической массы. Сейчас две трети приличных людей — носители ублюдочных генов, причем доминантных. Процесс развивается, Тутмес. Всего три поколения спустя здоровый человек станет реликтом. Для того чтобы найти Лину и сотню ей подобных, я потратил два года.

— Почему вы не искали в Азии и в Африке, хозяин? Процент чистых генов там гораздо выше…

— А ты не знаешь почему? — рявкнул Виктор.

— Извините, хозяин! — Тутмес скукожился, посерел от страха, сложился в поклоне. — Простите, ради бога!

— Потому что чертовы ниггеры и азиаты вымрут позже приличных людей! Только не говори, что я расист!

— Нет-нет, что вы, такое мне и в голову прийти не может…

— Белая раса сделала больше всех для этой долбаной планеты, а вымрет первой из-за своего сибаритства и чистоплюйства. Это что, нормально, по-твоему?

— Нет, нет.

— Это ты — расист, — Виктор ткнул пальцем в согбенного Тутмеса. — Все вы, цветные, ждете, пока мы окочуримся, лелеете надежду поплясать на наших косточках, получить в наследство то, что мы создали сотнями лет труда. Только ничего у вас не выйдет. Знаешь почему? Потому что ниггеры и китаезы тоже вымрут, только, может быть, лет на пятьдесят попозже. Пружина заведена, процесс запущен. Понял, да?

— Понял…

— Ладно… — Виктор махнул рукой, остывая, как чайник, выпустивший пар. — Довольно болтать. Начнем работу. Сегодня я введу Лине присадку генотолерант-ности. Присадку высшего качества — в пару тысяч раз дороже того дерьма, что торчит в твоих хромосомах. Присадку, изготовленную на материале Амеадоры красной со Станса. Три дня уйдет на адаптацию. И это будет нашим первым, малейшим шажком. Надеюсь, он не закончится пшиком. Шагать нам еще ох как долго…

День 5

Лина сидела в кресле и глядела на Тутмеса. Тень уходящей боли замутняла ее взгляд, тянула вниз уголки губ. Лина гладила длинными пальцами кожу подлокотников, пытаясь убедиться в их реальности.

— Почему я здесь? — шепнула она тихо, едва слышно. — Я вернулась на Землю. Я гуляла по парку, летала в небе, плавала в океане. Пила вино с друзьями. Легкое белое вино… Выкинула из головы мысли о Викторе и его мертвом Слоне. Почему я снова здесь?

— Вы все время были здесь, госпожа, — сказал Тутмес. — Все три дня. Это был сон, юная госпожа. Сон, не более того.

— Сны не бывают такими… настоящими.

— Бывают. Искусственный сон. Он сродни наркотическим грезам, он ярче, чем сама жизнь.

— Значит, Вик все-таки вкатил мне какую-то присадку?

— Да, госпожа.

— Я убью его, — голос девушки стал громче, обрел яростный оттенок. — Убью!

— Вы когда-нибудь убивали, госпожа?

— Нет…

— Тогда не убьете и сейчас. Это страшный грех — убивать. Он оставляет огромные дыры в душе, их не залатать ничем.

— А ты убивал?

— Да, госпожа. — Лицо Тутмеса исказилось, постарело вдруг на десяток лет. — Не будем об этом…

— Что будет дальше?

— Дальше? — Тутмес покачал головой. — Никто не знает, что будет дальше. Многие думают, что знают свое будущее, но это лишь обман. Иллюзии людей — сильных и слабых.

— А ты какой — сильный или слабый?

— Я слаб, госпожа. Я ничтожен. И хозяин слаб, как бы высоко ни ставил себя. А вот вы, госпожа, можете стать сильной. Очень сильной. Если выживете.

— Ты говорил, что у меня нет шансов.

— Есть. Теперь, может быть, есть. Вы сильнее, чем мне показалось сначала.

— И что же мне делать?

— Ничего. Закройте глаза и слушайте шум леса. Рокот ветвей в вышине, песни лягушек, разговоры птиц, крики обезьян, шорох листвы под ногами… Песня леса скажет вам о многом.

— Здесь нет леса. Нет ничего, кроме уродливого камня.

— Закройте глаза, госпожа.

Веки Лины медленно опустились, голова откинулась на спинку кресла.

— Вы слышите, госпожа?

— Да… Откуда это, Тутмес?

— Это лес, госпожа. Лес, из которого мы вышли. Лес всегда в нас. Он живет там, внутри.

— Что мне делать, Тутмес?

— Слушайте лес, госпожа. Может быть, он спасет вас.

* * *

— Поговорил с ней, Тутмес? — спросил Виктор.

— Да. Она снова спит. Юная госпожа спит, и ей снится лес.

— Какое впечатление она производит?

— Хорошее. Очень хорошее. Вы нашли прекрасный материал, хозяин.

— Как ты думаешь, сегодня вечером удастся приступить ко второму этапу?

— Нет, хозяин, простите. Сегодня — нет. Пусть отдохнет до завтра.

— Лжешь, — Виктор помрачнел. — Ты пытаешься затянуть дело. Я ждал так долго, а теперь опять сплошные задержки…

— Это действительно хороший материал, хозяин. Лина — редкостно чистая особь. Если вы поспешите, то убьете ее. И тогда вам придется снова лететь на Землю, все затянется еще дольше…

— Ладно. Черт… — Виктор стукнул кулаком по колену. — Завтра, завтра. Пойдем, — он порывисто поднялся на ноги. — Покажи, кто живет в восьмом блоке. Мы так и не добрались до них.

* * *

Десять биообразцов, обитающих в контейнерах восьмого блока, ввели Виктора в состояние эйфории. Он причмокивал, щелкал пальцами и улыбался. Одиннадцатый образец вогнал его в состояние недоуменного ступора.

— Это что за дрянь? — спросил Виктор.

В небольшом герметичном аквариуме, скромно притулившемся в углу, в зеленоватой жидкой среде извивался бледный плоский глист, сантиметров тридцати длиной.

— Platella turionana, — тихо сказал Тутмес. — Ленточный червь. Уникальный экземпляр.

— Эта тварь со Станса?

— Да, хозяин.

— Откуда она взялась? Я не заказывал такого. Меня не интересуют плоские черви.

— Вы не заказывали его, хозяин. Червь был внутри пальцеглаза.

— Так-так, — произнес Виктор, медленно мрачнея лицом. — И что ты хочешь сказать? Что притащил сюда, на мой астероид, пальцеглаза, зараженного вонючими глистами? Кажется, я дал тебе достаточно денег, чтобы ты отобрал лучшие биообразцы. Лучшие. Самые лучшие!!! Я ведь так говорил, да?! Или у меня, старого маразматика, отшибло память?!

— Простите, хозяин… — Тутмес молниеносно согнулся в поклоне — низком, почти до пола. — Так получилось. Внутри пальцеглаза была эта штука…

— Только и слышу от тебя: “Простите, хозяин!” — завопил Виктор. — На каждом шагу! Ты вытворяешь черт знает что, а я должен все тебе прощать, да?

— Простите, простите великодушно…

Виктор схватил Тутмеса за плечи, дернул вверх, выпрямил, яростно уставился в полузажмуренные, дрожащие черные глаза. Потом с наслаждением въехал коленом в солнечное сплетение чертова африканца. Тутмес захрипел, сложился пополам. Виктор не дал ему упасть. Выпрямил снова, подтащил к стене, прислонил и отпустил тормоза. Его сухие, немолодые, но еще крепкие кулаки били в шоколадное лицо как в боксерскую грушу — раз за разом, с глухим стуком. После пятого или шестого удара Тутмес рухнул на пол и закрыл голову руками. Виктор добавил пару пинков по ребрам и неожиданно успокоился. Стоял, тяжело дышал, смотрел на разбитые костяшки своих пальцев. Давно ему не было так хорошо.

— Эй, ты, вставай.

Тутмес уперся ладонями в пол, медленно приподнялся, кровь текла из его носа двумя яркими ручейками.

— Давай, давай шевелись. Хватит притворяться.

— Простите, хозяин…

— Вставай, дрянь. Прощаю. Но учти — в следующий раз наказание будет более справедливым.

— Спасибо, хозяин. Спасибо…

Господи, ну и компания подобралась… Виктор с трудом удержался, чтоб не плюнуть под ноги. Гонористая девчонка с отвертками в пальцах и черный бесхребетный слизняк, бывший убийца, ныне биотехник. Какие люди окружали его там, на Земле… Настоящие люди.

Он бросил их, перечеркнул все, что было, — плохое и хорошее.

Неужели вся его жизнь прошла только для того, чтобы очутиться на обломке камня в двухстах миллионах километров от Земли?

Виктор глубоко вдохнул, тряхнул головой, губы его растянулись в тонкой усмешке.

Жизнь не прошла. Это только начало его жизни, его истории. Все начнется здесь. Уже началось.

— Ну давай, рассказывай, что за глиста плавает там в аквариуме, — сказал он. — Я понял — она была в кишках пальцеглаза. Как она очутилась в этой чертовой емкости?

Тутмес уже сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, размазывал красную юшку по лицу.

— Пальцеглаз отрыгнул ее, хозяин. Просто отрыгнул. Уже год назад. Я пришел утром — а она лежит на полу, рядом с ним. Я посмотрел в определителе стансов-ских животных. Это Platella turionana — паразит пальцеглазов и многих других хищных, уникальный экземпляр…

— Я уже усвоил, что это плателла. Почему ты не выкинул ее сразу к чертовой матери?

— Не догадался… Подумал, что она может пригодиться…

— Выкинь ее немедленно. Нечего ей тут делать. Понял?

— Да, хозяин.

Виктор подошел к аквариуму, наклонился над ним. Плоское, молочно-белое тело червя медленно колыхалось в густой жидкости. Головной конец червя с крючьями-челюстями намертво вцепился в патрубок, идущий от стенки инкубатора. На самом деле паразит, что-то вроде бычьего цепня.

Почему не вода, почему гель? Ах да, — червь не свободноживущий, кишечный паразит, положена специфическая среда для содержания. Не дешевая среда, само собой.

— Ты заказал среду и инкубатор, Тутмес? — спросил Виктор.

— Да, хозяин.

— Почему этот заказ прошел мимо меня?

— Так получилось. Было очень много дел, я не успел вас известить. Простите, хозяин…

Итак, что мы имеем? Тутмес заказал соответствующую среду, перенес червя в отдельный инкубатор, создал червю идеальные условия. Тутмес знает свое дело, что и говорить. По морде парень получил справедливо, но еще один, бесплатно доставшийся стансовский ксенобионт — не то, чем стоит разбрасываться.

— Знаешь что, — сказал Виктор Тутмесу, — оставь его пока здесь. Пусть поживет. Будет время — покопаемся в его хромосомах. Может, на самом деле пригодится…

День 6

Лина была готова. Пусть не убить — хотя бы изувечить его.

Едва Виктор вошел в лабораторию, она вскочила с кушетки. Кошачьи инстинкты кинули ее в бой, когти-отвертки выскочили из пальцев. Вонзить отвертку в глаз, почувствовать этот хруст, поймать кайф хоть на долю секунды…

Она не успела.

— Стой, — спокойно произнес Виктор, вытянув руку ладонью вперед.

Лина замерла как вкопанная.

— Сядь на место, — приказал Виктор.

Лина побрела обратно к кушетке, приволакивая непослушные ноги. Не верилось, что такое случилось именно с ней. Это могло произойти с какой-то другой девчонкой, второсортной старлеткой из третьесортного фильма. Сюжет: трое людей заперты в клетке — камне-астероиде, все роли расписаны бесталанным режиссером, ни шагу не ступишь в сторону от дебильного сценария, выхода нет. Выход появится в конце — минут за десять до хеппи-энда. Пришлепает некий стареющий Супермен. Прилетит, размахивая синим плащом. Вздрючит тех, кого следует вздрючить, спасет всех, кого должно спасти. Скажет последние слова, коряво простирая руку в направлении Альфы Скорпиона. Тетки в кинозале пустят слезу…

Супермена не будет. Не будет. Не будет. Может, и к лучшему. От Супермена ее точно стошнило бы.

Лина доплюхала до кушетки и медленно опустилась на нее.

— Что со мной? — спросила она. — Почему я слушаюсь тебя, Вик? Это и есть “зегуе”? Он уже там, у меня внутри?

— Нет. Я ведь говорил, что тебе нельзя вводить психомодуляторы. Мы использовали средство, временно снижающее способность к сопротивлению. Нейролептик.

— Временно? А что будет, когда его действие кончится? Не боишься, что я нападу на тебя?

— Не нападешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что к тому времени ты будешь знать все. Поймешь, что все, что сделано, — на благо тебе. И не только тебе. На благо людям.

— Я — кролик? Всего лишь подопытный кролик, да?

— Когда ты ходила в колледж и училась математике и физике, ты не думала, что ты подопытный кролик. Ты училась.

— Глупость, Вик. Придумай более умные аргументы.

— Именно так. Я не издеваюсь над тобой, даже не провожу над тобой опыты. Всего лишь учу тебя новому. Такому, чего ты никогда не знала. Такому, чего не умеет никто из людей. Бесценный набор умений, Лина.

— И чему же я научусь, Вик?

— Ты научишься жить две сотни лет, не старея. Научишься дышать атмосферой, бедной кислородом. Сможешь есть любую ядовитую пищу, усваивать ее и выводить токсины из организма безо всякого для себя вреда. Будешь бегать быстрее гепарда, плавать быстрее акулы. Сможешь лазить по стенам подобно насекомому.

— Сказки… — Лина покачала головой. — Чистейший бред, Вик. Пусть даже твои волшебные ксенобионты способны на такое, понадобится тысяча лет, чтобы научиться передавать их качества человеку.

— Все уже сделано. Есть методика. Она в моих руках.

— Ты настолько гениален, Вик? Позволь не поверить.

— Я тут ни при чем. Это разработки военных. В них вложены триллионы долларов. Двадцать лет я ждал, пока технологию доведут до совершенства. Они сделали это, Лина. Хорошая технология — простая технология. Раньше на подобную переделку человека уходили годы, к тому же с девяностопроцентной вероятностью смертельного исхода. Сейчас это занимает чуть больше месяца. И результат гарантирован, Лина. Ребята поработали на славу, ждать дольше нет резона.

— Ты украл эту технологию?

— Купил, — усмехнулся Виктор. — Я ее купил. Но не в магазине, разумеется.

— Стало быть, на Земле уже есть такие супер-пупер-совершенные переделанные люди?

— Есть.

— А теперь ты собираешься настрогать собственных красавчиков и начать войну с теми, земными?

— Война не заслуживает того, чтобы тратить на нее время, — надменно сказал Виктор. — Это они работают ради войны, — он показал пальцем в пол, — а я — только ради мира. Ради совершенства, ради здоровья людей. В новом мире война не будет иметь ни малейшего смысла.

— Новый мир? Что ты имеешь в виду?

— Другая планета. Другие люди. Чистые душой и здоровые телом. Ты будешь первой из новых, милая девочка. Можешь считать себя Евой.

— Подожди, подожди… — Лина прижала пальцы к вискам. — Ты что, хочешь сказать, что есть планеты, на которых можно жить? Ты сам говорил, что жизнь есть только на Стансе…

— Открыто более двух сотен планет. Как минимум три пригодны для создания биосферы. Одна из них — Мирта — очень похожа на Землю. Там много чистой, качественной воды. Мирта стерильна, благодатные споры жизни не осеменили ее, но стоит лишь засеять… Земля покажется загаженной помойкой по сравнению с новоявленным раем.

— Почему Мирту не пытаются колонизировать? Виктор засмеялся. Лина с удивлением обнаружила, что за полгода знакомства с Виктором впервые слышит его смех — сухой, похожий на кашель, без малейшего оттенка радости.

— Кому это нужно? — сказал Виктор, отсмеявшись и откашлявшись. — Эпоха романтики прошла давным-давно, большие космические корабли не запускает никто, кроме китайцев, хотя стоит это с каждым годом все дешевле. Скиперы прыгают куда угодно, но что они могут перевезти? Они слишком малы для колонизации. Люди в Штатах и Европе зажрались, Лина. Они благоденствуют, но при этом не забывают считать деньги. Колонизация никогда не окупит себя, даже на сотую долю процента. На такое, в принципе, способны русские и китайцы, но их это не интересует тоже.

— Почему? Почему бы им не колонизировать ту же Мирту?

— На Мирте хорошая азотная атмосфера, но мало кислорода. На Земле двадцать один процент кислорода, на Мирте лишь пять процентов. Обычные люди смогут жить там только в герметичных помещениях, передвигаться по планете только в скафандрах. Даже при самом быстром варианте создания биосферы насыщение воздуха достаточным количеством кислорода займет тысячу лет. Какую выгоду может принести такая колонизация? Возить с Мирты на Землю минеральные ископаемые нерентабельно, просто бессмысленно…

— Я поняла, — тихо произнесла Лина. — Ты создашь здесь, на астероиде, колонию из переделанных людей. Они смогут дышать в атмосфере, бедной кислородом. Потом перевезешь их на Мирту. И там мы, переделанные, начнем с нуля. Наше согласие тебя, само собой, не волнует…

— Человечество всегда стремилось к экспансии. Люди шли по суше и обживали новые территории. А когда суша кончалась, садились в лодки и корабли, чтобы открыть новые земли и жить там. Это естественный порядок вещей, Лина. Теперь процесс прерван. Человечество готово заселить новые планеты, но никто не шевельнет и пальцем, чтобы начать это. Я первый, кто зашевелился. Я всего лишь хочу восстановить естественный порядок, Лина.

— Почему ты делаешь это в такой извращенной форме? Почему не объявишь о своих намерениях открыто? Я уверена, у тебя найдутся тысячи добровольных последователей.

— Открытость убьет дело сразу же, — твердо сказал Виктор. — Не буду приводить аргументы в доказательство моей правоты. Скажу коротко: стоит лишь заикнуться о подобном, и меня не будет. Меня устранят через несколько часов, за какими бы надежными дверями я ни прятался. Человечество зашло в тупик. Его устраивает сладкое, комфортное самовырождение. Те, кто правит миром, сделают все, чтобы сохранить статус-кво. А я революционер. Революционеры всегда вынуждены начинать работу в условиях конспирации.

— Как ты сможешь организовать в тайне такое мероприятие, как переправку целой колонии на другую планету?

— Здесь нет ничего сложного, — заявил Виктор. — Когда придет время, решим и эту проблему. Это всего лишь технический вопрос. Не забивай голову лишним.

— Нет, на самом деле, как?

— Ого, ты уже заинтересовалась! — Виктор улыбнулся. — Это хорошо, девочка. Хорошо. С каждым днем в твоей жизни теперь будет все больше интересного. Такого, по сравнению с чем прежняя жизнь покажется всего лишь пресным, скучным суррогатом существования…

День 12

Лина задыхалась. Обескислороженный воздух, поступающий в бокс с тихим шипением, казался ей вязким и вонючим. Белые мошки хаотично метались в глазах, прозрачные стены стеклянного ящика становились матовыми и оплывали, пол качался как корабельная палуба в шторм, навевая тошноту. Садисты… Они убьют ее без малейшей жалости, с любопытством студентов-первокурсников, препарирующих лягушку… Лина попыталась поднять руку, дотянуться до датчиков, присосавшихся к груди. Бесполезно. Привязали ее надежно, и сил уже нет совсем…

Лина, судорожно хватая воздух сухими губами, попыталась произнести хоть слово проклятия. Не получилось и это.

— Хозяин, — тревожно произнес Тутмес, — пульс сто восемьдесят. Экстрасистолы идут уже через раз. На сегодня достаточно. Пожалуйста, хозяин! Ее сердце не выдержит…

— Заткнись, — холодно бросил Виктор. — Я же тебе сказал: сердце — ерунда. Сердце всегда запустим. Главное — эритроциты. Давай анализ активности мембран. Быстрее!

Тутмес застучал трясущимися пальцами по клавиатуре. Выглядел он отвратительно — серо-бурый африканец, покрытый крупными каплями пота.

Парень сильно переживает. Влюбился в девочку Лину? Да, само собой, и это естественно. Попробуй в такую не влюбиться. Может ли это помешать делу? Может, уже мешает, вон как руки дрожат. Чертов серв. Ну что тут поделаешь, что?

Вытравить бы атавизмы из людей. Убить все лишние эмоции. Увы, не получится. Эмоции, вероятно, трансформируются, станут несколько иными, трудно спрогнозировать, какими именно, дай бог, чтоб не еще более сопливыми, чем ныне. Физически сильные люди часто склонны к сентиментальности. Ладно, все это в будущем. Займемся настоящим.

— Сколько? — спросил Виктор.

— Сто восемьдесят, хозяин. Невероятно. Наверное, здесь ошибка. Она потеряла сознание, начались судороги. Мы убиваем ее…

— Отлично! — Виктор удовлетворенно щелкнул языком. — Девочка начинает адаптироваться. Сто восемьдесят, конечно, мало, нужно, как минимум, двести пятьдесят. Давай новый анализ! Делай анализ каждые тридцать секунд!

— Двести двадцать.

— Не ври, — усмехнулся Виктор, глянув на монитор, — почти двести тридцать.

— Но она же в коме! Что толку от этих цифр?

— Она не в коме. Она только потеряла сознание… слегка отрубилась. Может, и к лучшему. Она дышит, понял, дурень? Ты бы там давно уже окочурился, а она дышит.

— Но мозг… Что с ее мозгом?

— Скоро узнаем. Смотри, Тутмес, уже двести восемьдесят! Обалдеть! — Виктор стукнул кулаком по коленке.

Не просто цифры. Сто процентов — нормальное насыщение эритроцитов кислородом. Теперь уже — под триста процентов. Красные клетки Лины вобрали в себя в три раза больше живительного элемента, чем им было положено природой. Шанс. У девочки появился шанс. У ее тела. Тело, вероятно, выживет. Дай бог, чтоб не вышибло мозги… Впрочем, для первого эксперимента это вторично.

— Триста шестьдесят процентов, хозяин! Лина открыла глаза.

— Хозяин, пульс падает. Боже, боже…

— Лина, ты слышишь меня? — сказал Виктор, наклонившись к микрофону. — Как дела, малыш?

— Скотина, — слабый шепот, усиленный аппаратурой. — Какая же ты скотина, Вик.

— Так-то вот, — Виктор повернулся к Тутмесу. — Как видишь, мозги на месте. Девочка ругается. Зря ты потел, дружок.

— Тутмес, Тутмес, — хриплое клокотание в динамиках. — Забери меня отсюда. Скажи Вику… Здесь нечем дышать…

— Не ври, — сказал Виктор. — Тебе есть чем. Пять с половиной процентов кислорода. Как на Мирте. Ты научилась дышать таким воздухом. Я не сомневался, что научишься.

— Вик, пожалуйста… Выпусти…

— Не спеши, — сказал Виктор. Встал с кресла, сладко потянулся всем телом, с удовольствием подумал о том, что через два часа — концерт Большого Мадридского, с самим Хорхе Линаресом во главе. Сегодня Виктор заслужил право на незамутненное удовольствие. — Не спеши, Лина. Ты же не хочешь, чтобы земной воздух спалил твои нежные легкие? Все должно идти в соответствии с планом.

И, уже выходя из лаборатории, поймал обжигающий, ненавидящий взгляд Тутмеса.

День 15

— Как тебе эта зверюга? — спросил Виктор Дельгадо.

— Отвратная бестия, — сказала Лина. — Морда — страшнее не бывает. Чем она питается? Человеческими младенцами?

— Как ты знаешь, человечина на Стансе встречается крайне редко, — ответил Виктор. — Впрочем, для нас это не важно. Важно другое — то, как она двигается.

— И как же она двигается?

— Быстро двигается.

— Подумаешь, — Лина пожала плечами. — Мало ли кто быстро двигается…

— Зверюга называется пальцеглаз, — пояснил Виктор. — В ее мышцах, как и у нас, имеются белые и красные мышечные волокна — соответственно, медленные и быстрые. Особенность состоит в том, что у паль-цеглаза есть своеобразный переключатель режимов движения. В момент охоты резко мобилизуются все резервы красных волокон, и пальцеглаз способен мчаться со скоростью двести километров в час и прыгать на пятнадцать метров.

— Круто, — Лина покачала головой. — Это будет следующая присадка, которую ты мне вкатишь?

— Да. Она уже готова. Через час начнем.

— Вик, Вик, что ты делаешь? — отчаянный страх исказил голос Лины. — Хочешь меня угробить? Думаешь я не понимаю, да? Если человека заставить бежать с такой скоростью, он умрет через несколько минут. Разрывы мышц и трещины костей, и это еще мелочь. Перегрев организма, обескровленный мозг, отек легких…

— Ты разбираешься в медицине? — Виктор иронично хмыкнул.

— Мне инсталлировали средний медицинский курс, — Лина постучала пальцем по лбу. — Инсталлировали, как и всем пилотам.

— Обычный человек такого бега не выдержит, — согласился Виктор. — Но ты будешь не просто человеком, Лина. Будешь отчасти пальцеглазом. В каждой клетке твоего тела будет хромосома с вшитым кластером. И после переключения в ускоренный режим все это заработает. Ты сама удивишься, с какой легкостью побежишь со скоростью быстрее сотни.

— Откуда ты знаешь, что сработает?

— Все уже проверено, отлажено. Биотехники из Юты угробили не одну сотню людей, пока отладили технологию. Но это в прошлом. Тебе, милая, не грозит ничего. Ты получаешь товар высшего класса.

— Зачем ты притащил стансовских тварей сюда? Не проще было привезти с Земли все нужные присадки?

— Присадки высшего класса живут всего несколько часов и готовятся ех tempore, — наставительно произнес Виктор. — Все то, что законсервировано, заморожено в жидком азоте, — дешевая дрянь. Доставить сюда живого пальцеглаза стоило мне огромных денег, содержать его здесь — не менее дорого. Но, если ты, девочка, пробежишься через неделю со скоростью автомобиля, все расходы окупятся. Потому что вслед за тобой побежит еще сотня красивых, здоровых девочек и мальчиков. Побегу даже я, старая развалина. Мы должны обрести новую степень физического совершенства. И мы обретем ее.

— Я боюсь, Вик. Я умру, да?

— Это Тутмес тебя запугал? — Виктор внимательно посмотрел в глаза девушки. — Поганец Тутмес… Я уже жалею, что взял его. Но пока без него не обойтись, — Виктор хмуро покачал головой. — Ты пройдешь полный курс, Лина, и станешь моей полноценной помощницей. Я научу тебя хитрой науке биотехнике. И тогда Тутмес станет не нужен.

Отправишь его на Землю?

Да.

— Не ври. Ты убьешь его.

— Не убью.

— Враки, враки. Не убивай Тутмеса, Вик. Пожалуйста! Он хороший.

— Дерьмо он хитрозадое, вот оно что, — сказал Виктор Дельгадо. — Не уповай на него как на защитника, Лина. В этом мире есть только один твой настоящий защитник. И это — я.

Непосредственно перед употреблением (лат.).

День 32

— Восемьдесят километров! — крикнул Тутмес. — Восемьдесят пять! Девяносто!

— Хватит! — гаркнул Виктор в микрофон. — Тормози, Лина. Тормози аккуратно!

Лина сбавила темп слишком резко. Беговая дорожка не успела среагировать, замедлить ход — черная лента протащила девушку назад со скоростью несущегося автомобиля, выкинула в воздух, ударила спиной о приборный щиток. Лина перелетела через станину, взмахнула руками — неловко, как сломанный манекен, — врезалась в стену и рухнула на пол.

— Черт! — завопил Тутмес и галопом бросился к Лине.

Виктор медленно поднялся из кресла, не спеша пошел к Лине и Тутмесу. Что за бестолочь девчонка — третий забег, и каждый раз летает кувырком. Никак не поймет, что на скорости девяносто в час нельзя тормозить так резко. Снова будет отлеживаться целый день. Сутки, считай, потеряны. Нарочно, что ли, она это делает? Знает, маленькая поганка, что ничего ей за это не будет, что все ушибы за несколько часов исчезнут, порезы затянутся. Виктор рассчитал все правильно — сперва присадил ей кластер регенерации от Мельничника дивного — редкостно уродливой жабообразной стансовской твари, и только потом начал эксперименты с переключением скоростей.

Уже очухалась, открыла глаза. Тутмес усадил ее на полу, поддерживает нежно за плечи, шепчет что-то на ухо. Наверное, о том, какой негодяй хозяин Виктор, какой он злой и бесчеловечный. Все влюбленные — идиоты, а влюбленный серв — в особенности.

— Лина, как ты? — сухой, бесчувственный вопрос.

— Больно. Я сломала палец.

Показывает указательный палец. Палец действительно сломан — кость всмятку, без рентгена видно. Ну что за дрянь! Это уже не сутки, это дня три задержки.

Виктор сжал кулаки, закрыл глаза, глубоко вдохнул, давя в себе желание наброситься на обоих, избить их до полусмерти. Нет, так нельзя. Спокойнее, Виктор, спокойнее. Береги нервы.

Как хорошо было на Земле. Два раза в неделю — спарринг на ринге. Время от времени Виктор получал оглушительные оплеухи, крюки в дыхалку, пару раз даже доходило до сотрясения мозга, но обычно он подбирал правильных спарринг-партнеров — тех, кого мог избить без труда. И делал из них отбивную. Стресс это снимало отменно.

Виктор вспомнил свой последний бой — длинного тощего пуэрториканца, отправленного в нокаут на шестнадцатой минуте. Виктор сломал ему нос. Латинос валялся на ринге, обливался кровью, сучил ногами и не мог встать. А Виктор не спешил ему помочь…

Виктор открыл глаза, тряхнул головой. Ему стало намного легче.

— Займись ею, Тутмес, — сказал он. — Приведи ее в порядок. И учти — даю один день, не больше. Чтоб через сутки она была здорова. И никаких обезболивающих. Понял?

— Да, хозяин, конечно.

* * *

Тутмес глядел на дисплей и удрученно качал головой. Многооскольчатый винтовой перелом третьей фаланги. За день такое, конечно, не срастется. Трое суток как минимум. Плюс трещина на малоберцовой, две трещины в ребрах и ушиб правой почки. И значит, завтра он, Тутмес, будет просить хозяина не мучить девочку, подождать еще хоть денек, и неминуемо получит взбучку — можно не сомневаться, что хозяин поставит ему пару свежих синяков. Тутмес дотронулся до разбитой, незаживающей губы. Боксер проклятый… В честном кулачном бою Тутмес уложил бы Виктора за пару минут, но статус раба не давал ему возможности сопротивляться.

Что ж, Тутмес знал, на что шел, когда подписывал контракт. А вот девочка Лина влипла ни за что ни про что. И другие, те, что последуют за ней, тоже влипнут — как мухи, приклеившиеся к листьям хищного растения. Возможно, все это не впустую и проект Виктора Дельгадо когда-нибудь увенчается успехом. Возможно… У Тутмеса были веские основания сомневаться в этом.

Он подошел к Лине. Она сидела на кушетке, прижав больную руку к груди, нянчила ее как куклу.

— Ручка, ручка, не боли, — услышал он ее шепот. — Ручка, ручка, проходи. Ручка, ручка, не боли…

Тутмес тяжело вздохнул. Бедная, бедная девочка.

— Госпожа Лина, зачем вы это делаете? Зачем ломаете свои косточки? Нет смысла, госпожа. Это не принесет вам ничего, кроме вреда.

Она повернулась, и голова Тутмеса снова, как всегда, закружилась от ее пронзительно синего взгляда.

— Тутмес, Тутмес, я же говорила тебе, что я не специально. Что я, дура, мазохистка? Это очень больно, Тутмес. Но я ничего не могу поделать. Не умею с этим справляться.

— Вам нужно всего лишь постепенно сбавлять темп. И тогда дорожка успеет затормозить. Она не может снизить скорость от девяноста до десяти за пять секунд, как это делаете вы. Это не предусмотрено конструкцией, там слишком большая инерция…

— А я не могу плавно затормозить. Понимаешь? Это переключатель, и у него только две позиции — либо нормально, либо очень быстро. Я пытаюсь, но у меня не получается. Пальцеглаз внутри меня делает все по-своему. Плевать ему на меня. Если бы я бежала по открытому месту, а не по гадской дорожке, все было бы нормально. Я бы затормозила.

— Я попытаюсь объяснить хозяину.

— Не надо. Он опять отлупит тебя. Сама ему скажу.

— Он не хочет слушать. Он хочет как можно быстрее. Вы для него лишь расходный материал, госпожа.

— Все он поймет, — Лина бросила косой взгляд на видеокамеру, шпионски глядящую из-под потолка, записывающую каждое движение, каждое слово. — Не психуй, Тутмес, не ругай Вика. Мы договоримся с ним.

— С ним не договоришься. Он холодная, бесчувственная рептилия, он убьет вас, госпожа…

— Прекрати! — крикнула Лина. — Заткнись!

Глупый Тутмес нарывается на очередную порцию тумаков. Можно считать, что уже нарвался. Надо же, как все коряво устроено — оказывается, серв может ненавидеть хозяина, хотя и подчиняется ему беспрекословно.

Ее ситуация лучше. Намного лучше. Конечно, переломы костей не подарок, но это, как выясняется, лишь временная неприятность. Главное, что она становится сильнее с каждым днем, — Виктор не соврал, он хорошо знает свое дело. Интересно, он задумывается над тем, что будет дальше? Что может произойти, как только нейролептики, не дающие Лине поднять на него руку, перестанут действовать?

У Лины все впереди. Ей нужно лишь терпеть и ждать. Она едва выжила, но теперь ее шансы растут с каждым днем. А вот Тутмес ходит по грани. Он что, нарочно провоцирует Вика на жестокость или просто не может сдержать своих эмоций?

Тутмес очень чувствительный. Очень живой человек в отличие от Виктора, чья душа высушена до состояния мумификации.

— Ты хороший, Тутмес, — Лина протянула здоровую руку, дотронулась до пальцев серва. — Ты добрый. Не зли Вика, пожалуйста. Побереги себя. Ты думаешь, что настолько нужен Вику, что он не может убить тебя? Это не так. Будь осторожнее, Тутмес, пожалуйста. Ради меня.

— Ради вас, — эхом отозвался Тутмес. — Хорошо, юная госпожа. Буду осторожнее. Я делаю здесь все ради вас. Я живу только для вас. И умру тоже ради вас.

— Э, нет, — Лина покачала головой, — так не пойдет. Мы так не договаривались — умирать. Мы будем жить вечно.

— Хорошо, госпожа. Если вы так велите…

День 50

Виктор Дельгадо откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и помассировал веки. Боже, как хорошо! Он чувствовал себя на вершине блаженства.

Получилось, получилось.

В последнее время все шло наперекосяк, Виктор уже было решил, что придется начинать снова, с нуля. Что все пошло насмарку.

Конечно, он сам виноват. Не смог сдержаться. Когда прослушал разговор Тутмеса с Линой, взорвался и съехал с колеи. Отколошматил чертова серва в месиво, избил его до смерти. Почти до смерти. Пришлось срочно изготовить порцию регенерирующей присадки и вкатить ее Тутмесу, иначе бы тот откинул копыта через несколько часов. Два дня серв провалялся в коме, еще пять дней — в установке искусственного сна. Неделя вылетела коту под хвост. Зато теперь ходит как шелковый, пикнуть боится, взгляд полон смирения и готовности подчиняться.

Если слугу бьют, а он по-прежнему ведет себя плохо, значит, бьют его мало. На этот раз слуга получил адекватную порцию лекарства от строптивости.

Виктор не мог ждать, пока Тутмес придет в рабочее состояние. Нетерпение грызло душу Виктора, подхлестывало его огненным кнутом. Он начал работать в одиночку — изготовил новую присадку, самостоятельно ввел ее Лине, сам выходил девчонку. Это оказалось намного труднее, чем он предполагал. Период адаптации протекал ужасно — в первые дни Виктор был уверен, что Лина не выживет. Температура подскочила до сорока, кровь шла изо всех отверстий, сочилась даже через поры кожи, сердце останавливалось через каждые несколько часов, пришлось подключить дефибриллятор в автоматическом режиме. Почему так случилось? Виктор знал. Конечно, знал. Все из-за спешки. Он запихнул в гены девчонки слишком много присадок — четыре штуки меньше чем за сорок дней. При качественной работе на усвоение каждой присадки потребовалось бы не меньше двух месяцев… Ладно, ладно. Победителей не судят. А он победил и на этот раз. Ошибки для того и существуют, чтобы на них учиться. Пусть девочка пока отдохнет. Она получила все, что ей положено. Пусть тренируется есть всякую дрянь, тренирует печень и почки. Присадка детоксикации увеличивала способность выводить яды из организма. Она была изготовлена из хромосом Байкальника синичного — двухголовой стансовской образины, по виду напоминающей свинью-бородавочника, но с гребнем на спине — неожиданно красивым, раскрашенным во все цвета спектра. Обитал Байкальник синичный в местности, напичканной токсинами под завязку, — и ничего, лопал все подряд, щелкал цианиды как семечки, ничто его не брало. Полезная генная утилита, что и говорить. Особенно при освоении новых планет.

Виктор провел первую пробу только на пятнадцатый день после введения присадки. Дал Лине время оклематься. И предупреждать ее не стал — зачем зря волновать девчонку. Просто подсыпал ей в суп хлористого лития, посолил собственноручно. На вкус та же поваренная соль, но вот по токсичности… Не самый сильный, но проверенный яд. Смертельная доза для человека — восемь граммов. Виктор дал Лине шесть — с учетом массы тела вполне достаточно.

Все прошло гладко. Лина скушала супчик с аппетитом, бровью не повела. Виктор лично следил за этим через видеокамеру. После обеда девочка смотрела видео, немножко подремала. Проснулась, сходила в туалет…

Теперь перед Виктором лежала распечатка спектрального анализа мочи. Концентрация лития в ней превышала все мыслимые пределы. И это означало лишь одно — организм Лины вывел всю отраву за два часа.

Девочка готова. Полностью готова. Отличная работа.

Виктор заслужил праздничный ужин под музыку Брамса, под прелестную оркестровую серенаду, сочинение номер 16. Ужин в одиночестве, само собой. Лине теперь положена особая, правильно посоленная и приперченная диета. А Тутмес… Что ж, и он заслужил кое-что. Скоро он об этом узнает.

* * *

— Что-то меня подташнивает, — сказала Лина. — И изжога, как будто соленой рыбы переела. У тебя таблеточки не найдется какой-нибудь подходящей?

— Нет, что вы, госпожа! — Тутмес испуганно затряс головой. — Нельзя вам никаких таблеток! Нельзя! Можно только то, что разрешил хозяин!

— Как ты, Тутмес, милый? Как себя чувствуешь?

— Не называйте меня милым, госпожа! Я просто Тутмес. Глупый слуга Тутмес. Чувствую себя очень хорошо.

Лина закусила губу, грустно покачала головой. Надо же, как человека изуродовали. Левый глаз Тутмеса был закрыт черной повязкой, но Лина знала, что глаза там уже нет — вытек. Свернутая набок переносица, грубо заживший хирургический шов вдоль щеки. Половина зубов выбита, поэтому Тутмес забыл об улыбке и стеснительно прикрывает рот рукой при разговоре.

— Тутмес, милый, не расстраивайся. Ты вернешься на Землю и закажешь себе новое лицо — какое захочешь. Ты же знаешь, это так просто.

Враки, враки. Глаз не будет видеть уже никогда.

— Не зовите меня милым, госпожа, — умоляющим тоном сказал Тутмес, — а то хозяин снова рассердится и побьет меня. Вы же этого не хотите, да? Пожалуйста!

— Где Вик?

— Хозяин ужинает. Сейчас он кушает кролика в белом соусе и слушает красивую музыку. У хозяина хорошее настроение.

— Вот же дерьмо этот Вик! Он так и не сказал мне, что за гадость впихнул в меня в последний раз. Я чуть не умерла.

— Не ругайте хозяина, госпожа!

— Еще скажи, что он хороший.

— Хозяин хороший.

Тутмес стоял перед Линой — ссутулившийся, потный, трясущийся. Тоскливый, затравленный взгляд, ни капли былой самоуверенности. Раб с хлопковой плантации.

— Что-то не пойму я тебя, Тутмес, — сказала Лина. — Тебе что, нравится так унижаться?

— Нравится, госпожа.

— Но раньше, кажется, не нравилось? Раньше ты был похож на нормального человека.

— Мы меняемся, госпожа. Все мы меняемся.

— Теперь ты не слушаешь лес?

— У меня больше нет леса, госпожа. Нет. Я отдал его вам.

— Ты врешь, Тутмес. Чего-то не договариваешь. Мне кажется, что ты…

— Не надо, госпожа. Пожалуйста.

Тутмес приложил палец к губам. Показал Лине открытую ладонь левой руки.

“Пойдемте со мной и ничего не спрашивайте”, — было написано на ладони.

* * *

— Вот здесь, — сказал Тутмес. — Здесь правильное место. Здесь можно говорить. Здесь никогда не было ни камер, ни микрофонов, и хозяин об этом не знает.

Тутмес дышал тяжело, словно пробежал пару километров. Впрочем, Лина запыхалась не меньше — путь оказался неблизким, и почти весь он состоял из длинных вертикальных туннелей, внутри которых пришлось карабкаться по скобам, торчащим из стены.

— Что это за чердак? — спросила Лина, озираясь по ронам. Помещение представляло собой кубической формы грот, наполовину заваленный картонными коробами и пластиковой пленкой.

— Не важно, — Тутмес махнул рукой. — Совсем не важно, что это за комната. Просто комната, да.

— Зачем ты меня сюда привел?

— Вы должны убить хозяина, — выпалил Тутмес. — Убить хозяина как можно скорее!

— Убить? — Лина усмехнулась. — Ты же сам говорил, что нельзя убивать. Вспомни.

— Тогда было нельзя, было еще рано. Теперь можно. Нужно.

— Кому нужно? Тебе? Ты говоришь так, словно осуществляешь план, разработанный давно, еще до моего прилета сюда. Знаешь, на что это похоже? На приглашение вляпаться в очередную кучу навоза. Виктор играет мной как куклой, ты тоже решил поиграться?

— Хозяин — чудовище. Он убьет вас, Лина, убьет!

— Я уже слышала это от тебя сто раз. Вначале ты предрекал, что я не протяну и нескольких дней, потом у меня неожиданно появились шансы, теперь же, когда Вик собирается от меня отвязаться, вдруг назрела острая необходимость в его убиении. Ты непостоянен, Тутмес. Я хорошо к тебе отношусь, но не заставляй меня менять свое отношение.

— Почему вы думаете, что он оставит вас в покое?

— Он сказал, что ввел мне все присадки, какие положено. Что теперь я буду отдыхать. Даже тренировок у меня не будет…

— Он проводит тренировки. Постоянно проводит, а вы об этом не знаете…

* * *

— Вот ведь дрянь! — Виктор ударил кулаком по столу. — Никогда больше не свяжусь с сервами. Говорили же мне, что модулятор недоработан…

“Он травит вас ядами, госпожа, — бубнил голос Тутмеса из динамика. — Он ввел вам присадку детоксика-ции, это очень плохая штука, госпожа, очень вредная штука, а теперь подсыпает вам в еду хлорид лития — очень, очень ядовитый. Поэтому вы так плохо себя чувствуете, госпожа. А дальше пойдут в ход более тяжелые токсины. И он ничего вам об этом не сказал, потому что вы бы не согласились. Он затравит вас до смерти”.

Поганец Тутмес испортил вечер, опять не дал дослушать концерт. Запищал зуммер тревоги, оторвал Виктора от ужина. Что ж, информация стоила того, чтобы отвлечься, — нет худа без добра.

Тутмес разговаривал с Линой в каком-то помещении, лишенном прослушки. Не имело значения каком. Виктор вживил микрофон в тело Тутмеса, в правую надключичную ямку, и серв не подозревал об этом. Виктор мог слышать каждое слово серва.

Как всегда, не вовремя. Виктор рассчитывал еще на месяц спокойной жизни — не спешить, поработать над отработкой детоксикации, прогнать еще раз весь алгоритм, подготовить астероид для нового жильца… Ладно, ладно. Неприятные обстоятельства на то и существуют, чтобы портить жизнь, чтобы выпрыгивать подобно чертику из табакерки. Главное — быть готовым к их появлению.

Он готов.

Виктор подключился к приват-связи, набрал код. На экране появилось лицо — веснушчатое, свежее, молодое, лоб прикрыт косой рыжей челкой.

— Привет, Шон, — сказал Виктор. — Как делишки?

— Нормально, — сказал парень. — Что-то изменилось, Виктор? Ты же сказал: не раньше чем через месяц.

— Все изменилось. Через четыре дня.

— Но… У меня тут еще дела.

— Никаких но. Вспомни контракт. Хочешь, чтобы я его разорвал?

— Нет, нет, извини, Виктор. Во вторник прилечу.

— Координаты астероида не потерял?

— Шутишь? Что брать с собой?

— Зубную щетку и тапочки, — Виктор улыбнулся. — Здесь есть все, Шон. Все, что душа пожелает. Тебе понравится, Шон. Ты получишь большое удовольствие. Гарантирую.

* * *

— Вот значит как, — Лина задумчиво поскребла в Затылке. — То-то мне все время пить хочется, глотаю воду литрами и остановиться не могу. Ладно, я поговорю с Виком…

— Ни в коем случае! — крикнул Тутмес. — Тогда он все поймет, он сразу убьет нас!

— Хватит! — зло сказала Лина. — Не повторяйся, Тутмес. Ты прав, все изменилось, только изменилось не так, как ты думаешь. Я уже не против Виктора. Он, конечно, не самый лучший человек, характер у него дрянной, но мне нравятся его идеи. Я хочу жить на другой планете, осваивать ее с такими же, как я, здоровыми людьми, свободными от земной грязи. Я вижу во снах Мирту — оживающую, становящуюся чудесным садом. Это стало и моей мечтой, понимаешь?

— Нельзя делать это так, как делает он. Нельзя. Неужели вы этого не понимаете?

— У него нет другого выхода. Я думала над этим. Он действует правильно. Так сложилась ситуация, и по-другому поступить нельзя.

— Вы не будете свободными колонистами — станете его рабами. Жалкими рабами. Будете работать на него, а он будет бить вас и унижать.

— Бить? — Лина рассмеялась. — Не притворяйся дураком, Тутмес. Я стала сильной, никто не сможет ударить меня безнаказанно. И зачем ему бить нас? Чтобы мы лучше работали? Боже, что за глупости!

— Он унизил вас, госпожа. Он обманул вас, надругался над вашим телом, превратил вас в монстра.

— Я простила ему это, — заявила Лина. — Мне нравится быть монстром. Ты представить не можешь, насколько это здорово.

Тутмес зажмурил единственный глаз, закрыл лицо руками и застонал.

День 51

— Вик, я хочу с тобой поговорить, — сказала Лина, наклонившись к коммутатору.

— Отлично. Я тоже хочу. Жду тебя через десять минут в пятом блоке.

— Подожди. Нужно, чтобы Тутмес тоже присутствовал.

— Тутмес? Зачем?

— Так нужно. Мы должны поговорить все вместе. Поговорить честно. Потому что новую жизнь нельзя начинать со лжи.

— Вот как? — Виктор нахмурился. — Ладно, будь по-твоему. Через полчаса встречаемся втроем.* * *

Виктор сидел за столом — замерзшая полуулыбка на устах, холодное лицо ледяной статуи. Стол его, обычно педантично прибранный, был завален ворохом бумажных лент. Пара размонтированных приборов стояла в углу на большой тележке, напоминающей больничную каталку, в воздухе витал запах расплавленной пайки. Похоже, Лина и Тутмес застали Виктора в самый разгар работы.

— Садитесь, — Виктор кивнул. — С чем пожаловали?

Лина и Тутмес опустились в два низких кожаных кресла, стоявших вдоль стены, метрах в трех от стола. Тутмеса колотило не на шутку — ему не помешала бы основательная порция успокоительного. Лину же охватило удивительное спокойствие. Этой ночью ей снова снилась Мирта — планета, похожая на сказку. Лина сделала свой выбор — сомнения, мучившие ее в последние недели, развеялись, она чувствовала даже нечто вроде симпатии к Виктору.

— Виктор, — сказала она, — я знаю, что ты ввел мне в последний раз. Это присадка детоксикации. А еще знаю, что ты добавляешь мне в еду хлорид лития. Напрасно ты не сказал мне, Виктор. Я бы согласилась добровольно. Я понимаю, насколько это важно для колониста — умение сопротивляться токсинам.

— Значит, все ты знаешь? — Виктор покачал головой. — Славно, Лина. Теперь я избавлен от нудных объяснений. И откуда же ты узнала сей страшный секрет, милая? Птички напели?

Изувеченная физиономия Тутмеса задергалась в тике. Достаточно было взгляда на серва, чтобы понять, кто виноват. Виноват во всем. Во всем и всегда.

— Тутмес сказал, — бесхитростно произнесла Лина. — Он сказал мне это, Вик, и ты не накажешь его за это.

— Почему ты думаешь, что не накажу?

— Потому что с сегодняшнего дня все будет по-другому. Ты больше не будешь наказывать его. А я не буду сопротивляться тому, что ты делаешь. Мы станем союзниками — все трое. Не будем лгать. Не будем тихо ненавидеть друг друга.

— Ты думаешь, такое возможно?

— Да, Вик. — Лина мечтательно улыбнулась. — Я понимаю причину твоих страхов. Ты боишься, что дело, которое ты затеял, может быть погублено людьми, нелояльными к тебе. Ты не веришь людям. Поэтому ты держал меня в неведении, пичкал своими нейролептиками — чтобы я, не дай бог, на тебя не набросилась. Поэтому заковал Тутмеса в наручники и избивал его по поводу и без повода. Но на страхе нельзя построить общество сильных людей, Виктор. Представь, что будет, когда таких, как я, будет здесь сотня, несколько сотен? Ты окажешься беспомощным перед нами. Как ты намереваешься справиться с этим? Ты думал, как с этим вообще можно справиться?

— И как же? — полюбопытствовал Виктор. — У тебя есть рецепт, девочка?

— Нужно любить людей, Вик. Просто любить их. И они ответят тебе доверием.

— Я что-то слышал о такой теории, — произнес Виктор. — Теоретически такое возможно. Только знаешь ли, милая наивная Лина, я прагматик. Я черт знает сколько лет управлял огромной фирмой, в которой работали сотни людей, а еще изо дня в день боролся с конкурентами, готовыми разорить меня и моих людей, оставить без работы. И, само собой, разбирался с чинушами, которым нет дела вообще ни до чего, кроме собственного кармана, и с ворюгами-политиками, и со жлобами-полицейскими. Мы делали то, что другим и не снилось, двигали чертово человечество, толкали его по лестнице вверх, хотя человечеству было на это наплевать. Моя фирма процветала, она была лучшей. Лучшей! Не думай, что это стало результатом моего благодушия и честности. Вовсе нет. Хорошему результату всегда предшествуют жестокость, искажение информации и подавление воли людей. Это методы, Лина. Это естественный отбор, в ходе которого выживают сильнейшие, все же остальные отправляются если не в могилу, то на свалку. Все остальное — сопли, не более того. Амурчики на потолке и цветочки в вазах.

— Значит, я тебя не убедила?

— Нет, Лина.

— И все останется по-старому? И ты накажешь Тутмеса?

— Ну что ты, милая, — Виктор картинно воздел руки к потолку. — Как можно наказывать такого замечательного человека? Такого верного слугу, хорошего помощника? Как можно бить его по морде, вышибать ему зубы, хлестать его кабелем и ломать ему пальцы? Такого больше не будет, Лина…

Тутмес скукожился, забился в угол кресла. Пот тек его лицу ручьями.

— Я думаю, наш Тутмес заслужил свободу, — Виктор говорил громко и четко, вколачивал каждое слово гвоздь в стену. — Заслужил за все. За то, что ненавидел меня, хозяина. За то, что саботировал все, что я поручал. За то, что вчера просил тебя убить меня — переваливал эту ношу на тебя, Лина, поскольку сам слишком слаб для такого.

Тутмес свалился с кресла, шлепнулся на колени, сложил ладони перед собой в молитвенном жесте. Его трясло с головы до ног.

— Простите меня, простите, хозяин! Я не хотел, не хотел. Не знаю, что на меня нашло…

— Я решил, что Тутмес больше не годится мне в помощники, — объявил Виктор. — Слышишь, серв? Ты мне больше не нужен. Убирайся с астероида. Ты ведь давно об этом мечтаешь?

— Но как же я могу это сделать, хозяин? Ведь здесь не Земля, я не могу просто уйти…

— Это очень просто — уйти, — сказал Виктор. — Смотри, Лина, как это делается.

Виктор извлек из вороха бумаг пистолет с длинным стволом и выстрелил.

Голова Тутмеса взорвалась как арбуз — красные ошметки брызнули во все стороны. Мертвое тело глухо шлепнулось на пол.

Лина закрыла лицо руками и заплакала.

— Вот так уходят те, кто ведет себя по-свински, — сказал Виктор. — И это тоже метод, девочка. Очень действенный метод.

— Скотина! — крикнула Лина. — Ненавижу тебя!

— Спокойнее, спокойнее, детка. Из-за кого ты переживаешь? Из-за сбрендившего черномазого калеки? Цена таким обезьянам — полдоллара за стадо. Ему еще повезло, легко отделался, и лишь потому, что ты замолвила за него словечко. Подумаешь — выстрел в башку. Если б не ты, я медленно раздавил бы его в прессе — очень забавный вид смерти,

— Садист! Как ты хочешь управлять колонией? Так же? Убивать всех, кто тебе не угоден? Упиваться своей неограниченной властью? Ты сумасшедший, Виктор!

— Какая колония? — Виктор недоуменно поднял брови. — О чем ты говоришь, дорогая? Я тебя не понимаю.

— Мирта! Мирта! Наша планета. Наш мир, в котором мы создадим новую жизнь…

Лина осеклась. Запоздалое понимание исказило ее лицо.

— Мирта? — переспросил Виктор. — Это что такое? Сорт лавандового мыла?

— Подожди, — Лина выставила перед собой руку, защищаясь. — Только не вздумай сказать…

— Вздумаю. Да-да, детка, именно так. Ты хотела знать, как контролировать толпу суперменов, запертых внутри астероида? Никак. Не будет никакой толпы. Совершенный человек — штучный товар, и тиражировать его нельзя. Все то, о чем я тебе говорил, — беспросветная чушь. Поверить в это могла только такая глупая приличная девочка, как ты. Тебя романтично воспитали, Лина. Ты, случайно, не ходила в воскресную школу? Невозможно наплодить на астероиде популяцию сверхлюдей и избежать при этом грандиозных склок, приводящих к банальным смертоубийствам. Еще более невероятно построить большой корабль и отправить его в дальний космос втайне от человечества. И, наконец, даже если бы такое удалось, если бы мы колонизировали какую-либо планету, нас не оставили бы в покое ни на день, ни даже на минуту. Люди истосковались по войнам за десятилетия противоестественного мира. Земля напоминает кучу сухого хвороста — только дай внешнего врага, только поднеси спичку, и все вспыхнет разом. Именно это и является причиной противодействия колонизации. Лидеры всех блоков давно заключили тайный договор о моратории на колонизацию на тридцать лет. Ты хочешь поспорить с сильными мира сего? Я — нет. Я не настолько безумен.

— И зачем же было все это? — спросила Лина. — Зачем ты мучил меня? Ради чего убил бедного Тутмеса?

— Технология, Лина. Я купил ее для того, чтобы применить на себе. Но любая технология требует отработки. Согласись, я не мог рисковать. Разумнее было ввести тебе все присадки в состоянии сна, не приводя в сознание — тогда бы ты не брыкалась и не мешала экспериментам. Но я не мог пойти на такое — нужно было посмотреть на живую реакцию. Переделку следующего подопытного я совершу полностью в автоматическом режиме. Он не проснется, пока не получит и не усвоит комплект новых утилит. И такой подопытный будет не один — алгоритм должен быть отработан идеально. Когда же все будет работать безукоризненно, я лягу камеру сам. Отдам себя автоматам. Они зарядят меня полную катушку. Я проснусь уже новым человеком.

— Зачем тебе это нужно, Вик? Зачем?

— Почему ты полетела со мной? — ответил вопросом на вопрос Виктор. — Ты, красивая и умная девушка из богатой хай-стэндовской семьи? Почему бросила все и потащилась на астероид? Чего тебе не хватало на Земле?

— Мне было скучно там. Я думала найти здесь что-то интересное…

— Мне тоже скучно. Я уже получил в этом мире все, что можно. Я прошел свой жизненный пик и знаю, что дальше буду только медленно угасать. Легальная жизнь успешного приличного человека противна — жены, дети, налоги, каждый чих на виду. Ты не знаешь, что это за дрянь, потому что молода и свободна. Я тоже хочу стать свободным и молодым. Есть только одна возможность для этого — умереть и родиться заново. Я уже умер, осталось родиться. Я возрожусь как Феникс из пепла. Впереди у меня столетия здоровой, высококачественной жизни.

— Ты будешь столетия торчать на этом гнусном астероиде?

— Шутишь? — Виктор широко улыбнулся. — Я вернусь на Землю, детка. Слегка подправлю лицо, чтобы никто не узнал во мне скандально известного Виктора Дельгадо. Буду путешествовать по всему миру — в одиночестве лазить по скалам, бродить в джунглях, добывать пищу голыми руками и жарить мясо на костре. Когда мне это надоест, вернусь к людям, буду сорить деньгами в самых дорогих казино и спать с самыми красивыми женщинами. И никакая крыса не заглянет мне через плечо, не потребует финансового отчета. Я буду по-настоящему свободен. Я заслужил это.

— Что ж, грандиозные планы. Только где ты возьмешь денег на такую жизнь? Ты накопил средств на столетия вперед?

— У меня есть деньги. И заработаю еще — много, намного больше, чем уже заработал. Я лично знаю не меньше двух десятков людей, каждый из которых без проблем отвалит мне по полмиллиарда за то, чтобы избавиться от всех болячек и прожить еще один жизненный срок. Естественно, я сделаю это нелегально. Не хочу светиться, Лина.

— Ясно. — Лина подобрала ноги, чуть наклонилась вперед. — С тобой все ясно, Виктор. А что будет со мной?

— Ты умрешь, девочка. Умрешь.

Ледяная игла пронзила сердце Лины. Она сжала зубы, сделала глубокий вдох. Только не сорваться в панику. Держать себя в руках. Она может успеть. У нее еще есть шанс.

— Все мы умрем, — сказала она хрипло, — кто-то раньше, кто-то позже. Не хочешь прихватить меня на Землю, Вик? Из нас получится славная парочка. Я буду бродить по джунглям вместе с тобой. А когда надоем, уйду беспрекословно. Не буду мешать тебе любить красивых женщин.

— Ты уже надоела мне, — Виктор криво усмехнулся. — Ты моя головная боль. Я ни на секунду не чувствую себя в безопасности. Ты ведь и сейчас готовишься наброситься на меня, да?

— Нет, нет. Что ты, Вик?

Да, да. Конечно, да. Лина напрягала и расслабляла мышцы ног, стараясь, чтобы движения ее не были заметны. Ей нужно разогреться, чтобы разбудить пальцеглаза. Всего один большой прыжок. Всего один. И одна пуля. Пуля была ей гарантирована. Может быть, не одна. Но если он не попадет ей в голову, она должна успеть.

— Ты отработала свое, — Вик поднял пистолет, направил его на Лину. — И совершила много глупостей. Опоздала, девочка. Ты могла бы убить меня уже давно:как только начала действовать утилита детоксикации, нейролептик в твоей крови разрушился, и ничто тебя больше не сдерживало. Ты об этом не догадалась — даже тогда, когда чертов серв предложил тебе пришить меня.

— Я знала об этом, — сказала Лина. — Просто не хотела тебя убивать. Не хотела, понимаешь? Это же так просто.

— А сейчас хочешь?

— И сейчас не хочу.

— Врешь. Жаль, что ты не видишь себя со стороны. Ты как пантера перед прыжком — красивая тварь, ничего не скажешь.

— Господи, какая же ты дрянь, — сказала Лина, уже не скрывая отвращения. — Будь ты проклят во веки вечные. Давай стреляй. Давай, чего ждешь?

— Так не интересно, — Виктор опустил пистолет. — Хочешь честную дуэль? Я считаю до трех: ты прыгаешь, я стреляю. Кто быстрее?

— Что ж тут честного? Пистолет против голых рук.

— Ты сама по себе оружие, девочка. Не забывай об этом. Можешь свернуть мне шею как цыпленку.

— Иди к черту, — Лина плюнула под ноги. — Играешь со мной до последнего. Противно все это. Стреляй так, не буду я прыгать.

— Как хочешь, — Виктор поднялся на ноги, снова поднял пистолет, демонстративно щелкнул затвором. — Считаю. Раз, два…

Лина сорвалась с места и понеслась вперед.

Время застыло, растянулось в бесконечные секунды — как в киношном “сло-мо”[3]. Она преодолела пространство до стола в два прыжка, уже вытянула руки… Пистолет выстрелил с оглушительным грохотом — раз, второй, третий. Лина не почувствовала пуль, что прошили ее тело. Она увидела, как Виктор скользит в сторону, уходя с линии атаки. Ударилась о стол, перелетела через него и рухнула на пол.

Виктор наклонился над ней.

— Ты так и не научилась тормозить, девочка, — сказал он.

Лина попыталась ответить, но ледяные губы не слушались. Волна запоздалой боли прокатилась по всему телу. Свет померк. Лина в последний раз дернула ногами и затихла.

— Конец первого этапа, — Виктор Дельгадо улыбнулся. — Можно пить шампанское.

* * *

Виктор смахнул аппаратуру с каталки на пол, поднял Лину, положил ее на каталку, отодрал застежки-липучки, стянул с девушки куртку. Три дырки, черт! Одна в плече, две в грудной клетке справа. Проникающее ранение, гемоторакс, само собой. Слава богу, в сердце не попал. Он все еще неплохой стрелок. Пока жива, но, если не принять мер, умрет минут через десять, никакая регенерация не поможет.

Быстрее, быстрее! Виктор мчался по коридору, толкая перед собой каталку. Все, кажется, предусмотрел, и вот на тебе — девчонка изувечена больше, чем того бы хотелось. А она еще нужна — всего лишь на два дня, дальше, понятно, в распыл ее, в дезинтегратор, но два дня очень важны. Все это дешевый выпендреж — пистолет, разговорчики. Можно было обойтись обычной инъекцией. Но ведь скучно — просто так. А какой шикарный спектакль получился, какие страсти, какой адреналинчик, разве забудешь такое? Он ворвался в операционную, схватил Лину, грубо, церемонясь, кинул на стол ее бесчувственное тело, зажег лампы, сдернул с девушки остатки одежды. Хороша девочка. Была хороша… Ладно, найдет он себе еще сотни самок, самочек — любых, каких пожелает. Так, так. Первым делом, конечно, интубация, трубка в трахею, чтоб не задохнулась. Отлично! Герметично заклеим дыры свистящего пробитого легкого. Готово. Пули достанем потом, если понадобится… понадобится вряд ли, дезинтегратору все равно что перерабатывать. Инъекции кардиостимуляторов, релаксантов, бронхолитиков, гепарина и всего остального, что положено. Сделано. Теперь, само собой, — большую, удвоенную дозу нейролептика. Пусть девочка поспит как следует — не дай бог, такой монстрице очухаться — все на Слоне разнесет…

Виктор обвел глазами мониторы. Жизненные функции Лины улучшались на глазах. До нормы, понятно, еще далеко, но уже ясно, что жить будет. Вот они, стансовские гены-генчики. Чудо в каждой клетке организма, сокровище, которому нет цены.

— Я тоже буду таким, — вслух сказал Виктор Дельгаадо. — Я буду еще лучше, чем она!

Эйфория захлестнула его сердце горячей волной. Давно он не испытывал столь истинной, столь чистой, столь заслуженной радости.

Он подошел к клавиатуре и ввел программу. Массивные захваты из зеленого пластика нависли над операционным столом, опустились вниз и прижали девушку к столу, повторив очертания ее тела.

Вот так. Только так. Даже если девочка придет в сознание, если утилита детоксикации разрушит нейролептик в крови раньше запланированного срока, никуда она не уйдет. Полежит здесь, подождет его, Виктора, потому что для того, чтобы сдвинуть эти фиксаторы, нужно усилие в несколько тонн.

А он, Виктор, пойдет. Потому что ему пора обедать. Он пообедает, послушает хорошую музыку, выпьет шампанского, отпразднует очередную победу в компании лучшего из друзей — самого себя. Потом отдохнет, поспит пару часиков. И лишь потом вернется к прерванным делам.

Теперь он может позволить себе не нервничать и не спешить. Потому что никто не стоит с ножом у него за спиной. Ему наконец-то спокойно и уютно.

Виктор потянулся, зевнул и отправился на кухню — давать автомату заказ.

* * *

Форель, запеченная с французским сыром, — длинные розовые полоски в обрамлении шпината, сельдерея и кусочков лимона, на краешке блюда — аккуратная горка дижонской горчицы. Салат Nicoise — печеные сладкие перцы, зеленый салат, яйца, скумбрия со специями, оливковое масло. Бутылка брюта Gosset Grand Reserve в ведерке со льдом. Неплохой обед… Пражский симфонический в полном составе застыл на сцене — замороженная голограмма, ждущая призыва к действию. Виктор не спеша достал бутылку, обтер ее салфеткой, негромко хлопнул пробкой. Налил шампанское в фужер, пригубил. Прекрасно, прекрасно, маэстро Микулаш! Ваше здоровье, маэстро! Виктор сел на стул, расправил на коленях салфетку. Взял в правую руку нож, в левую вилку. И взмахнул ножом, как дирижерской палочкой.

Тихо вздохнули скрипки. Проснулся альт, повел свою нежную линию. Басы вздрогнули и эхом отразились от стен. Виктор отрезал кусочек форели, отправил в рот и pажмурился от удовольствия.

Большой триумф у него еще впереди. Но и малый, негромкий триумф, осознание качественно выполненной работы, стоит многого.

Виктор вдруг подумал о том, что не помнит, когда ему было так радостно, так хорошо, как сейчас. Может быть, потому, что всегда его окружали люди, с которыми приходилось говорить, общаться, врать и выслушивать их вранье, которые зависели от него и от которых — что уж там скрывать — зависел он, Виктор. Он мучился, ощущая чужие, враждебные ауры, никогда не мог по-настоящему расслабиться, предаться отдыху и спокойствию.

Теперь он был один. По-настоящему один — впервые за многие годы.

Странная горечь… Дурное, тухлое послевкусие на корне языка. Черт, что такое? Испорченная рыба? Этого просто не может быть, не может, кухонный агрегат на такое не способен. Агрегат Виктора стоит дороже, чем два итальянских ресторана, вместе взятых.

Виктор открыл глаза и подавился. На тарелке вместо форели корчились белые плоские черви, каждый длиной в ладонь.

Виктор вскочил на ноги, с грохотом уронив стул. Проморгался. Черви исчезли, снова появилась обычная рыба.

Виктор зло швырнул на стол вилку и нож, глянул на валяющийся стул, схватил его за ножки и со звоном снес со стола всю посуду. Бешено сдернул скатерть, попытался разорвать ее единым движением, не получилось. Прочная ткань, крепкий лен.

Есть ему больше не хотелось.

Дьявол! Испортили весь обед! Они у него еще попляшут!

Кто “они”? Какая разница? Если наличествует вина, найдется и виноватый.

Он снова резко осознал свое одиночество — на этот раз без удовольствия, с неприятным перебоем в сердце. Чертов ниггер мертв, лежит с развороченной головой, Виктор и девчонка в коме — вся компания на астероиде. Некому даже треснуть по загривку, чтоб успокоиться.

Оркестр вошел в фортиссимо — слишком громкое, режущее уши, бьющее по натянутым как струны нервам. Виктор цапнул пульт, нажал кнопку, сцена опустела. Виктор вздохнул с облегчением.

Спокойно, спокойно. Глисты в тарелке — вульгарная галлюцинация. Сам виноват. Довел себя работой до нервного истощения, удивительно еще, что не чудятся фиолетовые черти и красные слоны.

Виктор побрел к бассейну, на ходу сдирая одежду. Охладиться немножко, поплавать всласть. Взбодрить затекшие мышцы. Это всегда помогало.

Он прыгнул, оттолкнувшись от борта, торпедой вошел в прозрачную воду. Работая ногами, двинулся вниз, ко дну. И едва не захлебнулся от отвращения.

Все дно бассейна было усеяно извивающимися длинными тельцами бледных глистов.

Виктор вылетел из бассейна как ошпаренный, помчался прочь — голый, мокрый. Споткнулся, упал, проехал по полу животом, ободрал локти, поднялся снова… Добежал до двери и остановился, сжимая кулаки. Он чувствовал себя униженным; единственное, что смягчало кипящую злость, — то, что никто не видел его позора.

— Отлично! — сказал голос у правого уха. — Здорово, правда? Молодец, старикан. Умеешь, если захочешь.

Виктор обернулся, автоматически занял боксерскую стойку. Пусто. Никого.

Вот оно, приплыли. Глюки во всей своей красе. Похоже, без лекарств не обойтись.

— Чего таращишься? — снова прозвучал голос, на этот раз с оттенком ехидной иронии. — Хочешь увидеть меня?

— Я уже насмотрелся на тебя, серв, — холодно сказал Виктор. — Насмотрелся досыта. Пару часов назад я продырявил тебе башку, и не пытайся убедить меня, что ты не мертв. Что за фокусы? Ты оставил свой виртуальный образ в центральном сервере? Устаревшая, кретинская шутка.

Голос несомненно принадлежал Тутмесу. Вычистить образ из сервера — плевое дело. Дай бог, чтобы строптивый поганец не оставил ему более неприятных сюрпризов. Он мог.

— Я не Тутмес.

— Кто же ты? Почему говоришь его голосом?

— Потому что у меня нет своего. Кроме того, за последний год я привык к голосу Тутмеса.

— Кто ты?

— Ты меня видел. Здесь, на астероиде.

— Здесь нет никого живого, кроме меня и Лины.

— Есть. Ты забыл о том, что на Слоне обитает тридцать девять биообразцов.

— Тридцать восемь.

— Тридцать девять, — настойчиво повторил голос.

— Ах да… — Виктор махнул рукой. — Еще эта дрянь, как там ее… Плателла. Глиста в аквариуме. Ты хочешь сказать, что это она говорит со мной?

— Не она, а он. Я гермафродит, так что правильнее было бы называть меня “оно”. Но я привык, что меня зовут “Хозяин”, в мужском роде.

— Это я — хозяин!

— Был. Теперь ты принадлежишь мне. Будешь моим рабом.

— Чушь…

Виктор опустил руки, пошел к одежде, брошенной у бассейна. Надо же, чего придурок-серв напридумывал… Фантазия у него работала неплохо, изобретательно, ничего не скажешь… Но быть рабом глисты — это чересчур. Бредово, неэстетично.

Натянул штаны, прыгая на одной ноге, накинул рубашку, сразу же прилипшую к мокрой коже. Не надевая носков, сунул ноги в туфли. Быстрее уйти отсюда, из зала. Поганец Тутмес изгадил лучшее место на астероиде. Принять успокоительное. Поспать часиков десять в установке искусственного сна — сам Виктор сейчас вряд ли заснет. И все придет в норму. Да, вот что еще — запустить тестирование всех компьютеров. Пусть найдут то, что оставил после себя мятежный серв, вычистят все до последнего бита.

— Спать будешь потом, — флегматично сообщил голос. — У нас с тобой неотложные дела.

— Пошел вон, фантом.

— Иди в восьмой блок, раб. Хочу, чтобы ты меня навестил. Прямо сейчас.

— Пошел вон.

— Я же сказал — иди в восьмой блок! — голос стал резче, расстался с мягкими интонациями Тутмеса. — Бегом! Мне надоело ждать.

— Пошел… — буркнул Виктор и заткнулся, шершавый ком застрял в его глотке. Ноги пришли в движение — понесли его к выходу из зала, сначала неуверенным, спотыкающимся шагом, затем перешли на бег. Виктор пронесся через дверной проем и побежал по коридору.

Он старался изо всех сил — затормозить, остановить непослушные нижние конечности, но они и не думали слушаться его — отмахивали по полу шаг за шагом.

Виктор ворвался в восьмой блок, едва переводя дыхание. Давно он не бегал так быстро. Пот заливал его лицо.

— Неплохо, неплохо, раб. Ты спешил изо всех сил. Но все же вел себя строптиво и потому заслуживаешь наказания.

Виктор не успел ответить — его правая рука сжалась в кулак, поднялась и въехала в его же скулу — раз, еще раз… Виктор не удержал равновесия, рухнул на пол. Скорчился в позе зародыша и заскулил как побитая собака.

— Эй, ты, вставай, — сказал голос. На этот раз голос самого Виктора. — Давай давай, шевелись, хватит притворяться!

Виктор отжался от пола, приподнялся. В голове шумело, скула отчаянно болела, во рту застыл железистый вкус крови.

— Вставай, дрянь, — презрительно сказал голос. — Прощаю. Но учти — в следующий раз наказание будет более справедливым.

Боже! Его же, Виктора, слова, совсем недавно сказанные им справедливо побитому Тутмесу!

— Встань и иди к аквариуму. Погляди на меня. Виктор встал и пошел. На этот раз без принуждения, даже торопясь. Неужели глиста в самом деле командует им? Очень даже вероятно, почему бы и нет, чего только в этом безумном мире не случается. Схватить что-нибудь тяжелое — вон тот диск от центрифуги, ударить им по аквариуму. Следующий удар — по глисте. Глисту — всмятку. Короткое решение дурацкой проблемы. Потом уже разберемся, что это было на самом деле.

Пальцы Виктора метнулись к диску и застыли, наткнулись на невидимую твердую преграду.

— Э, нет, — насмешливо сказал голос. — Не так резво, глупый человечишка. Убить хиту сложнее, чем ты думаешь. Впрочем, разрешаю попробовать.

Преграда исчезла. Виктор вцепился в массивную, килограммов на пять, круглую железяку, поднял ее, начал размах. И уронил диск себе на ногу. Упал на колени, воя от боли и бессилия.

— Хорошо! — простонал голос, изнывая от наслаждения. — О, как хорошо!

— Чего тебе нужно? — прохрипел Виктор. — Если тебе нужен раб, зачем ты калечишь его?

— А зачем ты калечил беднягу Тутмеса? Чтобы получить удовольствие. Истинное удовольствие.

— Как ты это делаешь?

— Очень просто. Вспомни, как ты делал это сам. Хороший удар — и человечек в нокауте.

— Я о другом. Как ты заставляешь меня выполнять свои приказы?

— Я — хиту. Мы умеем делать это, человечек. Для нас это просто.

— Плоские черви не могут быть разумными, — сказал Виктор, упорно пытаясь удержаться на сужающемся пятачке рассудка. — У них нет мозгов. Это технический фокус. Чертов Тутмес имел достаточно времени, чтобы подготовить мне гадость. Похоже, он ее подготовил. Но я не настолько туп, чтобы не справиться с ней.

— Я не земной червь. Я — хиту, древнее создание. И не заблуждайся насчет мозгов. Можешь считать, что весь я — сплошной мозг. Мне не нужны органы пищеварения, конечности для передвижения, глаза, нос и прочие примитивные органы чувств. Тот, в ком я живу, отдает мне все — жизненные соки, энергию и силу.

Виктор, кряхтя от боли, поднялся на ноги, доплелся до кресла. Осторожно стащил носок со ступни, ощупал ее пальцами. Здоровенный синяк, но переломов, кажется, нет. Повезло хотя бы в этом.

Повезло… О каком везении вообще можно говорить?

Думать как можно меньше. Вообще не думать. Эта тварь читает его мысли, а потому отключить вербальный уровень, пусть работает подкорка, подсознание подскажет, что делать.

— Ты жил внутри пальцеглаза? — спросил Виктор, стараясь изобразить спокойную заинтересованность. — Как же получилось, что он отрыгнул тебя?

— Я просто вышел из него. Решил сменить дом. Твари, которых вы называете пальцеглазами, — хорошее обиталище, они дают много радости. Но я заглянул внутрь Тутмеса и увидел то, чего не видел никогда. Вы, люди, даете радости много больше. Вы поистине идеальные рабы.

— Раб, — сказал Виктор. — Ты все время произносишь слово “раб”. Хочешь сказать, что палъцеглаз был твоим рабом?

— Да, да, человечек! Сильный, быстрый пальцеглаз был моим рабом. Он делал то, что я хотел. Он кормил меня. Радовал меня каждый день.

— Значит, ты паразит, живущий внутри хищника?

— Я хозяин хищника, — сказал хиту. — Я мог бы обидеться на слово “паразит”, но это не имеет смысла. Все равно что считать паразитом шофера, управляющего машиной и получающего удовольствие от большой скорости. Считать его паразитом машины. Может быть, машина имеет на этот счет собственное мнение. Вполне вероятно, что она вовсе не хочет мчаться со скоростью сто двадцать миль в час, она предпочитает отдыхать в гараже и размышлять о сущем. Но кто ее спрашивает? Она лишь вместилище для хозяина, снабженное теми удобствами, что положены хорошему автомобилю.

— Ты говоришь как человек, — сказал Виктор, упрямо мотнув головой. — Раб, шофер, машина, сто двадцать миль… На Стансе нет ничего подобного. Я думаю, что ты, болтливый червяк, — наведенная галлюцинация. Или, может быть, мой собственный бред. Если я сбрендил окончательно, то стоит признать именно это и не сваливать вину на разумных червей с планеты Станс.

— Ты дурак, человечек, — сказал голос. — Ты брыкаешься, сопротивляешься, упираешься четырьмя копытами, как земной осел. Выстраиваешь вокруг себя непрочный, готовый упасть от малейшего дуновения забор. Отгораживаешься от того, что является очевидным. От того, что на обнаруженной вами планете все-таки есть разумная жизнь. От того, что вы не смогли найти разумную расу Станса. От того, что эта разумная раса совсем не похожа на вас — прямоходящих, бесполезно огромных, бездумно плодящихся и привязанных к своим техническим устройствам. Хочешь, я скажу, что пугает тебя больше всего? То, что ты, крутой Виктор Дельгадо, продумывающий все и вся, считающий себя застрахованным от случайностей, вляпался в дурацкую историю, не положенную тебе по статусу. Ты давно привык считать себя великим, но вот вляпался в кучку дерьма и неожиданно утонул в ней с маковкой. Ты еще надеешься, что выплывешь, но надежды твои беспочвенны. Ты еще не представляешь, во что вляпался.

— Ты уже год сидишь в этом аквариуме? — спросил Виктор, махом отметая выспренние слова фантома. Виктор собирал информацию, и информации для того, чтобы отчаяться, пока было недостаточно.

— Нет. Сюда я попал только перед твоим прилетом. Весь год я жил внутри Тутмеса. Это было весьма интересно. Я узнал многое о вас, человечках.

— Если ты тварь со Станса, почему Тутмес не погиб сразу? — продолжил допрос Виктор. — Соприкосновение со стансовской жизнью смертельно для землян.

— Я знаю. Но к хиту это не относится. Хиту держат под контролем все, что считают нужным.

— Там, на Стансе, подобные тебе живут только в пальцеглазах?

— Не только. Хиту живут в любых больших хищниках. Мы живем, радуемся жизни и меняем обиталище каждый раз, когда радость, которую оно дает, становится слишком малой.

— Ты говоришь о радости. Что ты называешь этим словом?

— Ощущения. Азарт погони за жертвой, удовольствие от вкусной еды, экстаз обладания самкой… Эмоции хищников несложны, но чисты. Они очень важны для нас. Это изысканная приправа к пище, коей являются соки животных, в которых мы обитаем.

— Ты так хорошо говоришь на человеческом языке. Можно подумать, что ты говорил на нем всю жизнь.

— Я говорил на нем целый год, пока жил в Тутмесе. Для хиту это более чем достаточно. Знания Тутмеса стали моими, а он знал много, очень много. Каждый из хиту живет сотни лет, меняя при этом сотни обиталищ, и помнит любой миг своей жизни. У нас хорошая память — вы, человечки, и мечтать о такой не можете.

— Как случилось, что твоим обиталищем стал Тутмес?

— Я был испуган, когда пальцеглаза, в котором я обитал, поймали люди. Я не мог сбежать, я затаился. И был потрясен, когда услышал мысли и чувства людей — еще там, на корабле, который вез меня на Землю. Разумные существа — и не черви! Я представить себе такого не мог! Десятки разумных существ, тесно собравшихся на малой площади — примитивных, подчиненных необходимости таскать с собой свое огромное тело, не умеющих читать мысли, и все же мыслящих! Я услышал чувства, которых не слышал никогда доселе. Это было для меня новым блюдом — невиданным яством, рядом с которым все, что я испытал в своей долгой жизни, казалось пресным и скучным. Я возрадовался. И понял, что следующим моим обиталищем станет человек.

— Им стал Тутмес.

— Стал. Наверное, мне стоило сменить обиталище раньше, но я не спешил. Впрочем, это не имело значения. Я слышал мысли и чувства человека Тутмеса, находясь в пальцеглазе, я управлял действиями Тутмеса, хотя он и не подозревал об этом. Когда я решил, что пора, я вышел из пальцеглаза и занял место в человеке.

— Чем же Тутмес перестал тебя устраивать?

— Он доставлял немало радости. Но ты дашь больше, много больше.

— Не понимаю… — Виктор помотал головой. — Что именно тебе нужно, червь? Чего ты хотел от Тутмеса? Чего хочешь от меня? В чем состоит твоя радость?

— В твоем унижении.

— Унижении? — Виктор скептически хмыкнул. — Все-таки ты галлюцинация, и я выведу тебя на чистую воду. При чем тут унижение? Не хочешь ли ты сказать, что в прежней своей жизни унижал неразумных стансовских хищников?

— Нет, конечно. Увы, их нельзя унизить, нет у них такого чувства. Но, войдя в человека, я познал новые изысканные блюда. Гнев, злость, стыд, разочарование — сокровища для настоящего гурмана.

— Тебе нравится страдать?

— При чем тут я? Страдать — это твой удел. А я буду внимать твоим мукам, наслаждаться их силой и чистотой. Меня приведут в восторг твой страх, твоя боль, твое ощущение полной беспомощности. Твое понимание, что рухнули все планы, что ты упал с вершины мира в выгребную яму, стал нижайшим из отбросов и нет больше надежды. Это моя еда, человечек.

Виктор закрыл глаза, нажал на веки пальцами, радужные круги поплыли в кромешной темноте.

Наваждение. Дурацкое наваждение.

Нет, не стоит обманывать себя. Это все же реальность. И его, Виктора, задача — справиться с этой реальностью. Устранить ее, как устранял он все, что мешало ему в жизни.

— Значит, во всем виноват ты, хиту? — спросил Виктор. — Это ты управлял событиями на Слоне?

— Да. Я спланировал все, что произошло. Здесь, на астероиде, два месяца шел спектакль с участием трех актеров, и ты полагал, что являешься его постановщиком. Ты ошибался. Режиссером был я. Я давно приметил тебя — еще тогда, когда ты общался с Тутмесом по видеофону. Я положил на тебя глаз. Ты алмаз в моей коллекции, надменный хай-стэнд, мизантроп и блестящий ученый Виктор Дельгадо. Адекватно унизить особь, ценящую себя столь высоко, — высшее искусство. Два года, пока Тутмес жил на Слоне в одиночестве, я вынужден был ждать. Но пятьдесят один день, проведенный в твоей компании, с лихвой компенсировал мой голод.

— Почему ты оказался в аквариуме? — перебил его Виктор. — Ты, кажется, должен был жить внутри Тутмеса?

— Я знал, что оставаться в Тутмесе опасно. Предчувствовал, что ты будешь избивать его при любом удобном случае, и не хотел пострадать при этом. Я весьма живуч, могу пролежать на открытом воздухе почти сутки, такое бывало в моей жизни не раз. Но подстраховаться не мешает, согласись, особенно если имеешь дело со столь злобной бестией, как Виктор Дельгадо. Ваша цивилизация развилась до такой степени, что червей-лентецов можно содержать в комфортных условиях. И я позволил себе отдельный, хорошо обустроенный аквариум.

— И что? Теперь мне предстоит возить этот аквариум с собой?

— Не надейся, — Хиту сухо рассмеялся, кашляющий его смешок точь-в-точь напоминал сардонический смех Виктора. — Я буду в тебе, раб. Буду до тех пор, пока не решу сменить раба. Только не думай, что я когда-нибудь оставлю тебя и уйду. Я уйду не раньше, чем прежний раб умрет тяжелой, отвратительной смертью. Ты убил Тутмеса, и я познал смерть раба. Это оказалось пиком наслаждения, человечек. Тем, ради чего стоит жить.

— Ублюдок, — просипел Виктор, содрогаясь в желудочных спазмах. — Сгинь, наваждение. Сгинь к чертовой матери.

— Ты уже унижен, — прокомментировал червь. — Ты напрудил в штаны, от тебя воняет. Неплохо для начала. Пожалуй, прелюдию пора заканчивать. Иди сюда, человечек, приступим к первому акту.

— Не пойду, — шепнул Виктор, наблюдая, как ноги вздергивают его вертикально вверх и делают первый шаг, как руки вытягиваются вперед, тупо скрючив пальцы. — Нет. Нет…

— Иди, человечек. Иди.

— Почему ты не взял Лину? — спросил Виктор, шагая вперед тяжело, неуверенно, подобно киношному зомби. — Она красивая, здоровая. Ее можно унизить сильно, изящно, затейливо. И жить в ее теле много лет, много больше, чем в моем…

— Она не подходит мне. Не хочу брать в рабы тех особей, что не познали удовольствия от унижения других. Девушка слишком молода, слишком чиста. Она не переступала через трупы врагов. Слишком пресная пища. Она в подметки тебе не годится. Ты в состоянии оценить мой комплимент, человечек Виктор? На твоем месте я бы гордился.

— Возьми Лину. Пожалуйста…

— Хватит болтать! — рявкнул голос. — Подними крышку аквариума.

Виктор не мог вымолвить ни слова — язык отказался слушаться. Слезы лились по его щекам, оставляли на них горячие дорожки. Дрожащие пальцы отщелкивали фиксаторы, прижимающие крышку, — один за другим. Нажатие на кнопку — и крышка плавно поднялась вверх. Червь уже отцепился от питающей его трубки, плавал в густой зеленой жидкости. Затхлая вонь ударила в ноздри Виктора.

— Возьми меня, человечек. Возьми. Только аккуратнее.

Аккуратнее… Будет тебе аккуратнее. Раздавить проклятую глисту. Сломать барьер, вырваться хоть на миг из тисков чужой воли. Всего лишь секунда — ему хватит…

— Давай быстрее, мне надоело плавать в этом прокисшем супе. Хочу в тебя, человечек.

Виктор опустил руку в противно теплый гель, медленно обхватил червя пальцами. Раздавить тварь, использовать последний шанс. Тело хиту оказалось неожиданно жестким. Виктор стиснул зубы, резко вдохнул и бросил всю силу, всю волю и ненависть в пальцы. Бесполезно. Мышцы не отреагировали — даже, кажется, расслабились еще больше.

— Теперь это мои мышцы, — сказал червь. — Ты будешь делать ими то, что я захочу. Вытаскивай меня.

Виктор поднял руку. Червь свисал с его ладони с двух сторон, пульсирующие волны пробегали по плоскому членистому телу, струйки зеленой слизи стекали обратно в аквариум.

— Хозяин, — произнес глист. — Скажи: “Хозяин”.

— Хозяин, — как эхо, отозвался Виктор.

— В каждом доме должен быть хозяин. В твоем доме хозяин — я. Отныне и до самой твоей смерти.

— Ты — Хозяин.

— Отлично, человечек. Ты становишься понятливым. А теперь открой рот.

Виктор, цепенея от ужаса, открыл рот.

— Шире! Так я не пролезу!

Челюсти Виктора раздвинулись, словно их растащили домкратом. Хрустнуло в ушах, боль пронзила распяленное лицо сверху донизу. Как можно проглотить такое — огромное, жесткое?! Эта тварь распорет его глотку, разорвет в ошметки пищевод, пробуравит желудок…

Лентец поднял головку, оснащенную тремя крючковатыми челюстями.

— Пора, человечек. Я иду домой.

Рука Виктора поднялась и запихнула червя в рот.

И настал ад.

День 52

Лина не сразу поняла, где находится. Сознание наплывало волнами, прорезалось мучительной болью и уходило, возвращая Лину в благодатное бесчувствие. Ферменты в крови трудились, перемалывая молекулы нейролептика, паузы забытья становились все короче, и наконец Лина осталась наедине с безысходной реальностью.

Она лежала голая, распятая, намертво пригвожденная к столу тяжелым фиксатором. Пластмассовая трубка торчала в ее горле, шла в трахею, аппарат искусственного дыхания мерно нагнетал воздух в легкие,, раздувал их, как меха. Каждый вздох отдавался сотней раскаленных игл, пронзал грудь насквозь.

Лина попробовала пошевелить пальцами — получилось, но не дало ничего. Предплечья и голени были прижаты к столу теплым, нагревшимся от кожи пластиком. Лина почти не чувствовала своего затекшего тела.

Она вспомнила все — как Виктор обманул ее, как убил Тутмеса, как приговорил к смерти ее, Лину, и как привел приговор в исполнение. Она осталась жива. Сколько времени прошло? Черт знает… во всяком случае, достаточно, чтоб организм начал восстанавливаться.

Он оставил ее в живых — надо думать, не случайно. Это означало, что скоро он придет сюда. Чтобы добить? Не сразу, Лина, не сразу. Сверхрациональный Вик не делает впустую ни единого движения. Он оставил Лину для очередных опытов, и нетрудно догадаться, что на сей раз не будет никакого снисхождения — вивисекция, расчлененка вживую, вот что ее ждет.

Первым делом — убрать проклятую трубку. Она мешает думать, сводит с ума мерным возвратно-поступательным движением воздуха. Лина сжала трубку губами, вытянула их вперед. Внутри горла что-то противно сдвинулось, отлепилось от стенок трахеи, Лина дернулась от боли. Втянула губы назад, снова сжала трубку, вытянула ее изо рта еще на сантиметр. Больно, больно…

Ни выругаться, ни помолиться — голосовые связки растянуты трубкой, бесполезны. Только терпеть — минуту за минутой, сантиметр за сантиметром.

* * *

Виктор лежал на полу с широко распахнутыми глазами, с открытым ртом, лужица запекшейся крови окружала его голову бурым ореолом. Он глядел прямо в потолок, но не видел его. Виктор находился в чужом сознании, в чужом теле. Был вне себя — настолько, насколько это вообще может быть.

Он — Тутмес, он стоит на коленях. Ненавистный Виктор Дельгадо нависает над ним, орет в истерической ярости, брызгает слюной, размахивает кулаками. Тутмес знает, что способен вскочить на ноги, ударить Виктора, даже убить его, несмотря на присадку “вепге”. Потому что присадка давно уже не работает — Хозяин намного сильнее ее. Истинный Хозяин. Старый белый червь.

— Склонись ниже, человечек Тутмес, — голос истинного Хозяина. — Подставь свою бритую черепушку — пусть пнет по ней как следует. Ты это заслужил…

Удар, раскалывающий мозг, подобно молнии. Грохот, страх, боль, бессильная обида, не имеющая выхода ненависть. Черная воронка затягивает его, раскручивает как волчок, выкидывает в другое место, в другое время.

Он снова стоит на коленях, острые камни впиваются в кожу, теперь запястья его связаны грубой, толстой веревкой. Конец веревки держит в коричневой руке Тутмес. В другой руке Тутмеса — древний, видавший виды автомат. Тутмес одет в балахон до пят — некогда светло-голубой, теперь невероятно грязный. На голове Тутмеса — клетчатая арабская накидка с двойным черным обручем. Почему-то Виктор знает, что Тутмеса сейчас зовут Мохаммедом, а еще раньше звали Асэбом. А он, Виктор, находится в теле Джона Чейни, американца, лейтенанта из батальона Международного Сдерживания.

— Ты грязная американская свинья, — говорит Мохаммед-Тутмес. — Мне платят за то, чтобы я убивал таких неверных свиней, как ты. Но это неинтересно — просто убивать, понимаешь? Я никогда не убиваю просто. Когда ты загнал в сарай две сотни жителей из Эм-бео, запер и сжег их, ты ведь не думал о Сдерживании, правда? Ты думал о своем удовольствии, грязный кафир. Тебе нравится запах жареного человеческого мяса. Сейчас ты нанюхаешься его вдоволь, только мясо будет твоим. Ты сам разожжешь костер…

— Это воспоминания, — снова голос Хозяина. — Но и в проигрывании старых записей можно найти немалую радость. Доставь мне удовольствие. Разжигай огонь для себя, гори подольше, кричи погромче, мучайся. За это я отпущу тебя. Отпущу на тот свет. Но не сейчас, конечно, ты еще должен мне послужить.

* * *

Лина кашляла долго, сухо, лаяла подобно собаке, никак не могла остановиться. И все же это было лучше, чем ощущать чужеродность жесткой трубки в горле. Теперь она дышала сама. Сама.

Она перевела дух только минут через десять. Благодатная слюна медленно наполнила рот, смочила высохший до скрипа язык. Кластер регенерации продолжал свою работу.

Что в том толку? Выздороветь здесь, зажатой в тисках, распятой как лягушка для препарирования? Ей нужна сила.

Лина подергала руками и ногами — бесполезно, движение ограничено миллиметрами. Единственное свободное пространство — вокруг головы. Головой можно крутить как угодно. Лина подняла голову вверх, уперлась лбом в нависающую часть фиксатора. Она знала эту конструкцию — не раз уже лежала под колпаком, приходя в себя после очередной присадки. И всегда приходил Тутмес, милый старина Тут-как-тут, освобождал ее от оков и вел под ручку в свою комнату, что-то добро шепча на ухо.

Больше он не придет.

Пусть придет пальцеглаз. Здесь ему негде разогнаться, достичь скорости, запускающей переключатель. Но пусть он все же придет, поможет ей. Потому что он там, внутри нее, спит как зимний сурок. И потому что больше помочь некому.

Разбудить пальцеглаза.

* * *

Виктор встал, медленно добрел до зеркала в стене. Смертельно бледная физиономия, остекленевшие глаза, потеки крови из уголков рта. Сгорбленная, лишенная силы фигура, руки, висящие как сухие плети. За несколько часов он постарел на двадцать лет.

— Что дальше, Хозяин?

— Ты приведешь себя в порядок. Ты неважно выглядишь, человечек, — не хочу, чтобы Шон испугался, увидев тебя. Он прилетит через три дня, если я не ошибаюсь?

— Да, Хозяин.

— Он доставит тебя на Землю. И там начнутся наши увлекательные приключения.

— Но мои исследования, их нужно закончить…

— Забудь о них. У меня есть план собственных исследований. Ты вхож в высшее общество. Вероятно, там найдется немало особей, подходящих мне в рабы. Впрочем, возможен и другой вариант — посадить тебя в тюрьму. Думаю, власти сделают это с большим удовольствием. Как насчет явки с повинной?

— Только не это! — умоляюще выкрикнул Виктор. — Прошу вас, Хозяин, прошу нижайше…

— Заткнись. Мы весело проведем время.

* * *

Пальцеглаза завалило камнями — накрыло обвалом, сошедшим со склона. Не убило, не покалечило, всего лишь обездвижило. Так вот удачно.

— Тебе повезло, пальцеглазик, — прошептала Лина. — Выбирайся, милый уродец. Выбирайся.

Пальцеглаз лежал и собирался с силами. Лина обнаружила, что он вовсе не обескуражен. Конечно, не было на самом деле никакого пальцеглаза, была лишь девушка Лина, вообразившая стансовскую тварюгу внутри себя. Но для Лины пальцеглаз был реальнее всего на свете — она отдала ему инициативу и ждала, когда он начнет действовать.

Пальцеглаз дернулся. Вибрация сотрясла ноги и руки Лины. Мышцы ее начали сокращаться и расслабляться — все быстрее и быстрее — до судорог.

Волна жара прошла по телу Лины. Она закусила губу, стараясь сдержаться от крика. Но через полминуты сдалась — завопила во всю глотку.

Она не представляла, что это будет так больно.

* * *

Крик отвлек внимание Виктора, заставил его повернуть голову к монитору. Экран показывал медицинский отсек, где находилась Лина, — операционный стол, покрытый зеленым колпаком. Колпак дрожал, ходил ходуном.

— Хозяин, простите… Там, в медотсеке, Лина. Она проснулась!

— Я вижу, человек. Она проснулась, да. И что с того?

— Мне нужно пойти туда. Можно, Хозяин?

— Зачем?

— Ее нужно устранить. Убить.

— Убить? Кому это нужно?

— Мне. И вам, Хозяин. Мы с вами в опасности.

— Опасности? — хиту иронично хмыкнул. — Не думаю, не думаю.

— Она переделанная. В ее генах стансовские утилиты, она убьет меня, если вырвется…

— Не говори лишних слов. Я все про нее знаю. Ты не пойдешь никуда.

— Почему?! Хозяин! Она вырвется, она способна на такое!..

— А я хочу, чтобы она вырвалась. Пусть идет себе с миром.

— Но почему же?

— Потому что этого не хочешь ты.

* * *

Пальцеглаз бился в конвульсиях, мощные его ноги сотрясали камни вокруг, маленькие верхние конечности дергались, пытаясь высвободиться, голова моталась вперед-назад, шевеля жвалами.

Он разгонялся, не сходя с места. Разгонялся. Мчался по взлетной полосе.

* * *

— Хозяин, — Виктор сбился на захлебывающийся шепот, — ее нужно остановить! Она придет сюда, придет за мной, чтобы убить меня.

— Ты боишься смерти, раб? Не бойся. Считай, что ты уже умер.

— Вы пострадаете при этом! Я забочусь только о вас…

— Она не придет. Она умная девочка. Она сделает се, чтобы быстрее удрать отсюда и добраться до Земли.

— Но тогда она разболтает о моем астероиде! Разболтает всему миру!

— Она? С чего бы это? Ты думаешь, Лина мечтает о том, чтобы снова угодить в клетку? Она будет молчать как рыба. Как маленькая умная рыбка.

— О черт, черт! — Виктор обрушил кулаки на стол. — За что мне такое? Почему мне, не ей?!

— Ты вел бессовестный образ жизни, — сказал хиту. — Предавал всех, кто верил тебе, платил злом за добро, получал наслаждение, втаптывая близких своих в грязь. Ты никогда не думал о воздаянии, человечишка? О возмездии не в мифическом аду, не в преисподней, а при жизни? Возмездие настало. Разве это не справедливо?

— Ты дерьмо, — прорычал Виктор. — Не тебе, презренной глисте, судить о моих поступках. Тоже мне, высшее существо нашлось…

— Ай-яй-яй, — сказал хиту. — Говоришь плохие слова, скверный человечек. За такие слова следует наказывать. А ну-ка врежь себе по физиономии, да посильнее! Бей по своей наглой роже, пока я не скажу, что хватит.

И Виктор приступил к экзекуции.* * *Пальцеглаз перешел некий барьер, переключился на высшую скорость и понесся гигантскими прыжками.

Пластик с треском лопнул, разлетелся на куски. Лина, не в силах остановиться, слетела со стола, помчалась по комнате и влепилась в стену. Шкаф слетел со стены, зазвенело разбитое стекло.

Голая Лина сидела на полу, на корточках, среди осколков стекла, размазывала кровь по руке, по татуировке “Экстра-П”, и по-дурацки улыбалась.

— Лес, — шептала она. — Тутмес, ты слышишь наш лес?

Она слышала лес, только вот странный неземной свист примешивался к его шуму, добавляя жуткий диссонанс.

— Иди, — шептал незнакомый голос в ее ушах. — Улетай домой, девочка. Я тебя отпускаю. Отпускаю на время…

День 54

Шон спал тревожно, ворочался с боку на бок, чесался и шумно вздыхал. Снилась ему всякая гадость — метеорит, набитый живыми мертвецами, длинные коридоры, кишащие червями. В полчетвертого он вскочил с кровати, швырнул на пол одеяло, влажное от пота, и отправился на кухню пить. Долго глотал холодную колу, никак не мог успокоиться.

Отчего его так колотит? Из-за того, что завтра, вернее, уже сегодня утром лететь в астероидный пояс, к Виктору Дельгадо, официально почившему в бозе, а на деле живее всех живых? Ерунда, не может быть, чтоб он так дергался из-за этого. Дел-то — неделя работы по наладке компьютерной сети, и обратно домой, на Землю. Конечно, Дельгадо тип неприятный, преступник, но двести тысяч баксов — сумма, из-за которой стоит плюнуть на условности. Шон вовсе не собирается совать нос в делишки Виктора, его работа — привести в чувство компьютеры, сделать это профессионально, неважно где, хоть на астероиде, хоть в преисподней, лишь бы платили…

Шум в комнате заставил Шона вздрогнуть. Гулкий звук — словно лопнула гигантская струна. Кто-то выдавил окно и влез в квартиру? Чушь, не может быть такого — квартира на сто восемнадцатом этаже, снаружи по гладкой стене не влезешь, будь ты хоть стократ альпинистом, и стекло просто так не разобьешь — разве что из гранатомета его шарахнуть… Что там случилось? Шон цапнул со стола кухонный нож и крадучись подобно индейцу на боевой тропе двинулся в комнату.

В комнате гулял сквозняк. Шон сразу же покрылся гусиной кожей — и от холода, и от страха. Неумело выставил перед собой ножик, потянулся к выключателю, зажег свет. Так и есть — окно. Вдавленное внутрь вместе с рамой, оно скрипело и качалось на ветру.

— Эй, кто там? — крикнул Шон. — Вы что там, с ума сошли? Я вызвал полицию, она уже едет сюда!

Рама взвизгнула в последний раз и обрушилась на пол. Шон оцепенел, застыл, тупо наблюдая, как в просвете окна появляется черная фигура, прыгает внутрь комнаты.

Вот как это бывает. Шон слышал о грабителях, читал о них, но никогда не думал, что такое может произойти с ним самим.

Девчонка. Перед ним стояла девчонка — высокая, тонкая, блондинистая, затянутая в черную кожу. И в руках ее не было никакого оружия.

Пожалуй, с такой грабительницей он справится сам. Он не зря брал уроки джиу-джитсу. Вырубит ее, свяжет, сдаст полиции. Сама виновата — не подозревает, с каким крутым парнем связалась. Задержание преступника третьей степени… что ж, тысяч на десять потянет. Пустяк, конечно, по сравнению с теми двумястами тысячами, что, считай, уже у него в кармане, но все же приварок приятный. К тому же полторы штуки уйдет на новое окно.

— Эй, ты, — сказал Шон, — не двигайся, не вздумай даже шевельнуться. Подними лапы и встань мордой к стене, понятно? Я служил в спецназе. Если будешь себя хорошо вести — так и быть, не покалечу…

— Ты — в спецназе? — девчонка фыркнула. — В зеркало на себя когда-нибудь смотрел, рыжий? О твои ребра можно уколоться. Ты что, совсем ничего не жрешь? Или на наркотиках сидишь? Хотя нет, наркошки Вику не годятся, ему чистеньких подавай. Ты уже собрал чемоданы?

— В каком смысле? — оторопело спросил Шон.

— Утром ты должен лететь в астероидный пояс к Виктору Дельгадо. Он предложил тебе некую работенку и обещал отвалить кучу денег, якобы за конфиденциальность. Тебе не кажется, что чрезмерно щедрые посулы чреваты большими неприятностями?

— Ты… Откуда ты знаешь? Откуда ты вообще взялась?

— Неважно откуда. И я не грабитель, как ты, несомненно, подумал. Меня не интересуют твои маленькие денежки — можешь оставить их себе.

— Что же тебе нужно?

— Твой компьютер.

— Чушь какая-то… — Шон покачал головой. — Ты залезла на черт знает какой этаж, изуродовала окно, и все из-за обычного компа, который можно купить в любом магазине? Почему ты не пришла ко мне просто так, не позвонила, не договорилась?

— Ты бы испугался. Смылся бы сразу же, и в конце концов улетел бы к Вику. У меня было слишком мало времени. Я должна была взять тебя тепленьким, прямо здесь, в постельке.

— Ну взяла. Что дальше?

— А вот что, — девушка шагнула к столу, схватила компьютер Шона — стандартный ноутбук Вэ-Вижн-Ш. Хряснула ноутбук о колено и разломила его пополам.

Вэ-Вижн мог свалиться с того же сто восемнадцатого этажа и остаться невредимым — корпус из углепластика, чипы, выращенные внутри, никаких механических частей, единый прочный монолит. Какую силищу нужно иметь, чтобы так вот разломить комп на две части?

— Что ты делаешь? — заорал Шон и бросился на девушку.

Комп, его любимый комп, за который он выложил пятнадцать тысяч, в чьей памяти хранились все разработки за два года, — уникальные, бесценные сокровища. Эта тварь убила его комп.

Девушка лишь выставила руку навстречу, и Шон отлетел к стене, шлепнулся на пол и застыл раскорякой.

— Код был там? — холодно поинтересовалась она.

— К-какой код? — просипел Шон, корчась от боли.

— Координаты астероида.

— Какого астероида?

— Не валяй дурака. Астероид, на котором тебя ждет Вик. Код — зашифрованная программа для автонавигатора скипера. Ты не держишь ее в скипере — я уже посетила твой самолетик и проверила его. Ты не можешь держать код на переносном диске, потому что программа не запишется на него, так предусмотрено. Значит, код был в твоем компе. Был…

— Дрянь! Какая же ты дрянь! — выкрикнул Шон. — Через шесть часов мне лететь, как я теперь это сделаю?

— Никак. Не полетишь никуда, и все. Очень просто.

— Виктор сотрет меня в порошок!

— Не сотрет. Он попросту не доберется до тебя.

— Он найдет способ. Подумаешь, я не прилечу. Другой прилетит. У него таких, как я, — воз и маленькая тележка!

— Не думай об этом. Думай о себе.

— О себе и думаю! Я просел на кучу бабок…

— Хочешь просесть на жизнь? — Девушка подошла к Шону, наклонилась, посмотрела ему в глаза, и Шон вздрогнул от ее измученного, на грани безумия, взгляда. — Смотри, парень. Я покажу тебе.

Она расстегнула молнию, распахнула куртку. Шон увидел обнаженное тело — четко очерченные мышцы, бледная, матово-молочная кожа, испещренная грубыми, багровыми рубцами.

— Хороши отметины? — спросила она. — Когда я прилетела на этот астероид, была гладкой, как пластиковая куколка. Меня было приятно погладить, Шон. Теперь я вся в пробоинах. Мне повезло, я выжила… не хочу сейчас объяснять, каким образом. Не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки. Хочу чтобы ты жил, Шон. Жил, дурачок, и наслаждался жизнью до самой смерти. Делаю тебе большой подарок. Когда-нибудь ты оценишь его, рыжий.

— Что там, на этом астероиде? — спросил Шон, не в силах оторвать взгляд от красивой, упругой груди девушки. — Что там за дрянь?

— Ничего хорошего. Один выживший из ума старикан с манией величия, десятки тонн дорогущей аппаратуры и… И что-то еще. Не знаю, что именно. И не хочу знать. Я только почувствовала, что это “что-то” отпустило меня, разрешило вернуться на Землю. И за это я благодарна ему.

— Что там? Чужая форма жизни? Инопланетяне?

— Возмездие, — сказала девушка. — Думаю, это нечто вроде возмездия. Кара Виктору за все, что он натворил в своей подлой жизни. Дьявол — это зло, правда, Шон? Но у дьявола есть своя работа — он наказывает плохих. Если мы поверим в то, что будем наказаны за плохие поступки, мы подумаем, стоит ли их совершать. Так ведь?

— Ты угробила мой комп. Разве это не плохой поступок?

— Дьявол, — сказала девушка. — Дьявол иногда может быть хорошим, как ты думаешь? Если он окунает твоего врага мордой в грязь, а к тебе проявляет сочувствие, то, может быть, он не так уж плох?

— Нет никаких дьяволов, — убежденно заявил Шон. — Чушь все это. То, что называют дьяволом, есть суть человека, биологическое его начало, стремящееся к экспансии и убийству. Для медведей не считается ненормальным убивать и пожирать себе подобных — что с медведей взять, звери есть звери. Мы постоянно забываем о том, что мы тоже звери. Звери из зверей. Мы придумываем сказки про дьявола и пытаемся свалить всю ответственность на него.

— Я слышала его, — шепнула девушка, наклонившись к уху Шона. — Он сказал: “Иди”. Он пожалел меня. Мы всегда создавали своих бесов сами, не думали, что дьявол может прийти откуда-то извне. Например, с другой планеты. Прийти и принести возмездие. Он пришел, Шон. Он будет идти дальше.

— Ты ненормальная, — заявил Шон. — Ты вправду была там, на астероиде у Виктора? Не сбежала откуда-нибудь из психушки?

— Я была там, — сказала девушка. — Была. Дай руку, рыжий.

Шон протянул руку, девушка схватила его за запястье и подняла на ноги — легко, как пушинку. Оглядела с головы до ног, улыбнулась.

— Я спасла тебя, Шон. Спасла твою жизнь. Ты представить себе не можешь, до чего это здорово.

— Представляю… — проворчал Шон.

— Теперь ты передо мной в долгу.

— И сколько же я тебе должен?

— Кофе. Чашечку кофе. У тебя есть кофе?

— Есть.

— Какой?

— Арабика.

— Отлично. Одна чашка, и мы квиты. Тебе — жизнь, мне — кофе. Классно?

— Все-таки ты шизанутая, — буркнул Шон. — Как тебя зовут, кстати?

— Лина, — сказала девушка.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

БЕГИ, ЛИНА, БЕГИ

День 1

Лина подрулила к бензозаправке, не самой дорогой, но все же приличной. Открыла окно, сунула карту в руку парню-заправщику. Парень заученным движением отвинтил крышку люка, вставил в него заправочный пистолет, чиркнул картой по считывающему устройству.

Лина ждала, тихо насвистывала мелодию из “Крысоловов”, барабанила пальцами по приборной панели. Издавала звуки, имитирующие нормальную музыку. Проигрыватель в ее машине сдох два дня назад. Три месяца назад она, не задумываясь, отдала бы его в починку. Теперь у нее не было на это денег. Конечно, можно отнести это барахло Шону — пусть починит бесплатно, для него это сущий пустяк, но вот разладилось у Лины с Шоном, разладилось напрочь. Так же, как разладилось со всеми друзьями. Старые друзья поотсыхали, отлетели, как осенние листья с дерева, а новые друзья как-то не появлялись.

— Извините, миз, — сказал парень. — У вас есть другая карта?

— А что с этой?

— Она пуста.

— Не может быть! — Лина распахнула дверь машины, едва не сбив парня с ног, выскочила наружу. — Ну-ка покажи!

— Вот смотрите сами, — заправщик снова провел картой по щели сканера. На дисплее высветились цифры. Несколько жалких десятков баксов.

— На сколько этого хватит?

— Меньше чем на два литра, миз.

— Черт, почему у вас такой дорогущий бензин? Вы охренели, что ли?

— У нас недорогой бензин, миз, — сказал заправщик, невежливо ухмыляясь. — Относительно недорогой, конечно. Насколько бензин вообще может недорогим. Вы знаете выход, миз. Если хотите ездить на действительно дешевом топливе, перейдите на водород. Будете тратить на топливо в двадцать пять раз меньше, к тому же получите экологическую скидку с налогов. Бензин — удовольствие для тех, кто хорошо зарабатывает.

Прямой намек на то, что Лина зарабатывает плохо. Что, в сущности, было чистейшей правдой.

Лина презрительно фыркнула. Водород, сказал тоже… Это значит, как минимум, сменить машину. Пересесть с родной, изученной до последнего винтика немки “БМВ” на тихоходного водородного американца — руля нет, в пузе нелепый реактор, скорость не больше сотни, запас хода триста километров… Мерзость.

И все равно, судя по всему, придется это сделать. Потому что денег осталось только на два литра бензина. И потому что ее “бээмвэшка” стоит как три “водород-ника”, и, если ее продать, снова появятся деньги. А кушать, между прочим, тоже хочется.

И побыстрее найти работу, конечно. Только где ее найдешь — такую, какую хочется. Тем более что Лина сама представления не имеет, что именно ей нужно. Все не то, все не так…

— Ладно, — сказала Лина со вздохом, — наливай на все, что там осталось. Кутить так кутить.

* * *

Лина сидела в машине на подземной стоянке, тупо смотрела в окно, никак не могла заставить себя выйти, расстаться с любимой тачкой — надолго, может быть навсегда.

Все ведь так просто на самом деле. Позвонить в компанию “Скайкросс” — прямо сейчас. Позвонить, сказать, что возвращается. Она ушла спокойно, без скандала, репутация ее не подмочена, они возьмут ее назад без неистовой радости, но и без особых проблем — пилоты ее класса нужны всегда. В космос, само собой, допустят не раньше чем через полгода, да и в атмосферу — после противной двухнедельной рестажировки, но уже завтра она гарантированно получит аванс и сможет хотя бы поесть в приличном ресторане нормальную еду, а не пропитанный жиром мусор из фаст-фуда…

Нет, нет. С нее хватит. Последний полет едва не угробил ее. Хватит.

Проблема в том, что она не может никому сказать о своих способностях. Объявление в борде: “Пробегаю милю за полторы минуты, питаюсь вкусными ядами, дышу любой дрянью”. Для выступлений в цирке — в самый раз. Только кто ей даст выступать — с таким-то набором утилит? Дяденьки из ЦРУ вычислят ее за две секунды. Поймут, что она переделанная. И упекут в какую-нибудь секретную лабораторию — на всю жизнь.

Запиликал видеофон, Лина глянула на определитель. Отец. Она не разговаривала с ним уже две недели — делала вид, что связь отключена. Пожалуй, на этот раз поговорить все-таки придется.

— Привет, пап, — сказала Лина.

— Лина, нам нужно встретиться, — на экране появилось лицо отца. — Я очень беспокоюсь…

— Хорошо, пап. Хорошо.

— Через два часа. В моем офисе. Ты можешь подъехать?

— Нет, пап. — Лина тряхнула головой. — То есть да, только… Мне не на что ехать, извини. Придется тебе прислать за мной машину.

— Куда? — лицо на экране помрачнело. — Где ты находишься?

— Я буду дома.

— Ты голодная? Лина, ты ела сегодня?

— Ела. Ладно, до встречи, пап. Лина выключила телефон.

* * *

Стопятнадцатиэтажный билдинг на Челленджер-Стрит — сверкающий стеклом параллелепипед, устремленный в блеклое летнее небо, увенчанный двадцатиметровым шпилем. Три этажа в самой серединке занимает компания “Маунтин скиллз”. Крупная фирма, торгующая оборудованием для альпинизма. Генеральный директор компании — Джозеф Горны.

Фамилия Лины — Согпу. Такая вот смешная фамилия. Лина Горны. А директор “Маунтин скиллз” — ее папа.

Альпинистское снаряжение доставалось Лине бесплатно — всегда, с самого детства. В последний раз она воспользовалась им в тот день, когда влезла в окно Шона. Она основательно занималась скалолазанием в детстве. Потом это надоело ей — любовь к полетам перевесила все. Теперь надоели и полеты.

“Буду путешествовать по всему миру, — вспомнила Лина слова Виктора Дельгадо, — буду в одиночестве лазить по скалам, бродить в джунглях, добывать пищу голыми руками и жарить мясо на костре”.

Она могла бы делать сейчас то же самое — в этот самый момент. Висеть на веревке где-нибудь в горах Вайоминга. Медленно карабкаться вверх, подобно человеку-пауку, цепляться пальцами за малейшие трещинки в старом базальте, — бесконечно одинокая, безгранично свободная.

Только Лина вовсе не жаждала одиночества.

Она украла у Виктора Дельгадо тот дар, что предназначался только ему. И не знала, что с ним делать. Она надеялась, что время сотрет боль, выветрит кошмары из памяти, снова сделает ее нормальным человеком. Но это не произошло до сих пор, и не было надежды, что произойдет в дальнейшем. Стансовские гены, пиявками присосавшиеся к хромосомам, изменили ее личность — грустный, но уже очевидный факт. К счастью, не сделали ее злее, грубее, бесчеловечнее — чего можно было ожидать, но обострили все эмоции, превратили, в сущности, в неврастеничку. То, что раньше воспринималось спокойно, например криминальные новости, теперь неожиданно вгоняло Лину в слезы. Ей стало трудно находиться среди людей — чувствовать их неестественность, делать вид, что не замечает обычной для людей лжи.

С ускоренной мышечной реакцией дело тоже обстояло не самым лучшим образом. В последнем своем полете на скипере Лина вдруг почувствовала неудержимое желание разогнаться до невероятной, убийственной скорости — пальцеглаз проснулся помимо ее воли. Перегрузка угробила бы всех пассажиров — примитивно, неотвратимо. Слава богу, это был лайнер среднего класса — наличествовал второй пилот, Лина передала ему управление, сослалась на страшную боль в животе и немедленно сбежала из кабины. Нарушая все инструкции, засела в туалете до конца полета и с ужасом смотрела на свои пальцы — дрожащие от возбуждения, от желания добраться до рычагов управления и врубить скорость на самый максимум. Естественно, после приземления ей предложили немедленно пройти медкомиссию. Само собой, она отказалась. Она предпочла уволиться в тот же день.

Теоретически Лине нужно было записаться на прием к врачу, начать принимать что-то успокаивающее. Но как она могла пойти к врачу, как? Первый же анализ крови выявил бы вопиющую нестандартность в биохимических процессах, следующий — нестандарт в хромосомном наборе. Нет, нет, нет. Она дико боялась засветиться.

Ее тело стало совершенным. Но в душе царил ужасный беспорядок.

Лина хотела ступить на далекую планету — дикую, безлюдную, бесплодную. Мечтала стать одним из первых колонистов. Она проверила все — Мирта действительно существовала, и была именно такой, какой ее описал Виктор. Фотографии Мирты висели теперь над кроватью Лины, она долго смотрела на них перед сном, стараясь сдержаться от слез. Виктор подарил ей прекрасную мечту, он же цинично разрушил ее, втоптал в грязь. Виктор подарил ей новое тело и оставил наедине с ним — нечеловечески сильным, чуждым и непослушным, — чтобы маяться и не находить себе места в обычной земной жизни.

Что сейчас, в настоящую минуту, происходит с Виктором Дельгадо? Находится ли он все еще на астероиде? Шон не забрал Виктора оттуда, но Виктор давно мог найти способ удрать. В самом деле — что сложного с его-то деньжищами и хорошо налаженной космической приват-связью.

Почему Виктор до сих пор не вышел на Лину, не попытался ее убить? В его интересах — не оставлять в живых такого опасного свидетеля, как она.

Черт его знает… Виктор — хитрая и опытная бестия. Логику его действий нельзя просчитать и предугадать. Будем надеяться, что он сдох внутри своего астероида, что тварь, которая там появилась, убила его, потому что иного Виктор не заслуживает.

Будем надеяться.

Лина подошла к входу, и стеклянные двери автоматически распахнулись. Охранник попался знакомый, но все же пришлось приложиться пальчиками к сканеру отпечатков, вытаращиться на пару секунд в идентификатор сетчатки глаз. “Добро пожаловать, мисс Горны, рад вас видеть. Мистер Горны ждет вас у себя. Вас проводят до его кабинета”. — “Спасибо, не нужно, я дойду сама”. — “Нет, нет, мисс Горны, таково распоряжение самого мистера Горны. Дэйв проводит вас”. — “Ну ладно, ладно, пошли”.

Всегда так. Безопасность для отца — превыше всего. Он, видите ли, опасается налета террористов и грабителей. Знал бы, в какую историю вляпалась его непутевая доченька…

Лина невесело вздохнула и поплелась вслед за охранником.

* * *

Кабинет Джозефа Горны. Никаких новомодных скульптур-голограмм и проецируемых предметов интерьера — вся обстановка натуральная, олд-фэшн, то ли выполнена в стиле второй половины двадцатого века, то ли действительно является ею, то есть антиквариатом. Шкафы темного дерева вдоль стен, в них — не меньше десятка настоящих книг. Несколько массивных кожаных кресел. Вращающиеся лопасти золоченого вентилятора под потолком. Ковровая дорожка на паркетном полу ведет к тяжелому дубовому столу. За столом сидит хозяин кабинета. Аккуратно уложенные волосы — некогда светлые, а теперь просто седые, гладко выбритое подтянутое лицо, тонкие губы, близорукие голубые глаза, увеличенные толстыми линзами очков. Словом, само приличие и порядочность, воплощение моральных устоев хай-стэнда. Папа.

— Привет, доченька.

— Привет, папа.

Лина пошла к столу — знала, что отец не встанет, не поднимется ей навстречу: воспитанные дети должны знать, как вести себя со старшими. Наклонилась над столом для положенного поцелуя в щечку, села в кресло, сложила руки на коленях и уставилась в пол.

— Лина, что с тобой творится?

— Ничего, пап. Ничего особенного.

— Ты бросила работу и ничего не делаешь уже два месяца. Это что, нормально?

— Я не могу больше работать пилотом. Не могу.

— Хорошо, — Горны хлопнул ладонью по столу. — Не работай пилотом. Я всегда был против этой работы, недостойной члена нашей семьи. Слава богу, что ты ушла оттуда. Но дальше-то что? Так и будешь бездельничать? Почему ты скрываешься от нас, почему не отвечаешь на звонки, почему, в конце концов, не придешь и не расскажешь, что случилось? Ты прекрасно понимаешь, что все мы очень переживаем за тебя, постоянно думаем, что с тобой. А ты так вот поступаешь с нами. Извини, но мне кажется, что это бессовестно с твоей стороны.

Ну вот, понеслось. Всегда одно и то же.

— Мне нужно было время, пап. Время подумать.

— Ну и как, надумала что-нибудь?

— Пока ничего.

— Ты плохо выглядишь, Лина. Бледная, худая, нестриженая. Что у тебя на голове? Что это за копна?

— Это прическа, пап. Такая прическа.

— Прическа — это вот что, — Горны провел ладонью по своим волосам. — Прическа хай-стэнда, приличного человека. А то, что у тебя там торчит в разные стороны, подходит только разве марджу.

— А я и есть мардж, — ляпнула Лина.

Джозеф Горны все-таки соизволил встать — медленно поднялся во весь свой немалый рост, наливаясь гневной пунцовостью. Уперся обоими кулаками в столешницу, наклонился над ней и вперил взгляд в дочь.

— Значит, ты мардж? — спросил он тихо. — Еще скажи, что тебе нравится быть марджем.

Молчание в ответ.

— Ты — не мардж, — сказал Джозеф Горны, едва не лопаясь от сдерживаемой ярости. — Тебе повезло, Лина, что ты родилась в семье хай-стэндов, приличных людей, которые зарабатывают на жизнь своими руками и умом, не просят подачек и не сидят на шее у государства. И ты никогда не будешь марджем, потому что я никогда не позволю тебе обратиться в отдел пособий и стать на учет. Только через мой труп…

— Ладно, ладно, пап, извини. Я пошутила.

— Ты всю жизнь шутишь. Все делаешь несерьезно. Вместо того чтобы получить хорошее образование…

— У меня есть образование.

— Что ты называешь образованием? — вскипел Горны. — Этот твой Скипер-колледж? Десять дешевых программ, списанных с диска в мозг, и год тренировок на прыгающих самолетиках? Это, по-твоему, образование? Я еще раз говорю: тебе нужно поступить в хороший университет и закончить его. Вашингтон, Принстон, Мичиган, Пенсильвания — любое заведение, какое ты захочешь. По любой специальности, какую ты выберешь. Я оплачу обучение.

— Пап, перестань, — упрямо сказала Лина. — В любом университете сейчас все то же самое — инсталляция информации в память и больше ничего. Я могу пойти в любой мнемоцентр, заплатить шесть тысяч за лицензионный продукт и через шесть часов буду знать не меньше любого выпускника Оксфорда.

— Университет — это не просто получение информации. Университет — это методология. Там учат работать головой, понимаешь? После окончания университета ты станешь другим человеком.

— Я уже стала другим человеком, — вяло произнесла Лина.

— Когда? Когда ты им успела стать? На своих танцульках в кеми-диско? Когда гоняла на машине со своими нестрижеными дружками? Или когда ездила в Париж и в Вену с этим своим… как его… Борисом Долинго?

— Виктором Дельгадо. Он погиб. Разбился.

— Я в курсе. Весь мир в курсе, что он разбился, сидя пьяным за рулем, и оставил после себя долгов на пару триллионов. И что он оказался преступником первой степени. Это что, подходящая для тебя компания?

— Его уже нет, пап. Нет. Он умер.

— Слава богу, что умер. Извини. Вас связывало что-то серьезное?

— Ничего. Он был редкостным скотом.

— У тебя есть деньги?

— Пока есть, — сказала Лина. — Немного. Хватит на пару месяцев.

Почти не соврала. Теперь она точно решила, что продаст машину. Это все же лучше, чем…

— Мое предложение остается в силе. Давай завтра же я устрою тебя на работу. В нашу компанию. Для начала — должность младшего менеджера. Но быстрый карьерный рост я тебе обещаю.

…лучше, чем это.

— Нет, папа. — Лина решительно мотнула головой. — У меня есть одно дело. Мне нужно разобраться с ним. Когда закончу, может быть, подумаю над твоим предложением.

Дело у Лины действительно было. Вот только с какого бока подступиться к нему, она пока не знала.

Начать с информации. Закачать в мозги программу по генетике. И постараться не свихнуться при этом. В любом случае неделя уйдет на то, чтоб перестать мучиться от головной боли. Потому что на лицензионку и качественное обслуживание денег точно не хватит. Придется покупать левак.

Джозеф Горны сел на место, снял очки, протер их салфеткой, снова водрузил на нос, горько посмотрел на дочь.

— Ты авантюристка, Лина, — сказал он. — Авантюристка по внутреннему складу, как и твоя покойная мать. Она развелась со мной, когда тебе было три года, и погибла, когда тебе едва стукнуло четыре. Разбилась на машине, врезалась в дерево. Она всегда любила ездить с бешеной скоростью. Ты никогда не думала, что неприятности подстерегают нас на каждом шагу? Что жизнь — это смертельно опасная штука?

Я знаю об этом, пап, — сказала Лина. — Знаю не хуже тебя.

День 3

Лина сидела в небольшом уютном французском ресторанчике на Джейсон-стрит. Сидела одна за столиком. Ловила на себе взгляды посетителей — холодные женские, заинтересованные мужские. Ресторан был не из дешевых, с хорошей кухней, с элитным вином, публика здесь преобладала далеко не бедная. Лина в своих кожаных джинсах и безразмерной футболке навыпуск смотрелась на общем фоне белой вороной. Пожалуй, она и вправду была похожа на марджа. Ну и пусть, и плевать. Просто у нее появилось достаточно денег, чтобы пообедать в приличном месте, и именно это она делает, потому что именно этого ей хочется.

Лина вспомнила, как пару лет назад она пыталась объяснить одному европейцу, туристу из Италии, что такое мардж. “Ну, понимаешь, Стефано, мардж — это маргинал. Он не хочет подчиняться обычному для большинства американцев порядку. Не хочет работать легально, не хочет платить налоги. В сущности, он уже добился всего в этой жизни — потому что у нашего крутого государства до фига денег, потому что оно имеет возможность платить марджам приличное пособие всю их жизнь”. — “У нас тоже есть безработные, тоже есть пособия”, — отвечал итальянец. — “Нет, Стефано. Мардж — не просто безработный. На самом деле у него есть работа, только она нелегальная. Марджи — это как бы отдельный класс, они презирают приличных людей, хай-стэндов — тех, кто живет по высокому стандарту. Марджи говорят, что Америка зашла в тупик. Что в нашей стране все слишком хорошо организовано. Что всеобщий электронный контроль убивает свободу. Поэтому марджи не пользуются кредитными картами, не работают в государственных компаниях, у них вообще все свое — свои фирмы, нигде не зарегистрированные, свой бизнес, свои кварталы, свой образ жизни”. — “Однако пособие они все-таки получают”. — “Получают. Попробовали бы не получать. Пособие — единственный способ государства получать о марджах хоть какую-то информацию. Если б марджи отказались от пособия, был бы прямой повод обвинить их в нелегальном бизнесе, а это уже преступление четвертой степени”. — “Разве вашему правительству не очевидно, что марджи — нелегалы?” — “Предположим, очевидно. И что из того? Заводить уголовные дела на десятки миллионов американских граждан? Это разрушило бы стабильность страны. Поэтому все сохраняется так, как есть, — марджи маскируются под безработных, боссы из сената делают вид, что они этому верят”.

Почему Лина так много думала о марджах в последнее время? Почему отрастила марджевские патлы? Потому что в том, что она затеяла сделать, ей могли помочь только марджи.

Деньги Тутмеса, вот о чем речь. На его счету осталась куча баксов. Тутмес сам сказал Лине об этом, дал ей свою карту с идентификационным номером — чувствовал, бедняга, что жить ему осталось недолго. Увы — то, что у Лины была карта, не значило ничего. Минимальное стандартное требование при снятии с банковского счета — отпечатки пальцев и рисунок сетчатки. Где их взять?

Лина знала, что такие проблемы решаемы. Решаемы нелегально, само собой. И значит, ей предстояла веселенькая прогулочка на марджевскую Биржу. Лина передернула плечами, представив себе Синий квартал — до сих пор она видела его только на фотографиях. Манера поведения марджей вгоняла хай-стэндов, к коим принадлежала Лина, в брезгливое оцепенение. Многие ее друзья (бывшие) время от времени использовали хитрые приемчики, чтобы спрятать часть заработанных денег от налогов. Использовали успешно. Но никто при этом и помыслить не мог, чтобы обратиться за помощью к марджу — маргиналу, отморозку со сдвинутыми набекрень мозгами.

Безупречно вышколенный гарсон принес заказ — салат “Веаuсаrrе”, фасолевый суп с сыром, бокал недорогого Совиньона. И все. Лина могла бы заказать в три раза больше, как в старые добрые времена — флан из телячьих мозгов, и картофель в горшочке, и, конечно, нежно любимых бургундских улиток, и сожрать все это (полнота ее фигуре не грозила), и выпить бутылку элитного Шато Шеваль Блан, и сидеть, откинувшись на спинку, и сыто отрыгиваться, и думать о том, что жизнь по-прежнему прекрасна. Могла бы. Но не сейчас. Теперь такой заказ был ей не по карману.

Можно было сделать проще — пойти в Макдоналдс и тупо слопать пару чизбургеров, запив их ядовито-оранжевой фантой. Это сэкономило бы ее деньги. Тем более что в последний месяц и Макдоналдс был для Лины роскошью, чаще она питалась дешевейшей полуфабрикатной дрянью, даже не удосужившись ее как следует разогреть, — во-первых, разогревшись, дрянь начинала вонять еще противнее, во-вторых, желудку Лины было абсолютно безразлично, что в него пихали, — детоксикация выводила из организма любые шлаки. Лина сидела в этом ресторанчике единственно из любви к хорошей кухне, из-за ностальгии о прошлой славной жизни.

Ей хотелось верить, что хорошая, беззаботная жизнь еще вернется. Но верилось с трудом.

“БМВ” удалось продать быстро и относительно удачно. Семнадцать процентов стоимости все-таки ухнули в карман скотине-посреднику. Но тратить несколько недель на то, чтобы пытаться продать тачку самой… Немыслимо. Лина нуждалась в деньгах — множестве наличных денег, чтобы было с чем отправиться на Биржу в Синий квартал. Она получила их. И значит, потеряла возможность тянуть дальше, убеждать себя, что сделает это позже, на следующий день, на следующей неделе. Деньги имеют свойство разлетаться. Откладывать больше нельзя — она сделает это сегодня.

Сегодня вечером. Биржа в Синем квартале начинает работу в семь вечера. Марджи — существа ночные. Наверное, ночью лучше обтяпывать темные делишки.

Лина пощупала толстую пачку долларов в кармане джинсов, грустно вздохнула и принялась за салат.

* * *

Девять вечера. Лина вышла из полупустого вагона метро, изумленно оглянулась. Н-да, зрелище впечатляющее. Стены станций сабвея во всем городе были покрыты скользким пластиком, делающим бесполезной любую попытку рисовать на них, — краска не держалась, стекала вниз, или, высыхая, облетала порошком. На станции “Марис парк 278” присутствовал все тот же пластик, однако изрисованный от пола до потолка. Неугомонные марджи и здесь нашли способ поглумиться над общественным порядком. Наверное, придумали специальную краску, разъедающую пластик и делающую его шероховатым. Неудивительно. Лина знала, что основу бизнеса марджей составляли новые технологии. Марджи лидировали во всех областях производства, не поощряемых официальной властью, — синтетические психоделики, запрещенные генные присадки, биоклонирование, хакерские программы, новые виды личного оружия и средства защиты от нового оружия… Все, что угодно. А еще Лина слышала, что крупным рынком сбыта этих технологий являлись многие крупные корпорации — законопослушные, платящие налоги и процветающие. Таким образом изобретения марджей выходили на свет божий. Лина не удивилась бы, узнав, что многое из современного альпинистского оборудования — того, чем торговал ее отец, — придумано именно марджами. Так уж повелось в последние двадцать лет — сообщество марджей генерировало идеи, которыми подкармливалась вся страна, а за это марджам прощалась их марги-нальность и неприличный образ жизни.

Сграффито всех цветов радуги — какого цвета была стена изначально, теперь уже трудно понять. Причудливые рисунки, совсем не похожие на обычную заборную роспись бедных кварталов города. Густые джунгли в, фиолетовых тонах, розовые листья, черные цветы. На ветвях деревьев, на лианах — птицы, покрытые кошачьим мехом, обезьяны с головами собак — морды повернуты в зал, смотрят на посетителей — немигающе, пристально, напряженно. И везде одна лишь надпись, повторяющаяся сотню раз, разными шрифтами, буквами от мелких до гигантских: “Слушай свой лес”. “Слушай свой лес”. “Слушай свой лес”.

Лина обнаружила, что не дышит уже минуту — задохнувшись от неожиданности, не в силах оторвать глаз от стен. Лес. “Закройте глаза и слушайте шум леса, — снова услышала она голос мертвого Тутмеса. — Рокот крон в высоте, песни лягушек, разговоры птиц, крики обезьян, шорох листвы под ногами… Это скажет вам о многом”.

О боже, почему лес покрывает эти подземные стены, почему здесь цветут безумные сюрреалистические джунгли? Что у марджей, детей технического века, обитателей бетонных коробок, общего с лесом? И при чем тут Тутмес?

Про Тутмеса догадаться нетрудно — он наверняка немало времени провел в этих кварталах, недаром так хорошо разбирался в нестандартной, криминальной, по сути, генетике. Именно он привел сюда Лину — и странной жизнью своей, и ужасной смертью. Лина должна довести дело до конца. Должна — хотя бы в память Тутмеса, во исполнение последнего его желания.

Тутмес чувствовал бы себя здесь, в Южном Бронксе, как дома. Лина же не испытывала ничего, кроме неуверенности, дискомфорта и страха. Она, дитя американского порядка, никогда не оказывалась в столь чуждом порядку месте.

— Спокойно, спокойно, — тихо сказала она себе.

— Что, цыпа, вставляет живопись? — голос раздался сзади, и Лина обернулась. Обладателем голоса оказался мардж лет сорока, ямайской внешности — густые косички-дреды до плеч, белая татуировка — концентрические круги на блестящей коричневой физиономии. Балахон до колен, расшитый бисером. И черные очки-гогтлы, — матовые, кажущиеся непрозрачными, закрывающие треть лица.

— Да, клево, — пробормотала Лина. — Кто это нарисовал?

— Старикан Рюбб. Веселый старикашка с железной ногой.

— Он сделал все это один?

— Ну как тебе сказать, цыпа… Во втором заходе мы ему помогли, конечно. Потому что Рюбб знал, что третьего захода не будет, торопился. Я тоже тут приложился, слегка поработал баллончиком. Схлопотал за это три месяца тюряги, ну да это мелочь.

— Тюряга? За что?

— А вот за это самое. — Человек махнул рукой. — Порча имущества и всякой там хрени, преступление четвертой степени. А вот Рюбб, сталбыть, приложился к стене во второй раз, сталбыть, рецидив, уже на третью степень потянуло. В первый раз он один пробовал все это дело расписать, шесть часов проработал, потом какой-то сволочной брейнвош стуканул в полицию, старика загребли и отправили париться за решетку. Рюбб знал, что во второй раз ему впаяют гораздо больше. Но в том, что разрисует всю станцию, не сомневался. Бзик у него такой был — хоть тресни, но чтоб был здесь вот лес, и было всем от этого счастье. Когда он вышел, то на рожон лезть не стал, подготовил все как следует. Старикан туго знал свое дело. Наварил триста фунтов краски, разлил ее по баллонам, нанял сорок пять сликов — тех, кто рисовать умеет. Каждый знал свой фрагмент, эскиз у него был, чего там рисовать и все такое. И в два ночи, когда станция закрылась и копы ушли в постельку, мы срезали замки, вошли сюда и рисовали до самого утра. А утром нас всех повязали. Сорок пять людей, и ни одним меньше. Было это два года назад. Мы все вышли очень скоро, а Рюббу выписали трояк. Только он перехитрил всех уродов — откинулся раньше времени.

— Как — откинулся?

— А так. Отбросил копыта прямо в бостонской тюряге. Две недели назад это случилось. Сталбыть, ушел старик в свой лес из этой земной хрени. Давай помянем его, цыпа.

Человек полез в складки своего пестрого балахона и выудил помятую армейскую фляжку. Отвинтил пробку, присосался к горловине толстыми губами, с трудом оторвался, занюхал рукавом. И протянул фляжку Лине.

— На, хлебни, цыпа, за упокой Рюбба. Славный был придурок,

— Нет, спасибо, — вежливо сказала Лина.

— Что значит спасибо? — набычился ямаец. — Ты не думай, тут нормальное пойло, крепкое, градусов семьдесят, спирт с канабисом. Сам делал. Вставляет по полной программе.

— Не хочу. Я пойду, у меня дела.

— Куда пойдешь?

— Не твое дело, мардж, — надменно сказала Лина. И тут же схлопотала оглушительную пощечину.

И полетела на пол.

— Сука! — Ямаец навис над ней, брызгая слюной. — Кто здесь “маргарин”[4]? Кого ты марджем назвала? Сука, брэйнвошка поганая! Оделась как слик, думала, не узнают тебя, да? Зачем сюда приплелась? Шпионить, да? Я те пошпионю щас!

Лина отползала по полу назад, а мардж шел за ней, размахивал кулаками. Немногочисленный марджевский народ на станции уже обратил на них внимание, но никто не спешил на помощь — стояли поодаль, жлобы, ухмылялись — видать, обычное дело, честный чувак дубасит чужую бабу, что тут такого…

Вот попала… Лина готовилась тщательно, нарядилась в полноценный марджевский прикид. И вот тебе на — схлопотала от первого же попавшегося марджа по морде. Что теперь делать? В драку ввязаться? Затопчут на месте. Попытаться удрать? Вряд ли получится — пространство закрытое, кто-нибудь непременно подставит подножку.

Мардж наклонился, схватил Лину за плечи, рывком поставил на ноги, размахнулся для очередной оплеухи… Лина ударила первой — рефлексы сработали молниеносно, сделали свой выбор, решили все за нее. Кошачий удар лапой по морде — отвертки выскочили из кончиков пальцев, прочертили на бело-коричневой щеке марджа четыре кровавых линии.

Мардж завопил так, что заложило уши, бросился в атаку разъяренным носорогом. Лина повернулась и побежала. Все-таки побежала. Что еще ей оставалось делать?

Будь станция пустой, она успела бы. Домчаться до неработающего эскалатора, пронестись по нему. Трудно, неудобно перебирать по ступенькам с пальцеглазовской скоростью, но все же возможно. А дальше улица, хрен ее там догонишь.

Как же, дали ей убежать… От стайки бездельников, стоящих на левом фланге, отделился странно одетый типчик (Лина еще не осознала, что странного в его прикиде, не было у нее на то времени), бросился наперерез. Лина вильнула в сторону, но человек, проявив прыть, успел схватить ее за руку, вцепился как клещ. Лину развернуло по инерции, она увидела, как набегает ямаец — потный, окровавленный, пыхтящий. Лина рванулась, закричала, ямаец радостно осклабился, в лапе его появился нож. И тут тип, поймавший Лину, совершил сложный акробатический трюк. Не отпуская девушку, он прыгнул и в полупируэте въехал ямайцу обеими ногами в грудь, сшиб его на полном скаку. Мардж отлетел на два метра, рухнул на пол, сложился пополам в кашле. Пленитель же Лины приземлился — аккуратно, словно тренировался в выполнении исполненной комбинации всю жизнь, полы его расстегнутого черного пиджака вернулись на положенное место. Он отпустил руку Лины, поправил галстук-бабочку, слегка скособочившуюся после умопомрачительного прыжка, и сказал:

— Стой тут, детка, не беги. Не надо бежать. Это не соответствует этическим принципам сликов.

— Что? — хрипло переспросила Лина. Удары сердца молотками бухали в ее ушах. Она не понимала ни черта.

— Ты совершила необдуманный поступок — раскровянила морду Дирсу. Слики не любят, когда брейнвоши распускают руки на их территории, сие позволительно только копам. Поэтому у тебя, сладкая леди, есть хороший шанс поломаться и попасть в больницу. Или даже не доехать до больницы, умереть по дороге от множественных травм, несовместимых с жизнью. Слушай меня, сладкая леди: я благородно предлагаю тебе свою помощь. Не рекомендую отказываться.

Толпа уже подходила с двух сторон — не спеша, в полном понимании, что Лина и ее неожиданный защитник никуда не денутся, не удерут. Иные из марджей пощелкивали пальцами, разминая кисти, крутили головами, массировали на ходу шеи. Очень походило на подготовку к большой драке.

Лина никак не могла перевести дыхание. Мозг ее судорожно просчитывал варианты спасения: короткий разбег — большой прыжок через головы сволочной толпы — вниз, в поездную яму — не попасть на контактный рельс — мощный забег в тоннель — до следующей станции, до приличной станции — за ней не погонятся, зачем им лезть под колеса метро — дай бог ей самой выжить, успеть прижаться к стене, когда ревущие составы будут проноситься мимо…

— Умник, — сказал человек. — Меня зовут Умник. А тебя бы я с удовольствием назвал мудилкой, потому что ты того заслуживаешь. Как тебя зовут, детка?

— Лина. Лина. И я не дура.

— Я не сказал, что ты дура. Сказал — мудилка. Это нечто иное. Это не говорит о твоих слабых интеллектуальных способностях. Мудак — означает то, что ты оказалась в чуждом тебе сообществе. Для тебя мудаки — все они, долбанутые маргарины, не умеющие себя вести прилично. Для них мудилка — ты, красивая тупая брейнвошка. Вы всегда будете мудаками друг для друга, пока научитесь слышать друг друга.

— Что мне делать?

— Заткнуться, сладкая леди. Не говори не слова. Я все скажу сам.

— Эй, Умник, — крикнул один из марджей, остановившихся полукругом на дистанции в три метра. — Что дальше? Ты ведь не дурак, Умник? Ты понимаешь, что бабок у тебя не хватит, чтоб раскрыситься? Ты отдашь нам цыпу, да?

— Не, не отдам, — лениво, спокойно сказал Умник. — Цыпа хорошая. Возьму ее себе.

— Поллимона, — крикнул мардж из толпы. — Поллимона наличкой, не меньше, ей-бо! Тебе год горбатиться за эти бабки! Подумай!

— Не хрен думать, — Умник осклабился во весь рот, блеснул зубами. — Считай, деньги уже в сундуке.

— А если я перешибу?

— Не перешибешь, Бантах, — Умник качнул головой. — Не форси, братишка. Я думаю, тебе все уже ясно. Деньги будут в сундуке. Хорошие деньги.

— Тут кое-кому неясно, что с Дирсом. Как ты с ним разберешься? Сколько он с тебя запросит? Возьмет немало, я думаю. Ты вмазал ему без предупреждения…

Ямаец Дирс между тем медленно, тяжело придавал своему телу полугоризонтальное положение. Очки слетели с его физиономии и разбились, дреды пришли в окончательную путаницу, кровь перестала течь — запеклась, покрыв левую щеку блестящей бурой коркой. Тем не менее Дирс находил в себе силы махать рукой корешам, находящимся в толпе, и складывать бублик из большого и указательного пальцев, что со всей очевидностью означало: “Щас очухаюсь и разнесу малохольного Умника и его плохую цыпу на гамбургеры”.

— Остынь, Дирс, — сказал Умник. — Куплю тебе новые гогглы — лучше, чем то дерьмо, что у тебя было, но не самые продвинутые, не надейся. Плюс десять тысяч. На большее не рассчитывай. Просто не рассчитывай, понял? Если есть возражения — объявляй вендетту второй степени. Второй, не больше. Если больше — разбираемся здесь и сейчас. И ты — труп через тридцать секунд. Ты меня знаешь, Дирс.

Бублик Дирса увял и распался на отдельные фаланги. Дирс полез за фляжкой, умудрившейся не потеряться во время сокрушительного полета на пол, присосался к ней надолго — булькал, пока не опустошил до дна. После чего просипел:

— Ладно. Заметано. Ты, Умник, сталбыть, попал на вендетту второй степени. Честные слики в свидетелях. Два месяца, как положено. Ты в курсе. И гогглы за тобой, Умник. Сегодня же. Ты знаешь, я без них как без глаз.

— Заметано, — бросил Умник. — Время пошло. Очки тебе доставят через два часа, жди. Все, я пошел.

Он цапнул Лину за руку и двинулся вперед. Толпа расступалась перед ним.

— Куда? — шепнула Лина. — Куда мы идем?

— Заткнись, — прошипел Умник. — Просто заткнись, понятно?

— Сундук! — крикнул кто-то из наблюдателей. — Поллимона в сундук, мы проверим!

Умник не ответил, только саркастически хмыкнул.

* * *

Лина и Умник сидели в ста метрах от выхода из станции, на скамейке — полуразвалившейся, чудом держащейся на ржавых чугунных ногах. Лина озиралась с опаской и брезгливостью — давно она не видела столь грязного места. Унылые стены домов — когда-то действительно выкрашенные в разные оттенки синего, ныне же облупленные, покрытые лишайными пятнами старых надписей и язвами отслоившейся штукатурки. Окна — иные с уцелевшими стеклами, но большей частью разбитые либо закрытые фанерными щитами. Ряд древних бензиновых машин вдоль улицы — покоробленные бесколесые остовы, трупы автомобилей. Ветер гнал по асфальту бумажные и пластиковые пакеты. И окурки, сплошной слой окурков под ногами. Похоже, здесь не убирались последние лет двадцать.

— Мрачно тут у вас, — сказала Лина. — Да что там мрачно — страшно. В голове просто не укладывается, как вы тут живете.

— Нормально живем, — Умник дотянул сигарету в две затяжки и щелчком отправил бычок в кучу мусора. — Понимаешь, если разрешить брейнвошам убраться на наших улицах, то они потом и внутрь домов захотят заглянуть. А нам это нужно, чтоб в наши дела нос совали? Нам это не нужно.

— Почему со мной так случилось? Почему этот урод на меня напал? Я же ему ничего не сделала. Что, всех людей из приличных кварталов сразу начинают метелить, так вот, как меня?

— Ты неправильно пришла. Так нельзя. Чужие люди не приходят сюда в одиночку, особенно в первый раз. Нужен провожатый. Здесь бывает много чужих людей. Они ходят на нашу Биржу, делают с нами бизнес. Но они не знают правил — во всяком случае, всех наших правил. Поэтому если какой-нибудь чувак из хай-стэндовской братии хочет прийти в Синий квартал, он заходит на один из сликовских сайтов, находит себе гида, платит ему бабки, встречается с ним на нейтральной территории, там гид берет чувака за ручку и ведет сюда. Лично. И тогда все проходит без эксцессов, детка. Гид отвечает за приличного чувака — и головой, и деньгами. Это бизнес, детка.

— А у вас есть сайты? — удивилась Лина. — Я слышала, что марджи… ой, извини, слики вообще не пользуются Интернетом.

— Ты слышала чушь, детка. При сликов говорят много всякой дури. Слики пользуются сетью. Только у сликов — свои выходы в сеть, платить за это дело мы не любим. Тот же Дирс, например, из сети не вылезает — весь день шляется в своих гогглах, в экран пялится, на стены сослепу натыкается. Он, видите ли, изображает, что зарабатывает таким образом деньги. На самом же деле торчит на халявных порноресурсах и ловит тупой кайф дрочилыцика.

— Вендетта. Он сказал — вендетта.

— Это я сказал. Разрешил ему объявить. Пусть Дирс потешит свое потрепанное самолюбие.

— И что, теперь он будет пытаться тебя убить?

— Теоретически такое возможно… — Умник усмехнулся, снова полез за сигаретой. — Если бедолага Дирс вдруг спьяну решит, что он достаточно крут и может поднять на меня руку, то на свете станет одним бедолагой меньше. По отношению к Дирсу — своего рода гуманный акт, санитарная миссия, одноразовая акция по уборке говна. Только он не осмелится, увы. Такие доходяги цепляются за свою вшивую жизнь до последнего. А поэтому поговорит недельку о вендетте со своими корешами, помашет кулаками, выпустит пар да и забудет. Мне в этом году вендетту уже три раза объявляли. Один раз третьей степени — то есть чувак мог охотиться на меня аж четыре месяца подряд и стрелять из укрытия. Чувак был очень зол, настроен был серьезно. Я подпортил ему бизнес, он разорился. Тупо, конечно, с его стороны было объявлять мне серьезную вендетту. Но он так решил — ему было виднее. Решил угробить меня насмерть. Думал, наверное, что после этого его бизнес наладится. Забавно люди устроены…

— Ну и что? — Лина смотрела на Умника округлившимися глазами.

— Он умер. На следующий день после объявления вендетты он сидел у окна на шестом этаже на Сто шестьдесят третьей улице с винтовкой в лапах и ждал, пока я пройду мимо. Потом он выпал из этого самого окна вместе со своей винтовкой — очень удачно, сразу сломал себе шею и совсем не мучился. Я положил на его могилку четыре синих незабудки. Даже дал немного денежек на похороны.

— Почему он упал?

— Я ему помог, — незатейливо объяснил Умник. — Он действовал как истый японец — сидел у реки и ждал, пока мимо проплывет труп его врага. Собственно говоря, япошкой он и был, звали его Мияваки. А я — не японец, некогда мне ждать, дело страдает. Пришлось решать проблему быстро и без сантиментов.

— И что, полиция тебя не забрала? Как она вообще относится к этой вашей вендетте?

— Я думаю, копы были бы счастливы, если бы все слики объявили друг дружке вендетту и перешлепали друг друга из пушек. Нет сликов — нет проблемы, да? Только так не получится, детка. Лет двадцать пять назад, говорят, здесь шла настоящая война — чуваки палили из стволов на каждом шагу. Говорят… Меня здесь тогда не было. Когда я пришел сюда, все давно устаканилось. Теперь все здесь решают деньги, леди Лина. Денежки, бумажки хрустящие и нехрустящие. В сущности — то же самое, что и у вас, хай-стэндов, приличных человечков. Мани-мани. Пусть мы не платим налогов, но зато помогаем делать большие бабки тем, кто налоги платит. За это нас терпят, леди Лина. За это нам дают жить.

— Ты говоришь, что пришел сюда. Разве ты не родился здесь?

— Здесь? — Умник осклабился. — В этих кварталах дети почти не рождаются. Здесь мало бабенок, преобладают особи мужеского пола, но и те телки, что есть, непригодны для деторождения. Все накачаны дрянью — как минимум стимуляторами, большая часть народа — геноприсадками, про наркотики вообще молчу, они здесь вместо чая на завтрак. Кого могут родить такие телки? Только разве что слоников, мутантов. — Умник помахал пальцем у носа, изображая, очевидно, хобот. — Поэтому народец в основном пришлый. Сумел выжить год — считай себя сликом. Или марджем, как принято говорить у вас, промытых. Или маргиналом. Или Альбертом Эйнштейном, скрещенным с Рафаэлем Санти, — это уж насколько шизы хватит. Настоящих сликов немного, и живут они недолго, быстро загибаются, не оставив после себя потомства. Так-то вот, сладкая леди.

— А ты откуда пришел? — спросила Лина, не в силах справиться с любопытством.

— Оттуда, — Умник показал большим пальцем за спину. — Из другой страны, не Америки. Более точной информации дать не могу, извини. Еще спроси, как меня зовут на самом деле…

— Понятно. И ты тоже это… Сидишь на наркотиках?

— Ну уж нет, — Умник сморщился, словно его угостили незрелым лимоном. — Я не больной, понятно, детка? — Умник постучал себя по черепу, издав гулкий звук с металлическим оттенком. — Времени на дурь у меня нету. Я пришел, чтобы делать здесь бизнес, — такой, какой в других частях вашей долбаной приличной Америки не сделаешь. И делаю свой бизнес. А когда заработаю денег достаточно, то вернусь в свою страну, куплю домик, заведу большую клумбу хризантем, жену и кучу сопливых белобрысых деток. Вот такая у меня мечта, не смейся. А чтобы родить нормальных деток, нельзя употреблять всякую дурь. Ты не смеешься, детка? Не вздумай смеяться, а то и в рожу схлопотать можно…

— Не смеюсь я, — сказала Лина. — Я — нормальная детка.

Пожалуй, Умник скорее нравился ей, чем не нравился. То, что он говорил, звучало неправдоподобно процентов на пятьдесят. Но с остальной полусотней процентов вполне можно было примириться — если обладать должным чувством здорового шизофренического юмора.

— Не вздумай смеяться, — повторил Умник. — Тут брались некоторые надо мной смеяться…

— Слушай, — спросила Лина, — сликам вообще можно верить? Вот тебе — можно?

— Мне — можно, — уверенно сказал Умник. — Кому ж еще верить, если не мне?

— Почему я должна тебе верить?

— Потому что я чувак высшей категории, — заявил Умник, — слик элитного разлива, типа французского вина Шато Шеваль Блан, понятно?

— Понятно.

Лина вздрогнула. Умник назвал именно то вино, о котором она думала сегодня днем, которое хотела заказать, но не могла себе позволить. Совпадение почему-то не показалось ей забавным — скорее жутковатым.

— Слики все разные, — продолжил Умник. — Хотя все здесь называют себя братьями и сестрами, считаются равными, но реально существуют люди высшего сорта, вовсю работающие мозгами и делающие дело, слики средней руки на подхвате — торгаши, дилеры, механики, биотехники и так далее, и, наконец, низший класс — всякая обдолбанная шваль, типа этих придурков Дирса и Бантаха, коя пасется по подворотням, лопает дешевый спирт с коноплей и живет только за счет сундука.

— Сундук — это что? — спросила Лина.

— Общественная касса. Кварталы сликов — большая коммуна. Многие здесь когда-то неплохо мыслили, производили качественный продукт, но со временем скурвились, сели на наркотики, пропили-прожрали все, что имели. Мы не можем выгнать их — наши правила не позволяют бросать братьев. Поэтому слики обложены внутренними налогами. Приходится платить за многое. В сущности, ничего оригинального. Все так же, как и в большой Америке, — те, кто может работать, кормят оглоедов и раздолбаев. К счастью, раздолбай живут недолго. Однажды приходит овердоз, и их высохшие душонки отправляются в наркоманский рай.

— А чего Дирс так психанул, когда я назвала его марджем?

— Никогда не называй марджа марджем. Назовешь — снова огребешь неприятности. Мы — слики, только так. Мы — самые хитрожопые на этой планетке[5]. Самые умные. Вам, брейнвошам, с нами не тягаться.

— Значит, я — брейнвош?

— Все в этой чертовой стране — брейнвоши. Промытые[6]. Все, кроме сликов.

— Я нормальная, — твердо сказала Лина. — Никто не промывал мне мозги, не было такого. Я делаю то, что хочу, и черта с два кто заставит сделать меня другое.

— Значит, ты явный кандидат в слики.

— Сомнительный комплимент.

— Ты кандидат в слики, леди Лина, точно тебе говорю. Ты уже пришла сюда, в Синий квартал, — полагаю, именно для того, чтобы сделать то, что тебе нужно, чтобы обойти законы, написанные высокомерными ослами, — рабами, полагающими себя свободными людьми. Рабами своих электронных счетов. У тебя есть электронный счет, леди Лина?

— Есть. Но он пуст.

— У тебя есть работа, леди Лина?

— Нет.

— Ты уволилась, — уверенно заявил Умник. — Тебя не выгнали, ты уволилась сама, потому что тебе до смерти надоело вариться в общем супе, в компании, где про тебя известно все и вся, где ты шагу не можешь сделать, не приложившись пальчиками к детектору и не поморгав голубыми глазками в сраный сканер для чтения сетчатки. И это значит, что ты вылетаешь из обоймы, из родного для тебя социума — по собственному желанию. Вылезаешь из душащих тебя плодных оболочек, чтобы родиться снова — более свободной. А также это означает, что ты становишься маргиналом, бродишь по краю своей социальной группы и размышляешь, куда прилепиться, чтоб не прогадить притом всю свою жизнь. Потому что маргиналы, несмотря на всю свою неприкаянность, тоже хотят жить. И жить, при возможности, хорошо.

— Ничего я не размышляю, — буркнула Лина.

— Размышляешь. Или не размышляешь, что, в сущности, одно и то же. Я говорю о твоих подсознательных мотивациях. Это не оформлено в словесные формулы, не написано большими буквами на дорожных указателях твоего жизненного пути, но в действительности именно это правит тобой, ведет тебя туда, куда бредут твои ноги, и ничего ты с этим не поделаешь.

— Странный ты, — заметила Лина. — Слова всякие умные употребляешь — вперемешку с жутким сленгом…

— Я — Умник, — осклабился Умник. — Это много круче, чем просто особь, отягощенная интеллектом. Не думай о марджах как о тупых отморозках. Среди нас попадаются весьма приличные экземпляры.

— Да уж, вижу, — сказала Лина.

Умник в самом деле мог бы потянуть на приличного, даже на хай-стэнда, если б не эклектика в одежде и не помятая обезьянья физиономия, давно уже требующая замены или хотя бы косметической подтяжки. Дорогущий костюм — черная двойка и белоснежная сорочка с галстуком-бабочкой — дополнялся грязно-зелеными кроссовками с носами из нержавеющей стали. На спине Умника притулился красный рюкзачок, от рюкзачка шли кабели — ныряли сквозь дыры, грубо прорезанные в пиджаке, а дальше, само собой, шли к коже, присасывались к ней, пронзали ее и тянули свои отростки к межреберным нервам, к спинному мозгу. Хакерская снаряга — в приличных кварталах с такой лучше не появляться, загребут в два счета за использование запрещенной нейро— и мнемотехники, выдернут технику с корнями, с мясом, и припаяют лет пять-восемь лишения гражданских свобод. А еще у Умника были: пятнистая, цвета хаки, бандана на голове, маленький блондинистый локон, падающий из-под платка на лоб, желтый хвост до середины спины сзади. И ни одной чешуйки перхоти. И бритвенно-острый гребень от затылка до лба, натягивающий ткань банданы.

— Волосы фальшивые, — уверенно сказала Лина. — Это не твой хайр. Ты лысый, да?

— Более чем лысый.

Умник сдернул бандану с головы, и Лина узрела череп, сияющий хромом, — металлическую сферу с гребнем вдоль срединного шва. Гребень, которым можно забодать любого с гарантированным летальным исходом. Череп, недоступный для мнемосканирования. Череп, от которого отскакивают пули.

Дорогая штука.

— Ты не просто лысый, — сказала Лина. — Ты крутой лысый.

— Я крутой, — сказал Умник. — А ты сомневалась?

* * *

Лина видела Биржу на фотографии. Единственное, наверное, здание в Синем квартале, построенное за последние десять лет. И все равно обшарпанное, мрачное, вызывающее активное нежелание входить в него. Приземистый четырехэтажный дредноут с оконными проемами, заложенными кирпичом. У входа толпа курящих марджей — впрочем, с вкраплениями приличных людей, радующих взгляд своим цивилизованным видом.

— Подожди, покурить надо, — сказал Умник, остановившись в трехстах метрах от Биржи.

— Что, в Бирже покурить не можешь? — возмутилась Лина. — И вообще, сколько можно курить? Подумай о своих будущих детях…

— Поговорить надо, — уточнил Умник. — Здесь, а не там. Там слишком много ушей. К тому же ушей, усиленных электроникой.

— О чем поговорить?

— О деле, само собой. Ты в курсе, что я влетел из-за тебя сегодня на пол-лимона? Сегодня же я положу эти бабки в сундук, и у меня их больше не будет. И я тебе скажу, что буду сильно скучать по этим бабкам. Так что за тобой должок.

— Да, да, — Лина смутилась, опустила взгляд. — Извини, пока я не могу отдать тебе деньги. Пол-лимона — это очень много.

— Ерунда, — Умник махнул рукой. — Мелочь. Бантах продешевил. Отработаешь всю сумму за месяц. Ты того стоишь, сладкая леди.

— Что значит отработаешь? — Лина побледнела, невольно сжала кулаки.

— Как что? Сама не догадываешься?

— На панель меня пустить хочешь? — выпалила Лина. — Черта с два! Не надейся!

— На панель? — Умник глянул на Лину с недоумением. — Не говори такой херни, леди Лина, никогда больше не говори. Ты — хорошая детка, как я могу с тобой так поступить? Я тут напрягаю мозги, думаю, как лучше нам с тобой устроить бизнес, а ты несешь всякую херню!

— Ладно, извини…

— Я говорю о твоем деле и больше ни о чем. О деле, с которым ты пришла сюда, на Биржу. Надо ж, какие ныне детки пошли… На панель, сказала она… Слова какие знают… Давай выкладывай, леди Лина, и не серди Умника. Умник хороший, только не надо его сердить.

— Мне нужен хороший специалист по… — Лина замялась. — Ну, как это сказать…

— Говори как есть.

— Спец по снятию денег с банковского счета.

— У тебя чужая карточка? — Умник уловил суть с полуслова. — И ты хочешь обналичить чужие бабки?

— Да. Только это не чужие деньги. Мои. Один человек мне их подарил.

— Так в чем проблема? Пусть он их и снимет. И подарит окончательно.

— Он умер.

— Может, остались документы о наследстве?

— Какие, к черту, документы? Его убили.

А карта — у тебя?

Да.

— Покажи.

— Ее здесь нет, — торопливо сказала Лина. — Я что, дурочка — тащить карту в Синий квартал?

— Значит, дурочка, — заявил Умник. — Потому что карта у тебя с собой. И лежит она здесь, во внутреннем кармане комбеза. — Умник ткнул пальцем в грудь девушки. — Я это вижу. И даже вижу, чья это карта. На ней написано — Тутмес Афати. Так что давай карту, не бойся. Если бы я захотел отнять ее у тебя, сделал бы это давно. Только это не мой стиль — отнимать чужие карты у сладких приличных девочек. Совсем не мой.

— Как ты ее увидел? — глаза Лины полезли на лоб.

— Очень просто, — Умник не спеша развязал узел банданы, стащил ее с головы. — Любуйся, детка. Все поняла?

В блестящем черепе Умника, еще недавно цельном, появились два отверстия, в них светились любопытные красные глазки лазера.

— Сканер, — сказала Лина. — И что это значит? Ты меня сквозь одежду видишь? Я для тебя как голая? И как я тебе?

— Ты красотулька, — сказал Умник. — Просто супердевочка. Только вот грудная клетка вся в рубцах — похоже, тебя подстрелили из пистолета, а потом не заштопали как следует. Кто это тебя так?

— Так… Одна сволочь.

— Та же, что шлепнула Тутмеса?

— Она самая.

— Значит, старина Тутмес все-таки отбросил копыта… — Умник задумчиво покачал головой. — Три раза отбрасывал их, но не до конца, а теперь все же помер насмерть. Жаль. Забавный был чувак. Один из лучших биотехников. Свалил отсюда больше двух лет назад. Где его пришили?

— Извини, этого не скажу. Ты хорошо знал Тутмеса?

— Было у меня с ним несколько делишек… Было. Ладно, хватит пока об этом. Давай карту.

— Ты обещаешь, что не случится ничего плохого?

— Такого и господь бог не пообещает, — ухмыльнулся Умник. — А что касается меня — не бойся, свинью не подложу. Никогда. Даю слово самого честного слика во вселенной.

— Тогда держи.

Лина расстегнула молнию комбинезона, достала твердый прямоугольник карты и протянула Умнику — почему-то сощурив глаза, едва не зажмурившись.

Как в омут прыгнула — бездонный, заполненный ледяной водой.

Похоже, она в самом деле начала путь в маргиналы. Сорвалась с горнего уступа, на котором так уютно обитала всю свою жизнь, отправилась в свободное падение в пропасть. И ни один мудрец на свете не мог предсказать, чем это закончится.

— Молодец, детка, — сказал Умник. — Молодец, леди Лина. Слушайся меня, и будет тебе за то счастье.* * *

— Быстрее, быстрее, — бормотал Умник на бегу. — Ушастый, кажется, линяет — решил, что набрал работы достаточно. Мы должны перехватить его. Иначе не найдем потом две недели. Он такой, этот Ушастый, любит слинять надолго…

Умник несся по коридорам Биржи, бесцеремонно расталкивая людей. Лина ныряла в пустое пространство, образовывавшееся за ним, и толпа тут же смыкалась за ее спиной. Сколько их здесь было — марджей и приличных? Не сосчитать. Море людей, разговаривающих одновременно, — гул голосов, закладывающий уши, пестрые пятна вычурных одежд, физиономии, мелькающие мимо, — чуднее не придумаешь. Спертый воздух закрытого безоконного пространства, табачно-марихуановый дым, висящий плотной удушливой завесой. Бетонные лестницы с обшарпанными ступенями, балконы и антресоли, сваренные из ржавой железной арматуры, толстые трубы с огромными вентилями под высоким потолком, тонущим во мраке. Похоже, когда-то здесь был завод. Типичный антураж фантастического боевика.

Лина попала в фантастический боевик — с потрохами. И все, что оставалось ей делать сейчас, — бежать за железноголовым сликом.

— Эй, — крикнула Лина, пытаясь не отстать от Умника. — Откуда ты знаешь, где сейчас этот твой Ушастый?

— Слышу его, — не поворачиваясь, крикнул Умник. — Сейчас идет по третьему этажу, в пятом блоке, базарит с каким-то чуваком. Уходят с Биржи. Я пытался связаться с ним — не получается, отключил связь, гад.

Сейчас выйдем на него, еще немножко. Держись, детка, не отставай!

Ага-ага. Понятно. Лина уже обратила внимание, что ни у кого здесь не имелось ни видеоконнекторов, ни даже простых мобильных телефонов. Тем не менее марджи уверенно двигались в человеческой мешанине, находя нужных людей. И причина тому была проста — они слышали друг друга. Большая часть марджей была оснащена мнемоснарягой, официально запрещенной в Соединенных Штатах, — блоки-рюкзачки за спиной, биокабели, идущие к нейроразъемам в коже, очки-гогглы и ушастые шлемы с антеннами. Лина подумала, что если бы вдруг сюда нагрянула полиция, то ей пришлось бы арестовать не меньше тысячи людей. Отправить их за решетку.

Почему-то Лина не сомневалась, что полиция здесь не появится.

Умник нырнул в узкий боковой туннель, свободный от людей, развил наконец-то приличную скорость и понесся вперед, пыхтя как паровоз. Лина бежала за ним — без малейших усилий, само собой. Чего-чего, а бегать она умела. А также умела дышать воздухом, бедным кислородом и насыщенным вонючими токсинами. Пожалуй, марджевскую Биржу можно было использовать как тренировочный полигон перед высадкой на другую планету.

— Ушастый! — рявкнул Умник, вырываясь на очередной лестничный пролет. — Стой, брат! Дело есть.

Лина разогналась не на шутку. С торможением дело по-прежнему обстояло не лучшим образом, в результате она налетела на спину резко остановившегося Умника, Умник толкнул Ушастого, миниатюрный Ушастый спикировал на своего собеседника — марджа, оставшегося в данной истории безымянным, — огромнейшего чувака бегемотоподобной комплекции. Ушастый врезался в живот большого чувака, амортизировал свой полет его толстым пузом, отскочил как резиновый мяч и приземлился на пол, приняв более или менее вертикальное положение.

— Эй, эй, — крикнул Ушастый, — что за спешка, люди? Я не понял!

— Прости, брат, — тяжело отдыхиваясь, проговорил Умник. — Мы тут гонимся за тобой по всей долбаной Бирже, а ты отключил связь и активно линяешь. Я ж тебе говорю — дело есть. Леди Лина, это Ушастый, лучший биотехник в Синем квартале. Или один из лучших. Или, во всяком случае, не самый плохой.

Ушастый вежливо кивнул головой, и лопухастые его уши мотнулись вверх-вниз, как у маленького слоника.

Лина не выдержала, прыснула коротким смешком. Сапожник без сапог — вспомнила она чью-то, кажется русскую, поговорку. Ушастый был биотехником, и стало быть, мог изготовить себе приличную физиономию или хотя бы заработать на косметическую операцию. Однако он предпочитал обходиться собственным, данным природой обличьем. А природа при создании Ушастого не поскупилась на выдумку, проявила богатство воображения и даже чувство юмора. Ушастый был яркой иллюстрацией вырождающегося человеческого генофонда, о котором говорил Лине Виктор. Ростом он не дотягивал до полутора метров. Редкие белые волосики покрывали розовый череп, формой напоминающий средних размеров дыню. Крючковатый нос, огромный рот, прорезающий лицо поперек тонкой, почти безгубой щелью. И, конечно, уши, выдающееся украшение, каждое размером в ладонь, морщинистое, с бахромой по нижнему краю.

— Никаких дел, — нервно сказал Ушастый. — Я занят на всю неделю. На весь месяц. Навсегда занят. У меня работы на сто лет вперед, а потом я сразу возьму отпуск. Я уже в отпуске, люди. Имею я право отдохнуть, а?

— Поехали к тебе, там все обсудим, — заявил Умник, игнорируя длинную, полную внутренних противоречий тираду Ушастого. — Поехали быстренько, время не ждет.

— Я же сказал — занят!

— Ты занят? — Умник вытаращился на Ушастого, как бы не веря своим глазам. — Ах ты, занят… А я-то думаю — в чем дело? Что ж ты сразу не сказал, что занят? Если б я знал, что ты занят, тогда, конечно, не стал бы отвлекать тебя, великого, своими ничтожными проблемами. Пойдем, леди Лина, — Умник повернулся, собираясь уходить. — Пойдем, обратимся к Мидянусу. Он, конечно, не такой выдающийся биотехнарь, как маэстро Ушастый, но зато никогда не говорит старине Умнику, что занят. Для Умника у него всегда найдется время.

— Эй, подожди, — буркнул Ушастый, — ты что, к Мидянусу идешь?

— Как это ты догадался? Подслушивал, да? Пойдем, леди Лина. Мы идем к Мидянусу.

— Не ходи к Мидянусу, — сказал Ушастый. — Он мутант и придурок.

— В отличие от тебя? — осклабился Умник. — Пойдем, леди Лина. Здесь нас не любят. Бизнес нужно делать с людьми, которые нас любят. Мидянус меня любит, да. Любит как брата. Он сделает нам работу и получит кучу бабок. А маэстро Ушастый пусть идет в отпуск и отдыхает там, в этом своем отпуске.

— Ладно, сделаю я твою работу, — недовольно произнес Ушастый. — Сделаю. Только не ходи к Мидянусу.

— А ты нас любишь?

— Обожаю! — буркнул Ушастый. — Жить без вас не могу.

— Эй, как же так? — в разговор встрял толстый безымянный мардж. — Ты же обещал мне начать прямо сегодня, Ушастый…

— Сегодня не получится, — сказал Ушастый.

— А когда получится?

— Откуда я знаю когда? — взвизгнул Ушастый. — Ты видишь вообще, что творится? Глаза разуй! У меня запарка и все такое! Меня вообще нет, умер я. Иди к Мидянусу, он тебе все сделает. Все, что попросишь!

— А Мидянус сейчас, случаем, не в запое? — осторожно поинтересовался толстый.

— Мидянус-то? Да он всегда в запое! Какая разница? Иди еще к кому-нибудь. Только свали побыстрее, добром прошу, пока я совсем не разозлился.

Толстый грустно вздохнул и ретировался быстрым шагом, вихляя на ходу объемистым задом. Из чего Лина сделала вывод, что Ушастый тоже крут.

Везло ей сегодня на крутых марджей.

* * *

Дом, в котором обитал Ушастый, внешне не отличался от прочих полуразвалин Синего квартала. Однако внутри оказался неожиданно чистым и даже, пожалуй, ухоженным. Лифт, правда, не работал, поэтому на второй этаж пришлось идти пешком. Вход на этаж был забронирован массивной металлической дверью. У звонка висела латунная табличка с выгравированной надписью: “Не звонить. Звонок не работает. Дома никого нет. Все спят, не будить”. Ушастый оправдывал свое реноме противоречивого, но поистине занятого человека.

За дверью обнаружился длинный коридор — его зеленые стены несли на себе множество кабелей толщиной в человеческую руку, а также разноцветных проводов, проводков и проводищ. Ушастый угрюмо прошествовал к одной из дальних комнат, пинком открыл дверь и сказал:

— Проходите, дорогие гости. Располагайтесь с удобствами.

Располагаться было совершенно не на чем. Вся лаборатория площадью не менее тридцати квадратов была заставлена биотехническим оборудованием. Инкубаторы, заполненные полупрозрачным гелем, — в них плавало нечто неопределенных форм, беззвучно бултыхалось, дышало, жило. Лина вздрогнула, на миг ей показалось, что она снова на астероиде Виктора Дельгадо, в одном из экспериментальных блоков. Посреди зала находился стол, облепленный порослью плоских мониторов. Ушастый немедленно занял кресло за столом — единственное в лаборатории, скинул туфли, положил ноги на стол, отчего мониторы, сидящие на толстых упругих стеблях, разом покачнулись.

— Уф-ф, это надо ж, как я сегодня устал, — сказал Ушастый. — Все ноги себе оттоптал.

Носков Ушастый не носил. Поэтому невооруженным глазом было заметно, что на правой ноге у него четыре пальца, а на левой — шесть.

— Не один ты ухайдакался, — заметил Умник. — Куда сесть-то можно?

— А, это… Сейчас сделаю. — Ушастый ткнул пальцем в клавиатуру, и из коридора донеслось приближающееся гудение. Через несколько секунд в комнату резво вкатились два кресла на колесиках — гуськом, друг за другом. Одно из них тюкнуло Лину под колени и она свалилась в мягкие мебельные объятия, пахнущие свежедубленой кожей.

— Клево, — сказала Лина. — Сколько такие самокаты стоят?

— Нисколько. Все по бартеру, — сказал Ушастый. — Если наше дело выгорит, подарю тебе одно — то, в котором ты сидишь. Кстати, ты охренительно красива, детка. Никто тебе такого еще не говорил?

— Пару раз говорили, — Лина вежливо улыбнулась.

— У тебя что-то странное с лицом. Нестандартная модель. Новый каталог, да? Кто делал тебе эту мордочку, киса?

— Никто. Сама выросла.

— Быть того не может. Иди-ка сюда.

Ушастый поманил рукой, и кресло Лины шустро покатилось к нему. Лина не успела моргнуть глазом, как ушлый мардж протянул короткие кривые пальцы и начал ощупывать ее лицо.

— Невероятно, — бормотал он. — Натуральное личико, в самом деле. В Америке таких почти не осталось.

Все — выродки, в генах сплошной мусор. Ты не русская, случаем, девочка?

— Почему русская?

— У русских запрещены геноприсадки. Напрочь запрещены. Такой вот у них недемократический тоталитарный режим. Зато они вырождаются не с такой ужасной скоростью, как мы в чертовой стране Америке.

— Я полька, — сказала Лина. — Мой отец родился в Польше. И мама, кстати, тоже.

— Тогда понятно. У славян хорошая кровь. А как у тебя фамилия?

— Так я тебе и сказала, — Лина отпрянула от неприятно-холодных пальцев Ушастого. — Чего ты вообще привязался к моему лицу?

— У тебя, должно быть, неиспорченный набор генов. Интересные генчики… Слушай, детка Лина, можно я возьму у тебя капельку крови? Всего одну капельку.

— Нет! — Лина едва сдержалась от крика. Призрак Виктора снова замаячил перед ней во всей своей красе. Чертовы биотехники начинают сходить с ума, едва увидят ее. Всем нужны ее гены. Уже изрядно подпорченные, кстати.

— Я заплачу тебе, — азартно сказал Ушастый. — Заплачу бабки. Две штуки баксов — и всего за одну каплю крови. Можно даже без крови обойтись. Можно слюну. Просто плюнешь мне в пробирку, детка, и две штуки твои. Наличкой, само собой.

— Я же сказала — нет! — Лина оттолкнулась ногой от пола, и кресло ее покатилось назад. — Скажи ему, Умник, чего он пристал?

— Отстань от девушки, Ушастый, — сказал Умник. — Девушка у нас — благородная леди, чистых хай-стэндовских кровей, к тому же европейских, меньше чем за пол-лимона не плюется. Клади пятьсот штук на стол, и она все тебе здесь обхаркает. Понял?

— Жмоты вы, — заявил Ушастый. — За пол-лимона я тут отымею самую шикарную телку, хоть польку, хоть итальянку, хоть марсианку. Отымею прямо на полу. Подавитесь своей слюной.

— Слушай, Ушастый, — спросила Лина, — а почему ты такой… э… как это сказать…

— Почему я такой урод? — Ушастый ухмыльнулся, продемонстрировав кривые желтые зубы.

— Ага. Почему ты себе нормальное лицо не сделаешь? Ты же можешь.

— Да потому что я слик, сладкая леди. У нас особый стиль. У нас мутанты не правят себе морды. Ты прекрасно знаешь, что у вас, хай-стэндов, рождается полным-полно выродков — считай, каждый второй. Просто вам проводят биокоррекцию с раннего детства, и потому все вы выглядите, как Барби и Кены, — загорелые, гладкие, с идеальными фигурами. Только все это ложь, милая леди. Ты берешь за руку двадцатипятилетнего красавчика с Беверли-Хиллз, и затеваешь с ним амуры, и не подозреваешь, что на самом деле ему давно за семьдесят, и рука у него искусственная, и держится старикан только за счет стероидов и геноприсадок. А потом он трахает тебя, и ты беременеешь, и рожаешь очередного выродка, и вкладываешь кучу бабок в то, чтобы он выжил, а потом еще кучу бабок в то, чтобы он выглядел как человек, а не как утконос. Это что, нормально, по-твоему? Мы, слики, живем по правде, не штукатурим действительность и потому видим ее такой, какая она есть. И потому — мы нормальные люди, а вы — промытые, брейнвоши…

— Все, хватит! — Лина махнула рукой. Надо же, задала обычный вопрос, а нарвалась на пламенную речь. — Ты не забыл, что у нас дело?

— Ну давай про дело, — нехотя произнес Ушастый. — Давай, чего у вас там?

— Карту обналичить, — сказал Умник, достал карту и кинул Ушастому. Ушастый поймал карту на лету, близоруко уставился на нее.

— Ух ты, — проскрипел он, — а ведь карта-то Тутмесова! Откуда она у вас?

— Леди Лина принесла. Говорит, что умер Тутмес, убили его. А карту он ей подарил.

— Что, правда убили? — Ушастый уставился на Лину.

— Правда.

— Смотри, чтоб без фуфла было, а то мы карту отмоем, а потом сам Тутмес появится — где, мол, мое бабло, где мои любимые баксики? А он чувак неслабый был, этот Тутмес, до того, как стать биотехником, знаешь кем он был?

— Федаином.

— Во-во. Именно.

— Тутмеса убили, — сказала Лина, на глаза ее навернулись слезы, она невольно всхлипнула, вытерла глаза рукавом. — Очень жаль, что убили, потому что Тут был очень хороший, очень. Очень добрый. Если б не он, я бы тоже не выжила.

— Ладно, не плачь, детка, — сказал Ушастый, — а то я тоже сейчас разрыдаюсь, такой вот я сентиментальный, чувствительный. Верим мы тебе, верим. Или делаем вид, что верим. Давай прогоним твою карту через тестер и узнаем, что она собой представляет.

Он колдовал над компом минут пятнадцать. Лина извелась от ожидания, Умник же застыл, откинувшись на спинку кресла, — ну да, чего ему скучать, с таким-то комплектом аппаратуры, встроенным в голову, — хочешь, музыку слушай, хочешь, кино смотри — проекция видео прямо на сетчатку, никаких гогглов не надо. И рюкзак этот за спиной — считай, переносной бизнесцентр со всеми… Стоит такая снаряга миллиона три, не меньше. Интересно, а это больно, когда нейроразъемы устанавливают ?

— Есть, — наконец-то сказал Ушастый. — Схвачено. Карта эта из банковской сети NBNY, стало быть, наша, американская. Это вроде бы хорошо — ни в какие там Цюрихи и Амстердамы обращаться не надо. Именной счет на Тутмеса Афати действительно существует, и снять бабки можно именно по этой карте. Это тоже вроде бы хорошая новость, сами понимаете. Но вот, ребятки, новость совсем охренительная: сколько бабок на этом счету, точно сказать я не могу, но, судя по ступени допуска, не меньше двухсот миллионов. Во всяком случае, начиная с этой суммы.

— Вау! — крикнула Лина.

— Чего вау? — расстроенно просипел Умник. — Лучше бы там лежало пара лимонов — и достаточно, и проблем бы не было. А так мы в полном пролете. Твоя карта годится только для того, чтоб раскладывать на ней дорожки из кокса.

— Какие еще проблемы?

— Ты что, не поняла про ступень допуска? Объясни ей, Ушастик.

— Обычный счет, на котором лежит до пятидесяти миллионов, имеет первую ступень допуска и обслуживается достаточно просто, — сказал Ушастый. — Да что тебе говорить — сама знаешь, как это делается. Приходишь в банк, предъявляешь охраннику карту, он кивает тебе башкой — ага, мол, леди, снимай свои бабки. Вставляешь в банкомат карту, прикладываешься пальчиками к дигитосенсору, потом смотришь прекрасными глазками в сканер сетчатки. Охранник наблюдает, все ли нормально. Поскольку все нормально, получаешь свои денежки и сваливаешь. Вариант другой: карта чужая, но с такой же первой ступенью допуска. Ты приходишь к Ушастому, приносишь ему какой-нибудь биоматериал владельца этой карты. Например, его носовой платок с высохшими соплями, или грязные носки, или вообще что угодно, на чем есть клетки его организма. Кстати, биоматериал Тутмеса можно и не приносить — он есть в моей генотеке, хобби у меня такое — коллекционировать чужие генчики. Дальше происходит вот что: Ушастый берет клетки и начинает клонирование. Со сто пятидесятой, предположим, попытки у него это получается. Занимает это, предположим, две недели. И теперь у Ушастого есть маленький эмбриончик — точная копия Тутмеса. Эмбрион растет в инкубаторе, причем растет очень быстро, потому что Ушастый — хороший биотехник, он знает, как заставить ткани расти с хорошей скоростью, к тому же он не любит ждать долго. И через месяц у нас есть такой вот плод, — Ушастый раздвинул ладони сантиметров на двадцать, — а больше нам и не нужно. Мы берем этого уродца, снимаем у него отпечатки пальцев и сканируем рисунок сетчатки. Конечно, они не совсем такие, как у взрослого Тутмеса, но это не проблема. Потому что мы закладываем эти рисуночки в комп, и несложная программа тут же выдает их нам такими, какими они будут у взрослого — в любом указанном нами биологическом возрасте. И вся эта процедура называется “подготовка к геновзлому”. Слышала когда-нибудь такое словечко?

— Нет, — сказала Лина.

— И вряд ли могла услышать. Геновзлом — преступление второй степени, приличные люди такими делами не балуются.

— А что будет с этим… с ребеночком? — спросила Лина.

— Это не ребеночек, — сурово заявил Ушастый. — Это всего лишь биообразец. Его, естественно, утилизируют после использования. Чтоб не оставалось улик.

— А если его не убивать, а продолжать выращивать? Можно получить настоящего Тутмеса?

— Да легко, — усмехнулся Ушастый. — Если будем инкубировать клон в течение целого года, то получим копию Тутмеса — подростка с биологическим возрастом лет пятнадцати, абсолютного идиота, с кучей генетических дефектов и внутренними органами, неспособными к функционированию. Если вынуть его из инкубатора, он откинет копыта через пять минут. И обойдется такое удовольствие миллионов в шесть. Тебе это надо?

— Бр-р… — Лина зябко повела плечами. — Ты лучше про взлом расскажи — чего там дальше-то?

— Дальше просто. Мы изготавливаем, детка, виниловые отпечатки и приклеиваем их на твои красивые пальчики. А также делаем специальные контактные линзы, и ты вставляешь их в глазки. И можешь считать себя Тутмесом. Идешь к подходящему банкомату, мило улыбаешься охраннику, инициируешь карту, прикладываешься пальцами, смотришь в сканер. Когда луч сканера дотрагивается до линз, они проецируют в ответ рисунок сетчатки Тутмеса — так вот они правильно устроены. И в карман твой сыпется большая куча баксов. Только на этот раз так не получится.

— Почему?

— Потому что на счету Тутмеса валяется не меньше двухсот лимонов. И это значит — вторая ступень допуска. Ежели не третья, хотя в нашем случае это уже не имеет значения. Потому что отпечатки пальцев вместе с сетчаткой при таком допуске — детский лепет на лужайке. При второй ступени тебе действительно нужно быть Тутмесом — биологически. Ты думаешь, в банках дураки сидят? Вот, смотри, — Ушастый поднял вверх карту Тутмеса. — Что это такое? Просто кусок пластика с магнитной дорожкой. Если каждая хитрая белая девочка будет приходить с такой, и пытаться снять со счета больше двухсот лимонов, и выдавать себя при этом за сорокалетнего чернокожего, то банки быстро останутся с голой задницей, не так ли? Поэтому с тобой там даже разговаривать не будут — загребут в каталажку и вызывай адвоката.

— А если найти кого-нибудь, похожего на Тутмеса? Переделать ему лицо. Это ведь не так сложно. Ну я, конечно, теоретически говорю…

— Теоретически… — хмыкнул Ушастый. — Видали мы таких теоретиков. Я тебе еще раз говорю — клиент проходит биологическую идентификацию. Когда Тутмес открывал счет, то ему вежливо предложили сдать десять кубиков кровушки и пройти простенькую, неглубокую мнемозапись. И он выполнил все это, конечно, иначе хрен бы ему открыли счет. И даже если наш фальшивый африканец будет иметь стопроцентную рожу Тутмеса, то биотест ему не пройти. Так что забудь все это, детка. Может, у тебя есть другая карта старины Тутмеса, попроще, не такая навороченная?

— Другой нет, — сказала Лина убитым тоном.

— А бабки, небось, нужны?

— Нужны…

— Тогда повторяю свое предложение. Плюнь мне в пробирку. Четыре тысячи дам. Ладно, пять тысяч — так и быть. Пойдет?

— Нет, — сказала Лина, — Нет.

Ушастый поднялся и вразвалку поковылял к девушке. Лине показалось, что она услышала, как заскрежетали его подагрические суставы.

— А ведь ты что-то темнишь, детка, — проскрипел Ушастый. — Почему не хочешь оставить мне свои клеточки? Ты не из копов, случаем? Это, знаешь ли, как-то подозрительно. Очень подозрительно…

— Она не коп, — бросил Умник, тоже поднимаясь из кресла. — Я прозвонил ее. Если б не прозвонил — не привел бы сюда, сам знаешь. Поэтому не говори чушь и не обижай мою клиентку.

— Кто она на самом деле? Ты знаешь?

— Знаю. Но тебе не скажу.

Лина недоуменно хлопала глазами — что ей еще оставалось делать? Прозвонил? Это еще что такое?

— Пойдем, Лина, — сказал Умник, в первый раз назвав ее просто по имени, без всяких “леди” и “детка”. — Пойдем. Не бойся Ушастого, он хороший чувак, но нам здесь нечего делать.

— Забавные дела происходят, — сказал Ушастый. — Забавные, брат.

— Извини, что зря побеспокоили, брат. Сколько с меня?

— Двести.

— Ладно, что там две сотни? Возьми пятьсот.

— Ну давай…

Умник отсчитал Ушастому пять бумажек. Потом молча пошел к выходу. Лина поплелась за ним.

Голова ее гудела от переизбытка информации. И очень хотелось есть.

* * *

— Лина, уже поздно, — сказал Умник. — Три часа ночи. Останься у меня, а завтра поедешь домой.

— У тебя в постели? — усмехнулась Лина.

— Нет. У тебя будет своя комната. Приличная комната. Не хуже, чем у вас, хай-стэндов. Даже лучше.

— Я поеду, — сказала Лина. — Я дико устала. Но еще дичее хочу домой.

— Как ты доберешься? Сабвей уже не работает.

— Поймаю такси.

— Такси? — Мардж покачал головой. — Забавная ты, Лина. Я никак не пойму — тебе надоело жить или ты вправду ничего не боишься?

— Очень хочу жить и боюсь всего на свете.

— Я отвезу тебя.

— На чем?

— На мотоцикле. У меня хороший байк.

— Не надо. Не хочу, чтобы ты знал, где я живу.

— Боишься меня?

— Боюсь. Наверное, ты хороший, Умник. Но все равно все вы, слики, ненормальные.

— Я и так уже знаю, где ты живешь.

— Знаешь?

— Вудсайд, Тридцатая улица, строение сто восемнадцать, — сказал Умник. — Приличное местечко, ничего не скажешь. А еще я знаю, что зовут тебя Хелена Горны, что твой отец — Джозеф Горны, польский эмигрант, в отрочестве звался Юзефом Горны, и что он генеральный директор “Маунтин скиллз”. Знаю, что ты скип-пилот и работала в “Скайкроссе”…

— Ты сволочь, — бросила Лина, повернулась и пошла прочь.

— Подожди! — Умник бросился за ней, схватил за руку. — Зря обижаешься, Лина. Так положено. Ты пришла в Синий квартал, я твой гид, ты мой клиент. Гиды — слики высшего сорта, Лина, у них свой кодекс. Гиды никогда не спрашивают сведений у клиента, это невежливо, непрофессионально. Гиды узнают все сами. Я отвечаю за тебя всем, Лина, — своими деньгами, своей репутацией. Отвечаю перед сликами за тебя, отвечаю за сликов перед тобой, гарантирую твою неприкосновенность. Как я мог не проверить тебя? Я что, псих, самоубийца?

— Откуда ты все узнал обо мне?

— Как откуда? Из сети. Знаешь, почему мы называем вас промытыми? Потому что вся ваша жизнь на виду, она прозрачна как вода. Все, что вы делаете, учитывается и записывается в архивы. Вам наплевать на это, вы знаете, что ничего плохого в этом нет, что это способствует предотвращению преступлений, что государство гарантирует конфиденциальность полученных сведений и так далее…

— Оно действительно гарантирует конфиденциальность, — зло сказала Лина. — И если ты узнал все это, значит, ты взломщик, хакер, преступник. Знаешь, как я себя чувствую? Как будто ты в белье моем покопался. Понравились тебе мои трусы, да?

— Извини, Лина. — Умник смотрел на Лину грустно, просяще — так, словно ему действительно нужно было ее прощение. — Извини, солнышко. По-другому здесь нельзя. Можно было сделать проще — после того, как я выкупил тебя у сабвеевских уродцев, объяснить, что нечего тебе здесь делать, выставить счет на полмиллиона баксов и отправить домой. Но я пытался сделать для тебя хоть что-то. Я сделал все, что мог.

— Ладно, — со вздохом сказала Лина, — прощаю. Где твой байк?

* * *

Мотоцикл несся по шоссе, с ревом объезжая тихоходные водородники. Настоящий русский “Урал”, последняя модель — крутейший в мире байк, переплюнувший “Сузуки” и “Хонду”, затмивший в последние годы даже “Харлей-Дэвидсон”. Лина сидела сзади, встречный ветер бил в стекло ее шлема, со свистом растекался в стороны. Она могла бы держаться за ручку, но бросила ее, обняла Умника, обхватила его сзади руками, прижалась к его черно-кожаной спине.

Умник сменил костюм на проклепанную куртку и джинсы. Хакерскую снарягу, естественно, оставил дома. Нацепил на голову длиннопатлый парик, прикрыл им металлический череп, не поленился даже приклеить к физиономии байкерские усы и бороду. Лина не задавала вопросов — прекрасно понимала, что в обычном марджевском виде Умник становился в приличной части города персоной нон-грата.

В наушниках звучал древний, развеселый, никогда не увядающий ритм-энд-блюз. Лина не слышала такой музыки лет сто. “Уои доппа иппу тата”, — пел Джулиан Сас, годящийся Лине в прапрапрадедушки — давно уже покойный, и все равно живой, бессмертный в своей клевой музыке. Лина прижималась щекой к спине Умника, думала о том, что все славно, что давно ей не было так хорошо, что Умник, конечно, сволочь, как и все марджи-слики, но все равно хороший, думала о том, что Умник не такой, как все… Настоящий мужик, по сравнению с которым большая часть знакомых Лине мужиков казались фальшивыми неженками.

Ни черта сегодня не получилось. Обидно, конечно. И все равно стоило появиться в Синем квартале, и даже получить по морде от урода Дирса. Стоило только за тем, чтоб познакомиться с Умником и узнать, что существует другая жизнь. Странная жизнь.

“Ты — прямой кандидат в слики”, — вспомнила Лина.

— Черта с два, — пробормотала она. — Не так быстро, Умник.

* * *

Умник и Лина стояли на двадцать третьей авеню, у дома номер восемнадцать. Лина моргала глазами, из последних сил борясь со сном. Умник молчал.

— Я пойду, — сказала Лина. — Спасибо, что довез. И вообще, спасибо за все.

— Спасибо — это мало, — сказал Умник. — Мне нужно еще кое-что.

— Деньги? Знаешь, я только что продала тачку, так что у меня есть пятьсот тысяч. Правда, это все, что у меня есть, но… Неважно. Я отдам тебе их. Завтра. Сегодня уже поздно. Хорошо?

— Деньги — муть, — тихо сказал Умник. — Деньги меня не интересуют. Я хочу, чтобы ты меня поцеловала.

— Что?

— Вот три тысячи, — в руке марджа появились три банкноты, он засунул их в нагрудный карман Лины так быстро, что она и моргнуть не успела. — Это тебе на мелкие расходы, сладкая леди. Надо будет, еще дам. И те пятьсот штук я тебе простил, фигня это пятьсот штук, мелочь. И не расстраивайся, что сегодня мы в пролете — через пару дней что-нибудь придумаем, я с тобой свяжусь. Но вот сейчас ты должна меня поцеловать. По-хорошему поцеловать, не по-детски. Иначе мне будет не по себе. Иначе день прошел совсем зря.

— Ты думаешь, нужно? — спросила Лина.

— Очень нужно. Ты же не хочешь меня расстроить?

— Ну ладно, — Лина пожала плечами. — Если ты так настаиваешь…

Она обвила руками шею Умника, дотронулась губами до его губ и приоткрыла рот.

Они целовались минут пять — взасос, самозабвенно, как удравшие с уроков старшеклассники. От Умника пахло сигарным табаком, апельсиновой жевательной резинкой, сыромятной кожей. Лина чувствовала, как уходит сон, как горячая волна бежит по телу снизу вверх, кружит голову. Она облизывала губы Умника, ощущала его язык в своем рту и никак не могла оторваться.

— Все, все! — Лина оттолкнула Умника, провела рукой по вспотевшему лбу. — Хватит. Спокойной ночи.

Умник молча кивнул. Вид у него был весьма обалдевший.

— Я иду спать, — сказала Лина. — Ничего мне не хочешь сказать?

— Ы-ы, — промычал мардж.

— Ты что, язык проглотил?

— Угум.

— Ладно, я пошла.

Лина повернулась, вошла в подъезд и побрела по ступенькам вверх.

* * *

Дверь за Линой закрылась. Умник расстегнул куртку, достал из кармана пустую стеклянную пробирку, выдернул резиновую пробку. Открыл рот, наклонил голову, слюна потекла в пробирку тонкой струйкой. Потом достал из другого кармана бутылку минеральной воды, прополоскал рот и сплюнул на мостовую. Закрыл пробирку, убрал ее, пробежался пальцами по кнопкам часов-телефона, поднес запястье к губам и сказал:

— Эй, Ушастик, я все сделал. Сейчас привезу. Не дрыхни, откроешь мне дверь.

После чего оседлал байк, газанул, выпустив в воздух сизое облако выхлопов, и исчез в ночи.

День 4

— Охренеть! — крикнул Ушастый. Причем крикнул, наверное, в десятый раз за последние полчаса, чем окончательно разбудил Умника. Умник понял, что выспаться не удастся, открыл глаза, потянулся в кресле и зевнул.

Солнце пробивалось сквозь жалюзи на окнах, бросало сияющие блики на пол. Умник посмотрел на часы. Два часа дня. Что ж, самое время для раннего завтрака.

— Чего орешь? — поинтересовался он. — От чего охреневаешь, ушастый братишка?

— Поздравляю!

— С чем?

— Ты влетел по полной программе. Допрыгался, Умник. Хана тебе. И мне тоже.

— Чего там? — лениво спросил Умник. — Вирусы гепатита и СПИДа с сифилисом в придачу?

— Бери круче! СПИД этой девочке — как тебе насморк. Там стансовские кластеры — причем в безумном количестве, в каждой хромосоме!

— Соврала, значит, насчет того, что она чистенькая? Проходила биокоррекцию?

— Да если бы обычные геноприсадки… Я не об этом говорю! Там у нее дикий нестандарт. Сам я еще на такое не натыкался, но очень похоже на кластеры пальцеглаза и байкальника. Сейчас закончу идентификацию…

— Не понял. — Умник поднялся из кресла, подошел к столу. — Что еще за байкальники такие? Нет такого слова — байкальник.

Ушастый следил за показаниями сразу четырех мониторов, глаза его безумно метались из стороны в сторону, видок был — хоть смирительную рубашку надевай.

— Точно! Так и есть! — Ушастый в последний раз ударил пальцем по клавише и в изнеможении откинулся на спинку стула. — Вот, можешь полюбоваться. Девочке присажены секретные боевые утилиты.

— Я в этом ни хрена не понимаю, — заявил Умник, подслеповато вглядываясь в экран. — Можешь сказать ясно — что и как?

— Она — переделанная по пентагоновской программе. Боец высшего класса. Может обогнать твой байк, может ходить в газовую атаку без скафандра. А захочет — оторвет наши с тобой глупые головенки и не поморщится.

— Ну мою-то не оторвет, — произнес Умник, без особой, впрочем, уверенности. — Да и зачем ей это надо?

— Еще раз говорю тебе — она форсфайтер. Никто не знает о существовании таких монстров, а я знаю.

— Что еще за хрень такая — форсфайтер?

— Значит, так, — сказал Ушастый, нервно озираясь вокруг. — То, что я тебе сейчас поведаю, — секрет из секретов. И никто его не знает, только я. И не спрашивай, откуда я все это узнал, потому что, если скажу, тогда я сразу труп. И вообще оба мы с тобой уже трупы, можешь писать завещание. И тебе все это говорю только потому, что влетели мы оба с тобой, и думаю, жить нам осталось с воробьиный чих…

— Спокойно, спокойно, — Умник положил руку на плечо Ушастого. — Остынь, братец, не мандражируй. Говори, кто такие форсфайтеры.

— В общем, в штате Юта есть целый подземный город, — сказал Ушастый громким конспиративным шепотом. — Стансовские ферменты применяются давно во всем мире для лечебных геноприсадок. Это все официально, это ты и сам знаешь. А там, в Юте, под землей, сидит целая куча самых умных людей, в том числе и из нашей братвы, из сликов. Их еще двадцать лет назад повязали, когда здесь, в Синем квартале, разборки были. Так вот, они там работают с боевыми присадками. Берут генные кластеры у стансовских хищников и вшивают их в человеческие хромосомы. Получается черт знает что. Совершенные солдаты. Форсфайтеры. Один такой переделанный стоит роты обычных спецназовцев. Только есть проблема — мозги у переделанных очень сильно страдают. Они как зомби становятся, понимаешь? Боевую миссию выполняют идеально, а так — идиоты идиотами. Поэтому их используют редко — для спецзаданий. И почти всегда — как камикадзе. Такой форсфайтер мочит, к примеру, целую банду террористов или там повстанцев, а потом хана ему — либо сам перегорает, либо шлепают его, чтоб не мучился, потому что он уже ни на что не пригоден.

— Почему я никогда об этом не слышал?

— Потому что те, кто об этом слышал, долго не живут. ЦРУ держит все это дело в жутком секрете. Чуть кто что услышал — пуля в башку без церемоний. Топ-секрет, вот так-то. И нам с тобой, похоже, смертушка пришла.

— Ты уверен?

— Сто пудов! Думаешь, зачем эта телка сюда приплелась? Так просто, что ли? Она же, считай, спецагент! Значит, кто-то там, наверху, решил, что мы, слики, слишком обнаглели, что пора нас под полный контроль брать. И с картой этой ее — лажовая история, а ты сразу на нее клюнул и притащил телку прямо сюда, ко мне, и теперь они все про геновзлом знают…

— Кто — они?

— Как кто? ЦРУ!

— Брось чушь пороть, — Умник махнул рукой. — ЦРУ про геновзлом и так давно знает, и ты знаешь, что они все про нас знают, там не дураки сидят. Дело совсем не в этом. В твоих рассуждениях большая неувязка образовалась, брат. Ты ее не замечаешь?

— Что еще за неувязка?

— То, что наша девочка Лина — совсем не тупая. Мозги у нее на всю катушку работают. И на зомби она совершенно не тянет. И позывов к агрессии я у нее тоже не заметил — поверь моему опыту.

— Ну я не знаю, — протянул Ушастый. — Может, они там в Юте справились с проблемой, улучшили свои геноприсадки. Может, у них форсфайтеры теперь не становятся тупыми. Тем хуже для нас.

— Ты уверен, что ей присажены боевые утилиты?

— Клянусь, брат! — Ушастый приложил руку к сердцу. — Так оно и есть. Ну сам подумай, какой смысл мне тебе врать, городить весь этот огород? Ради чего? Чтоб повеселиться, что ли?

— Да уж, веселье… Знаешь, что я думаю? Она не из этого твоего ютовского подземелья. Она откуда-то удрала — у нее несколько пулевых ранений. И там, в том же месте, был Тутмес, и Тутмеса пришили. Наверное, кто-то переделывал Лину непонятно зачем, а Тутмес работал у него биотехником. А присадки, которые он использовал, не совсем такие, как у пентагоновской братии, потому что Лина никак не похожа на форсфайтера, она вполне нормальный человек, отлично себя контролирует. Такое впечатление, что тот, кто ее переделал, не хотел сделать девочку убийцей, он просто ее улучшил.

— Улучшил?

— Ну да, улучшил.

— А потом пытался пристрелить? И вся работа насмарку…

— Мы не знаем, что там было на самом деле, — веско заявил Умник. — У нас есть только приблизительные выкладки, рабочая гипотеза. Единственный, кто может нам все рассказать, это сама Лина, но почему-то мне кажется, что просто так рассказать она не захочет.

— Надо притащить ее сюда, связать, сделать ей небольшое мнемосканирование.

— Ага. И побудить девочку к обороне. Кто-то только что до смерти ее боялся.

— Точно, — Ушастый поскреб пальцами в темечке. — Как-то я забылся. Валить отсюда нужно, вот что. Это самое умное, что мы можем сделать.

— Нет, нет. Нам нужно прикинуть, как все это можно использовать.

— Использовать? Да ты что? Говорю тебе, с этим не шутят. Мы сунули нос не в свое дело — настолько не свое, что хуже не бывает.

— Подожди, — судя по лицу Умника, в мозгах его шел энергичный мыслительный процесс. — Значит, сейчас у нас есть живые клетки Лины. Есть?

— Есть.

— Ив каждой из них — набор хромосом с вшитыми кластерами. Да?

— Ну да, — неохотно согласился Ушастый.

— Ты можешь воспроизвести все это дело? Эти боевые геноприсадки? Вырастить их из клеток?

— Ты шутишь?! — Ушастый хлопнул ладонью по столу. — Для этого двадцать таких лабораторий нужно, как у меня, и человек двадцать спецов, и лет пять времени, и десять миллиардов баксов. И то вряд ли получится. Переделанный хромосомный набор — это только конечный продукт. Если даже удастся его реплицировать, толку будет мало. Для того чтоб сделать работающую присадку, нужны свежие стансовские генчики. Свежачок! То есть их надо брать от живых инопланетных тварей, понял? А сколько стоит самая маленькая стансовская зверушка, знаешь? У, брат, кучищу денег она стоит — нам такие бабки и не снились. А еще, чтоб потом с этой зверушкой работать, нужна специальная аппаратура, потому что организмы со Станса превращают все земное в кучу бесформенной блевотины — сразу, стоит только к ним притронуться. Вот так-то, брат.

— Итак, что же у нас здесь есть? — Умник ткнул пальцем в экран.

— Да ничего путного. Клетки секрета слюнных желез и слущенный эпителий ротовой полости переделанной девочки. При желании я могу культивировать их в питательной среде месяца два. Если ты подкинешь мне миллиончик, могу попытаться вырастить эмбрион этой девочки. Только лучше уничтожить все это на хрен.

— Информация, — сказал Умник. — Здесь есть информация о ее геноме?

— Есть.

— Это для нас самое главное. Самый ценный продукт. Добери всю информацию, какую возможно, и побыстрее — начинай прямо сейчас. Потом спиши информацию на диск, спрячь его в надежное место и убей все сведения на компьютере. Уничтожь биоматериал. А я, пожалуй, пока скатаюсь в приличный город и узнаю кое-что, что может нам пригодиться.

— Ладно, как скажешь…

Ушастый тяжело вздохнул и принялся за работу. А Умник пошел седлать байк.

Лина проснулась от трелей мобильника. Телефон валялся под кроватью — там ему самое место. Лина сонно потянулась рукой, нашаривая истошно голосящее устройство, не дотянулась, откинула покрывало, с недоумением обнаружила, что лежит в постели в полном одеянии, болезненно вспомнила подробности вчерашнего дня, скатилась с кровати, очутившись на полу на четвереньках, полезла рукой в пыльное подкроватное пространство, цапнула телефон.

Что за черт? Кто звонит в такую ранищу? Кто вообще может знать номер ее мобильного, который она купила после возвращения с астероида неизвестно зачем, которым ни разу не пользовалась, номер которого не дала никому.

Вчера она отключила компьютер и видеофон — главные каналы связи с внешним миром. Упала в постель не раздеваясь и отрубилась насмерть. И все же ее достали. Умник? Это он? Умник — крутой хакер, для него узнать номер ее сотового — раз плюнуть.

Сейчас она ему выдаст по полной программе…

Лина активировала телефон, глянула на номер, высвеченный автоопределителем и сморщилась как от горькой пилюли.

Отец.

Он точно не знал номера ее сотового. И вот выкопал откуда-то. Значит, сильно его припекло. И значит, ей опять предстоит выслушивать очередную занудную гадость.

— Да, пап, — хриплым спросонок голосом сказала Лина.

— Хелена! Как у тебя дела?

Лина скривилась. Терпеть не могла, когда ее называли дурацким польским именем. На такое способен только отец. Знает, как ее достать…

— Все нормально, пап. Откуда ты знаешь этот номер?

— Хелена! Пожалуйста…

— Лина! — заорала она. — Сколько раз я просила тебя — не зови меня Хеленой!

— Хорошо, хорошо, Лина. Извини. Слушай, Лина, дорогая, приезжай в мой офис, пожалуйста.

— Что, прямо сейчас ?

— Да! Немедленно! Я тебя жду! Очень тебя прошу!!!

Отец словно с катушек съехал. Очень все это на него не похоже — и утренний звонок, и громкие просительные интонации, и даже порядок слов. Похоже, случилось что-то действительно из ряда вон выходящее.

— Что такое, пап? Что стряслось?

— Извини, не могу по телефону…

— Я сейчас перезвоню тебе по видео.

— Не надо! Не теряй времени, Лина! Приезжай быстрее, я жду!

— Пришлешь за мной машину?

— Нет, извини, не получится. Приезжай сама. Странно, странно. Так странно, что даже любопытно. И тем более значит — нужно ехать.

— Ладно, — сказала Лина. — Через час буду. Раньше не получится.

* * *

Через час. Легко сказать. О сабвее даже думать противно после вчерашнего, на такси — только время терять, такси ныне сплошь черепахи-водородники. Впрочем, и на своей проданной “бээмвэшке“ она вряд ли сумела бы проехать по городу достаточно быстро — десять утра, самые пробки на дорогах…

Существовало одно средство передвижения, способное помочь.

Байк. Как славно они прокатились вчера с Умником. Та поездка — лучшее впечатление дня, хотя и поцелуйчик тоже оказался неплох… Хм… Увидел бы папа, как она целуется взасос с марджем. Поцелуй мог кончиться чем-то большим, непременно дорос бы до постельной сцены, если б мардж не начал отчаянно тормозить. Может, он импотент? У них, марджей, вся физиология порушена химией и геноприсадками. Да нет, вряд ли. Умник и импотент — не сочетается как-то. Просто он устал. Очень устал.

Лина врубила комп, вошла на сайт компании “Все, что хотите, за двадцать минут”. Название длинное, неудобное, но, заметим, вполне соответствующее сути. Влезла в каталог мотоциклов, потратила пять минут на его изучение и выбрала “Сузуки”. Не “Урал”, конечно, и не “Харлей”, но нечто вполне приличное, к тому же вполне укладывающееся в сумму на ее карте — пятьсот тысяч вместе с доставкой. Умник, считай, подарил ей вчера эти пол-лимона (вместе с жизнью), и стоило потратить их на что-то действительно путное. Путное и нужное. Нужное и красивое. Лина сделала заказ, перевела деньги со счета и в первый раз за несколько месяцев почувствовала кайф от хорошей покупки. Магазинная эйфория — лучшее лекарство от депрессии. Для женщин, во всяком случае. Когда-то она лечилась этим средством регулярно — особенно во времена поездок в Европу с Виктором Дельгадо, богатейшим бонвиваном, не жалевшим денег для красивой девочки. Тогда она могла позволить себе многое. Знала б — купила бы себе пару байков про запас. Впрочем, черт с ним, тем бездумно-счастливым прошлым, лучше бы не было его совсем — глядишь, обошлось бы без того дерьма, что вылилось на Лину следом.

Отлично. У нее есть двадцать минут. Позавтракать, само собой, не успеваем, ну и ладно, папа покормит, сэндвичи у него отменные. Привести себя в порядок хоть немножко. Лина отправилась в ванную, стянула одежду — мм, запашок, словно ее прокурили десять тысяч мужиков. Прокурили и провоняли. Одежду в корзину, Лину — под душ. Омываемая горячими струями воды, фыркая от удовольствия, Лина почему-то сразу вспомнила Умника, представила его стоящим рядом, в одной с ней ванной, в одной с ней воде…

Черт, да что он все время лезет к ней в мысли, этот перестарок Умник?! Ему, наверное, лет сорок, не меньше. Очень молодой по сравнению с Виком. Хотя выглядит старше. Зато натуральная физиономия, без всяких подтяжек — не такая уж и обезьянья, если разобраться. Интересно, а какой он без одежды? Всяко, не толстый.

И еще почему-то кажется — жилистый, даже мускулистый. Небритый, конечно, — думала Лина, брея себе подмышки, — все нормальные мужчинки выбривают все тело — как Вик или Шон, но Умник же ненормальный, он мардж. Но он — чистюля, это заметно, и вообще он, как выясняется, — мардж не навсегда, бережет себя, не хочет свихнуться, испортить сперматозоиды и загнуться в Синем квартале. Интересно, откуда он родом? Наверное, из Европы, откуда-нибудь из Бельгии или, скажем, Словакии. Вернется, женится, станет приличным человеком… Лина хрюкнула от смеха, представив Умника семьянином-фермером. Выводок деток на коленях: “Папа, папа, а почему у тебя железный лоб? Можно мы по нему постучим? А можно нам такую же железную голову, если мы будем хорошо учиться?..”

Стоп, стоп, хватит. Она торчит в душе уже минут пятнадцать, едва не мастурбирует от мыслей об Умнике, а время идет. Чтоб закончить процесс возбуждения разом — представить себя в постели с Ушастым. Представить…

— Фу!!! — громко, с отвращением крикнула Лина. — Уберите с меня этого гнома!

Она вылезла из ванной, прошлепала мокрыми ногами по комнате, по пути вытираясь полотенцем. На экране компа мигало сообщение: “Мисс Горны, заказ доставлен, курьер ожидает вас на улице”.

Байк! У нее есть байк. Жизнь, кажется, налаживается.

Еще семь минут — одеться бегом, слегка высушить голову. Времени на укладку волос нет, ну и ладно, и плевать — все равно у нее марджевский путаный хайр.

По лестнице вниз — быстрее, чем на лифте, не разогнаться только до второй космической скорости, а то затопчет беднягу-курьера. Вот он, байк, и приличный парнишка рядом, курьер в белой рубашке с галстуком.

— Миз, — начал заготовленную речь парень, — сейчас я расскажу вам о новых возможностях…

— Ключи, — сказала Лина.

— Миз, но…

— Ключи! Быстрее.

Бензиновые средства передвижения — они такие оригинальные. У них, в отличие от водородников, есть ключи. Анахронично, но классно — взять ключ с болтающимся на цепочке брелоком-черепом, вставить его в замок зажигания, повернуть и услышать радостный рев проснувшегося мотора.

Лина схватила с сиденья шлем, надела его, оседлала коня.

— Пока, — сказала она курьеру. — Удачного бизнеса тебе, братишка.

Вдавила газ и понеслась.

* * *

Байк оказался что надо. Само собой, с возможностью автовождения, с гироскопом, делающим падение набок почти невозможным, с радаром, с определением дистанции, с мощным компом, подключенным к сети и сигнализирующим о ситуации на дорогах во всем городе. На таком мотоцикле можно кататься хоть десятилетнему ребенку — с пожизненной гарантией безопасности.

Первое, что сделала Лина, — поотключала все автопримочки. Байк должен быть байком — не водородником, в котором водитель может на ходу читать газету, смотреть видеосериалы и даже спать, а настоящим зверем — хищным, яростным, полудиким, и все же послушным — не в силу принуждения, а просто из-за дружбы с хозяином.

Единственное, что оставила Лина, — режим “умных” колес. Конечно, это делало езду слишком плавной, можно было мчаться даже по лестнице, не чувствуя ступенек — подвеска и меняющаяся форма протекторов компенсировали любые и сколь угодно часто встречающиеся неровности пути. Но ничего не поделаешь — о здоровье зверя нужно заботиться. Иначе загонишь его слишком быстро.

Лина добралась до билдинга на Амстердам-авеню на восемь минут быстрее, чем планировала. Правда, для этого ей пришлось три раза проехаться по тротуарам, объезжая пробки, один раз за ней даже погнался коп на “Хонде”. Не догнал, но, само собой, считал всю информацию о владелице транспортного средства. И теперь, без сомнения, на счетах Лины лежит как минимум три штрафа из дорожной полиции. Пустяк. Она отошлет штрафы отцу — пусть платит за немедленное желание видеть дочурку.

Шлем Лина взяла с собой — стоянка хорошо охраняется, байк точно не угонят, а вот шлем могут исхитриться стянуть. Кивок охраннику, идентификация, путь на пятнадцатый этаж — на этот раз отец не прислал провожатого. Опять странно. Странно все это. Что там может быть? Финансовые неприятности в компании? Вряд ли, для решения подобных проблем существуют другие члены семьи, в частности два двоюродных братца Ион и Адам, члены совета директоров “Маунтин скиллз”. Что-то личное, скорее всего. В отношениях между отцом и Линой — всегда личное, перерастающее, увы, в длинные разборки и нравоучения.

Секретарши в приемной нет. Ух ты! Это уже совсем из ряда вон. Лина в предвкушении бо-олыпого сюрприза взялась за позолоченную ручку и открыла дверь в кабинет отца.

Пока ничего. Ничего особенного. Джозеф Горны сидит за своим столом окаменело, как статуя, изучает блудную дочь пристальным взглядом сквозь очки. Взгляд не слишком довольный — это понятно, какому хай-стэнду понравится дочурка в черном кожаном комбезе, в высоких шнурованных говнотопах, с рюкзаком за спиной, с белобрысым вороньим гнездом на голове и мотоциклетным шлемом в руках?

— Привет, пап.

— Доброе утро, Лина. Иди сюда.

Минимум доброты и тепла в голосе. Ну ладно, хоть Хеленой не обозвал — уже счастье.

Лина пошла вперед, дверь за ее спиной автоматически закрылась — Джозеф Горны не терпел сквозняков. Однако на этот раз в его кабинете основательно сифонило — комбинезон Лины был непродуваемым, с внутренней регуляцией температуры, однако она чувствовала, как ветерок шевелит волосы.

— Что-то случилось, пап?

— Случилось, — сипло сказал Горны. — Ко мне пришел гость. Он захотел тебя увидеть.

Гость? Черт! Лина уже все поняла, увидела этого гостя в отражении очков отца, оцепенела от ужаса, не в силах повернуться. Пристрелит сразу? Или даст сказать несколько слов?

— Привет, девочка Лина, — произнес Виктор Дельгадо. — Не соскучилась по мне?

— Нет, — почти беззвучно сказала Лина.

— А я соскучился. Сто лет тебя не видел. Поверни сюда свою мордашку.

Лина медленно повернулась. Виктор стоял у двери, направив на нее сразу два пистолета — длинноствольных, никелированных, с глушителями. Из одного такого он уже застрелил Лину на астероиде.

Именно застрелил. Было дело.

— Ты плохая девочка, Лина, — сказал Виктор. — Ты поступила нехорошо. Удрала с астероида, бросив меня в одиночестве. Я очень расстроился, можешь поверить. Больше того — ты пришла к Шону и убедила его не лететь за мной. Это уже совсем свинский поступок. Ты что же, думала, что я не найду способа вернуться на Землю? Крайний инфантилизм, Лина, крайний. Вот и папа Джозеф говорит, что ведешь ты себя как ребенок, не слушаешь его мудрых советов.

— Я спасала Шона, — сказала Лина.

— Спасала? — Виктор покачал головой. — Ты не спасла его. Ты его убила. Сегодня ранним утречком я наведался к Шону и спросил, почему он не выполнил контракт. Он не смог честно мне ответить. Представляешь, он прикрывал тебя, детка, лепетал что-то насчет того, что заболел и не смог. Пришлось сделать с ним то же, что с Тутмесом. Терпеть не могу нечестных людей.

— Если б на свете существовал конкурс лжецов, ты занял бы там первое место, — ответила Лина. — Ты самая лживая сволочь в мире, Вик.

И повернулась к отцу. Пусть Вик стреляет ей в спину. Впрочем, сразу не будет стрелять — ему, скотине, видите ли, поболтать хочется.

— Эй, эй, Лина! — крикнул Виктор. — Ты куда? Мы, кажется, еще не все обсудили…

— Заткнись.

Лина смотрела на отца — теперь она увидела, что лицо его не просто окаменело — застыло в мучительной гримасе. Пот тек со лба, заливал глаза Джозефа Горны, но он не поднимал руку, чтоб вытереть его. Блеклые остекленевшие глаза, перекошенный бледный рот, свежий фингал на скуле, наливающийся фиолетовым. Сердце Лины защемило от жалости и нежности — она вдруг поняла, как любит отца.

Вдруг. Что мешало ей раньше?

И еще: она явственно услышала свист — тихий, прерывистый, похожий на примитивную повторяющуюся музыкальную фразу. Свист не в ушах — внутри головы. Она уже слышала такое на астероиде, когда удирала, когда надевала скафандр и залезала в скипер. А еще там был чей-то голос.

— Этот урод ударил тебя, папа? — спросила Лина.

— Да, — прошептал Горны. — Он бил меня ногами. Извини, что я так подвел тебя, Лина, доченька. Я не должен был тебе звонить…

— Это я виновата. Я тебя подставила. Если б я знала, что эта дрянь до тебя доберется… Извини, пап. Пожалуйста.

— Лина, милая дочка, я так многого тебе не сказал… Я очень хочу, чтобы ты спаслась, чтобы жила, но что я могу сделать? Я так слаб. Я ничтожен…

— Эй вы, польские выродки, хватит шептаться, — встрял Виктор. — Я хочу, чтобы вы оба встали и повернули ко мне свои морды.

— А еще он стрелял в меня, — сказал вдруг отец торопливо, словно боялся, что ему не дадут договорить. — Я пытался побежать, он выстрелил, в меня не попал, разбил окно. А потом свалил меня на пол и бил ногами.

Подсказка.

Лина перевела взгляд на окно и наконец-то поняла, откуда дует ветерок, шевелящий тяжелые матерчатые шторы. Окно, значит, разбил. Понятно… Неясно только, почему здесь до сих пор нет полиции. Впрочем, для Виктора это не проблема — разобраться с сигнализацией и охраной. Он и не такое умеет.

— Мне нужна веревка, — сказала Лина беззвучно, одними губами. — Она на месте?

— Нет веревки, убрал, — шепнул отец и опустил взгляд, лицо его при этом снова болезненно скривилось.

— Да вы что, не слышите? — взревел Виктор. — Вы, сладкая парочка, вы что там, трахаться собираетесь, родственнички? Ну-ка быстро встали и подняли лапы! Считаю до трех, потом стреляю!

Лина медленно повернулась, положила мотоциклетный шлем на пол и подняла руки. Отец вскочил на ноги — сзади, за ее спиной.

Веревка. Точнее — альпинистский фал, прочный и тонкий, сто метров на катушке, с крюком на конце. Любимая игрушка Джозефа Горны. Самый веский его аргумент в разговорах с клиентами. Когда какой-либо из крутых покупателей начинал артачиться — мол, в других компаниях цены ниже и нет особого смысла переплачивать за швейцарское качество, Джозеф Горны извлекал из-под стола бобину — небольшую, весом меньше килограмма, выпускал два метра шнура, молча вязал из него сложную конструкцию, состоящую из десятка разнообразных узлов и петель. Потом кидал фал вверх, крюк на конце фала точно цеплялся за основание люстры (антикварной, хрустальной, килограммов на сто). После этого Горны вставал и предлагал клиенту дернуть за трос. Клиент дергал — вначале осторожно, будучи уверенным, что люстра со страшным грохотом обрушится на пол, затем все сильнее и сильнее. При определенном усилии узлы вдруг развязывались все одновременно и трос повисал свободно. Дешевый, в общем-то, фокус — не совсем понятно, какое из качеств троса он демонстрировал, но большая часть клиентов приходила в детский восторг. Далее опытный Горны брал их с потрохами.

Отец соврал. Веревка была там, на месте, она всегда была там, и сейчас тоже. Лина наклонилась, чтобы положить— шлем, и увидела ярко-оранжевую катушку под столом.

Почему он соврал? Какой в том был смысл?

Выглядело так, словно кто-то заставил его соврать.

И свист в голове Лины — он изменил свою тональность, усилился.

— Я смотрю, Вик, ты выбалтываешь секреты — про астероид, Шона и про все такое прочее, — сказала Лина. — Не страшно? Ты точно уверен, что мы с отцом не выживем?

— Вы умрете сейчас. А я буду жить долго и наслаждаться жизнью так, как это не доступно никому в этом мире. Потому что я — Хозяин.

— Трепло ты, — усмехнулась Лина. — Жалкое и напыщенное трепло. Скажи-ка лучше, раз уж стал таким разговорчивым, что с тобой случилось на астероиде?

— Ничего не случилось, — буркнул Виктор. — Ты бросила меня и удрала, вот и все.

— Там был кто-то еще, — заявила Лина. — Я слышала его голос.

— Галлюцинации. Ты была накачана транком под завязку, девочка. Тебе могло почудиться все, что угодно.

— Там был еще кто-то. Разумный, но не человек. Я слышала его. Думала, что это дьявол, — он пришел, чтобы наказать тебя, забрать в преисподнюю. Ты заслужил это.

— Да ты свихнулась, детка, — осклабился Виктор. — Вот я, перед тобой, веселый и здоровый. А в преисподнюю отправишься ты. Сегодня твоя очередь.

— Он здесь, — задумчиво произнесла Лина, не обращая внимания на слова Виктора. — Ты притащил его с астероида с собой, и я слышу его свист. Но я его не вижу. Где он? Может быть, он внутри тебя?

— Ну хватит! — рявкнул Виктор. — Достали меня твои шуточки. Все, пока! Скажи папе до свидания!

Он поднял пистолеты и выстрелил. За долю секунды до выстрела Лина запустила в него шлемом.

Она заранее поддела шлем носком ботинка, подцепила его как футбольный мяч, приготовилась. Времени на разогрев пальцеглазовских утилит, увы, не было, да и ни к чему это. Только попасть. Запулить черным мячом шлема точно в Вика, не промазать.

Пули сшибли шлем на лету, отбросили его в сторону. Виктор выстрелил снова, но Лины на месте уже не было. Она не побежала прямо на Виктора, как в тот злополучный раз, — прыгнула вбок, оттолкнулась ногой от стены, снова оказалась в воздухе и всем телом, как в профессиональном рестлинге, обрушилась на Вика. Паль-цеглаз, похоже, все-таки встрял в драку, потому что нормальному человеку выполнить два таких прыжка было не по силам. Вик полетел на пол, Лина приземлилась на него, схватила за запястья, развела руки с пистолетами в стороны и врезала лбом в переносицу.

Больно! Лине показалось, что ее угостили деревянным молотком по лбу. Почему у нее не железная башка, как у Умника?

Виктор обмяк, пушки вывалились из его рук. Лина лежала на поверженном враге и тяжело дышала, боясь разжать пальцы.

Если она выживет, то станет брать уроки карате. Или дзюдо, или еще чего-нибудь такого боевого. Потому что все-таки нужно научиться драться, нельзя все время рассчитывать на везение.

Ничего она не будет брать, никаких уроков. Потому что она убила Вика и стала преступницей, и ее место в тюрьме. А если не убила, то сейчас добьет, потому что такую тварь нельзя оставить в живых.

Лучше тюрьма.

Лина со стоном перекатилась набок, встала на четвереньки, уперлась рукой и присела на корточки. Дышать трудно, ребра хрустят при каждом вдохе — опять, видно, сломала пару несчастных косточек. Ничего, срастутся, не впервой. Виктор лежал без сознания, с открытым ртом, из сломанного его носа двумя алыми ручейками вытекала кровь.

Лина взяла пистолеты, поднялась на ноги и поплелась к столу. Положила пистолеты на стол.

Свист в голове стал тише, монотоннее, но не исчез.

Сейчас, сейчас. Она соберется с духом, выстрелит в эту чертову голову, и свиста не станет. И Виктора Дельгадо тоже. Давно пора.

Отец сидел в кресле, откинувшись на спинку, плетями опустив руки, закатив глаза. В обмороке?

— Пап, — Лина потрясла его за плечо. — Ты как, па?

— Хорошо… — свистящий шепот, наполненный искренним, горячим кайфом. — Хорошо… Ты молодец, ты крутая сучка. Иди, пристрели его. Прохреначь его гребаную башку.

Господи, и это слова Джозефа Горны, рафинированного хай-стэнда, образцового католика? Что такое сегодня с ее отцом? Крыша едет?

Почему бы и нет? От такого у кого угодно крышу снесет.

Лина наклонилась, достала катушку с фалом, поставила ее на стол.

— Почему ты соврал мне? Почему сказал, что веревки нет?

— Отвяжись. Иди добей красавчика. Продырявь его насмерть. Потом поговорим…

Лина пожала плечами, взяла один из пистолетов, взвела затвор и пошла к Виктору. Прицелилась в голову, попыталась заставить себя нажать на курок. Череп разлетится как арбуз, как у бедного Тутмеса…

Лину затошнило. Нет, так не получится, так нельзя. Лина встала на колени, приставила ствол к груди Виктора, зажмурила глаза. Боже, как трудно, оказывается, это сделать. Ничуть не легче, чем если бы ствол был направлен на нее, Лину. Не легче самоубийства.

Выстрел глухо тряхнул тело Виктора, заставил его передернуться в последний раз. Лина распахнула глаза, с воплем вскочила на ноги.

— Это не я, не я! — крикнула она.

— Конечно, не ты, — сказал отец. — Куда тебе, неженке. Наказание дрянных людишек — дело настоящих мужчин. Таких, как я.

Джозеф Горны стоял в двух шагах от Лины, с другой стороны от трупа. В руке он держал пистолет. Дуло пистолета смотрело в живот Виктора.

— Пап, но ты же…

— Заткнись. И дай мне пушку.

Лина безвольно протянула пистолет, Горны взял его и крутанул на пальце — лихо, как заправский ковбой.

— Хорошая игрушка, — сказал он. — Большое удовольствие — пристрелить человечка, к тому же жалкого и совсем плохого. Пожалуй, удовольствие нужно повторить. Ты как, деточка, не желаешь схлопотать пульку? Не горишь желанием составить компанию бывшему своему трахалыцику?

Джозеф Горны захохотал, широко раззявив рот, полный блестящих белых зубов.

Отец совсем сбрендил?

Не отец. Тот, кто стоял перед ней, уже не был ее отцом.

Свист в голове никуда не делся, остался, стал даже громче.

Тварь завладела ее папой. Дьявол вселился в него.

— Ладно, ладно, — Лина махнула рукой, быстро пошла к двери. — Кончай шутить, пап. — Она пыталась повернуть ручку, но та не поддавалась. — Я пойду, позвоню. Мы скажем, что это была самооборона… У тебя ведь хороший адвокат, да?..

— Эй, детка, куда намылилась? — усмехнулся Горны. — Не ломай ручку, все равно не откроешь. Все заблокировано. Иди сюда. Знаешь, у меня появилась хорошая идея — перед тем, как прострелить твою прелестную марджевскую головенку, хорошенько тебя трахнуть. Ты ведь любишь трахаться, доченька? Не говори, что не любишь. Я тебя трахну.

— Это ты, свистун? — спросила Лина, медленно, по стенке, двигаясь к столу. — Ты у отца в голове? Ты свистишь, я тебя слышу. Что ты за тварь? Откуда ты взялся?

— Я тебя трахну, — повторил Горны и облизнулся. — Я хотел трахнуть Шона, но он оказался слишком нервным, пришлось убить его сразу. Ты ведь не будешь такой глупой, да, девочка? Если мне понравится, то я тебя не убью, отпущу. А мне обязательно понравится…

— Папа! — заорала Лина, — ты там еще? Или тебя уже нет, эта тварь всего тебя сожрала? Отзовись!

Джозеф Горны передернулся всем телом, резко осунулся лицом, снял очки и близоруко уставился на дочь. Слезы потекли по его щекам, изошедшим вдруг морщинами.

— Д-дщерь, — клекот вырвался из глотки, — п-про-сти меня, гы-грешного, дщерь, ибо то не я реку, ч-чело-вечек н-ничтожный, но демон, чи-червь д-диавольский.

— Чи-червь? — переспросила Лина. — Пап, что с тобой? Говори нормально!

— Червь. Д-демон адов. Беги, Л-лина, спасайся.

— Червь? Где он был? В Викторе? Как ты его подцепил?

— Все, свидание закончено, — сказал Горны, улыбнулся, бросил очки на пол и раздавил их каблуком. — Какая тебе разница, детка, кто я такой на самом деле? Будешь себя хорошо вести — расскажу много интересного. Все тебе расскажу. А сейчас приступим к телесным удовольствиям. Вы, людишки, не умеете ценить удовольствия. Вы слишком привыкли к ним, для вас это обыденно.

— Хрен тебе, а не удовольствие, — буркнула Лина. Вынула из карманов перчатки, натянула их, уперлась в стол, придвинула его к окну единым движением. — Я думала, что ты хороший, что ты правильно наказал гадину Вика и отпустил меня. А ты вон какой… Демон адов. Хрен тебе.

Она вскочила на стол, вцепилась в штору обеими руками и дернула изо всех сил. Гардина со скрежетом оторвалась от стены, в комнату ворвалось беспощадное солнце, заставив Лину зажмуриться.

— Эй, эй! — завопила тварь сзади. — Ну-ка слезь со стола, быстро! Стреляю!

— Иди к черту, свистун, — сказала Лина. — У меня свои дела.

В стекле зияла дыра — увы, не слишком большая, сантиметров двадцать, от нее во все стороны шли трещины. Прыгать прямо так? Не получится — такое стекло с маху не пробьешь. Лина ударила ногой по окну. Еще удар, еще… Наконец стекло лопнуло сверху донизу и осыпалось со звоном.

Почему она еще жива? Почему свистун до сих пор не нашпиговал ее пулями?

Лина оглянулась. Джозеф Горны стоял на одном колене, пытаясь поднять пистолет обеими руками, морщины волнами ходили по его лицу, искаженному жуткой, нечеловеческой мукой.

Отец. Он еще может что-то сделать, сопротивляется свистуну до последнего.

— Спасибо тебе, па, — прошептала Лина. — Прости меня…

Она наклонилась, зацепила крюк троса за нижний край рамы и прыгнула в окно.

Пятнадцатый этаж — не сотый… Однако персонам, считающим, что это невысоко, можно порекомендовать прыгнуть с пятнадцатого этажа лично. Мало не покажется.

Лине мало не показалось. Ее шмякнуло о стену так, что потемнело в глазах. Потом потащило вниз, ударяя о выступы и карнизы, кидая из стороны в сторону. Кевларовые перчатки не дали тросу взрезать руки, но нагрелись за несколько секунд до сотни градусов. Лина сжала зубы, перевела дыхание и вдавила стопорный рычаг катушки до предела. Катушка заскрежетала, падение остановилось, Лина снова полетела на стену, но на этот раз не влепилась всем телом, уперлась ногами.

Так-то лучше. Уже отдаленно напоминает нормальный альпинистский спуск. Отдаленно — потому что катушка не прикреплена к поясу, нечем ее прикрепить, и Лина просто висит на руках. Одна рука сжимает раскаленный трос, другая вцепилась в катушку и контролирует стопор.

Лина поглядела вниз. Ага-ага, половина пути проделана, со второй половиной откладывать тоже не стоит, потому что народец внизу уже заинтересовался, собрался в группы, орет и показывает на сумасшедшую альпинистку пальцами. Пора сваливать. На внимание прессы Лина сегодня не настроена.

Лина повернула стопор на три деления и понеслась вниз двухметровыми прыжками, отталкиваясь ногами от стены. Она смотрела вверх и видела, что из окна, против ожидания, никто не высовывается, никто не пытается ее пристрелить.

Отец победил?

Вряд ли? Победишь такую тварь… Просто свистун сейчас драпает. Спасается, зная, что через несколько минут в здании будет полным-полно копов. А он совсем не хочет в каталажку, этот свистун, кем бы он на самом деле ни был. Удовольствий он хочет, вот чего. И это означает, что он использует тело отца, выжмет его до последнего. А потом?

Поменяет тело. Непонятно, как он это делает, но поменяет. А после пристрелит свое прежнее тело вместе с его хозяином. Так, как пристрелил сперва Тутмеса, а потом Виктора. Стиль у него такой, видите ли.

И ведь не скажешь никому о таком, не посоветуешься. Хотя… Теперь у Лины есть Умник. Она расскажет ему все. Или почти все. О стансовских утилитах, естественно, лучше не заикаться.

Приземлилась Лина удачно — опередила на десяток секунд троих набегающих охранников. Отлично. Стрелять в нее не будут, не имеют права, довольно с нее стрельбы на сегодня. А бегать она и сама немножко умеет. Поиграем в догонялки, мужички.

Лина стартовала, промчалась вдоль стены, завернула за угол билдинга, пулей подлетела к стоянке, перемахнула через низкую — в метр — металлическую ограду. Охранник в будке что-то прокричал, ну и бог с ним. Прыжок на байк — ключ в замок — завелась машинка. Правый говнотоп в землю, резкий поворот в сторону выезда. Черт, ворота стремительно закрываются, не выехать. Придется прыгать через ограду. Теперь метр уже не кажется низким. Ага, ну да вот оно, сейчас скакнем.

Лина проехала десять метров вдоль центральной дорожки. Не тормозя, поставила байк на дыбы, на заднее колесо, въехала на капот водородника, оттуда — на крышу (лобовое стекло продавилось внутрь, кто-то получит страховку), пропилила по крыше, давя на газ, взлетела в воздух как с трамплина и гладко, без сильного толчка приземлилась уже за периметром ограды. Вот они, ум-ноколеса. Даже прыгать особо не пришлось. На машине такого не сделаешь, даже на бензиновой. Хотя у машины свои преимущества — в дождь не заливает, опять же спать в ней можно… Спать с кем-нибудь хорошим, ха-ха. Ладно, шутки в сторону, вперед, мой верный зверь, здравствуй, ветер. Жаль, шлема нет. Ну да ладно, уши не отвалятся, а отвалятся — новые пришьем. Такие, как у Ушастого. Снова ха-ха.

Лина вырулила на развилку шоссе и оглянулась. Слева шпарила колонна полицейских машин с воем, с мигалками. Вероятно, по ее, Лины, душу. Значит, направо — там вроде свободно.

Чао, ребятки. Аста ла виста.

Беги, Лина, беги.

* * *

Шесть вечера. Для Дирса — считай, раннее утро. Час назад Дирс восстал от длинного тяжелого сна, пошарил по заначкам, нашел полдозы кокаина не лучшей выделки, закинулся им за неимением лучшего, кое-как пришел в себя, ополоснул физиономию и вышел подышать свежим воздухом. В смысле — покурить. Потрепаться с корешами.

Корешей на улице не оказалось — спали еще, наверное, в такую ранищу. Дирс стоял, подперев стену, курил сигарету “Винстон” — противную, пересушенную, из старых запасов, думал о своей тяжелой жизни — унизительно маленьком госпособии, которого не хватало даже на двадцать доз, о чертовой печени, которая болела с каждым днем все сильнее, о сволочи Умнике и других сволочных хакерах — зарабатывают до черта, а делиться толком не хотят, с утра раскумариться не на что… Нарядились в пиджаки, как брейнвоши, на честных сликов смотрят свысока, цып сладких отнимают. Гогглы подсунули туфтовые — только день поработали, а потом упали на пол, нечаянно попали под ногу и треснули. Говорят, сам виноват. Только вот что я вам скажу, кореша, нормальные гогтлы так не делают, они не падают с головы, держатся на ней, хоть сальто делай. Умник подсунул туфтовые гогглы кореша, специально подсунул. И вообще, если б у Дирса была такая снаряга, как у Умника, он бы такие бабки делал, все бы под ним не то что ходили — ползали…

В мутном поле зрения Дирса появилось нечто, заставившее его открыть пасть и выронить остатки сигареты на землю. Мимо медленно проплыл автомобильный монстр — длинный темно-синий кит идеально обтекаемой формы, с черными стеклами, сияющий каждым квадратным сантиметром полированной поверхности. Бензиновый “Крайслер”, чудо последней модели, охре-нительно помпезная и дорогая машинища. Узреть такую в марджевском квартале — все равно что присутствовать при посадке инопланетного корабля.

Дирс проводил взглядом машину, будучи уверен, что на него нашел несвоевременный глюк, последняя отрыжка вчерашней изрядной дозы. Авто остановилось, дверь его открылась, и наружу появился тип в синем костюме с блестящими металлическими пуговицами.

Коп? Дирс мотнул башкой, во рту его мгновенно пересохло. Да нет, откуда у копов такая крутая тачка? И вообще, копы в сликовскую зону просто так не суются — договоренность такая. Но этот длиннющий — метра под два — негритос в синем пиджаке определенно напоминал служителя закона. Он шел к Дирсу четким шагом, ботинки его были начищены, брюки отутюжены до острых стрелочек, в темных очках отражался Синий квартал в общем и перепуганный Дирс в частности. А в руке у шикарного негра был пистолет, здоровенная длинноносая пушка. Наверное, это неспроста…

Дирсу стоило немедленно сорваться с места и драпа-нуть со всех ног, но извилины его работали слишком медленно. Тип в пиджаке подошел к нему, вытянул руку (на черных пальцах — два тонких перстня с бриллиантами) и приставил пистолет к груди. Прямо к сердцу.

— И чего? — тупо спросил Дирс. — Типа, ты — моя смерть?

— Шутить изволишь? — губы негра разъехались в белозубой улыбке. — Я при исполнении. Я государственный человек. Давай документы, мардж.

— Кто мардж? — вскипел Дирс. — Сам ты маргарин! Катись отсюда, промытый…

Последним словом Дирс подавился, потому что негр коротко, без замаха, ударил его левой рукой в солнечное сплетение. Дирс скрючился и упал на заплеванный асфальт.

Ожидая, пока Дирс придет в себя, отдышится и перестанет сучить ногами, государственный человек достал золотой портсигар, извлек тонкую сигариллу и закурил, выпустив в воздух облачко ароматного дыма.

— Эй, мардж, — сказал он, уполовинив сигариллу и посмотрев на часы, — у меня проблемы со временем. Некогда мне, понимаешь, придурок? Поэтому хватит валяться, вставай и предъяви документы.

— Не моху, — прохрипел Дирс, старательно симулируя агонию. — Ты мне все печенки-селезенки отбил… Мне врач нужен…

— Врач? — брови негра удивленно поднялись. — Какой же ты слабый, мардж. С одного удара помирать собрался? Дай-ка я помогу тебе встать, дружок.

Негр отвел ногу назад, словно собрался выполнять пенальти, потом носок его лакированной туфли с хрустом въехал в ребра Дирса. Дирс завопил во всю глотку. Негр страдальчески сморщился и повторил удар. Дирс сообразил, что его будут бить и дальше, резво вскочил на ноги и уставился на негра.

— Ну чего, чего тебе? — прохрипел он. — Нет у меня документов. Откуда у слика документы? Свинтить меня хочешь? Давай вези меня в каталажку! Вези!

— Ты видишь мою машину? — негр показал пальцем на “Крайслер”. — Это приличная машина, дорогая и чистая, смею заметить. Неужели ты думаешь, что я посажу в нее такого грязного засранца, как ты? У тебя, наверное, полно вшей, мардж. У тебя точно вши, ты загадишь мне весь салон. Поэтому я вынужден пристрелить тебя, тупой парень. Поеду искать кого-нибудь более сговорчивого. Все, что мне нужно, — толика информации…

Негр поднял пистолет и нацелил его в лоб Дирса.

— Стой, стой! — заорал Дирс. — Я все тебе скажу! Что тебе нужно? Все скажу, только не стреляй!

— Как тебя зовут?

— Дирс! Дирс!

— Не ори, — негр снова сморщился. — Тише, Дирс, распугаешь всех ворон в этом городе. Я ищу одну девчонку — приличную, из хай-стэндов. Вчера вечером она изволила посетить вашу гнусную клоаку. Вот ее фото.

Негр извлек из внутреннего кармана пиджака карточку и показал Дирсу.

— Была такая, — уверенно сказал Дирс. — Мы с ней в сабвее того-этого… перехлестнулись, сталбыть. А потом ее Умник увел. Так что я тут ни при чем, начальник. Это все Умник, а я в этом деле совсем не замазан, чесслово, так можешь меня сразу отпустить…

— Кто такой Умник?

— Ну это слик такой, он гид, весь такой крутой из себя, со снарягой.

— Куда они пошли с девчонкой?

— На Биржу они пошли, — торопливо сообщил Дирс. — Это я точно знаю, мне сказали. Куда им еще идти?

— А что тебе еще сказали? Что они делали на Бирже?

— Не знаю. Там море народу на Бирже. Поди разбери, кто там чего делает…

— Нехорошо врать, — негр покачал головой. — Я люблю правду, мардж, очень люблю. Мы с тобой так не договаривались — врать. Знаешь, пожалуй, я пойду, а тебя оставлю валяться здесь.

Он выразительно посмотрел на пистолет.

У Дирса перехватило дыхание. Выдавать братков-сликов… Не просто западло — крах всего мира. Ну ладно, Умник — у Дирса с ним вендетта, кровная вражда, и вообще сволочь он редкая, самый сволочной из сликов, можно считать, что Дирс имеет право ему нагадить. Но вот Ушастый… Клевый чувак, что ни говори. Не раз подкидывал деньжат в трудную минуту, никогда не жмотился.

— Считаю до трех, — раздраженно сказал негр. — Раз, два…

— Они договорились с Ушастым, — зашептал Дирс. — Они пошли к Ушастому, да, все вместе. Ушастый — это, сталбыть, биотехник. Они к нему пошли.

Дирс оглянулся — не видит ли кто, как он разговаривает с брейнвошем и закладывает брата-слика. Улица словно вымерла — ни души. Это понятно — народ попрятался по норам, едва увидел навороченную тачку и ее жуткого владельца. Также понятно, что то, как раскололся Дирс, не останется тайной — не меньше десятка чуваков наблюдает сейчас за происходящим. Горе, горе Дирсу, честному, несчастному, обдолбанному слику!

— Где живет Ушастый?

— Не знаю, — пробормотал Дирс, пытаясь удержаться на последней ступени непредательства. — Чес-слово, не знаю. Я это, больной, из дому почти не выхожу, откуда мне знать, кто там где живет. Синий квартал большой…

— Заткнись, — прервал его негр. — Сам прозвоню. В руке его появился комп. Негр поднес его к губам, прошептал что-то, потом уставился в экран и застыл в ожидании. Дирс в это время пятился назад — осторожно, по стенке, шаг за шагом, не отрывая глаз от опущенного пистолета.

— Ага, — сказал негр. — Вот он, твой Ушастый. Стив Береник, сорок три года, американский гражданин, католик. Две судимости, первый раз условное, второй раз три года тюрьмы. Красавец, ничего не скажешь. И адресок его есть. А вот Умник у нас почему-то не фигурирует. Нет никакого Умника, странно, а ведь должен быть…

Дирс повернулся и побежал. Почесал во все лопатки, подальше от жуткого государственного человека. Он несся вдоль по улице — быстрее, быстрее, добраться до угла, повернуть, хрен его кто потом найдет. Конечно, стрелять этот громила не будет, нет у него такого права, он даже не коп, да если и коп, не выстрелит, потому что это полный беспредел…

Тип в синем пиджаке стоял и смотрел на удирающего марджа с легкой улыбкой. Когда мардж уже почти добрался до угла, тип быстро вздернул руку и выстрелил. Дирс пробежал еще несколько шагов по инерции, потом рухнул на землю, дернулся в последний раз и застыл.

— Так-то лучше, — сказал негр и пошел к машине.

* * *

“Крайслер” катил по Синему кварталу, давя шинами мусор и подпрыгивая на бесчисленных выбоинах и ухабах.

— Ну и дороги у них, — произнес негр, вертя в пальцах очередную сигариллу. — Похоже, со времени последней бомбежки их ни разу не латали. А ведь денег у марджей полно. Но предпочитают жить в дерьме. Свиньи!

— Ты все-таки шлепнул его, — отозвался водитель, коротко стриженный широкоплечий блондин в синем пиджаке. — Зачем, Руди? Опять нажил на наши головы неприятности.

— Не будет никаких неприятностей. Кому нужен этот вшивый маргинал? Жене, детям? Нет у него ни жены, ни детей. Не дергайся, Фил. Всего лишь санитарная миссия. Одной вонючкой на свете стало меньше.

— Не надо было так вот — прямо на улице. И так уж про нас говорят черт знает что. Говорят, что джинны убивают без предупреждения.

— Вранье, — негр Руди блеснул улыбкой. — Я предупреждал его, что убью, честно предупреждал. И еще он врал. Нечего было врать. Ненавижу лжецов. Все неприятности в этом мире — от лжи.

— И что теперь? — подал голос с заднего сиденья третий обитатель салона — брюнет латиноамериканской внешности, с набриолиненными, зачесанными назад волосами.

— Едем к биотехнику Беренику. Поболтаем с ним. Думаю, он расскажет нам много интересного.

Ушастый слишком поздно получил сигнал о том, что к нему едут. Он лихорадочно заметался между компьютерами, запуская программы уничтожения софта, но что можно было успеть за три минуты? Вот оно — то, чего он так боялся. Предупреждал же он Умника — за ними придут, и очень скоро. Впрочем, Умник оказался умнее — свалил куда-то, спрятался, а вот он, Ушастый, замешкался, дурак такой, гореть ему теперь синим пламенем.

Жуткий грохот раздался из коридора — незваные гости не удосужились даже позвонить, просто взорвали дверь. Ушастый свалился в кресло и завыл от тоски.

— Эй, мардж, — сказал здоровенный негритос, входя в лабораторию, — мне кажется, ты в депрессии. По всему видно, что у тебя плохое настроение, мардж по кличке Ушастый. Тебе надо выпить чего-нибудь, расслабиться. Валерьянки, например. И, кстати, кончай стирать информацию, она нам понадобится.

Он вытянул вперед руку с пультом, нажал на кнопку, и все компы в лаборатории дружно выключились, экраны налились чернотой.

— Мы пришли с вами поговорить, господин Береник, — добавил второй гость, квадратный блонд лет сорока пяти. — Мы рассчитываем на сотрудничество. Очень, знаете ли, рассчитываем. И в наших, и в ваших интересах попытаться сделать так, чтобы не причинить вам никакого вреда. Мы, знаете ли, представляем государство и искренне желаем осуществлять нашу деятельность в рамках закона. Хотя имеем специальное разрешение через оный закон переступать.

— Кто вы? — просипел Ушастый.

— Агент Филипп Брем, — сказал блондин, поднося к носу Ушастого удостоверение. — Служба Генетической Безопасности Соединенных Штатов Америки. А этот господин, — Фил кивнул на негра, — Рудольф Картер, — тоже агент, той же службы.

— Так вы из НГИ? — спросил Ушастый, надежда на спасение затеплилась в его глазах. — Знаете, господа, у меня есть лицензия от НГИ, получал я ее когда-то, сейчас я ее поищу…

— Сядь! — Картер поднял руку, и Ушастый, приготовившийся к суетливой беготне, снова вжался в кресло. — СГБ — это не НГИ, это круче. Много круче. Мы — джинны, спецслужба. Мы гончие псы, мы выслеживаем и берем за шкирку таких вот, как ты, преступных уродцев, плюющих на законы, написанные умными, приличными людьми.

— Что я нарушил, что? — заныл Ушастый. — Вы мне сперва предъявите, а потом пугайте. Ничего я не нарушил!

— Ты нарушил все, что можно, — заявил Картер. — Вы, марджи, каждый день совершаете столько преступлений всех степеней, что пожизненные заключения вам можно выписывать подобно штрафам за парковку. Но речь сейчас не об этом. Нам нужно поговорить о девчонке.

— Какой девчонке?

— Ее зовут Лина. Вчера она была здесь, в твоей лаборатории.

— Не было у меня никакой девчонки! — заявил Ушастый, стараясь не отводить взгляд. — Ни вчера, ни позавчера, ни в последний месяц…

— Еще один лгун, — мрачно констатировал Картер. — Похоже, у марджей это в крови — беспардонная ложь.

Картер откинул полу пиджака, достал из кобуры пистолет, отвел руку в сторону и, не глядя, выстрелил. Пуля прошила высокий цилиндрический инкубатор, тот обрушился со стеклянным грохотом, сто литров жидкого геля хлынули на пол, куски бесформенной биоплоти покатились по линолеуму, удушливо завоняло болотом.

— Фу, тухлятина! — Рудольф Картер отодвинулся от зеленой лужи, брезгливо поджал губы. — Отвратительный запах! Что за дрянь ты выращиваешь в своих банках — жопы для пересадки? А представляешь, какая вонь будет, когда я выстрелю тебе в кишки, маленький засранец? Следующая пуля — твоя, обещаю. И учти — я никогда не вру.

— Была девчонка, — убитым тоном сознался Ушастый. — Была и ушла. Я не стал с ней работать. Это чистая правда, господин агент.

— Что там было за дело?

— Геновзлом. Ужасно, господин агент, она предлагала мне взломать электронный счет. Я отказался. Я никогда не участвую в таких преступлениях.

— Опять ложь, — задумчиво произнес Картер. — Слушай, Фил, поговори с ним ты, а? Я боюсь не выдержать. У меня очень чувствительные пальцы — сами нажимают на курок, когда слышат вранье.

— Умник, — сказал Брем. — Кто такой Умник? Нас он очень интересует.

— Ну кто такой Умник? — промямлил Ушастый. — Никто. Обычный слик. Гид, программист, в генетике немножко шарит. Пришел в Синий квартал года три назад. Откуда — не знаю, говорит, откуда-то из Европы. Как зовут его — тоже не знаю, думаю, это вас не удивит. Привел мне вчера эту телку — говорит, счет сломать надо. А я говорю: не буду, не занимаюсь я такими делами. А они: ну ладно, все, пока. И ушли.

— Что вы знаете о программе создания форсфайтеров? — спросил Брем.

Вот так вот, в лоб прямой наводкой. Ушастый судорожно глотнул воздух, едва сдержался, чтоб не взвыть от ужаса. Если спрашивают о таком — значит, догадываются, что он что-то знает, и значит, точно не оставят в живых.

— Чего-чего? — переспросил он. — Форс… чего там? В первый раз слышу.

— А что интересного вы нашли в геноме Лины Горны?

— Какой геном? — Ушастый запаниковал окончательно, покрылся розовыми пятнами. — Откуда у меня ее геном? Я же говорил вам — они пришли на полчасика, потом ушли…

— Ни за что не поверю, чтоб вы не взяли хотя бы несколько клеток у такой красивой девочки. Это же ваша страсть, Стив, идея фикс. Вы уже два раза осуждены за взятие биообразцов незаконным методом.

— Нет, нет, ничего я не брал. Как у нее возьмешь? Я просил, она отказалась. Потом они ушли…

— Вот это — портативный мнемосканер, — Брем положил на стол синий чемоданчик. — Я вижу, что разговаривать с вами трудно, господин Береник, вы не склонны к откровенности. Давайте облегчим нашу общую задачу — сделаем вам небольшое сканирование. Мы узнаем все, что нам нужно, а вы будете избавлены от задачи мучительно и неумело говорить неправду. Пойдет?

— Попробовал бы я не согласиться, — проворчал Ушастый.

* * *

Ушастый очухался. Первое, что он почувствовал, — резь в глазах, пронзительную головную боль. Ну да ладно, это не страшно, так всегда бывает после мнемосканирования, это пройдет, если дадут для того возможность. Ушастый обвел взглядом помещение. Длинный негритос, похоже, не терял времени зря — укладывал в здоровенный баул последний из системных блоков Ушастого. С большей части инкубаторов были сняты крышки, перерезанные соединительные шланги валялись на полу, из них лениво вытекал гель. Вся годовая работа Ушастого пошла насмарку.

Черт со всем этим. Главное — оставят ли его в живых?

— Ну как? — спросил Ушастый слабым голосом.

— Очень, знаете ли, интересную информацию обнаружили мы в вашей голове, господин Береник, — добродушно улыбаясь, сказал Филипп Брем. — И о форс-файтерах, оказывается, вы осведомлены, и биообразцы Лины Горны получили, причем довольно нетривиальным, прямо-таки скажем, образом. Вы нашли в ее генах немало своеобразных кластеров и сделали совершенно правильные выводы о том, что девушке присажены боевые утилиты, разработанные по спецпрограмме министерства обороны. Только в одном вы ошиблись: девушка — не форсфайтер. Она не наша, Стив. И утилиты были присажены ей не в штате Юта, а неким человеком, хорошо владеющим самыми передовыми методиками прикладной генетики.

— Что это за человек? — спросил Ушастый, щурясь от яркого света. — Тутмес?

— Тутмес Афати — всего лишь биотехник, помощник. Главного исполнителя зовут Виктор Дельгадо. Знакомо вам такое имя?

— Спрашиваете… Кто ж его не знает? Но ведь он умер. Разбился в какой-то там аварии.

— Виктор Дельгадо умер только сегодня утром. Причем на наших руках. И убила его — вы будете удивлены — именно Лина Горны. К счастью, мы успели застать его живым, хотя и в агонии. Спасти его мы не смогли, но успели сделать мнемосканирование. Конечно, сканирование получилось неполным, искаженным, малоинформативным. Мы так и не получили координат места, где находится лаборатория Виктора Дельгадо, не смогли выяснить, каким образом произошла утечка секретных оборонных генотехнологий. Но про Лину мы узнали точно. Господин Дельгадо использовал ее как образец для отладки технологии. И использовал весьма успешно. Вы ведь знаете, господин Береник, что форсфайтеры имеют большие проблемы, связанные с резким снижением интеллекта…

— Ничего я такого не знаю…

— Знаете, знаете. Так вот, Дельгадо сумел справиться с этой проблемой, и Лина — яркий пример тому. Далее Виктор Дельгадо собирался пересадить полный комплект утилит себе самому, с целью, увы, нам неизвестной. Но кое-что ему помешало. И вот это “кое-что” — самое интересное. Хотите знать, что это?

— Ничего я не хочу, — просипел Ушастый. — Зачем вы мне это рассказываете? Не хочу ничего знать!

— Виктору Дельгадо помешало разумное существо! — заявил Фил Брем, торжество прозвучало в его голосе. — Оказывается, на Стансе существует-таки разумный вид! И один представитель этого вида проник в лабораторию Дельгадо и захватил Виктора, а потом покинул его и теперь разгуливает по Нью-Йорку! Вы представляете, Стив, какое это событие?! На Земле находится живой инопланетянин!

— Захватил… Покинул… — Ушастый недоуменно помотал уродливой головой. — Это как?

— Раса разумных червей. Кишечные паразиты крупных стансовских хищников, наподобие наших лентецов. Они могут контролировать поведение животных — а теперь, как выясняется, и человека. Понимаете, какое сокровище попало на нашу планету? Сейчас мы активно ищем его. Уверен — не пройдет нескольких дней, и инопланетянин будет в наших руках.

— И что вы с ним сделаете? В контакт вступите? Экспедицию на Станс организуете с целью культурного обмена?

— Культурный обмен? С глистами? — Брем рассмеялся. — Да что вы, Стив? Для нас этот червь — источник ценнейших утилит, россыпь генных сапфиров и алмазов, набор золотых хромосом. Мы разберем его на части, разложим на молекулы, соберем снова и вытянем все полезное, что только можно вытянуть на нынешнем этапе развития технологий.

— Небось, опять все пойдет для секретных нужд обороны? — ляпнул Ушастый.

Ну кто тянул его за язык? Брем моментально посуровел, подобрался, улыбка исчезла с его лица.

— Именно так, господин Береник. А вы чего хотели? Думаете, европейцы, китайцы, или, скажем, те же русские сделали бы по-другому? Государственные интересы всегда начинаются с обороны. С эффективной обороны. Все остальное — потом.

— Все готово, — сказал Картер, подходя к ним. — Можно идти. Наш маленький уродливый друг успел убить большую часть информации и сжег кислотой биоматериал девчонки. Может, удастся что-то восстановить. Впрочем, нет смысла восстанавливать — скоро мы всех их выловим, и девчонку, и червя, и Умника этого.

— Вот и все, господин Береник, — сказал агент Брем, — наши дела с вами закончены.

Он встал со стула, взял чемоданчик-мнемосканер и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.

Остался негр Рудольф Картер. Ушастый таращился на него, потел, трясся и не мог сказать ни слова.

— Знаю, знаю, какой вопрос вертится у тебя на языке, мардж, — сказал Картер. — “А что вы со мной сделаете?” Так ведь?

Ушастый молча кивнул.

— Ты, конечно, понимаешь, что мы не можем оставить тебя с твоими лишними знаниями просто так на свободе. От многих знаний — многие печали. Понимаешь?

Ушастый кивнул снова, мотнул слоновьими ушами.

— Так вот, Стив Береник, у тебя есть два варианта. Вариант первый — мы забираем тебя с собой, ты попадаешь на всю жизнь в Юту, в ту самую секретную зону, о которой ты почему-то знаешь, и живешь там, и работаешь, приносишь пользу американскому обществу. Вариант второй — я стреляю в твою мутантскую башку, она лопается, как гнилая тыква, душа твоя освобождается и стремительно несется вверх, в рай, коего ты, несомненно, заслужил, на встречу с апостолом Петром. Какой вариант ты выбираешь?

— Первый, — пропищал Ушастый, ликуя, не веря собственному счастью. — То есть, господин агент Картер, я имею в виду, конечно, что поеду с вами в Юту, я давно мечтал там работать…

— Не угадал. — Картер лениво вынул пистолет и всадил три пули в голову Ушастого. Ушастый свалился на пол вниз лицом. Картер перевернул тело носком ботинка, глаза Береника уставились на него в мертвом изумлении. — Не угадал вариант, дурень, — повторил Картер. — Кому ты там нужен, в Юте? Был бы нужен — сидел бы там уже лет десять как. А так — лежи здесь, воняй, разлагайся. Пока.

Он взял баул и вышел в дверь.

День 5

Лина провела ночь в пригородном мотеле — самом дешевом, который только могла найти. Не выспалась, спать мешало все — дрянной матрас, скрипящий ржавыми пружинами, рев мотоциклов за окном, топот и пьяные разборки в коридоре, оргиастические вопли за тонкими перегородками стен. Мотель, как и водится у заведений такого пошиба, служил пристанищем для парочек, желающих перепихнуться, но не имеющих должного количества денег, чтобы сделать это в приличных условиях.

Деньги у Лины были — она успела обналичить половину своего счета в уличном банкомате. Увы, только половину — больше наличности в банкомате не оказалось. Когда же минут через пять она подъехала к следующему банкомату, счет ее уже был заблокирован, о чем вежливо сообщила надпись на экране. Кроме того, ей предлагалось подождать на месте десять минут для уточнения банковской информации. Нечего и говорить, что Лина ждать не стала, прыгнула на своего коня и спешно ретировалась. Уточнение информации… Моргнуть не успеешь — к банкомату примчится ближайшая полицейская машина и повяжут Лину как миленькую. Она теперь в розыске и любое ее обращение к любому электронному устройству означает, что она засветилась, обозначила свои координаты.

Лина на собственной шкуре почувствовала, что значит быть “промытой”. То, что было столь привычным в повседневной жизни, оборачивалось теперь против нее. На самом деле, как удобно — не таскать с собой пачки купюр, расплачиваться электронной картой за все — от еды до телефонных счетов, знать, что в какое бы место ты ни пришла, пропуск обеспечен, потому что служба охраны узнает о твоей безупречной репутации через несколько секунд, тебе улыбнутся и скажут: “Добро пожаловать, мисс Горны, счастливы видеть вас в нашем заведении”. Теперь же доступ в большинство зданий приличной части города был для Лины закрыт — плакала ее репутация, теперь она преступница черт знает какой степени, а идентификация личности осуществляется в каждом офисе, каждом супермаркете, каждом ресторане. Лина никогда не обращала внимания на постоянный контроль — ну что в нем такого, так положено, способствует безопасности, неприкосновенности личности, снижению преступности и все такое… Теперь, став изгоем, она оказалась вычеркнутой из жизни приличных людей.

Потому Лина и выбрала этот мотель с дурацким названием “Сияющие сердца”. Здесь не проверяли документы и расплатиться можно было наличкой. Утром Лина приняла душ, перекусила парой сэндвичей, оседлала байк и двинулась в марджевские кварталы.

Куда ей еще было податься? Только туда. Найти Умника.

Он не оставил ей своих координат. Обещал позвонить через пару дней, то есть не раньше чем завтра. Слишком долго. Лина не могла ждать. Да и некуда было ей звонить — Лина ни за что не ответила бы на вызов ни по сотовому, ни по видеоконнекту, она прекрасно знала, что ответить — дать себя запеленговать тем, кто ее ищет.

Существовала еще одна опасность — номера ее байка. Байк, без сомнения, тоже в розыске, вместе со своей преступной хозяйкой. И номера его будут зафиксированы видеокамерами, едва она выедет на любую автостраду.

Добираться сабвеем? Еще хуже — хотя на станциях метро толпы народа, при помощи камер нетрудно выловить нужную физиономию, движущуюся по эскалатору. Пару раз Лине лично приходилось видеть, как копы хватают преступников, надевают на них наручники сразу после схода с лестницы. Нет, метро не пойдет — на мотоцикле шлем закрывает ее лицо, так лучше.

Лина проехала несколько километров по боковой пустынной дороге, зашла в магазинчик при автозаправке, купила ножницы, полметра самоклеящейся пленки и пару мотоциклетных светоотражателей. Потом, остановившись за кустами поодаль от шоссе, достала из сумки свой комп (со встроенным принтером, само собой), напечатала новые номера, наклеила их поверх старых. Если остановить байк, присмотреться, поковырять номер ногтем, то нетрудно обнаружить, что перед тобой фальшивка. Но ведь ее никто не будет останавливать, да? Она поедет чинно, аккуратно, у копов не будет причин тормозить ее. Затем Лина привинтила светоотражатели поверх идентификационных меток мотоцикла — спереди и сзади. Все-таки она пилот, соображает кое что в технике. Опасно это — ездить на транспорте без меток, засветиться можно, но все же маловероятно засветиться — обычно метки читают только у явных нарушителей. Допилить до Синего квартала всяко должно получиться.

Вперед. К Умнику. А если Умника найти не удастся — хотя бы к Ушастому.

* * *

Лина въехала в Синий квартал, остановилась, слезла с мотоцикла, сняла шлем и пошла к группке марджей, оживленно обсуждающих что-то на перекрестке.

— Добрый день, — сказала она. — Мне нужно найти Умника. Я — его клиент. Помогите мне, пожалуйста.

Все марджи дружно вытаращились на Лину. Один из них, пожилой бородатый хиппарь с длинными седыми волосами, удивленно присвистнул.

— Да это никак ты, цыпа, — сказал он. — Собственной персоной. Ну ты даешь!

— Что я даю?

— Видишь кровищу? — мардж показал на бурое пятно, расползшееся по асфальту. — Это кровища Дирса. Его пристрелили вчера вечером, прямо на этом самом месте. Ты рада?

— Я-то тут при чем? — буркнула Лина. — Кто его убил? Умник? У них вроде вендетта была…

— Если бы Умник! — мардж патетически воздел руки к небу. — Сюда приезжали очень крутые люди, цыпа. Крутые люди в синих пиджаках, с большими пушками. На длинном крутом “Крайслере”. Если увидишь таких, цыпа, считай, что ты уже на том свете. Потому что они искали тебя. И Дирса прихреначили тоже из-за тебя. И Ушастого тоже.

— Ушастого тоже убили? — спросила Лина, пытаясь справиться с нервной дрожью.

— Убили. Насмерть. И всю хату его разгромили, все компы с собой забрали.

— Где Умник?

— Эй, Умник!!! — заорал хиппарь, приставив ладони рупором ко рту. —Ты где, Умник?!! — Хиппарь повернулся к Лине. — Как видишь, нет Умника, — пояснил он. — Хрен знает, где он бродит. Думаю, что прячется. Я бы на его месте прятался изо всех сил.

— И что же мне делать? — растерянно произнесла Лина. — Мне нужен гид. Вы можете найти мне гида? Я хорошо заплачу.

— Не найдешь ты здесь гида, цыпа, — сказал мардж. — Ни за какие бабки не найдешь. Ни один слик не станет с тобой работать, потому что слики хотят жить, а не лежать в сырой землице. Ты влезла в какое-то гнусное дело, на тебя охотятся очень крутые брейн-воши, кому это нужно? Катись-ка ты подобру-поздорову в свой приличный город и решай свои проблемы там.

— Меня сразу поймают, я в розыске.

— Сочувствую, барышня, — мардж приложил руку к сердцу. — Но мы ничего сделать не можем. Адью.

Он повернулся и спешным шагом пошел прочь. Вся компания ретировалась вслед за ним.

— Н-да, — сказала Лина. — Чем дальше, тем хуже. Хотя хуже, кажется, уже и быть не может.

“Может, может”, — заверил ее внутренний голос.

* * *

Лина стояла около дома Ушастого — положила на багажник комп, вошла в сеть и начала бродить по марджевским сайтам, приглашающим посетить Биржу в Синем квартале. Пыталась найти хоть какие-то следы Умника.

Никаких следов Умника не обнаруживалось. Не было его в списке гидов, в списке сетевых мастеров и вообще ни в одном из списков.

Лина отчаянно рисковала, входя в сеть. Но что ей оставалось делать? Она ведь ненадолго, на пять минуток, а потом сразу свернется и сбежит отсюда. Куда? Черт знает. Куда-нибудь…

Раздался звук приближающегося мотора. Лина встрепенулась, кинула комп в сумку, защелкнула на сумке фиксатор багажника, прыгнула в седло.

Поздно. Черный байк, “Хонда”, почти такая же навороченная модель, как и у нее, вынеслась из-за угла, с ревом преодолела двести метров и затормозила рядом с Линой. В бок Лине уткнулся длинный ствол пистолета.

— Привет, Лина, — сказал долговязый негр — без шлема, в синем костюме и идеально белой водолазке. — Рад тебя видеть, девочка. Ты на самом деле красивая. Это хорошо. Мы проведем с тобой вдвоем немало времени. У нас с тобой все впереди.

— Кто вы? — выдохнула Лина.

— Меня зовут Руди. И я — джинн.

— Джинн — это фамилия?

— Это должность, детка. Очень специальная должность. СГБ — не слышала про такую службу?

— Нет.

— Теперь услышала. Служба Генетической Безопасности. Ты арестована, Лина Горны, и сейчас поедешь со мной.

— За что? Вы должны предъявить ордер…

— Я могу написать тебе десять ордеров — собственной рукой. Всякие сопли насчет адвоката и прав личности можешь сразу выкинуть из головы, поняла?

— Ничего я не поняла, — Лина резко оттолкнула негра, он покачнулся, едва не слетев с мотоцикла. Лина врубила движок, нажала на газ, байк ее рванул с места, как застоявшийся жеребец…

Рванул без Лины. Руди успел схватить ее за руку. Байк вырвался из-под Лины, промчался десяток метров, зарулил направо и врезался в стену. Девушка со всего размаху шлепнулась на землю, потянув за собой джинна, джинн не удержался и свалился набок вместе с мотоциклом, придавив Лину. Отвертки выщелкнулись из пальцев девушки, Лина попыталась полоснуть по негритянской физиономии, но Руди перехватил ее руку.

— Резвая девочка, — прошипел он ей в лицо, обдавая запахом дорогого сигарного табака. — Думаешь, не могу пристрелить тебя? Правильно думаешь. Но вот покалечить в интересах дела — могу. Тем более это временно, на тебе все зарастет, ты ж у нас форсфайтер…

— Отпусти! — Лина боролась изо всех сил, пыталась вырваться, но чертов джинн бросил пистолет, держал ее запястья словно клещами. — Я не форсфайтер. Чего вам всем от меня надо?

— Ты знаешь — чего. Твои генчики, Лина, прекрасно переделанные генчики. Они украдены у нас. Это нехорошо, детка. Мы хотим вернуть свою собственность.

— Вместе со мной?

— Само собой, детка. Ты для нас величайшая ценность. И это значит, что мы не причиним тебе вреда. Мы будем любить тебя, Лина, на руках тебя будем носить. Тебе очень у нас понравится.

— Ну ладно, — сказала Лина. — Я согласна, еду с тобой. Только убери клешни, ты мне все руки раздавил.

И улыбнулась — в знак примирения. И тут же, едва пальцы Руди начали разжиматься, въехала негру лбом в переносицу — прием старый, можно сказать, уже отработанный. Отработанный на Викторе Дельгадо. Джинн охнул, голова его мотнулась, откинулась назад, Лина рывком освободила руки, вскочила и побежала.

Бежала недолго. Сзади грохнул выстрел, резкая боль обожгла правое бедро, Лина кубарем покатилась по земле. Ощупала ногу — кровь хлещет вовсю. Сжала зубы, преодолевая головокружение, медленно, цепляясь за стену, поднялась. Оглянулась.

Джинн Руди шел к ней нетвердой, шатающейся походкой, левой рукой держался за нос, в правой держал пистолет. Пиджак его был испачкан серой дорожной пылью.

— Стой, сучка! — крикнул он гнусавым голосом. — Ну-ка стой!

Лина повернулась и похромала прочь — настолько спешно, насколько могла, чуть быстрее раненой черепахи.

Руди догнал ее через десять секунд, остановил, рывком повернул лицом к стене, воткнул ствол пистолета между лопаток.

— Убить меня хотела, да, сучка? — просипел он. — Как этого любовника своего, Дельгадо? Ты ведь убила его — одним ударом, как молотом по черепу приложила. Крепкий у тебя лоб, детка, можно только позавидовать. У вас, переделанных, двойной запас прочности, только вот мозги плохо работают.

— Сам дурак.

— Слушай, что я тебе скажу. Мы могли неплохо прокатиться на мотоцикле, если бы ты была чуть поумнее. Но, чувствую, добром мы с тобой не поладим — я вызываю машину, минут через двадцать мои ребятки будут тут.

— Сволочь! Я же кровью истеку!

— Не истечешь! Одна пуля для тебя — комариный укус. И еще: сейчас ты спокойно повернешься, протянешь мне руки и я надену на них наручники. И никаких фокусов! Иначе мне придется прострелить тебе вторую ногу — для гарантии. Ты этого не хочешь?

— Ладно, поворачиваюсь.

— Без выпендрежа?

— Без выпендрежа.

Джинн отступил на шаг назад, убрал от спины чертову пушку, Лина начала медленно поворачиваться и тут же услышала рев двигателя — справа, в конце улицы.

— Черт! — заорал Руди. И тут же открыл стрельбу.

— Умник! — взвизгнула Лина.

На них летел огромный “Урал”, виляя по дороге на манер слалома. Руди, расставив ноги в классической агентской позе, лупил из пистолета прямо по наезднику. Пули вжикали по лобовому стеклу — стекло покрылось сетью трещин, но непостижимым образом оставалось целым. Умник в бандане, в полной хакерской снаряге, восседал на механическом звере, щурился, пригибался низко к рулю.

Он не сшиб Руди, в последний момент джинн успел прыгнуть в сторону. Умник промчался мимо Лины, на лету загреб ее правой рукой, прижал к себе, поддал газу и полетел дальше. Лина моталась на каждой выбоине как притороченный бурдюк, ноги ее волочились по земле. Выстрелы сзади раздались только тогда, когда мотоцикл добрался до перекрестка. Умник свернул за угол, тормознул, разжал руку, и Лина обессиленно свалилась на землю.

Везло ей сегодня с падениями.

— Садись сзади, — сказал Умник, болезненно морщась и разминая правый бицепс. — Вот ведь дьявол, руку свело. Не думал, что ты такая тяжелая, детка. С виду — кожа да кости.

— Я ранена, — пробормотала Лина, — у меня нога прострелена.

— Ничего, заживет. Ты ведь у нас переделанная, да? Лина усмехнулась, качнула головой. Похоже, весь мир уже знал, что она — переделанная. Скрипя зубами от боли, залезла на заднее сиденье.

Из-за угла уже слышался рев мотоцикла — Руди пустился в погоню. Умник газанул, сорвался с места в карьер. Лина оглянулась — черный джинн на черном байке вылетел на дорогу. В тот же момент Умник свернул направо, через двадцать метров еще направо, потом налево. И оказался в загаженном тупике, кончающемся рядом ржавых гаражей. Не тормозя, полетел в одни из закрытых ворот…

Лина не успела даже зажмуриться. Ворота вздернулись вверх как полог из циновки, Умник влетел в. проем, железная створка упала вниз с глухим стуком. Умник заглушил мотор, спрыгнул на землю, вцепился в руль и побежал, толкая мотоцикл. Вены на его руках вздулись от напряжения.

— Умник, — прошептала Лина, — может, мне слезть?

— Сиди, детка, набирайся сил. Драпать нам еще долго.

— Как ты меня нашел?

— Поймал твой сигнал. Запеленговал тебя. Надо было вылезти в сеть раньше, из приличного района, и я давно бы тебя подхватил. А так… Джинны засекли тебя раньше. Они вовсю на тебя охотятся.

— А на тебя?

— И на меня. Только меня хрен так просто возьмешь. Я плохой объект для охоты, детка. Слишком быстрый, слишком кусачий.

— Ты спасешь меня?

— Попробую… Не гарантирую, сама понимаешь. Они двигались во мраке, при свете мотоциклетной фары. Сырой кирпичный коридор уходил все глубже и глубже. Пахло плесенью, гнилью, нечистотами. Лина тряслась в ознобе, держалась за ручку из последних сил, норовила свалиться с сиденья при каждом повороте.

Умник остановился, рукавом вытер пот с лица, наклонился над раненой ногой Лины, осторожно дотронулся до нее пальцами.

— Две дырки, — сказал он. — Навылет, значит. Будем считать, что тебе повезло, солнышко, — пулю не придется вытаскивать, и кость вряд ли разбита.

— Да уж, везучая я, — прошептала Лина, с трудом двигая пересохшими губами. — Дай чего-нибудь попить.

— Держи, — Умник ткнул ей в руку фляжку. — И как ты быстро… это… регенерируешься?

— Не знаю. Это всегда во сне. Мне надо поспать. Может, прямо здесь полежать?

— Здесь нельзя. Простудишься.

— Я не простужаюсь…

— Не зарекайся. — Умник покрутил головой, прислушиваясь, присматриваясь, принюхиваясь. — Похоже, джинн потерял нас, — сообщил он. — Дальше можно ехать на колесах. Через час будем на месте.

— Я не доеду. Сидеть не могу…

— Доедешь, — уверенно сказал Умник.

Он легко, как пушинку, поднял девушку, пересадил ее на переднее сиденье — достаточно длинное, чтобы уместились впритирку два человека, пристроился туда же сам — в тесноте — не в обиде, — взялся за руль. Поехал — медленно, тщательно выбирая дорогу, лавируя между обломками бетона, щедро раскиданными по полу. После первой же выбоины Лина свалилась назад, на плечо Умника, да так и осталась там, повернувшись набок, чтоб было удобнее. Она закрыла глаза, лежала щекой на плече Умника, обняла Умника руками, подпрыгивала вместе с Умником на ухабах и думала о том, что вот ведь “Урал”, а прыгает на камнях как козел, все потому, что нет у него умноколес, а были бы умноколеса, вообще бы цены ему не было, а так при каждом толчке вонзается в ногу раскаленный прут, очень, очень больно, и никак не пройдет бедная ножка, болит все сильнее, ножка, ножка, не боли, ножка, ножка, проходи… Все плохое пройдет, потому что у нее снова есть Умник, а он все знает, на то он и Умник, он знает, как о ней заботиться. Все будет хорошо…

Лина зевнула в последний раз и провалилась в спасительный сон.

День 8

Лина открыла глаза, села в постели и сладко потянулась. Оглянулась. Чистая комнатка — белые обои, неброская черная мебель, окно наглухо зашторено, зеленоватый мягкий свет исходит из настенного бра. Похоже на гостиницу — недорогую, но приличную, не чета дрянному мотелю “Сияющие сердца”. Приятное местечко.

Лина откинула одеяло. Так-так, тонкие голые ножки. Пожалуй, слишком тонкие — похудела она в последний месяц сверх всякой меры. Зато ножки здоровые. Уродливый красный рубец на бедре — через неделю побелеет, как это случилось со всеми ее пулевыми дырками, но, увы, не исчезнет совсем. Что еще? Большая мужская рубашка в клеточку — надо полагать, принадлежащая Умнику. Что там, под рубашкой? Лина вздернула сорочку вверх и обнаружила трусики — женские, слава богу, не мужские, но совсем не ее, Линины. Красненькие такие. Лина никогда не носила красного белья. Будем надеяться, что трусики новые, специально купленные для Лины, не ношенные другими девочками — подружками Умника.

Вот значит, как. Носил ее Умник на руках, раздевал, мыл, одевал, а она ничего об этом не знала — находилась в глубоком отрубе. Жаль, жаль. Пропустила самое интересное. Впрочем, есть еще возможность наверстать.

Лина спустила ноги с кровати, босиком пошлепала к шкафу, открыла створку, увидела ряд вешалок. Ага-ага, куча новых белых сорочек, пара приличных мужских костюмов — целеньких, без дыр в спине. Похоже, Умник не стеснен в средствах — часто покупает новые пиджаки и прорезает в них отверстия для своих шлангов по мере надобности. А вот и Линина одежка — черный байкерский комбез. Где тут у нас входные-выходные прорехи на ноге? Нету. И быть не может, потому что комбезец, оказывается, новый, более того, новейший. Лина оттянула воротник, посмотрела на внутреннюю метку. Вот оно — “DC, IAtr” — двойной кевлар, улучшенная авторегуляция температуры, чтобы в оной двойной бронезащите не свариться. Такой костюмчик, пожалуй, пуля джинна Руди не взяла бы. Спасибо за подарок, милый Умник. Очень дорогой подарок, смеем заметить.

Умник взял ее на содержание? Новый папик взамен злодейски убиенного Виктора Дельгадо? Посмотрим, посмотрим… Умник, конечно, весьма привлекательный представитель племени мужчин, но и Вик был хоть куда, а оказался распоследней сволочью. И вот что еще несомненно — Лина нужна Умнику не просто как девочка в постель, а для чего-то большего.

Умник уже знает, что она — переделанная. Откуда, интересно?

Девушка Лина нужна всем. Всем нужно ее тело. Но думает ли хоть кто-то о ее душе?

Щелкнула ручка, открылась дверь, и в комнату ввалился Умник собственной персоной — небритый, пованивающий потом и весьма раздраженный. Он прошлепал к столу, шваркнул на него тяжелую грязную сумку, повернулся к Лине.

— Привет, детка. Как ты?

Вот и все. Вот вам нежная встреча. Прочь сантименты.

— Я в порядке, — сказала Лина. — Что-то не так? Ты весь встрепанный.

— Все не так. Одевайся. Быстренько.

— Мне надо в душ.

— Некогда. — Умник протопал к шкафу, не слишком вежливо отодвинул Лину плечом, открыл вторую створку, достал с полки красную футболку, протянул девушке.

— Где ты взял это? Купил?

— Нет, украл, — бросил Умник.

— Я не ношу красного белья.

— Извини, не знал. В следующий раз украду что-нибудь белое.

— Умник, подожди…

— Значит, так, — сказал Умник, — через пять минут сюда придет куча громил, вырожденцев и отморозков, местных хозяев жизни. Это очень невоздержанные люди, уверяю тебя. И я не хочу, чтобы они пялились на твои голые ноги и пускали слюни. Поэтому одевайся побыстрее, Лина. Возьми тот комбинезон, — он ткнул пальцем в шкаф.

— Его ты тоже украл? — спросила Лина, сбрасывая рубашку.

— Купил, — буркнул Умник, и не думая отворачиваться, весьма непринужденно разглядывая Линину грудь. — Все я тебе купил, детка. Извини, что не позаботился о кружевном лифчике. Мне он почему-то показался лишним.

— Не злись, — сказала Лина, прыгая на одной ноге и пытаясь попасть другой в штанину комбеза. — Не будь злюкой, тебе это не идет. Я знаю, что ты хороший.

— Я очень хороший, — без лишней скромности согласился слик. — Только меня все достали. Очень достали.

— И я достала?

— Ты — нет. Пока не достала.

— А если достану?

— Ты? — Умник усмехнулся. — Ты невинный воробышек, детка. Ангел с крылышками. Ты представления не имеешь, до какой степени ты чиста и хороша. В этом поганом месте толпа настоящих доставал — не чета тебе.

— Где мы? В гостинице?

— В гостинице? — Умник покачал головой. — Ближайшая гостиница отсюда километрах в пятнадцати… впрочем, не советую подходить к ней даже близко. Мы в Гнилом Гарлеме, милая. Сто восемнадцатая улица, Лексингтон. Не слышала о таком веселом местечке?

Лина слышала. Восточный Гарлем — гадюшник намного хуже Синего квартала. Бывшее негритянское гетто, а ныне просто трущобы, пристанище для опустившихся типов, алкоголиков, наркоманов, нелегальных эмигрантов, грабителей, автоугонщиков и прочего преступного сброда. Слики, несмотря на свою вызывающую маргинальность, работали, производили продукцию и весьма удачно ею торговали. Те же, кто обитал в Гнилом Гарлеме, давно перешли в категорию отбросов общества — неистребимую, неизбежную в любом государстве вонючую разновидность социума.

— Почему Гарлем? — спросила Лина. — Почему мы не спрятались в Синем квартале?

— Там уже не спрячешься. Джинны, копы и прочая брейнвошевская братия торчат на каждом углу. Устраивают обыски во всех домах — по списку, без исключения. Ищут нас с тобой.

— А здесь не ищут?

— И здесь начали. Я дал тебе три дня, чтобы отлежаться. Три дня — нам повезло, мы получили отсрочку, пока джинны шерстили сликовскую зону. Но теперь они шарят по всем трущобам. Сегодня они пришли сюда.

— И что? Опять бежать?

— Мы пересидели бы здесь, — уверенно сказал Умник. — Никто бы нас здесь не нашел, я вбухал в это убежище кучу бабок и уверен в его надежности на триста процентов. Но тут нам не дадут отсидеться. Я всегда хорошо платил местным царькам — они прикрывали меня по всем статьям. Увы, сегодня они решили, что я слишком опасен. Им почему-то резко захотелось тишины и спокойствия. Сейчас придут нас выпроваживать.

— Они нас не пристрелят?

— Неправильный вопрос, Лина. Правильный вопрос звучит так: “Ты, Умник, их не пристрелишь”? Отвечаю — не пристрелю. Во всяком случае, постараюсь не пристрелить. Хотя очень хочется. Меня не оставляет мысль, что эти ублюдки еще могут мне пригодиться — когда-нибудь, при гипотетической, микроскопически малой вероятности, что я сюда вернусь. И вообще — не люблю палить без необходимости.

— А что, часто приходится?

— Всякое бывает, — Умник пожал плечами.

— Кто ты такой? Ты ведь не простой слик, да?

— Чушь собачья. Я просто слик. Во всяком случае был им до последнего времени. А теперь, как видишь, вокруг сплошной форсмажор, — Умник удрученно махнул рукой. — При таком раскладе любой станет непростым — если хочет выжить, конечно.

В коридоре послышался топот, громкие голоса, в дверь замолотили кулаком.

— Пришли, — недовольно констатировал Умник. — Сядь на кровать, солнышко, и молчи. Ради бога — ни слова. Прикинься немой.

Он щелкнул замком, и в дверь ввалились пятеро — три чернокожих, два латиноса, все в черных костюмах, в черных рубашках со стоячими воротниками, с толстыми золотыми цепями на бычьих шеях. Словом, милая публика. Четверо встали у стен, подперли их могучими плечами, пятый — толстый, бритый наголо негритос в козлиной бородке — плюхнулся в кресло, картинно закинул ногу на ногу и положил на колено руку, в коей содержался неправдоподобно огромный пистолет.

— Умник, — сказал он, — мы тебя уважаем, но у нас из-за тебя охренительные проблемы. Сегодня опять была облава и загребли больше сотни людей. Из них — восемь наших людей, в том числе Ривейроса и Мака. Это, понимаешь, совсем грустно. Это наводит на всякие мысли.

— Здесь меня не найдут, ты это знаешь, — сказал Умник. — И я заплатил вам на десять лет вперед, чтоб меня не трогали, много заплатил. Это не считается?

— Ты уйдешь отсюда прямо сейчас, вместе со своей телкой. Ты выйдешь из этого гребаного подвала и сядешь на свой байк, и свалишь из Гарлема. И мы ничего тебе не сделаем. Считай, что ты заплатил именно за это, парень. И вот что я еще скажу — тебе сильно повезло. Потому что кому другому за Ривейроса и Мака я прострелил бы башку прямо сразу, без базара. Тебе повезло.

— Ладно, мы уйдем, — кивнул Умник. — Только не на байке. Байк я оставлю в подарок лично тебе, Хью. Это хорошая машина, Хью, езди на ней, тебе понравится. А мы уйдем так, как нам нужно.

— А я сказал — ты сядешь на байк! — негр Хью поднял пистолет и направил его на Лину. — Ты знаешь, как мы любим марджей, — Хью провел пальцем по горлу. — Марджам здесь хана — сразу, насмерть. Ты единственный мардж, которому мы разрешили жить в нашем городе, жить здесь, жрать здесь, срать здесь, спасаться от легавых, трахать красивых девочек, которых ты привозишь с собой. Потому что ты был клевым парнем, Умник. Был. Теперь из-за тебя взяли Ривейроса и Мака и ты стал персоной нон грата. Ты знаешь, что это такое?

— Знаю, — спокойно сказал Умник. — Хорошо, Хью, я сделаю так, как ты говоришь. Не психуй. Опусти пушку.

— Не опущу. Пока ты не сядешь на свой гребаный байк, я буду держать пушку на твоей девочке. Ты сядешь на колеса, и телка сядет сзади тебя, и мы вывезем тебя из нашего города — с почетным сопровождением, с эскортом, чтоб ни одна сука тебя не тронула. А потом ты выедешь из нашего города, и я хочу, чтобы твоя железная рожа никогда больше здесь не появлялась. Потому что Ривейрос и Мак сюда уже больше не вернутся — им нарисуют по-пожизненному, и я это знаю, как свои пальцы. И сегодня вечером я буду плакать по ним, и кидаться на стены, и думать о том, какое же я дерьмо, что не шлепнул тебя. Но вот такой я человек — у меня свои понятия о совести, и я позволяю тебе ехать. Езжай, Умник, пока тебе дают ехать, спасай свою жопу, спасай маленькую жопку своей девочки и радуйся жизни.

— Понятно, — коротко сказал Умник. — Извини, что так получилось, Хью. Ключи от мотоцикла можно взять?

— Бери. Только быстро.

Умник повернулся, добрел до сумки, валяющейся на столе, с треском расстегнул молнию.

Следующая секунда: Лина видит, как на физиономии Умника появляется свинячье рыло противогаза. Еще секунда: Умник не глядя бросает через плечо зеленый кругляш размером с теннисный мяч. А дальше мяч лопается в воздухе с негромким хлопком, в комнате появляется облачко сизого дыма. Гремит выстрел, это Хью стреляет в Лину. Лина, задыхаясь, падает на кровать, но можно было и не падать, потому что Хью промазал, послал пулю в потолок, вырубился до того, как нажал на курок, обмяк в своем кресле. И остальные обмякли, расплавились, сползли амебами по стенам — аморфно, беззвучно, безвольно. А Лина умирает, хватает ртом отрав— . ленный воздух, и все равно до сих пор жива, даже не потеряла сознания, даже все понимает, только вот никак не может сделать вдох.

Вот идет Умник. Двигается медленно, плывет в сгустившейся атмосфере. Несет в руке никелированную пушку — не пистолет, но что-то очень похожее. Оттягивает пальцами бронированный воротник Лины, приставляет к ее шее ствол и нажимает на спусковой крючок.

Пух!

И Лина начинает оживать — клетка за клеткой, нейрон за нейроном.

Умник не тратит времени — деловито сдвигает в сторону кровать вместе с Линой, взрезает ножом линолеум на полу, сдирает его, обнажает металлический люк, набирает на пульте комбинацию цифр. Люк поднимается. Умник вскидывает Лину на правое плечо — в левой руке сумка — и прыгает в люк. Мягко приземляется, пружиня ногами. Крышка люка бесшумно закрывается над головой. Наступает темнота.

— Адью, уроды, — говорит Умник.

* * *

— Ты как, Лина? — спросил Умник, стоя на коленях рядом с Линой.

Опять — “Ты как?” Мог бы придумать что-то более свежее, для разнообразия.

Лина попыталась ответить, но из глотки исторгся только мучительный лающий кашель.

— Потерпи немного, — сказал Умник, — через пару минут пройдет. Я ввел тебе антидот.

Он поднялся, воткнул фонарик в землю, на потолке высветился люк с воротом-штурвалом. Протянул руки вверх и закрутил штурвал до отказа.

— Вот так, детка. Минут десять форы у нас есть. По-другому никак не получается, извини.

— Что это было? — просипела Лина.

— Граната с паралитическим газом.

— Решил меня отравить, да?

— Не тебя — их. Тебя так просто не отравишь, с твоей-то утилитой детоксикации.

— Все равно… Почему меня не предупредил?

— Я же сказал — извини.

— Зачем надо было их травить? Они бы вывели нас из своей зоны, безопасность нам гарантировали…

— Они собирались подставить нас. Отдали бы нас прямо в лапы джиннам. Потому что если мы свалим отсюда незаметно, то какая в том польза для этих бандю-ганов? Джинны не узнают, что мы ушли из района, и будут продолжать облавы.

— А байк? Мы доберемся до твоего “Урала”?

— Нет, конечно. Байк придется бросить.

Такая вот история получается — грустная, способная вогнать в слезы любого байкера. Сперва Линии мотоцикл бросили, теперь — мотоцикл Умника.

Лина поднялась на ноги, отряхнула землю с комбеза. Умник подошел к ней, положил ладонь на ее щеку. Погладил — настолько нежно, насколько позволяла его рука, мозолистая и шершавая как напильник.

— Не печалься, солнышко, — сказал он. — Когда будем дома, куплю тебе велосипед. Даже два велика — будем гонять с тобой наперегонки. Это полезно для здоровья — ездить на велосипеде. К тому же экономия бензина. Бензин нынче дорог.

— А где это — дома?

— Дома — это дома, — грустно вздохнул Умник. — Дома хорошо. Похоже, пришла пора туда вернуться. Я слишком засветился здесь.

— Поедем с тобой в Европу, да?

— Приблизительно.

— И что там? Ты ведь собирался найти там жену из местных. А как же я?

— Тебя удочерю, — улыбнулся Умник.

— Железно?

— Заметано!

— И наследство мне оставишь?

— Рано пока о наследстве говорить.

— Почему?

— Потому что откидывать копыта в мои ближайшие планы не входит. — Умник наклонился, поднял с земли фонарь. — Уходим отсюда. Не отставай.

Сверху, из-за люка, уже слышалась возня, удары по металлу. Умник повернулся к Лине спиной и побежал размеренной спортивной трусцой. Лину совсем отпустило — она поспешала за сликом, дышала легко, не думала ни о чем — только о том разве что, что приятно бежать в прохладной подземной темноте, автоматически двигать ногами, отталкиваться ногами от мягкой, доброй земли и ни о чем не думать.

Через десять минут туннель закончился, уперся в бетонную стену с ржавой дверцей. Умник размотал проволоку, стягивающую замочные ушки, со скрипом открыл дверь.

— Это колодец. Лезем наверх. Не сорвешься? Голова у тебя от высоты не кружится?

— От такой — нет. — Лина усмехнулась, вспомнив, как несколько дней назад летела вниз с пятнадцатого этажа. — Лезь, Умник, не волнуйся. Со мной все в порядке.

Умник сунул фонарь за брючный ремень и нырнул в шахту. Уцепился за скобу, протянул руку Лине, убедился, что она стоит обеими ногами на ступеньке, и ловко, по-обезьяньи, понесся вверх.

Лина старалась изо всех сил, но так и не догнала шустрого марджа. Когда она, порядком запыхавшись, ткнулась ему в ноги, он уже сдвинул крышку канализационного люка и высунул голову наружу, в открытое пространство улицы.

— Ну что? — прошептала она.

— Порядок! — Умник подтянулся и выпрыгнул наверх, едва не съездив ботинками Лине по носу.

Лина осторожно высунула голову из люка. Вечерело. Серые сумерки ползли по захламленной, заброшенной улице. Развалины домов, тлен и запустение — обстановочка еще хуже, чем в Синем квартале.

— Вылезай, — сказал Умник, — хватит таращиться. Дай руку.

Он рывком выдернул Лину на поверхность. Потом поставил сумку на землю, убрал фонарь, достал фляжку и сделал большой глоток.

— Что там? — спросила Лина. — Что-нибудь крепкое?

— Вода. Алкоголь замедляет рефлексы, сейчас не до него.

— А выберемся отсюда — напьемся?

— Угу, — Умник кивнул без особого энтузиазма.

— Как свинюшки напьемся, да?

— Сперва выбраться надо, — сказал Умник. — А это не так легко, детка. Впрочем, сейчас уточним. Я сканирую улицу.

— Ага, знаю. В твоей железной нахлобучке на голове — куча всяких приборов.

— Есть, нашел! — Умник поднял указательный палец. — Нашел. Ближайший джинн — в трех улицах от нас. Засечь его нетрудно, поскольку он то и дело связывается со своими коллегами. У агентов СГБ — свой вид связи, особая волна, они полагают, что услышать их невозможно, но не догадываются, на что способна продвинутая сликовская снаряга.

— А нас не засекут?

— Пока — нет. У меня пассивный сканер — он не издает сигналов, которые можно уловить.

— И что дальше?

— Идем туда. — Умник показал рукой вдоль улицы. — Ты впереди, я метрах в двадцати за тобой. И не удивляйся, если оглянешься и не увидишь меня. Я буду это… слегка прятаться.

— То есть ты меня как приманку используешь? — не веря своим ушам, спросила Лина.

— Типа да.

— Ну ни фига ж себе! — возмутилась Лина. — Нет, я так не согласна! А вдруг ты меня бросишь?

— Делай, как я тебе сказал, — сказал мардж. — Делай, как говорит тебе умный Умник, и все будет в порядке. А будешь рыпаться — брошу тебя прямо сейчас.

— Умник, мне страшно!

— Очень хорошо, что страшно. Нормальная реакция. Если б тебе не было страшно, я бы подумал, что ты дурочка. Ты ведь не хочешь, чтобы я так подумал?

— Нет.

— Тогда вперед. Держись ближе к левой стене. И все время прямо — никуда не сворачивай.

— Дай мне тогда хоть какое-нибудь оружие. Пушка у тебя есть?

— И что ты будешь с ней делать? Стрелять? Приманишь джиннов со всей округи.

— Ну ладно, ладно. Иду.

Лина пошла по тротуару — медленно, осторожно, ступая словно по минному полю, ругая себя за то, что согласилась. Вот же чертов Умник, умеет заговаривать зубы. Через сотню шагов остановилась, оглянулась. Марджа не было нигде.

Точно бросил.

Пошла дальше. Пробрела двести шагов… еще пятьсот… ускорила шаг. А ничего вроде. Лина перевела дыхание, сердце перестало трепыхаться, как воробей в лапах у кошки. Похоже, нечего здесь бояться — никого нет, пустынно, словно в Сахаре. Кто может обитать в таких гнусных развалинах?

Человек появился на ее пути так внезапно, что Лина не удержалась от крика. Оборванец, бродяга. Всклоченная седая борода, старая шляпа, надвинутая до бровей, кожаное пальто — древнее, бесформенное, протертое до дыр. Вязаные перчатки на руках.

— Эй, леди, — прошепелявил оборванец, — помоги чем можешь штарому больному человеку.

— У меня нет денег, — пролепетала Лина.

Это было чистой правдой. В карманах Лины царила девственная пустота.

— Не надо денег, — бродяга ухмыльнулся, обнажив в улыбке три с половиной гнилых зуба. — Дай мне швою одежку. У тебя хорошая одежка, чиштая, леди, ее можно задорого продать. Я продам ее и куплю шебе еды. Много вкусной еды.

— А я что, дальше голая пойду? — тупо спросила Лина.

— Я дам тебе швой плащ. У меня отличный плащ, я нашел его на шамой лучшей помойке. Он понравитша тебе, леди.

— Иди к черту, — сказала Лина.

— О, да ты, я шмотрю, резвая! — Бродяга осклабился, пошел на Лину, широко расставив руки. — Знаешь, я помогу тебе. Шниму ш тебя эту твою крашивую одежку. И вше, что под ней ешть, тоже…

— Не трогай меня! — завизжала Лина.

Она попятилась назад и уткнулась во что-то мягкое. Обернулась в ужасе и обнаружила, что стоит вплотную к огромному толстопузому чернокожему — не менее оборванному, чем бородач, но значительно превосходящему того по габаритам — весом центнера в полтора, не меньше.

— Джим, — представился негр. — Меня зовут Джим. Лучший трахальщик Соединенных Штатов. Член у меня длиной в фут, и я трахну тебя первым. А потом уже тебя трахнут все остальные.

Остальные, числом четыре, немедленно материализовались со всех сторон — выплыли из сумеречного мрака. Вовсе не доходяги, нет. Напротив, накачанные, едва не лопающиеся от мышц, голые по пояс, разрисованные цветными татуировками. Похабные улыбки блестят золотыми зубами. Уличная банда. Телевидение втолковывает изо дня в день, что преступность в Соединенных Штатах практически ликвидирована, что американские граждане могут свободно ходить по улицам — в любое время, в любом месте, а тут на тебе — толпа бесцеремонных, неконтролируемых, смертельно опасных бандитов.

— Умник! — заорала Лина.

— Не ори, — сказал Умник, появляясь за спиной жирного Джима. — Иди ко мне, детка. И не волнуйся, все будет нормально.

— Как я пойду? Он же мне мешает!

— Кто мешает? Этот? — Он ткнул пальцем в спину негра. — Эй ты, жирный, подвинься. Дай пройти приличной девушке.

Негр медленно повернулся к Умнику, навис над ним, глянул на него сверху вниз — брезгливо, как на таракана, копошащегося в грязи.

— Что еще за марджевская срань тут воняет? — осведомился он, выпятив нижнюю губу. — Никак, сам Умник пришкандыбал? А люди говорили, что тебя уже пришили, говнюк. Что намотали твои кишки на столб. А ты, выходит, живой пока. Но это ненадолго, марджевская жопа. Щас мы это исправим.

— Быстро валите отсюда, — заявил Умник. — Сегодня плохой день для вас, придурки, зря вы попались мне на глаза. Но я не злой по жизни, я добрый, даже сегодня. Я даю вам шанс. Считаю до трех…

— Не, вы видели? — Негр воздел руки к небу. — Эта вонючая кучка дерьма говорит нам, что делать! Вы видели такое, братки?

— Давай я его пришью, — деловито сказал один из четверки татуированных, самый мясистый. — Сегодня моя очередь рубить фарш. Порежу марджа, да?

В руке его появился тесак — широкий, длиной чуть ли не в полметра.

— Да, — негр Джим кивнул головой. — Давай.

— Давай, — осклабился Умник.

Лина вдруг ясно представила, что произойдет сейчас. В голове ее нарисовалась четкая картина — мясистый громила делает первый выпад, сталь блестит холодной, бритвенно-острой дугой; громила промахивается, Умник ускользает, но тут же оказывается в окружении радостно гогочущего отребья; негр толкает Умника в спину, Умник летает как мячик в кольце — его перебрасывают из рук в руки, он получает удар за ударом и в конце концов останавливается, — выпучив глаза, раззявив рот в беззвучной муке, насадившись на нож по самую рукоятку; тесак разрезает его сверху донизу, вспарывает живот, вываливаются ярко-красные колбасы кишок…

Все произошло не так. Мясистый бросился в атаку, рубанув тесаком на манер меча, но Умник не отступил — скользнул вперед и влево, ладони его упали на руку бандита, присосались к ней, вывернули ее, дернули на себя. Мясистый совершил пируэт, перевернулся через голову и грохнулся спиной о землю. Нож вылетел из его руки и, звеня, полетел по асфальту. Бегемотский негр немедленно нагнулся, потянулся за ножом и тут же получил ногой в бок — вся ступня Умника, казалось, погрузилась в упругое черное сало, увязла в нем, растратила силу на инерцию. Следующая доля секунды — Умник, используя негра как ступеньку, прыгнул, приземлился на его поясницу обеими ногами и снова взмыл в воздух. Спустя еще миг — встал рядом с Линой в боксерской стойке. Согбенная туша негра со стоном обрушилась вниз, примяла собой валяющегося в легкой отключке мясистого.

— Отойди назад, детка, — тихо сказал Умник. — Стой там и не высовывайся.

Лина застыла в ступоре, уронив челюсть и обалдело моргая.

— Слышь, отойди, — повторил Умник. — Не мешай работать.

Лина мотнула головой, очухалась, переступила ногами, заслонилась жилистой спиной Умника. Вовремя — трое оставшихся татуированных налетели с криками, выхватывая на бегу клинки.

Умник не дрался — он именно работал. Сосредоточенно, экономя движения, поставил блоки двум первым . нападающим, одновременно выписал шикарный удар в челюсть третьему — ногой с полуразворота. Третий улетел, вмазался в стену и стек по ней, выпал из списка действующих лиц, но первые двое проявили упорство. Один из них подступил к самому Умнику, размахивая двумя ножами со скоростью мельницы. Второй ловко нырнул сбоку от Умника и оказался нос к носу с Линой — молчаливо пыхтя, сжав губы в куриную гузку, вытянул руку и вжикнул лезвием поперек Лининого живота. Девушка не почувствовала боли — кевлар бро-некомбеза справился, оттолкнул жесткую сталь. Разрисованный уродец, впрочем, не собирался останавливаться — выхватил из-за пояса здоровенный нож-мачете и нацелил следующий удар Лине в голову. Снес бы голову начисто, тут бы и сказке конец, но Умник бросился на землю, крутанул ногами как вертолетными лопастями и сшиб Лину подсечкой — мачете просвистел над самой ее макушкой. Лина отползала назад на спине — извиваясь, в панической спешке работая локтями. Она видела, как Умник выходит из лежачего вращения снова в стойку — в полуприсед; как не успевает среагировать и получает мачете по плечу; как окрашивается алым его рукав; как железная голова Умника врезается в татуированную грудную клетку и с хрустом ломает ребра; как Умник сидит верхом на последнем из оставшихся врагов, схватив в кулак его длинные волосы, намотав их на пальцы, и молотит, молотит, молотит затылком врага о бордюрный камень, и кровь течет по асфальту темным блестящим ручейком…

Лина свернулась клубком, подтянула колени к животу, с трудом преодолевая рвоту, и закрыла глаза руками. Только не видеть такого…

— Лина, солнышко, — рука Умника затормошила ее. — Вставай, детка, пойдем.

— Нет, нет, я больше не могу…

— Пойдем, я сказал!

Умник цапнул ее за воротник и без особых церемоний поставил на ноги. Перед глазами Лины все плыло и качалось.

— Умник, мне плохо.

— Это мне плохо! — Умник прислонил девушку к стене, с треском разорвал правый рукав рубашки, и глазам Лины явилась рана — глубокая, сочащаяся кровью. — По твоей милости схлопотал, — заявил мардж. — Да и сам виноват, конечно, — надо было надеть такой же броник, как у тебя. Только не люблю я работать в комбезе — тесный он, движения в нем не те.

Умник извлек из кармана баллончик и начал поливать рану остро пахнущей белой пеной, шипя сквозь зубы и кривясь от боли.

— Умник… — Лина отжалась от стены, заняла более или менее вертикальное положение. — Прости… Я испугалась. Очень испугалась.

— Оно понятно. Кто бы не испугался?

— Их было так много, и все с ножами. Я боюсь ножей.

— Шесть — это немного, — сообщил Умник, заклеивая плечо розовой медицинской пленкой. — Шесть — не критическое число. Вот девять — это гораздо хуже, плохое начинается с девяти. А тут всего шесть. Даже, если говорить честно, четыре. Было.

— Ты их убил? — спросила Лина, кося глазами, стараясь не смотреть на тела, раскиданные в переломанных, неживых позах. — Убил всех?

— Одного, кажется, точно, — буркнул Умник. — Так получилось… Остальные просто в отрубе. Не нужно это — убивать без необходимости. Плохо это…

— Странно ты говоришь, — Лина качнула головой. — Оправдываешься без нужды. Можно подумать, что ты не гид и не хакер, а профессиональный киллер, которого ни с того ни с сего замучили угрызения совести.

— Я слик, — сказал Умник. — А у сликов своеобразная жизнь, детка. Своеобразная и разнообразная. Чем только не приходится заниматься.

— Ты не простой слик. Дерешься слишком здорово. Профессионально дерешься. Ты учился этому — сразу видно. Ты воевал, да? Или работал на ринге?

— Не придумывай лишнего, — осклабился Умник. — В своей стране мне часто приходилось драться — вот и все. Набил руку.

— Причем на тебя то и дело нападали четверо размалеванных цветных качков и один жирный черномазый?

— Ага, — без зазрения совести согласился Умник. — Стандартный вариант, все отработано до мелочей.

Объяснения Умника звучали совершенно неправдоподобно. Впрочем, Лина и не рассчитывала на большее.

— Ты знал, что эти уроды пасутся здесь, — уверенно сказала она. — Ты вычислил их… нет, даже более того, наверняка увидел их при помощи своих приборов. И все равно подставил меня.

— Я хочу, чтобы ты осталась в живых, Лина. Очень этого хочу, поверь мне. — Умник приложил руку к сердцу. — В одиночку я просочусь в какую угодно дыру, удеру от любого, кто сядет ко мне на хвост, потому что я умею делать это. Но — в одиночку. Вдвоем с тобой это труднее стократ. Поэтому тебе придется делать то, что я говорю, хочешь ты того или нет. Это единственный шанс выжить — во всяком случае для тебя.

— Ладно, буду слушаться, — сказала Лина. — Что дальше?

— Дальше — то же самое. Иди вперед. Я — за тобой.

И Лина пошла вперед.

* * *

Лина прошлепала около километра и уткнулась в забор. Точнее, в металлическую сетку, натянутую между столбами, высотой метра в три.

— Граница гетто, — сообщил Умник, немедленно явившийся из ночи.

— Что, дальше мы попадем на приличную территорию?

— Размечталась. — Умник извлек из сумки кусачки и начал вырезать в сетке дыру. — Какой дурак поселится рядом с пристанищем ублюдков? Дальше безлюдье, пустыри и свалка. Замусоренная пустошь шириной в несколько километров окружает Гнилой Гарлем с запада и переходит в не менее загаженный южный Бронкс. Домов на этой территории нет — снесли бульдозерами, выставили землю на продажу. Только кто ее купит?

— И мы будем плюхать по этому срачу? — с ужасом спросила Лина.

— Нет уж, — сказал Умник. — Там болото, кучи песка и бетона, крысы, вонища. Увольте меня от такой прогулки. Чуть южнее идет приличный хайвэй, до него десять минут ходу. Дойдем дотуда, проголосуем. Поймаем машинку. И поедем в город как белые люди.

— А кто-нибудь остановится? — усомнилась Лина.

— Остановится, — уверенно заявил Умник. — Ты, милочка, можешь затормозить весь транспорт на шоссе, перекрыть движение и создать на дороге пробку, стоит тебе только выйти на обочину и поднять руку. Любой человек мужеска пола, будь он даже геем, будет счастлив подвезти такую цыпочку. Никогда раньше автостопом не ездила?

— Нет. Зачем? — Лина пожала плечами. — Это опасно — садиться в чужую машину. Всегда можно вызвать такси. И вот что еще: меня-то, скажем, возьмут без проблем, а с тобой как? Видок у тебя не самый приличный…

— Эх, “промытые”, дети малые, — проворчал Умник, — всему вас учить надо. Ладно, увидишь сама, как это делается. Двигаем дальше.

И кряхтя полез в прорезанную дыру.

* * *

Все произошло по сценарию, расписанному Умником, — Лина тормознула “водородник” гастрономически-салатного цвета, перебросилась парой слов с водителем — гладко прилизанным хай-стэндом лет сорока, объяснила, что у нее сломался мотоцикл, что ей срочно нужно на вечеринку, на Бушвик-авеню, что она понимает, что это страшно далеко, но она заплатит, впрочем, если господину некогда, то не может ли он хотя бы подбросить ее до Мэдисон, а там она вызовет такси… Все объяснения оказались излишними. Господин блеснул идеальными керамическими зубами, протянул руку, пожал пальчики Лины, сказал, что его зовут Билл, что отвезет милую леди куда угодно, хоть на край света, что он вообще-то страшно одинок — и это, несмотря на хороший бизнес, да-да, очень успешный бизнес, но вот где сейчас найдешь хорошую пару для крепкой семьи — такую вот, например, как очаровательная, прекрасная леди. Леди Лина скользнула в салон — двери со щелчком заблокировались. Лина дотронулась до кнопки блокировки, и замки отыграли обратно. Билл бросил на нее недоуменный взгляд, потянулся к панели… Не успел.

Умник открыл заднюю дверь, шлепнулся на заднее сиденье, взмахнул рукой и сказал:

— Поехали.

— Эй, что такое?! — возмущенно крикнул Билл, обернулся и обнаружил, что в его драгоценный хай-стэндовский висок направлен ствол пистолета.

— Поехали, поехали, — повторил Умник. — Ты теряешь время, парень Билл. А время не терпит.

— Это что, ограбление? — сипло спросил Билл, слепо шаря пальцами в поисках кнопки вызова полиции.

— Нет, изнасилование, — сказал Умник. — Изнасилование противоестественным образом, путем полного недеяния. Ты знаешь, что такое недеяние, Билл? По-китайски недеяние называется “У-вэй”. Ты когда-нибудь прибегал к недеянию?

— Не знаю…

— Убери лапу с кнопки.

— Но… Это ведь моя личная машина…

— Я в курсе. Убери лапу с кнопки.

— Нет, подождите…

— А, ладно, жми. — Умник кивнул. — Связь все равно не работает. Я отключил ее. Не люблю копов, они такие нудные.

— Можно, я выйду? — быстро проговорил Билл, обливаясь потом. — Я выйду, а вы возьмете мою машину. Если хотите, я отдам вам все деньги…

— Ты уйдешь? — брови Умника поднялись в неподдельном изумлении. — Бросишь нас в этом гребаном водороднике, оставишь одних в этой наводящей ужас ночи? Уйдешь, так и не узнав, что такое недеяние?

— Извините, извините… Я не хотел…

— Так ты хочешь узнать, что такое недеяние, недостойный неуч?! — проорал Умник, брызнув слюной в лицо хай-стэнда. — Только не говори, что не хочешь!!!

— Хочу, конечно хочу, — пролепетал бедняга Билл. — Что это такое — ваше это… как его там?

— Недеяние!!!

— Да, да, недеяние. Извините.

— Так вот, слушай! Мы ничего не сделаем тебе, ничего плохого, а за это ты отвезешь нас в Бушвик! А дальше мы пойдем своим путем, а ты пойдешь своим! Отвезешь нас, и ку-ку, езжай домой. Это и есть недеяние! Мог бы и сам догадаться!

— Но вы же говорили про изнасилование…

— Что, все еще надеешься на изнасилование? Можем организовать.

— Нет, нет, что вы!

— Тогда поехали.

— Может быть, вы сами поведете машину?

— Я? Поведу водородник? — Умник скорчил брезгливую мину. — Да ни в жисть! Работай, парень. Управляй чудом техники. А я пока покурю.

Умник сунул пистолет в карман, откинулся на спинку сиденья и достал сигарку.

Билл опасливо, кося глазами на Лину, повернулся вперед, положил руку на панель управления. Машина беззвучно тронулась с места.

— У меня тоже есть пушка, — на всякий случай соврала Лина. — Так что не вздумай дергаться.

— Все будет хорошо, — пообещал Билл.

* * *

Хорошо могло и не получиться. Автомобиль, как и все технические устройства “промытых”, был напичкан аппаратурой, позволяющей полиции засечь его местоположение. Это объяснил Лине Умник по пути к автостраде. В машине имелись бортовой компьютер, никогда не выходящий из сети, сигнал бедствия, включающийся вручную, а вдобавок еще и противоугонная система, состоящая из трех маячков, расположенных в труднодоступных местах автомобиля и действующих независимо друг от друга. Умник продемонстрировал Лине небольшой пульт дистанционного управления, похожий на телевизионный. “Это пульт отключки, — сказал Умник, — он отключает до хрена всяких брейнвошевских приборов, но, увы, требует сложной настройки, не может отключить все и тем более не может отключить человека, что было бы желательнее всего. Например, бессилен против шести из восемнадцати систем сотовой связи, и если вдруг у нашего водилы в кармане окажется вульгарный мобильный телефон системы СЗМ, и он приведет его в действие голосовым паролем, каким-нибудь обычным, ничем не выделяющимся словосочетанием, скажем, “Ё, пацаны, мне пора сменить правый носок”, то мобильник начнет испускать сигнал шухера и нас запеленгуют в два счета”. “Что же делать?” — спросила Лина. “Надеяться, — ответил Умник. — Надеяться на то, что водитель окажется достаточно умным, чтобы понять, что мы — хорошие ребятки и не собираемся его убивать. И понять, что если он начнет вести себя совсем неправильно, нам все-таки придется нанести ему телесные повреждения различной степени тяжести. Будем надеяться, Лина”.

По законам жанра, водитель должен был оказаться именно неумным. Он должен был исхитриться подать сигнал тем или иным способом, а дальше неминуемо воспоследовали бы погоня, перестрелка и все прочие прелести не прекращающегося ни на секунду экшна. Однако обошлось. Безжалостная фортуна решила смилостивиться над Линой хоть ненадолго, и водородник просто пилил по дороге вперед — ровно, монотонно, со скоростью от шестидесяти до девяноста км в час, притормаживал у развязок, послушно поворачивал в нужную сторону и нырял в туннели. С Пятой авеню началась приличная часть Нью-Йорка, и Лина вздохнула с облегчением. А когда закончился мост Квинсборо и въехали в восточный Квинс, она едва не взвыла от восторга. Лина понятия не имела, куда на самом деле направлялся Умник, — вряд ли в Бушвик, какой дурак стал бы впрямую называть место назначения, но начались районы, где она обитала всю жизнь, где чувствовала себя спокойно и уверенно, — место, куда ей до одури хотелось вернуться. Хотя, увы, ничего хорошего ни ее, ни Умника в приличном городе не ждало.

— Теперь налево, Билл, — хрипло сказал Умник. — Налево, на Стейнвей-авеню.

— Вы же сказали, что вам в Бушвик. Это южнее…

— Знаю. Я передумал. Давай налево. Не пропусти поворот.

— Хорошо, — пробормотал Билл.

Машинка повернула — резче, чем того требовала аккуратная манера езды. Настолько резко, насколько это мог сделать безопасный до тошноты водородник. Билл, успокоившийся на время, снова занервничал. Развязка приблизилась — и Билл, и Лина почувствовали это. Воздух в салоне сгустился, едко запахло паническим адреналиновым потом.

— Останови машину, — сказал Умник.

— Но мы еще не доехали до Стейнвея…

— Я что-то непонятно сказал? — ледяным тоном осведомился Умник. — Или ты перестал понимать человеческий язык? Считаю до трех…

Автомобиль затормозил, неуклюже въехал колесом на тротуар и остановился, едва не врезавшись фарой в дерево. Билл полез за носовым платком, вытер пот со лба. Лило с него ручьем.

— Не волнуйся, Билл, — мягко сказала Лина. — Ничего тебе не сделаем. Мы же обещали.

Честно говоря, она совсем не была в этом уверена. В железную голову Умника могло прийти все что угодно. Хотя… Он же сам сказал, что убивать без необходимости плохо.

— Ты воняешь как бездомный бродяга, Билл, — сказал Умник. — Кондиционер не справляется с твоими испарениями, а открыть окно, сам понимаешь, сейчас я не могу. По-моему, тебе нужно сменить дезодорант.

— Да, да, конечно, — Билл задыхался. — Я сменю дезодорант, обязательно. Сменю прямо сейчас. Сделаю все, что вы скажете. Только отпустите меня.

— Слушай, мне это не нравится, — Умник покачал головой. — Мы не делаем тебе ничего плохого, не лупим тебя по башке и не душим гитарной струной, не требуем у тебя денег. Мы дьявольски вежливы и обходительны. И, несмотря на это, ты едва в штаны не гадишь от страха, всю атмосферу нам здесь провонял. Знаешь, что ты делаешь? Ты пресмыкаешься. Если я сейчас прикажу вылизать мне ботинки — вылижешь.

— Прекрати издеваться над человеком! — крикнула Лина.

— Я? Издеваюсь? Он сам над собой издевается. Слушай, Билл, у тебя есть хоть капля человеческого достоинства, а?

— Есть, — едва слышный шепот.

— Ты мужик или нет?

— Мужик…

— Тогда чего ты тут пердишь? Мы просто катаемся по ночному городу и радуемся тому, что живы. Ты умеешь этому радоваться?

— Умею.

— Ни черта ты не умеешь. Вы, брейнвоши, не живете — всего лишь существуете, переходите, как сомнамбулы, от одного удовольствия к другому и не насыщаетесь, потому что то, что достается легко, не может радовать. Сколько тебе лет, Билл?

— Тридцать два.

— Врешь. Сколько на самом деле?

— Сорок пять.

— Опять врешь. Думаю, не меньше пятидесяти. У тебя есть дети?

— Нет.

— Почему? Ты что, педераст?

— Нет. Я женат.

— А девушке моей зачем впаривал, что холостой? В постель ее хотел затащить?

— Нет, что вы?! Я просто так… шутил. Извините, ради бога!

— Значит, ты у нас шутник-озорник, старина Билл? — Умник хмыкнул. — Ладно, вернемся к нашим баранам. Если у тебя есть жена, почему нет детей?

— У нас не получилось, правда. Мы очень хотели детей. Но это так трудно сейчас — чтобы дети получились. Вы же знаете…

— Знаю, знаю. Во сколько лет ты женился?

— В тридцать пять.

— А в каком возрасте в первый раз заплатил кучу бабок, чтобы тебе вкатили геноприсадки?

— В двадцать шесть.

— И что тебе присадили?

— “Смут скин”.

— Сволочь ты, — горько сказал Умник. — Ты убил своих неродившихся детей, понимаешь? В двадцать шесть ты, дурак, вкатил себе уродское средство, чтобы кожа твоя была гладкой, как у поросенка. До сих пор ты похож на красавчика с обложки гламурного журнала, но сперматозоиды твои загнулись и потеряли подвижность. Ты убил своих детей, и большая часть белых людей в долбаной, спящей сладким глючным сном Америке делает то же самое. И не думают о том, что через шестьдесят лет белая раса здесь исчезнет, останутся только цветные, у которых нет денег на всякое биотехнологическое дерьмо.

— Но это же была качественная, патентованная присадка! Ее вводили в госпитале Кью-Гарденс, в лучшей клинике, с полной гарантией.

— Все присадки — дерьмо, — заявил Умник. — Все чуждое, что прилипает к твоим генам, делает тебя мутантом. Природа не терпит таких экспериментов. Лишь один из сорока мутантов может дать полноценное потомство. Все остальные — выродки, и участь их — вырождение. Может быть, это и правильно — homo sapiens достаточно помучил Землю, нагадил на ней, и теперь ему пора вымереть, сойти со сцены, освободить место для других видов. Только, знаешь ли, я и сам — homo sapiens, человек разумный, прямоходящий, одно-головый, одноротый, двуглазый. И очень мне обидно, что человек вымирает из-за собственной дурости.

— Вы — мардж? — озарение появилось в глазах Билла. — Чувствуется, что у вас хорошее образование.

— Мардж.

— Уфф… — Билл облегченно вздохнул, снова полез за носовым платком. — Что же вы сразу не сказали? Я, честно говоря, сперва решил, что вы просто бандит, грабитель.

— Все мы тебе сказали. Сказали, что не тронем тебя. Ты все еще не веришь?

— Теперь верю! — с энтузиазмом воскликнул Билл. — Скажите точный адрес, и я отвезу вас. Честно признаться, я имел небольшой бизнес с марджами, я даже был в Синем квартале. Марджи — хорошие люди!

— Ври, да не завирайся, — заявил Умник. — Чтоб приличный отозвался хорошо о слике… Не бывает такого.

— Правда! Чистая правда!

— Дай мне свои водительские права.

— Зачем?

— Дай.

Хай-стэнд полез во внутренний карман пиджака, выудил твердый пластиковый прямоугольник, протянул Умнику. Выглядел он теперь намного бодрее, даже потел как-то по-другому, более оптимистично.

— Ага, — пробормотал Умник. — И вправду Билл. Билл Райдвуд… красиво звучит. И что ты сделаешь, мистер Райдвуд, когда мы отпустим тебя? Немедленно стуканешь в полицию? И через пять минут бравые копы свинтят меня и юную леди и потащат в каталажку? А ты будешь мстительно потирать ручки?

— Ну что вы! — Билл посмотрел с искренним укором. — Как можно? Даю вам слово джентльмена.

— Бормотуну ты тоже давал слово джентльмена?

— Какому Бормотуну? — опешил Билл.

— Как какому? Тому, который угодил из-за тебя на пять лет в государственную тюрьму Орегона.

В руке Умника снова появился пистолет.

— Не знаю никакого Бормотуна, — заявил Билл, губы его задрожали. — Вы скажите, куда вас везти, и отвезу…

— Вот тебе, плохой парень, — сказал Умник, приставил пушку к шее Билла и выстрелил.

Билл выкатил глаза, судорожно схватил ртом воздух, обмяк и медленно осел, привалившись к плечу Лины.

— За что ты его? — спросила Лина.

— За Бормотуна, которого он сдал копам. За то, что он брейнвош и стукач. И вообще за все хорошее.

Старый трюк. Пушка в руке Умника — вовсе не огнестрельная. Тот самый инъектор, при помощи которого он оживил Лину.

— Откуда ты узнал про этого Бормотуна?

— Отсюда, — Умник постучал по металлической черепушке. — Я прозвонил этого Билла, получил информацию. Бормотун продал ему партию реактивов для производства аттрактивной парфюмерии — ну, знаешь, таких духов, от которых все становятся трахучими, как кролики. Незаконные реактивы, само собой. Билл Рай-двуд сплавил партию в Аргентину, получил навар, а потом заявил на Бормотуна в полицию. Райдвуду участие в преступной сделке списали, учитывая добровольное раскаяние, то, что он хай-стэнд, ну и так далее. А Бор-мотуну впаяли срок. Но суть даже не в этом. Суть в том, что, как только мы вышли бы из машины, сей приличный субъект немедленно позвонил бы копам и нас с тобой замели бы в два счета. Нам это надо?

— Ты его усыпил, да?

— Усыпил. Теперь мы спокойно доберемся до дома в его машинке. А потом я поставлю водородник на автомат и он отвезет Билла домой — я узнал его адрес, это на Колониал-стрит. Видишь, какой я? Сама гуманность!

— Да уж, — сказала Лина.

* * *

До дома добрались без проблем. Умник ввел адрес, запустил автопилот и отправил спящего Билла в путь, напутственно хлопнув машину по полированной заднице. Лина стояла и озиралась, оглядывала улицу.

Ага-ага. Вполне приличный район, чистая дорога, тротуары из серой плитки, клумбы и цветочки, ряды четырехэтажных домов в спокойном конструктивистском стиле. Аренда жилья — недорого, но вполне пристойно.

— Ты снимаешь здесь квартиру?

— Именно так.

Умник пробежался пальцами по кнопкам кодового замка, открыл дверь и быстро пошел к лестнице. Лина поспешила за ним.

Квартира Умника находилась на втором этаже. Лина скинула ботинки, с наслаждением пошевелила затекшими пальцами, включила кондиционер. Ознакомительное путешествие по апартаментам оказалось недолгим — одна большая комната-студия, прихожая, санузел и больше ничего. Кухонька с плитой, вытяжкой и небольшим столом — прямо в комнате, отделена лишь тонкой перегородкой. Что ж, вполне обычная квартиренка холостяка. И кровать, естественно, одна — слава богу, не односпальная, достаточно широкая. Понятно… Надеюсь, мы не будем спать валетом.

Умник, не снимая обуви, прошлепал в комнату, рухнул в кресло, вытянул ноги, откинулся на спинку и закурил.

— Жрать хочу, — сообщил он, — но сил готовить нет. Может, ты чего состряпаешь?

— Нет уж, — отбрыкнулась Лина. — Ночью есть вредно. А вот выпить… Кое-кто обещал напиться вместе со мной.

— Я тебя обманул, — сказал Умник, пытаясь придать себе виноватый вид. — У меня нечего выпить. Хотел купить по дороге, но как-то вот не получилось.

— Нечего выпить? — Лина не поверила своим ушам. — В доме нечего выпить, хотя бы пива — быть такого не может!

Она решительно отправилась к холодильнику и открыла дверцу. В белом нутре агрегата обнаружился непочатый пакет апельсинового сока, три бутылки минеральной воды без газа и банка с мягким сыром. И все!

— Это что? — спросила Лина, наливаясь тихой яростью. — Что за ботва такая? Ты все выпил, да, алкаш? Не оставил честной девушке ни капли?

— Лина, — сказал Умник, — я должен признаться тебе в ужасном, постыдном недостатке. Я не пью спиртного. Совсем не пью.

— Как это? Ты же такой… весь крутой, мужественный, настоящий мачо. И не пьешь?

— А что, мачо в обязательном порядке должны пить?

— Должны. Обязаны! В их обязанности входит бутылками поглощать вкусный скотч, коньяк, мескаль или хотя бы просто мартини и угощать всем этим хорошеньких девочек.

— Тогда я не мачо, — коротко сообщил Умник. — Извини, такой вот грустный факт.

— И что же нам теперь делать?

— Спать, — Умник сплющил окурок в пепельнице, устало потер глаза. — Кто первый пойдет в душ?

— Я. Дай мне какую-нибудь рубашку.

— Возьми сама в шкафу.

Лина недовольно фыркнула, добралась до шкафа, распахнула его и увидела ассортимент, мало чем отличающийся от того, что, очевидно, находилось в гардеробах всех квартир Умника, — ряд плечиков с одинаковыми классическими костюмами, с одинаковыми белыми рубашками.

— А домашнего у тебя ничего нет?

— Здесь — нет.

— Ладно… — Лина небрежно сдернула одну из рубашек. — Иду мыться. Не хочешь составить мне компанию?

— Попозже… — сонно, без всякого энтузиазма пробормотал Умник.

— Мыло-то хоть у тебя там есть?

— Есть. Полотенце на крючке. Чистое, не бойся.

— А шампунь есть?

— Нет. Зачем?

Действительно, зачем Умнику шампунь? Драить им никелированный кумпол?

Сплошной облом.

Лина вошла в ванную, закрыла дверь, запираться не стала — вдруг все-таки передумает недоделанный непьющий мачо и придет потереть ей спинку. С трудом, ругаясь вполголоса, содрала прилипший к коже костюм, кинула его на пол. Завтра снова лезть в него, в вонючий и противный, но куда ж деваться — стиральной машины нет, не вручную же стирать? Стянула футболку, сняла трусики, оглядела себя в зеркало. Н-да, совсем не та топ-модель, которой она была всего лишь пять месяцев назад. Вся в красных полосах и вмятинах от обтягивающего кевлара, уродские рубцы на груди, да и побриться бы не помешало — подмышками и еще кое где. Есть у Умника что-нибудь подходящее, хотя бы эпиляционный крем? Зубная паста, спрей для рта, пена для бритья, допотопный жиллетовский станок. Вот и весь джентльменский наборчик.

Впрочем, станок подойдет. Будем надеяться, что Умник — не носитель вирусов гепатита, СПИДа или еще какой гадости.

— Эй, Лина! — зычный голос из-за стенки. — Там моя бритва лежит, не вздумай ее трогать! Голову оторву!

Вот же гад! Мысли читает, что ли? Подавись ты!

— Да не нужна мне твоя кривая, тупая бритва! — крикнула Лина.

Крик получился неубедительным, срывающимся на визг.

Нет, хорошенькое дело! Она, голенькая, миленькая, стоит здесь, в ванной Умника, а он торчит там в своем дурацком кресле, курит свои вонючие сигары и разговаривает с ней через стенку. Дурдом.

Он не просто не мачо. Не мужик он, вот что. Как и все марджи. Технические приспособления — всякие цереброшлемы, нейроразъемы, мнемоснаряга — убивают потенцию в корне. Лина слышала об этом. Так что нечего предаваться напрасным иллюзиям, нужно просто залезать под душ и мыться.

Что Лина и сделала.

Голову пришлось мыть мылом — в первый раз в жизни. А ничего, вполне нормально… Нужно будет взять на заметку. Заметка: “Как сэкономить штуку баксов на шампуне”.

Потом Лина вытерлась полотенцем, накинула рубашку, застегнула ее на все пуговицы — нечего ходить расхристанной, да и не для кого, никто этого не оценит, — и вышла в комнату.

Умник спал в кресле, раскинув ноги и сложив руки на животе. На лице его застыло детское выражение — полуоткрытый рот, невинная полуулыбка, вздрагивающие светлые ресницы. Бандана сползла набок, обнажив металлический череп. В черепе в перевернутом виде отражалась комната, и Лина вверх ногами — внутри комнаты.

Лина наклонилась над головой Умника, присмотрелась. Ага, это все же не заменитель черепной коробки, как она вначале думала. Именно шлем, туго надетый на голову. Слава богу. Неприятно было представлять, как Умнику спиливают темя, чтобы приживить на его место никелированный купол. А эту штуку можно снять. Хотя наверняка снять не так просто.

Лина наклонилась еще ниже, дотронулась губами до блестящей поверхности металла. Надо ж, какой теплый, почти горячий, — а она-то думала, будет прохладным. Положила руки Умнику на плечи и поцеловала его — тихо, нежно. Сухие губы марджа шевельнулись, отвечая на поцелуй, Умник завозился в кресле и открыл глаза.

— Лина… Что такое?

— Обними меня.

Умник положил здоровую правую руку на спину девушки, потянул рубашку вверх, обнажив ягодицы. Пальцы его поползли вниз, удивленно замерли на голой попе, затем осторожно погладили гладкую кожу.

— Ты помылась, солнышко?

— Да, милый. Я чистенькая. Вся чистенькая. И я не трогала твою бритву.

— Ложись спать.

— А ты?

— Посплю здесь, в кресле.

Лина приподняла полы рубашки, плюхнулась на колени Умника, обхватила его колючие щеки ладонями и повернула его лицо вверх — глаза в глаза.

— Ты с ума сошел, Умник? — спросила она. — Ну признайся честно — сошел ведь, да? Я хочу лежать с тобой в одной постели, хочу прижиматься к тебе, целовать тебя, хочу, чтобы ты меня любил, а ты вцепился в свое кресло и дрожишь как лист на ветру. Ты совсем не хочешь меня?

— Хочу. Очень хочу.

Умник часто дышал, рука его гладила тело Лины. Он хотел, конечно хотел. Какого же черта он мандражировал?

— Лина, подожди…

— Тебе нужно помыться, — сказала Лина. — Ты должен быть таким же чистеньким, как я.

— Не знаю, как это получится, — Умник болезненно сморщился. — Понимаешь… Рука. Там, где меня сегодня саданули. У меня там повязка присохла, все болит. Я даже рубашку-то не сниму.

— Отговорки, — сказала Лина. — Я помогу тебе. Я раздену тебя и вымою. Я все сделаю.

— Но… Ладно, Лина, я сам. Справлюсь.

— Никаких “сам”. Ты уже раздевал и мыл меня, ты видел меня — всю. Теперь моя очередь.

— Хочешь увидеть меня?

— Хочу.

— Не боишься разочароваться?

— Не боюсь. Пойдем.

Умник оперся на подлокотник, издал стон, пытаясь приподняться. Лина обвила его руками, потянула на себя, поставила на ноги. Повела в ванную. Умника изрядно пошатывало.

— Что с тобой, милый?

— Устал я. Денечек выдался нелегкий.

— А я почему не устала?

— Ты? — Умник остановился, уставился на девушку. — Что, не догадываешься?

— Нет…

— Ты уже восстановилась. Ты мутант, детка.

— Сам ты мутант!

— Ты переделанная. У тебя феноменальные возможности к восстановлению. А я человек, всего лишь человек — полудохлый после того, что сегодня случилось.

— Сейчас примешь душ и восстановишься не хуже меня.

— Увидим…

Лина посадила Умника на край ванной, расстегнула пуговицы на его рубашке, аккуратно сняла ее, стараясь не задевать рану. Под рубашкой обнаружилась рыжая футболка. Лина потащила ее вверх, попыталась приподнять больную левую руку, Умник замычал от боли и замотал головой.

— Разрежь майку.

— Чем?

— Нож в кармане.

Лина выудила из брючного кармана Умника здоровенную финку, нажала на кнопку, со щелчком выскочило острое лезвие.

— Я боюсь ножей, — сказала Лина, распарывая футболку сверху донизу. — Пистолетов вот не очень боюсь, а ножей боюсь. Тебя часто резали ножиком?

— Сейчас увидишь.

Лина увидела. Пять длинных белых шрамов пересекали кожу Умника на груди и животе во всех направлениях, перекрещиваясь друг с другом. Да… Это не маленькие дырки от пуль, как у Лины. Мощно смотрелось.

— Кто это тебя? — спросила Лина.

— Так… Всякие плохие люди.

— В твоей стране?

— В разных странах.

— Штаны тоже резать?

— Не вздумай. Оттяпаешь мне что-нибудь нужное. Сам сниму.

Умник поднялся на ноги и начал дергать ремень одной рукой, пытаясь расстегнуть. Ничего у него не получалось.

Лина отстранилась, прикусила нижнюю губу, стояла и смотрела на Умника. Он и вправду, как она когда-то предполагала, оказался достаточно волосатым — светлая поросль курчавилась на груди. Только вот тощим он не был. Мышцы будь здоров, как у тех парней, что бьют друг друга на ринге. Жилистые, тренированные мускулы бойца.

— Давай помогу, — сказала Лина.

— Нет, я сам.

Расстегнуть правой рукой ремень — дело плевое, но Умник, хоть убей, не мог справиться с этой задачей. И вообще, видок у него был — словно камнем по затылку шарахнули. Что с ним такое творится?

Лина сделала шаг вперед, прильнула к Умнику, закрыла глаза, нашла губами его губы. Умник попытался было отстраниться, и вдруг обмяк, расслабился, полностью отдался Лине. Разрешил ей. Лина неловко, шаря пальцами в тесном пространстве между двумя телами, расстегнула ремень и ширинку. Извиваясь, не в силах разорвать поцелуй, стащила с марджа брюки вместе с трусами. Твердый горячий стержень уткнулся ей в живот.

— Умник, — прошептала Лина в самое его ухо, — видишь, как все славно? Ты совсем не устал.

— Лина… Солнышко… Наверное, нам нужно что-нибудь для предохранения. Презерватив…

— Ничего не нужно.

— Но…

— Расслабься. Просто расслабься. Думай только о том, как ты меня любишь. Ты любишь меня?

— Люблю. Люблю, солнышко. Очень люблю.

— Пойдем под душ.

— Пойдем.

Они одновременно шагнули через край ванной. Лина задернула занавеску, открыла кран. Теплая вода полилась сверху, тонкая ткань ее рубашки мгновенно промокла, облепила тело. Умник стоял в шаге от нее — в полной боевой готовности, смотрел на нее безумным взглядом, пожирал ее глазами. Струйки душа с легким звоном били по его блестящему шлему. По левой руке из-под пластыря текла розовая струйка — похоже, рана снова открылась.

— У тебя кровь течет, — сказала Лина.

— К черту кровь, — промычал Умник.

— У тебя какая-нибудь губка есть? — спросила Лина.

— К черту губку. Иди сюда.

— Нет, подожди. Давай помоемся и пойдем в постель.

— Сейчас.

— Прямо здесь? Стоя?

— Ты никогда не делала этого стоя?

— Нет…

— Я научу тебя, — сказал Умник.

И научил.

День 9

Джозеф Горны брел вдоль берега горной речки с удочкой в руке.

— Рыбка, рыбка, рыбка, — бормотал он. — Я поймаю тебя, рыбка, рыбка. Поймаю и зажарю, вкусная рыбка, рыбка. И съем тебя, рыбка, рыбка, рыбка.

Выглядел Горны как глубокий старик. Не осталось и следа от моложавости и аристократизма, что отмечали его облик всего лишь пять дней назад. Сгорбленные плечи, тусклый, затравленный взгляд, седая поросль на подбородке. Старые джинсы, выцветшая футболка с прорехой на груди, соломенная шляпа, похожая на разворошенное птичье гнездо. Старикан Джо Горны продирался сквозь высокую траву, не выбирая дороги. Сандалия с его правой ноги свалилась и потерялась, комары облепили кожу, но он не обращал внимания ни на что.

— Рыбка, рыбка, я тебя поймаю…

— Я устал от тебя, — сказал хиту. — Тут, в дурацкой глуши, я не получаю никакого удовольствия. Я теряю время. Тебе нужно вернуться в город. Немедленно.

— Рыбка, рыбка, рыбка…

— Заткнись! — рявкнул хиту. — Хватит притворяться сумасшедшим!

— Рыбка, рыбка, она такая вкусная…

Ноги старика зацепились одна за другую, он полетел носом в землю, нелепо раскинув руки. Попытался встать на четвереньки и снова растянулся на траве, словно невидимая рука ткнула его в загривок.

— Так и будешь валяться здесь, пока не одумаешься, — заявил хиту. — А здесь, между прочим, полно змей. Цапнет тебя гадюка — и все, смерть придет тупому старикашке Джо.

— Мне и так уже смерть, — произнес Джозеф неожиданно осмысленно. — А ты, червь демонов, да помрешь вместе со мной, издохнешь смертию лютою, пойдешь в свой ад — гореть в геенне огненной.

— Я голоден, — сказал хиту. — Ты ничего не ешь уже четыре дня, весь высох и скукожился. Так нельзя. Ты должен помнить, кто твой Хозяин, должен заботиться о нем.

— Рыбка, рыбка. Поймаю вкусную рыбку и съем.

— Ни черта ты не поймаешь! На твоей удочке нет ни крючка, ни лески. Иди в дом — там полно консервов. Открой банку и поешь. Это приказ.

— Рыбка. Консервы — плохо. От них болит живот. Ем только рыбку.

— Похоже, ты в самом деле свихнулся, — задумчиво произнес червь. — Чтобы нормальный человек меня не слушался — быть такого не может. Ты унижен, но я не получаю от того ни малейшей радости. Мне попался подпорченный раб. Раб со сломанными мозгами.

— Я есть раб божий, но не твой, Сатана. Изыди.

— Гнусный человечишка! — зашипел хиту в ярости. — Вставай, дрянь, и иди в дом!

Джозеф оперся руками о землю, тяжело поднялся на ноги. Поднял удочку. И снова побрел вдоль берега.

— Эй, человечек, куда ты опять поперся? Я же сказал — в дом!

— Рыбка, рыбка, рыбка…* * *Лина и Умник завтракали. Пили апельсиновый сок (кофе и чая в квартире тоже не оказалось), ели бутерброды с сыром. Лина жевала молча, мрачно глядела в стол, упорно избегая встречного взгляда.

— Лина, ну ты чего? — прервал молчание Умник.

— Ничего.

— Ты обиделась? На что?

— Ни на что.

— Так не пойдет, — сказал Умник. — Ты сидишь надутая, несчастная, мне очень хочется тебя пожалеть, но я даже не знаю, как к тебе подступиться. Этой ночью было что-то не так?

— Ты мной брезгуешь.

— Брезгую? — светлые бровки Умника удивленно поднялись. — Что за глупости?

— Брезгуешь. Я тебе противна. И дальше будет так, да?

— Солнышко… — Умник накрыл руку Лины здоровенной своей лапой. — Как ты можешь так говорить? Я тебя люблю.

— Любишь? — Лина выдернула руку. — Да я вчера тебя еле уговорила! Плясала вокруг битый час, как дикарка под водопадом, пока ваша светлость изволила согласиться. И физиономия у тебя была такая… Как будто я заразная, да!

— Неправда, — сказал Умник.

— Чистейшая правда! Ты хотел меня, но боялся. Боялся! Почему? Из-за того, что я переделанная?

— Да, — смущенно произнес Умник. — Извини, солнышко. Я знаю, что с тобой все в порядке, но… Комплекс у меня такой, с ним очень трудно бороться. Я против генных переделок. Я стараюсь даже не дотрагиваться до людей, которым ввели присадки.

— Вот именно! — глаза Лины полыхнули гневом. — А говоришь — не брезгуешь! Все, попался ты, Умник, вляпался. Переспал с переделанной девчонкой, даже без презерватива. Теперь вовек не отмоешься.

— Перестань, пожалуйста.

— Одного не понимаю — как ты ко мне тогда целоваться полез по собственной воле? Ах да, тогда ты еще не знал, что я переделанная. А откуда узнал, кстати?

— Я взял анализ слюны.

— Так вот для чего ты целовался! — Лина вскочила на ноги, с грохотом уронив табуретку. — Ну и сволочь! Господи, что за жизнь у меня такая — все меня используют! Сначала Виктор, теперь ты!

— Я спасаю тебя, Лина. Спасаю.

— Ну спасибо! И что ты будешь делать со мной дальше? Продашь на биообразцы?

— Мы уедем отсюда. В место, где будем в безопасности. Там ты отойдешь, отогреешься душой. И узнаешь, что такое настоящая жизнь, настоящее счастье.

— Куда мы уедем? В твою страну?

— Да.

— Как она хоть называется?

— Пока не могу сказать.

— Это вообще на Земле находится? Или где-нибудь на астероиде? Может, ты инопланетянин, Умник? Спиртного не пьешь, кофе не переносишь, до людей дотрагиваться тебе противно…

— На Земле.

— Умник, что все это значит? — спросила Лина. — Кто ты такой на самом деле?

— Человек. Просто человек. Слик. Гид.

— Почему ты возишься со мной?

— Потому что люблю тебя.

— Ага-ага. Гид-мардж влюбился в клиентку. И превозмог во имя любви свое отвращение к половым актам с переделанными. Трогательная романтическая история.

— А что, по-твоему, такого быть не может? — Умник улыбнулся.

— Как-то не верится.

— Ты умная девочка, — сказал Умник. — Пожалуй, даже слишком умная — это осложняет твою жизнь, потому что каждый факт ты подвергаешь скептическому анализу. Но это не страшно. Потому что в конце концов ты поверишь мне, и привыкнешь ко мне, и будешь жить со мной, и радоваться каждому дню.

— Размечтался…

— Все будет так, как я сказал. Спорим? — Умник протянул руку.

— На что? Давай на бутылку коньяка! Хорошего, французского.

— Коньяка? — слик передернул плечами. — А ладно, пойдет. Давай лапу.

— Зачем?

— В моей стране так положено, — пояснил Умник. — Когда спорят, пожимают друг другу руки и разбивают ребром ладони. Вот так.

Он показал — как.

— А, я поняла, откуда ты, — сказала Лина. — Я видела такое по телевизору. По-моему, это в Норвегии так спорят. Значит, ты скандинав, да?

— Приблизительно, — сказал Умник.

* * *

Агент Руди Картер сидел в кабинете, положив на стол ноги в лакированных черных туфлях, курил тонкую сигару и пускал дым в потолок.

Давно у него не было такого скверного настроения.

— Пароль: “Жизнь — дерьмо”, — сказал он. — Отзыв: “Люди — лжецы”.

Монитор на столе ожил, на нем появилась квадратная физиономия агента Фила Брема.

— Отдыхаешь, Руди? — спросил Брем.

— Размышляю о жизни. Что нового?

— Кое-что интересное. Поймал наконец-то этого Адама, племянника нашего Джозефа Горны, допросил его. Оказывается, у Джозефа есть ранчо где-то в лесу, в Мичигане. Он периодически ездит туда ловить рыбу. Есть большая вероятность, что он скрывается именно там.

— Отлично, — Картер кивнул. — Едем на ранчо, стало быть? Искупаемся в речке, посмотрим, какой улов у старины Джо?

— Не получится. Племянник не знает, где это место точно находится.

— Врет, — уверенно заявил Руди. — Вези этого Адама сюда. Я из него Еву сделаю, но информацию вытащу.

— Бесполезно. Он на самом деле не знает. Я просканировал его мозги — пусто. Джозеф всегда ездит туда один, Адам никогда там не был, да и не больно-то интересовался этим самым ранчо.

— Ясно. — Руди убрал ноги со стола, придвинул к себе клавиатуру. — Сейчас прозвоню по базе. Где ты говоришь, у него фазенда? В Мичигане? Меж сосен и берез, на ягодной полянке?

— Я уже прозвонил. По нулям. Ранчо записано на какого-то другого человека. Да, похоже, и не ранчо это вовсе — так, одно название, рыбачий домишко на берегу речки и четверть акра земли, заросшей кустами. В Мичигане таких частных владений — несколько тысяч.

— Да хоть миллион! — Руди придвинулся к экрану вплотную — так, что брызги слюны полетели на стекло. — Мне нужен этот хренов глист, инопланетный червяк, и ради него я не то что Мичиган, все Штаты на уши поставлю! Заказывай скипер, я хватаю Карлоса, и через полчаса прыгаем к озерам. Я не я, если сегодня же не найду чертово ранчо и Джо на нем. Все понятно?

— Понятно… — хмуро пробурчал Фил. — Ты хоть спал ночью, Руди?

— Спал.

— А я — нет.

— Ерунда. На месте отоспишься, дам тебе на это пару часов.

— Ну спасибо, благодетель, — сказал Фил Брем. — Вовек не забуду.

Хиту смотрел на мир глазами пожилого, изможденного, нездорового человечка. Человечек стоял по колено в воде уже два часа подряд — ноги его замерзли и потеряли чувствительность, мошонка сжалась, тощий живот, казалось, прилип к позвоночнику, лицо и руки покрылись волдырями от укусов мошкары. Человечек Джо застыл как изваяние, опустив в воду бесполезную удочку без лески. Между ног его плавали черные окуни. Джо не обращал на них внимания. Голову его заполнял равномерный, механический рокот — фразы на архаичном английском, латинском, польском языках сменяли друг друга с монотонностью заевшей пластинки:

“Because thou sayest: I am rich, and made walthy, and have need of nothing: and knowest not, that thou art wretched, and miserable, and poor, and blind, and naked… Nie czuje, sie, dzis dobrze. Deus, cuius verbo sanctificantur omnia, benedicteonem Tuam effunde super creaturas istas… Jest mi niedobrze”…

Фразы из священных книг, жалобы на здоровье, слова о семье. Бессмысленный набор, белиберда.

Человечек дошел до крайней стадии истощения, жизнь едва теплилась в нем. Однако червь не чувствовал ни малейшего удовлетворения. Ему еще не приходилось вкушать столь безвкусной, отвратительной пищи.

Потому что человечек не был унижен.

Почему он не чувствовал унижения? Из-за того, что сошел с ума?

Нет, вовсе не из-за этого. Вряд ли он сбрендил по-настоящему — просто выставил защиту, отгородился от хиту забором из своих дурацких фраз.

Червь понимал причину своего провала: сей человечек не был хищником. Две людские особи, которыми хиту уже насладился, были настоящими бестиями — физически развитыми, жестокими, уверенными в своей силе, привыкшими нападать и побеждать. Превращение в жертву стало для них истинной трагедией. Этот же хлюпик сразу ушел в себя. Он не поддавался контролю.

Хиту сделал ошибку. Он рассчитывал, что задержится в теле старика ненадолго, что быстро перескочит в Лину — ту девицу, которой он позволил сбежать с астероида. Девица была в его вкусе — юная тигрица, особь сильная и живучая, да еще и снабженная рефлексами пальцеглаза. Бесценный, можно сказать, экземпляр.

И вот на тебе — отбилась от Виктора, не подчинилась мысленным посылам хиту и снова удрала — на этот раз против воли червя. Странно это, странно.

За три месяца, проведенных на Земле в теле Виктора, хиту убедился, что люди не могут сопротивляться его приказам — мысленные волны, посылаемые им, действовали на всех. Причем люди не осознавали, что действуют по чужой воле, — они тупо подчинялись, не задавая себе лишних вопросов. Червь блаженствовал, он заставлял Виктора попадать во все новые приключения, подвергающие его смертельной опасности, и он же, мудрый хиту, вытаскивал Виктора каждый раз — на волосок от гибели, вдоволь насладившись страхом и униженностью дрянного человечишки. Виктор был хорош, что и говорить… И все же он отработал свое. Лина должна была стать следующим долгим пристанищем. План был разработан детально, искусно, изящно. И сорвался.

Лина не подчинилась ему. Более того — она раскусила хиту, услышала его волны, назвала его свистуном. Почему?

Нетрудно догадаться о причине. Ее гены нашпигованы чужеродными кластерами как булка изюмом. Они сделали ее гибридом — не только человеком, но и стансовской тварью. Гибридом с новыми свойствами. Она может сопротивляться хиту — в отличие и от людей, и от стансовских зверюг.

Нет худа без добра. Если бы хиту попал в эту девицу, она наверняка нашла бы способ справиться с ним. Она опасна для него, очень опасна. Держаться от нее подальше. А ошибки… Для того они и существуют, чтобы их исправлять.

Старик упрям, но долго он так не простоит. Вчера торчал в воде три часа, гаденыш, но все же сдался и пошел домой спать. А дальше… Хоть здесь и лес, но Мичиган — это вам не Аляска. Местность достаточно населенная — местными жителями, туристами, такими вот, как Джо, рыболовами. Кто-нибудь непременно приблудится, пройдет мимо дома в зоне захвата, и хиту услышит его, и возьмет под контроль, и закончится его неприятное заточение внутри негодного раба.

— Эй, Джо, — позвал червь. — Ты слышишь? Пойдем домой, дружочек. Хватит мерзнуть. Растопим камин, высушим наши старые ноженьки, поедим вкусных консервов, запьем их вином…

— Рыбка, рыбка, — сказал Джозеф. — Поймаю рыбку и сразу пойду.

Хиту в очередной раз пожалел, что у него нет рук. Он с удовольствием отвесил бы старику хорошую оплеуху.

* * *

— Умник, мы сможем когда-нибудь выйти из этого дома? — спросила Лина. — Или будем сидеть здесь до самой смерти?

Умник развешивал выстиранную одежду на веревке, которую собственноручно протянул через всю комнату. Стирал, естественно, тоже он сам — в ванной, руками, и достаточно умело.

— Когда-нибудь выйдем, — сказал он, не оборачиваясь. — Вот одежонка высохнет, и двинемся в путь.

— Куда?

— Сложно сказать…

— Ты никогда не отвечаешь на мои вопросы, — капризно заявила Лина. — Ты скрытный, недоверчивый и угрюмый. И как я смогу жить с таким человеком?

— Ты тоже многое от меня скрываешь.

— Ничего я не скрываю.

— Скрываешь, скрываешь.

— Что именно?

— Не рассказала мне про инопланетянина.

— Какого инопланетянина? — опешила Лина.

— Разумную тварь со Станса.

— Не знаю ни про какую разумную тварь.

— Не знаешь? — Умник усмехнулся, пошел к своей сумке, выудил из нее комп, раскрыл его на столе. — Думаешь, джинны охотятся только за тобой, уникумом? Есть еще одна зверушка — похлеще тебя будет. Вот, послушай.

Он запустил файл, и мужской голос произнес:

— Виктору Дельгадо помешало разумное существо! Оказывается, на Стансе существует-таки разумный вид! И один представитель этого вида проник в лабораторию Дельгадо и захватил Виктора, а потом покинул его и теперь разгуливает по Нью-Йорку. Вы представляете, Стив, какое это событие?! На Земле находится живой инопланетянин!

— Вот оно как, оказывается, — Умник покачал головой. — На астероиде, с которого ты сбежала, обитал разумный стансоид. Ты его не видела, случаем? Не играла с ним в шахматы?

— Это свистун, — сипло произнесла Лина. — Извини, я и вправду тебе не все рассказала. Я думала, что он ушел, что я уеду с тобой в твою страну, что забуду про него навсегда, и вспоминать не буду. Свистун — он такой страшный, что хуже не бывает.

— Свистун?

— Ну да. Когда он рядом, все время жуткий свист в ушах стоит. Что у тебя за запись?

— Последний час жизни Ушастого. Его убили джинны. Застрелили, но перед этим допросили по полной программе, даже мнемосканирование сделали.

— Откуда ты ее взял?

— Жучок в стене. Микрофон. Сама понимаешь, после того, как мы с Ушастым напоролись на тебя, я не мог оставить его без присмотра.

— И ты не пришел ему на помощь? Только не говори, что не справился бы с этими агентами.

— Не успел, — виновато произнес Умник. — Когда они пришли к Ушастому, я был в Атланте. Сама понимаешь, за два часа до Синего квартала оттуда не допилишь, хоть тресни.

— Что ты делал в Атланте?

— Дела…

— Ты что-нибудь еще знаешь про свистуна?

— Есть еще кое-что, слушай. — Умник снова включил запись.

— Раса разумных червей, — продолжил голос агента. — Кишечные паразиты стансовских крупных хищников, наподобие наших лентецов. Они могут контролировать сознание животных — а теперь, как выясняется, и человека. Понимаете, какое сокровище попало на нашу планету? Сейчас мы активно ищем его. Уверен — не пройдет нескольких дней, и инопланетянин будет в наших руках!

— И что вы с ним сделаете? — спросил Ушастый, могильным холодом повеяло от его голоса. — В контакт вступите? Экспедицию на Станс организуете с целью культурного обмена?

— Культурный обмен? С глистами? — агент рассмеялся. — Да что вы, Стив? Для нас этот червь — источник ценнейших утилит, россыпь генных сапфиров и алмазов, набор золотых хромосом. Мы разберем его на части, разложим на молекулы, соберем снова и вытянем все полезное, что только можно вытянуть на нынешнем этапе развития технологий.

Умник вырубил запись, достал сигарку, закурил. Выглядел он вполне спокойно, только вот руки дрожали, выдавали напряжение.

— А теперь давай начистоту, Лина, — сказал он. — Что ты еще знаешь о черве?

— Да, папа так и сказал — червь, — шмыгая носом, произнесла Лина. — Червь диавольский, демон адов. Виктор его притащил сюда, на Землю, но он потом в папу перелез. Он в папе был, когда я пришла, и он всеми командовал. Всеми, кроме меня. Поэтому меня Вик пытался убить, а потом — отец. — Лина вытерла глаза рукавом. — Только отец ему не позволил… Я успела выпрыгнуть в окно, спустилась на веревке. А он… Он остался в папе, этот сукин глист. Я знаю.

— Стало быть, теперь он в твоем отце?

— Может быть. А может, уже перешел в кого-то друтого. У него, похоже, манера такая — переходить из человека в человека, а тех, из кого вышел, — убивать. Как в дурном кино…

— Надо убить эту глисту, — решительно сказал Умник. — Уничтожить к чертовой матери. Если она попадет в руки СГБ, совсем плохо будет. Я должен успеть первым.

— Что за чушь ты несешь? — встрепенулась Лина. — За нами самими охотятся, мы должны удирать! Соваться под нос СГБ — самоубийство. А джинны идут по следу этого червяка…

— Я уничтожу червя, а потом мы убежим.

— Ты с ума сошел! С такими вещами не играют.

— Это не игрушки. Если червь достанется “Форслайфу”, все перевернется.

— Что — все?

— Весь мир полетит вверх тормашками. Они и так вконец обнаглели со своими зомби. А теперь настрогают этих червей… Новое оружие. Идиоты, они же не смогут их контролировать! Они не понимают, что творят.

— Это я ничего не понимаю! Кто — они?

— СГБ. Пентагон. Секретный проект “Форслайф”. Человечество стоит одной ногой в могиле, а эти уроды делают все, чтобы добить его.

— Все-таки ты шпион, — уверенно заявила Лина. — И упорно втягиваешь меня в свои шпионские дела.

— На этот раз не втягиваю. Я поеду один. Сделаю все, что надо, и вернусь сюда. А потом мы покинем страну.

— Нет, так не получится. Поедем вместе.

— Тебе нечего там делать. Здесь ты в безопасности.

— В безопасности? — крикнула Лина, вскочив на ноги. — Да я с ума тут сойду, если останусь одна! Ты втравил меня в эту историю, Умник, так вот, будь добр, таскай теперь меня с собой всюду, пока не спасешь окончательно. Или не угробишь насмерть.

— Ладно, едем вместе, — Умник согласился неожиданно легко. — Где может быть сейчас твой отец?

— На ранчо. Я уверена.

— У него есть ранчо?

— Ну не совсем ранчо. Небольшой одноэтажный домишко на берегу речки. Там он ловит рыбу.

— Его, наверное, уже зацапали, — удрученно покачал головой Умник. — Прятаться в частном владении бессмысленно. Скрываться лучше в большом городе, только знать нужно, как это делается. Найти по базе данных этот домик — нечего делать.

— По базе его не найдешь. Официально дом принадлежит другому человеку. Имя отца в документах не фигурирует.

— Так, значит… — слик забарабанил пальцами по столу. — Что ж, это лучше. У нас есть шанс успеть. И где же это, с позволения сказать, ранчо?

— На севере Мичигана.

— На самом озере?

— Нет, что ты. На озере толпы людей. А отец искал уединенное место. Это на двадцать пять миль западнее Альпины, в лесу. Там около сотни таких владений, вдоль речки, и от одного домика до другого не ближе километра. И все — рыболовы.

— Ты там была?

— Да, несколько раз. Папа брал меня рыбачить. Так здорово было… — по лицу Лины пробежал отсвет детского счастья. — Представляешь, блесна идет по воде, бурунчики вокруг нее такие,., а прямо в воде плавают здоровенные рыбины, видно их. Только комаров много. Они так кусаются…

— Представляю, — пробурчал Умник. — Как долго дотуда добираться?

— Быстро. Сперва самолетом в Бей-сити, потом арендуешь машину…

— Мы не можем на самолете, — заявил Умник. — Нас застукают в аэропорту. Заметут моментально.

— Вот бы на скипере туда прыгнуть, — мечтательно вздохнула Лина. — Раз — и на месте. Может, у тебя есть скипер в заначке, шпион Умник?

— Нет.

— Значит, остается только машина. На бензиновом движке можно допилить часов за десять-двенадцать. На водороднике часов восемнадцать, не меньше.

— Поедем на бензиновом. “Форд” тебя устроит?

— А где ты его возьмешь?

— Это уже мои проблемы. Шпион я в конце концов или нет? — Умник ухмыльнулся.

— А на автостраде нас не засекут?

— Маскироваться будем, — сообщил Умник. — Довольно тебе быть девочкой, Лина. Теперь станешь мальчиком.

* * *

Глаза агента Картера покраснели после пятичасового вглядывания в монитор. Пять часов рыскания по всем возможным и невозможным базам данных, пять часов ругани по видеофону с твердолобыми мичиганскими чиновниками и тупыми клерками, пять чашек крепчайшего кофе (последние две — с коньяком). И никакого результата.

— Это называется порядок? — Руди в сердцах стукнул кулаком по столу. — На кой черт страна содержит миллионы чинуш, если любой преступный старикашка может купить себе развалюху в лесу на чужое имя и прятаться там хоть до самой смерти? Где тут контроль, я спрашиваю? Где гарантия безопасности американского народа?

— Не кипятись, Руди, — сказал Карлос, брюнет мексиканской внешности, в синем с золотыми пуговицами пиджаке. — Все-таки у нас демократия, не забывай. Мы не какие-нибудь русские тоталитаристы. К тому же никаких денег не хватит, чтобы установить датчики в каждой лесной хижине. Не психуй. Кое-что мы с тобой нарыли, зона поисков обозначена. Думаю, пора начинать сами поиски.

— И откуда же ты их начнешь? — черный палец Руди ткнул в допотопную бумажную карту штата, сплошь исчерканную красным маркером. — Отсюда? Или отсюда? Здесь двадцать речек, в которых удят рыбу пять тысяч сумасшедших рыболовов, у полутора тысяч из них имеются во владении одноэтажные домики. Хочешь обойти их все? Собственными ножками?

— Полторы тысячи домов? — Карлос пожал плечами. — Двадцать малых рек. Ерунда. Мы вызываем двадцать бригад, даем каждой из них по глиссеру, они спускаются по воде вниз по течению и проверяют каждый дом, стоящий на берегу. За сутки можно управиться.

— Очень хочется назвать тебя дураком, — медленно выговорил Руди, — но служебный этикет не позволяет. Ты хоть раз был на одной из таких речонок, дружок Карлос?

— Ну не был…

— Там не проедешь на глиссере. В большей части русла там вообще ни на чем не проползешь, кроме катера на воздушной подушке, которому все равно по чему чесать — что по мелководью, что по камням, что по траве.

— Значит, возьмем такие катера, — без тени сомнения заявил Карлос.

— Нет, ты все-таки дурак! — выкрикнул Руди.

— Да не дергайся ты, — флегматично сказал мексиканец. — Чем тебя катера не устраивают?

— Да тем, чучело ты соломенное, что катер на подушке утюжит все под собой к чертовой матери! После такого рейса рыба три месяца ловиться не будет!

— Ну и что? Это не наша проблема — рыба.

— Нет, это наша проблема! — Руди потряс пальцем перед носом Карлоса. — Наша! Если ты шлепаешь вонючего марджа или дырявишь башку бандиту из восточного Гарлема, то до этого действительно никому нет дела. Но здесь все в частной собственности у приличных людей, каждая квадратная миля принадлежит какому-нибудь небедному человеку из Детройта, Чикаго, и даже из Нью-Йорка или Вашингтона. Ты можешь обидеть двух-трех хай-стэндов, а потом выкрутиться, списать все на обстоятельства, получить разрешение на форсма-жорные действия задним числом. Но обидеть несколько тысяч приличных американских обывателей, обгадить их окружающую среду, проехаться на вонючем грохочущем катере по спинкам нежно любимых ими рыбок? Это все равно, что сунуть голую жопу в пчелиный улей, понял? Это то же самое!

— И что же нам делать?

— Пока не знаю.

— Может, разбудить Фила? Подключить его?

— Пусть дрыхнет дальше. Толку от него никакого — как и от тебя. Коллеги, помощнички… Дал бог таких…

— Ладно, ладно! — заносчиво сказал Карлос. — Один ты у нас гений! Только толку от твоей гениальности пока никакого.

— Вот что пока сделаем, — сказал Картер. — Пошлем пять групп по три человека на те реки, где выявлены владельцы домов из Нью-Йорка. Только никаких катеров, само собой. Пешочком пусть ходят, со всей вежливостью, пусть предъявляют документы и ведут поиски. А ты запроси все данные по связям “Маунтин скиллз”. Имена всех их деловых партнеров. Сличим с этими списками, может, и выявим какие совпадения.

— Так точно, сэр — Карлос щелкнул каблуками и отдал честь, не переставая при этом глумливо улыбаться.

* * *

Старик все-таки поддался — достоялся в холодной воде до полуобморока, начал отключаться, тут-то хиту его и зацепил. С трудом передвигая окоченевшими конечностями, вывел Джозефа на берег и направил в сторону дома — сначала еле живым шагом, а потом, по мере согрева, и легкой трусцой. Удочку выкинул по пути в кусты — все, довольно с хиту рыбалки, глупейшей из человеческих забав. Хватит. Уже завтра он переселится в новое тело, а Джо убьет. Не пристрелит даже — повесит в собственном домишке, такова будет плата за строптивость и испорченное настроение. Пусть старина висит в одиночестве, разлагается, пусть ползают по нему мухи — сие есть его жалкий удел.

Нужно отдать должное Джо — сопротивлялся он долго и достаточно изощренно. Только куда ему… Он обречен с самого начала.

Люди слабы. Они слишком верят в собственное совершенство. Верят в то, что враг может прийти только извне, и уж с ним-то, с наружным врагом, они справятся в любом случае, с помощью своего разнообразного оружия.

Такого, как хиту, они еще не видели. Хиту — враг внутренний. Нечто вроде болезни. Разумной болезни, не уничтожаемой лекарствами.

Хиту — Хозяин. Пока он только один, но скоро их станет много. И тогда они станут настоящими хозяевами Земли, как стали хозяевами Станса. Земля — отличное место для обитания, пожалуй, даже получше, чем Станс.

Джозеф Горны лежал на диване, завернувшись в теплый плед, похрапывал во сне. Хиту позаботился о рабе-вместилище — покормил его, уложил в постельку. О рабах нужно заботиться, если сами они не в состоянии это сделать. Потому что это забота о самом себе.

Червь пошевелил кончиком брюшка, раздувшимся от личинок. Вот они, будущие маленькие хиту, еще не родившиеся, числом две дюжины. Когда он размножался в последний раз? Трудно сказать… по земным меркам с тех пор прошло не меньше века. На Стансе ни к чему было размножаться — непросто найти место для новых деток. Здесь, среди людишек, — раздолье. Не стоит тянуть дольше. Личинки вызрели, забавно копошатся в животе, просятся на волю. Будет вам воля, будет. Завтра же…

Пусть старик поспит. Для того, что ему предстоит сделать, нужны силы.

* * *

Умник вел машину на удивление спокойно — не форсил, не лихачил, спокойно катил по хайвею, ни разу не превысив разрешенную скорость. Лина понимала его — хотелось бы побыстрее конечно, но не дай бог засветиться, обратить на себя внимание полиции.

У них уже проверяли документы — три раза, в положенных стационарных пунктах контроля. Документы были в полном порядке — с паспорта Лины смотрел симпатичный юный парень с пшеничными усиками и курчавой бородкой; само собой, внешность Лины точно соответствовала фотографии. Умник тоже оброс бородой — только черной, кумпол его прикрыла темная с проседью шевелюра, нос украсился заметной горбинкой, контактные линзы придали светлым глазкам карюю еврейскую грусть. Да-да, Умник, шпион неизвестной страны, превратился в иудейского ребе, влез в черный лапсердак, надел черную шляпу, не поленился даже приклеить пейсы — для достоверности. Выглядел он теперь лет на шестьдесят, и Лина не узнала бы его ни за что, встретив на улице.

— Ты не из Израиля, случаем? — спросила она, отхохотавшись после того, как Умник в первый раз предстал в новом обличье.

— А что?

— Уезжать туда в мои планы не входит.

— Ты не антисемитка, кстати? — поинтересовался Умник. — Все поляки — жуткие антисемиты.

— Да мне по фигу это — еврей не еврей, — сказала Лина. — Но в Израиль не поеду. Там дико жарко.

— В моей стране тебе жарко не будет, — заявил Умник. — У нас прохладный климат. Лучше, чем тут у вас, в Америке.

— Исландия? — сразу предположила Лина, продолжив цепь догадок.

— Чуть южнее, — ответил Умник. — Но севернее Корсики, это точно.

Они уже проехали через Пенсильванию и Огайо, пересекли границу штата Мичиган и приближались к Детройту. Лина извелась от ничегонеделания — и видео-то она посмотрела, и музыку послушала, и в компьютерную стрелялку поиграла, и кроссворды отгадывала, и просто спала часа два, откинув сиденье почти до горизонтали. Противный Умник не пускал ее за руль, а это было единственным, чего она действительно сейчас хотела.

Быстрее, быстрее.

— Не ерзай, — сказал Умник. — Все сиденье своей вертячей попой протерла.

— Это не твое сиденье. И не твоя машина. Тебе какая разница?

— Не елозь. Отвлекаешь мое внимание.

— А там, в твоей стране, у тебя какая машина? Бензиновая?

— Нет у меня там машины.

— А на чем же ты ездишь?

— На упряжке из ездовых собак, — сообщил Умник.

— Собаки? — недоуменно переспросила Лина. — Это, типа, как эскимосы ездят? Что, там настолько холодно?

— Ага. Сопли замерзают прямо в носу. Лед и полярное сияние. Холодильник не нужен. Мороженых тюленей — основную нашу еду — храним прямо под кроватью. А еще у меня есть ручной белый медведь.

— Кончай запугивать, — отмахнулась Лина. — И пусти меня за руль в конце концов!

— Не пущу. Сколько еще осталось ехать?

— Отсюда — часа три.

— Тем более не пущу. Недолго осталось.

— Ну вот приедем мы, найдем отца, — сказала Лина. — А дальше что будем делать?

— Извлечем червя и убьем его. Сожжем, чтоб и следов не осталось.

— Как ты его извлечешь? Живот отцу разрежешь?

— У меня с собой фиброскоп. Зацеплю червя и вытяну. Ничего твоему папе не будет.

— Ты умеешь управляться с фиброскопом?

— Я все умею.

— То есть вообще все?

— Ну почти все. Во всяком случае все, что нужно.

— Так не получится, — заявила Лина. — Этот свистун воздействует на людей, заставляет их делать то, что он хочет. Только я ему не подчиняюсь.

— Почему не подчиняешься?

— Откуда я знаю? Наверное, потому, что я переделанная. А с тобой он справится в два счета.

— Не справится. В цереброшлеме сработает защита.

— Защита от инопланетных разумных червей?

— Универсальная защита.

— А если отец будет сопротивляться? Им ведь свистун командует.

— Тогда я прочту ему иудейскую проповедь, — Умник потеребил правый пейс. — Скажу, что мы — посланцы пророка Исайи.

— Не пойдет. Отец — упертый католик.

— Значит, отслужу католическую мессу. И изгоню демона.

— Ты с ним поосторожнее, пожалуйста, — сказала Лина. — Все-таки это мой папа. Хотя у меня с ним в последнее время были плохие отношения…

— Мы едем спасать твоего отца, — сказал Умник. — И никто, кроме нас, его не спасет. Поверь, я сделаю все, что в моих силах.

— А из твоей страны в Штаты писать письма можно?

— Все, что угодно — письма, телефон, видео, Интернет.

— Я буду скучать по Америке, — грустно произнесла Лина. — Когда-нибудь я смогу вернуться домой? Лет хотя бы через десять?

— Трудно сказать, детка. Дай бог, чтобы через десять лет здесь, в Штатах, было место, в которое тебе захотелось бы вернуться.

— Что, так в Америке все плохо? — хмыкнула Лина.

— Пока ничего, терпимо. Но дальше будет намного хуже.

— Ты так не любишь США?

— Я люблю США, — сказал Умник с неожиданным теплом в голосе. — Я прожил в Нью-Йорке пять лет и понял ваш народ, полюбил его. Вы забавные. Такие самоуверенные… Считаете, что ваше общество идеально. Не хотите видеть дальше кончика своего носа. Люди с трубчатым зрением. Ухоженные лошадки в шорах. “Приличные” — надо ж придумать такое слово… Тридцать пять процентов приличных — а кто остальные? Гарантированные отбросы общества? Потому что не укладываются в стандарты? И где место прочим — в тюряге? Жаль мне вас, от всей души жаль.

— Почему?

— Потому что вы были действительно сильной нацией. Были. Теперь ваше время закончилось — настоящее издыхает, будущего не будет. А великое прошлое… Кому оно понадобится лет через двести? Разве что археологам. Они будут разгребать стометровые пласты ваших экскрементов, вашего изысканного, разнообразного мусора и не верить глазам — неужели такое существовало, возможно было в земной природе?

— Почему?! — Лина прикусила губу, мучительно сморщила лоб, пытаясь понять, о чем говорит странный тип Умник, каждое слово которого значимо, имеет смысл. — Почему, Умник?

— Когда-нибудь поймешь.

* * *

— Ну и что? — спросил Брем. — Накопали чего?

— Так, есть немного, — вяло сказал Картер. — Дна десятка мест, которые нужно будет проверить в первую очередь. Завтра проверим.

— Завтра? Ты же рвался в бой, пеной брызгал.

— Так то утром было, — Картер зевнул, продемонстрировал пасть, полную отличных зубов. — А сейчас ночь. Знаешь, как-то не хочется людей будить по ночам, страх нагонять.

— А я вот выспался, — сообщил Брем.

— Еще бы ты не выспался. Шесть часов продрых, сурок. Заступай на дежурство. А я пойду давить подушку.

День 10

Ночь. Джозеф Горны проснулся от изжоги и тяжести в желудке. Сел на кровати и громко рыгнул тухлятиной. Проклятый червь все же накормил его — под завязку, не думая о том, что ослабленный организм не вынесет такого количества пищи. Выблевать бы паразита. Не получится, это было бы слишком просто…

Джо приложил руку к боку и застонал.

Червь ворочался в животе, распирал кишки изнутри жесткими боками. Кажется, он стал больше. Определенно больше. Растет он там, что ли, демон из преисподней?

А вот убить его. Убить прямо в себе, вместе с собой, проткнуть его ножом. Избавить мир от ехидны адовой.

Джо попытался встать (пойти на кухню, взять нож, рыбка, рыбка, вкусная рыбка), но ноги не послушались, отказались подчиниться.

— И не думай, — сказал хиту. — Даже если раскромсаешь себе все кишки, мне не повредишь. Ножом меня не возьмешь, шкура у меня крепкая. Сам подохнешь в муках, а я поползу сам по себе, до ближайшей подходящей человеческой особи. За те сотни лет, что я живу, мне приходилось ползать не раз — и не по благодатной сырой траве, а по противным сухим камням.

— Замолчи, — прохрипел старик.

— У меня к тебе деловое предложение. Я уйду из тебя и оставлю тебя в живых. Ты мне не подходишь, старый человечек. Уйду из тебя — живи себе дальше. Только позвони по телефону. Позвони кому-нибудь — вызови, например, медицинскую помощь. Пусть сюда придут люди. И я оставлю тебя.

— Нет. Ты захватишь других…

— Захвачу. Тебя это не устраивает?

— Исчадие ты сатанинское…

— Я так живу, так питаюсь, — сказал хиту. — Вот ты, старик, ешь мясо убитых животных и не думаешь о том, в каких отвратительных условиях они жили в своих свинарниках и коровниках, в каких муках умерли. Они для тебя лишь пища, и ты не находишь ничего греховного в том, что пережевываешь зубами части их трупов. То же и со мной — я осуществляю свой жизненный цикл так, как мне это предписано природой.

“Рыбка, рыбка, рыбка, — подумал старик. — Может быть, позвонить в самом деле? Вкусная, вкусная рыбка. Зачем я ушел сюда, в глушь, зачем сбежал, нужно было сдаться, и меня бы спасли”…

— Рыбка, рыбка, — сказал он вслух. — Хочу вкусной рыбки. Зачем ты накормил меня плохими консервами, старый грязный червяк? От консервов плохо.

— Я уйду, и лови свою рыбку сколько влезет, — сказал хиту. — Меня не будет — можешь себе представить такое счастье?

“Вызову полицию, и сразу скажу им обо всем. И они будут знать. Мне сделают операцию, червя вынут и убьют, заспиртуют, отправят в какой-нибудь музей. И никто не пострадает”.

— Рыбка, — произнес Горны. — Я поймал в своей жизни много рыбы. В детстве, когда я еще жил в Польше, я ходил на речку и ловил там рыбку…

— Позвони по телефону, Джо. Я хочу уйти из тебя. Ты тоже хочешь, чтоб я ушел, — наши желания обоюдны. Позвони.

— Где телефон? — Горны слепо зашарил глазами во мраке. — Я ничего не вижу. Дай мне дойти до выключателя.

— Я не держу тебя. Ты сам себя загнал, довел до того, что встать не можешь. А телефон лежит на тумбочке — только протяни руку.

Джозеф нашарил пальцами телефон, взял его, включил. Осветился экран. Батареи живы, не сели за шесть дней. Лучше бы они разрядились… Боже, что он делает?

Он нажал на кнопку вызова полиции — автоматически, полубессознательно, снова соскальзывая в бред. Лицо дежурного тут же появилось на экране.

— Полицейское управление штата Мичиган, — произнес офицер. — Ваш вызов получен. Что случилось? Постарайтесь говорить четко…

— Ничего, ничего, — пробормотал Горны. — Извините, ошибся, не ту кнопку нажал…

Он выключил телефон и с размаху, насколько хватило сил, запустил им в стену. Ничего, конечно, с проклятой машинкой не случится, но пусть хотя бы лежит подальше — там, в темноте, где не найти, куда не дотянуться. Дабы не было соблазна.

— Не буду я никого звать, — пробормотал Джо, снова укладываясь на диван. — Так и умру здесь, и ты умрешь вместе со мной.

— Спи, старик, — милостиво разрешил червь. — И я буду спать. Похоже, завтра мне предстоит изрядно поползать…

* * *

В Детройт заезжать не стали, обогнули город по объездной. Еще через час свернули с автострады влево — на лесное шоссе, с обеих сторон обступленное высокими хвойными деревьями.

Шел второй час ночи. Отражатели по бокам сверкали белыми глазами, машин было мало, “Форд” плавно шел по дороге, шурша колесами, — музыку Лина выключила, сил уже не было слушать.

— Еще немного, — шептала она, — еще совсем немножко.

Чем ближе подъезжали к месту, тем сильнее становилась ее тревога.

* * *

— Руди, вставай! — Карлос затеребил Картера за плечо.

— А, что? — Руди приподнялся, сонно захлопал глазами. — Уже утро?

— Полвторого ночи.

— Так какого черта ты меня будишь?

— Горны нашелся.

— Где? Как? — гаркнул Руди, вскакивая на ноги. — Говори быстрее!

— Он звонил в полицию.

— Когда?

— Пять минут назад. Телефон бросил, но пеленг засекли, само собой.

— Где это?

— Меньше ста миль отсюда. Блинк-ривер, владение Эндрю Козловски. Он, кстати, кузен нашего Джозефа — можно было и раньше догадаться.

— Можно… если б мозги были. Поехали.

— Фил уже в машине, ждет.

— Какая машина? — Руди взревел как бык. — Буду я плюхать сто миль ночью по лесу, как же! До утра не доедем. Прыгнем на скипере.

— Скипер? — Карлос с сомнением покачал головой. — Ты уверен, что там есть куда приземлиться? Вокруг сплошные деревья…

— Найдем куда, — Картер уже несся к компьютеру. — Есть тут приличная карта? Ага, есть… Блинк-ривер, говоришь? Вот оно, пожалуйста. Здоровенная площадка — не то что малый скипер, вертолет грузовой можно посадить. И четверть мили до нужного дома.

— И кто будет пилотом?

— Я. Кто еще?

— Уверен, что попадем точно? Если чуть промажем, в лепешку расшибемся.

— Отвяжись, — пробормотал Руди. — Не тебе меня учить. Сейчас пропишу наводку, будет все путем. И не на такие пятачки прыгали…

* * *

Джо проснулся от того, что зазвенели стекла во всех окнах.

Бум-м-м!!! Звук гулко встряхнул весь дом — словно из пушки рядом стрельнули. Джозеф хватанул ртом вонючий, сгустившийся воздух, передернулся всем телом.

Господи, ну и запах в комнате. Он что, обгадился во сне?

И что это за выстрел?

— Что это было, что? — просипел он, безуспешно пытаясь приподняться.

— К нам пожаловали гости, — отозвался червь.

* * *

— Пф-ф-ф… — Фил Брем тяжело отпыхнулся, полез в карман блейзера, выудил оттуда белоснежный платок и промокнул лоб, изошедший в мгновение крупными каплями пота. — Ты чуть не убил нас, Руди.

— С чего ты взял? — холодно отозвался Картер. — Все путем.

— Все путем? — визгливо крикнул с заднего сиденья Карлос. — Ни хрена себе! Puta madre, el hijo del perro![7] Ты на это посмотри, скотина! Полметра влево — и нас бы размазало на хрен!

Картер глянул налево. Действительно, он слегка промазал мимо центра площадки. Слегка… метров на пять-восемь, не больше. Совсем рядом с бортом скипера, сантиметрах в сорока, высился ствол сосны — шершавый, черный в слабом свете салонного плафона. Черт бы побрал эти сосны — растут где ни попадя. Черт бы побрал сосунка Карлоса — верещит не по делу каждые пять минут. Да, конечно, Руди — скип-пилот не самого высшего класса… Но об этом Карлосу знать не нужно. Карлосу положено верить, что его шеф Рудольф Картер — лучший агент на свете, бог во плоти, а больше ничего Карлосу не положено. Одно дело — садиться по пеленгу, в авторежиме, совсем другой оборот — самому прописать наводку и точно попасть на площадку, которая больше самого скипера всего в два раза. И, кстати, посадка прошла успешно. Причин для паники и пердежа нет.

— Кто напердел? — спросил Картер. — Воняет, как в сортире у марджа.

— Нет, ты что делаешь? — Карлос никак не мог угомониться. — Знаешь, Рули, хватит с меня! Ты псих, ты ненормальный! А у меня ребенок, дочка, кто ее растить будет, если ты меня угробишь? Все, хватит с меня, ухожу в другую группу! Ты представляешь, что было бы, если б скипер зацепил дерево хоть краешком?

— Знаю. Была бы воронка в двадцать метров шириной и четыре — глубиной. А еще знаю, кто здесь напрудил кишечных газов столько, что дышать нечем. Ты, Карлос. Срун ты, амиго. Разрешаю тебе написать рапорт и уйти в другую группу — хоть сегодня. Но не раньше, чем мы закончим это дело.

— Ostia puta[8]! — прошипел Карлос.

— Еще раз так выразишься — вобью тебе зубы в глотку, — сообщил Картер. — Все, пошли. Ты-то хоть в порядке, Фил?

— Нормально, босс.

— Вот, Карлос, бери пример со старшего коллеги, — Руди блеснул улыбкой. — Старина Фил спокоен как надгробный камень. Вперед, Фил, возьмем за яйца Джо Горны и его иностранного червяка. Покажем юным агентам, как дела делаются.

* * *

— Кажется, мы ехали не по той дороге, — сказал Умник.

Спокойно так сказал. А в душе Лины бушевали страсти — бурлили, накатывали адреналиновыми волнами, заставляли ее крупно дрожать и стучать зубами.

Что-то происходило — там, в лесном доме ее отца, Джозефа Горны — Южи, как звала она его в детстве, коряво повторяя шипящие польские слова. Что-то плохое, совсем плохое. Она не знала, что именно, но чувствовала это всеми нервами, натянутыми, как скрипичные струны, отзывающимися в унисон реверберациям, исходящим из недалекого места — опасного, губительного.

Они слышали пушечный гул, пришедший слева, заставивший сосны покачнуться. Лину не надо было спрашивать, что это такое. Внештатная, неумелая, плохо высчитанная посадка скипера. Звук ни с чем не спутаешь.

Кто-то успел раньше?

Джинны. Прыгнули на скипере. Обогнали их, пришли первыми. Лина изо всех сил сопротивлялась этой мысли, гнала ее, но мысль жила сама по себе и не думала уходить.

Дорога кончилась. Машина затормозила на берегу, фары осветили лесную речку. Большие валуны лежали, дремали в ночной тишине, выставив замшелые спины, вода закручивалась в буруны, пробираясь меж ними.

— Блинк-ривер, — сказал Умник. — Приятная речушка. Похоже, приехали. Где наша хижина, пристанище усталых странников?

— Не здесь. Это неправильное место. Мы промазали, пропустили поворот.

— Понятно, — Умник вздохнул. — Значит, двигаем назад. Не ошибись снова. Ты вспомнишь этот поворот?

— Я сяду за руль.

— Не стоит. У тебя руки трясутся. Врежешься в дерево.

— Фигня. Пусти меня за руль. Только пусти. И я сразу все вспомню.

— Ладно, валяй, — сказал Умник.

Лина перебралась на водительское место, положила руки на руль, закрыла глаза. Едва слышный свист раздавался слева. Червь был там — не так далеко, она могла его слышать. По прямой недалеко, но ночью не пройти, сквозь кусты не продраться. Стало быть, еще десять минут плюхать в объезд — теперь она вспомнила дорогу точно.

Лина врубила заднюю скорость и развернулась — резко, едва вписавшись задним бампером в просвет между деревьями.

— Э, детка, не так резво, — сказал Умник. — Тачку угробишь.

Лина не ответила. Она неслась вперед, выжимая все, что можно выжать из машины на отвратной лесной дороге. “Форд” прыгал на ухабах, временами взмывал в. воздух, отрываясь колесами от земли, и приземлялся, с грохотом ударяясь днищем о выщербленный асфальт. Лина летела.

Она слышала червя — он был там, в ее отце. Пока еще в отце. Она спешила изо всех сил. И отчаянно не успевала.

* * *

Рация Руди ожила, завибрировала. Руди цапнул рацию с пояса, включил связь. На экране появилась разъяренная физиономия Джона Ледди.

Шеф, черт бы его побрал. Добрался-таки до них, свинья ютская.

— Агент Картер, что вы себе позволяете? — проорал Ледди. — Что за самодеятельность? Вы ставите под угрозу срыва сложнейшую операцию!

— Прошу прощения, сэр, — сказал Руди, едва сдерживаясь от ответного рыка. — Так сложились обстоятельства.

— Почему вы транспортировались туда на скипере — втроем, без должного сопровождения? Вы отдаете себе отчет в том, что делаете? Понимаете, насколько опасен объект?

— Все под контролем, сэр. Мы захватим объект и доставим его в Детройт. Объект уже, считайте, в наших руках, сэр.

— Не вздумайте, ослы! — проревел Ледди. — Сидите в своем скипере и не высовывайтесь. Из Альпины к вам едет полицейская колонна, идет на всех парах, будут у вас через двадцать пять минут. С ними — Грант Фостер, он возьмет руководство операцией на себя. Вы отстранены, Картер. Ждите Фостера.

— Но, сэр…

— Вы поняли приказ, Картер? Сидите и ждите Фостера.

— Так точно, сэр.

Руди отключил рацию, повесил ее на ремень. Пальцы его тряслись от ярости.

— Все, значит? — с облегчением произнес Карлос. — Типа, отбой? Ну ладно, что поделаешь… Начальству, оно, понятно, виднее. Сидим, курим.

Он полез за сигаретами, Руди ударил его по руке, пачка полетела в траву.

— Эй, ты чего?.. — обиженно вякнул было Карлос, не успел договорить — кулак Руди въехал в его физиономию. Карлос по-детски ойкнул, схватился за скулу.

— Сучонок мелкий, — прошипел Руди, растирая руку, — курить он собрался… Пойдем.

— Куда?

— Ты знаешь куда. Объект. Глист. Он ждет нас. Мы пойдем и возьмем его.

— Ты больной, Руди! — простонал Карлос. — Тебе же ясным языком сказали — сидеть и ждать. Это приказ. Ты знаешь…

— Ничего я не знаю. Знать не желаю придурка Ледди. Он сидит в своей Юте, жирный недоумок, крыса канцелярская, и командует оттуда. Копов он вызвал, видите ли. Идиот! С копами связываться — последнее дело, они все тут изгадят, провалят все дело. Ситуация очень простая, малыш Карлос — мы идем, берем червя, это займет минут десять. Через пятнадцать минут приезжает толпа дубоголовых копов, и с ними один умный человек — агент Грант Фостер, мой приятель. С ним мы всегда договоримся. Договориться с ним легче, чем с тобой, жопа сопливая. Потом мы приезжаем в Альпину, оттуда — в Детройт. Червячок мирно лежит в контейнере, не рыпается. Мы отдаем его бригаде возбужденных умников из Юты. Пусть дрочат на своего червяка — наше дело закончено.

— Ну ты ему скажи, Фил! — Карлос умоляюще глянул на Брема. — Он же нас под статью подведет. Невыполнение приказа…

— Руди прав, — сказал Брем. — Он прав, дружок. На нас только что наехали, Карлос. Очень серьезно наехали. Поставили под сомнение нашу квалификацию. И если мы сейчас позволим провести операцию деревенским полицейским из Альпины, дадим им снять все пенки-сливки, над нами будут смеяться все джинны от Флориды до Орегона. Так не делается. Поэтому мы сейчас пойдем и завершим дело. Наше дело. А уж потом будем разбираться с последствиями. И думаю, разберемся.

— Понятно… — Карлос замялся. — То есть ты, Руди, как бы приказываешь мне, как главный в группе?

— Не как бы, а именно приказываю, — ледяным тоном произнес Картер. — С удовольствием оставил бы тебя здесь, у скипера — толку от тебя все равно никакого. Но вот страшно оставить — мало ли чего с тобой случиться может. О корень споткнешься, ушибешься или, к примеру, грибов ядовитых налопаешься. Отвечай потом перед начальством — почему мальчонку не уберег…

— Сам ты мальчонка. Всего на восемь лет меня старше.

— Агент Карлос Коста, смирно! — рявкнул Картер. Карлос рефлекторно щелкнул каблуками, подтянул намечающееся пузо, выпятил грудь, остекленел взглядом.

— Агенты, слушай задание, — провозгласил Рудольф Картер. — Идем к дому гражданина Горны, проводим рекогносцировку, открываем помещение. Обездвиживаем Джозефа Горны. Предположительная локализация объекта — в кишечнике Горны. Поэтому в случае непредвиденных обстоятельств ни в коем случае… Надеюсь, таких обстоятельств не возникнет, но кто знает… Поэтому повторяю для особо тупых — ни в коем случае не стрелять Джозефу Горны в живот. Разрешаю поражать носителя объекта в голову. Далее производим элиминацию объекта, помещаем его в контейнер. Отходим к скиперу, соблюдая меры предосторожности. Вы, агент Коста, несете контейнер и осуществляете внешнее прикрытие. Агент Брем и я проводим основные операционные действия. Приказ понятен, агент Коста?

— Так точно, сэр! — гавкнул Карлос.

Что ж тут непонятного? Читай: взламываем домишко, пулю в башку старикану — обездвиживание обеспечено — перчатки до локтей на руки, в чужой крови живет много всякой гадости — взрезаем живот бывшему Джо Горны, вовремя откинувшему копыта в силу естественных причин, — сердечный приступ у него случился — вонища-то какая, как сто слонов насрали, — извлекаем червя — извивается, сволочь, жесткий, как будто из покрышки вырезан — вот она, твоя малая работа, малыш Карлос: открой крышку, сосунок, да не тряси ты руками — плюх, плюх! — дай-ка я сам закрою, ничего толком сделать не можешь — кажется все, ребятки, надо ж, дрянь какая, глист глистом — сколько возни было — но инопланетянин, как ни суди, разумный сукин сын — когда-нибудь о нас напишут в учебниках истории — о нас троих — ты, малыш Карлос Коста, будешь славен в веках, — а тупой бородавочник Ледди пусть умоется своими испражнениями — мы делаем свое дело, ребятки, и, если кто скажет, что сие дело далось нам просто, я лично разобью его хлебало — у меня вся рубашка мокрая, хоть выжимай…

— Рад, что ты становишься понятливее, — сказал Картер. — А ты как, Фил?

— Без проблем, — отозвался Фил. — Пойдем. Время поджимает. Коппи наступают нам на пятки.

* * *

— Встань, Джо. К нам идут гости. Прояви гостеприимство. Открой им дверь, улыбнись им, приветствуй их.

— Оставь меня в покое, червь адов. Вставай сам, если хочешь. Я не сделаю ни шага.

— Что ж, ты сделал свой выбор. Тебе же хуже…

— Deus, cuius verbo sanctificantur omnia, benedicteonem Tuam effunde super creaturas istas…

* * *

Баммс!!! “Форд” взмыл вверх на полметра и ухнул на днище, проскрежетав железным брюхом по дороге, становящейся все меньше похожей на дорогу. Хана машине. Умник не успел взвыть, рявкнуть на сумасшедшую девчонку — она уже заложила очередной вираж, выворачивая баранку до предела, одновременно газуя и тормозя ручником. Дыхание перехватило — машина неслась юзом вбок, левым боком на толстенную сосну. Сейчас девочку Лину раздавит в кровавую лепешку, сомнет, переломает ребра так, что никакие утилиты не помогут…

— Газу… твою мать!!! — завопил Умник, выходя уже из-под разумного контроля, ныряя в подкорковые рефлексы, включаясь на автомат. — Газу!

Лина не успела среагировать. Он успел. Топнул левой ногой по правой ножке девочки, вмял педаль акселератора до пола, оттолкнул девочку плечом, уронил ее на сиденье, свалился на нее, вылетел из заноса, по-медвежьи ревя движком, в сизой гари выхлопа, в бензиновой вони. “Форд” станцевал вальс — сперва в лесу, потом на асфальте, потом снова меж деревьев — уже с другой стороны дороги, влепился задницей в старую березу — наискось, со всей инерции, со всей дури, смял багажник, сплющил бензобак, остановился и медленно завалился набок. На этот раз Лина упала на Умника — сверху, да так и осталась безмолвно лежать на нем.

— Ни черта не умеешь, — проскрипел Умник. — Ни черта. Учить вас и учить…

Он крякнул, протянул руку, морщась от острой боли, открыл противоположную дверцу. Машина качнулась… потеряла равновесие, грянулась на крышу. Умник сжал зубы, со свистом втянул воздух. Нет, обошлось, кажется. Пока обошлось. Секунд пятнадцать у него еще есть. А может, и двадцать. Он должен успеть.

Он вытащил Лину из машины и пополз в сторону. Опять успел. Когда шарахнул бензобак, он уже лежал в недалеком овражке и прикрывал девочку своим телом.

* * *

Грянуло где-то поодаль — так мощно, гулко, что все трое агентов невольно присели на корточки. Лес зашумел паническими птичьими воплями, небо на севере озарилось багровым отсветом.

— Это что? — пролепетал Карлос.

— Взрыв, — сказал Руди. — Точно взрыв. Причем не слабо шарахнуло.

— Откуда здесь взрыв? — удивленно пробасил Фил. — Может, рыбу кто глушит?

— Тише, — Руди приложил палец к губам. — Тише, ребятки. Мы занимаемся нашим делом. Плевать нам на все взрывы в этом мире. Карлос, встань слева у двери. Я гляну в окошко. Фил, прикроешь меня. Ты прозвонил Джо Горны насчет оружия?

— Ага. Оружия нет. Нет у него разрешения.

— Черт его знает… Под кроватью у старины Джо запросто может валяться старая двустволка. В этом лесном краю получить пулю ночью из ружья легче легкого.

— Очки надень.

— Само собой.

Руди Картер нацепил на переносицу прибор ночного видения, — с виду те же черные очки, — встал сбоку от окна, осторожно наклонился и заглянул внутрь.

— Здесь он, — прошептал он, — на кровати валяется. Шевелится… проснулся. Сел. Похоже, взрывом его разбудило.

— Может, в дверь постучим? — ответный шепот Брема. — Вдруг откроет?

— Ага. Так он тебе и откроет. С пушкой в руках. Нам быстрее надо. Обездвижить его, пока не просек, что к чему.

— Как пойдем? Через дверь или через окно?

— Протри глаза, Фил. Дверь Е-класса. Такую и кумулятивной гранатой не прошибешь.

— А окно чего? Триплекс?

— Бронированный триплекс. В общем, домушка защищена будь здоров, но сам понимаешь, это не проблема.

— Значит, все-таки через окно?

— Ага. Сейчас сделаю. Карлос, мать твою, чего таращишься, я же тебе сказал — встань у двери. Если вдруг выбежит — стреляй ему в башку. Только не в живот, всеми святыми заклинаю. Не дай бог стрельнуть ему в живот.

— Ладно, ладно, понял я, — проворчал Карлос. — Слушай, а что тут за зудение такое странное в воздухе стоит? Не слышите?

— Ничего не слышу. Комары, может?

— Какие комары? Комары по-другому звенят. Это что-то странное.

— Тут все странное, парень. Не надейся на что-то не странное — работа у тебя такая, ты джинн, а не сантехник. Главное, не хлопай ушами. Подгадишь нам сегодня — убью тебя, ей-ей, пристрелю, шлепну на месте и церемониться не стану.

Руди Картер извлек из кармана катушку и ловко, в считаные мгновения, налепил по периметру окна толстую белую нить.

— Готовность — две минуты, — прошептал он, бегая пальцами по клавиатуре пульта. — Объясняю, Карлос: через две минуты окно вылетит к чертовой матери, мы с Филом полезем внутрь и сделаем все, что надо, а ты карауль дверь — это твое дело, и больше никаких дел у тебя в этом мире нет. Понял?

— Понял.

Руди отступил на пять шагов от стены, выставил перед собой пистолет и замер в ожидании.

Окно не успело взорваться. Оно вдруг распахнулось, разрывая нити взрывчатки, воздух избушки вырвался наружу и обдал агентов густым облаком вони. Из окна высунулась стариковская физиономия — небритая и морщинистая, подслеповато оглянулась и просипела:

— Кто здесь? Убирайтесь! Уходите немедленно, если хотите жить.

Старый пердун Горны — собственной персоной! Даже без двустволки.

— Джозеф Горны, поднимите руки! — приказал Картер. — Служба Генетической Безопасности Соединенных Штатов Америки…

— Дурачки! — проскрипел Горны. — Говорю вам, убирайтесь! Вы пришли за червем, да? Бегите от червя, истинно говорю вам! Спасайтесь! Сила его велика, никто не может сопротивляться ему. Он высосет ваши души, превратит их в тленный прах, погрузит тела ваши в геенну огненную…

— Червь! — радостно отозвался Руди. — Похоже, наш объект на месте. Пока, папаша.

И выстрелил.

* * *

— Лина, Лина. Просыпайся, детка. Очухивайся… — Умник гладил девочку по лицу, массировал мочки ушей — никак не мог заставить себя надавать ей ладонью по щекам — просто, незатейливо, дабы привести в чувство.

От горящей неподалеку машины волнами шел раскаленный воздух. Огнем занялись соседние деревья — начинался лесной пожар. Вот так-то: еще и экологическое преступление — навскидку четвертой степени. Впрочем, как говорится, семь бед — один обед. Главное — дело. Довести дело до конца. И свалить подальше. Хорошо бы еще и девочку с собой вытащить…

“Хорошо бы”… Лицемеришь даже в мыслях. Прекрасно осознаешь, что эта девочка для тебя сейчас самое главное, и ради нее стоит наплевать на червя, и на джиннов, и на генетические секреты всех держав мира, черт бы их драл во веки вечные. Взять девочку на руки и уйти в ночь, раствориться во мгле, потеряться вместе с ней в макрокосме обычных людей. Конечно, его найдут… Но найдут не сразу. Пять лет счастья… Или три — хотя бы три года. Могут же они, в конце концов, оставить его в покое? Он заслужил этот отдых.

Лина открыла глаза.

— Умник…

— Слава те господи, очухалась, — сварливо сказал Умник. — Как ты? Идти сможешь?

— Смогу, — Лина приподнялась и тут же закрылась рукой от палящего жара. — Что там горит?

— Наш “Форд”.

— Почему?

— Потому что некая особо искусная гонщица въехала в дерево. Поздравляю. Допрыгалась, детка. Ведь предупреждал я…

— Надо идти, — Лина, ойкнув от боли, поднялась на ноги. — Пойдем, тут недалеко.

— А может, плюнем на все? Подумаем о спасении собственных шкур? Думаю, мы уже опоздали.

— Нет, не опоздали! — возмущенно крикнула Лина. — Ты же сам все это затеял, сам потащил меня сюда. А теперь, когда мы уже на месте…

— Ладно, ладно, — Умник махнул рукой. — Побежали. Только об одном прошу — держись у меня за спиной, не высовывайся.

— Так и сделаю.

* * *

Пуля попала точно в лоб Джозефа Горны. Старик свалился на пол, исчез из окна.

— Готов папаша, — сказал Руди. — Кстати, он сбрендил, так что еще и спасибо нам должен сказать — за облегчение мук и спасение души. А мы ему скажем ответное спасибо за то, что окошко взрывать не пришлось. Вот такие мы все вежливые. Фил, посмотри, что там.

Брем приподнялся на цыпочки, навис над подоконником, просунулся в комнату. По стенам дома пополз желтый круг от фонаря.

— Воняет сильно, — сообщил он. — А так все нормально. Не двигается.

— Еще бы он двигался, после такого-то… Прыгай туда, Фил. Только на живот ему не наступи.

Агент Брем перелез через подоконник, скрылся в комнате. Зажегся свет. Щелкнул замок, открылась дверь, в проеме ее появился Брем.

— Заходи, Руди, — сказал он, довольно улыбаясь. — Только противогаз не забудь.

— ф-фу! — Руди, поднимаясь по ступеням, помахал ладонью около носа. — Странный запашок, однако. Будто кто-то срал асфальтом. Причем неделю, не меньше.

— Приступаем?

— Бегом. — Руди посмотрел на часы. — Осталось двадцать минут. Успеем, если распотрошишь его оперативно.

— Что, опять я резать буду? — Фил страдальчески сморщился.

— Ты. Кто еще? Не я же?

— Может, Карлосу поручим? Пусть учится.

— Ага. И наблюет тут. И червяка нашего пополам сдуру разрежет. Кончай разговоры, Фил. Работай.

Брем вздохнул, нацепил на лицо маску, натянул длинные, до локтей, перчатки, открыл чемоданчик, достал оттуда клеенку, постелил на пол, встал на нее коленями.

— Забрызгает, как думаешь? — спросил он.

— Можешь не сомневаться, — оптимистически пообещал Руди. — Будешь в крови и дерьме по самую макушку. Отмываться потом будешь три дня и не отмоешься.

— Черт, ну что за работа такая?

— Нормальная работа. Давай быстрее, не копайся. Брем вздохнул еще раз — еще грустнее, и извлек из чемоданчика скальпель с длинным лезвием.

* * *

Побежать не получилось. Умник, слава богу, в аварии не пострадал, но вот Лина, отменная бегунья в недалеком прошлом, заметно охромела. Припадала на правую ногу при каждом шаге и с трудом сдерживалась от стона.

Ну да ничего. До свадьбы заживет. Главное, дожить до нее — до свадьбы.

Путь их кончался, Блинк-ривер уже мерцала лунными бликами впереди, в просветах меж деревьями. Умник оглянулся назад — торопится, ковыляет бедная девочка; приложил палец к губам, достал пистолет, снял с предохранителя.

— Скипер, — прошептала Лина, показывая на черный ломаный силуэт, метрах в ста слева.

— Ага, — кивнул Умник. — Думаю, джинны уже в доме. Дом справа?

— Да.

— Хорошо. Значит, мимо нас не пройдут.

— Что ты с ними сделаешь?

— Постараюсь не убить, — туманно выразился Умник. — Давай так — дальше я один пойду. Без тебя справлюсь. Что-то ты у меня нынче хроменькая.

— Нет. Я все равно пойду. Не отвяжешься.

— Господи, ну где таких глупых девочек делают? — Умник досадливо развел руками. — Ну ладно, иди… Как там свистун твой? Жив? Свистит еще?

— Еще как! В десять раз сильнее чем раньше. Ты сам не слышишь его?

— Нет. Врубил защиту на всю катушку.

— Правильно. Будь осторожен с ним, Умник. Он очень, очень сильный.

* * *

— Ну что, что? — Руди едва не подпрыгивал от нетерпения. — Что там? Ты долго возишься, Фил. Пять минут уже. За это время можно корову распотрошить.

— Ничего…

— Ты внимательней, Фил. Внимательней ищи. Сейчас найдешь. Вон там еще прощупай, — он показал пальцем издалека, стараясь не приближаться к изрезанному вдоль и поперек трупу. — И покопайся еще вон там, в том углу, белеет там что-то…

— Да нет здесь ни черта! — взорвался наконец Брем. Пот тек по его лицу, заливал глаза, но он не мог вытереть лоб — руки были перепачканы полужидкой смердящей жижей до самых плеч. — Весь кишечник я вскрыл, и тонкий и толстый. И желудок. И пищевод пробужировал. Нет его здесь, говорю тебе!

— Может, в легкие как-то забрался?

— Да нет же! Сканировал я легкие!

— А в голове? В мозгу? Надо вскрыть ему черепушку.

— Сам вскрывай!

— Эй, агент Брем, давай-ка без вольностей, — зло сказал Картер. — Если я сказал — распилить объекту череп, значит, так и делай. Мы этот трупешник на молекулы раскидаем, но то, что нам надо, найдем. Понял?

— Понял, — буркнул Брем.

* * *

— Сейчас ты меня увидишь, — сказал голос. — Я понравлюсь тебе, человечек. Я такой симпатичный, я всем нравлюсь. Ты будешь выть от восторга.

Карлос был бы рад взвыть сейчас в полный голос, позвать на помощь, но горло его свело в спазме. Он снова попытался поднять пистолет, приложил все силы. Безрезультатно — руки и ноги парализовало, все тело застыло, словно на него наложили сплошной гипсовый корсет. Единственное, что еще мог делать Карлос, — ворочать глазами, смотреть и видеть, как через приоткрытую дверь на крыльцо выползает червь.

Он был не больше фута длиной, но казался Карлосу длинным, как гремучая змея. Таким же длинным и страшным. Плоское членистое тело, перекатывающееся волнами. Редкие длинные щетинки — как рыжие волосы, торчащие из бородавки старухи-ведьмы. Раздувшееся бугристое брюхо — сквозь полупрозрачный хитин видно, как шевелятся внутри червячки-личинки.

Карлоса затошнило.

— Меня зовут хиту, — произнес голос. — Мы так называем себя — хиту. Имен у нас нет. Впрочем, имя у меня скоро появится. Меня будут звать Карлос Коста, потому что я поселюсь в тебе. У тебя сильное тело, человечек, оно принесет мне много удовольствия.

— М-м-м… — прохрипел Карлос. На большее его не хватило.

— Ты не согласен? Странно… Впрочем, смешно это — спрашивать согласия у вас, глупых человечков. Не понимаете своего счастья. Сейчас ты наклонишься, возьмешь меня в руки и поднесешь ко рту. Все остальное я сделаю сам.

Лицо Карлоса вздулось, побагровело, из глаз потекли слезы. Он прилагал отчаянные усилия, чтобы сопротивляться червю. И ничего у него не получалось.

Он начал медленно наклоняться.

— Все, все! — заявил Брем и поднялся на ноги. — Хватит. Я из него уже бефстроганов сделал. Ничего здесь нет. Сам видишь.

— Вижу, — угрюмо согласился Картер.

— Не было в нем червя. Мы крепко влипли, Руди. Пошли по ложному следу…

— Не бухти. Все мы сделали правильно. Червь здесь.

— Где? Где он? — возопил Брем, показывая на рас-киданную по полу груду ошметков и обрезков, еще недавно бывшую Джозефом Горны, приличным гражданином США.

— Червь вылез из старика, — сказал Картер, шаря глазами по комнате. — Он где-то здесь, в доме. Черт, почему дверь открыта?

— Ты сам ее не закрыл — последним входил.

— Черт… Ну ладно, мимо Карлоса наш глист все рав-но не проползет. Обыщем весь дом. Найдем глиста.

— Не успеем. Сейчас понаедут копы.

— Теперь уже без разницы. Главное — найти глиста. Найдем — точно отбрыкаемся, я тебе гарантирую. Фостер — наш человек. Иди в ванную, умойся. Заодно закрой там все отверстия — не дай бог, глист уйдет через канализацию. А я начну с комнат…

— Эй, Фил, подожди!

Дверь распахнулась. Карлос Коста шагнул через порог. Руди, человек не робкого десятка, обомлел, когда увидел его лицо. Углы рта Карлоса были разорваны до середины щек, кровь стекала из них, впитывалась в воротник, ставший из белоснежного пятнисто-красным.

— Карлос, что случилось? — хрипло спросил Картер.

— Подожди, Фил, — повторил Карлос, не обращая внимания на Руди. — Ни к чему тебе в ванную. Да. Тебе больше не надо будет мыться. Останешься грязным навсегда, сука.

Он поднял руку и начал стрелять. Выпустил в агента Брема пять пуль — одну за другой. Агент Брем упал на пол и умер.

Руди Картер успел бы что-то сделать, будь он в нормальном состоянии, успел бы прыгнуть на свихнувшегося Косту, скрутить его, не дать убить Брема. Но состояние его никак нельзя было назвать нормальным. Он вдруг почувствовал, что невидимая паутина оплела его от макушки до пят, напрочь лишила подвижности. Он попытался открыть рот — не получилось и это.

— Это не твоя игра, Руди, — сказал Карлос, шепелявя окровавленными губами. — Сегодняшняя игра — моя. И побеждаю в ней всегда только я, других вариантов нет. Ты догадался, кто я такой? Ты должен догадаться, ты же умный, Руди.

Картер моргнул глазами в знак согласия.

— Ну и славно. Ты хотел увидеть инопланетянина? Вот он я. Стою перед тобой. Впечатляет?

Картер моргнул снова.

— Мы могли бы даже поболтать с тобой, Руди, и ты рассказал бы много интересного о тех несчастных, что за мной охотятся. Увы, старина Руди, нет времени. Увы. Я слышал краем уха, что сюда едет куча людей, которых вы называете копии. У меня нет желания с ними встречаться. Поэтому мы быстро закончим наши дела, и я побегу. Побегу настолько быстро, насколько позволит мое новое тело. У меня еще много дел. Ты проиграл сегодня, Руди. Знаешь, что в моей игре ждет проигравшего?

Картер едва заметно мотнул головой.

— Знаешь. Конечно, знаешь. Побежденных у нас пристреливают. Здорово, правда? Очень гуманно. Помнишь, что ты ощущал, когда шлепнул противного старикашку Джо? Помнишь свою радость? “Облегчение мук и спасение души”, — так, кажется, ты охарактеризовал свое деяние? Не хочешь помочь себе сам? Облегчить свои муки?

По телу Картера пробежали судороги, лицо искривила безмолвная гримаса ужаса.

— Понятно, не хочешь. А ведь придется, Руди. Потому что ты это заслужил. Ты был отменнейшей, законченной дрянью, агент Картер. За свою жизнь ты совершил столько гнусных поступков, что хватило бы на дивизию грешников. Ты заработал справедливое воздаяние. Так получи же его.

Правая рука Рудольфа Картера пришла в движение.

Она рывками, как заржавевший механизм, опустилась в карман и извлекла пистолет. Медленно поднялась и поднесла его к виску.

— Отлично, — сказал хиту. — Ты просто герой, парень. Никаких слез, никаких соплей, железные нервы. На тебя приятно смотреть. Умрешь как солдат, на боевом посту. Тебя похоронят под американским флагом. Стреляем на счет три…

* * *

Лина плелась сзади, отстала уже на сотню метров.

— Я иду в дом! — крикнул на бегу Умник. — Лина, умоляю, не суйся туда! Стой на месте! Жди здесь!

Он ворвался в дверь, плечом снес Карлоса, в пять шагов пересек комнату, схватил Картера за руку и дернул вверх. Пистолет выстрелил с опозданием на долю секунды, пуля ушла в потолок. Умник без труда вырвал пистолет из окоченевших пальцев Руди, толкнул его обеими руками в грудь — Руди упал не разгибаясь, как деревянная статуя, прямо на развороченный труп старика Джо. Массивный Карлос с трудом удержался на ногах, повел пушкой в сторону Умника… Поздно. Умник прыгнул, совершил в воздухе пируэт, не лишенный изящности, и сшиб Карлоса ударом ноги в висок.

Руди почувствовал, что тиски, держащие его, ослабевают. Он завозился в чужой крови, в мертвецких фекалиях, попытался приподняться, но не смог — конечности предательски дрожали.

Умник наклонился над Карлосом. Парень был жив, дышал, но о сознательной деятельности говорить не приходилось. Качественный удар в черепушку — вероятно, с переломом височной кости и кровоизлиянием в мозг. Умник перестарался.

Все равно. Этому бедняге уже все равно.

— Эй, ты, джинн, — сказал Умник, поворачиваясь к Руди, — хватит там в дерьме барахтаться, лежи спокойно, иначе и тебя приложу. Ты в курсе, что происходит?

— П-приблизительно, — промямлил Руди. Язык его еще не обрел чувствительности, ворочался во рту как деревяшка.

— Где червь?

— Н-не з-знаю.

— Врешь. — Умник не спеша, вразвалочку пошел к Картеру. — Все ты знаешь. Да я и сам догадался. Судя по разорванной пасти этого вот латиноса, червь сидит в нем. Судя по твоему ступору, червь взял тебя под контроль и собирался пустить тебе пулю в башку — твоей же собственной рукой. Оригинально, согласись. Так что я спас твою жизнь, джинн.

— С-спасибо…

— Не за что. Не стоило этого делать. Ты бы меня не пожалел.

— П-пожалел б-бы.

— Ладно, не трави байки. Знаю я вас, джиннов. Догадываешься, зачем я сюда пришел?

— Н-нет.

— За червем.

— В-возьмешь его с-себе?

— Нужен он мне… Убью его к черту, и дело с концом.

— П-подожди! — Руди снова заворочался, лицо его перекосила взволнованная гримаса. — Н-нельзя! Он нужен…

— Кому нужен?

— С-стране. С-соединенным Штатам… Всем л-людям. Это разумный иноп-планетный организм.

— Брось заливать, — зло сказал Умник. — Уродам из штата Юта он нужен, вот что. Тем уродам, на которых ты работаешь. Чтобы повытаскивать из червя новые генные утилиты и настрогать нового оружия. Чтобы эффективнее убивать людей. А этого, знаешь ли, я допустить не могу. Потому что я антимилитарист, пацифист и вегетарианец.

— Т-ты… Откуда ты, м-мардж? Из какой с-службы?

— Ни из какой. Я сам по себе, понял? Честный, благородный бандит. Как Робин Гуд — с луком и с яйцами, но не пирожок. Борюсь за справедливость всеми доступными методами.

— Ум-мник, подожди…

— Некогда ждать. Через десять минут здесь будет половина мичиганских полисменов — я слышу их вопли по рациям. И к этому времени здесь не будет меня…

— Умник! — крикнула с улицы Лина. — Я захожу, да? Можно?

— Не вздумай! — крикнул Умник.

В тот же миг дверь открылась и Лина вошла в комнату.

Беда с этой непослушной девчонкой. Все делает с точностью до наоборот. Ладно, ей же хуже. Может быть, пойдет на пользу — научится хоть немного слушаться старших.

— Папа, — пролепетала Лина, — что с папой? Он жив?

— Вот твой папа, — Умник кивнул на бурое смрадное месиво, размазанное корчащимся Картером уже по половине комнаты. — Вот что джинны с ним сделали.

Глаза Лины расширились до предела, полезли из орбит. Она захлебнулась, исторгла из себя лужицу рвоты и опрометью выбежала из дома.

Бедная девочка. Утешить ее, обнять, погладить по милой головушке, выпить ее слезы — горькие, уже не детские. Ломает Лину судьба, корежит безо всякой жалости. Что за жизнь пошла беспросветно черная — и утешить-то сейчас некогда. Дай бог сделать свое дело и успеть унести ноги.

Умник познакомит ее со своим отцом — это будет ей настоящим утешением. Его отец не так богат, но он хороший человек. А еще он жив и здоров в свои семьдесят и никогда не кончит так плохо, как Джозеф Горны. Потому что живет не в 115А. Живет в правильной, нормальной стране.

— Не заходи в дом, Лина! — снова крикнул Умник. — Я быстро! Я через пять минут. Сейчас выйду!

Не дай бог ей зайти еще раз. Потому что то, что она увидит, оттолкнет ее от Умника навсегда, превратит его — в ее глазах — в исчадие ада. Ни к чему такое видеть девушкам.

* * *

Руди слабо перебирал ногами, елозил по полу, старательно изображал немощность и паралич. На самом же деле его тело с каждой минутой обретало прежнюю силу.

Контроля над собой, увы, не было. Тот, что сидел в желудке бесчувственного Карлоса, по-прежнему командовал Картером. Он снял с Руди мышечное оцепенение, дал ему некоторую свободу — но лишь для того, чтобы добиться собственных целей.

Убить марджа. Прикончить Умника непросто; но вполне возможно. Цель общая — и для червя, и для Картера. Цель благая. А потому — нечего сопротивляться. Пусть червь делает свое дело так, как считает нужным; Руди сделает свое. А дальше… Дальше, кажется, все может повернуться неплохо. В считаные минуты приедет полиция. Приедет Фостер. Чертов глист просто не успеет залезть в Руди. Конечно, червь может взять под контроль толпу и без того безмозглых копов… Но вот Гранта Фостера не возьмет — можно поспорить.

Фишка, похоже, очень простая — жаль, что Руди не раскусил ее вовремя. Просек бы — не сунул бы голову в этот бак с испражнениями, остался бы целым и незапятнанным. Фишка — в цереброзащите. Почему Умник нагло разгуливает по комнате и не боится червя? У него на башке шлем, вот оно что. И Грант приедет с полным набором церебро— и нейрозащиты, они там в Юте, похоже, все просчитали, иначе зачем эта суета с десантом из Альпины? Грант возьмет червя голыми руками, он ушлый парень. Возьмет, правда, только в том случае, если первым червя не возьмет Умник.

Ситуация ясна как божий день. Если Руди убьет Умника, все будет в порядке. Агент Картер автоматически становится спасителем, вытягивателем всей операции. Кстати, на Умника можно списать многое — и расчлененку старикашки Джо, и смерть Фила, и вынужденное, форсмажорное неподчинение приказу из Юты. Вряд ли они станут разбираться в деталях, если получат в лапы живого червя, живую девчонку Горны и мертвое тело оборзевшего марджа по кличке Умник — набор рождественских подарков в одном пакете.

Только правильно выбрать время. Правильно… На все про все у Руди будет не больше пяти секунд. Точнее, положа руку на сердце, не больше трех. Умник — чертовски быстрая тварь. Врет, прохвост, что он просто мардж. Спецагент как минимум, а скорее всего — агент элитного класса. Откуда? Из Германии? Морда вполне арийская. Швабы в последнее время совсем распоясались. Ладно, наступим мы им на хвост, наступим.

Подождать еще немножко. Главное — правильно выбрать время.

* * *

Все равно, сказал себе Умник, ему уже все равно. Он в глубокой отключке, он ничего не почувствует. Какая разница, от болезни умер пациент или от вскрытия. А ты избежишь очередного выстрела в чужую голову. Пусть у тебя такая грязнущая работа, что с этим поделаешь, но каждый раз, когда ты стреляешь в чей-то лоб, делаешь дырку в своей душе.

“Страшный грех — убивать. Это оставляет огромные дыры в душе, их не залатать ничем”.

Такие слова вдруг вспомнились. Их говорил Тутмес Афати — бывший федаин, бывший профессиональный киллер, биотехник высшего класса. Первый, кто признал Умника в марджевском квартале за своего. Тот, кого Умник считал учителем. Вовсе не добрый, но чувствительнейший человек, способный заплакать над мертвым котенком. Кому, как не Тутмесу, было знать, какую боль приносит убийство другого — если осталось еще хоть что-то от души, если не превратилась она в истлевшую тряпку, в коей прорех больше, чем ткани.

Тутмес был там, на астероиде — в том месте, где сукин сын Дельгадо надругался над девочкой Линой. Тутмес не допустил бы такого, он защитил бы девочку — несмотря на огромные деньги, которые были ему заплачены, несмотря даже на присадку серва. Тутмес нашел бы способ выкрутиться, в этом искусстве ему не было равных. Но… Большое, огромное НО.

Червь помешал ему в этом. Тутмес был первой его жертвой, червь играл им как хотел. И Лина, выходит, была жертвой червя, и несчастный ее отец, и этот умирающий парнишка-латинос, и даже редкостная сволочь Виктор Дельгадо — все они были жертвами инопланетного паразита. И значит, нечего церемониться с ним, с паразитом. Достать его побыстрее. Только вот парнишка… Хоть он и джинн, но не виноват, в сущности, ни в чем, и значит, придется отнестись к нему по-человечески.

Не резать его живым.

— Извини, амиго, — прошептал Умник.

Он вздохнул, приставил пистолет ко лбу Карлоса, сжал зубы, болезненно прищурился и выстрелил.

* * *

Умник пристрелил беднягу дурачка Карлоса и теперь возился с ним, присев на корточки, повернувшись к Руди спиной. Бандану он снял, кинул на пол, и Рули мог обозревать его сверкающий шлем во всей красе. Девчонка громко блевала на улице. Порядок, самое время. Не медлить — зазеваешься чуть-чуть, и червя уже не спасешь.

Руди бесшумно присел на корточки, потом поднялся в полный рост. Откинул полу чудовищно грязного пиджака и достал из ножен длинный узкий стилет.

Любимое оружие всегда должно быть при себе.

* * *

Умник извлекал червя.

Червь возился в чреве Карлоса — волны сокращений пробегали по мертвому животу. Неуютно там, в трупе, гад? Понятно… сидеть в живом человеке гораздо приятнее, можно представить. Ладно, поможем тебе родиться, сделаем кесарево сечение. Только вот на дальнейшую гуманность не рассчитывай. Какая, к черту, гуманность, если ты не гуманоид?

Интересно, конечно, было бы потолковать с глистом — как-никак инопланетная разумная раса. Поделиться соображениями межзвездного сотрудничества, обсудить проблемы человечьей и червячьей этики. Только не сейчас, не в этих условиях. Сейчас — кончать уродца быстрее, пока не набежала куча вооруженных людей. Нужно будет, найдем других уродцев — их там целая планета. Хотя, честно говоря, не очень-то и хочется.

Работенка не из легких. Под рубашкой мексиканца — кевларовый бронежилет, тонкий с виду, но хрен разрежешь. Полминуты задержки — повернуть тело на бок, с треском отодрать липучки, потом на другой бок… готово. Дергаем жилет вверх вместе с майкой. Ага, вот и наш животец. Ничего себе… Что это с ним?

Живот Карлоса не просто сокращался в судорогах — он булькал и распухал, словно внутри него варилось адское зелье. Кожа быстро приобретала зеленый оттенок, выпуклые фиолетовые прожилки ползли по ней, распространяясь от пупка.

Черт… Метаморфная инвазия. До сих пор Умник не видел такого собственными глазами, но теорию знал, и неплохо. Стансовский организм переделывает земные клетки по своему подобию. Умник бросил взгляд на перчатки, на фартук — все на месте, все целое, без дырок. Потянулся к сумке, достал пластиковую маску — черную, жесткую, с респиратором и прозрачными окошками-окулярами. Прилепил маску к лицу. Так-то лучше. Не дай бог хоть малому кусочку метаморфирующей плоти попасть на кожу — заразишься, сгниешь заживо.

Червь был стансовским организмом, и по идее, метаморфоза должна была начаться сразу же, непроизвольно, сама по себе, стоило ему лишь прикоснуться к человеку. Однако до сих пор ничего подобного не происходило — жил себе червь спокойно внутри людей, развлекался в собственное удовольствие. А теперь вот, когда попал в ловушку, запустил-таки биологическую бомбу. Похоже, червь умеет управлять процессом метаморфоз. Интересно, интересно… Это умение весьма полезно — можно сделать присадку, делающую человека защищенным от стансовской инвазии.

Это теоретически. Практика же такова — червь чуть не попал в лапы СГБ. Знаем мы, что они из него сделают… Сжечь солитера к чертям собачьим.

Умник нажал на кнопку, из рукоятки ножа выскочило острое лезвие. Провел по животу Карлоса, оставив порез, сочащийся серой слизью. Вздутое брюхо опало, наружу вырвалось облако вонючего газа, проникло даже сквозь респиратор; Умник сморщился и кашлянул. Еще разрез — более глубокий. Ага, вот он, искомый глист. Глистище. Иди сюда, тварь…

Умник запустил руку в разверстые кишки, схватил извивающегося червя и вытащил его единым рывком. Гниющая плоть чавкнула, темные брызги полетели во все стороны.

* * *

С мертвым Карлосом происходила какая-то хрень — Руди видел это, стоя за спиной Умника. Лицо Карлоса, еще недавно трупно-бледное, позеленело, пошло фиолетовыми лишайными пятнами. Лицо теряло форму с жуткой быстротой — надулись щеки, веки набрякли мешками, провалился нос, рот приоткрылся, черный язык распух и вылез наружу. Метаморфозы. Руди знал, что это такое — видел в учебном видео. Червь проявил свою стансовскую натуру.

Неважно. Теперь уже неважно. Умник достал объект и держит его в руке. И значит, пора.

Один точный удар — жало стилета войдет в верхнюю часть шеи, чуть ниже никелированного шлема. Так убивают быков на корриде. Руди любит корриду. Из него получился бы хороший матадор.

Руди слегка согнул колени, навис над Умником и ударил.

* * *

Умник повалился на правый бок, прикрывая собой червя, рука джинна мелькнула слева — запоздало, безрезультатно. Удар Картера ушел в воздух. Умник не глядя лягнул Картера, оттолкнулся от пола, кувыркнулся через голову и вскочил на ноги. Поднял червя. Червь норовил обвиться вокруг руки. Умник встряхнул его — так встряхивают пойманных гадюк ловцы змей. Солитер безвольно обвис.

— Я видел тебя, джинн, — сообщил Умник. — В моем шлеме стоит камера, которая время от времени следит за тем, не собирается ли напасть кто-нибудь из-за спины. Какой-нибудь резвый агент вроде тебя.

Картер мычал и корчился на полу, держась за пах. Судя по всему, Умник приложил его удачно.

Умник пошел к тумбочке, стоявшей в углу. Выдернул металлический ящик — отлично, то, что надо. Вывалил содержимое на пол, поставил ящик на тумбочку и шмякнул глиста на днище как снулого угря.

— Эй, эй, — глухо сказал Картер. — Подожди, человек. Мы с тобой договоримся…

— Кто там бормочет? — осведомился Умник. — Джинн или глист? Или оба говнюка сразу?

— Это я. Хиту.

— Хиту? Что еще за дрянь такая?

— Я называю себя хиту. Вы, люди, называете меня червем — это неправильно. Черви — безмозглые, примитивные существа. А я разумный. Я — ваш собрат.

— Собрат? — Умник усмехнулся. — Что-то сомневаюсь я в этом. По-моему, ты просто паразит — кишечный солитер, измазанный в чужом кале и страдающий манией величия.

— Это проявление ксенофобии. Тебе неприятно видеть меня, но ты должен осознать, что я — представитель разумного вида, такой же, как и ты. Ты ведь не убьешь меня, железноголовый? Это глупо — убивать меня. Я — огромная ценность, все знают это.

— А я не знаю и знать не желаю.

— Ты можешь получить за меня огромные деньги…

— Деньги — дерьмо. Я пришел сюда не за ними.

— Это очень большие деньги…

— Пошел к дьяволу.

Агент Картер резко поднялся на ноги. Лицо его застыло каменной маской, пустые глаза уставились на Умника — тупо, не отражая мыслей. Картер двинулся вперед, сжав стилет в руке.

— Ты меня достал, глист, — заявил Умник. — И зомби твои достали, и вонь твоя, и вообще, достало все на свете. Все, пока.

Он переложил нож в правую руку и рассек червя на четыре части — четырьмя короткими движениями.

* * *

Свист в ушах Лины усилился, возрос до непереносимого панического визга и оборвался — словно лопнула струна.

Лина, задыхаясь, хватая воздух ртом, прислонилась к дереву, вцепилась в него руками, чтоб не упасть.

Червь умер.

Это должно было принести ей радость, но не принесло. Не было сил радоваться. Силы кончились.

Червь умер. Сдох — так точнее. Лина осознала вдруг с ужасающей, провидческой ясностью — это не было конечным пунктом путешествия. Только лишь коротким привалом, минутной передышкой перед новым забегом. Она упала в чужую реку, попала в яростный чужой поток, ее несло, било боками о камни, о стены, об острые выступы, шкура сдиралась с нее клочьями и отрастала снова, подчиняясь законам нечеловеческой регенерации. Зачем это, зачем? Чего ради? Она не знала.

Умник, наверное, знал. Хотелось верить, что знал. Он не говорил ничего, шпион проклятый, но выгребал в потоке весьма успешно и тащил Лину за собой — как единственную не брошенную в бурунах рыбину, полудохлую, потерявшую природную красоту, оборвавшую плавники, но все еще живую, самую ценную из улова.

Лина не могла бросить Умника — она прекрасно понимала, что ее жизнь зависит от него не на сто — на тысячу процентов. Исчезнет Умник — закончится ее жизнь. Само осознание этого факта было отвратительно Лине, привыкшей чувствовать себя человеком высшего сорта в лучшей, самой совершенной стране. Но что она могла сделать, что? Она отчаянно хотела выжить и понимала, что на свои силы в этой гонке рассчитывать не приходится.

Головокружение медленно уходило. Земля под ногами перестала раскачиваться. Оглушительная тишина, бьющая по ушам, постепенно заполнялась звуками окружающей жизни.

Отдаленный надсадный вой…

Лина тряхнула головой, прислушалась. Приближающийся рев десятков моторов; поверхностным слоем наложен истеричный обертон сирены.

Что это, откуда?

Не по их ли души катят? Этого только не хватало.

— Эй, Умник, Умник, — бормотала под нос Лина, направляясь к дому. — Ты долго там, Умник? Слишком долго возишься. Кажется, пора отсюда валить.

— И был он предан огню, — бормотал под нос Умник, — и пожрало его пламя, лизало плоть его, и кричал он, и не было ответа тому воплю, и пропал его глас во тщете, аки глас вопиющего в пустыне. И изошел он дымом, пердячим паром, был разложен на молекулы и растворился в воздусех, дабы никогда не возродиться в живом мире, потому что сказал господь — не место тебе в сем мире, скотинка ты плоская, белая, членистая, подобная не человеку, но бычьему цепню, Таешагпупспиз задшаШз, бездушная и противная высшему творению. Аминь.

Он закончил сервировку. Блюдо выглядело так: нашинкованный на узкие полоски бледный плоский глист, украшенный четырьмя красными таблетками танопири-та и политый густым соусом напалма. В центре композиции громоздилась пирамидка взрывателя.

Они не получат ничего — ни кусочка червя, ни даже пепла его. Они не дозрели до такого сокровища. И их безмозглые, сверхагрессивные форсфайтеры — подтверждение сей незрелости.

— Эй, джинн, — сказал Умник, — вали отсюда. Сейчас все это дело громко бабахнет. Беги, спасайся.

— Почему ты не убил?.. — спросил Руди, раскачиваясь на цыпочках, ковыряя пальцем в ухе, глядя на Умника блестящими черными глазами. — Не убил меня, хорошего, не зарезал-застрелил?

— Не мое это дело — убивать. Во всяком случае убивать без нужды. Сегодня тебе повезло. Вали отсюда.

— Давай съедим этого червячка, а мардж? Наверное, он вкусный… — Руди облизнулся, осклабился в идиотской улыбке. — А то он это… убежит, и ты уже его не съешь. Никогда.

Джинн сбрендил? Не выдержал перипетий, свалившихся на его не слишком крепкую голову?

Да ладно… Притворяется он, чтобы половчее вывернуться и снова совершить какую-нибудь пакость. Тянет время. А копы уже приближаются — Умник слышит их.

— Иди сюда, — сказал Умник.

— Зачем?

— Иди сюда, говорю.

— Стреляй в меня, мардж! — Агент поднял руки. — Стреляй в ниггера Руди. Мои кореша сейчас в раю — они накололи меня, веселятся там с ангелочками, трахают небесных дев, пьют бухло, пляшут под музыку арф, а я стою здесь, весь в дерьме. Я хочу к ним.

— Черт! Как ты мне надоел…

Умник мотнул головой, пытаясь справиться с подступающим к горлу бешенством, в пять шагов добрался до агента, въехал ему в солнечное сплетение — не слишком сильно, так, чтобы тот сам мог двигать ногами, заломил его руку за спину и потащил к двери.

Дверь распахнулась.

— Умник! — закричала Лина. — Сюда едут! Куча коппи! Сейчас они будут здесь!

— Знаю. В курсе. — Умник вылетел на улицу, толкая впереди себя слабо брыкающегося, подвывающего джинна. — К скиперу, Лина! Бегом!

— Мы не успеем!

— Должны успеть.

— Не успеем. Я еле ползу.

— Заткнись. И беги.

Нужно было бросить джинна — здесь, на дороге. Не убивать — просто оглушить и оставить валяться. Но Умник почему-то упрямо тащил долбанутого агента с собой.

Лина прыгала как раненая курица, приволакивала ногу и ругалась вполголоса — ну где же проклятый пальцеглаз, почему никак не проснется, не поможет ей?

Пальцеглаз не подавал признаков жизни, словно и не было его никогда.

Они проковыляли триста метров, пересекли дорогу, ведущую к реке, с треском вломились в кусты. Вовремя. Перед самым носом у колонны. С воем пронеслись три Полицейских машины с мигалками, за ними — фургоны пятнистой окраски… Один, другой, третий… Шесть штук. Затем — бесконечно длинная серебристая цистерна, влекомая утробно грохочущим тягачом. Все они направлялись к дому.

— Может, не заметили нас? — задыхаясь, спросила Лина. — Они туда, к дому, а мы успеем к скиперу.

— Вряд ли, — мрачно отозвался Умник. — Так не делается. Они будут прочесывать все. Вот, смотри…

В подтверждение его слов на дороге тормознули два джипа, дверцы распахнулись, люди в черных комбинезонах, в круглых шлемах, с автоматами в руках повыскакивали оттуда как черти из табакерок.

— Рассредоточиться через пять метров! — проорал голос, искаженный динамиком. — Свет не включать, использовать ПНВ! Одна шеренга на север, вторая — на юг! При обнаружении противника — стрельба на поражение!..

— Ну, чего не орешь? — спросил Умник Картера. — Почему не зовешь на помощь? Это же твои.

— Не мои… Не наши… Что я, рехнулся, что ли? Ты же слышал — на поражение. Они сейчас полную зачистку делают. Хана нам всем…

— Ключ давай.

— Какой ключ?

— От скипера.

— Нет у меня. Он у Фила остался.

— Давай быстрее! — Умник сделал молниеносное движение, у горла агента оказалось лезвие ножа.

— Возьмите меня с собой! Я с вами!

— Ключ давай!

— А с собой возьмете?

— Возьмем. Ключ, скорее!

— На! — Руди, извиваясь под ножом, полез в один из десятка внутренних карманов пиджака, вжикнул молнией, ткнул в пальцы Умника пластиковый прямоугольник.

— Они прямо на нас идут! — прошептала Лина.

Шеренга двигалась на них, маячила темными силуэтами в просветах кустов, до нее было метров пятнадцать.

— Я их отвлеку, — сказал Умник. И нажал кнопку. Шарахнуло, будь здоров. Заложило уши, со стороны дома до самого неба поднялся раскаленный огненный гриб. Автоматчики дружно попадали носом в землю.

Взрывом дело не ограничилось — грохот начался такой, словно два батальона стреляли друг в друга из всех видов оружия.

— Пиротехника, — сказал Умник. — Червь сгорел сразу, но я там еще кое-что поставил. Две минуты шумового прикрытия нам обеспечены. Побежали, Лина. И пригибайся, пригибайся. Не дай бог словить пулю.

— Они нас пристрелят, Умник?

— Возможно. Не переживай… тебе это не впервой. Вперед.

— А я с вами? — громко зашипел Руди. — Ты обещал…

— Валяй. Не отставай только.

И они двинулись к скиперу. В сущности, пустяки — четыреста метров через кусты. Пустяки, если тебе не стреляют в спину.

Автоматчики очухались слишком быстро. Увидели их через свои ночные окуляры. Заорали, повскакивали и понеслись вперед, стреляя на ходу.

До скипера было не больше двухсот метров, когда пуля догнала Руди Картера. Агент СГБ дернулся на бегу, кубарем покатился в траву и затих.

Еще сто метров… Совсем, совсем немного осталось… Горячая игла насквозь пронзила спину Умника, выбив из его живота кровавый фонтанчик. Умник захрипел и начал заваливаться на бок.

Лина не дала ему упасть. Подхватила под руки и не останавливаясь потащила к скиперу. Пятьдесят шагов, еще пятьдесят — с каждым шагом все легче, соня-пальцеглаз, видимо, почувствовал настоящий экстрим, наконец-то соизволил включиться в гонку на выживание…

— Лина… — шипел Умник, мотая головой и сплевывая розовую слюну, — Два действия… Всего два…

— Не разговаривай!

Пуля тюкнула в ногу Лины, ужалила, но не остановила ее — то ли не пробила кевлар, то ли боль растворилась в адреналине. Еще чуть… Скипер, господи. Движения на автомате — ключом по прорези, дверь скользит в сторону, Умника броском внутрь, прыжок на сиденье.

Перед тем как дверь успела закрыться, Лина словила-таки еще один гостинец — в левый бок. Эта пуля точно отскочила от комбеза — иначе смерть бы Лине сразу, — но точно сломала пару ребер, выбила дыхание.

Лина свалилась на Умника, из последних сил цепляясь за реальность, стараясь не потерять сознание.

— Лина, — сипло прошептал Умник, — два действия, два… Вставь ключ в гнездо. И второе — введи программу. С диска… Ты сумеешь?

— Спрашиваешь… — Лина ухватилась за приборную доску, медленно, сантиметр за сантиметром, привела себя в сидячее положение. — Где диск?

— Здесь.

Умник дотронулся пальцем до лба, из шлема выехал мини-дисковод. В нем лежал золотистый кружок, два сантиметра в диаметре. Лина подцепила диск пальцем — осторожно, насколько позволяли трясущиеся руки. Не дай бог уронить.

— Авторежим? Там все прописано?

— Да, да. Быстрее, пожалуйста…

По скиперу стреляли снаружи со всех сторон — грохот стоял жуткий, как в металлической бочке, по которой бьют палками. Пока скипер держался. Он и должен был держаться, модель ТКЕ-234-рр, военная машинка, пули такую не берут.

Сейчас притащат что-нибудь потяжелее, можно не сомневаться. Взлетим тогда до самых небес, точно. Секунды тикают в голове с пулеметной скоростью. Ключ в гнездо до упора — скипер сразу ожил, включил все системы, в том числе и внешнюю защиту. Сразу же — диск в монетоприемник. Ну давай же, машинка, долго думаешь! Быстрее, быстрее!

Ага. Надпись на экране: “Путь распознан. Начать подготовку к стандартному скипу!”

Да нет же, нет! Пальцы Лины бегают по клавишам, оконца меню падают, раскрываются и сменяют друг друга. Какой, к черту, стандартный скип? Да к нему готовиться минут десять! Прыжок в сверхэкстренном режиме — только так! Да где же он, мать его, куда запропастился?

Ага, вот оно! Лина ударила по кнопке.

Скипер запаниковал.

“Предупреждение: скип в сверхэкстренном режиме может привести к механическому разрушению аппарата. Предупреждение: скип в сверхэкстренном режиме может привести к сбою программного обеспечения. Предупреждение: скип в сверхэкстренном режиме может привести к перегрузкам, несовместимым с жизнью экипажа. Предупреждение…”

Ладно, ладно, кто этого не знает? Не трясись, машина. Даст бог — долетим, не развалимся.

Поехали.

* * *

Агент Грант Фостер спешил изо всех сил, несся на джипе прямиком через кусты — ветки били по стеклу, прыгали в свете фар. Прыгал и Фостер, взлетал на кочках, стукаясь бронированным цереброшлемом о потолок.

Идиоты, идиоты! Нашли кому поручить дело — черномазому ковбою Руди Картеру, амбициозному, малоквалифицированному пижону. Ну и что, что он, агент Фостер, был на задании в Малайзии? Надо было вызвать его — срочно, а не тогда, когда все начало рушиться. Допрыгались. Инопланетный объект, похоже, уже уничтожен. Не хватало только, чтобы эта сладкая парочка — Шпион и девчонка-форсфайтер — успели удрать на армейском, новейшего образца скипере.

Еще можно успеть… Точно успеем. Фостер глянул на часы. Еще полторы минуты. Через девяносто секунд сработает МТ-гаситель и скипер вырубится — как и вся электроника на километр в округе.

Мы возьмем их.

Гулкий звук сотряс землю — словно лопнул воздушный шарик размером с небоскреб Эмпайр Стэйт Бил-динг. Джип заглох прямо в воздухе, в очередном прыжке — приземлился уже в спячке, потеряв усиление руля и тормозов, утратив большую часть маневренности. Фос-тер вдавил педаль тормоза до пола, вырулил, развернувшись задом наперед и едва не завалив машину на бок, распахнул дверь и выбрался наружу.

Он не доехал до скипера полторы сотни метров. Вернее, до места, где скипер только что стоял.

Фостер смотрел на поляну, по которой только что прошелся шквал. Ужас застыл на его лице — гипертрофированно мужественном, свежем, пересаженном меньше года назад.

Экстренный скип-старт совершил то, что и положено было ему совершить, — сшиб с ног всех людей на двести шагов вокруг, повыбивал половину стекол в машинах, раскидал по земле аппаратуру и вырубил всю электронику — в том числе МТ-гаситель.

Впрочем, теперь это уже не имело значения.

* * *

Лина совершила сверхэкстренный прыжок в первый раз в своей жизни. Сей опыт мог бы добавить немало ценного в ее пилотную практику. Мог бы. Если бы она помнила хоть что-нибудь…

Она потеряла сознание в первую же секунду скипа. И очнулась, когда скипер уже стоял в месте назначения, тонко вибрировал, остывал, отходя от напряжения.

Открыла глаза. Провела рукой по лицу — господи, откуда столько кровищи… Из носа течет ручьем. И за воротник тоже… из ушей. Из всех дырок хлещет. Что, скипер разгерметизировался? Да нет, вряд ли. Дышать есть чем. Это просто перегрузка. Жуткая перегрузка.

Лина покосилась вправо. Умник жив. В полной отключке, конечно, но дышит. Пока дышит…

Где они?

Лина дотронулась мокрыми пальцами до пульта ввела запрос. Экран вспыхнул на мгновение и погас. Включить резервную систему… Тоже не работает. Ничего не работает. Прилетели, значит. Совсем прилетели.

А куда?

Они уже в Европе, в неизвестной стране Умника? Это было бы хорошо, но… Быть такого не может. Лина посмотрела на часы — скип продолжался 12 минут, а прыжок через Атлантику в земной атмосфере не может занять меньше часа, даже в экстренном режиме.

Свет вспыхнул, ударил в окна скипера так резко, что Лина не просто зажмурилась — вскрикнула, закрыла глаза рукой.

— ГАВ ГАВ ГАВ!!! — пролаял мегафон снаружи. — ГАВ ГАВ ГАВ ГАВ ГАВ!!!

Не собачий лай, конечно. Какой-то язык — увы, незнакомый Лине, к тому же искаженный хрипом динамика. Явно что-то приказывают… Но что?

Господи, хоть здесь-то в нее не будут стрелять? Сколько можно?

Лина еще раз попыталась оживить приборы. Бесполезно. Дверь придется открывать вручную. Задача не самая легкая — особенно после экстренного скипа. Об-шивка снаружи наверняка оплавлена.

Она медленно, стараясь не делать глубоких вдохов, Повернулась налево, потянулась рукой к вороту. Сломанные ребра тут же вогнали в грудь пушечный заряд боли. Лина охнула и свалилась обратно на спинку сиденья.

Нет уж, фигушки. Она, похоже, снова стала инвалидом — будем надеяться, не навсегда. Пусть эти, собако-язычные, сами достают ее. Пусть сами вскрывают скипер.

Прожекторы снаружи умерили сияние, и Лина наконец-то смогла увидеть то, что происходит снаружи. Скипер стоял на асфальтовой площадке, в окружении кубов-ангаров — обшарпанных, серых, с узкими бойницами окошек. Слева шел высокий бетонный забор, над ним — несколько рядов колючей проволоки. Впереди — пара бронетранспортеров, стволы их нацелены на скипер. Слева — армейский грузовичок. В кузове, как раз на уровне Лины, стоит какой-то хмырь — рыжий, бородатый, в пилотке, камуфляжном костюме, перетянутом ремнем и портупеями. На плечах — погоны. В правой лапе — автомат, в левой — мегафон. И снова: “ГАВ ГАВ ГАВ!”

— Эй ты, придурок, открой дверь, — тихо сказала Лина. — И побыстрее открой, а то парень умрет. — Она показала пальцем на Умника. — Он ведь ваш, да? Вы ведь не хотите, чтобы он умер?

Бородатый, как ни странно, увидел то, что показывала Лина. Наклонился к стеклу, всмотрелся в салон. Тоже показал пальцем на Умника. И гавкнул:

— УРИ?

Во всяком случае, так это звучало.

— Ури, — повторила Лина.

— УРИ, НА?

— Ага, урина, — кивнула головой Лина. — Сплошная урина. Открывай, мужик.

— ЛИНА? — На этот раз бородатый показал пальцем на Лину.

— Да, да, Лина. — Лина снова кивнула. — Это я. И Умник — Ури, или как там его по-вашему зовут. Мы прибыли. Вытаскивайте нас отсюда, рыжие собачки.

Бородатый неожиданно расцвел в широчайшей улыбке, несколько подпорченной отсутствием пары передних зубов. Оживился, замахал кому-то руками, снова завопил на своем странном языке — слава богу, на этот раз без мегафона. Из-за ангара вырулила машина “Скорой помощи” — самая обычная, без военных наворотов. Со всех сторон появились люди — тоже обычные, в рабочих оранжевых робах, не в камуфляже. Трое из них шустро кинули на борт грузовичка сварочный аппарат, вскочили следом, оттеснили плечами рыжего бородача — похоже, совершенно ошалевшего от счастья, и начали вскрывать скипер. Полетели синие искры… Лина закрыла глаза.

Дверь открылась, в салон ворвался свежий воздух.

— Лина? Здрявствуйти, вы Лина? — спросил голос на английском языке с незнакомым, но противным акцентом.

— Да.

— Лина Горны? Тот сямый?

— Да. Тот самый.

— А Ури? Как он есть? Он в живых?

— Пока в живых, — сказала Лина. Открыла глаза и увидела перед собой лицо пожилого человека. Впрочем, Не пожилое… просто морщинистое — как у Умника. Физиономия, не испытавшая косметических подтяжек — сразу видно, что не американец. Человек из страны, где в моде морщины на лбу и в уголках глаз.

— Ури был ранен?

— Он ранен. Тяжело ранен, понимаете? Если вы будете так долго возиться, он не дотянет…

— О, не беспокойтесь, Лина, — человек улыбнулся. — Все уже в порядке дел. Думайте, что вы дома. Мы очень вас ждать, очень. Дальше все будет хорошо.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

НЕВЕСТА ШПИОНА

День 1

Смешные нелатинские буквы остановили свой бесконечный бег, превратились в осмысленное предложение: “Конец сеанса 126”, вспыхнули на прощание розовым светом и исчезли.

Осталась абсолютная, беспросветная чернота.

Лина попыталась пошевелить рукой — не получилось.

— Все, — произнес голос снаружи, из-за пределов тьмы. — Инсталляция завершена.

— Можно отключать? — спросил второй голос. — Упакована под завязку.

— Отключай.

— Отмаялись, — первый голос вздохнул с облегчением. — Не верится даже, ей-богу. Пусть девушка поспит еще денечек, да и сам я залягу дрыхнуть на пару суток.

— Что, прямо-таки на пару суток? Позволь не поверить.

— Да ладно, Мефодьсвятополкыч, что ж вы не верите? — вальяжно спросил первый. — Я знаете как спать люблю! Особенно после таких припашек. Достали авралы хуже некуда. Вечно так — все бегом, все орут: давай быстрее, Петя, шевели задницей, поднажми еще, родина в опасности. И что? Проходит месяц-другой, спрашиваешь: ну как там наш клиент, пущен в дело? А тебе отвечают: нет пока, еще не время, нужно подождать. Вопрос: а на кой суетиться-то было? Дурдом!

— Ладно, молод еще критику наводить. Смотри за энцефалограммой.

Лина не чувствовала ни рук, ни ног. Не могла понять положения, в котором находилась, — похоже, ее подвесили в бассейне с теплой жидкостью, придали ее телу нулевую плавучесть, завязали глаза и лишили тем всякой пространственной ориентировки. Невесомость. “Сенсорная депривация” — выплыл откуда-то из глубин памяти непонятного смысла термин.

Она открыла рот и кашлянула. Челюсти слушались ее — это несло малую, но все же значимую надежду. И язык слушался. В горле что-то булькало… Бог с ним, с горлом, попробуем объяснить так, как получится.

— Неу, hеу, — сказала она сиплым голосом чудовища, вынырнувшим из лох-несских глубин. — What the hell is that? I don…t like to sleep at all, enough for me. Untie me, you, pair of ckickenheads![9]

— Заговорила, — констатировал первый голос. — По-английски балакает. Вы чего-нибудь поняли, Мефодьсвятополкыч ?

— Понял, — сказал человек, названный Мефодьсвятополкычем. — Почему ты не поставишь себе английский, Петр? Давно пора.

— Да ну, Мефодьсвятополкыч, некогда все как-то.

— Отлыниваешь? Или брезгуешь?

— Да нет, честно некогда. И некуда ставить — в голове все забито под завязку, надо что-то выгружать, а выгружать нечего, все для дела, все сплошь полезные программы. Английский, говорите?

— Ну да, английский. Так я и сказал.

— Чуть позже. Не хочу, чтоб крыша поехала… Что она там сказала, кстати?

— Говорит, что спать не хочет. И ругается. Отпустите меня, говорит, куриноголовые, умственно неполноценные.

— Кто куриноголовые, мы? — первый голос слегка взъярился. — Скажите ей, что сама она… Коза, да. Так и скажите, Мефодьсвятополкыч.

— Сам скажи. Я по части ругательств не мастер.

— Ладно, сам скажу. Слышь, Лина? Коза ты трехрогая, вот кто! Поняла?

— I am not a goat! — заявила Лина. — You are. I can…t make it out… Smart Guy. Where is Smart Guy?[10]

— Понимает, — удовлетворенно произнес второй голос. — Все понимает.

— Так чего же она по-нашему не говорит?

— Подожди немного, сейчас заговорит. Притуши свет. Оставь только ту лампу.

— Готово.

— Послушайте, Лина, — второй голос раздался совсем рядом, обдал ухо горячим шепотом. — Сейчас я сниму с вас гогглы. Закройте глаза, чтоб не повредить сетчатку. Вы две недели божьего света не видели.

— Don…t even hope[11], — заявила Лина.

Вот так. Фиг им, мучителям. Она будет делать все по-своему.

— Напрасно, Лина. На вашем месте я бы слушался умных советов…

Чернота поползла вверх и сменилась мучительно ярким светом. Лина невольно зажмурилась. Досчитала до десяти и медленно, насколько это было возможно, размежила веки. Повернуть голову не получилось — мышцы не слушались ее. Опустила глаза вниз и посмотрела на собственные ноги — голые, бледные, облепленные присосками датчиков.

Она все-таки не плавала, всего лишь сидела в кресле. Но чувствительности телу эта информация не прибавила.

— Добрый день, Лина, — сказал обладатель второго голоса. — Мы рады вас видеть. Искренне рады. Приносим извинения за временные неудобства.

Перед Линой стоял мужчина лет пятидесяти — крепкий, пожалуй, даже слегка грузный, одетый в голубой хлопчатобумажный комбинезон. На шее его висел докторский фонендоскоп. Мужик был лысым, в очках. Был… э… как это сказать… не обритым наголо, по-настоящему лысым. В настоящих очках от близорукости.

В очках. Как папа.

В Штатах считалось старомодным носить стекла на носу, но Джозеф Горны делал именно это — неизменно, неуклонно, подчеркивая свое отличие от большинства. Таким вот он был, папа.

— Where is Smart Guy? — повторила Лина.

— Смарт Гай? — переспросил лысый. — Кого вы имеете в виду?

— Ум-мник! — досадуя на спазм гортани, просипела Лина. — Где Умник? Как он? Жив?

Она без малейшего труда заговорила на новом для себя языке. На том самом, на котором говорили эти двое.

— О, глядите, Мефодьсвятополкыч, пробило-таки затыку, — к креслу подошел парень лет двадцати пяти — русый, вихрастый, веснушчатый, тощий и носатый, одетый в такой же голубой костюмчик, что и лысый. — Привет, Лина. Я Петя, будем знакомы — наскоро, без всяких предварительных церемоний. Кстати, кто это — Умник?

— Он привез меня сюда.

— А, Юрка. Точно, я вспомнил, у него в Америке такая кличка была — Смарт Гай.

— Гай? — переспросил лысый.

— Ну да, Гай. Не гей же в конце концов. Кто у нас здесь инглиш знает, Мефодьсвятополкыч, вы или я?

— Где Умник? — перебила их Лина. — Умник. Где?

— Его здесь нет, — сказал Петя.

— Почему? Где он?

— Да ты не волнуйся, он недалеко отсюда, — сказал Петя. — В соседнем крыле. Три дня в реанимации пролежал. Быстро очухался, крепкий мужик. Потом черепушку ему размонтировали, на это еще один день ушел. Уже неделю в реабилитационном парится, воет от тоски и бездействия, в бой рвется, хотя рано ему пока. Тебе, кстати, привет передавал. Приветы и всякие поцелуйчики.

— П-почему я ничего не чувствую?

— Релаксант, — объяснил лысый. — У вас патологические мышечные реакции, Лина. Они проявляются постоянно, в том числе и в бессознательном состоянии. Пришлось ввести расслабляющее средство. Вы ведь не хотите проснуться и обнаружить, что пара костей сломана?

— У меня и так все сломано.

— Уже нет.

— А ребра?

— Вы как новенькая. Все срослось — даже без костных мозолей. Через шесть часов действие релаксанта закончится и вы сможете двигаться как захотите.

— Понятно… Так все-таки где я нахожусь? В какой стране?

— Вы все знаете.

— Вы закачали мне в мозг программу? Установили ваш язык? Это нарушение прав… Мне нужен адвокат. Вы там, наверное, что-нибудь повредили.

— Где — там?

— В голове.

— Успокойтесь, Лина. У вас хорошая голова, нарушений в интеллектуальной сфере нет, место еще для двух десятков таких же программ осталось. И продукт, который мы установили, самого лучшего качества, адаптированный индивидуально для вас. Чего бы вы хотели? Учить наш язык по учебнику? Русский язык очень труден. У вас бы ушло на это года три, не меньше, плюс неистребимый акцент.

— Значит, все-таки Россия? — спросила Лина.

— Да, Россия. Вас что-то не устраивает?

— Все меня не устраивает, — Лине отчаянно захотелось треснуть кулаком по подлокотнику кресла, завопить в полный голос, но все, что позволял ей проклятый релаксант — шипеть, подобно гусыне. — Умник обещал: Европа. Я думала — Франция, Германия, Голландия. Ну, на худой конец, какая-нибудь Чехия или Венгрия. Но Россия… Какая это, к черту, Европа? Тоталитаризм, сплошные запреты, колючая проволока. Попала я, дурочка, как кур в ощип.

— Ого, — тощий парень восторженно показал большой палец. — Уже поговорки наши употребляет. Молодца! А ненормативную лексику вы ей закачали, Ме-фодьсвятополкыч ?

— Инсталляция в полном объеме, со всеми словарями. И сленг, и эта… обсценная, мягко выражаясь, лексика.

— А ну-ка, Лина, заверни пару матюгов покруче! — пожелал Петя.

— Обойдешься, — огрызнулась Лина. — Я приличная девушка, хай-стэнд. Вы здесь, в дикой России, имеете хоть малейшее понятие о том, кто такие приличные люди?

— Имеем, — сказал Петя. — Hi-stand persone, “человек высокого стандарта” — фундаментальный термин американской концепции социальной стратификации, Ориентирующейся на использование второстепенных, внеклассовых критериев общественной дифференциации. — Парень шпарил без запинки, беззастенчиво скачивал информацию с внутреннего носителя, расположенного в голове, в левом (ежели он правша) полушарии. — Хай-стэнды — граждане Соединенных Штатов Америки, Канады и Мексики, принадлежащие к так называемым “decent people”, “приличным людям”, искусственно выделяемой совокупности среднего и высшего социальных классов. Характерные особенности — высокие доходы, стабилизированное потребление, высокий специальный и низкий общеобразовательный уровень, социально-групповой изоляционизм, интенсивное и практически бесконтрольное использование генных технологий, ведущее к вырождению популяции. Численность хай-стэндов в настоящее время — менее 35 процентов населения Северной Америки…

— Что за чушь? — возмутилась Лина. — Да у нас почти все приличные. Кроме сликов и этих, желтых китайцев. У нас даже черные почти сплошь приличные, ну, если не считать уродов из гетто — они сами жить прилично не хотят.

— Во-во, — кивнул головой парень. — Я же говорю — низкий образовательный уровень. Вы, хай-стэнды, сами про себя ничего толком не знаете и знать не хотите.

— Врешь ты все, — уверенно заявила Лина. — Думаешь, я про Россию не знаю? Все знаю! Границы у вас закрыты, хождение доллара запрещено, телевидение контролируется государством, полстраны сидит в лагерях. Свобода слова запрещена, эмиграция запрещена… все запрещено, даже лекарства.

— Не лекарства запрещены, а геноприсадки, — уточнил парень. — Это разные вещи, американская девушка Лина. А все остальное, что ты сказала, фуфло. Полное фуфло. Бред американской пропаганды.

— Нет у нас никакой пропаганды! Это у вас, русских, — пропаганда. Вы отгородились от цивилизованного мира, начали вторую “холодную войну”…

— Все-таки надо было прочистить ей мозги, — сказал парень. — Стереть всю лажу.

— Как это стереть? — лысый покачал головой. — Нельзя так, Петр, ты же знаешь, это отражается на интеллекте. Мы ведь не В5ОМ, мы ценим свободу личности…

— Ну да, нельзя. А все равно стоило. Она сама бы нам потом спасибо сказала. Как она жить-то у нас дальше будет, с извилинами набекрень?

— Ничего, приспособится, — улыбнулся лысый. — Увидит все своими глазами. Думаю, сама поймет что к чему.

— Я? Жить в России? — Лина поперхнулась. — Да ни за что! Заманили меня сюда, в эту задницу… Да я лучше… не знаю, что сделаю. Отравлюсь!

— Вы? Отравитесь? — лысый удивленно поднял брови. — Сие вряд ли возможно, милая девушка. Яды на вас не действуют. С таким же успехом Буратино мог бы попробовать утопиться.

— Буратино? Это что такое?

— Пиноккио, — поправился лысый. — Буратино — это как Пиноккио, только русский по происхождению. Мальчик с плохим характером и длинным носом. Вода и пуля его не берут, как и вас. В общем этакий супермен в полосатом колпаке и бумажной курточке, исполненный из ценных пород дерева.

— Кто вы такие? — спросила Лина. — Вы марджи, да?

— Марджи? — лысый недоуменно почесал блестящую маковку. — Нет, мы не марджи, это точно. В России марджей нет и быть не может.

— Шутки у вас стремные. И выглядите вы как марджи. Вы вот, к примеру, лысый и в очках. Это зачем? У вас что, денег на волосы и глаза не хватает? Вам денег не платят, да?

— Платят, — лысый усмехнулся. — Хорошо платят. Только, знаете ли, мне больше нравятся стеклышки, вставленные в оправу, чем искусственные глаза, выращенные неизвестно из чего.

— Почему неизвестно? Из ваших же собственных клеток!

— Знаете, кто я такой? — лысый склонился над Линой. — Я Мефодий Святополкович Иконников, доктор Медицинских наук, специалист по прикладной генетике. Поверьте мне, Лина, о пересадке органов я знаю много больше, чем вы. И о хороших аспектах сей сферы деятельности, и о плохих. И еще поверьте: минус три диоптрии — совсем не повод для того, чтоб отправлять собственные, данные вам природой глаза на помойку, и вживлять вместо них биоимплантаты, и подсаживаться из-за этого на ежемесячную инъекцию стансовских полимераз, препятствующих отторжению, и все равно менять старые глаза на новые каждые восемь лет, потому что искусственный хрусталик со временем мутнеет и дает микротрещины.

— Это у вас мутнеет, в России, — заявила Лина, стараясь не терять апломба. — А у нас не мутнеет! У меня куча знакомых, которая живет с имплантатами, и все у них отлично. Ничего они не меняют — такие штуки ставят один раз и на всю жизнь.

— Меняют, меняют, — сказал Иконников. — Только не говорят об этом. Не принято у вас об этом говорить.

— У нас обо всем говорят открыто!

— Вы знаете, кто такие джинны? — спросил Иконников. — Что такое СГБ, Служба Генетической Безопасности США?

— Знаю.

— Теперь знаете — после того, как они едва не отправили вас в могилу. А до этого знали?

— Нет, — буркнула Лина. Хотела сказать “да”, но противно было лгать.

— АО том, что в вашей стране в каждом электронном устройстве стоит жучок, который шпионит за вами везде, даже в туалете, — знаете?

— Не знаю. И знать не хочу. Враки это все. Такое просто невозможно.

— Возможно. Кроме СГБ, в США есть еще три спецслужбы — все вместе они носят условное название ВSОМ, Васк Side Of Мirror, “обратная сторона зеркала”. Так вот, Лина, когда вы смотрите в зеркало, с той стороны на вас смотрят сразу четыре глаза.

— Неправда. Зачем им на меня смотреть?

— Они смотрят на всех вас — хай-стэндов США, Канады и Мексики. Смотрят, чтобы знать все, что вы делаете. Они контролируют вас.

— Я не чувствовала никакого контроля. Жила как хотела.

— Жили. Пока не выпали из обоймы. Помните, что с вами стало потом? Какую охоту на вас развернули?

— А марджи? У марджей нет никакой прослушки, я знаю точно. Они в своем Синем квартале такое вытворяют…

— Марджи — особое дело, — сказал Иконников. — И отдельная тема разговора. Думаю, на сегодня достаточно, Лина.

— Я хочу встретиться с Умником. Могу я увидеть его сейчас?

— Не сегодня.

— Мне надо Умника! Я имею на это право.

— Сейчас вы немножко поспите.

— Не буду спать! — засипела Лина, слезы навернулись на глаза. — Пожалуйста, позовите Умника!

Умник, сволочь такая, затащил ее в чужую страну — нецивилизованную, варварскую Россию, отдал ее на растерзание бездушным генетикам, отравленным лживой русской пропагандой. И все же единственный человек, которого Лина хотела бы сейчас увидеть, — Умник. Увидеть его живым, посмотреть в его лукавые глаза, улыбнуться в ответ на его кривую улыбку. Прижаться гладкой щекой к его вечной наждачной небритости…

— Умник… Почему вы его не позовете? Он умер, да? Лина не выдержала, заплакала. Слезы выкатились из ее глаз горячими горошинами. Ей стало очень плохо, горше не бывает.

Умник. Где ее Умник?

— Мефодьсвятополкыч, — крикнул парень, — у нее тут пики пошли в бета-ритме, дисбаланс пошел, нужно загружать ее, а то вся работа насмарку полетит, программа еще не адаптировалась.

— Загружай, — сказал лысый. — Четыре кубика дормидина.

— Четыре? Ей и двух хватит — по массе.

— Двух не хватит, девушка у нас переделанная. Давай четыре.

Манжет на предплечье издал негромкий хлопок, в вену вошла инъекция снотворного, голова Лины медленно опустилась подбородком на грудь.

Лина заснула.

День 2

Свадьба гуляла вовсю. Гости, числом более сотни, не уместились в трактире, и столы накрыли во дворе. Здесь же, чуть поодаль, жарилась на решетках свинина, жарились колбаски и шпикачки, жарился даже сыр — ароматный дым поднимался в голубое небо, раздувался ветром, щекотал ноздри. Два повара-близнеца едва успевали бегать вдоль ряда жаровен — оба толстые, монументальные, в белых колпаках и синих фартуках, с огромными руками, поросшими рыжим волосом. Гости чокались глиняными кружками, пивная пена шлепками падала на столы. Столы ломились от блюд — суп-гуляш, остро пахнущий чесноком, салаты, паштеты, рулеты, голубой карп, запеченный в соусе и украшенный веточками базилика, и картошка с маслом и укропом, и конечно, огромные куски мяса — истекающие жирным соком, янтарно-желтые, в коричневых полосках, выжженных грилем, и, само собой, пиво, пиво, пиво — прозрачное, пенистое, хмельное, лучшее в мире, сваренное прямо здесь, в деревне, в пивоварне на склоне старого холма. Скрипка и два аккордеона — вот и весь оркестр, но как они играли! Как дружно — в сто глоток — пели гости, как выпевали свадебный кант на незнакомом Лине языке, как улыбались в сто улыбок Лине и ее жениху — сто щербатых ртов с плохими зубами. “Горько, горько!!!” — поминутно, вскакивая с места и размахивая кружкой, кричал кто-нибудь из гостей; вначале Лина не знала, что это значит, но Иржи научил ее — если кричат “горько”, то нужно целоваться — взасос, насколько хватит дыхания. И Лина целовалась с Иржи — он, как и всегда, делал это классно, лучше всех, и губы Лины давно распухли, но она раз за разом вставала и целовалась cнова — что ж поделать, гостей нельзя обидеть.

Лина и Иржи сидели во главе самого большого, самого длинного стола. Лина в длинном платье из домотканого льна — белом, с красными лентами, нашитыми на груди и рукавах. Её роскошная коса с вплетенными цветами лежала на макушке толстым золотистым кренделем. Иржи — в забавном пиджачке, черном и кургузом, в шляпе-цилиндре, на шее — галстук-бабочка. По правую руку от Иржи сидел его отец, бодрый старичок по имени Вацлав. По левую руку от Лины — ее папа, Юзеф Горны — пьяненький, растрепанный, счастливый донельзя.

— Ну и что, дочка, что он чех? — прокричал в ухо Лине отец. — Мы, поляки, с чехами братья и сябры, forever and ever. Чехи и ляхи, да. Едина кровь! Твой Иржи, он ладный хлопчик. И кум мой новый, Вацлав, парень хоть куда… Ты не ошиблась, дочка, Хеленка моя милая. Хоть раз в жизни не ошиблась. Кум, дай чокнуться с тобой, сукин ты сын, пся крев! Горько! Горько!!!

Юзеф поднялся, уронив стул, и нетрезвой походкой направился к парню Вацлаву. Стариканы обнялись, основательно окатив друг друга пивом, едва не упали, удержались все же на ногах совместными героическими усилиями, и завопили в две глотки:

— Горько! Горько нам!!! Целуйтесь, новобрачные!

— Умник, я сейчас умру, — сказала Лина на ухо Иржи. — У меня губы уже, наверное, как две подушки, да?

— Хорошие у тебя губки, — ответил Иржи. — Не фантазируй, детка. Свадьба бывает раз в жизни… во всяком случае, я надеюсь, что в нашей с тобой жизни будет именно так. Поэтому отдувайся.

— Я тебя люблю, Умник, — шепнула Лина.

— Тем более отдувайся.

Они целовались недолго — полминуты, не больше, и Лина все полминуты думала о том, как это глупо — целоваться по заказу. Потом поклонились гостям и сели.

— Ты уже не брезгуешь мной? — спросила Лина.

— Нет, — Умник улыбнулся. — А ты что, не заметила? Вчера. И позавчера? По-моему, я был хорош. Сам собой горжусь.

— Ты хорош. Хорош… — Лина провела пальцами по узловатой кисти Иржи. — Только почему ты обманул меня? Почему вначале привез меня не в Чехию, а в жуткую примитивную Россию? Я так расстроилась…

— Так было нужно, — сурово сказал Иржи. — Не забывай, что я шпион, спецагент, сотрудник Всемирного антигенетического чешского комитета имени Яна Жижки. Я всегда на боевом посту!

Словно в подтверждение этих слов за оградой двора раздались крики, затрещали выстрелы, тяжело бухнули взрывы — сотрясли землю, уронили на столы кружки, залили пивом колени гостей. Завопили мужчины, разом заплакали беременные женщины. Створки ворот слетели с петель, широченный американский джип с пулеметом на крыше неспешно вкатился во двор, дверцы его распахнулись. Из джипа выпрыгнули трое — квадратный блондинистый янки, негр, черный как головешка, и латинос с набриолиненными волосами. Все трое — в зеркальных очках и синих пиджаках с желтыми блестящими пуговицами.

— Спокойно, европейские ублюдки, — вальяжно произнес негр. — У вас есть право лгать на каждом шагу, нарушать законы и ненавидеть Америку — колыбель человеческой цивилизации. Есть право не знать об обратной стороне зеркала, право думать, что вы в этом мире что-то собой представляете. И еще: у вас есть право умереть, и отправиться в ад, и увидеть вашего большого босса, Дьявола, и поцеловать его под хвост, и гореть в этом аду до самого Страшного суда. Аминь.

Трое джиннов разом выхватили из-под пол пиджаков огромные никелированные автоматы и начали стрелять.

— Спокойно! — крикнул Умник Иржи. — Я всех спасу! Для сотрудников Всемирного антигенетического чешского комитета имени Яна Жижки не существует препятствий!

Он вскочил на стол, сдернул с головы цилиндр, обнажив сияющий металлом купол. В черепе открылись квадратные окошки, числом не менее десяти, из каждого высунулся вороненый ствол.

— Смерть агентам службы генетической безопасности Соединенных Штатов Америки! — воскликнул Иржи. — Да здравствует свободная любовь, не извращенная биологическими присадками!

И открыл пальбу из всех стволов.

* * *

— Лина, Лина… Кто-то тряс ее за плечо.

— А, что? — Лина резко села в кровати, заморгала, потерла пальцами веки. — Что такое?

— Как вы себя чувствуете? — спросил Иконников.

— Я?

— Да, вы.

— Не знаю… Хорошо, кажется. Я все еще в России?

— Да, конечно. А где бы вы хотели быть? В Америке?

— Нет, только не в Америке, — Лина тряхнула головой, разгоняя остатки сна. — В Чехии, вот где я хочу быть. Вы когда-нибудь были в Чехии, Мефодий Святоплуто… Святопалко…

— Святополкович, — поправил Иконников. — Очень просто выговорить: Святополкович. А в Чехии я был. Четыре раза. Приятная страна, что и говорить. Но Россия не хуже.

— Не хуже? — Лина скорчила скептическую гримасу. — А в Чехии геноприсадки запрещены?

— Пока нет. Но ими мало кто пользуется — чехи, знаете ли, немногочисленный народ, к тому же весьма разумный и осторожный. Они не хотят вымереть. К тому же — и это всем известно — Европарламент готовит сейчас закон о полном запрещении генетических присадок во всех странах Евросоюза. Думаю, что меньше чем через полгода такой закон будет принят.

— Всем известно, говорите? А почему мне неизвестно? Я смотрю новости… иногда. У нас об этом точно не говорили.

— У вас о многом не говорят.

Лина хотела было по привычке возразить, но промолчала. В конце концов она не нанималась противостоять русской пропаганде в одиночку. Нужно разобраться самой, посмотреть на все собственными глазами. Понятно, что Америка не может быть совершенной, но не до такой же степени. Похоже, что русские знают о США так же мало, как американцы о России.

— А Умник — чех? — спросила она.

— Нет, он русский. Почему вы все время спрашиваете о Чехии, Лина?

— Сон мне приснился… Вначале хороший, а потом страшный, дурацкий. Умник там был чехом, и звали его Иржи.

— Забавно, — Иконников улыбнулся. — Нет, он не чех, точно. Зовут его Юрий Николаевич Ладыгин, родом он, если не ошибаюсь, из Брянска — есть в России такой город. Очень хороший человек… ну и специалист, конечно, высшего класса.

— По чему специалист?

— По всему, — туманно сказал Иконников. — По всему, чему угодно.

— А сколько ему лет?

— Тридцать пять.

— Тридцать пять? Всего? А я думала — за сорок, — призналась Лина. — Вы, русские, очень старо выглядите, прямо как марджи. Вам что, трудно подтяжку сделать?

— Эту тему мы уже обсуждали, — уклонился Иконников.

— Ладно, ладно… Извините, доктор. Что вы дальше будете со мной делать? Снова обвешаете датчиками и будете изучать как лабораторную крысу? Возьмете у меня всю кровь, чтобы разобраться с моими переделанными генами?

— Зачем же всю? — Иконников развел руками. — Сколько нужно, мы уже взяли. И исследовали вас достаточно углубленно.

— И все это время держали меня под наркозом? Почти две недели?

— Именно так.

— Ну не свинство ли с вашей стороны?

— Не свинство. Всего лишь гуманный акт. Не думаю, что вам очень понравились бы те процедуры, которые мы выполняли. Но не выполнить их мы не могли. Извините.

— Ага-ага. Понятно. Значит, теперь я — ваша собственность?

— Почему вы так решили?

— Один тип из СГБ сказал, что я — их собственность. Потому что присадка, которую мне вкатили, украдена у них. Вы украли меня саму. Значит, теперь я принадлежу вам, со всеми потрохами. Так, да?

— Совсем не так. Вы принадлежите себе. Только себе, Лина. Мы не СГБ, и не ВSОМ, у нас все по-другому.

— Значит, вы не СГБ? А кто же? Всемирный антигенетический чешский комитет имени Яна Жижки?

Доктор засмеялся. Хохотал минуты три, вытирал слезы рукавом и никак не мог остановиться.

— Уф-ф, — наконец сказал он. — Ну вы даете, Лина… Всемирный чешский… как вы там сказали?

— Комитет. Антигенетический.

— Ага, антигенетический. Смешно, правда. Нет, у нас несколько другая структура.

— И как же она называется?

— Российский Комитет биологического контроля. Сокращенно — КБК.

— Вот видите, почти угадала. Тоже комитет. Спецслужба.

— КБК — большое государственное учреждение, — заявил Иконников. — Большое, разветвленное и совершенно легальное. Но и элементы спецслужбы у нас есть, для особых случаев. Глупо было бы отрицать.

— Антиамериканская спецслужба, — уточнила Лина.

— Мы не враги Америке, — уверенно сказал Иконников. — Более того, мы в какой-то мере ее союзники. Я говорю, конечно, о людях, живущих в Америке, а не об уродливой опухоли под названием ВSОМ. Россия пытается удержать мир от катастрофы. Сперва мы были одиноки в своем стремлении, потом к нам присоединились Китай и Азиатская Уния. С Европой было много сложнее. Но, как видите, и там возобладал голос разума.

— И весь сыр-бор — из-за генетических присадок?

— Не только. Здесь много всего намешано. Ущемление прав и свобод человека на североамериканском континенте, и нелегальные полеты на Станс, и разработка генного оружия, и военные операции, не санкционированные ООН. Много чего.

— Военные операции? — Лина не поверила своим ушам. — Да быть такого не может! На Земле уже тридцать лет не воюют!

— Воюют, Лина, — заявил Иконников. — Воюют. Вы, насколько я знаю, уже осведомлены о форсфайтерах. Как вы думаете, для чего их создают? Для того чтобы помогать селянам с удвоенной скоростью убирать урожай?

Лина упала обратно на подушку в изнеможении. Нет, слишком много для одного раза. Слишком много противной и не слишком убедительной информации.

Через пять минут ей скажут, что на американских фермах вместо барашков и поросят выращивают русских младенцев и режут их в угоду всесильному зловещему ВSОМ, и откармливают их мясом хай-стэндов. И что, этому она тоже должна верить?

— Хватит, — попросила она жалобно. — У меня уже голова пухнет. Можно я просто полежу полчасика? А потом позавтракаю.

— Пообедаете, — уточнил Иконников. — Уже время обеда. Вам принести еду сюда или в общую столовую пойдете?

— А что, можно в общую? — Лина недоверчиво прищурилась.

— Конечно, можно. Почему бы и нет?

— Тогда в столовую! А Умник там будет?

— Нет. Он в другом крыле. Там своя столовая.

— Понятно… А меня в ту столовую не пустят?

— В ту — нет. Извините, у нас определенный режим, с этим приходится считаться.

— Опять понятно… — Лина тяжело вздохнула. — Ладно, тогда буду обедать здесь. Я так думаю, что не увижу Умника еще сто лет. Если вообще когда-нибудь его увижу.

— Вы так хотите с ним встретиться?

— Очень хочу! — настойчиво сказала Лина. — Просто до смерти хочу. Пожалуйста, доктор!

— Ладно. Если вы так настаиваете… — Иконников развел руками. — Это можно устроить. Увидите своего Юрия уже сегодня.

— Ура! — завопила Лина, вскочила с кровати, обхватила шею доктора руками и чмокнула его прямо в лысину. — Вы прелесть, доктор, вы просто лапушка!

Иконников смущенно крякнул и порозовел.

* * *

В палате Лины имелось все необходимое для минимально комфортной жизни — кровать, пара кресел, прямоугольный стол из настоящего дерева, холодильник, кондиционер, санузел с душевой кабиной и даже мини-сауной. И, слава богу, мультикомп — русского производства, незнакомой модели, но, на удивление, приличный — пожалуй, даже лучше того, что остался у Лины дома. Не было в комнате только окна. А дверь была прочно заперта.

Лина немедленно врубила компьютер, пробежалась по каналам телевидения, изумилась, без труда поймав три десятка американских программ, еще больше удивилась, когда без всяких ограничений вышла в мировую сеть. Хм… Забавно.

Из США русские сетевые ресурсы были почти недоступны, подлежали жесткой цензуре и категорически не рекомендовались для пользования. Это объяснялось какой-то там временной поправкой конгресса, принятой против России и Китая и направленной против тоталитарных режимов в этих странах. Газеты и телевидение США отзывались о России исключительно неблагожелательно — по их словам, худшего противника демократии в мире не существовало. Не то что Лина на все сто процентов доверяла телевизору. Просто ее мало интересовала Россия. Она почти ничего не знала об .этой стране, да и не хотела знать.

То, что в русскую сеть просто так не влезешь — это она знала точно. А тут пожалуйста: полсекунды, и ты уже в американском WEBе, и все работает, все летает без малейших задержек, словно она сидит не в дикой Раше, а в родном Квинсе.

Лина подключилась к мэйл-серверу, получила письма — те, что пришли к ней в последние дни. Хотела даже написать пару ответов, но передумала. Что писать? Что она в плену русских спецслужб? Мол, спасайте меня, ребята, вытягивайте из когтистых лап бурых медведей? И кто ее будет отсюда вытаскивать? Уроды из СГБ? Нет уж, спасибочки, обойдемся. К тому же Лина имела подозрения, что ее письмо может принести адресату серьезные неприятности. Были у нее на то основания. И пропаганда тут ни при чем — она на собственной шкуре познала, что значит попасть под пристальное внимание джиннов. Ни к чему подставлять друзей — с ходу, не разобравшись что к чему.

Нужно спросить у Умника. Сегодня они встретятся, и он расскажет ей все обо всем.

Упитанная тетушка в белом халате прикатила обед на никелированной тележке. Опять забавно — что, эти русские не могут сделать стандартную линию пневмоподачи? Зачем нужен специальный человек, чтобы разносить пищу, здесь ведь не ресторан, да? Или это невозможно из соображений секретности? Обед состоял из темно-красного супа с разболтанными в нем сливками, (“борщ” — так назвала его медсестра), риса с овощами, здоровенного куска жареной форели, клубничного, очень свежего на вкус сока, маленькой пиццы — почему-то с творогом (“ватрушка” — сказала тетушка смешное слово, показав на пиццу пальцем).

М-м, как вкусно! Лина съела все до последней крошки — проголодалась жутко. Не ела она, как выясняется, больше недели — кормили ее, вероятно, внутривенно. Хотела попросить еще добавки, но похлопала себя по пузику, раздувшемуся от обильной трапезы, и решила, что хватит — обжорство штука вредная. Только сказала тетушке, вернувшейся за посудой: “Спасибо, мэм”. На что тетушка ответила: “Не за что”. Хи-хи, смешно. Прямо как у мексикашек — ты им: “Gracias”[12], а они тебе: “De nada”[13].

Иконников сказал, что встреча с Умником состоится в шесть вечера. Пока же время неспешно, черепашьими шажками ползло к четырем, и Лина убивала его как могла. Снова влезла в Инет, попыталась добраться до любимого своего портала новостей FOXNEWz — фигушки, за так не пускают, платить надо. Мелочь, конечно, двадцать баксов в год, но откуда их взять? Скинуть со своей карты? На счету еще что-то оставалось, но Лина не сомневалась, что доступ к ее карте взят на контроль СГБ. Джинны небось помирают от желания узнать, куда прыгнула на казенном скипере шустрая парочка — мардж Умник и Лина Горны. Пусть помирают дальше. Пусть помрут совсем. Они не просто зверски убили ее отца — они доломали веру Лины в идеальное устройство американского общества. Крушение идеалов — еще одна дыра в душе. Зияющая дырища, которую так просто не залатать.

Лина переключилась на CNN, на телевидение — это, по крайней мере, бесплатно. Что там новенького? Ага-ага, объединенная парламентская группа США, Канады и Мексики завершает подготовку к слиянию стран в Североамериканскую Конфедерацию; благосостояние людей высокого стандарта в Соединенных Штатах увеличилось в первом полугодии на 0,67 процента, и по-прежнему на треть превышает средний уровень доходов жителей Евросоюза (об остальных пигмеях не говорится, это за кадром, и так понятно, что они нищие); баланс спроса и предложения колеблется в разных штатах около нулевой отметки, что, конечно же, очень хорошо; в Айове в результате протестов “зеленых” закрыта последняя змеиная ферма, отныне мясо и кожа питонов будут производиться только биотехнологическим образом, без убийства рептилий; по настоянию тех же “зеленых” в Калифорнии, уже в пятом из штатов, с нового года вводится полный запрет на бензиновые двигатели для частных лиц; водородным автомобилем “Бьюик фалькон” установлен новый рекорд скорости — сто тридцать километров в час; гарантия на все товары компании “Дженерал электрик” увеличивается с пятидесяти до пятидесяти пяти лет; закрыта последняя фабрика “Levi…s” в Малайзии, отныне все знаменитые, единственно настоящие джинсы шьются, как и раньше, только в Америке; закрыт завод “Форд” в Европе; готовится к закрытию завод “Шевроле” в Бразилии; закрыт… закрыта… закрыто…

Казалось бы, ничего нового. Все как обычно. Только теперь — очевидно, после воздействия подлой пропаганды русских — Лина воспринимала новости по-другому, вопросы лезли ей в голову и находили ответы: очевидные, но не слишком приятные. Как там сказал рыжий Петя? “Изоляционизм — характерная особенность хай-стэндов”. Ну да, слышала Лина такое словечко и раньше: “Международный изоляционизм Североамериканской Конфедерации — оптимальная политика в условиях стабилизированного потребления технологически развитого постнефтяного сообщества”. Вот как плохо иметь хорошую память — фразы запоминаются сами но себе, без осмысления, и выплывают на поверхность непроизвольно, обломками затонувших титаников, требуют: “Подумай-ка над тем, что мы значим. Пойми нас”.

Нет уж. Подумаем потом. Что там еще нового?

“Американский посол в Поднебесной народной республике заявил ноту протеста по поводу очередного несанкционированного пуска китайского планетолета класса “Тай Гун”. Как показывают службы интрасолярного слежения, экспедиция направляется к Стансу — планете, наиболее значимой для мирового сообщества, и объявленной зоной, закрытой для коммерческих посещений на ближайшие семнадцать лет. Пресс-атташе министра вооруженных сил Поднебесной, в свою очередь, заявил на конференции, что данная научно-исследовательская экспедиция не имеет отношения к Стансу, направлена на поиск новых планет и не подлежит обязательной сертификации, согласно Ванкуверскому протоколу”…

И что? Кто у нас там говорил про несанкционированные полеты на Станс? У кого рыльце в пушку? Китайцы, конечно, не русские, но все знают, что китаезы — друзья русских, а не американцев. Всем также известно, что космическая контрабанда — древний китайский бизнес. Кто, в конце концов, привез кучу стансовских тварей на астероид Виктора Дельгадо? С вероятностью девяносто девять процентов можно предположить, что именно хитрые желтые чайниз на одном из своих корявых, но вместительных “Тай Гунов”. В их корытах-скиперах длиной в милю можно легко спрятать хоть стадо пальцеглазов — между бесчисленными временными переборками, ложными стенками и псевдоцистернами с как бы горючим. И нечего валить с больной головы на здоровую.

Между тем телевидение продолжало вещать о международных проблемах.

“Очередной конфликт в Соединенных Арабских Штатах, — сообщило СNN. — Этой ночью повстанцы из движения “Огненная сабля Аллаха” попытались захватить комплекс нефтяных вышек в Субба-аль-Салем, штат Алъ-Кувейт. Попытка захвата пресечена. Имеются многочисленные человеческие жертвы, в основном среди арабского населения”.

На экране появилось безупречно вылепленное, омраченное надлежащей долей скорби лицо Нила Койота — трехзвездочного генерала, главы переходного правительства Объединенных Арабских Штатов. “Более пяти тысяч бедуинов, вооруженных оружием российского и китайского производства, атаковали внешний периметр ограждения нефтекомплекса, — сообщил Койот. — Атака была отбита, на это ушло около пятнадцати минут. К сожалению, должен сообщить, что имеются потери — погибли два рядовых и один сержант миротворческого спецконтингента, восемь человек имеют ранения различной степени тяжести. В ходе боя также уничтожено более двух с половиной тысяч арабских террористов, две тысячи триста два террориста были взяты в плен, предположительно еще трем сотням террористов удалось отступить обратно в пустыню и скрыться. Мы настоятельно призываем тех, кто еще не сложил оружия, разоружиться и признать законную власть Объединенных Арабских Штатов — переходное правительство под протекторатом США. Всякому трезвомыслящему человеку должно быть очевидно, что попытки вооруженного захвата нефтеносных районов не могут иметь успеха, для мирных же переговоров мы открыты всегда”…

Изображение сменилось — по экрану поползла высокая бетонная стена, размалеванная красными арабскими надписями. Вдоль стены в несколько слоев валялись трупы бедуинов, верблюдов и лошадей. Крупным планом показали археологически древний русский автомат Калашникова. “Атаки такого масштаба не предпринимались уже больше года, — прокомментировал ведущий за кадром. — Несомненно, активизация мусульманских экстремистов, в частности “Огненной сабли Аллаха” и “Исламского народного фронта имени Саддама Хусейна”, связана с усилением финансовой подпитки со стороны России, Украины, Узбекистана и прочих антидемократических режимов Славянско-тюркского Союза. Временные губернаторы арабских штатов Иордания, Сирия и Аль-Бахрейн сегодня на совместной пресс-конференции призвали мировое сообщество бескомпромиссно осудить страны, поддерживающие международный терроризм, прозвучал также призыв продлить экономические санкции против стран Славянотюркского Союза на ближайшие пять лет”…

На мониторе появилось изображение пресс-конференции. Четыре губернатора. Естественно, все четверо — стопроцентные американцы, три белых, один чернокожий. Лина невесело вздохнула.

Ничего нового, да? Очередной мелкий внутренний конфликт глупых злобных арабов, управляемых великодушными и высококвалифицированными янки — безо всякого принуждения, по личному приглашению шейхов, по мандату ООН. Две с половиной тысячи бабуинов… пардон, бедуинов. Они умерли за пятнадцать минут — вряд ли их перестреляли, такое невозможно, скорее всего траванули каким-нибудь газом — специальным антитеррористическим, разрешенным к применению, только дозировку, как всегда, малость не рассчитали. Ну, бывает. Это еще ничего — две с половиной тыщи жмуриков. Лет пятнадцать-двадцать назад каждый год в Арабии гибло не меньше миллиона повстанцев, сепаратистов, террористов, фундаменталистов и прочих неправильных людей, действующих против интересов арабского народа. Теперь, считай, все устаканилось.

И чего у них в США не говорят? Врал все Иконников, ничего в Америке не скрывают — пожалуйста, вся информация доступна. Только разве что трактовать ее можно по-разному.

Лине никогда не было дела до арабов с их дурацкими проблемами. В Америку их перестали пускать лет тридцать назад — и слава богу. Если не умеют вести себя как приличные люди, пусть живут среди своих желтых барханов. Одного она не понимала — зачем Америке нужно было соваться к арабам, объединять их в подобие приличного государства, нянчиться с ними… Ладно, раньше у арабов была нефть. Теперь она почти закончилась — так, сопли какие-то, жалкие остатки. Также понятно, что, когда закончилась нефть, кончились и деньги, начались межарабские войны. Ну и пускай убивали бы друг дружку. Зачем нужно было добиваться мандата ООН, вводить войска, строить протяженные укрепления, держать тысячи солдат под страхом постоянного нападения?

Тоже спросить у Умника. Много вопросов к нему накопилось.

Лина переключилась на российское телевидение, пробежалась по каналам, опять наткнулась на новости.

— Очередная трагедия на территории оккупированного Соединенными Штатами Кувейта, — сказал диктор. — Большой лагерь арабских беженцев близ города Субба-аль-Салем подвергся нападению оккупационной армии, основная часть его населения, включая женщин и детей, безжалостно уничтожена, трупы их привезены к фортификационным сооружениям местного нефтекомплекса и свалены у стены для имитации нападения на нефтебазу. Общее количество жертв, по данным независимого информационного агентства “Аль-Джази-ра”, превысило три тысячи человек. Как обычно бывает при таких войсковых операциях, наиболее здоровые арабские мужчины — около полутора тысяч человек — оставлены в живых и готовятся в настоящий момент для переправки на базу военнопленных в Гуантанамо. Там они пройдут карантин в течение трех месяцев, затем будут перевезены в штаты Юта и Невада и переданы военному ведомству США. Таким образом, в тече-последних восьми лет уже более пятисот тысяч молодых людей разных национальностей, захваченных на оккупированных территориях, доставлены в секретные военные комплексы североамериканского континента, правительство США отказывается предоставить сведения, с какой целью это делается и что с этими людьми стало. По предположению известного специалиста по биотехнологиям Дерека Коэна, эмигрировавшего из США в Россию десять лет назад, большая часть этих незаконно интернированных людей используется для культивации геноприсадок in vivo, то есть в живых организмах. Это является грубейшим нарушением, как минимум, пяти пунктов гаагского протокола, кроме того, нельзя забывать, что мандат ООН на ввод североамериканских войск в страны так называемых Объединенных Арабских Штатов не подтвержден девятью из двенадцати стран — членов Совета Безопасности…

Лина сидела с открытым ртом, с вытаращенными глазами. Она не верила. Такого бреда, такой идиотской лжи ей не приходилось слышать с экрана за всю жизнь. Эти русские совсем офонарели. Ну ладно — пропаганда, оно понятно… Но могли бы потрудиться выдумать что-то хоть отдаленно правдоподобное. В ту чушь, которую нес славяно-тюркский диктор, мог поверить только разве что абсолютный дебил.

Щелкнул замок, открылась дверь. Вошел Мефодий как-его-там-Иконников, вперевалочку прошествовал к центру комнаты, наклонился над экраном.

— Новости смотрите? Похвально. Как вам нравится русское телевидение?

— Дерьмо ваше телевидение, — грубо заявила Лина, приглушив звук компа. — Такая пурга… Слышала я о вашей пропаганде, но что она такая тупая, не думала. Вы что, всерьез рассчитываете, что в это может кто-нибудь поверить?

Иконников придвинул кресло, уселся в него, закинул ногу на ногу.

— Что вас так возмутило, милая барышня? — спросил он.

— Как что? Вот это! — Лина ткнула пальцем в экран, где чернобородый кривоносый тип в тюрбанчике размахивал руками и брызгал слюной — рассказывал о зверствах американцев и о справедливой борьбе исламских федаинов. — Мы, видите ли, оккупировали Арабию. И вовсю уничтожаем местное население. И мужиков их к себе вывозим, чтобы делать из них биопрепараты!

— Хм… — Иконников задумчиво сдвинул брови. — А вы полагаете, что это не так?

— Дурь все это!

— Дурь? Позвольте… — Иконников наклонился к пульту, прогулялся по нему подушечками пальцев, вызывая повтор программы несколькоминутной давности. Диктор снова появился на экране, снова забубнил о нападении на лагерь беженцев близ Субба-аль-Салем. — Ага, теперь понятно, — резюмировал Иконников. — Да-да, ужасно. Три тысячи убитых. Женщины и дети… Я понимаю, Лина, что у вас нет особых причин любить арабов, но что же вам совсем их не жалко? Все-таки они люди, не мухи какие-нибудь.

— Вы всерьез думаете, что этих людей убили американские солдаты? — спросила Лина, пытаясь определить, действительно ли дурак доктор Иконников или только притворяется оным.

— Если говорить об обычных американских солдатах, то вряд ли. Обычно их не посылают на карательные операции — очень грязная работенка, знаете ли, не всякий выдержит. Скорее, похоже на работу форсфайтеров. Да-да, наверняка их рук дело.

— Форсфайтеров? — Лина поперхнулась.

— Да. Почему вас так взволновало это слово?

— Да так… — Лина нервно передернула плечами, вспомнив Руди Картера. — Слышала это словечко от одного гада.

— Вы знаете, что это такое — форсфайтеры?

— Приблизительно. Переделанные, типа как я. Только они для войны переделаны. И еще говорят, что они жутко тупые.

— Можно сказать и так, — доктор кивнул. — Они тупые во всем, что не касается убийства. Но в бою они непревзойденные мастера. Бегут со скоростью сто километров в час, видят в темноте, нечувствительны к ядам, поэтому их можно бросать в бой одновременно с применением отравляющих веществ. Тащат на себе тяжелую четверную-пятерную броню без малейших усилий, вспрыгивают на трехметровую стену в одно касание. Наконец, у них нет инстинкта самосохранения, страх им неведом, впрочем, как и остальные чувства. Поэтому форсфайтеры редко доживают до конца боя. Одноразовый, так сказать, товар. И потому достаточно дешевый. Форсфайтеру не нужно платить, он не нуждается в страховке, не нужно даже везти его хоронить на родину — трупы форсфайтеров сжигают на месте или распыляют в дезинтеграторах, чтобы ни молекулы не досталось любопытным шпионам — русским, китайским и прочим.

Лине полагалось возмутиться в очередной раз, сказать, что все это ложь и лажа, но вместо этого она глупо спросила:

— И кто же соглашается стать таким форсфайтером?

— У преступников первой степени не спрашивают согласия. И у пленных федаинов — тоже. Их просто укладывают в установку искусственного сна, впрыскивают им набор боевых геноутилит — одну за другой. И через три месяца готов новый робот, готовый пасть за отечество.

— Федаинов? Борцов за джихад? Стало быть, есть все-таки исламское сопротивление?

— Есть, — согласился Иконников. — А вы как думали? Что бы вы вот, например, Лина, стали делать, если б на вашу землю пришли захватчики, выгнали бы вас из дома в пустыню, посадили бы на паек, едва достаточный, чтобы не протянуть ноги, и начали распоряжаться в вашей стране как хозяева?

— Понятно говорите. Только тогда объясните, уважаемый доктор, какого черта понадобилось Соединенным Штатам в жаркой и бесплодной Арабии? У нас, приличных людей Америки, есть все, что нам нужно. Мы давно стабилизировали потребление, и, если вдруг в великом потопе погибнет вся остальная Земля, мы и бровью не поведем — остальные нам просто не нужны, понимаете? Мы самодостаточны. Это от нас всем что-то постоянно нужно.

— И что же арабам нужно от вас? — полюбопытствовал доктор.

— Ну как что? То же, что и всем — деньги, еда, вода, медикаменты. Разумное устройство жизни, в конце концов. Мы пришли в Арабию, чтобы навести порядок. Чтобы помочь этим несчастным. И давно превратили бы их в приличных людей, но у них каша в голове. Они дерутся между собой, никак не могут разобраться, кто из их пророков был более правильным и чей род древнее. Ненавидят всех американцев — и белых, и черных — только за то, что мы не арабы. Готовы выстрелить в спину при первой же возможности. Готовы воевать, пока последний их ребенок не ляжет в землю. И кто им в этой войне помогает? Думаете, я не знаю, да? Думаете, я ограниченная технократка, не знающая ничего, кроме своей профессии? Все я знаю. Вы, русские, подстрекаете этих несчастных! — Лина вытянула палец в направлении экрана. — Вы поддерживаете их идиотскую священную войну против неверных, снабжаете их деньгами и вашим примитивным оружием, кидаете их в топку — пусть горят, пусть умирают, лишь бы только досадить приличным людям…

— Вам, Лина, оратором бы быть, — заметил Иконников. — Значит, это мы арабов подначиваем?

— А кому они еще нужны после того, как у них нефть кончилась? Поднебесной? Все знают, что китаезы мусульман терпеть не могут, просто ненавидят. Европе? На фиг нужно! Только вам — Славянско-тюркскому Союзу, или как вы там называетесь. Сами бедные, без штанов, на голодном пайке, но братьев-мусульман в беде не оставите. Всяко подкинете им деньжат на священный джихад — воюйте, братья. Господи, ну что вам, русским, не живется спокойно?

— Вот значит как? — доктор поднялся с кресла. — Ну спасибо, Лина, открыли мне глаза на правду. Ладно, не буду спорить. Думаю, вам стоит выйти наверх, — он показал пальцем куда-то в потолок, — увидеть все собственными глазами, подумать и осмыслить. Единственное, что мне стоит сделать — все-таки ответить на ваш вопрос.

— Какой вопрос?

— Какого черта понадобилось Соединенным Штатам в Арабии, — так вы, по-моему, выразились.

— Ну и какого?

— Нефть.

Лина фыркнула. Смешной неуемный доктор Иконников.

— Там уже нет нефти, — сказала она. — Или почти нет. Маленькая лужица черной вонючей грязи. Добыча ее невыгодна.

— Есть там еще нефть, есть, — сказал Иконников. — Не так много, но вполне достаточно. И Америке она очень нужна. Как говорится, на безрыбье и рак рыба. А лангуст на безрыбье — рыба втройне. Стоит за него побороться, уложить десяток-другой миллионов аборигенов в сыру землицу, дабы вычерпать природный ресурс до донышка.

— И зачем же нам нефть? — язвительно поинтересовалась Лина. — Вообще-то мы ездим на водороде.

— И вы, Лина, ездите на водородниках? Или все-таки предпочитаете “БМВ” и “Сузуки”? Насколько я наслышан о ваших водительских предпочтениях…

— Уже отъездилась, — буркнула Лина. — Отныне, насколько я понимаю, буду передвигаться на брюхатых российских кобылах.

— Что касаемо нефти, думаю, лучше вам это объяснит Юрий Ладыгин, — суховато сказал Иконников. — Спросите у него. Он у нас крупный спец по пропаганде.

Умник!

Лина глянула на часы. Время, оказывается, уже почти шесть. Слава богу.

Ура! Ура! Умник!!! Она увидит его.

— Сейчас вы поведете меня к Умнику? — спросила она.

— Именно так. Прошу вас, dеаr Lеnа…

Доктор услужливо показал на дверь обеими руками.

* * *

На кнопочной панели лифта оказалась нулевая отметка и тридцать этажей — десять выше нуля и аж двадцать — ниже. Из чего следовало, что здание, в коем Лина имела счастье пребывать, больше похоже на гигантский бункер, чем на небоскреб, — конструкцию, привычную для жителя большого американского города. Комната Лины находилась на минус семнадцатом этаже. Лина представила глубину — метров сто под землей и поежилась. Впрочем, неизвестно, что находилось выше земли. Там могло быть все что угодно.

— У вас там что на улице? — спросила она. — Мороз минус тридцать, ветер сто миль в час, снежная буря и радиация? Ядерная зима?

— Там хорошая погода, — доктор улыбнулся. — Конец лета, самая благодатная пора. Градусов двадцать тепла, дождя сегодня нету. И при чем тут радиация? Откуда ей взяться?

— Тогда зачем вы так глубоко под землю закопались?

— Затем же, зачем ваши секретные лаборатории прячутся под землю в штатах Юта и Невада.

— Понятно… Запретный город, из которого нет выхода. Я буду париться здесь до самой смерти, да?

— Нет, — ответил Иконников. — У нас совершенно” другие планы по отношению к вам, Лина.

— И какие же?

— Со временем узнаете.

Лина открыла было рот, чтобы задать очередной вопрос, но Иконников приложил палец к губам, возвещая! конец дискуссии. В это же время лифт остановился их открылась дверь. Лина мельком глянула на панель — первый этаж.

Они вышли в просторный холл — мраморный пол, матовые желтые стены, высокий потолок с ажурной лепниной. Кожаные диваны вдоль стен, в середине зала фонтанчик, обложенный серыми булыжниками. Фикусы в кадках в углах. Ничего особенного — обычное казенное учреждение, дизайнер явно не перетрудился. Если в России вообще есть дизайнеры.

— Садитесь, Лина, — Иконников показал на диван. — Нужно немного подождать.

Лина плюхнулась на мягкое сиденье, сложила руки на коленях. Доктор стоял рядом, постукивал носком ботинка по полу, поглядывал на часы. Люди проходили через холл — обычные с виду, никаких мусульманских экстремистов, кто-то в гражданской одежде, кто-то в военной, многие в голубых костюмчиках — как доктор Иконников. Лина встала, пошла к окну. Приятный, прямо скажем, пейзажик — лес, голубое небо в просветах высоких сосен, кустики, аккуратно подстриженная травка, цветочки.

Ладно, посмотрим, какие будут ягодки.

— Лина! — позвал голос сзади — знакомый, хрипловатый. Лина обернулась и задохнулась от счастья и жалости.

Умник сидел в инвалидном кресле и улыбался.

— Привет, Умник.

Лине захотелось взвизгнуть, броситься к Умнику бегом. Она сдержалась — пошла спокойным шагом, наклонилась над ним — самым милым, до сих пор непонятным человеком, обняла его за шею осторожно, боясь задеть повязку на голове. Чмокнула его в щеку. Умник закрыл глаза, потянулся к ней губами. Лина коротко ответила на его поцелуй. Пахло от Умника больницей.

Пожалуй, рыжий Петя переоценил бодрость Умника: выглядел тот не лучшим образом. Белые бинты, обмотанные вокруг черепа, темные круги под глазами, запавшие щеки. Умник оброс светлой бородкой, и это старило его еще больше. Здоровенные лапы Умника вяло лежали на подлокотниках кресла, пальцы подрагивали. Ногти были намазаны чем-то желтым.

— Как ты, детка? — спросил Умник.

— Ничего. Все нормально, — Лина старательно замаргивала слезы в уголки глаз. — Кушаю, сплю, телевизор смотрю. У вас вкусно кормят.

— По-русски, смотрю, вовсю болтаешь?

— Болтаю… А ты как? — Лина дотронулась до повязки. — Болит, наверное?

— Нет, не болит, — Умник мотнул головой. — Чему там болеть-то?

— Тебе шлем сняли?

— Сняли.

— И что дальше?

— А ты чего бы хотела?

— Не знаю… Все как-то странно. Я еще не привыкла. Все не так, как я думала. Думала, приедем куда-нибудь в Европу, ты привезешь меня к своим родителям, познакомишь… А тут — КБК какой-то, запертая дверь, комната под землей, чужие люди. Представляешь, мне сегодня свадьба приснилась. Я — невеста, ты — жених. А потом джинны понаехали, начали стрелять. К чему такие сны снятся?

— Свадьба — к путешествиям, — уверенно сказал Умник. — Предстоит нам с тобой казенный дом, важные хлопоты, а потом — долгая дорога.

— Дорога? Куда?

— Увидим…

— Я понимаю, что ты тут ничего не решаешь, — сбивчиво проговорила Лина, — что ты теперь уже не шпион, не слик даже, а всего лишь раненый сотрудник на лечении, но можно кого-нибудь попросить, чтобы я могла быть с тобой… Потому что мне плохо без тебя, мне страшно, тоскливо в этой России, в этой комнате, я так не могу… Или, может быть, я совсем глупая, и все это иллюзии, и мне с тобой жить совсем не положено, и у тебя тут есть жена и даже дети, или просто ты не хочешь со мной, у тебя тут свои дела, а мое дело — быть подопытным кроликом. Ты скажи, Умник, только скажи, как все на самом деле. Я должна знать, теперь тебе уже можно не врать.

Умник покачал головой, горькая улыбка скривила его губы. Он поднял руку, положил ладонь на шею Лины, притянул ее к себе.

— Я тут кое-что решаю, детка, — шепнул ей на ухо. — Не все, конечно, но… Будет так, как мы захотим. Так, как мы с тобой придумаем.

— Я хочу с тобой, — плаксиво шепнула Лина. — Мне все равно… я хоть на полу буду спать, ухаживать за тобой буду, кормить тебя с ложечки или что еще там, но только с тобой.

— То есть ты придумала именно так?

— Да, да.

— Ладно. — Умник прижал ее к себе так, что она потеряла равновесие, едва не свалилась к нему на колени. — Так и сделаем. Будешь спать на полу. Под моей кроватью. Там есть немножко места — рядом с судном. Я писаю в это судно, а ты будешь спать с ним рядом. Пойдет?

— Я согласна, — сказала Лина.

— Мефодий Святополкович, — Умник повернулся к доктору, — можно мы погуляем часик? В лесу?

— Часик? — Иконников снова посмотрел на часы. — Ладно, гуляйте. Но не дольше чем до восьми. И не вздумай вставать с кресла, Юрий. Я твою прыть знаю. Лина, вы разумная девушка — последите, чтобы он не вставал и не делал резких движений. Ему пока нельзя.

— Не встанет, — уверенно пообещала Лина. — И движений не будет делать — ни резких, ни плавных. Будет сидеть как мумия.

— Да, и это еще… — доктор кашлянул в кулак с легким смущением. — Целоваться ему тоже нельзя. Я имею в виду — сильно целоваться…

— Взасос, — подсказали Умник и Лина хором.

— Да, приблизительно так… — Доктор помахал рукой в воздухе, словно разгонял комаров. — У Юрия повышенное внутричерепное давление, может быть криз…

— Все понятно, — очень серьезно произнесла Лина. — Вы не беспокойтесь, Мефодий Святоплу… Святополкович. Я послежу, чтобы он ни с кем не целовался.

* * *

Дорожки, мощенные гладкими, хорошо подогнанными друг к другу плитками, шли прямо через лес, пересекали его во всех направлениях. По дорожкам гуляли люди. Кресло Умника, снабженное сенсорным управлением, моторчиком и умноколесами (да-да, так вот круто), медленно катилось вперед. Лина шла рядом. Вдыхала лесные запахи — хвоя, разогретая теплым днем смола, трава, начинающая жухнуть в преддверии близкой осени. Ей хотелось сесть куда-нибудь на пригорок, прислониться спиной к стволу, стащить с кресла Умника, посадить с собой рядом и сидеть так молча, и разглядывать муравьев, спешащих по своим насекомьим делам, и ставить палочки на их пути, изучать, как мелкие твари преодолевают препятствия. Но нет, не положено. Умника нужно как следует выгулять. Он небось свежим воздухом уже сто лет не дышал. Впрочем, как и сама Лина.

— Это и есть ваша русская тайга? — спросила она.

— Тайга? — Умник рассмеялся. — Нет, детка, это совсем не тайга. Обычный сосновый лес. У нас он называется бор. Тайга — там, на севере или в Сибири, — он показал рукой куда-то вдаль.

— А мы не в Сибири?

— Нет. Сибирь очень далеко отсюда. Очень. Сибирь — это Азия. А мы в Европе, как я тебе и обещал.

— Где мы?

— Место называется Саров, — сообщил Умник, конспиративно приложив ладонь ко рту. — Небольшой такой городок, весь засекреченный и обнесенный высокой оградой.

— А Москва далеко?

— Довольно близко. На машине отсюда ехать часа четыре.

— На какой машине? На водороднике?

— В России нет водородников.

— То есть как нет? — опешила Лина. — На чем же вы ездите — на бензине? Вы тут все миллионеры, да?

— Ездим на сжиженном газе, — сказал Умник. — Немного дороже получается, чем водородный катализ, зато тачка шпарит сто сорок километров в час, а не восемьдесят. В конечном счете себя окупает. Да и не бедные мы в общем-то.

— Насколько беднее нас?

— Совсем не беднее. Может, и побогаче будем.

— Что, русские — и богаче нас? — усомнилась Лина. — Быть такого не может!

— Сама увидишь.

— Понятно, если у вас еще газ остался, — догадалась Лина. — Вы, наверно, продаете его в Европу и в Китай, за счет этого и живете.

— Нет у нас больше природного газа. Кончился лет пятнадцать назад — чуть позже нефти.

— Так откуда же газ, на котором вы ездите?! — недоуменно спросила Лина. — Ты мне голову морочишь, да?

— Мы синтезируем его. Пропан легко изготавливается из любой органики. А у нас ее навалом — начиная от стометровых напластований старого мусора и коровьего навоза, заканчивая опилками и илом из рек.

— А когда органика кончится, что делать будете?

— Не кончится. Органика — возобновляемый ресурс, в отличие от той же нефти. К тому же нам много газа и не надо. Мы его экономно расходуем. Двигатели у нас эффективные, с вашими не сравнить.

— Тогда объясни, зачем Америке нужна нефть? Мы же вот в основном на водороде ездим, да и газ могли бы синтезировать не хуже вас…

Умник резко затормозил свою каталку, развернулся лицом к Лине, посмотрел на нее озадаченно.

— А вот это хороший вопрос, — сказал он. — Непонятно только, откуда сей вопросец взялся. И вообще, что это мы с тобой о газе и нефти разговаривать затеяли, как будто других проблем нет?

— Ну я это… — Лина замялась, — телевизор смотрела. Про арабов и все такое. Иконников сказал, что ты объяснишь. Интересно все-таки.

— А, Мефодий… Понятно. Любит он грузить людей. Ладно, объясняю: США оккупировали страны Персидского залива потому, что это единственное место, где осталась нефть. Они выкачивают ее и перевозят в хранилища на своей территории. Когда нефть кончится, а случится это лет через пять-семь, они уйдут из ОАШ и бросят арабов на произвол судьбы — разбираться между собой. Если останется еще к тому времени что-то от арабов. Этого запаса, если экономно тратить, хватит США лет на двадцать.

— Для чего?

— Как для чего? — Умник посмотрел на Лину как на дурочку. — Нефть перегонят на бензин. Что с ней еще делать?

— Так зачем нам столько бензина? — возопила Лина. — У нас же постнефтяное общество!

— Это у нас — постнефтяное, — наставительно произнес Умник. — А у вас — ни то ни се. Вся американская боевая техника работает на бензине, водородный катализ для этого не годится. Представляешь, к примеру, сколько бензина сожрала та колонна, которая приехала за нами в Мичигане? Тонну, наверное. Все ваши спецслужбы подсажены на бензин как наркоманы на опиум. Слышала сегодня, что в Калифорнии запрещают двигатели внутреннего сгорания для частных лиц? Думаешь, “зеленые” этого добились? Черта с два! Бензин начинают экономить для ваших силовиков. Года через два по всей Америке на бензиновых движках будут раскатывать только парни из полиции и ВSОМ, а ты, милочка, уже не сядешь там ни на “Харлей”, ни на “БМВ”.

— А почему же у нас не перейдут на газ, как в России?

— Перейдут со временем, когда нефть совсем кончится.

— А почему сейчас не переходят?

— Есть тут проблемы, — сказал Умник. — Дело в том, что технологию синтеза пропана и изготовления газовых движков Штатам придется покупать у России. Мы этим уже почти полcта лет занимаемся, мы на газ первыми перешли, потому что у нас его много было, технология у нас в этом вопросе весьма продвинутая. А Америка этот вопрос подзапустила, отстала от нас капитально. К тому же есть идеологические препятствия — как это сильная, совершенная и свободная Америка будет покупать ноу-хау у корявой, отсталой и тоталитарной России? Неправильно как-то получается. Да и санкции с нас придется снимать, а это, как ни суди, политический проигрыш…

— На вас сильно сказываются эти санкции? — спросила Лина.

— Да никак не сказываются. — Умник ухмыльнулся. — Что Северная Америка может дать такого, чего у нас нет? Компьютеры, технику, одежду, еду? У нас этого своего навалом, и качеством не хуже. Они могут предложить нам только биоприсадки и геномодификаторы — в этом Штаты действительно сильны. Но вот как раз этого-то нам и не нужно — запрещено у нас все это. Слышала о политике международного изоляционизма?

— Слышала.

— Так вот, при такой политике каждый блок государств сам по себе, каждый самодостаточен, и вводить против него экономические санкции — детский лепет на лужайке, игрушки для лгунов-политиков.

— А у вас что, политики — не лгуны?

— У нас? — Умник задумался. — Всяко бывает. Только у нас свои особенности. У нас все по-другому.

— Что у вас по-другому?

— Ты слышала что-нибудь про алкогольный мор в России? — спросил Умник.

— Ну да… Что-то такое… Что у вас всех алкоголиков посадили в концлагеря, а потом расстреляли. И от этого вся белая раса в России вымерла, остались только мусульмане, потому что они не пьют. А потом вы продали полстраны китайцам, чтобы было на что жить, построили великую стену вдоль границ, чтобы отгородиться от остального мира, и запретили все лекарства.

— Во-во, — Умник коротко хохотнул. — Чушь собачья. Когда я только начал жить в Штатах, у меня уши вяли от той дури, что о нас пишут. Потом привык… Думаю, что тебе нужно немного поучиться, Лина. Тем более недели две у тебя есть — раньше меня отсюда не выпустят.

— Что программу мне инсталлируете? История хорошей России и плохой Америки? И после этого я, конечно, стану образцовой россиянкой с правильным взглядом на международную политику.

— Не нужно ничего инсталлировать. — Умник скорчил брезгливую мину. — Вредно это для мозгов… да и ни к чему. Человек должен учиться сам осмысливать информацию, доходить до всего своим умом и делать собственные выводы.

— Ладно, — сказала Лина. — Буду учиться. Надо же мне здесь хоть чем-то заняться.

— Слишком легко ты согласилась, — Умник недоверчиво глянул на девушку. — Не похоже на тебя. А где же твое самомнение, где крики: “Нечего меня учить, я и так умная, пошли вон, козлы!”

— Мне на самом деле интересно, — призналась Лина. — Помнишь, ты еще в Синем квартале говорил, что мне тошно вариться в общем супе, что я хочу переменить всю свою жизнь. Вот, переменила… Слишком даже переменила. Я тут как на другой планете. Тебе здесь привычно, а мне все кажется странным, даже диким. Я хочу знать больше о вас. Обо всем.

— Девушку прошиб зуд исследователя, — констатировал Умник. — И что же тебе кажется диким?

— Да все! То, что у вас двери сами не открываются, что их за ручку тянуть надо. Что свет включать и выключать нужно руками. Что кровать простая, совсем без опций. Что стол деревянный и без пневмоподачи. Что еду на тележке развозят. Что в компе баннеры не выпрыгивают каждую секунду. Что мужики не в обтягивающем ходят. Что лица у всех морщинистые. Что коннектов в ушах ни у кого нету. Я словно в прошлый век попала. А еще странно, что люди совсем не улыбаются.

— Еще не такое увидишь, милая, — многозначительно пообещал Умник. — А вот насчет улыбок — это ты зря. Мы улыбаемся тогда, когда нам хочется, нет у нас привычки постоянно демонстрировать полную пасть зубов. Ты, по-моему, тоже не слишком улыбчива.

— От тебя научилась, — парировала Лина.

— А ну-ка улыбнись, — скомандовал Умник. Лина улыбнулась.

— Хорошие у тебя зубки, — вздохнув, сказал Умник. — Мне бы такие…

— Сделай.

— А у тебя сделанные?

— Нет, свои.

— И у меня свои. Только вот кривые. И желтые… Лина наклонилась и поцеловала Умника — нежно, осторожно. Не взасос. Отстранилась, посмотрела на Умника. Тот сидел с полузакрытыми глазами, тени мучительных раздумий бродили по его лицу.

— О чем мысли? — спросила Лина.

— О тебе.

— Ну и какие там мыслишки? Гадкие небось?

— Лин, не думай, что я тебя обманывал, — сказал Умник, нервно дернув щекой. — Даже не думай так думать.

— Обманывал? В чем?

— Что увезу тебя в хорошее, спокойное место, что ты будешь… ну это… жить со мной. Так все оно и будет. Я вот только немножко поправлюсь…

— Ладно, не будем об этом, — Лина приложила пальцы к его губам. — Потом.

— Нет, не потом. Сейчас. — Умник отвел ее руку в сторону. — Я ведь не врал тогда, нисколько не врал. Ты даже не представляешь, насколько для меня это важно — чтобы дом свой, и семья, и дети… Я жил в Штатах, в чужой стране, и всегда мечтал, что вернусь домой, что найду себе девушку — красивую, добрую, которая будет понимать меня, что женюсь на ней, и вот вдруг встретил тебя, Лина, Линка, и понял, что искать мне больше никого не нужно…

— У меня не будет детей, — сказала Лина, борясь с мучительным комом в горле. — Никогда не будет. Я ведь переделанная, гены мои испорчены. Если я смогу родить, то только уродца. Я не гожусь тебе в жены, Умник. Тебе надо найти другую, здоровую.

— Глупости, глупости! — Умник замотал перебинтованной головой, попытался встать. Лина мягко, но настойчиво вернула его в сидячее положение. — Ты родишь… Или нет, не так! Все это совсем не важно… В общем это… М-м-м… Ну, понимаешь…

Умник не был похож сам на себя. Обычно работал языком без малейших тормозов, хоть кого мог заболтать, а тут вдруг стушевался, разнервничался, размычался.

Лина опустилась, встала коленями на дорожку. Так ей было удобнее — смотреть на Умника не сверху вниз, а прямо в глаза. Люди, гуляющие неподалеку, оглядывались, но ни Лина, ни Умник не обращали на это внимания.

— Ты замечательный, Умник, — тихо сказала она. — Странный, конечно… раньше я не знала почему, а теперь знаю — потому что ты русский. Но все равно ты самый лучший. А я не очень хорошая. Совсем не хорошая. Строптивая, избалованная девица из богатой семьи. Я привыкла получать то, что хочу. Я вру без всяких затруднений. И характер у меня без тормозов. Знаешь, сколько у меня мужчин было? Всяких — и молодых, и не очень? Я спала с ними, и за это они дарили мне всякие побрякушки. Или даже не дарили — просто мне так хотелось.

— Врешь, — сказал Умник.

— На этот раз не вру. Нужна я тебе такая?

— Нужна. — Умник схватил Лину за руки, и она невольно вскрикнула — его узловатые клешни снова обрели твердость железа. — Нужна. Такая. И никакая другая. И мне в общем-то нет дела… Я люблю тебя, Лина. И прошу это… В общем стать моей женой.

Такое вот очаровательно корявое предложение.

— Ты раньше был женат? — спросила Лина.

— Был. — Умник слегка покраснел.

— И что?

— Развелся. Давно развелся.

— А почему?

— Ну… Так получилось. Ей не нравилась моя работа, мы редко были вместе.

— И со мной когда-нибудь разведешься?

— С тобой — нет. Никогда.

— А свадьба у нас будет?

— Конечно.

— Настоящая свадьба?

— Конечно. Самая настоящая.

— В Чехии?

— Почему в Чехии? — опешил Умник.

— Потому что я так хочу.

— Ладно, будет в Чехии. Никаких проблем.

— И там будут жарить мясо и колбаски? И гости будут петь песни?

— Еще какие песни, солнышко! Я сам буду петь.

— Ты умеешь петь?

— Нет. Но для тебя научусь.

— Я согласна, — сказала Лина.

День 11

Лина и Юрий жили в Сарове уже вторую неделю. И время это было поистине счастливым.

Они свили гнездо на плюс пятом этаже — поближе к небу и солнышку. Их хотели поселить в семейном общежитии, на минус девятом. Юра ходил к начальству, ссылался на боевые заслуги и ранения, объяснял, что его невеста — американка, что ей необходима социальная адаптация, что у нее клаустрофобия, что она, в конце концов, уникальный объект, требующий особых условий. Кончилось тем, что им отдали полулюкс, в котором еще недавно проживал академик Юрий Михайлович Семецкий, почивший в бозе в возрасте ста пятнадцати лет от естественно наступившей старости. От академика осталась тысяча книг в стеллажах — как ни странно, в основном научная фантастика и фэнтези с автографами авторов, а также древний компьютер с наружным модемом и портрет в рамочке. Портрет висел на стене, на нем был изображен сам Семецкий Ю.М. — бодрый лысый старичок в желтой бородке, с добрыми голубыми глазами. Надпись внизу портрета гласила: “Свинье Михалычу — от остальных свиней. Люби нас, как мы тебя. Бай и Син”. Что означали сии таинственные слова, Лина так и не поняла. Не смог объяснить их глубинного смысла и Умник.

Так или иначе, пристанищем Лины и Юрия стали две уютные, старомодно отделанные комнаты с видом на сосновый бор. Лина не стала ничего трогать, только украсила полки деревянной посудой. Она увидела эту посуду в магазине на первом этаже, онемела от восторга, побежала к Юрке за деньгами и накупила столько, что едва донесла до комнаты. Раньше она никогда не видела такого: лакированные плошки — круглые и продолговатые, с головами птиц, ложки с длинными и короткими ручками, стаканы и стаканчики — черные, расписанные золотыми листочками, красными ягодами и зеленой травкой. Юра сказал, что это русская народная посуда, и называется она “Хохлома”. Сообщил между делом, что лет пятьдесят назад такой хохломы было навалом в любой сувенирной лавке Америки, но, увы, международный изоляционизм не способствует свободной торговле… В общем не сказал ничего нового. Лина теперь и так все это знала.

Она уже привыкла называть Умника Юрием, или Юрой, или Юркой, или даже Юрочкой (хотя последнее ему не нравилось). Каждое из этих слов имело свои оттенки — от официального до уменьшительно-ласкательного. Хорошо все-таки, что русский закачали ей в голову полным комплектом, а не заставили учить — она точно свихнулась бы, изучая столь сложный язык. Ее мозги и так дымились от информации, что приходилось узнавать за день.

Юрка пришел в себя довольно быстро — первые три дня Лина спала на отдельной кровати, чтобы, не дай бог, не отдавить ему какое-нибудь больное место, но уже на четвертый день с Умника сняли все повязки, разрешили ходить, и она переселилась к нему на диван, с облегчением убедившись, что не так уж он и переломан-перештопан. Юрий был совсем не против — что и доказал в первый же вечер три раза подряд. И все три раза Лине очень-очень понравились.

Последним ее постоянным мужчиной был Виктор Дельгадо. Он был красив, отлично сложен, умен и безумно богат. Но если бы он предложил ей выйти за него замуж, она расхохоталась бы ему в лицо. Она знала, что он подонок — с самой первой минуты, как только его увидела. Она жила с ним просто от скуки, из прихотливого интереса, в поисках адреналинового кайфа.

И в полную противоположность: если бы выяснилось, что по каким-то причинам Юрий не может жениться на Лине, она бы удавилась, покончила с собой. Потому что жизнь ее потеряла бы смысл.

Теперь она жила будущим — в первый раз с тех пор, как окончила колледж. До этого для нее было естественно жить сегодняшним днем, не задумываться о завтра и не жалеть о вчера. Здесь, в России, все переменилось — Умник привел ее в другой мир, далекий от совершенства, но интересный, приносящий открытия каждый день. Она училась жить в этом мире. Убеждалась, что жить в нем совсем неплохо. А жить вместе с Юркой — просто замечательно.

По вечерам, перед сном, она рисовала в компе свадебные платья — одно красивее другого. Умник сидел сзади, дышал ей в ухо и делал язвительные комментарии. Мол, ни к чему привешивать на рюшечки горсть брильянтов — лучше вымазать ткань клеем и обсыпать толченым стеклом, блестеть будет не хуже. Лина соглашалась, уничтожала платье и затевала другое… Она давно знала, в чем пойдет под венец, — в простом белом сарафанчике с красными лентами, таком, какой видела во сне. А могла бы обвенчаться и в драных джинсах, и в футболке, все равно в чем — лишь бы с Умником. С Юркой.

Раньше, в прошлой жизни, она часто страдала от скуки и не знала, как убить время. Здесь не было ни скуки, ни избытка свободного времени. Они вставали в семь утра, наслаждались друг другом до восьми, потом принимали душ — всегда вместе, в память о том первом общем душе, и шли завтракать в столовую. Шведский стол с сотней блюд и напитков, половину из которых Лина попробовала здесь в первый раз — гречневые блинчики с икрой, пироги, расстегаи, вязига, всякие каши с вареньем, с изюмом, с фруктами и без, липовый чай, цветочный мед, карась в сметане, жареные рябчики, лосиный язык… Каких вкусностей только не было — Лина не считала калории, трескала за обе щеки и через десяток дней наконец-то перестала походить на обтянутый кожей скелет. Особым действом было общение с коллегами Юрия. Ладыгина в КБК знали все поголовно, его специфическое обаяние притягивало людей — с точки зрения Лины, даже лишку; за право позавтракать или пообедать за одним столиком с Умником и Линой образовалась очередь на две недели. За едой никогда не говорили о работе — то ли из-за того, что Лина была иностранкой чистой воды, то ли просто не было принято. Зато хохмили от души, травили такие истории, что за время завтрака Лина непременно пару раз фыркала, обдавала скатерть чаем, и потом извинялась и вытирала стол салфеткой. Эти люди казались ей приятными, остроумными, но… как бы это сказать… не слишком искренними. Похоже, они разыгрывали спектакль, предназначенный специально для нее, Лины. Актеры старались, но слегка переигрывали.

После завтрака Юрий, прихрамывая, отправлялся в свой реабилитационный центр. Лина как-то хотела сходить с ним, узнать, как там реабилитируют ее ненаглядного Умника, не сделают ли его там глупее или хуже, но оказалось — нельзя. Лине вообще мало куда удавалось войти в пределах огромного комплекса КБК — никто специально не следил за ней, но вот выдали Лине ключ, магнитную карту, и куда бы она ни шла, должна была провести своей картой по прорези распознавателя, и в большинстве мест подлое устройство неизбежно распознавало ее как потенциальную шпионку и не пускало.

Обидно. Но куда деваться? Она понимала, что доверять ей еще рано.

Поэтому она шла туда, куда положено — на минус одиннадцатый этаж, и тренировалась там два часа под руководством Мефодия Святополковича и двух-трех его помощников. На минус одиннадцатом находился огромный спортзал, сравнимый со стадионом, — Лина бегала по нему со скоростью восемьдесят километров в час, совершала умопомрачительные прыжки, лазила по комплексу размером с американские горки, совершала всяческие кувырки и прочие упражнения, придуманные изобретательным Иконниковым. Нечего и говорить, что выкладывалась она не просто так. С ног до головы ее облепляли присоски-датчики, а Иконников фиксировал данные — очевидно, для последующего изучения.

Лина не имела ничего против такой нагрузки — более того, давались они ей легко, и пальцеглазовский форсаж включался по ее желанию все быстрее и эффективнее. Только вот есть после тренировок хотелось жутко, до смерти. Поэтому Лина на всех парах мчалась домой, смывала пот в душе, перекусывала горой бутербродов, запивала ведром сока, а потом топала на плюс второй этаж в библиотеку.

Вначале она думала, что ее заставят учиться совсем уж по старинке — слушать лекции и конспектировать их на бумаге. Слава богу, обошлось без этого. Курс обучения был вполне современным — трехмерная голография, богатый видеоряд, отлично выставленный звук, полная сенсорика и, конечно, интерактив. Лина могла задавать вопросы и получать на них ответы.

Нельзя сказать, что до этого она совсем ничего не знала об истории человечества. Стандартный курс лекций, инсталлированный в колледже, сидел в ее голове. Только вот толку от него было мало. Как и все краткие инсталлированные курсы, он был примитивен и однозначен, больше походил на словарь — отвечал на запросы стандартными предложениями. Например: “Что такое демократия?” Ответ: “Демократия — форма государственно-политического устройства общества, основанная на признании народа в качестве источника власти. Основные принципы демократии — власть большинства, равноправие граждан, защищенность их прав и свобод, верховенство закона, разделение властей, выборность главы государства, представительных органов”. То есть отбарабанить такой абзац без запинки — без проблем, но вот пока поймешь, что он означает, голову сломать можно.

Теперь она узнала много нового — того, о чем стоило знать и раньше, да вот как-то не было в этом нужды. Футуристы начала двадцать первого века строили мрачные прогнозы: мол, кончится нефть и начнутся великие войны. Ничего такого не случилось, если не считать конфликтов в Персидском заливе, закончившихся оккупацией Соединенными Штатами нескольких арабских стран. Альтернативные источники энергии, создание которых тормозилось наличием той же нефти, начали быстро совершенствоваться — большая часть стран построила сотни новых по конструкции, безопасных атомных электростанций, крыши домов покрыли солнечные батареи, стала использоваться неисчерпаемая энергия приливов и отливов… Как раз в этом для Лины не было ничего особенного — она знала это с детства. Более интересной оказалась информация о стабилизированном потреблении и генотехнологиях — именно они меньше чем за пятьдесят лет переменили жизнь всего человечества, перекроив его по новому образцу, расколов его на новые блоки и загнав в гроб глобализацию экономики. Основоположником теории “стабилизированного потребления” стал председатель Коммунистической партии Поднебесной республики Чжан Чженьжень, выпустив книгу “Великий путь синего дракона”. Книжка разошлась первоначальным тиражом в пятьсот миллионов экземпляров, представляла она собой не слишком толстую брошюру, в которой мысли об экономике и социологии сочетались со стихами древних поэтов и цитатами великих мыслителей. Маловероятно, что председатель Чженьжень создал сей труд в одиночку, предаваясь медитациям у горы Дабашань, можно не сомневаться, что к книге приложили руку многие ведущие ученые Китая. В “Великом пути” утверждалось, что постоянный рост личного потребления является ложным посылом, противным духовной природе человека, и завел человечество в тупик, несмотря на кажущееся его благополучие. Собственно говоря, ничего оригинального в этой мысли не было, но вот выводы из нее следовали довольно неожиданные. “Я не призываю отказываться от комфорта и достижений современной цивилизации, — писал Чженьжень, — более того, утверждаю, что человек третьего тысячелетия должен пользоваться всеми техническими устройствами, улучшающими качество его жизни и оставляющими ему больше времени для совершенствования духа и тела. Однако бездумная гонка потребления мало чем отличается от гонки вооружений — точно так же она превращает человека в агрессивного хищника, истощающего природу в погоне за недостижимым. Некогда Конфуций сказал о своих учениках: “Они достигли всяких совершенств, но не умеют себя ограничивать”, — не подобны ли и мы им? Достижения техники позволяют человеку жить богато и счастливо, в гармонии со своей душой, но он и не думает жить так — стандарты, навеянные западной идеологией, в корне которых лежит примитивная мещанская зависть, заставляют его выбрасывать в мусор новые, только недавно купленные предметы обихода и покупать еще более новые и дорогие — только потому, что к этому призывает реклама. Научно-технический прогресс достиг своего пика, стабилизировался, и в этом нужно видеть не упадок цивилизации, но новые возможности для ее расцвета. Нет смысла покупать телевизор раз в три года, ибо новый телевизор отличается от подобного ему старого, изготовленного двадцать лет назад, только внешним видом, а гарантия старого в двадцать пять лет еще не прошла. Раньше автомобили в течение десятилетия превращались в груду железного лома, ныне же и через тридцать лет машина работает как новая. Однако считается предметом престижа менять машину каждые четыре-пять лет, а прежнюю отправлять на свалку. Наши предки поколение за поколением жили в одних и тех же домах и гордились предметами старинной утвари, ныне же нам внушают, что не достойно современного человека жить больше нескольких лет в одной и той же обстановке, и мы идем на поводу у модных дизайнеров, и переделываем свои дома, приводя их с каждым разом во все более уродливый вид. Высокий уровень дохода заставляет людей перемалывать природные ресурсы в безостановочно крутящейся мельнице тщеславия. Пора остановить эти жернова! Мы должны пользоваться плодами своего труда, а не закапывать их в землю. Мир переменился, но мы не заметили этого, мы все еще находимся в плену варварских заблуждений. Достойный человек должен обуздать свою гордыню и научиться жить экономно. Стабилизация потребления — вот что должно стать для Поднебесной новым ориентиром, и я уверен, что прочие государства скоро увидят и оценят преимущества нашей политики. Ибо, как говорил Конфуций о нравственной жизни в нравственном государстве:

Стыдись быть бедным и незнатным, когда в стране есть путь; Стыдись быть знатным и богатым, когда в ней нет пути.

Вот оно как, оказывается. А Лина-то думала, что стабилизированное потребление — экономическую основу хай-стандарта — изобрели сами американцы.

Нужно заметить, что, громя в хвост и в гриву “безудержное потребление”, председатель Чженьжень имел в виду прежде всего не Америку с Европой, а сам Китай. К тому времени обитатели Поднебесной почти догнали по жизненному уровню западные страны. Более того, большая часть товаров, которая в этих странах потреблялась, производилась именно в Китае и других азиатских странах, поэтому китаезы имели возможность покупать все что угодно по заниженным ценам, что и делали с немалым удовольствием, компенсируя десятилетия нищеты и экономической отсталости. Однако Поднебесной все еще правила железная рука Партии, и новая стратегическая линия, провозглашенная гениальным председателем, обсуждению не подлежала. Полтора миллиарда китайцев грустно вздохнули и дисциплинированно приступили к выполнению наказов вождя. В уголовный кодекс Китая ввели статьи об ответственности за ухудшение качества производимой продукции, срок гарантии электронных китайских товаров впервые в мире был увеличен до сорока лет, на всех предприятиях, государственных и частных, были созданы кружки “За стабилизацию потребления”, на которых разрабатывались планы и мероприятия по осуществлению этой самой стабилизации. Была проведена всеобщая опись бытовой техники, личного транспорта, состояния квартир и домов. Новые покупки никак не регламентировались, но любой человек, подозрительно часто позволяющий себе обновление предметов домашнего обихода, автоматически становился объектом пристального внимания налоговых органов. Потребление еды, одежды и лекарств, к счастью, не ограничивалось ничем.

Буржуазный мир вначале весело хихикал и упражнялся в остроумии по поводу “новой культурной революции”, но уже через три года стало не до шуток. Общий уровень потребления жителей Поднебесной снизился почти в два раза, однако это нисколько не отразилось на уровне их жизни — напротив, он возрос, у китайцев появились свободные деньги, китайцы ударились в путешествия по всему миру и начали вытеснять немцев, англичан, японцев и остальных любителей туризма с фешенебельных пляжей, из окрестностей Эйфелевой башни и прочих туристических мест. Триллионы юаней хлынули инвестициями в другие страны, пришлось отгораживаться экономическими барьерами. Китай начал усиленно развивать космическую промышленность, осваивая недавно созданную технологию скип-транспортировки.

Пример Поднебесной оказался заразительным. Все больше людей во всем мире решали, что ни к чему покупать новый “Фольксваген”, поскольку старый и так хорош, а если хозяйка соседнего коттеджа затеяла очередной ремонт, не успев закончить старый, то бог ей судья, дуре такой, и вовсе ни к чему соревноваться с ней в расточительности и дурновкусии. В результате продажи резко снизились, производство пошло на спад, гло-бализованная экономика затрещала по швам.

Россия попыталась последовать за Китаем довольно скоро, меньше чем через пять лет. Российская Федерация, страна с огромной территорией и относительно немногочисленным населением, погрязла в бесконечных попытках догнать по уровню благосостояния если не Америку, то хотя бы Португалию. Попытки не удавались, Португалия все так же маячила на горизонте несбыточным миражом. Нужно сказать, что Россия удачно воспользовалась своими нефтью и газом, распродав их и выстроив на полученные деньги современную экономическую базу. Здесь научились делать хорошие товары, ничуть не отличающиеся от лучших мировых, еды и питья стало по колено, жилищный вопрос благодаря неуклонному вымиранию населения тоже решился как-то сам собой, а вот счастья все не было. По сложившейся веками традиции половина страны работала на износ, одна десятая — прикарманивала денежки, а все остальные не просыхая пили водку, самогон, брагу, одеколон и прочие вкусные горячительные жидкости. Нечего и говорить, что линия на стабилизацию потребления, провозглашенная президентом РФ, не нашла горячего отклика в сердцах россиян — те, кто был победнее, и так стабилизировали все, что можно, без всякого принуждения; люди состоятельные плевались в сторону китайского председателя и собственного президента; пьющие особи продолжали квасить.

Как ни странно, Россия все-таки пришла к стабилизации потребления, но случилось это много позже, после алкогольного мора.

Год шел за годом. Волны, поднятые председателем Чженьженем, расходились по мировым окружностям, превращались в цунами и топили с головой глобализированную экономику, выстроенную странами “золотого миллиарда”. Суть сей экономики была проста — десять ведущих стран производили деньги, банковские услуги, интеллектуальный продукт, финансовые концепты, а взамен получали товары. Большая часть самых известных брэндов производилась в третьих странах с дешевой рабочей силой. В обычном супермаркете США можно было найти одежду, сшитую в пятидесяти странах мира, не было там только одежды из Америки, потому что стоила она дорого, и продавалась, соответственно, в элитных бутиках по дико завышенной цене. Лина такого уже не застала, все это было делом далекого прошлого. К тому времени, когда она родилась, от глобализма остались лишь рожки да ножки. Впрочем, обо всем по порядку.

Япония, Сингапур, Малайзия, Корея, Филиппины… одна за другой азиатские страны принимали решения о стабилизации потребления и воплощали свои решения в жизнь — каждая в своем национальном варианте. Потом — Бразилия, Аргентина, Чили, вся Латинская Америка. США и крупные государства Евросоюза держались дольше других — срочно выводили капиталы из третьих стран, хотя чаще продавали местные производства местным же капиталистам — в сложившейся обстановке и это можно было считать роскошью. Всего лишь через десять лет после выхода книги “Великий путь синего дракона” доллар рухнул окончательно, перестал быть главной общемировой валютой. Евро еще держался на плаву, но чувствовал себя отвратительно. “Золотой миллиард” жителей планеты Земля обнаружил, что перестал быть золотым и мало чем отличается от прочих миллиардов. Время абсолютного доминирования Соединенных Штатов Америки закончилось.

Вероятно, в прошлые века такие международные потрясения закончились бы очередной мировой войной. На этот раз тоже не обошлось без взаимных нападок и ряда локальных конфликтов; до большой драки, слава богу, не дошло. С одной стороны, технология производства оружия достигла таких высот, что применение его уничтожило бы все живое на планете. С другой стороны, у Америки, любительницы поиграть в “войнушку” перед очередными президентскими выборами, оказались столь зияющие бреши в бюджете, что воевать стало просто не на что. Остальные же страны не проявляли особого желания звякать мечами — политика стабилизированного потребления действовала на горячие политические головы удивительно умиротворяюще.

Пострадал весь мир, но по американцам мировой кризис ударил сильнее — сотню лет они стояли выше всех и падать им пришлось гораздо ниже. Задницы отшибло весьма крепко.

Великий американский президент Джорж Торнтон был назван великим и в русском курсе истории. Было за что — он смог удержать разваливающуюся на куски Америку в едином кулаке, дать своей нации новые ориентиры и показать, что страна не рухнула — напротив, только начала новое движение вперед. Он выиграл выборы в разгар экономической депрессии, а через восемь лет его президентства все в США было переделано и перекроено на новый лад.

Торнтон не был бы американцем, если бы не сделал ставку на средний класс. “Граждане Соединенных Штатов унижены, — говорил он в обращении к нации, — они находятся в растерянности и не знают, что делать. Миллионы людей, интегрированных в мировую экономику, оказались без работы, потому что весь мир предал Америку, откололся от нее, превратив ее в остров, дрейфующий по волнам хаоса. Но мы не потеряли самого главного — своих людей, обладающих самой высокой в мире квалификацией, своего патриотизма и любви к Америке, своей веры в бога. У нас есть природные ресурсы, есть высокие технологии, есть инфраструктура, выстроенная за столетия, наконец, есть мощная и автономная энергетическая база. По большому счету, Америке не нужен остальной мир — это мы нужны им, и они еще пожалеют о своем остракизме. Мы самостоятельны и самодостаточны, у нас есть все, что нужно для комфортной и счастливой жизни, нужно лишь организовать эту жизнь по-новому. Мы создадим новый, высокий стандарт жизни для приличного американца, честно работающего руками и головой, мы гарантируем ему этот стандарт. Гражданам США придется отказаться от старых привычек, забыть о непозволительной роскоши, стать более экономными. Пришла пора вспомнить о традиционных ценностях — безусловное торжество закона, труд, семья, долг перед американской родиной, уважение друг к другу. Мы выстоим, мы победим! Ибо с нами бог!”

Лина отлично помнила эту речь президента Торнтона, учила ее чуть ли не наизусть в колледже. Теперь она воспринимала эти слова по-новому — видела, что в кратком манифесте сформулированы основные принципы, ставшие для Америки основой жизни в ближайшие тридцать пять лет: экономический изоляционизм, стабилизация потребления (да-да, все та же самая), политика высокого стандарта. И даже словосочетание “приличный человек” впервые прозвучало здесь в современном своем смысле.

Теперь Лине бросалось в глаза то, что президент не упомянул в речи такие понятия, как свобода и либерализм. Неспроста “безусловное торжество закона” было выдвинуто им на первый план и обеспечивалось безукоснительно всеми доступными методами.

Итак, граждане США как муравьи забегали по своему разрушенному муравейнику, восстанавливая его и превращая в прекрасное, совершенное здание. Результат, признаться, был достигнут довольно быстро — уже через три года заработали тысячи заводов и фабрик, выпускающих то, что еще недавно производилось лишь в третьем мире. Рабочими стали миллионы “синих воротничков” — бесчисленная армия брокеров, дилеров, финансовых клерков, а также разнообразные дизайнеры, системные администраторы, помощники крупных политиков и политики мелкого масштаба, специалисты по маркетингу и инжинирингу, криэйторы, переводчики, журналисты, фармакологи, архитекторы, юристы и дантисты. Куда им было деваться? Работы было навалом — только совсем не той, которой они привыкли заниматься. И зарплата уже была не та, не сравнить с прежней, докризисной… Конечно, можно было сесть на пособие. Вэлфер, хоть и малый, государством выплачивался, но в этом случае ты автоматически становился кандидатом на выбывание из когорты приличных людей. Такой вот образовался возмутительный перекос: ниггер Джек, стоящий у автомобильного конвейера и получающий всего две тысячи баксов в неделю (сущая мелочь при инфляции того времени) — приличный человек, хайстэнд, а некий, к примеру, Дэвид Розенберг, белый человек с тремя высшими образованиями, в прошлом преуспевающий адвокат, видный защитник прав сексуальных меньшинств, известный в мире коллекционер фарфоровых членов — ныне лишь бездельник, зажравшийся и не желающий трудиться из принципа, и потому подвергаемый презрению общества.

Наивно было бы думать, что все остались довольны таким положением дел. США — это вам не Китай, тут не построишь всех по струнке. Привыкли, понимаешь, люди к личной свободе, граничащей с анархией. И выступления не заставили себя ждать — несколько лет прошли в непрерывных волнениях, начиная от безобидной демонстрации педиков, прошедших по Пятой авеню без трусов, заканчивая жуткой “апрельской бойней” в Южном Бронксе, когда армия США вела на улицах Нью-Йорка бои с пятью тысячами разъяренных и вооруженных до зубов маргиналов. Трупы вывозили грузовиками. “Студенческий фронт спасения Америки”, “Армия левого крыла”, “Кровавые брокеры”, “Лезвие справедливости”, даже вынырнувший из небытия “Ку-Клукс-Клан” — все, кто мог, приложили руку к тому, чтобы президент Торнтон не спал спокойно. Джорж Торнтон и не думал спать, он действовал активно и изощренно. Ему хватило пяти лет, чтобы запретить все партии, кроме Республиканской и Демократической, добиться у конгресса чрезвычайных полномочий, переделать уголовный кодекс, разделив все преступления на пять степеней, и поджарить на электрическом стуле полторы тысячи самых активных наглецов, не признающих власть и закон. Впрочем, полторы тысячи — лишь видимая часть айсберга. Лина только сейчас узнала, что в те смутные годы в США было так или иначе уничтожено больше миллиона американских граждан, а репрессировано еще пять миллионов.

Естественно, она знала кое-что о том времени из школьного курса истории. Само собой, не сомневалась, что все делалось правильно, — в стране наводили порядок, обезвреживали преступников, чтобы гарантировать безопасность и спокойствие приличным людям. Не ведала она о другом: именно в те годы была создана ВSОМ — “Обратная сторона зеркала”, гигантская спецслужба, пронизавшая все американское общество и взявшая его под невидимый контроль. Работа ВSОМ и была главной причиной успешного и быстрого наведения порядка, механизмом воздействия президента Торнтона и всех последующих президентов.

В том курсе, что слушала сейчас Лина, “Обратной стороне зеркала” уделялось большое внимание. В Америке Лина не слышала о ВSОМ ничего. Просто ничего. Такая вот вопиющая нестыковка. Могло ли так быть — чтобы она, коренная жительница Штатов, причем не самая глупая жительница, не знала ничего о той силе, что якобы контролирует всю страну? Что информация о столь могущественной силе за десятилетия не просочилась в свободную прессу?

Могло или не могло? — спрашивала себя Лина. И отвечала: черт его знает. Ей предстояло сделать выбор, решить для себя, что есть правда. Определить, какая пропаганда более лжива — американская или русская. Пока никто не давил на нее, никто не подгонял, и она не торопилась решать, просто получала информацию и пыталась подвергнуть ее анализу.

Да, в ее стране контролировалось то, что было связано с электронными устройствами, а связано с ними было все. Но ведь это не было секретом. Каждый приличный человек знал, что живет на виду, открыто, что финансовые его дела прозрачны, что, с другой стороны, ни один другой приличный человек не будет совать нос в его личную жизнь, на то он и приличный, хай-стэнд. Это было лишь средством для предупреждения преступности, и не было в том ничего страшного, даже ничего плохого.

Но вот чертовы джинны, Служба Генетической Безопасности… Они портили всю картину. Не укладывался их стиль работы в рамки приличного поведения. Он вообще ни во что не укладывался. По утверждению русских, СГБ была одной из служб, входящих в ВЗОМ. И логично было предположить, что остальные подразделения “Обратной стороны зеркала” применяют аналогичные СГБ методы…

Лина в отчаянии мотала головой, Лина прерывала сеанс, выключала звук и видео, сидела в темноте и пыталась не думать ни о чем. Ни о чем — не получалось.

С фактами трудно спорить. Черт с ними со всеми — теми, кто у власти и в Америке, и в Раше, и в Чайне, все они сволочи… Лина готова была поверить в контроль служб-невидимок, но только при одном условии — в России существует то же самое. И в Китае, и в Японии, и в Европе — тоже. Почему Америка должна быть козлом отпущения, самой недемократической страной? Умник не раз проезжался по поводу “промытых” американцев, ругал на чем свет тупых хай-стэндов, пребывающих в иллюзиях, обещал привезти Лину в “правильную” страну. И вот привез. Она тут, в России. Что она видит? Закрытый, отлично обеспеченный КБК, похожий на государство в государстве, сотни вежливых умных людей, каждый из которых — агент спецслужбы. И ни одного обычного человека. Кто даст ей гарантию, что, выйдя из этого здания, она снова не окажется под негласным присмотром?

— Юр, — спрашивала она Умника вечером, после ужина, — может, это во всем мире так — государства не могут контролировать своих жителей без тайных служб? И нет в этом никакого извращения? Ты об этом не думал? Просто время сейчас такое: любой маньяк имеет техническую возможность изготовить страшное оружие у себя в гараже и отправить на тот свет тысячи людей. Как же тут не контролировать всех и вся, а? Свобода и либерализм есть, но они существуют для того, кто приличен и не агрессивен. А всех тех, кто преступен и опасен, обезвреживают еще до того, как они успели нагадить. Наверное, это закономерность и по-другому быть не может.

— Может, — отвечал ей Юрий. — Вот у нас все по-другому.

— Враки, враки. У вас наверняка есть свой ВSОМ.

— Нет у нас ничего подобного.

— Да ладно, ты же сам спецагент. Вас, спецагентов, послушать…

— Никакой я не агент, — заявлял Юрий. — Я сотрудник внешней разведки. Шпиен. А шпиены, милая, есть у всех стран. Всегда были и будут. Честные, добрые и гуманные шпиены.

— Нет, ну ты скажи, чем вы от нас отличаетесь? У вас что, кредитных карт нет? Или компьютеров, подключенных к сети?

— Есть. Все у нас есть. Что мы, дикари, что ли?

— А раз так, значит, есть возможность проследить человека. И запеленговать, где он находится.

— Ну да… — неохотно соглашался Юрка.

— И чем тогда вы лучше нас?

— Всем.

— Ну чем, чем конкретно?

— Выйдем на волю — сама все увидишь. Вот и поговори с таким…

День 12

— Юрка, Юрка, — прошептала Лина в ухо Умника. — Ну почему ты такой волосатый, Юрка? Тебя нужно побрить.

Юрка пихнулся плечом, сонно промычал что-то — мол, отвяжись от больного человека, — повернулся к Лине спиной и принялся спать дальше.

— Ну и что, что полседьмого? — громко спросила Лина. — Через полчаса будильник все равно прозвенит. А если ты проснешься прямо сейчас, то у нас будет на полчаса больше на то, чтобы полюбить друг друга.

Сонное сопение в ответ.

— Сурок, вот ты кто, — сказала девушка. — Волосатый русский сурок. У нас, в приличной стране, все приличные мужчинки выбривают на себе волосы. И приличные девочки тоже — вот как я, например. Каждый день я делаю то, что надо, чтобы быть везде гладенькой, и тебе это нравится. А ты ходишь мохнатый как мардж, и считаешь, что это нормально.

— Дай поспать! — хриплое бормотание из-под одеяла.

— Ну ладно… — мстительно заявила Лина. — Спи, спи. Дрыхни…

Она вскочила с постели, прошлепала в ванную, взяла бритву Умника — электрическую, с лазерным лезвием, сняла майку, поволила бритвой по подмышкам — из вредности. Убедилась в безукоризненной работе прибора и отправилась обратно в спальню. Приподняла одеяло, спустила трусы с Умника. Умник дрых как убитый, смотрел самый сладкий предутренний сон. Лина закусила нижнюю губу, чтобы сдержаться, не прыснуть от смеха, и провела бритвой по ягодицам Юрки, поросшим светлыми волосками. Провела раз, другой…

Юрка вскочил как ошпаренный. Через долю секунды он уже стоял на полу — одной рукой подтягивал трусы, другой держался за задницу. Лина с удовольствием отметила его отличную эрекцию.

— Эй, ты что делаешь? — взвыл Юрка. — Сбрендила, что ли?

— Я же сказала — тебя нужно побрить, — промурлыкала Лина, на четвереньках пробираясь по кровати, направляясь к Умнику. — Я побрила тебе попку, мой милый. Теперь у тебя славная попка, милый Юрочка, гладкая, как у павиана. Дай я ее поглажу.

— С ума сойти… — Юрка схватился за голову, рухнул в постель на спину. — Точно, как павиан — с лысой кормой. Линка, сейчас я тебя убью!

— Спорим — не убьешь?

Подлый Юрка попытался спрятаться под одеяло, но не тут-то было — быстрая Лина цапнула одеяло первая, кинула его в сторону, села Юрке на живот, схватила его за запястья, развела его руки в стороны, распялив на кровати. Юрка слабо возился под девушкой, горячий его член упирался ей сзади в копчик.

— Вот так и лежи, — сказала она. — А я буду объяснять тебе, глупому Умнику, что к чему. Понял?

— Понял…

— Вот, смотри, — Лина приспустила трусики, — видишь, как все гладенько. Ничего лишнего, никакой растительности. Классно, да?

— Угу. — Юрка громко сглотнул слюну, попытался протянуть руку, но Лина шлепнула его по пальцам.

— Человек должен быть голеньким, — наставительно сказала Лина. — Потому что он не обезьяна. Это у обезьяны заросло волосами все, кроме задницы. И ты сейчас похож на обезьяну, шпион Юрка. Ты мохнатый и с голой задницей. Но из тебя еще можно сделать человека, есть последняя надежда.

Она взяла бритву, включила ее и провела по курчавой груди Умника — крест-накрест. Получилась большая лысая буква “X”. Умник тут же вытаращил глаза, собрался издать возмущенный вопль, но Лина пресекла бунт в корне — зажала его рот рукой.

— Я понимаю — тебе страшно, — заявила она. — Ты бережешь свою мужскую растительность как последний неандертальский атавизм. Думаешь, что с ней ты больше похож на самца. Только знаешь, бояться нечего. Тебе и так есть чем гордиться. Хотя бы вот этим…

Она протянула руку назад и дотронулась до торчащего Юркиного инструмента. Инструмент тут же отозвался возбужденным толчком. Лина нежно погладила его, затем оттянула в сторону серединку трусиков, приподнялась и медленно, облизываясь от удовольствия, вставила в себя.

Юрка закрыл глаза и выгнулся дугой. Пальцы его заскребли по простыне.

— Не шевелись, — прошептала Лина. — Будешь шевелиться — все испортишь. Я все сделаю сама.

Она оперлась расставленными коленями на кровать, наклонилась над Умником и начала брить его грудь и живот, медленно покачиваясь вверх и вниз, вперед и назад.

Ей пришлось прерваться два раза — из-за оргазмов. Слава богу, в руках ее была неопасная бритва — ей она располосовала бы Юрку в клочья. В третий раз они кончили одновременно — так остро, что у Лины все поплыло в глазах. Она упала на Юрку в изнеможении и поняла, что ему придется идти на завтрак недобритым.

— А ноги, ноги как будешь брить? — шепнул он.

— А ты хочешь — ноги?

— Хочу.

— Вечером. А то без завтрака останемся.

— Лентяйка. Из-за тебя я так и остался обезьяной.

— Я хочу жрать. Пойдем на завтрак.

— Лентяйка и чревоугодница. Как ты справишься с ногами?

— Так же. Только сяду наоборот. Спиной к тебе.

— Попкой ко мне. Гладкой розовой попкой.

— Да, попкой, попкой…

— Не соскучишься с тобой, солнышко, — Умник погладил девушку по спине, затем осторожно высвободился, сел на кровати, критически осмотрел простыню, закиданную волосами. — Хм, ну и зрелище… Как будто овцу стригли. Знаешь, как сделаем? Сегодня я куплю крем, намажусь им, и избавлюсь от растительности, если тебе так хочется. Пойдет?

— Я сама тебя намажу, — торопливо сказала Лина. — Ты ничего не умеешь, ты все испортишь…

* * *

Лина думала, что Юрию все равно с кем сидеть за одним столом, — со всеми он был одинаково дружелюбен и улыбчив. Однако оказалось совсем не так. Они чуть припозднились на завтрак, и выяснилось, что за их столом уже сидит некий чернявый парень — плечистый, крепкий, коротко стриженный, бородатый. Сидит и расправляется с яичницей так неистово, словно не ел неделю. Увидев его, Юрий остановился, нахмурился, взял Лину за руку.

— Линка, — тихо проговорил он, — давай-ка сядем сегодня за другой столик.

— Почему?

— Так лучше будет.

Поздно. Парень уже обернулся, увидел Юрия и Лину, радостно вытаращился, взмахнул вилкой и заорал:

— Юрок! Детишкин корень! Здорово, Юрок! Чего встал как пень, вали сюда!

Юрий недовольно вздохнул и пошел к столу. Парень вскочил с места, бросился навстречу и облапил Юрку, едва не заколов его вилкой с болтающимся на зубцах куском яичницы.

— Юрок! Smart Guy, ехтель-мохтель!!! Блин, вот это встреча! Думал, уж и не увижу тебя живым! Ты как, Юрок?

— Нормально, — промямлил Юрий. — Привет, Мишка. Как сам-то?

— Зашибись! Чуть, правда, копыта не откинул, у нас по всем сликам чес охрененный начался, когда ты из Штатов свалил. Подстрелили меня маленько… Ладно, успел слинять, ребята вытащили, не дали сдохнуть. Сейчас вот лечиться послали. Садись, садись, — парень повел Юрия к столу. — Кто это с тобой?

— Лина.

— Та самая? — Миша изобразил изумление.

— Та самая, — без особого энтузиазма подтвердил Умник.

— Fuск! — возопил Миша. — I heard a lot about you, babe. How you…ve beaten the shit out of this asshole, Delgado. I…m crazy about you.[14]

Лина оторопела. Чирикнула “Lena, nice to meet you”[15], уселась за стол и затеребила салфетку.

Конечно, люди, которые обитали в КБК, знали о ней многое — все то, что знал Умник, и, может быть, кое что еще. Но вот чтоб так заговорить об этом — да еще при всех, в столовой… И махом сковырнуть при этом болячку на душе… Что-то здесь не так.

— Well, how do you like our country, babe? — спросил Миша. — And what about your fuckin… boyfriend Smart Guy? Wouldn…t you like to change him?[16]

— Who are you, Misha? — спросила она в ответ. — You are queer beggar. Аrе yоu screwball? Оr, maybe, you are marge?[17]

Миша просто просиял от ее слов.

— You are margarine yourself, babe. — сказал он. — I am slick. Slick in all good faith.[18]

— Неу, hеу, hold your jaw[19], — встрял Юрий. — И вообще, давай-ка по-русски, Мишка. И потише, кстати. Тебе, похоже, по башке крепко въехало, но не до такой же степени.

Мишина голова на самом деле обращала на себя внимание. Видно было, что он, как и Умник, долго носил цереброшлем и лишь недавно его сняли. Как и у Юрия, череп Михаила был покрыт жесткой отрастающей шерсткой, с каждой стороны вдоль темени шло по три круглых розовых рубца, сантиметра по полтора каждый — через них, как объяснил Умник, входили нейроразъемы. Только вот лоб Мишки, в отличие от Юрия, украшали четыре глубокие впадины — видно было, что кости под ними нет. А посредине черепа зигзагом шел грубый красный шрам.

— Что, впечатляет? — Мишка осклабился. — Граната рядом рванула, когда у нас облава была. Если б не шлем, ласкал бы я сейчас ангелочков в раю. А так обошлось трепанацией. Половину мозгов у меня вырезали доблестные российские доктора, так что я сейчас, Лина, инвалид шпионского труда. Клево, да?

— Клево, — согласилась Лина.

— Лин, я пойду возьму поесть, — сказал Юрий. — Тебе чего взять?

— Кофе, блинчики с творогом. И два апельсина.

— Ладно.

Юрий удалился. Миша кусочком хлеба добрал остатки яичницы с тарелки, сунул в рот, облизал пальцы, схватил трясущейся рукой стакан с клюквенным морсом, выпил его в три глотка… Закашлялся.

— Вот, — сообщил он, — такая жизнь у меня настала: кофе нельзя, чай нельзя, можно только всякую дрянь типа этой фиолетовой водички. Курить тоже нельзя. Умник твой все еще курит?

— Покуривает… Хотя ему тоже не разрешают.

— Да… Умнику запретишь… Он сам себе голова, никто ему не хозяин. Юрка Ладыгин у нас ценный кадр, гордость отечественной разведки. А вот я… все, в утиль пошел. Списывают меня, сестренка. На хрен списывают. Теперь пойду на какую-нибудь ферму огурцы растить.

— Значит, ты в Штатах сликом был?

— Ага. В Сиэтле. Там большая сликовская коммуна, называется “Поле отверженных”, не меньше Синего квартала будет. Два года я там сликовал.

— Кем был? Гидом?

— Не, не гидом. Так, по оружию работал… — Михаил неопределенно покрутил в воздухе рукой. — Самая опасная работенка, сестренка. Брейнвоши жуть как не любят, когда слики пушки с собой таскают, все время шухеришься, считай, по краю ходишь. А когда вы с Умником скипер угнали, вообще такой шмон начался, по всем сликовским зонам шерстили. ВSОМ на уши встал. Особенно из-за того, что Умник троих джиннов замочил. Они там просто землю носом рыли. Я уж думал, всех сликов похватают…

— Похватали?

— Нет, конечно. Человек десять укокали под горячую руку, сотню людей свинтили, по ушам пару раз пнули и снова отпустили. Всегда так было. Кто приличным новые штучки-дрючки будет придумывать, если не слики? Въехала, детка? Брейнвоши — ребята трудолюбивые, старательные, им любую идею подкинь, и они ее до ума доведут. Но вот только с идеями у них туговато. Для этого слики нужны. Симбиоз получается, да. Сликам разрешают быть неприличными, а за это они должны придумывать новые штучки-дрючки, жить тихо-мирно и не высовываться.

— А я всегда думала, что марджи — бунтари, чуть ли не революционеры.

— Революционеры? — Миша хохотнул. — Откуда в Штатах революционеры? Окстись, сестренка. Там революционеров даже в тюрьму не сажали — шлепали на месте. Выбили всех революционеров там давным-давно.

— Глупость, — Лина покачала головой. — Не пудри мне мозги. Можно подумать, ты жил в Штатах, а я нет. Если ты приличный человек, никто не может нарушить твои законные права. Без адвоката ты даже разговаривать ни с кем не станешь…

— Вот именно, если приличный! — Мишка довольно развалился на стуле. — А если неприличный? Кто будет с тобой церемониться?

— Ну так стань приличным. Кто тебе мешает?

— Ни хрена ты не знаешь про свою страну, — заявил Мишка. — Ты — типичная хай-стэнд-герл, неженка с промытыми мозгами. Дай бог, чтобы Юрок тебе их вправил. Иначе здесь, в России, тебе туго придется.

Вот тебе раз! Лина озадаченно хмыкнула. Как-то расходились эти слова с уверениями Юрки, что в Раше жить просто и приятно во всех отношениях.

Тут появился и сам Юрий — принес поднос с завтраком. Уселся на стул, молчаливо склонился над тарелкой и заработал челюстями. Лина поболтала ложкой в чашечке с кофе, откусила от блинчика, вяло начала жевать. Ей хотелось плюнуть этим самым блинчиком — в Умника.

Мишка был эксцентрической особой, тормоза у него работали плохо. Однако сейчас он казался Лине и естественнее, и даже роднее, чем резко заугрюмевший Юрий. Мишка был самым настоящим сликом — таким же, каким некогда был Умник. Мишка вернулся из Штатов и остался сликом. А вот Умник полностью сменил роль. Не хотел он вести себя весело и незатейливо, хоть ты тресни. Скрытный человек, профессионально применяющий свои навыки обаяния — и не более того. Вещь в себе.

— Юр, — сказала Лина, с трудом проглотив блинчик, — говорят, что ты тогда троих джиннов убил.

— Кто говорит? — мрачно отозвался Юрий. — Мишка?

— Да.

— Ты много болтаешь, Михаил, — Юрий бросил на Мишку тяжелый взгляд. — Грузишь девушку понапрасну. Говоришь то, что знать ей не положено.

— Что не положено? — вскипела-таки Лина. — Ты хочешь, чтобы я ничего не знала, да? И дальше так будет? И как же мы с тобой дальше жить будем, если из тебя лишнего слова не вытрясешь?

— Да, убил. — Юрий оторвался от тарелки с бифштексом, поднял голову. — Не трех, правда, а одного. Парнишку-латиноса — того, кого больше всех убивать не хотелось. Так уж получилось. В нем сидел червь, он не контролировал себя. Если бы я не вырубил его, он бы меня прикончил. И вообще… Мне кажется, что это не тема для завтрака.

— А что — тема? — ядовито поинтересовалась Лина. — Анекдоты травить про блондинок? Вы меня все тут считаете то ли дурочкой, то ли шпионкой.

— Лин, перестань.

— Не перестану.

— Эй, вы, горячие эскимосские ребята, не ссорьтесь, — сказал Мишка. — Давайте я вам лучше смешную историю забацаю. Был у нас в Сиэтле один слик, по кличке Витамин. Да-да, так его и звали — Витамин. Биотехник. Чувак был вроде умный, грамотный, только наркотой чересчур увлекался. Вначале еще ничего, держался, а потом уже основательно на это дело подсел, да еще драг употреблял какой-то навороченный, дорогущий. Короче, вылетали его бабки на химию, вылетали, да все и вылетели — долгов на пол-лимона образовалось, надо что-то чуваку делать. И тогда приходит, значит, наш Витамин к владельцу сиэтлского зоопарка и говорит: “Давайте я вам дракона продам. Он у меня забубённый — с крыльями, с чешуей, с зубами, огнем дышит — все как положено”. А хозяин зоопарка ему: “А он у вас выдержанный?” — “А как же? — говорит Витамин, — все как положено, год растил, три месяца еще осталось”. Ну, значит, хозяин-то и клюнул, контракт о намерениях подписали, на два лимона в общей сложности, аванс Витамину выдали, и помчался он закладывать своего дракона.

Миша залился счастливым смехом. Лина смотрела на него с недоумением, Умник пристально изучал бутерброд с семгой — очевидно, решая, не подсунули ли ему какую-нибудь генетически измененную гадость.

— Ты чего, сестренка, не догоняешь? — спросил, вдоволь насмеявшись, Михаил.

— Нет, — призналась Лина.

— Дракона, динозавра или там, скажем, мастодонта сварганить не так сложно, только инкубатор нужно с вагон величиной и снаряги на бешеную кучу баксов. Небось видела такое в зоопарке, когда в детстве туда ходила?

— Ну да. — Лина вспомнила, как ходила с папой в “Мир гоблинов”. Страшные гоблины жили в пещере, напоминали прямоходящих шимпанзе с короткой зеленой шерстью, были обряжены в металлические шлемы и представляли собой продукт генотехнологии, изготовленный на потеху публике.

— А вот выращивать это дело слишком быстро нельзя, — пояснил Михаил. — По технологии — не меньше пятнадцати месяцев в инкубаторе. Тогда эта тварюга проживет не меньше трех лет, ну и, понятно, расходы на ее создание окупятся, потому что народ на такие диковинки валит глазеть большими толпами. А у Витамина, когда он аванс получил, ничего еще не было заложено, въезжаешь? Он сказал, что все будет по технологии, а сам вырастил дракона меньше чем за три месяца.

— Ну и что из этого получилось? Дракончик оказался размером с ладонь?

— Хрена с два! Чувак Витамин умудрился накачать своего дракона до полтонны. За три месяца! Я ж говорю, он в биотехнике прилично шарил. И когда привез зверя в зоопарк, все там писали кипятком от восторга — красавец, шея длинная, чешуя золотая, крылья кожистые в семь метров размахом, пасть как у крокодила, дыхание смрадное, глаза умные — ну чистая креатура старика Толкина. Никто не понял, что им фуфло загнали! Витамин получил свой оставшийся миллион денег, обналичил их и свалил подальше из Сиэтла, пока не поймали.

— Ас драконом-то что стало? — заторопила Лина. — Умер через неделю?

— Если бы… Жрать он начал, вот что! Витамин раскачал его на биостимуляторах, вшил ему утилиту сверхбыстрого роста. Поэтому наша рептилия начала хавать по три центнера мяса в неделю, а через некоторое время — и в день. Причем мяса хорошего, настоящего, от субпродуктов и синтетической свинины эта зверюга отказывалась, плевалась огнем. В результате через месяц дракоша весил четыре тонны, а еще месяц спустя — все двадцать тонн, и останавливаться на этом никак не собирался. Характером при этом обладал необычайно мерзким. Чуть что не нравилось — ревел так, что на три километра вокруг у всех уши закладывало, крушил все вокруг, сносил бетонные стены как бамбуковые перегородки, а огня выдавал на-гора столько, что половина пожарных Сиэтла дежурила у его вольера день и ночь. Впрочем, дерьма выдавал еще больше. Поскольку, сама понимаешь, желающих убирать его лежбище не находилось, воняло все это дело как скотомогильник, совмещенный с авгиевыми конюшнями. Короче, распугал наш ящер всех посетителей, поставил на уши весь город, и ничего сделать с ним было нельзя. Слава богу, хоть летать не умел, а то точно бы полгорода слопал. Хозяин зоопарка поседел, потом выдрал на себе от горя все волосы на голове и стал лысым, в общем стал больше похож на марджа, чем на приличного человека.

— Так это… Пристрелить надо было дракона, — смущенно подсказала Лина. — Хоть и не гуманно, конечно…

— Вот именно. Общество защиты животных встало на защиту зверюги грудью, объявило его уникумом, стало собирать бабки на то, чтоб вывезти его на какой-то там то ли остров, то ли астероид. Бред… Как такое вывезешь? К тому же, пока они собрали бы нужную сумму, он раскормился бы до ста тонн.

— Ну и чем все это кончилось?

— Умер зверь, — скорбно сказал Миша. — То ли траванули его чем втихаря, то ли сам не вынес собственной тяжести, то ли от окружающей вонищи задохся. В общем однажды утром не смог дракон встать после сна, дернул всеми шестью лапами, заорал в последний раз, перднул так, что окна в соседних домах зазвенели, рыгнул огнем и откинул копыта.

— Да, веселая история… — протянула Лина. — А с Витамином что стало?

— Искали его, само собой, по всем Штатам, объявили в федеральный розыск. Нашли бы — впаяли бы преступление третьей, а то и второй степени. Но вот не слышал я, чтобы его поймали. Видать, хорошо спрятался.

— Нашли его, — сказал Юрий. — В Америке можно спрятаться, но трудно. Особенно трудно такому, как этот Витамин, — наркоману, который себя не контролирует. Месяц он жил в Денвере, потом перебрался в Нью-Йорк, в Синий квартал, там его и засекли.

— Посадили? — лениво поинтересовался Михаил.

— Не получилось. Он в последнюю неделю сидел на глкжохоре, накачан им был под завязку, так что ему глубоко по фигу было — что жить, что умирать. Умирать даже веселее. Так что, когда пришли его брать, Витамин, хихикая, как последний идиот, пустил себе пулю в лоб и избавил государство от необходимости пятнадцать лет содержать его в тюрьме,

— Одного я не понимаю, — сказала Лина, — почему же этот хозяин зоопарка так легко клюнул на удочку? Он же не дурак, всяко? Почему не проверил этого вашего Витамина по всем каналам? Почему не потребовал подтверждения, что дракон уже год как в инкубаторе?

— Да проверил он, — сказал Миша. — Проверил так, как все брейнвоши проверяют, — послал запрос в официальное бюро информации, правда ли, что гражданин такой-то, проживающий в “Поле отверженных”, год назад получил лицензию для производства одного экземпляра дракона, приобрел необходимые для этого биоматериалы и оборудование и приступил к клонированию. Да, ответили ему там, так все оно и было — получил, приобрел, приступил. А какая деловая репутация у этого гражданина? — спросил хозяин зоопарка. А самая хорошая, — ответили ему, — образование превосходное, кредитоспособен, налоги платит в полном объеме, в криминальных деяниях не участвовал. И невдомек было брейнвошу, что вся информация, которую он получил, — жуткая лажа, и направлена она ему самим Витамином при помощи хакера, который оседлал канал и ввел туда фальшивку. Вот и все, сестренка. Так вот у вас в Америке делается.

— И что, все марджи — такие обманщики?

— Все! — радостно заявил Миша. — Трахают брейнвошей как хотят, гребут их денежки, и нет от них никакого спасения.

— Все совсем не так, — холодно сказал Умник. — Слушай его поменьше, Лина. Он тебе еще не такой лапши на уши навешает.

— Не понял… — Миша набычился. — Чего я ей наврал, скажи?

— Большая часть марджей если и совершает преступления, то только самые легкие, пятой степени, типа бутлега, контрабанды компонентов и уклонения от налогов. Потому что марджи — вполне нормальные люди, никто из них не хочет сидеть в тюрьме. На откровенный подлог идут только самые отмороженные, типа этого Витамина, который угробил себя наркотиками и терять ему было нечего. Здесь проблема не в марджах, а в хай-стэндах. Они особая каста, они живут в комфортном мире и уверены в своей безопасности — всегда и в любой ситуации. Нужно только быть полностью лояльным государству, соблюдать весь свод законов и действовать по стандарту предписанными приличиями. И тогда все будет хорошо. Только эта безопасность — разновидность иллюзии. — Юрий взял со стола салфетку и растянул ее перед собой. — Вот она, безопасность в клановом обществе. Выпадешь из клана, и хана тебе. — Он разорвал салфетку и кинул ее куски в стороны. — Вспомни, Лина, как это с тобой было. Штаты — своеобразная страна. Государство создало там идеальные условия для трети своего населения — касты хай-стэндов, погрузило их в иллюзорную сказку и наблюдает, как они красиво живут и неуклонно вырождаются. Когда-то я никак не мог понять, зачем так делается, что это за хрень такая — неудачный социальный эксперимент, что ли? А потом понял — инерция. Всего лишь инерция. Когда-то идея хай-стандарта оправдывала себя, и в этот стандарт вписывалось не меньше четырех пятых населения. И надобности в марджах тогда не было, потому что хай-стэнды сами удачно работали мозгами. Но одно не учли — не все могут жить в условиях постоянного контроля. Пусть это контроль не явен, не навязчив, но многие чувствуют его спинным мозгом. И начинают задыхаться, ищут возможности к бегству. А куда бежать, скажи?

— К марджам, наверное, — промямлила Лина. — Куда еще?

— Так и получается, — Умник кивнул головой. — Те, кто выпал из привычного социального слоя, то есть маргиналы, начали собираться в коммуны двадцать пять лет назад. Государство смотрело на это без особого удовольствия, первым марджам доставалось крепко. Соединенные Штаты пытались собрать своих блудных детей под крыло, а кончалось это тем же, что прежде, — тюрьмой, потому что марджи были готовы отстаивать свою новообретенную свободу всеми способами. Марджи, которых становилось все больше, занимали пустующие гетто крупных городов — такие, как Синий квартал, оборонялись как могли от полиции и правительственных войск, временами это переходило в настоящие бои. В обществе приличных людей образовались серьезные прорехи: многие лучшие умы покинули свои комфортные дома и подались в маргиналы — бескомпромиссно, без надежды на возвращение. Проводить против них войсковые операции, убивать их в марджевских кварталах было слишком большой роскошью для государства — это грозило нации невосполнимыми интеллектуальными потерями. Оказывается, марджи после своего ухода вовсе не становились тунеядцами и преступниками — они вовсю работали, успешно торговали с приличным обществом, только вот наотрез отказывались вести приличный образ жизни. С последним пришлось смириться — возник некий негласный социальный договор. В результате в Америке появилась новая каста — марджи, или, как они себя называют, честные слики. Конечно, ВSОМ сделало немало, чтобы взять эту касту под свой контроль, но я могу сказать вполне определенно — им это не удалось. Слики в основном не подконтрольны никому. Конечно, им не дозволено шляться в приличных районах с оружием, продавать приличным людям наркотики, открыто совершать махинации. Как только мардж выходит из своего гетто, он тут же становится объектом внимания полиции, и ВSОМ и вынужден вести себя крайне осторожно, потому что церемониться с ним, как с приличным, никто не будет. Зато дома он сам себе хозяин и уверен, что никто не подглядывает за ним в щелочку. Слики настороженно принимают чужих, но влиться в их общество не так уж и трудно — большая часть сликов придерживается хипповых или растафарианских традиций: мир, любовь, секс, травка, все слики — братья-сестры, Джа даст нам все и так далее. Переток из хай-стэндов в марджи происходит постоянно, обратно — почти никогда. По официальным данным США, семьдесят пять процентов населения страны живет по хай-стандарту, а остальные проценты только чуть до него не дотягивают. На самом же деле чистых хай-стэндов — около тридцати пяти процентов, еще двадцать пять процентов — чистые марджи. А остальные сорок процентов… Много там всяких — военные, эмигранты легальные и нелегальные, сельское население, которое тоже потихоньку становится отдельной кастой…

— Во шпарит, — восхитился Миша. — Как на лекции прямо. Я, конечно, все это дело знаю, но ты вообще… Одно слово — Умник. Язык подвешен будь здоров.

— Ничего, Лина, не слишком я тебя гружу? — спросил Юрий. — Ты все жаловалась, что я тебе мало рассказываю.

— Отлично. Приятно тебя слушать, все как по маслу. Только вот скажи мне, русский пропагандист Ладыгин, что в устройстве Америки плохого? Ну и плевать, что хай-стэндов не семьдесят пять процентов, а гораздо меньше. Получается так: хочешь — будь приличным, хочешь — подавайся в марджи и живи так, как тебе нравится. Да, так вот мы живем. Где тут проблема-то?

— Проблема в генетике, — сказал Юрий. — Марджи создали самый главный источник дохода Америки, ее гордость — новую биотехнологию. Но именно эта технология неуклонно загоняет Америку в гроб. Дети почти не рождаются в марджевских кварталах, да и у приличных деторождаемость низкая. Генетический груз накопился неподъемный. Благодаря геноприсадкам средний американец живет больше ста тридцати лет, поэтому депопуляция у вас пока не очень бросается в глаза. Но через три поколения в США могут остаться в основном свежие эмигранты и мормоны, а хай-стэнды и марджи канут в небытие — как белые, так и черные. Не думаю, что это можно считать хорошим результатом.

— Что-то похожее говорил и Вик… — задумчиво произнесла Лина. — Что есть генетический груз, что люди скоро вымрут. Он сказал, что надо создать новый биологический вид человека, и я буду первой представительницей этого вида, типа как Евой. Только все это оказалось блефом. Все врут, все. И ты, наверное, сильно привираешь, Умник. У нас ведь не дураки сидят наверху, они видят, что в стране творится. Они давно предприняли бы какие-нибудь меры.

— Есть только одна эффективная мера — полностью взять под контроль производство геноприсадок и запретить большую их часть. Так, как это сделали в России, — во имя спасения нации.

— Это невозможно, — Лина упрямо покачала головой. — Просто невозможно. Америка — страна свободной торговли, к тому же ты сам говоришь, что марджей контролировать бесполезно.

— Все возможно, нужна только воля.

— Как у вас, да?

— Хотя бы как у нас. Когда сегодня пойдешь в библиотеку, начни с раздела об алкогольном море. Я думаю, это многое тебе объяснит. — Юрий посмотрел на часы. — Пора разбегаться, кстати.

Они поднялись со стульев все трое одновременно. Юрка поглядывал на Михаила — ждал, видно, что тот уйдет первым. Однако Миша не спешил уходить. Он обогнул стол, подчалил к Лине, приобнял ее и сказал:

— Приятно было познакомиться, сестренка. Надеюсь, не сильно досадил своим трепом?

— Да нет, все нормально, — Лина чмокнула его в щеку. — Ты классный, Миш. Веселый. Настоящий слик.

— Ага, я такой! — Миша оживился, рука его поползла вниз по спине Лины, по направлению к ее заднице. — Слушайте, ребятки, а давайте завтра шашлык забацаем, а? У озера, по-семейному. Оттянемся по полной программе. Лин, ты как насчет шашлычка, а?

— Отлично, я с удовольствием. А это можно, никто ругаться не будет?

— Да ты что, там специальная полянка есть для пикника. Только ее никто не использует — все здесь слишком сурьезные, некогда им, видите ли, на природе отдыхать.

— Завтра не получится, — сказал Юрий, в очередной раз глянув на часы. — Извини, Миш, я буду занят.

— Ну и этот такой же скучный, — разочарованно протянул Мишка. — Вот ты представь, Лин: костерок, дровишки потрескивают, на мангале мясо жарится, пивко в холодильничке, а мы сидим в шезлонгах и болтаем за жизнь. Вода в озере теплая, чистая, берег песчаный, искупаться можно…

— Классно, идем, — решила Лина. — Завтра после пяти! А если наш вечно занятый Юрочка вдруг освободится раньше времени, — она метнула в сторону Умника ядовитый взгляд, — то он к нам с удовольствием присоединится.

— Лина… — начал было Юрий, но Лина не дала ему договорить.

— Что — Лина? Не ходи на шашлык, Лина! Не пей пива, Лина, алкоголиком станешь! Мы пойдем, понял? И ты пойдешь. И еще спасибо мне скажешь, что вытащила тебя, бирюка такого, на природу.

— Вот так-то, Юрок, — Миша похлопал Юрия по плечу. — Завел в хозяйстве девушку — готовься к тому, что она будет командиром. Ладно, ладно, не дуйся. Значит, заметано?

— Что заметано?

— Завтра в полпятого я за вами зайду. Мясо сам куплю, замочу его тоже сам. Пойдет?

— Пойдет, — со скрипом согласился Умник.

— Ура! — крикнула Лина, и еще раз поцеловала Мишку в щеку. — Да здравствует шашлык!

Мишка уковылял, Юрий раздраженно посмотрел ему вслед.

— Ты с ним поосторожнее, девочка, — сказал он. — Не самый лучший человек этот Миша.

— Ты что, ревнуешь? — изумилась Лина.

— Да нет, не ревную. Просто говорю тебе — осторожнее с ним.

— Да чего ты на него взъелся? Мужик как мужик. Его жизнь вон как потрепала — а он ничего, держится. Настоящий слик, без всяких скидок. Веселый раздолбай. Вспомни, совсем недавно ты был таким же.

— Никогда я таким не был.

— Был, был. Вспомни. А сейчас ты — правильный и скучный.

— Значит, с Мишкой веселее?

— Веселее, — мстительно ответила Лина.

— Мишку списывают, — сказал Юрий. — Знаешь, что это такое? Это значит, что профессионально он более не пригоден. Подлечится месяц-два, и отправят его в запас без права восстановления.

— Ну и что?

— Зверь он, вот что. Крыша у него поехала, и починить ее не удается. Большинству людей курс реабилитации помогает, а ему нет. И ранения тут ни при чем — это уже расстройство психики. Он вкус к крови почувствовал. И давно уже во вкус вошел — с тех пор, когда гонял из Бразилии в Мексику суда с контрабандой, — человеческими и обезьяньими органами. Знаешь, какая у него кличка тогда была? Кровавый Диего. Марджи Мексики рассказывали о нем легенды — один раз он ушел от пяти катеров береговой охраны, причем взорвал и потопил все пять, и лично перестрелял в воде всех, кто пытался выплыть. Он отрезал уши матросам, которые не подчинялись ему с полуслова. Он распорол живот своему компаньону, кинувшему его на два миллиона баксов, и наматывал его кишки на руку, пока тот не сдох. Можно, конечно, сказать, что все это работало на создание имиджа, что как шпион он был превосходен, только, по-моему, уже тогда был явный перебор. Потом он проходил здесь реабилитацию чуть ли не год, вел себя смирно как овечка, заслуживал доверие, но я знаю, что кулаки у него ой как чесались — нырнуть обратно туда, где побольше кровищи. Ему подыскали относительно тихую работенку — специально, чтобы не было соблазна. Внедрили в марджевскую коммуну Сиэтла…

— Он сказал, что работал там по оружию. Ничего себе тихая работенка.

— Ага, по оружию, как же. А зачем ему церебро-шлем тогда был нужен? Его послали в Сиэтл простым хакером — собирать информацию, передавать ее сюда, и больше ничего. Но этому головорезу так просто не сиделось. Он действительно занялся оружием — связался с сиэтлскими ганменами, начал с мелких поставок, а через год уже натащил в “Поля отверженных” тонны пластида и другой взрывчатой дряни. Нравились ему такие игрушки. Кроме того, насколько я знаю, он начал потихоньку брать мокрые заказы, то есть, проще говоря, подрабатывать киллером. В том числе и в приличных районах, что для профессионального шпиона уже верх наглости, зазнайства и глупости. Естественно, у нас тут все за головы похватались от такой Мишкиной самодеятельности, дали ему приказ немедленно возвращаться на историческую родину, да не тут-то было. Этот авантюрист сообщил, что круто скорешился с каким-то чином из СГБ, что есть суперская информация о форсфайтерах, что он считает своим долгом довести разработку объекта до конца — на свой страх и риск. И пропал на полгода — все с ног сбились искать его, думали уже, что закопали парня где-нибудь. И вот нашелся — полутрупом, с развороченной башкой, через неделю после того, как мы с тобой сбежали на скипере. Сейчас мямлит по поводу своей деятельности что-то неопределенное, что, мол, выполнял свой долг перед Родиной, что обстоятельства так сложились, но видно, что наполовину врет, а наполовину не помнит, что там на самом деле было. В общем оторвался Мишка в последнем своем задании на славу, покуролесил вдосталь и как жив остался — непонятно. Пойдет сейчас на пенсию. Он — отработанный материал.

— А ты…Ты тоже когда-нибудь таким станешь? — спросила Лина.

— Черт его знает… — Умник пожал плечами. — Надеюсь, что нет. Даже уверен, что нет. Я же Мишку давно знаю, учились мы с ним вместе. Он всегда был немножко не таким, как все. Я уже потом понял, что в нем было не так. Гнильца — вот что. Работа у нас весьма специфическая, всякое случается. Иногда приходится обороняться, бывает, и нанесешь кому-нибудь повреждения в силу вынужденной необходимости…

— Да ладно тебе прибедняться, деликатного из себя строить, — грубо сказала Лина. — “Повреждения”, скажешь тоже. Помню я, как ты шестерых за три минуты завалил, и одному из них башку до смерти расколошматил. По-моему, в тот момент тебе их было не жальче, чем тараканов, которых давят ногами.

— Жальче, Лина. Жальче. Трудно в такой ситуации остаться человеком. А надо остаться.

— Это на тебя так реабилитация действует, что ли? — Лина фыркнула. — Чем дальше, тем меньше похожим на себя становишься.

— Я — это я, — заявил Юрий. — Когда-то я играл роли — те, которые наличествовали моменту, теперь не играю вовсе. Я просто живу.

— Ладно, не сердись, — Лина примирительно погладила его по щеке. — Просто я вспоминаю тебя, когда ты был сликом. Тогда ты был забавнее…

* * *

Умник был прав — чем больше Лина узнавала об “алкогольном море”, тем больше понимала, через что прошла Россия и как она пришла в нынешнее свое состояние.

Началось все с китайцев. Именно они начали запускать большие скиперы к другим планетным системам. Как правило, экипажи таких кораблей были смешанными, международными — осилить финансирование межзвездных экспедиций было не по силам даже богатой Поднебесной. Станс открыли сравнительно быстро — всего через пять лет после запуска первого межзвездника. И для человечества началась новая эпоха.

Жизнь с другой планеты — вот это была сенсация! Правда, жизнь на Стансе оказалась смертельно опасной, инвазивной, но именно это и вызвало наибольший интерес у ученых. Идея использовать плазмиды и другие стансовские белки для транспортировки генов и вшивания их в ДНК человека появилась одновременно во многих странах, но первыми достигли в этом успеха американцы. Неспроста: косметическая и биотехнологическая отрасли развивались в США и Канаде бешеными темпами — этому способствовали как спрос со стороны хай-стэндов, в традиции которых было выглядеть подобно голливудским звездам, так и предложение со стороны марджей, ограниченных законами лишь условно и имеющих возможность проводить любые эксперименты. Появление стансовских технологий поставило американскую генетику на новую платформу, изменило ее в корне, сделало возможным то, о чем раньше можно было только мечтать. Впрочем, Лина привыкла к этим чудесам с самого детства — беспроблемная пересадка внутренних органов и конечностей, выбор физиономий и цвета кожи по каталогу, избавление от всех неизлечимых болезней, долгая жизнь в добром уме и здравии и многое, многое другое. Не знала она только о побочном эффекте генетического вторжения в человеческую природу — снижении рождаемости. Впрочем, на первом поколении людей, использовавшем генопри-садки, это сказалось мало, никто тогда еще не бил тревогу — явные плюсы новой биотехники перевешивали все гипотетические минусы.

В России восприняли появление геноприсадок спокойно и взвешенно — здесь сразу не прижилась косметическая генетика, но препараты против рака, инфекционных, сердечных и психических болезней использовались повсеместно. И сразу же, на заре расцвета генотехнологий, родилась идея справиться с бичом российской жизни — повальным пьянством. Создание геноприсадки, избавляющей от неумеренного пристрастия к выпивке, не представляло особой трудности, особенностью же России стало то, что программа по генетической борьбе с алкоголизмом была объявлена государственной, прививка от алкоголизма — обязательной. В программу были вложены огромные средства — правительство рассчитывало, что искоренение пьянства окупит себя быстро и эффективно, и в общем-то не ошиблось. В течение года было привито все население России, через несколько месяцев примеру России последовали соседние славянские и тюркские страны — Белоруссия, Украина, Киргизия, Казахстан, Таджикистан и другие. Продажа водки снизилась на девяносто девять процентов — это пробило солидные бреши в бюджете. Появилось огромное количество новой рабочей силы — те, кто раньше предпочитал тунеядствовать, теперь вдруг возжаждали приобщиться к труду. Безработица выросла в четыре раза, пришлось создавать сотни тысяч новых рабочих мест… Короче говоря, проблем хватало, но, к чести тогдашнего руководства России, решались они довольно активно и изобретательно. Уже через три года после прививки Россия и соседние страны могли похвастаться самым здоровым образом жизни, преступность снизилась в три раза, а общественный энтузиазм населения вызывал зависть у всего остального мира. Страны, избавившиеся от алкоголизма, объединились в Славяно-тюркский Союз, экономика их резко пошла в гору, и многие государства, страдающие от пьянства своих обитателей (в первую очередь страны Евросоюза) начали задумываться, а не провести ли и им подобную программу.

И тут грянул гром, и выяснилось, что поздно уже креститься… Жители России начали болеть и умирать. Болезни набросились на людей подобно стае бешеных собак, и не было от них спасения. Рак, пневмония, грипп, корь и гепатит — все то, от чего, казалось бы, избавились навеки, отправляло людей в могилы быстро и гарантированно. Никакие лекарства, в том числе новейшие, не помогали. Через три месяца подобная эпидемия началась и в других странах, привитых от пьянства. К тому времени уже было точно известно — заболевают и умирают именно те, кто до прививки страдал алкоголизмом или хотя бы имел к нему наследственную предрасположенность. Славяно-тюркский Союз превратился в огромный госпиталь, потом — в большую братскую могилу… Через год все было кончено. В России вымерла пятая часть населения, прочие страны пострадали меньше, особенно тюрки, но и им досталось преизрядно. Смерть прогулялась по просторам Евразии с кавалерийской лихостью и унесла жизней больше, чем последняя мировая война.

Виной всему, как оказалось, стала неустойчивость присадки, изготовленной русскими, — через годы после прививки один из генных кластеров начинал мутировать, образовывал собственную плазмиду, она искала участки хромосом, ответственные за хронический алкоголизм, и, если находила их, — запускала программу уничтожения иммунной системы человека. По-научному это называлось “Последствия ретенционной дисмутации рекомбинантных ДНК”, но в народе прижилось словосочетание “Алкогольный мор” — по-своему меткое и всеобъемлющее.

Массовая гибель людей вызвала масштабное недовольство оставшихся в живых. По странам Союза прокатились волны беспорядков и путчей, кое-где власть захватили местные наполеоны, немедленно заявившие о суверенитете и экономической независимости. Южные соседи разом оживились и накинулись на Среднюю Азию как падалыцики, стараясь оттяпать куски пожирнее. Правительство России было близко к падению… однако, и не думало падать — напротив, собрало все лояльные силы в кулак и надавало сим кулаком по головам тех, кто смел воспользоваться народным горем в корыстных целях. В Славяно-тюркском Союзе было введено чрезвычайное положение с временным ограничением свобод и прав граждан. Границы закрыли, моджахедов выбили обратно в Афганистан и Курдистан, мятежные поселки на Кавказе и в Сибири обработали усыпляющим газом, зачинщиков бунта взяли тепленькими и увезли в неизвестном направлении. И, конечно, запретили применение большей части гено— и биоприсадок — тоже временно, но, как оказалось позже, — навсегда.

Правозащитники всего мира взвыли от столь вопиющего попрания свободы. Евросоюз и североамериканские страны, давно погрязшие в политических стычках, вдруг объединились во имя демократии и наложили на Славяно-тюркский Союз экономические санкции — масштабные, жесткие, бескомпромиссные и абсолютно бессмысленные в реалиях процветающего международного изоляционизма. Тем более бессмысленные, что Поднебесная безоговорочно поддержала Россию и ее союзников. Одолжила денег, помогла в войне против южан и попутно намекнула, что пора бы России вспомнить о Синем драконе и заняться проблемой стабилизированного потребления.

Стабилизированное потребление было достигнуто в Славянотюркосоюзе без особых проблем — через несколько лет после того, как прошел алкогольный мор. Жизнь наладилась, военное положение отменили, границы открыли, помирились с Европой. Все, что осталось, — запрет на геноприсадки и напряженные отношения с Америкой.

Теперь Лина понимала, почему у Умника алкоголь вызывал такое отвращение. Если бы лучше знала историю, догадалась бы сразу, что Умник — русский. Это ж надо — русские, оказывается, самая непьющая нация. Обхохочешься. Во всех комиксах, которые Лина читала в детстве, русские казаки-террористы в синих штанах с лампасами, с длинными чубами, со зверскими лицами день и ночь пили водку и мутный самогон из огромных бутылей, и закусывали солеными огурцами.

Вот, пожалуй, и все. Теперь Лина узнала о России и Америке то, что хотела узнать. Оставалось лишь проверить, насколько это соответствует истине. Доверять всему безоговорочно? Ну уж дудки!

К примеру, Михаил собирается завтра попить пивка. Он заявил об этом прямо и незатейливо и не видит в этом ничего особенного. Он что, не русский? На полках магазина в КБК стоит полный набор алкогольных напитков — от немецкого пива до французского коньяка и шотландского виски. Для кого это все продается — для иностранных шпионов? Были в информации, полученной Линой, явные нестыковки.

“Нужно увидеть все собственными глазами, — думала Лина. — Увидеть и понять”.

День 13

— Эй, народ, — Мишка колотил в дверь. — Выходи, стройся! На шашлык шагом марш, мать вашу!

Юрий вернулся со своей реабилитации аж к четырем пополудни — понятно, не захотел отпускать Лину одну со “зверем” Мишкой. Оделся по полной форме — плотные камуфляжные штаны, шнурованные ботинки, рубашка с длинными рукавами. И Лину заставил одеться так же — и это в летнюю жару! Заявил, что у озера полно комаров. Лина безропотно оделась, не хотела сердить и без того разозленного Умника. Днем она пыталась купить в магазине купальник, но, как ни странно, не нашла. Более того, поймала странный взгляд продавщицы, когда спросила, почему в магазине нет такой простой вещи, как бикини. “Не бывает у нас такого”, — сказала продавщица, и Лина не стала требовать разъяснений. Ладно, нет так нет, обойдемся трусиками и топиком. Но купаться будем обязательно.

Лина открыла дверь. Мишка толпился в коридоре, окруженный эмалированным ведром, кучей пакетов со снедью, рюкзаками и переносным холодильником. Непонятно было, как он умудрился принести все это на себе в одиночку.

— А шезлонги где? — спросила Лина. — Ты обещал, что будут шезлонги.

— Все уже там, на поляне, — бодро сообщил Мишка. — Я уже две ходки туда сделал, подготовил все что надо. И мангал, и дровишки, и всякое такое прочее, нужное.

— Юр, — крикнула Лина, — пойдем! Миша пришел.

— Да уж вижу, — хмуро констатировал Юрий, появляясь в дверях. — Здорово, кореш. Куда так нагрузился? На Северный полюс собрался?

— Этт все для шашлык-башлык! — крикнул Мишка. — Бери рукзак, русский рафик, неси-неси, я вам буду вкусный мясо делать, вы будете рука облизывать, меня шибко хвалить. Аи, Миша-джан, какой вкусный барашек зажарил, аи хороший, добрый Миша!

Лина хихикнула. Юрий взвалил на спину рюкзак, взял в одну руку ведро, в другую — холодильник.

— Двинули, клоуны, — сказал он. — Осуществим натиск на восток.

* * *

Непонятно, для чего Юрка нарассказывал о Михаиле столько гадостей — никакой агрессии Мишка не проявлял, вел себя мило и даже почти галантно, неуклюже порхал по поляне и учил Лину делать шашлык. Занятие оказалось весьма интересным — сперва разожгли костер, и, пока дрова прогорали до углей, Лина и Мишка нанизывали на шампуры куски мяса — сочного, остро пахнущего специями и луком. Попутно прихлебывали пиво, холодный “Миллер” из маленьких бутылочек, извлекаемых из чрева холодильника. Лина не пила спиртного уже давным-давно — ее сразу бросило в легкий хмельной кайф, голова закружилась, жизнь показалась настолько прекрасной, что лучше и быть не может. Она смеялась каждую минуту, хлопала Мишку по плечу сырой от мясного сока рукой, временами падала на траву, дрыгала ногами и кричала: “Ой, я сейчас умру!” На Мишку же пиво действовало не будоражаще — напротив, он становился все более спокойным, меньше дергался лицом, сыпал словами уже не с такой пулеметной скоростью. Впрочем, истории, которые он травил одну за другой, от этого не становились менее смешными, и Лине периодически приходилось убегать в кустики пописать — то ли от смеха, то ли от пива, а скорее всего, от сочетания того и другого.

Все было хорошо — настолько, насколько этого можно было пожелать. Правда, Юрка принимал в веселье самое незначительное участие — вооружившись бутылкой “Миллера” (и где же хваленая русская непьющесть?), вызвался следить за костром, залег поодаль в шезлонге и предался внимательному изучению книжки — некоего древнего растрепанного томика под названием “Два квадрата”… вероятно, что-то из области средневековой геометрии. Лина готова была отдать голову на отсечение, что он слышит каждое слово Мишки куда лучше чем она сама. Ни за что на свете она не поверила бы, что Умник Юрка не контролирует ситуацию. И потому на все сто процентов была уверена в собственной безопасности. Что может быть лучше, чем жених — русский шпион?

А потом угли наконец-то дошли до нужной кондиции, Михаил навалил их в мангал — длинный металлический ящик, — положил сверху шампуры и начал жарить мясо. Ароматный дымок щекотал Лине ноздри — он был точно таким же, как в сне про свадьбу, и Лине хотелось плакать и смеяться одновременно. А еще больше ей хотелось есть, и когда она дождалась первой порции шашлыка и вцепилась зубами в кусок баранины, горячий и соленый, острый и немножко сладкий, когда проглотила первый кусок, то застонала от блаженства.

Конечно, они не раз жарили барбекю дома, в Штатах, но это было не то и не так. Почему? Черт его знает… Пока она не могла этого объяснить.

И вот наконец-то налопались вдосталь — и шашлыка, и всяких овощей, и напились пива так, что больше уже не лезло. Юрка размяк и подобрел, и молча сидел на шезлонге рядом с Линой, обнимал ее за плечи и смотрел вместе с ней на огонь. А Михаил сидел на корточках напротив, курил сигарку и пошевеливал палочкой угли в костре.

— Ну как тебе, сестренка? — спросил Михаил.

— Супер. Вот бы еще завтра так… Можно, как ты думаешь?

— Без проблем. Лишь бы живот выдержал. Вообще-то это не очень полезно для желудка.

— Моему желудку ничего не вредно, — Лина похлопала себя по округлившемуся пузику, набитому шашлыком. — Потому что… — “Потому что я переделанная”, хотела сказать она, но осеклась. — Желудок у меня как у страуса, — сказала она, — не то что жареное мясо, подметку переварит.

— Молодца, — похвалил ее Мишка. — В общем я бы не против и завтра шашлычки сварганить, только как твой? Разрешит?

— Юр, ты как?

Юрий молчал, только мерно посапывал носом. Лина скосила на него глаза — Юрка спал, положив голову на ее плечо. Она отстранилась, Умник свалился на шезлонг, подложил руку под голову, дернул ногой, пробормотал что-то и полетел дальше в сонное царство Морфея.

— Да, по части спать он у тебя мастер, — ухмыльнулся Мишка. — Дрыхнет, небось, все дни напролет?

— Да нет, не сказала бы. Это что-то другое. По-моему, он просто пьян.

— Сколько выпил?

— Две бутылки.

— Тогда да. Для Юрки эта доза убойная.

— Ничего с ним не случится? — забеспокоилась Лина.

— Все нормально, — Михаил махнул рукой. — Пару часиков подрыхнет и очухается. До дома сам дойдет — точно.

— Как же так получается? — спросила Лина. — Вы, русские, по идее, вообще не должны пить спиртного. Должны от него сразу откидывать копыта, потому что у вас алкогольный мор и все такое. Однако я смотрю, употребляете.

— Кто-то совсем не пьет, вот как Юрка, кто-то позволяет себе вмазать, если хочется, — в меру, конечно. У всех это по-разному. Мы ведь не закодированы от алкоголя. Мы просто не алкоголики. Я, когда был на одном задании, хряпал каждый день по полстакана рома — так уж приходилось, иначе меня никто там за человека не считал бы. Причем рома черного, самого дешевого, самопального. И ничего — жив был, и бодр, с ног не падал. Дело свое делал.

— Уши матросам резал? — спросила Лина. Ляпнула сдуру. Потому что Мишка сразу напрягся, поджал губы, глаза его стали злыми и колючими.

— Это кто тебе такое сказал? Юрок?

— Извини, Миш. — Лина перепуганно замахала руками. — Не будем об этом, ладно?

— Будем, будем. — Михаил бросил огрызок сигары в огонь, плюнул на землю. — Значит, твой Юрок чистенький как ягненок, а я — зверь, убивец? Так он, небось, тебе объяснял?

— Перестань, Миш…

— Все мы здесь убийцы. — Михаил поднялся на ноги. — У всех нас руки по локоть в крови, работа у нас такая. Знаешь, что со шпионами делают, если ловят?

Шкуру с них живьем снимают. Поэтому — либо мы их, либо они нас. И твой Юрок ничем меня не лучше. Спроси-ка его, сестренка, как он порядок восемь лет назад в Замбии наводил, когда там на российскую миссию наехали. Как отутюжил гусеницами сотню негров, как сжег их напалмом, чтобы вывезти четырех оставшихся в живых русских.

— И что, он один все это делал? — оцепенело спросила Лина.

— Ну не один. Еще с четырьмя такими же, как он, агентами. Какая разница? Нам всем вбито в башку, что интересы Родины — на первом месте, а те, кто стоит на нашем пути, — просто вши, которых давить и травить. И агентам Штатов то же самое вбито, и агентам-китаезам, и всем остальным. Все мы хороши. Твой Умник — он, конечно, один из самых крутых, но только тебе от этого не легче, а тяжелее будет. Помяни мое слово…

— Понятно, — Лина тяжело вздохнула. — Знаешь, Миш, у меня мечта есть — чтобы свадьба красивая, и обязательно в Чехии, и потом мы будем жить спокойно и счастливо, без всяких шпионских дел. Мне сон такой приснился. Правда, кончилось там все плохо…

— Свадьба, говоришь? — Мишка недобро усмехнулся, покачал головой. — Думаешь, дойдет у вас до свадьбы?

— А ты думаешь — нет? — Лина впилась в Михаила взглядом.

— Ладно, замяли, — Мишка махнул рукой.

— Ты говори, говори что знаешь, — Лина вскочила на ноги. — Договаривай до конца.

— Все, хватит, Лин, — Мишка упрямо мотнул головой, и Лина поняла, что не добьется от него больше ничего. — Чой-то я фигню какую-то сморозил, извини, сестренка. Пойдем лучше купаться, а то совсем темно будет.

— Пойдем, — согласилась Лина неожиданно легко. Окунуться в чистую воду. Смыть с себя боль и тревоги. Иначе с ума сойти можно.

Лина расстегнула пуговицы, сняла рубашку, аккуратно сложила ее на свободном шезлонге. Расшнуровала ботинки, стащила брюки. Вот вроде и все. Она повернулась и оторопела. Мишка стоял перед ней совершенно голый, нисколько не смущаясь. Мохнатый как медведь.

— Ау, hermanita, dichosos mis ojos[20], — сказал Мишка почему-то по-испански — видно, вспомнил бытность свою Кровавым Диего. — Ты что, в одежде купаться будешь?

— Как в одежде? Я же все сняла.

— Все? А трусы? А лифчик?

— Я не нанималась купаться с тобой голой, — заявила Лина. — И, кстати, чего это ты тут изобразил? Думаешь, мне интересно тебя разглядывать? Надень трусы.

— Долбаная Америка, — хмыкнул Мишка. — Люди купаются там в одежде, потому что так положено приличному человеку. У нас все по-другому. Если ты придешь на любой наш пляж, сестренка, то не найдешь там ни одного человека в трусах. Ни одного! У нас свои традиции. Потому что мальчики должны видеть красивых голых девочек, а девочки — разглядывать красивых голых мальчиков. Это способствует высокой рождаемости, и значит, это правильно.

— Странные вы… — Лина задумалась на несколько секунд, потом стянула через голову топик. — Все. На большее не рассчитывай.

Мишка замер и вытаращился на ее грудь.

— Что-нибудь новое увидел? — поинтересовалась Лина. — Ты дыши, дыши, а то сейчас задохнешься.

— Да ничего, просто красиво, — промямлил Мишка. — Ты вообще охрененно красивая, сестренка. Ты в курсе?

— В курсе, — буркнула Лина, стараясь не смотреть на Мишкино мужское достоинство, занимающее все более горизонтальное положение. — Все, пошла я.

Она разбежалась и плюхнулась в озеро — с головой. И едва не захлебнулась.

Вода обожгла ее жутким холодом. Лина вынырнула, завопила, зафыркала, сделала попытку сбежать обратно на берег. Мишка был уже тут — схватил ее за руку.

— Ты куда?

— Ой, мама, — просипела Лина, стуча зубами. — В такой воде нельзя купаться. Ты же говорил — она теплая…

— Теплая, — подтвердил Мишка. — Градусов шестнадцать, не меньше. Самое оно. Привыкла в бассейне с подогревом плавать, приличная девочка?

— Нет, Миш, я не буду. Я утону.

— Не утонешь. — Михаил схватил ее поперек туловища и потащил в глубину — легко, как ребенка.

— Пусти! Что ты делаешь? — Лина брыкалась как могла, но что она могла сделать — силищи в этом неандертальце было немерено.

— Купаться, купаться! — радостно заревел Мишка и кинул Лину вперед метра на два. Она плюхнулась, подняв фонтан брызг, погрузилась в воду, попыталась нащупать ногами дно. Дна не было. Выскочила на поверхность, схватила ртом воздух.

— Вот видишь, как славно, — прогудел в ухо Михаил. — Славно ведь, да?

— С-славно… Да уж…

— Поплыли, — скомандовал Мишка. — Давай за мной, не отставай. Сейчас быстро согреешься.

Он двинул вперед размашистым, техничным, картинным кролем. Лина старалась успевать за ним — пока это давалось ей непросто. Но она знала, что у нее хороший резерв.

Он, похоже, похвалялся перед ней своей силой. Плыл метрах в трех впереди, потихоньку прибавляя темп, и время от времени оглядывался — не утонула ли американка в русском озере. Лина тонуть не собиралась. Через две минуты заплыва холод ушел, появилась легкость движений, пришло ощущение полета. Еще через двадцать секунд Лина догнала Михаила. Хлопнула его по спине и пошла дальше, разрезая водное зеркало мощными гребками. Обернулась только метров через сто. Мишкина черная голова маячила далеко позади. Лина засмеялась и поплыла к берегу. Не хватало только загнать бедного русского шпиона насмерть.

Когда Михаил добрался до берега, она давно уже прыгала по песку на одной ножке — вытрясала воду из ушей.

— Устал, Миша? — поинтересовалась она.

— Да, здорова ты плавать, — отпыхнулся он. — Профи, можно сказать. Училась где?

— Жизнь научила.

— Жизнь, говоришь? — Мишка осклабился. — Понятно, жизнь… Да… Повезло Юрке. Он всегда был везучим.

— В каком смысле?

— С тобой повезло. Не, я не жалуюсь, наши русские девчонки тоже красотки хоть куда, но ты — нечто особенное. Не удивляюсь, что Юрок все задание скомкал, чтобы тебя оттуда вытащить. Я его понимаю.

— Ничего он там не скомкал, — возмутилась Лина. — Джинны у нас на хвосте сидели, а он все равно достал червя, прямо у них из-под носа… Что ты вообще знаешь?

— Все я знаю, детка, — сказал Мишка. — И то, что он про тебя в центр доложил, как только выяснил, что ты собой представляешь. И то, что он сразу получил санкцию на вывоз тебя из Штатов. Как это у вас в Америке называется — киднеппинг, да? А еще знаю, как Умник бегал с тобой по всему Нью-Йорку, нянчился с тобой, вместо того чтобы сделать работу по-человечески, за полдня, по проверенным каналам. И знаешь почему? Он боялся, что тебя у него сразу отнимут. Что тебя переправят сюда, в Рашу, а он останется в Америке без законной добычи.

— Ничего не понимаю, — Лина недоуменно мотнула головой. — Что ты несешь? Какая добыча?

— Ты — добыча. — Михаил сделал шаг к Лине, дотронулся до ее живота холодной рукой. — Даже не представляешь, какой ты лакомый кусочек, девочка. Какой сладкий пирожок…

Он зацепил пальцем ее мокрые трусики, оттянул их и заглянул внутрь.

— Ну что, все там на месте? — спросила Лина. — Удостоверился ?

— Ага… Ты еще и бритая, детка…

— Все, хватит, — Лина хлопнула Михаила по руке, резинка трусов щелкнула по животу. — Ты, Мишка, кончай пускать слюну, облизываться. Некрасиво это. Не на что тебе рассчитывать. Я невеста Умника. И я люблю его, люблю по-настоящему, каким бы бякой-букой он ни был. Понял?

— Понял, — Мишка ухмыльнулся. — Ладно, сестренка, люби своего Умника, кто тебе мешает… Значит, ты у нас переделанная?

— Ну переделанная, — Лина прищурилась. — И что из того?

— То, что ты — форсфайтер в натуре, разве что только с нормальными мозгами вместо печеной картошки. Поэтому ты и плаваешь как рыба барракуда. А вот нырнуть дальше меня сможешь?

— Понятия не имею, — призналась Лина.

— Ладно, объясняю, — Мишка показал на гладкую воду озера, окрашенную в алый цвет заходящим солнцем. — Вот, смотри, сестренка. Ты — форсфайтер, и значит, можешь обходиться без кислорода раз в двадцать дольше, чем обычный человек. А я — спец по подводному плаванию без акваланга, и хотя никакие утилиты в мои гены не вшиты, но опыт тоже кой-чего значит, и готов поспорить, что нырну дальше тебя. Спорим?

— Спорим.

— На что?

— На поцелуй.

— Фигушки! Я же сказала — не надейся! Так нырнем, на интерес.

— Ладно, давай на интерес, — согласился Мишка. — Пошли.

Они приняли стартовую позицию. Мишка все время косился на Лину — видимо, ее стартовая позиция вдохновляла его на подвиги.

— Прыгаем на счет три! — скомандовал он. — Ну… Раз, два, три!

Лина пробежала по воде пять шагов и нырнула, на этот раз без всякого ледяного содрогания, погрузилась на метр в глубину и поплыла вперед. Ей самой было интересно, как долго она продержится. Она уже достаточно разогрелась, и на этот раз стансовские утилиты включились моментально, без принуждения. Лина плыла и плыла, раздвигала зеленоватую воду руками, мерно работала ногами, видела тени рыб и длинные полосы водорослей, движущиеся внизу. Она парила в космосе, не чувствуя собственного веса. Минута, две, три… Мишка, конечно, давно уже вынырнул, куда ему с ней тягаться, ну и бог с ним, какое до него дело? Здесь есть только она — рыба барракуда Лина, есть ее удовольствие, есть удивительное спокойствие и тишина — прекраснее любой музыки…

Когда кончится вся эта дребедень, они с Юркой уедут куда-нибудь к морю и Лина станет работать… Кем? Неважно. Кем-нибудь, кто много плавает. Она будет незаменимым специалистом, потому что никто в мире не может находиться под водой так долго, как она. Она не останется без работы нигде, это точно. Виктор обманул ее, подарил ей мечту о Мирте и отнял мечту. Но Лина найдет себе место и на Земле. Она сумеет, ей только нужно понять, чего она хочет…

Ресурс вышел — уши сдавило, в голове загудело, ноги потянуло вниз. Достаточно. Лина вынырнула на поверхность, зажмурилась от света — слабого, почти сумеречного, но показавшегося ярким, вдохнула, обновляя застоявшийся воздух в легких — как кит-кашалот.

Раскинула руки, легла вверх животом. Вода держала ее на себе, мерно покачивала в такт слабым волнам. Берег оказался совсем далеко — маленькие деревья, темная полоска кустов, мерцающий огонек костра. Она поплывет сейчас к берегу, ага-ага. Вот только минутку отдохнет.

Мишки не видно — конечно, он давно уже у костра — приходит в себя, отогревает замерзшие члены. А вот ей нисколько не холодно. Она лежит и смотрит в красное закатное небо, и капельки блестят на ее коже, на грудках, торчащих из воды двумя изящными холмиками. Ей очень хорошо.

Интересно, как там Юрка? Дрыхнет еще, наверно. Напился в хлам с двух бутылок. Да и Мишка изрядно пьян, как бы ни хорохорился. Пивом от него разит просто ужасно. А от Лины уже не пахнет алкоголем, и хмель весь прошел… увы. Утилита детоксикации переработала все лишнее. Получается, что и напиться как следует Лина никогда больше не сможет. Пьяному Умнику можно только позавидовать.

Хорошо… Но пора двигаться. Не дай бог, Юрочка проснется и обнаружит, что невеста его пропала. Мишку он тогда точно убьет, дурака такого, но и ей на орехи достанется. Вперед… в смысле назад.

Лина поплыла к берегу, сожалея о том, что удовольствие одиночества кончилось так быстро.

Когда до береговой кромки осталось полета метров, она услышала голоса. Два мужских баритона громко переругивались между собой. Вот как, значит — опоздала, ребятки уже ссорятся. Ну и ладно. Даже интересно. Пожалуй, стоит подслушать — особенно после вороха недомолвок, что Мишка вывалил на нее сегодня.

Лина сбавила темп, поплыла осторожно, беззвучно, в шпионской манере. На четвереньках выбралась на песок, тихо ойкнула, наткнувшись на острую ракушку, пригнувшись, на цыпочках, двинулась к кустам. Впрочем, можно было особо и не прятаться — стемнело изрядно. Она вклинилась в кусты ивы, раздвинула ветки руками и увидела Юрия и Михаила, освещенных оранжевыми отблесками костра.

— Блин, ну я тебе говорю как честный слик — ничего с ней не случится. Поплавает маленько и вернется.

Это сказал Мишка. Он уже успел одеться, сидел на шезлонге и курил сигару. Сидел, впрочем, не развалившись — наоборот, поджал ноги, сгорбился, собрался, словно ожидал нападения со стороны Умника в любую секунду.

— Ты — слик? — встрепанный Умник стоял спиной к Лине, качался из стороны в сторону, и сразу было видно — пьян он еще на всю катушку. — Придурок ты, а не слик. Я тебя сколько вытягивал, а? Ты там кайф ловил, отстреливал америкосов в свое удовольствие, охотился на них как на антилоп и получал за это бабки, киллер хренов, а я за тебя, гондона, перед центром отдувался, чтоб корпоративную честь не замазать. Радуйся, что ты в Сиэтле сидел. Если бы ты хоть раз появился в Синем квартале, я бы тебе, гаду, лично чайник начистил, надрал бы тебе жопу шпицрутенами и выкинул в Рашу, чтоб не позорил честь службы. Ты почему не приехал по вызову, сука?

— Эй, потише, Умник, — Миша покачал головой. — Не надо тут вот так пальцами делать. Мы дома, понял? Мы не на задании, мы на отдыхе, и все твои полномочия кончились. И что я не так сделал, разберутся соответствующие люди. И что сделал для пользы Родины — тоже. Это я, между прочим, первый Флоренса зацепил и раскрутил. И то, что Моралеса я замочил, — тоже по делу было, а бабки я все в Россию перевел — честно, в Фонд материнства и детства, как и положено. На хрена они мне, эти баксы, печку ими топить, что ли?

— Где Лина? — Юрий посмотрел на часы. — Если через две минуты она не вернется, я поплыву за ней. И если, не дай бог, будет на ней хоть малая царапина, я тебя натру по этим вот камням как морковку.

— Остынь, Юрок, — лениво произнес Михаил. — Думаешь, я не знаю, зачем ты с ней живешь? Не знаю, на кой ляд ты ее сюда приволок и перед кем выслуживаешься? Невеста, блин… Сюсю-мусю. Мне уже по хрен, я на пенсион пошел, я скажу, терять мне нечего… Задание тебе такое дали. Только мне девчонку жалко. Она, дурочка маленькая, тебя взаправду любит, втрескалась в тебя по уши. Так же, как и эта твоя… Светка, что ли? Жена твоя прежняя. Попробуй в такого не втрескаться. Только знаешь, мне кажется, что Лина будет и покрепче и поумнее — она уже сейчас многое расчухала, сомнениями мучится.

— Так-так, знакомые слова… — зловеще произнес Юрий. — Чувствую, ты эту херню и ей нес, гений интриги, мастер словесного поноса. Говорил ей, а?

— Да нет, зачем? Она и сама догадалась.

— И с тобой, небось, поделилась, да?

— Что-то типа этого.

— Ну что ты за уродец, Мишка, — в сердцах сказал Юрий. — Почему тебе не живется спокойно? Отправят тебя на пенсию, будешь получать до черта денег — хочешь работай, хочешь лапу соси. Почему тебе нужно наложить большую кучу дерьма напоследок лично мне?

— А потому, что я тебя ненавижу, — заявил Михаил, поднимаясь с шезлонга. — И тебя ненавижу, и всю вашу службу.

— Это и твоя служба.

— Нет, уже не моя! — яростно крикнул Мишка. — Пошли вы к чертям, поняли? Ну ладно, жизнь мне испортили, я уже в отбросы пошел, но на хрена вы девчонку обманываете? Ей же еще жизнь жить! Изображаете из себя ангелочков, актеры? Не думаешь, каково ей потом будет, когда она правду узнает, что здесь такое же дерьмище, как и везде?

Лина обомлевала в кустах — жалела уже, что услышала все это. Она понимала, что ей нужно немедленно скользнуть обратно в озеро, выйти из воды, поднимая как можно больше шума, изобразить, что ничего не знает. Но ноги ее словно приросли к земле.

— Ты говоришь как отщепенец, — напряженно произнес Юрий. — Жизнь есть жизнь, и никто не говорит, что в России сахаром насыпано. Но все, что делаю я с Линой — правильно. Потому что так нужно.

— Кому нужно? КБК? Службе внешней разведки?

— Заткнись и слушай. Если тебе дорога честь российского офицера, ты извинишься перед Линой и объяснишь ей, что все, что ты наговорил ей, есть ложь и блажь!

— Честь офицера? — Мишка захохотал. — Ну ты даешь, Юрок! Какая честь, к черту, — после всего, что со мной сделали? А с тобой что, лучше поступают? Там, за бугром, у нас с тобой была хотя бы видимость свободы. А здесь что? Опять, блин, субординация, дисциплина и, типа, долг перед Родиной. Да плевал я на все это!

В подтверждение своих слов Мишка смачно харкнул на землю.

И Умник сорвался. Не выдержал. Прыгнул на Михаила “вертолетом”. Лина уже видела этот его фирменный удар. Она на мгновение зажмурилась, поняв, что сейчас произойдет страшное — Юрка покалечит Михаила, или даже убьет, и его будут судить, и посадят в тюрьму, или сошлют в какие-нибудь лагеря, в вечную мерзлоту. Звуки ударов, пыхтение… Лина открыла глаза и увидела, что Юрий лежит на земле, а Мишка бьет его ногами — с размаху, со всей силы. Все вышло наоборот.

Лина открыла рот, но не успела закричать, Умник опередил ее. Он крутанулся, снес Мишку на землю и через долю секунды уже сидел на нем, обхватив ногами и не давая пошевелиться, молотил кулачищами по больной Мишкиной голове — та только моталась из стороны в сторону.

— Вот тебе за честь офицера, — хрипел Юрий, — вот тебе за Лину, вот тебе за Светку, за Кровавого Диего, за ребят из Беллинхема, которых ты подставил, за все тебе хорошее!!!

— Юрка, прекрати! — завопила-таки Лина и ломанулась вперед через кусты. Продралась, вся исцарапавшись сучками, на поляну, схватила Умника за плечи и потащила на себя. — Остановись немедленно! Вы что тут, с ума посходили?

Юрий замер, повернул к Лине лицо, залитое кровью — через весь его лоб шла большая ссадина. Поднял руки ладонями вверх, с недоумением посмотрел на них. Поднялся на ноги. Мишка не двигался, только тяжело сопел. Умник рывком перевернул его на живот, извлек из кармана наручники и защелкнул на Мишкиных запястьях.

— Да, сходили на шашлычок… — угрюмо произнес он.

— Он живой? — Лина кивнула головой на Мишку.

— Живой. Оклемается. Для него пара ударов по башке — невинное развлечение.

— И что же дальше?

— Сейчас увидишь. Одевайся пока.

Лину охватил озноб, по коже побежали мурашки. Громко клацая зубами, она накинула рубашку, стянула мокрые трусы, и долго прыгала по земле, стараясь попасть ногой в штанину. Юрий тем временем набрал код на мобиле.

— Бенедиктов? — сказал он. — Ты сегодня дежуришь? Очень хорошо. Пришли машину на поляну к озеру. Да-да, на шашлычную поляну. Пришли “Ворон”. Срочно. И Степаненко с Репьевым пускай подъедут. Что значит — не знаешь, где их искать? Пять минут тебе на поиск. Жду. Давай.

Лина села на шезлонг, закуталась в покрывало и обхватила руками колени. Дрожь колошматила ее, она никак не могла согреться.

— Ну что скажешь? — спросил Умник.

— Н-н-нич-чего.

— В кустах подглядывала?

— Д-д-да.

— Все слышала?

— Д-да.

Он подошел к ней, сел рядом, обнял ее за плечи — сразу стало теплее. Погладил ее по волосам, слипшимся от воды в сосульки.

— Бедная моя девочка, — тихо сказал он. — Представляю, что у тебя сейчас на душе творится. Линка, надеюсь, ты не восприняла этого урода всерьез?

— В-восприняла. Очень даже восприняла.

— Ты поверила этому?

— Н-не знаю. Уже н-не знаю, кому верить. Если окажется так, как он сказал, я умру. Этого я не перенесу.

— Чего не перенесешь? Того, что Россия окажется не раем на земле?

— Нет, я не об этом. Пусть Россия окажется хоть по колено в навозе, для меня это не важно. Уже не важно.

— А что важно?

— Ты. Ты, Умник. Ты должен быть настоящим.

— Я настоящий.

— Я не знаю, что вы там со мной собираетесь делать, в этом вашем КБК… Но если ты меня предашь, то абсолютно все равно, что со мной будет. Пусть меня хоть на кусочки режут, на биообразцы. Ты ведь меня для этого сюда привез? Мишка говорил, что я — твоя добыча.

— Ты и есть моя добыча, — Юрий кивнул головой. — Я не отдам тебя никому. Не бойся и верь мне.

— Я уже устала верить тебе. Ты ничего мне не говоришь. Почему? Что, трудно тебе?

— Так нужно. Извини.

— Вот именно, Мишка так и говорил. Ты делаешь все как нужно. В Америке ты был свободным человеком, а здесь ты раб!

— Совсем наоборот. Здесь я хозяин. Я несу ответственность за многое. За других людей. И я не могу подставлять их непродуманными действиями.

— Ты всегда все продумываешь?

— Конечно. На то я и Умник, — Юрий улыбнулся.

— Ну ладно. Скажи мне тогда только одну вещь — когда я все узнаю? Через месяц? Через год? Через десять лет?

— Послезавтра, — сказал Юра. — Уже послезавтра. Потерпишь до этого знаменательного дня?

— А что будет послезавтра?

— У-у… Такое будет! Тебе понравится, обещаю.

— Точно понравится?

— Точно.

— Тогда потерплю.

Раздалось урчание мотора, и на поляну выехал автомобиль — черный, огромный, на больших колесах. Русский джип. Из машины бодро выпрыгнули два молодца, одинаковых с лица — оба в шлемах с непрозрачными забралами и камуфляжных костюмах.

— Господин подполковник… — начал рапортовать один из них. Юрий махнул рукой, вскочил с шезлонга.

— Отставить, — сказал он. — Значит, так, Степаненко и Репьев, берите этого хлопца, сажайте его назад и следите в оба — он очень шустрый.

Молодцы склонились над Мишкой, схватили его за локти и повели к машине. Михаил, к удивлению Лины, шел сам, вполне уверенно перебирал ногами.

— Теперь его будут судить? — шепнула она Юрию.

— Надеюсь, что нет. Отмажу его, свалю все на личные разборки.

— Ты здесь большая шишка, я смотрю?

— Я здесь вообще не шишка. Я из другой конторы. Лина опять ничего не поняла.

День 15

Наконец-то оно пришло, это таинственное и знаменательное послезавтра. Лина с самого утра теребила Юрку вопросами, но он, по обыкновению, только отшучивался. Только сбрил перед завтраком бороду и усы, а на завтраке сказал, чтобы Лина после тренировки не ходила в библиотеку, а осталась в номере. После чего удалился.

Само собой, Лина на тренировке была сама не своя, бегала еле-еле, едва не сорвалась с комплекса, прыгала не больше чем на пять метров. Доктор Иконников лишь посмеивался — видать, знал все, что ей знать пока было не положено, и ничего не говорил. Лина едва дожила до конца тренинга, примчалась домой как чумная. Юрия еще не было. Она юркнула в душ, а когда вышла, чистенькая, закуганная в полотенце, голодная до спазмов в желудке, Юрий уже сидел в кресле и курил сигару, выпуская дым в окно. На нем был элегантный костюм-тройка. Лина вытаращила глаза — смотрелся Юрка шикарно, прямо как на картинке парижского журнала мод.

— Ого, — сказала она. — На новый костюмчик разорился? Почем брал?

— Десять тыщ, — хвастливо заявил Юрий. — Рублей, само собой. Не баксов ваших мелких.

— Ни фига себе! — Лина присвистнула. — И как же это отзовется на нашем семейном бюджете? Или мое мнение здесь, как всегда, не учитывается?

— Твое мнение самое главное, милая хозяюшка, — Юрий улыбнулся. — Отныне и присно я буду отчитываться пред тобой за каждую копейку. О семейном бюджете не беспокойся — он у нас с тобой весьма и весьма немаленький. Хватит на все, что тебе хочется, и еще останется. Вот чего бы ты хотела прямо сейчас?

— Байк, — не задумываясь, выпалила Лина, — “Урал” со всеми наворотами, с умноколесами. И водный скутер. И собачку — долматинского дога. И трехэтажный дом, чтоб этой собачке было где гулять…

— Стоп, стоп, — Умник засмеялся, замахал в воздухе сигарой. — Аппетиты у тебя, дорогуша… Я имел в виду совсем другое. Сегодня мы с тобой идем на одно очень торжественное мероприятие, до него остался всего час. В чем ты пойдешь туда? В этом полотенце?

— В полотенце пойду! — обиженно заявила Лина. — Значит, о себе ты позаботился, купил себе костюм заранее, а я за час должна обернуться, найти себе что-нибудь приличное? И где же мне искать? В магазинчике вашем вшивом? Да там даже бикини нет! Ладно, сейчас в интернет-маркет залезу… — Она уселась на стул, положила комп на колени и шустро вошла в сеть, — За час у вас заказ доставят, как ты думаешь?

— Смотря чего. Бикини доставят, хотя они у нас и не в ходу, а вот такое — вряд ли. Полюбуйся.

Умник сходил в спальню, принес большую пластиковую коробку, положил ее на стол и открыл.

— Это что? — обалдело спросила Лина.

— Мой тебе подарочек.

— И что ты хочешь сказать? Что я должна это надеть?

— Именно так — должна. Тебе что, не нравится?

— Не знаю, — откровенно призналась Лина. — Не представляю, как все это на мне будет выглядеть. Я и юбку-то в последний раз надевала, наверное, в колледже. А тут вообще столько всего… Нет, выглядит, конечно, круто, но ты мог хотя бы со мной посоветоваться.

— Это униформа невест русских шпионов, — очень серьезно сообщил Юрий. — Обсуждению не подлежит.

— А размер?..

— Размерчик тоже стандартный. XXXL, — на вырост.

— Да ну тебя! — Лина схватила коробку и прижала к груди, полотенце при этом умудрилось-таки соскользнуть на пол. — Спасибо, Юр. Правда. Просто я никогда такого не носила, мне даже страшно. Это, наверное, жутких денег стоит?

— Жутких, — согласился Юрий.

— Из Парижа?

— Из Москвы. Там шьют не хуже.

— Я пошла одеваться, — пискнула Лина и помчалась в спальню. — И не подглядывай! — крикнула она, захлопнув дверь перед самым Юркиным носом.

Настроение ее уже стало праздничным.

* * *

Лина и Юрий шли по коридору. Шли степенно, торжественно — по-другому и нельзя было идти в том, что несла на себе Лина. Туфли-лодочки из змеиной кожи, с платиновыми пряжками. Длинная, почти до пола, юбка с разрезом до середины бедра, ослепительно белая блузка из натурального шелка, синий жакет, расшитый золотыми и серебряными нитями. Европейский от-кутюр, почти вымерший в эпоху стабилизированного потребления, и оттого втройне дорогой. На шее — три нитки жемчуга, каждая своего цвета, на лацкане — брошка, скромная такая лилия с тремя топазовыми лепестками, с листиками из изумрудов. Не так давно Лина сказала Юрию: “Я спала с мужчинами, и за это они дарили мне всякие побрякушки”. Соврала, поганка, опять соврала. Не про мужчин, про побрякушки. Лина всегда безразлично относилась к ювелирным изделиям, среди девушек хай-стэндовского круга было особо модным не цеплять на себя драгоценности и пользоваться минимумом косметики. Но эта брошка, эти жемчуга привели ее в неподдельный восторг, потому что подарил их Умник. Она исцеловала Юрку всего-всего… может, дошло бы и до большего, но время уже поджимало. “Пора идти на банкет”, — сказал Юрий.

И вот они шли. Ступали по ковровой дорожке. Все, кто попадался им навстречу, улыбались и кланялись. Лина и Юрий раскланивались в ответ. “Лина”, — представлял Лину Юрий, “Очень приятно”, — говорила Лина, не пытаясь запомнить имена и фамилии. Голова ее уже кружилась от мелькания знакомых и незнакомых лиц.

Юрий, представляя ее, ни разу не произнес слово “невеста”. Почему? Здесь не было так принято? Или прав был Мишка, не быть ей женой Умника, и ведут ее на какой-то особый шпионский обряд, где подадут ее, американку, к столу в сыром виде, и порежут на кусочки, и съедят вилками во имя процветания Славяно-тюркского Союза?

Вдоль просторного зала шел длинный стол, за ним сидело около полусотни людей — половина из них была в парадной офицерской форме, остальные — в красивых нарядах. Дам было немного, не больше десяти, и все они были одеты от-кутюр.

— А ты почему не в военной форме, подполковник Ладыгин? — шепнула Лина.

— Форма вся в пулевых дырках, — ответил Юрий, — некогда было зашивать. И бронежилет сел от стирки, жмет.

Хохмач… Лина пожала плечами. Она хотела бы увидеть его в русской офицерской форме — трудно было представить в ней марджа Умника, но вот шпиона Юрия Ладыгина — запросто. Хотя, надо сказать, и костюм шел ему отменно.

Тихо играла музыка — что-то древнее, приятное, типа рок-баллады, неизвестный Лине русский певец пел: “Видишь, там на горе-э-э возвышается крест, под ним десяток солда-а-ат, повиси-ка на не-о-ом…” На столе стройными рядами стояли тарелки, блюда, вазы и салатницы — со всем, чего только могла пожелать душа. Лина сглотнула слюну — она так и не успела перекусить после тренировки, провозилась с одеванием, и сейчас издыхала от голода. Также в немалом количестве присутствовали бутылки с вином, пивом и даже водкой. Лине захотелось озадаченно почесать в затылке, но она вспомнила, что полчаса билась над укладкой волос и воздержалась.

— В честь чего гуляем? — спросила она Юрия.

— В честь меня, — сказал он.

Лина не успела спросить большего — к ним подлетел распорядитель в черном фраке, расцвел в широчайшей улыбке и сказал:

— Юрий Николаевич! Хелена Юзефовна! Наконец-то, наконец-то! Мы уж и заждались, право! Пойдемте, милости просим!

Лина поперхнулась. “Хелена Юзефовна” — это ж надо…

Их подвели к торцу стола — видимо, на самые почетные места и посадили рядышком парочкой. По правую руку от Лины оказался не кто иной, как Иконников М.С. — как ни странно, не в докторской робе, не в пиджачке даже, а в кителе полковника медицинской службы. Милейший доктор слегка попахивал одеколоном и весь лучился добротой. Слева от Юрия высился монолитный субъект лет пятидесяти, килограммов сто двадцать чистых мышц — в гражданском костюме, в черных очках, столь спецслужбистской внешности, что от одного взгляда на него начинали ныть зубы. Лина немедленно цапнула сразу два куска ветчины — самых больших на блюде с мясным ассорти, отправила их в рот и начала жевать, чувствуя, что именно на нее направлены глаза всех людей, находящихся в зале.

— Ты что, сдурела, милая? — вполголоса осведомился Юрий, не отводя взгляда от гостей. — Куда жрать рванулась? Пять минут потерпеть не можешь?

— Мефодьшвятополкышь, — прошепелявила ветчиной Лина. — Шкажите ему. Я пошле тренинировки не поела!

— Не поели? — Если бы у доктора Иконникова были волосы, они встали бы дыбом. — Ну что же вы, Лина? Так же нельзя! Я ведь объяснял вам — большие нагрузки, гипогликемия, так можно и в обморок упасть…

— Я одевалашь. Он сам мне времени не оштавил. А теперь наежжает…

— В таком случае не сердитесь, Юрий Николаевич, моей подопечной требуется небольшая терапия. — Иконников деликатно, двумя пальчиками взял бутерброд с маслом и красной икрой, положил на него три ломтика копченой колбасы, мазнул сверху мягким плавленым сыром слоем в полсантиметра, припудрил сверху резаной петрушкой и киндзой, взял блюдце и водрузил на него свое произведение кулинарного искусства. — Кушайте, Линочка. Все остальные подождут. — Он налил в бокал апельсинового сока. — И запивайте, иначе подавитесь. И жуйте, жуйте, не забывайте жевать. Иначе подавитесь.

Жевать не получилось. Лина проглотила огромный бутерброд в три укуса, громко икнула, влила в себя залпом полбокала сока и потупила взгляд. Ей стыдно было смотреть в зал. Уж кто-кто, а она, хай-стэнд-герл из Соединенных Штатов Америки, хорошо знала, что есть приличия и что такое нарушение приличий.

Юрий встал, хрипло прокашлялся в кулак и постучал вилкой по хрустальному фужеру.

— Господа, — провозгласил он, — позвольте начать! Шум людских голосов медленно смолк — как будто повернули ручку настройки.

— Прошу всех налить, — сказал Юрий.

Забавно… Это походило на команду. Юрий был командиром стола, и все подчинялись ему. Чем это было — специфическим офицерским party[21] или все же обычной русской манерой застолья? Лина пока не знала.

— Тебе чего, Юр? — тихо спросила Лина. — Минералочки плеснуть?

— Водки мне, водки. Офицерской, — сказал Юрий и тут же потянулся за бутылкой — запотевшей, в крупных каплях росы. — Ты сиди спокойно, солнышко. У нас наливают мужчины.

И тут же набулькал по полфужера водки — и себе, и Лине.

— Ты чего? — ужаснулась Лина. — Ты же сейчас вырубишься и носом в стол.

— Спокойно! — повторил Юрий. — Это хорошая водка. Элитная, качественная. Голова от нее не болит.

Юрий выпрямился, расправил плечи, и вытянул перед собой фужер на длинной ножке. Фужер из толстого хрусталя, весь в резных узорах, мелькающих в преломленном свете мелкими синими искрами.

— Господа! — сказал Юрий негромко, проникновенно, слова его эхом отразились от стен и разлетелись по залу. — Коллеги, друзья, товарищи! Позвольте поблагодарить вас за то, что вы собрались здесь, откликнулись на мое приглашение. Меня связывают с КБК долгие годы сотрудничества, и я хочу сказать, что это были лучшие годы моей жизни. Люди, которые здесь работают, — терпеливые учителя, заботливые медики, блестящие исследователи, настоящие патриоты России и просто… просто замечательные люди. За вас, мои дорогие!

В зале зашумели, потянулись рюмками друг к другу, раздался звон хрусталя. Лина чокнулась с Иконниковым, с Юрием, еще с кем-то, приготовилась к терпкому вкусу водки, сделала маленький глоток… Недоуменно хмыкнула и допила до дна. В фужере была вода — чистая, холодная как лед.

Она подвинула к себе бутылку и внимательно изучила этикетку. Там было написано:

Московский завод “Кристалл”. Водка ОФИЦЕРСКАЯ элитная.

Изготовлено в лучших традициях российских виноделов.

Перевернула бутылку, глянула на обратную сторону:

Водка ОФИЦЕРСКАЯ элитная безалкогольная

Состав: питьевая, специально подготовленная, очищенная вода.

И все! Все!

Лина покачала головой. Ну русские, ну шутники. Безалкогольная водка! Хоть бы смайлик на обратной стороне нарисовали… Нет, все на полном серьезе.

Тем временем Мефодий Святополкович навалил ей полную тарелку салатов, мяса и рыбы.

— Кушайте скорее, Линочка, — шепнул он. — А то сейчас пойдет тост за тостом. А когда кто-то говорит тост, у нас есть не положено, невежливо. Чего вам налить?

— Вино у вас тоже безалкогольное?

— Частично.

— Налейте мне обычного, алкогольного. И покрепче.

— Есть только сухое.

— Ладно, давайте сухого. Белого.

Лина лопала так, что за ушами трещало, — упрашивать ее не надо было. На нее пялились уже не так откровенно — нагляделись, видимо. Убедились, что с виду человек как человек, без всяких инопланетных финтифлюшек. Лина была уверена: все в зале знали, что она не просто американская девчонка, она — симбионт, начиненный стансовскими генами как булка с изюмом. Ну и бог с ними со всеми. Салаты здесь офигительно вкусные, и вино превосходное, не хуже французского, и это главное.

Она думала, что следующую речь будет толкать Святополкыч или шкаф в черных очках, но нет — на другом, далеком крае стола поднялся на ноги невысокий, круглый субъект в коричневом костюмчике, поднял бокал и сразу все смолкло. Юрий взял руку Лины в свою лапищу, положил себе на колено.

— Слушай, Линка. Это Фатеев, замдиректора КБК. Большой человек.

Ладно, будем слушать замдиректора.

— Сегодня у нас торжественный день, — сказал Фатеев. — Торжественный, но в то же время и грустный. Праздник, так сказать, со слезами на глазах. Как говорится, дожили. Наш дорогой Юрий Николаевич Ладыгин, всеми нами любимый Юрка-Умник, которого мы знаем, позвольте так выразиться, с младых ногтей, который совершенствовал свою квалификацию в наших стенах, который стал одним из лучших отечественных специалистов в своей, прямо-таки скажем, специфической области, от нас уходит.

Так-так… Уходит… Лина захлопала глазами. Уходит. Куда уходит?

— Конечно, все мы знаем, что Юрий — работник другого ведомства, — продолжил между тем Фатеев. — С нами он только сотрудничал и поправлял свое здоровье после… э… возвращения из загранкомандировок. Таким образом, можно сказать, что от нас он уйти и не может, и никуда он от нас, так сказать, не денется. Какую бы новую работу Юрий Николаевич для себя ни выбрал, он все равно останется отличным специалистом в области биологического контроля и будет сотрудничать с нами, и мы всегда будем рады его видеть в наших лабораториях, в нашем слаженном коллективе. Правильно я говорю?

— Правильно! — закричали в зале.

— Поэтому, дорогой Юрий, все мы желаем тебе успехов на новой работе, и не забывай нас. А в память о нашем сотрудничестве мы дарим тебе пару-тройку скромных подарков…

Фатеев переваливающимся шагом поплюхал к Юрию, они звякнули стаканами, выпили, поцеловались, похлопали друг друга по спинам. Тут же набежали мужички и дамочки с кучей коробок, перевязанных нарядными лентами, выстроились в очередь, дабы вручить их Юрке, выпить с ним и поцеловаться. Лина ошарашенно стояла с фужером в руке и пыталась хоть что-нибудь понять. Юрка уходит… Уходит из КБК… Но ведь он сам говорил, что он не из этой конторы, и этот толстый говорит то же самое. Другая работа… Нет, ничего не понятно. Кто-то должен ей объяснить. Она уже собралась обратиться к Иконникову, но громогласный Фатеев опередил ее.

— А сейчас предоставляется слово Ильдару Маратовичу Умярову, сотруднику Службы внешней разведки, — крикнул он. — Господа, прошу наполнить бокалы!

Юрка спешно усадил Лину на стул, сел сам, набулькал в фужеры “водки”, снова схватил Лину за руку и замер. Шкафообразный детина поднялся в полный рост, снял черные очки и положил их на стол, на салфеточку. Глаза его оказались ярко-голубого цвета.

— Как вы знаете, Юрий Ладыгин принял решение уйти из разведки, — сказал он негромким сипловатым голосом. — Вопрос этот еще не решен, решается он, сами понимаете, господа, не здесь, но думаю, что будет решен в самом скором времени. Нам, как и вам, очень жаль, что от нас уходит ценный работник Юрий Николаевич Ладыгин, мы пробовали его отговорить, очень настоятельно просили остаться, но… Вы сами прекрасно знаете непреклонность Юрия Николаевича — если уж он чего-то хочет добиться, то горы своротит, но добьется своего, хоть кол, как говорится, на голове теши. — В зале раздался смешок, Умяров глянул на смеющегося строго и кашлянул в кулак. — У нас — демократическая страна, любой человек свободен в выборе профессии, но все мы помним о долге перед Родиной. Поэтому я хочу произнести тост за Юрия Ладыгина, российского офицера, который всегда являл собой пример служения Отечеству. Дай бог нам всем быть такими, как он!

Юрий стиснул руку Лины, поднялся вместе с ней, чокнулся со всеми молча, не говоря ни слова, выпил и снова сел. Все занялись едой — с преувеличенным энтузиазмом, нарочито перестав обращать внимание на виновника торжества. Видимо, это было частью какой-то русской традиции. Даже правильнее сказать — распорядка.

— Юр, что все это значит? — шепнула Лина.

— Ты еще не поняла?

Она уже начала понимать, но пока отказывалась верить в свою догадку.

— Нет. Объясни.

— Я ухожу из Службы внешней разведки. Ухожу из шпионов, проще говоря.

— Почему?

— Из-за тебя. Из-за тебя, Линка.

— Тебя выгоняют из-за меня?

— Совсем наоборот. Они хотят, чтоб я остался в СВР — вместе с тобой.

— Мишка сказал, что я лакомый кусочек. Он это имел в виду?

— Да. Он знал, что у СВР на тебя большие планы. Но ты — кусочек только для меня, Линка. Ты будешь только моей, и я хочу, чтобы ты была счастлива.

— А они не могли тебя заставить?

— Нет, нет. У нас свободная страна. Действительно свободная, несмотря на кажущуюся строгость. Мне нелегко было решиться уйти, я проработал в этой службе всю жизнь. Уйти из привычной среды — это как в пропасть прыгнуть. — Юрий закрыл глаза, устало потер веки пальцами. — Но… Но, но. Я не хочу, чтобы ты работала там, детка. Это слишком жестокая работа — мы стараемся избежать грязи, но не всегда так получается. Прав был Мишка — мы звереем там, кто-то больше, кто-то меньше… Я не жалею… Да нет, жалею, конечно, но что поделать… Думаю, что я сделал как лучше, сделал все правильно. А по-другому не получилось бы — либо мы с тобой вместе, либо… Как со Светкой было, и чем в конце концов кончилось… Извини. М-м-м… Я же обещал тебе, и вот держу свое слово. Как это объяснить… Не знаю, сумеешь ли ты понять…

— Я все понимаю, — Лина приложила палец к губам Юрия, оборвав его бормотание — мучительное, идущее от сердца, начинающееся становиться все более бессвязным. — Не переживай, милый. Я все поняла, и я очень тебя люблю. Давай выпьем, и тебе станет легче.

Она плеснула ему чуток вина, и себе полстакана сразу. Будь ее воля — вмазала бы сейчас стакан виски, прямо из горлышка, как последняя алкашка. Потому что с души ее свалился камень величиной с Эверест, ей хотелось хохотать и плакать, и кружиться с Юркой в вальсе, и висеть у него на шее, и целовать его, и получать поцелуи в ответ, и говорить ему, какой он хороший, самый лучший на свете. А вместо этого она официально сидела во главе стола и ждала, пока все кончится, и они останутся с Юркой одни-одинешеньки, без чужих глаз, без чужих ушей, вдвоем на большой белой кровати.

— За тебя, Умник, — сказала Лина, промакая глаза салфеткой. — Ты своего добился, да?

— За тебя, солнышко. Не плачь, тушь размажешь. Дай я тебя сам вытру…

А потом была длинная пауза, и все, кажется, уже наелись и напились, и Юрка ушел с мужиками курить в коридор, а Лина сидела совершенно обалделая, откинувшись на спинку стула, к ней подходили люди, говорили с ней о чем-то, половина — по-английски… смешно, право, как будто она по-русски не умеет, и она отвечала невпопад, только старалась выпить с каждым вина, потому что уже знала, что пить в одиночку в Раше неприлично, и слегка надралась, а потом, само собой, ее отпустило и хмель испарился — черт бы драл эту утилиту детоксикации, за одно это свинство Вика Дельгадо стоило убить. А затем вернулся Юрка, и распорядитель банкета загнал всех за стол на места чуть ли не пинками, и Юрий снова налил себе офицерской дистиллированной воды, встал и сказал:

— Господа. Коллеги. Милые друзья. Так получилось, что вам придется стать свидетелями еще одного значительного события. В городе Нью-Йорке я встретил девушку, лучше которой не встречал нигде, во всем мире. Ее зовут Лина. Не могу сказать, что мы сразу подружились, всякое было… Но что полюбил ее сразу, от всего сердца — это точно. Потому что Лина — не просто изумительно красивая девушка. У нее добрая, открытая душа. Ей пришлось перенести много страданий, но это не ожесточило ее. И еще она умничка. Те, кто общался с ней за эти дни, убедились в этом сами. Так вот, это… Значит, так… — Лина испугалась, что Юрий снова стушуется и замычит, понесет околесицу, но он справился. — Я хочу сказать, что Лина согласилась стать моей женой. Я благодарю за это бога, благодарю Лину и объявляю этот день днем нашей помолвки.

Лина зарозовелась, сидела как дурочка с открытым ртом и не знала, что делать. Как-то слишком много всего навалилось за один день.

— Встань, солнышко, — Юрий склонился над ней, подал ей руку. Лина неловко поднялась, оправила жакет, одернула юбку. — Не знаю, может, я нарушаю какие-то традиции, я в них не силен, — продолжил Юрий. — Просто я хочу подарить моей невесте колечко. — Он вынул из внутреннего кармана коробочку, обтянутую бархатом, открыл ее. На красной подушечке лежало неброское платиновое кольцо — тонкое, с тремя бриллиантами. Умник подцепил его и надел Лине на палец. — Вот и все, — сказал он ей на ухо, — все. Теперь ты моя невеста, детка. Невеста с гарантией. Поцелуй меня.

— Умник, ты гад, — шепнула она. — Почему ты меня не предупредил?

— Я хотел, чтобы все для тебя было как в сказке. Получилось?

— Получилось. Ты гад. Я тебя обожаю.

— Горько, горько!!! — завопили за столом.

Лина вздрогнула. Конечно, это было не так, как в ее сне… Но как в сказке — точно.

— А свадьба будет? — спросила она. — Не зажмешь?

— Не зажму.

— Ну ладно, давай целоваться…

День 17

Они ехали по шоссе, и Лина, не отрываясь, глядела в окно — пыталась высмотреть признаки чего-то иного, странного, неожиданного. Ничего странного, увы, не обнаруживалось. Конечно, на Калифорнию пейзаж не походил, но вот на Канаду, в которой Лина была много раз — вполне. Хорошая дорога из резинобитума, разлинованная белыми и желтыми полосами, с отражателями по обочинам. Аккуратные поля, рощицы деревьев, начинающие желтеть по-осеннему, поселки и деревни, добротные дома — пусть не в американском стиле, но и не деревянные покосившиеся избушки, какие она видела в видеофильмах о России. Почти все крыши — черные, матовые — из солнечных батарей, как и в Америке. У каждого поселка — ряды ветряных электростанций, зрелище тоже привычное. Автозаправки, конечно, другие, газовые. Но зайдя в магазинчик при заправке, Лина обнаружила там тот же набор товаров, что и, скажем, в Канзасе, — только все было не американского, а русского производства. Юрий не удержался от смеха, когда увидел, с каким разочарованным видом она выходит из магазина, таща в руках ворох свежекупленной всякой всячины.

— Милая, — сказал он, — тебя что-то не устраивает? Не нашла пепси-колы и чизбургеров? Пришлось довольствоваться расстегаями с судаком и газированным сбитнем?

— Да нет, не в этом дело. Просто я думала, что все здесь будет по-другому. Ты же сам говорил, что у нас неправильная страна, а у вас правильная, все уши мне об этом прожужжал. А здесь все то же самое, все, как и у нас в сельской местности, почти никаких отличий. Ты обманул меня, да?

— Это ты себя обманываешь. Хочешь увидеть что-то невероятное, неземное? Технологию, превосходящую вашу во много раз, какие-нибудь электронные деревья и никелированных коров-роботов? Фигушки. Кому они нужны, такие коровы? Люди давно изобрели все, что нужно, чтобы выращивать для себя пищи в достатке. Технологии везде одинаковы. И деревни ныне выглядят одинаково — что в России, что в Европе, что в Америке. Если хочешь узреть нечто действительно крутое, Линка, придется тебе пилить аж до Поднебесной. Их крыши с загнутыми углами — это нечто особенное.

— Так что, я так и не увижу ничего нового? — совсем уж расстроилась Лина.

— Увидишь, обязательно увидишь, — пообещал Юрий. — Только не на дороге.

Вот русская машина Лине понравилась — без сомнения. Называлась она “Лада-беркут”, по виду мало чем отличалась от последней полноприводной модели “БМВ”, но, пожалуй, была мощнее и комфортнее. Лине очень хотелось сесть за руль, но она боялась об этом даже заикнуться после того, как расколотила злополучный “Форд”. Ну и ладно… Она уже выяснила, что Юрка купил для нее собственную машинку — небольшую спортивную “Ладу-сокол”, и что эта тачка дожидается ее дома, под Брянском. Само собой, Лина слазила в Интернет, полюбовалась на фотки “Сокола”, прочитала про его характеристики и пришла в дикий восторг. С заработком скип-пилота ей пришлось бы копить на такую тачку лет пять, если не семь. Бывший шпион Ладыгин оказался весьма не бедным человеком.

Они задержались в КБК еще на три дня — Юрий ездил на двое суток в Москву, решал там свои дела, приехал в три ночи страшно измученный, но довольный, сказал, что все путем, что все вышло так как надо и им не о чем больше беспокоиться.

— Ты больше не шпион? — спросила тогда Лина.

— Не шпион, — сказал Юрий. — Я свободен, как глиста в полете.

— Стало быть, ты безработный? — спросила Лина, нервно дернувшись от слова “глиста”. — И у тебя нет средств к существованию? Не на что обеспечивать свою избалованную невесту?

— У меня до черта средств, — заверил Юрий. — Я полжизни мотался по загранкомандировкам, кроме шпионажа, занимался там коммерческой деятельностью — для прикрытия, для видимости. Но так уж получилось, что обнаружились во мне предпринимательские таланты, поэтому обеспечивал я себя более чем достойно. Веришь?

— Верю, — сказала Лина и ни капли не соврала. Видела она Умника в Америке. Монстр был еще тот.

— У нас такой порядок: я перечислял попутно заработанные деньги в Российский фонд материнства и детства. Двадцать пять процентов из перечисленного осталось мне. Кроме того, вся моя госзарплата за эти годы осталась нетронутой. В результате получилась некоторая сумма на моем счету. Тебя интересует ее размер?

Лина молча кивнула, кляня себя за меркантильность, боясь показаться слишком уж хай-стэнд-герл в глазах русского Умника. Хотя, по правде говоря, не было у нее никакой меркантильности — она просто хотела знать. Юрий и глазом не повел, оторвал кусок бумаги от рекламного проспекта, валяющегося на журнальном столике, нацарапал ручкой цифру и показал Лине. Глаза Лины полезли на лоб, округлившись на манер нулей, написанных на бумажке длинным рядом. Потом Юрий щелкнул зажигалкой, прикурил от бумажки сигару, а пепел утопил в раковине.

Шпионские привычки — не так просто от них избавиться.

Потом целый день собирались — вещей оказалось немало, забили ими всю “Ладу”, кроме передних сидений. И на следующее утро двинулись в путь. Кажется, половина обитателей комплекса КБК провожала их и махала им руками.

Лина покидала комплекс КБК без особой жалости. Здесь было хорошо, но самое интересное ждало ее впереди. Во всяком случае, она на это надеялась.

* * *

Причины для восторга появились, когда доехали до Касимова. Окраина городка была застроена двух— и трехэтажными домами в русском стиле.

— Юр, останови! — крикнула Лина. — Посмотри, какая прелесть! Давай выйдем, посмотрим.

— Давай, — согласился Юрий.

Они свернули с главной дороги, въехали на узкую улочку, заросшую высокими тополями и разлапистыми ветлами. Вышли из машины. Лина озиралась как любопытный зверек, сверкала глазами. Она никогда не видела таких домов — основательных, с тройным запасом прочности, наводящих на мысль о холодной русской зиме. Первые этажи каменные, с большими полукруглыми воротами — деревянными, обитыми железом. Кладка из желтого или красного кирпича — аккуратная, камень к камню. Верхние два этажа деревянные — бревенчатые или обшитые досками. Дома были раскрашены в синий и зеленый цвета, вокруг окон шли белые ажурные наличники — этакое деревянное кружево. По углам большинства домов находились деревянные башенки — с узкими стрельчатыми оконцами, высокими шпилями, увенчанными петухами-флюгерами. Крыши домов покрывали чешуйчатые металлические плитки, совсем не похожие ни на европейскую черепицу, ни на осточертевшие глазу черные плиты солнечных батарей. Лина попыталась представить, как жили в этих домах две сотни лет назад, и ей сразу же захотелось зайти внутрь.

— А что там внутри? — спросила она. — Там, наверное, печки, да? И лавки такие деревянные вдоль стен? И травами всякими пахнет, и немножко дымом? А в печке можно готовить еду. А еще там, наверное, не кровати-диваны, а такие настилы, на которых все спят вповалку. Как они называются… Полати, вот как.

— Откуда такие познания? — лениво поинтересовался Юрка. — Ты что, уже бывала в старинном русском доме?

— В Канаде такое есть, — пояснила Лина. — На севере Канады, в Форт-Макферсоне. Там целая деревня такая, и туда водят туристов, все им показывают. Мне там очень понравилось, я даже остановилась на ночь, и в гостинице, прямо в номере, у меня была настоящая печка, и ее топили дровами.

— Понятно… И как ты думаешь, сколько лет этим домам?

— Ну лет двести-триста, наверное. Не меньше.

— Не угадала.

— Что, даже больше?

— Вынужден тебя разочаровать, — Юрий развел руками, — все это новодел. Дома построены максимум лет тридцать назад. Впрочем, исполнены по старым чертежам и фотографиям. В России уже полвека держится мода на старину, мы заботимся о сохранении национального колорита, но дерево не живет долго. Да и спать на полатях, сама понимаешь, не очень удобно. Так что внутри там все современно и вряд ли сильно отличается от жилищ, скажем, хай-стэндов.

— Жаль, — сказала Лина. — Но все равно здорово, красиво. А у нас все сплошь модерн.

— У нас тоже модерна хватает, — сообщил Юрий. — Будем проезжать через большой город — увидишь.

* * *

В Брянск приехали ближе к вечеру. Пропилили по городу без остановки — Юрий спешил к родителям. У Лины вид города особого энтузиазма не вызвал. Может, в центре города все было по-другому, по-старинному, а те районы, через которые они ехали, выглядели вполне стандартно — здания причудливых форм и расцветки, высотой не меньше двадцати этажей, сплошь космомодерн, все в неоне и рекламной голографии — в общем, скучища. Покинули город, снова началось шоссе, окруженное деревьями. Через двадцать минут Юрка сказал:

— Подъезжаем.

Лина знала, что они едут к родителям Юрия и будут пока жить вместе с ними. Интересно, надолго ли это “пока”? Нельзя сказать, что ее радовала такая перспектива — во всем цивилизованном мире молодые сразу начинают жить отдельно, а тут вдруг такой архаизм. Странно даже. Порою ее пугала привязанность Юрия к своим родителям — ей казалось, что она сродни зависимости.

Хотя… С другой стороны, о какой зависимости можно говорить, если человек видит своих предков так редко — последний перерыв в пять лет. Просто соскучился Юрка, и все тут. Лина — и то бы соскучилась…

Она больше не увидит своих маму и папу. Они умерли. Умерли. Как ужасно погиб отец… Чертовы джинны убили его, не моргнув и глазом. Когда-нибудь она отомстит им, всем отомстит…

— Эй, детка, — Юрий повернулся к Лине, тревожно вгляделся в ее лицо. — Ты чего надулась? Опять слезки пустить собралась? Что не так?

— Все нормально, — Лина дотронулась до его руки. — Не обращай внимания, Юр.

Въехали в поселок. Улица, мощенная грубым камнем, — наверное, чтоб не гоняли по ней на большой скорости. По обеим сторонам — двухэтажные коттеджи, современные, никакого а-ля рюс. Перед домами широкие газоны, засеянные коротко стриженной травой, — вид привычный, ну чем тебе не Америка? Впрочем, отличие было — по лужайкам бегали дети, огромное количество детей самого разного возраста — все сплошь почти голые, в одних трусах, даже девицы-подростки с развитой уже грудью. Они играли в волейбол, или бадминтон, или футбол, они качались на качелях или просто носились друг за другом с истошным визгом, как и положено человечьим детенышам.

— Что здесь такое? — спросила Лина. — Какая-нибудь зона отдыха для детей-нудистов?

— Да нет, — отозвался Умник. — Обычный дачный поселок. Мамы и папы еще на работе, начнут приезжать через полчасика, а детки развлекаются в свое удовольствие, балдеют, радуются, что еще лето, что не нужно ходить в школу, что тепло и можно ходить голышом. Впрочем, тут много любителей поваляться на снегу в одних трусах, а то и без оных. Вроде бы способствует закалке организма.

— Но почему СТОЛЬКО детей?!

— Не так уж и много, — усмехнулся Юрий. — Просто тебе непривычно. Было время — в США была отличная рождаемость, а мы, русские, плелись по этому показателю в хвосте. Теперь все наоборот. Хай-стэнды напичканы любимыми своими присадками, марджи сидят на стимуляторах, алкоголе и наркотиках — кому там у вас размножаться? Только эмигрантам и деревенским протестантам. Они, кстати, и размножаются у вас на всю катушку, только об этом не принято писать. А у нас все просто — строгай детей, пока получается. Если денег на их содержание не хватает, государство поможет. Субсидии у нас на это идут весьма приличные.

— И по сколько же у вас детей в каждой семье?

— В среднем — по трое-четверо. У тех, кто побогаче — пять-шесть.

— Да… — Лина покачала головой. — Хорошо вы живете.

— А то!

Лине ужасно захотелось так же бесстыдно раздеться и поиграть вместе с этими детками, поскакать с ними — вот бы она удивила их своими прыжками. В сущности, она сама была ненамного старше некоторых из них. Она уже обрадовалась, что будет жить в таком милом месте, принялась мысленно выбирать себе коттеджик поприличнее — было там из чего выбирать, но улица неожиданно кончилась. Дорога пошла вниз под гору, открылся вид на озеро — небольшое, тихое, замершее при вечернем безветрии. Неподалеку простирался большой пологий холм, покрытый кудрявой дубовой рощицей. А перед холмом на открытом месте стояла мельница. А рядом с мельницей — ДОМ.

Она сразу поняла, что это их дом, что едут они именно к нему. Дом утопал в яблонях, усыпанных яркими красными плодами, и все же высился над садом — белокаменный княжеский терем с остроконечной крышей. Дорога снова стала гладкой, и Юрий прибавил ходу.

Подъехали. Дом, мельницу и сад окружала ажурная изгородь из чугунного литья. Ворота были распахнуты, в них стояли мужчина и женщина.

Юрка открыл дверцу и побежал к родителям — легко, как мальчишка. Лина не торопясь шла сзади.

Юрий наобнимался с мамой и перешел к обряду мужского приветствия с отцом — рукопожатия, похлопывания по плечам, возгласы “Ты как?”, “А ты как?” и тому подобное. Лина смущенно переминалась с ноги на ногу.

— Ну, иди сюда, дочка, — поманила ее пальцем мама Юрия. — Чего ты там топчешься?

— Это Лина, — провозгласил Юрка так гордо, словно привел в дом победительницу конкурса “Мисс Вселенная”. — Прошу любить и жаловать мою милую Линку. Николай Андреевич, — показал он на отца. — Мама, Лидия Петровна.

— Очень приятно, — пискнула Лина и изобразила нечто вроде книксена.

— Куртуазная девушка, — заметил отец. Шагнул к Лине, положил ей на шею руку — огромную, жесткую, как у Умника, притянул к себе и поцеловал в щечку. Подтолкнул к Лидии Петровне. Лина обменялась поцелуйчиками с мамой Юрия. А потом Лина сделала шаг назад, спрятала руки за спину и застыла в наступившей тишине.

Родителей Умника можно было назвать пожилыми, но никак не старичком и старушкой. Просто лица у них были естественно состарившимися, неподтянутыми, с грубоватой загорелой и обветрившейся кожей. Они напоминали обычных фермеров — оба в старых мешковатых джинсах, в линялых клетчатых рубахах навыпуск, в полурастрепанных соломенных панамах. Оба — среднего роста, крепкой комплекции, но никак не толстые. В общем этакие fuddy duddy[22] — симпатичные, но простоватые.

— Лин, — спохватился Юрий, — ты не стесняйся, будь как дома. Мам, покажи ей, куда идти. Пап, давай я машину поставлю.

— Машину мама поставит, — распорядился отец. — А вы пойдемте со мной, ребята, покажу вам, где жить будете.

Вот так все просто и незатейливо. Лина вздохнула. Юра взял ее за руку, повел за отцом. Проходя через ворота, Лина обернулась и увидела, как Юркина маманя, сидя в машине, резво выруливает и сдает назад. Управляться с автомобилем она явно умела.

Дорожка через сад — выложена гранитом, сверху сводом идут прутья, обвитые виноградом. Вот это да — Лина думала, что в таком холоде виноград не растет. Кирпичный дом, крашенный снаружи белым, крыльцо с черными чугунными перилами, под широким дощатым козырьком. Окна своеобразной формы — сверху арочки, как купола церквей, забраны черными решетками, а вместо деревянных наличников идут каменные узоры. Дубовая дверь, окованная слегка позеленевшими медными полосами. Опять а-ля рюс? Да, конечно. Но нужно признать, все очень красиво, даже стильно.

— А как вот эти штуки вокруг окон сделаны? — спросила Лина. — На станке специальном, да?

Николай Андреевич остановился, обернулся, посмотрел на Лину, улыбнулся.

— Это тесаный кирпич, — сказал он. — Все вытесано топором — и обналичка, и колонки, и вон то узорочье, — он показал на карниз, идущий вдоль стены. — Конечно, кирпич для этого требуется специальный, из подходящей глины, не слишком хрупкий.

— А почему же он белый, если глиняный?

— Он красный. Просто он побелен.

— А зачем побелен?

— Так делали когда-то, много веков назад. Ну и я не стал оригинальничать. Если строю дом в духе семнадцатого века, значит, положено его белить.

— А кто кирпич тесал?

— Я сам. — Отец посмотрел на свои мозолистые руки. — Сам. Сейчас это мало кто умеет.

— Это трудно?

— Не очень, — Николай Андреевич снова улыбнулся, — Хочешь, и тебя научу?

— Хочу.

— Ладно, научу когда-нибудь…

— А это старинный дом? — Лина не собиралась отставать. — Сколько ему лет?

— Да немного. Лет двадцать пять.

— Новодел, значит?

— Новодел? Это кто тебя такому слову научил? — Отец строго сдвинул кустистые брови. — Юрка, что ли, поганец этакий?

— Ага, — Лина лукаво глянула на Юрия. Тот и бровью не повел. .

— Так вот что я тебе скажу, дочка: если бы этот домина был возведен в три дня и три ночи, как это сейчас в моде, залит на месте из пенобазальта в стандартные формы, а после отделан панельками — хошь под камень, хошь под дерево, хошь под старину, хошь под космомодерн, то это и был бы самый настоящий новодел. А я вот два года сидел в архивах, читал книжки про то, как в семнадцатом веке дома выглядели и как они строились. А потом купил эту землю, — он широко повел вокруг себя рукой, — занял денег столько, что по сей день расплачиваюсь, и десять лет строил свой терем — кирпич к кирпичу. И еще три года — мельницу, потому что без мельницы мне жизнь не люба. Как тебе такое?

— Э-э-э… — проблеяла Лина, — и как же это сочетается с теорией стабилизированного потребления? Вообще-то получается, что все это излишняя роскошь, эти ваши боярские палаты. Бездумная трата природных ресурсов и все такое.

— А она у тебя умная девушка, — сказал Николай Андреевич сыну, озадаченно сдвинув шляпу на затылок. — Любопытная и пытливая, я бы сказал. Ладно, объясню. Я, Лина, строитель. Фирма у меня была строительная. Всего два года назад завершил я свой бизнес, передал дела и на пенсион ушел. Так что можешь поверить — рассчитал я здесь все до последнего сантиметра. Домина этот простоит лет пятьсот без труда, ежели землетрясений больших не будет. А здания из пенобазальта больше ста пятидесяти лет не живут. Вот тебе и экономия природных ресурсов. В мельнице моей стоит электрогенератор — не смотри, что выглядит она как старинная. Мельница дает мне энергии с избытком — не окупила еще себя, но через пять лет окупит, а помирать я пока не собираюсь. За счет этой энергии у меня тут все автономное — и тепло, и свет, а воду я из артезианской скважины беру. Таким образом, уже за мою жизнь все это дело себя окупит, а уж дети-внуки будут пользоваться всем в свое удовольствие. Вот тебе и стабилизированное потребление. Считай, у меня тут замкнутый цикл, а он самый экономичный.

— А канализация? — тут же ляпнула Лина. — Отходы куда деваете? У вас что тут, и очистные сооружения есть? Или вы к общей системе подключены?

— Никакой канализации, — строго сказал Николай Андреевич. — Баловство все это, пустое разбазаривание народного добра. Помнишь, как сказал товарищ председатель Чженьжень — нельзя зарывать плоды своего труда в землю. То есть… наоборот, как раз эти-то плоды в землю отправлять и нужно. Поэтому под кроватью у тебя будет стоять ночной горшок. После того как сходишь на него, закрываешь его крышечкой, берешь в руку и несешь в дальний конец сада. Там — специальный бункер. Вставляешь его в отверстие, нажимаешь кнопочку, через минуту получаешь горшок чистым. А фекалия идет на экологически чистое удобрение. Передовая технология из Китая.

Челюсть Лины отвисла. Во вляпалась-то. С горшком по саду ходить… Нет, этот старикан просто маньяк.

— А что, без горшка никак нельзя? — дрожащим голосом спросила она.

— Никак, — отрезал папаша. — Отказ от выноса горшка приравнивается к саботажу. Учет и порядок — во всем и всегда. У меня это… образцовое хозяйство, вот что у меня. Мне бы за мою хозяйственность медальку надо дать, да все не дают как-то.

— Ладно прибедняться-то, — встрял Юрий. — Ты же у нас заслуженный строитель России.

— Заслуженный-то заслуженный, а медаль не дали. Я бы ее на стенку повесил, чистил бы ее тряпочкой с зубным порошком, перед друзьями-подружками хвастался.

— Вот такой у меня папаня неуемный, — развел руками Юрий. — Медальку дадут — он орден захочет. Орден дадут — он в герои России запросится. Все ему мало.

— А что такого? Ты молодой, а у тебя вон их сколько, орденов-медалей, килограмма на полтора наберется. А мне, старому, что, не положено?

— Так это ж за честную шпионскую работу, пап.

— Знаем мы вас, шпионов… Бездельничаете там в своих заграницах, легкую деньгу гребете, опять же от девушек красивых отбою нет. — Папаша сурово глянул на Лину. — А я тут сижу в глуши да ухаю по ночам как филин. Эх, пойти мне тоже, что ли, в разведку… Есть у нас тут один генерал-лейтенант на пенсии, схожу к нему в гости, кваску с ним попью, в картишки перекинусь, пуд свинины подарю, похлопочу о производстве своем в шпионы — глядишь, поможет… Поможет, как думаешь?

— Да ладно, чего ты, пап? — Юрий пожал плечами. — На кой тебе этот генерал сдался? Ты мне только скажи, когда соберешься, я тебе сразу вакансию обеспечу. Вот сейчас есть местечко теплое. Не просто теплое — горячее, погреешь там свои старые кости. В Замбии. Джунгли, делать ничего не надо — только раз в неделю посылай шифровку в центр, что жив еще, что не схарчили тебя местные гурманы. Место проживания — соломенная хижина, круглая, два на два метра. Ну да не беда, модернизируешь ее, обложишь навозными лепешками, чтоб не продувало, ты ведь у нас строитель.

— Не проблема. Я еще и воду туда проведу — не на улице же мыться.

— С водой там туго, — сообщил Юрий. — Только та будет, что с собой привезешь. На месяц хватит. Дальше будешь собирать дождевую росу с листьев дерева баобаб. Туземцы тебя научат, как это делать. Если сумеешь их догнать…

Лина засмеялась. Наконец-то до нее дошло, что папа и сыночек шутят, разыгрывают комедию — то ли специально для нее, Лины, то ли просто по привычке.

— Все, хватит лясы точить, — заявил Николай Андреевич, открыл дверь и пошел внутрь дома. — Милости просим в родные пенаты.

— Юр, — Лина схватила Юрку за рукав, — насчет горшка с фекалией — это розыгрыш был?

— Розыгрыш, — Юрий улыбнулся. — Папашка у меня такой, с ним держи ухо востро.

— В хорошем смысле слова или плохом?

— В хорошем, конечно. Не бойся его. Он добрый человек.

— Чувствуется, он привык всеми командовать.

— Это он так, от смущения перед тобой рисуется.

— Вовсе он не рисуется. Теперь я понимаю, в кого ты у меня такой командир.

— Не робей, Линка, — ободрил ее Юрий. — Не схарчим тебя. Мы же не африканские гурманы.

* * *

За ужином собралась куча народу — оказывается, с Ладыгиными-старшими проживали еще брат и сестра Юрия со всеми своими семействами. Всего за столом сидело тринадцать человек, в том числе представители младшего поколения, то бишь пять внуков и внучек в возрасте от шести до двадцати четырех лет. Таким образом, старший из внуков, именем Митрофан, оказался старше Лины, что как бы подчеркивало неравенство ее будущего брака. Цифра тринадцать тоже настораживала… впрочем, Лина не была суеверной.

Семейный ужин происходил на первом этаже — в просторном зале с камином. Тосты не произносились, спиртное на столе отсутствовало совершенно. Зато разносолы радовали своей изобильностью и разнообразием — одних грибов было семь видов, и Лина все их попробовала. Атмосфера ужина была нарочито обыденной, словно подчеркивалось: мы рады тебя видеть, Лина, садись с нами за стол, кушай с нами, живи с нами, но никто не будет петь дифирамбов в твой адрес — еще неизвестно, заслужила ли ты их.

Лина сидела между Юрием и старшей его сестрой Машей — полноватой блондинкой лет сорока. Лина исподтишка бросала взгляды на чрезмерно пышную грудь Маши, на языке ее вертелся вопрос — в чем проблема, неужели нет денег на простейшую пластическую операцию, чтобы привести свою фигуру в порядок? Но она уже знала ответ — в моде у русских была естественность, какие бы корявые результаты она ни являла. Что ж, в чужой монастырь со своим уставом не сунешься.

Ее и Юрия поселили на третьем этаже — в большой светлой комнате с балкончиком. Как и ожидала Лина, внутри дома-терема все оказалось современно, по евростандарту. К комнате их прилегала отдельная ванная со всеми аксессуарами; ночного горшка под кроватью, к счастью, не обнаружилось. Мама Юрия провела их по всему дому, произвела ознакомительную экскурсию. Несмотря на множество народа, населяющего дом, внутри было пусто и тихо — каждое из семейств занимало отдельное крыло, по сути дела отдельную квартиру, и место еще для нескольких семей нашлось бы без труда. На первом этаже, кроме зала и кухни, были еще спортзал с приспособлениями для качания мышц и бильярдная. Бильярд удивил Лину — огромный стол с узкими лузами, тяжеленные толстые кии, здоровенные шары — все одинаково белые, каждый размером чуть ли не в апельсин. Похоже, все это было изготовлено для игроков, страдающих гигантоманией. Юрий объяснил, что это называется русский бильярд, что играть в него гораздо труднее, чем в американский, но зато интереснее. В качестве доказательства он взял кий и произвел несколько ударов по шарам, впечатливших Лину своей мощью и громким звуком. Ни один из шаров, к удивлению Юрки, в лузу не залетел. Юрий объяснил, что давно не играл и собрался было приступить к дальнейшей тренировке, но Лидия Петровна заявила, что достаточно, и повела их в сад. В саду обнаружилось множество яблонь, груш, слив и вишен, сто квадратных метров занимала оранжерея самого современного вида, кроме того, стояли две беседки, увитые плющом. В дальнем углу сада вместо контейнера с экскрементами, обещанного Николаем Андреевичем, находился одноэтажный деревянный дом — как выяснилось, баня. Лине вкратце растолковали разницу между сауной и русской баней, показали веник из березовых веток и пообещали оным веником как следует отстегать — к счастью, не сегодня. Рядом с баней в заборе была калитка, от нее шла тропка вниз к озеру — шагов пятьдесят, не больше. Юрка сказал, что после того, как Лину прожарят при температуре сто градусов и отхлещут веником, ей надо будет бежать голой по тропинке и прыгать в озеро — охлаждаться. Лина еще раз подивилась варварским обычаям русских, но вслух сие комментировать не стала.

А после ужина Юрка все-таки потащил ее играть в бильярд, и Николай Андреевич пошел вместе с ними, и долго озадаченно смотрел, как Юрка с Линой пытаются загнать хоть один шар в лузу, а шары крутятся и вылетают обратно. А потом сказал “Дай-ка”, отнял у сына кий и забил пять шаров за четыре удара. После этого между сыном и отцом началась жестокая неравная битва — Николай Андреевич клал один шар за другим, выполняя такие комбинации, что Лина только диву давалась; Юрка же потел, пыхтел, но тщания его не увенчивались успехом. Лина зевнула, села в кресло, откинулась на спинку, закрыла глаза. Со стороны стола раздавались непонятные слова: “Куда ты с оттяжкой, бей клапштокс”, “С машинкой только фрицы играют”, “А я тебе говорю, что это не стрейт-пул, здесь тебе не Америка”, “Через два шара в левый угол”, “Силен, батя!”, “Вот тебе своячок”, “От борта его, и правее центра”. Под этот аккомпанемент Лина и заснула.

День 29

День начался как обычно — Юрка разбудил Лину в шесть утра.

Когда-то она брыкалась, капризничала, не могла понять, зачем нужно так рано ложиться и вставать ни свет ни заря, но со временем привыкла — попробуй поспорь с Умником. Как всегда, они сделали пробежку в пять километров, искупались в озере (бр-р-р, холодна все же водичка в сентябре, особенно под моросящим дождем), пришли домой, позавтракали. А потом Юрий засобирался в город.

— Юр, возьми меня с собой, — попросила Лина. — Мне скучно одной.

— Ты здесь не одна. Найдешь чем заняться. Помоги маме по хозяйству.

— Да не нужна ей помощь! Она сама прекрасно справляется, меня только и гоняет: “Иди, доченька, видео посмотри, погуляй”. Ну да, не умею я эту работу делать — еду готовить, баню топить, в доме убираться. Но я могу научиться. А она меня учить не хочет. Почему? Я ей не нравлюсь, да?

— Ты всем нравишься, Линка, — Юрий обнял девушку, прижал к себе. — Все тебя здесь очень любят. Просто ты не создана для такой жизни — деревенской, патриархальной.

— А зачем тогда мы здесь живем? Нет, ты не думай, что я против твоих родителей, они славные… Просто такая жизнь — действительно не для меня.

— Я же тебе говорил: мы здесь ненадолго.

— Ты уже давно так говоришь. А мы торчим здесь, и ничего не меняется.

— Я решаю вопросы. Все не так просто.

— Ты каждый день мотаешься в Брянск, а меня оставляешь здесь. Мне скучно.

— Потерпи еще немножко, милая. Попроси папу, чтобы он показал тебе свою библиотеку.

— Библиотеку? — Лина фыркнула. — Вот моя библиотека, — она показала на компьютер. — Там есть все, что душе угодно. Только надоело все.

— У папы особенная библиотека. Попроси. Тебе понравится.

* * *

— Николай Андреевич, Юра велел, чтобы вы показали мне вашу библиотеку, — сказала Лина.

— Прямо так и повелел? — уточнил ехидный старикан.

— Прямо так.

— Ну ладно, покажу. Что ж не показать? Пойдем. Они прошествовали на второй этаж, в апартаменты Ладыгина-старшего. Лина уже бывала здесь не раз, но понятия не имела, что у Андреича есть отдельная библиотека — тем более такая, на которую интересно посмотреть.

По понятиям Лины библиотекой назывался обучающий компьютерный комплекс — нечто вроде домашнего кинотеатра. Поэтому, когда Ладыгин открыл дверь и пригласил ее в зал, уставленный стеллажами, Лина присвистнула от изумления и простодушно сказала:

— Ну ни фига себе!

— Что тебя так удивило? — поинтересовался Николай Андреевич.

— Книжки! Их же здесь несколько тысяч, наверное.

Во всем мире бумажные книги давно считались непозволительной роскошью, уничтожающей леса и не соответствующей политике стабилизированного потребления. Конечно, их еще делали в небольшом количестве — на потребу богатым эстетам, но стоили они очень-очень дорого. Коллекция, которая находилась в библиотеке Ладыгина, стоила, должно быть, миллионы. И в то же время была абсолютно бесполезной — это не картины и скульптуры, которыми можно любоваться.

Тысячи фолиантов пылились на полках в запертом от остального мира зале. Для того чтобы прочесть их, не хватило бы и жизни.

— Три с лишним тысячи томов, — уточнил Николай Андреевич.

— Это ж сколько денег надо, чтоб такое купить… Можно, я посмотрю?

— Конечно. Смотри.

Лина подошла к шкафу с надписью “Начало XXI в.”, открыла стеклянную дверцу, взяла в руки увесистый том — темно-зеленый переплет из натуральной кожи, надпись, тисненная золотом: “Иржи Грошек. Реставрация обеда”. Открыла — благородные, слегка пожелтевшие страницы, цветные иллюстрации, выглядящие так, словно рисовали их кисточкой, вручную. Лина прочла:

“Театральный фашист (в полном фашистском обмундировании): Гутен таг, дети! Вы видите эти дубовые золотые листочки на моих погонах?! Я ваш новый учитель ботаники! Фройляйн Ирэна, подите к доске, я дам вам линейкой по жопе! То есть по ягодицам!”

Лина засмеялась.

— Кто это такой, Иржи Грошек? — спросила она. — Никогда не слышала о нем.

— Был такой, — сказал Андреич. — Выдавал себя за чешского писателя, хотя на самом деле был австро-венгром польского происхождения. Активно не любил блондинок… писал, впрочем, дьявольски хорошо. Классика. Теперь уже никто не помнит классиков тех времен — если кого и упомянут, то разве Пелевина или Мидянина.

— Эта книжка отлично сохранилась, — заметила Лина, вертя том в руках и оглядывая его со всех сторон. — И вообще они все у вас тут как новенькие.

— Они и есть новенькие, — не без гордости сообщил Николай Андреевич. — Я напечатал их сам.

— Напечатали? — недоуменно переспросила Лина.

— Именно так. Подлинное издание этой книги Иржи Грошека имело весьма скромное оформление, не было там ни переплета из кожи, ни акварельных иллюстраций. Тем не менее стоит такая книжица — подлинная ; — не меньше ста восьмидесяти тысяч рублей, потому что в мире осталось всего шесть экземпляров. Сама понимаешь — хоть я и не беден, но такое мне не по карману.

— То есть все это, — Лина обвела зал рукой, — сделано вашими руками?

— Именно так, — Николай Андреевич кивнул.

— Вот это да… — Лина пришла в искреннее недоумение. — Здорово, конечно, но непонятно зачем. Ведь это такая работа… А любую из этих книг можно скачать из сети и вывести на экран. И по качеству изображения будет лучше, чем бумага. Какая разница?

— Есть разница, есть. Ты можешь списать из сети трехмерную голограмму статуи Родена и поставить ее в своей комнате, и любоваться ею, пока не надоест. А потом стереть ее и поставить новую. Но это не статуя — всего лишь обманка, и ты всегда будешь знать это, и, если ты истинная ценительница скульптуры, тебя будет уязвлять это. Можно купить настоящую статую — увы, это обойдется в полмиллиарда рублей, и не каждый на такое способен. Но есть еще и третий путь — ты можешь сделать копию статуи своими руками. Конечно, это будет всего лишь репродукция, но уверяю, время, потраченное на работу, себя окупит. Оно подарит тебе радость, сопричастность великому. С книгами еще лучше, чем со статуями. Изготавливать их не так долго, зато возможности для фантазии больше. Конечно, ты не будешь изменять текст, он для тебя — святое. Но иллюстрации, оформление, обложка — то, что привносишь ты, и здесь все зависит только от твоего вкуса. И, само собой, от твоего умения делать эту работу, от твоего терпения, от любви, которую ты вкладываешь в свое изделие. И, конечно, самое великолепное — когда книга готова, когда она в твоих руках и ты можешь отдохнуть от трудов в вечерней тишине. Ты сидишь в кресле при мягком свете лампы, перелистываешь страницы и читаешь. Бунин, Набоков, Пруст, Фаулз, Маркес, Аксенов, Кундера, Крусанов… Читала ли ты когда-нибудь их?

— Нет, — простодушно призналась Лина. — Даже не слышала о таких.

— Ты вообще часто читаешь?

— Редко. Все как-то некогда.

— Ты обкрадываешь себя всю свою жизнь. Огромный мир ждет, пока ты прикоснешься к нему, а ты даже не подозреваешь о его существовании. Мир мыслей и чувств, радости и скорби. Можно сколько угодно доказывать, что компьютер успешно заменяет книгу, но результат налицо — когда перестали печатать на бумаге, число читателей стало ужасающе малым. Я бы хотел, Лина, чтобы ты читала. Ты собираешься войти в нашу семью, в славный клан Ладыгиных, а у нас все от мала до велика — любители чтения.

— Ну ладно, я попробую, — промямлила Лина. — Правда, я слышала, что от этого портится зрение…

— Портится? — Николай Андреевич покачал головой. — Это гораздо полезнее, чем таращиться в экран, каким бы совершенным он ни был. Я вижу, тебе не по душе многие простые, естественные вещи. Почему, Лина?

— Это я вас хочу спросить — почему? Вы здесь стремитесь к нарочитой, чрезмерной примитивности, вот что мне кажется. Вот, к примеру, умный дом — разве это не простая вещь? Он ведь стоит в сто раз меньше, чем эта ваша каменная махина. Неужели вам не хочется потратить совсем немного денег, купить и поставить современное оборудование — чтобы выключатели слушались голоса, чтобы шторы и окна открывались по взмаху руки, чтобы температура регулировалась автоматически? Вы считаете, что у вас тут все круто, но вы даже не представляете, что такое по-настоящему современная жизнь…

— Это я-то не представляю? — Николай Андреевич усмехнулся. — На умнодомах я собаку съел. Только нет у нас сейчас спроса на такое. Раньше был, а теперь закончился. Никто не хочет строить умные дома. Больше того — в последние пять лет русские повыковыривали из своих стен всю лишнюю электронику. Не догадываешься, по какой причине?

— Боитесь, что вас будут прослушивать, как у нас, в Штатах?

— Да нет, все проще. Проблема в том, что умный дом — это невероятно тупо. Самые совершенные изобретения могут быть тупыми по своей сути, и умнодома — пример этого. Человек становится заложником жилища, под завязку напичканного сенсорами, оптоволоконными кабелями, детекторами, мембранными фильтрами для воздуха, сотнями электромоторов, открывающих двери и окна, двигающих мебель. Все это управляется компьютером, и вроде бы надежность его гарантирована. И вроде бы есть автономный генератор, который обеспечит умнодом электричеством, если подача его извне прервется. И все равно — каждый день в городе происходят неприятности с умнодомами — от смешных до трагических. Хозяин простудился, охрип, детектор не распознал его голос и не пустил на порог. Автокормушка захлопнулась не вовремя и прищемила псу морду. Вентиляция зимой дала сбой, перешла на летний режим и заморозила всю растительность в доме. И в каждом случае — вызов ремонтной бригады, и работа по наладке — несколько часов, а то и несколько дней. А вот тебе более серьезное дело: управление мембранофильтрами в детской комнате свихнулось, за полчаса откачало из комнаты весь кислород, шестимесячный младенец задохнулся. Другой случай: человек приезжает в гости, ему отводят отдельную комнату, ночью он пытается сходить в туалет, но дверь не открывается и свет не включается, потому что хозяева забыли добавить его голос в базу компьютера. Более того — дом решает, что он грабитель, пускает сонный газ и вызывает охрану. Те приезжают и находят труп — инфаркт, сердце не выдержало. Еще рассказать?

— Не надо.

Лина хотела было сказать, что, мол, русские сами виноваты, что техника у них плохая, что русские умно-дома — недоделанные дебилы, но вспомнила сотни случаев из американской жизни, ничем не отличающиеся от того, что рассказал Андреич, и сдержалась. С домашней электроникой вечно были проблемы. По правде говоря, почти все хай-стэнды старались отключить большую часть опций умнодома, но приличному человеку пристало жить именно в современном жилище, и это сомнению не подлежало.

— Человек должен совершенствовать свои машины, — продолжил Ладыгин. — Это понятно, никто против этого не выступает. Но он не должен слишком зависеть от них, становиться их рабом. Конечно, умнодом может быть отлажен идеально и проработает тридцать лет без единого сбоя. Но зачем это нужно? Что, трудно человеку дотянуться до выключателя или открыть ручку за дверь? Или подняться на второй этаж по лестнице, а не на эскалаторе? Или вытереть самому себе задницу? Мы живем хорошо — и русские, и американцы, и европейцы, не говоря уж о китайцах и прочих желтых. По уровню жизни между нами нет особой разницы. Многие проблемы человечества давно ушли в прошлое — и нищета, и голод, и войны, и болезни. У нас сейчас новая проблема — мы живем слишком хорошо. У человека есть соблазн не двигаться всю жизнь — он отрабатывает несколько положенных минимумом часов, а потом, после работы, только ест и спит, и таращится в видео, и получает все удовольствия, даже не рискуя от этого разжиреть — принимай средства для регулирования обмена, подключай миостимуляторы, и хорошая фигура обеспечена. Стабилизированное потребление, да… Неплохая штука, разумная. Но она не должна убивать в человеке желание к прогрессу. Иначе человек станет слишком узкоприспособленным. И вымрет при первом же значительном катаклизме. Вот так я думаю. И многие у нас думают так же.

— У меня был один знакомый, — задумчиво произнесла Лина. — Его звали Виктор. Он говорил, что люди остановили свою эволюцию, устранили всякий естественный отбор и слишком надеются на технику. И что человечество из-за этого скоро вымрет.

— Умный, выходит, этот твой паренек Витя, — заметил Андреич. — Все правильно сказал.

— Умный-то умный. Вот только вывод он сделал из этого такой: нужно убивать всех, кто родился с генетическими отклонениями. Но он говорил, что и это не спасет человечество, что это лишь временная мера. А выход один: вывести новый биологический вид человека искусственным путем. И создать целую колонию таких новых людей, у которых гены — частично стансовские, и поэтому они все супермены. И улететь таким людям с Земли, и основать колонию на другой планете, и жить там, обороняться от землян, потому что гомо сапиенс зашел в окончательный тупик и ничего хорошего от него ждать не приходится.

— Эк куда загнул этот твой знакомый! — крякнул Андреич. — По правде говоря, я не особо разбираюсь в генных делах. Только вот что я скажу: рано на человечестве крест ставить. Совсем наоборот — люди, считай, только начали жить по-человечески, в первый раз за всю свою историю. Все у нас теперь есть, теперь нужно научиться этим счастьем пользоваться. Не гены свои почем зря портить, а совершенствовать душу и тело, раз уж у нас для этого свободное время появилось. Дурости в человеке много, и чужие гены от нее не избавят, разве только новой добавят. Ты знаешь, что китайцы, как и русские, не пользуются геноприсадками? А знаешь, почему? У них же не было алкогольного мора.

— Не знаю. Почему?

— Потому что у китайцев считается недостойным, бесчестным исправление лица. У них, видишь ли, свой подход к эстетике, они считают, что человек прекрасен в любом возрасте — если это хороший человек, конечно. А у вас в Штатах как? Приличный человек — тот, который живет по стандарту, не слишком высовывается вверх и вниз. Работяги вы, конечно, хорошие, этого не отнимешь, но эти ваши присадки загонят вас в гроб, ей-богу. И если так случится, то вы падете жертвой куклы Барби, потому что живому человеку выглядеть как кукла — последнее дело.

— Я уже слышала все это от Юры, — сказала Лина. — Это, конечно, не совсем правда. Вовсе у нас не все стандартно, и ваши представления о том, что хай-стэнды похожи на управляемых кукол, — это, извините, полная чушь. Мы обычные люди со своими радостями и печалями. Американцы, как и русские, перенесли тяжелые времена и заслужили хорошую жизнь, и построили эту жизнь своими руками. Но насчет геноприсадок вы правы. Это ужасно. За что нам такое, скажите? В чем мы провинились перед богом? Во всем мире поняли, что геноприсадки вредны. Почему у нас это замалчивается?

— Значит, это кому-то выгодно, — не задумываясь, заявил Николай Андреевич. — Я в политике не силен, я, считай, простой производственник, и мне это дело видится так: ваша страна сделала ставку на генотехнологии, вложила огромные деньги в биологическую промышленность, развивала ее тридцать лет, сделала ее самой передовой в мире. Ну и, соответственно, чтобы спрос у продукции был, был создан большой рынок спроса. Всякому приличному человеку с детства объяснялось, что без геноприсадок он будет недоделанным, некрасивым, больным. А теперь что получается? Присадки оказались вредными, здоровье людей подпорчено, за границей товар покупать больше не хотят, а внутренний рынок не резиновый, да и неизвестно, сколько он продержится. Это ж, считай, крах целой отрасли. Вопрос, конечно, можно решить по-хорошему — разобраться, что вредно, а что нет, что запретить, а что продолжать производить и развивать. Но вот не получается у вас так. Штаты все больше замыкаются, отгораживаются от остальных — мол, мы с Канадой и Мексикой и так славно проживем. Только плохо все это, неправильно. Так и до войны можно доиграться.

— До войны? — удивилась Лина. — А война-то тут при чем? Это вы уж перегнули палку, Николай Андреевич.

— При чем, говоришь? Ладно, дам я тебе кое-что, а дальше сама разбирайся.

Ладыгин бодро пошел вдоль полок, всматриваясь в книги, Лина последовала за ним. Через три минуты Андреич нашел то, что искал, вытянул здоровенный том, протянул Лине.

— Вот тебе — читай, изучай. Считай, твое домашнее задание. Очень умная книжица, — Ладыгин постучал ногтем по темному дерматину переплета.

— “Мировая история. Том одиннадцатый. Древний Рим”, — вслух прочла Лина. — А зачем мне это? Это же не про Соединенные Штаты.

— У Америки и Рима много общего, — заявил Николай Андреевич. — Некогда Рим был великим, прекрасным и могущественным, но пришло время и варвары разрушили его. США в недалеком прошлом были такими мощными, что, пожалуй, и Рим переплюнули. В начале двадцать первого века Америка подмяла под себя весь мир, и многие думали, что царствовать ей во веки веков. Но ни одна империя не может существовать вечно, свой земной срок отведен всему сущему. Почитай, Лина, как распадаются и умирают империи, и ты поймешь, почему я говорю о войнах. Заканчивается очередной виток истории. И дай бог, чтобы вся наша стабильность не полетела к чертовой матери.

— Ладно, я почитаю, — пообещала Лина.

* * *

Она сдержала обещание. Читала весь день — то сидя на стуле и положив книгу на стол, то лежа на кровати во всевозможных позах, то расхаживая по комнате, чтоб размять затекшие ноги. Нельзя сказать, что она нашла в истории Рима прямые аналогии с современностью, но чтение захватило ее. Императоры Феодосии Великий и Ромул Августул. Полководец Аэций, “последний из римлян”. Интриги и убийства ближайших родственников. Христианство и языческие боги. Нашествия вандалов и аланов, франков, вестготов и гуннов. Сражения при Адрианополе и на Каталаунских полях. Жестокий мир распадающейся империи. Лина забыла об обеде, зверски проголодалась и собиралась уже идти на ужин — обсудить то, что узнала, с Николаем Андреевичем. Ей помешал Юрка.

Он не вошел в комнату — влетел. Всклокоченный, потный, с сумасшедшим блеском в глазах.

— Все, — сказал он. — Уезжаем прямо сейчас.

— А ужин?

— Обойдешься. По дороге перекусишь.

— Почему такая спешка?

— Так надо. Дождалась ты своего, Линка. Будет тебе шикарное развлечение.

— Куда летим, — поинтересовалась Лина. — На сафари в Африку?

— Бери круче. В астероидный пояс.

День 30

Подлый Умник опять обманул Лину. Едва они сели в машину и тронулись, лишь только она приготовилась наброситься на него с вопросами, Умник протянул ладонь, на которой лежала прозрачная капсула, и сказал:

— Проглоти это.

— Что это такое?

— Проглоти.

— Куда мы летим? На Слона? На астероид Виктора? Его нашли, да?

— Пока не проглотишь, ничего не скажу.

Лина тихо ругнулась неприличными русскими словами, взяла пилюлю, проглотила на удивление легко, не подавилась. И только открыла рот, чтобы задать очередной вопрос, как отрубилась.

Она чувствовала сквозь сон, как ее переносят куда-то, потом, кажется, были старт и посадка скипера, потом ее снова несли на руках, и в конце концов уложили на кушетку и оставили в покое.

А потом сон кончился — резко, ознобисто, словно окатили ведром холодной воды. Лина открыла глаза и увидела Юрия. Тот сидел и смотрел на часы.

— С пробуждением, детка, — сказал он.

— Сволочь ты, Умник, — заявила Лина. — Ты в курсе, что ты — гад и предатель?

— В курсе.

— Чем ты меня накормил?

— Снотворным с коротким фиксированным сроком действия. Ты спала пять часов.

— Зачем это было нужно?

— Нам предстоит большая работа. Тебе нужно быть свежей, как огурчик. Именно в такой степени свежести ты сейчас и находишься. Выспалась. Не думаю, что ты заснула бы сама по себе, если б я рассказал, что нам предстоит.

Лина огляделась. Похоже, они снова находились где-то под землей. В комнате не было окон, в ней вообще ничего не было, кроме кушетки, стола и стула.

— Давай рассказывай, — потребовала Лина, садясь на кушетку. — Мне твои игры в секретность уже вот где сидят, — она чиркнула пальцем по горлу. — Рассказывай все, или я всерьез обижусь.

— Ты угадала. Слон. Личный астероид Виктора Дельгадо. Его искали давно — и мы, и американцы. Сама понимаешь, чем этот астероид напичкан. Тот, кто захватит его первым, получит в лапы настоящее сокровище.

— И вы нашли его первыми?

— Все-таки не мы. Американцы. А мы воспользовались их информацией.

— Как это?

— Что значит как? — Юрий усмехнулся. — Русские шпионы не дремлют, детка. Они бдят в нощи и фотографируют правым глазом все, что попадает на стол оберштурмфюреру из штата Юта.

— Понятно… И что, американцы уже там, на астероиде?

— Пока нет. Долго они запрягают, и есть шанс, что мы успеем раньше их.

— И я туда полечу?

— Полетит куча народу. Три взвода космодесантников. Техгруппа из КБК. И мы с тобой в придачу.

— А ты-то зачем? — искренне удивилась Лина. — Со мной все понятно, я нужна в этом деле позарез, потому что знаю, где и что на этом астероиде. А ты что там забыл? Ты же это… из спецслужбы уволился.

— Я подполковник запаса, — сухо сообщил Юрий. — И если Родина прикажет, я всегда готов исполнить свой долг.

— И какой же твой долг в этом случае? — осведомилась Лина.

— Присматривать за тобой, американской девчонкой со строптивым характером и слишком острым языком.

— Чтоб не сбежала?

— Чтоб не убили тебя, милая. Я твой ангел-хранитель, детка. Твоя жизнь, конечно, ценна для России, но ценнее всех она для меня. И за тебя я кому угодно глотку перегрызу.

— Кто меня может убить? Ваши русские десантники?

— Ваши американские. Думаю, там может быть серьезная заварушка. Хочется надеяться, что обойдется без эксцессов… Увы, это маловероятно.

— Блин, как-то сразу жить захотелось… — Лина зябко передернула плечами. — Достали все эти заварушки. Юр, а мы с тобой можем отказаться и не лететь?

— Можем. Все зависит от тебя — только скажи “нет”, и мы остаемся на Земле. Никто не вправе тебя принуждать.

— А твоя честь офицера при этом пострадает?

— Трудно сказать, — Юрий мотнул головой. — Не думай об этом, Лин. Решай сама.

— Летим, — решила Лина.

* * *

Дальше произошло вот что: Лину разлучили с Умником, привели в длинное помещение, основательно пропахшее потом и дезинфицирующей жидкостью, похожее на гибрид спортзала и медицинской лаборатории. Шесть обнаженных девиц сидели здесь на велоэргометрах и крутили педали. Их розовые мускулистые тела были облеплены разноцветными присосками датчиков, лица закрывали маски с трубками. Трое мужчин в белых халатах сновали между приборами и, кажется, не обращали на девиц особого внимания. “Хелена Горны?” — спросил один из мужиков, глянув в сопроводительную карту. “Так точно”, — по-военному ответила Лина, хотела даже отдать честь, но поняла вдруг, что дурашливость тут не к месту. “Раздевайтесь вон там за ширмой, — буркнул тип, — потом занимайте свободный велоэргометр”. Лина разделась догола, тихо проклиная Умника за то, что не предупредил. Бесстыжие русские, как выяснилось, все сплошь нудисты-натуристы, но она-то приличная девушка, она к такому не привыкла. Прикрываясь руками, вышла из-за ширмы, села на велосипед. Один из белохалатных облепил ее датчиками, бесцеремонно поворачивая за плечо в нужном направлении, нацепил на лицо маску. Потом сказал: “Крутите не останавливаясь”, — и удалился к своим мониторам. Лина трудилась минут пятнадцать, стараясь не разбудить пальцеглаза — не хватало только перестараться и сломать хлипкий русский велик. Потом к ней подошел самый молодой из мужиков, сказал, что достаточно. “Вы форсфайтер, Хелена?” — спросил он. “Что-то типа этого”, — ответила Лина. “Будьте осторожны там, на астероиде”. — “Со мной все в порядке?” — спросила она. — “Более чем. У вас все идеально. Но еще раз говорю — будьте особенно осторожны”. — “А в чем дело?” — “Вам все объяснят на месте”.

Девицы, мокрые от пота, освобожденные от масок и присосок и кажущиеся из-за этого еще более голыми, сидели на лавочке вдоль стены и перешучивались. Дождавшись Лину, всей гурьбой пошли в душ. Вода была слишком холодной, и температура ее никак не регулировалась. Кроме того, в воду был добавлен какой-то антисептик с не слишком приятным запахом, а вот мыла не полагалось. Лина терпела, только фыркала под едва теплыми струями и исподтишка рассматривала девиц. Все шестеро выглядели если не как культуристки, то как профессиональные спортсменки. Мощные ноги, мускулистые руки, плоские животы, маленькие аккуратные грудки. Впрочем, Лина, с ее постоянными тренировками, сама выглядела не намного хуже. Девушки бросали на нее любопытные взгляды, а потом одна из них, коротко стриженная крепышка с китайскими раскосыми глазами, сделала шаг к Лине и бесцеремонно схватила ее за задницу.

Лина напряглась, преодолела желание дать наглой девке по морде. Подерешься, пожалуй, с такими шестерыми. В миг по стенке размажут.

— Убери руки, — сказала она ледяным тоном.

— А ничего, мышца есть, — сообщила девчонка, продолжая тискать ягодицы Лины не по-женски крепкой рукой. — Качаешься регулярно?

— Убери лапу, — повторила Лина. — А то ты у меня сейчас закачаешься.

— Ладно, ладно, — девица отступила в сторону, засмеялась, продемонстрировав отсутствие одного из передних зубов. — Ты что, думаешь, я лесбиюшка, что ли? Я нормальная. Я только мышцу потрогала. Фатима.

— Чего? — не поняла Лина.

— Фатима. Зовут меня так, — девчонка ткнула себя пальцем в грудь. — А это — Ольга, Нина, Лейла, Маруся и Гульнар, — представила она поочередно всех остальных. — А ты, значит, Хелена?

— Лина. Так лучше.

— Так ты все-таки кто — полька или американка?

— И то и другое. А ты кто? Китаянка?

— Казашка. Знаешь, что это такое?

— Жена казака? — наобум предположила Лина. В ответ грянуло дикое ржание, бабенки едва не попадали на пол от смеха.

— Ох-х, — сказала Фатима, вдоволь насмеявшись. — Ну ты и приколистка, Лина. Казахи — это такая национальность. А жена казака называется казачка. Поняла?

— Поняла.

— Говорят, что ты у нас форсфайтер?

— Я у вас не форсфайтер. Форсфайтеры, они того, тупые, — Лина постучала костяшками пальцев по лбу.

— Знаем. Видели. — Фатима скривилась.

— Кого видели?

— Форсфайтеров, кого еще? Уроды! — Фатима сплюнула на пол. — У нас во взводе полгода назад один такой пятерых убил за минуту. И Людку тоже. Прямо разорвал ее пополам. Сука неживая, зомби. Мы его достали, конечно, завалили, только толку-то — он самоликвидировался, взорвался. Ничего… Говорят, всем этим зомбакам скоро крышка. Что придумали против них что-то.

— Так вы кто, сестрички? Десантницы, что ли?

— Десантники, — поправила Лину Маруся, рослая блондинка с фиолетовым фингалом под левым глазом. — Десантура мы чистой воды. А что, у вас в Юсах баб в армии не бывает?

— Почему, бывают. Только я думала, что в России все по-другому…

— Есть такие дела, с которыми только бабенки могут справиться, — пояснила Маруся. — Поэтому у нас в десанте небольшая часть состава — женщины. И у вас, насколько я знаю, тоже.

— А какие дела? — сразу поинтересовалась Лина.

— Ага, так мы тебе сразу и сказали! — Фатима хлопнула Лину по плечу.

Запиликал зуммер, под потолком замигал фиолетовый фонарик.

— Все, девки, кончаем дезинфекцию, пошли одеваться, — сказала Маруся.

— А я? — встрепенулась Лина.

— И ты с нами, само собой. Считай, мы шефство над тобой взяли.

Лина, облаченная в костюм десантника, стояла в общем ряду, Юрий стоял рядом с ней.

Костюмчик, надо сказать, оказался просто шикарным — Лина, в прошлом любительница экстремальных видов спорта, могла его оценить. Четверной кевлар, спереди сочленяющиеся пластины из серого сплава, на груди надпись: “Воздушно-космические силы России”. Активный экзоскелет, компенсирующий тяжесть брони, удобный щиток управления на левом рукаве, компактные кислородные баллоны на спине. Разумеется, полная герметичность, и при этом удивительный комфорт. “Как эту штуку настраивать?” — спросила Лина в раздевалке. “Никак, — ответила Маруся, — залезаешь в костюм голой, он тебя считывает, и полный порядок”. Действительно, наблюдался полный порядок, ничего не давило, ощущения у Лины были такие, словно она стояла в привычных джинсах и рубашке.

Шлем Лина держала в руке — как и все прочие в шеренге. Прохладный ветерок шевелил ее волосы.

Все четыре взвода выстроились на плацу под ярким светом прожекторов, разгоняющих ночную тьму. Вел инструктаж генерал-майор — высокий, сухощавый, с крючковатым носом, с лицом старого вампира.

— Господа десантники, — говорил он в микрофон, придающий его голосу каркающие интонации, — цель операции — опережение предполагаемого противника и захват астероида 2031 DA, условно именуемого Элефант. Предполагаемый противник — военно-космический флот США. По расчетам наших специалистов, мы должны опередить противника на шесть часов. За это время произвести необходимые работы, демонтаж указанного оборудования, погрузить оборудование в скиперы. Образцы инопланетной флоры и фауны, находящиеся на астероиде, уничтожить. Соблюдать соответствующие меры предосторожности ввиду присутствия на Элефанте стансовских ксенобионтов. Также не исключено наличие разумной формы инопланетной жизни, поэтому применять мнемозащиту по классу “А”…

— А почему надо уничтожать?.. — Лина повернулась к уху Умника и завела обычную свою почемучную песенку.

— Заткнись. Ты в строю! — прошипел Юрий, яростно пихнув ее локтем.

Генерал на секунду запнулся, бросил на Лину недовольный взгляд, пошевелил седыми бровями и продолжил:

— Непосредственное руководство операцией осуществляет подполковник ВКС Дабылов. В операции участвуют три взвода ВКС, командир роты — капитан Гришанин. Транспортировку осуществляют два транспортных скипера “Альбатрос”. В прикрытии — два средних скип-крейсера “Баклан”. Действия по захвату астероида выполняет первый взвод ВКС под командованием старшего лейтенанта Завойко, второй и третий взводы остаются в резерве. Демонтажные работы осуществляет приданная техническая группа Комитета биологического контроля во главе с майором Голубеньких и старшим экспертом КБК Симоновым. Также в качестве экспертов привлечены гражданские лица господин Ладыгин и госпожа Горны — прошу обратить особое внимание на обеспечение их безопасности. Основные инструкции по плану действий будут даны личному составу во время скип-транспортировки. Скип-транспортировка осуществляется в обычном режиме…

После окончания инструктажа двинулись к складу, личному составу выдали оружие. Всем, кроме Лины. Она нисколько не расстроилась. Не ее это дело — из пушки палить. Потом бодрой трусцой — на скип-площадку. Лина в первый раз увидела вживую космические скиперы русских. По виду — ничего особенного, четыре скипера среднего класса, два из них боевые, с дополнительными двигателями для маневрирования. Пушек, само собой, не видно — спрятаны в фюзеляже. Эх, пробраться бы в кабину такого, а еще лучше сесть за пульт управления, посмотреть, на что летучая машинка способна. “Не останавливаться, бегом, бегом!!!” Плюх в сиденье. “Пристегнуть ремни! Старт через двадцать секунд”. Ту-думм! Уши заложило, в голове зазвенело. Ого, не сказала бы, что старт в совсем обычном режиме. Судя по ощущениям, прыгнули, как минимум, с двойной скоростью. Хотя возможно, что для военных это и есть обычный режим.

— Ты как, Лина? — спросил Юрий.

— Все нормально, — Лина показала большой палец. — Сколько нам лететь?

— Три часа.

— Ничего себе. Это даже не двойная, а четверная скорость.

— А ты чего хотела? Здесь тебе не гражданская авиация.

— Зубы у нас при посадке не вылетят?

— У нас — нет, — туманно пообещал Юрий.

Лина и Юрий сидели посередине между взводом Военно-космических сил и техгруппой КБК. Инструктаж шел одновременно, и Лина вслушивалась в голоса сразу двух офицеров, не зная, кому отдать предпочтение. Ничего особо нового она не узнала. Известно было, что Виктор Дельгадо покинул астероид четыре месяца назад, но ни русские, ни американцы не знали, в каком состоянии находятся сейчас внутренние помещения Слона — заминированы ли входы, живы ли стансовские организмы, произошла ли разгерметизация их контейнеров. Все это предстояло узнать на месте. Кроме того, инструкторы вкратце рассказали о хиту — так назывался червь со Станса. Особо было подчеркнуто, что на астероиде могут находиться взрослые особи хиту (в этом Лина усомнилась) или личинки червей (а вот это вполне вероятно, почему бы и нет). Основной целью операции, насколько поняла Лина, был захват технологических наработок Виктора Дельгадо. По сути дела, русские собирались сейчас совершить то, что сделал некогда сам Дельгадо, уворовавший технологию у Пентагона, — хапнуть готовенькое.

— Юр, — повернулась она к Умнику, — что вы сделаете, когда программы Вика попадут вам в руки? Сами начнете делать форсфайтеров, да еще и улучшенных — таких, как я? Ты же говорил когда-то, что СГБ и американские военные тянут человечество в могилу. Помнишь? А теперь вы что, присоединяетесь к ним?

— Успокойся. — Юрий похлопал Лину по руке. — Во-первых, мы не будем делать форсфайтеров. А во-вторых, ты все-таки не форсфайтер, вынужден тебя разочаровать, солнышко. Дельгадо в корне переделал украденную им генную начинку — не забывай, он предназначал ее для себя и вовсе не собирался становиться зомбированным берсерком. Если когда-нибудь увидишь форсфайтера — не дай бог, конечно, такому случиться — поймешь, в чем между тобой и им разница.

— Спасибо, утешил. Тогда непонятно, почему вы из кожи вон лезете, чтобы захватить наработки Вика. И почему ты решил, что их не используют в военных целях? Кто может дать гарантию?

— У нас есть технология изготовления псионных и меганейтронных бомб, — сообщил Юрий. — И у американцев она есть, и у европейцев, и у желтых. По сравнению с этим оружием атомные и водородные бомбы прошлого столетия — детские игрушки. Двумя десятками ракет с такими боеголовками можно превратить половину Америки в бесплодную пустыню, и никакая противоракетная оборона не поможет. Однако никто не стремится стрельнуть оными мегабомбами по противнику, если ты заметила. Потому что это все равно, что стрелять в себя. После единственной атаки планета Земля станет непригодна для жизни. Поэтому такие бомбы не производятся — нет смысла изготавливать сверхдорогое оружие, которое нельзя использовать. Форсфайтеры — совсем другое дело. Это типа как хитрейший ход со стороны Америки — штучная работа, огромная эффективность, дешевизна, монополия на производство. Но только на этот раз ребятки из Пентагона перехитрили самих себя. До сих пор форсфайтеры срабатывали безотказно, но скоро их начнут бить в хвост и гриву. Может быть, даже с сегодняшнего дня. Форсфайтеров нет смысла делать — это тупиковый путь. Вот тебе и гарантия.

— Это из-за меня? — догадалась Лина. — Вы изучили мои гены и придумали, как справиться с форсфайте-рами?

— Тс-с! — Юрий приложил палец к губам и оглянулся. — Сие есть великая тайна.

— Да ладно, тайна. Все девчонки-десантницы ее уже знают.

— Ничего они не знают. Даже я ничего не знаю. А ты — тем более. Запомнила?

— Ага.

Умник опять начал играть в секретность. Впрочем, рассказал достаточно, чтобы поднять Лине настроение. Честно говоря, происходящее нравилось Лине. Так здорово сидеть в космическом скипере и мчаться в астероидный пояс. Она давно уже была отлучена от полетов — родной ее стихии, даже уже начала забывать о них, а теперь вдруг вспомнила о сокровенной мечте — похороненной вроде бы навсегда.

— Юр, — шепнула она, — знаешь, кем я хочу быть?

— Кем?

— Астронавтом.

— Космонавтом, — поправил ее Юрий. — У нас это называется так. Ты хочешь быть пилотом космического скипера, детка?

— Да нет, совсем не это. Я хочу покорять новые планеты.

— Эк куда хватила, — Умник озадаченно покачал головой. — Улететь девочка захотела. А кто же будет вести мое домашнее хозяйство, печь пироги, мыть пол и кормить кур и поросят? Кто корову доить будет?

— Не дурачься, я серьезно. Это моя сокровенная мечта. Почему вы, русские, не колонизируете новые планеты? Кто вам мешает?

— Есть международный мораторий на колонизацию — на тридцать лет.

— Все я знаю, давно разобралась что к чему. Сейчас я тебе все расскажу. Этот дурацкий мораторий заключен черт знает когда — ему осталось существовать всего два года. Он устарел, и смысла в нем больше никакого. Как только он кончится, сразу надо начинать подготовку к колонизации. Даже раньше нужно начинать — прямо сейчас. Потому что два года — это ерунда. Они быстро пройдут, ничего даже толком сделать не успеем. А колонизировать надо Мирту. Это классная планета, она похожа на Землю, только там жизни нет. Зато там природных ископаемых выше крыши. А жизнь мы создадим сами — такую, какую нам нужно. А первым колонистам нужно ввести присадки — такие, как у меня. Тогда они будут легче адаптироваться…

— Стоп, стоп, — Умник замахал рукой, отбиваясь от Лины, как от назойливой мухи. — Остынь, детка. Сегодня мы точно не начнем колонизировать эту твою Мирту, просто не успеем. Сегодня у нас кое-какие другие дела.

— Ну ладно, не сегодня, — Лина мечтательно уставилась в потолок. — Завтра… Как только вернемся, сразу займемся этим делом.

— Ага. Склепаем в папашиной мастерской ракету из старых бочек, набьем ее селитрой и подожжем. И полетим вверх тормашками — колонизировать Мирту. Вдвоем. Ты да я, да мы с тобой.

— А что, это идея, — Лина оживилась. — Ты полетишь вместе со мной. Я тебя возьму. Ты даже будешь командиром экипажа, у тебя получится, командовать ты умеешь будь здоров. Только не на самодельной ракете, конечно. Это должна быть очень большая экспедиция, может, даже международная. Три или четыре скипера класса “Фар Спейс” или “Тай Гун” — для начала. И народу там будет полно, человек пятьсот, не меньше. Это же не шутка — колонизация планеты. Все должно быть не по-детски.

— Ну спасибо, Линка, придумала мне работу, — Юрий рассмеялся, поцеловал девушку в щеку. — Значит, идем в астронавты?

— Идем! — с энтузиазмом воскликнула Лина. — Сразу же, как только разделаемся с делами. Как у вас попадают в космические отряды?

— Понятия не имею, — честно ответил Юрий. — Никогда этим не интересовался.

— Ну вот… — Лина расстроилась. — Я думала, у тебя везде есть знакомые…

— Такие вещи по знакомству не делаются. Если даже колонизация Мирты будет когда-нибудь организована, конкурс туда будет тысяча человек на место и отбор самый строжайший. Об этом ты не думала, юная покорительница планет?

Лина совсем скуксилась — опустила глаза, зашмыгала носом. Юрий обнял ее за плечи, прижал к себе, погладил по голове — в костюме десантника это получилось неловко, и со стороны, должно быть, смотрелось забавно — как брачные ухаживания горных горилл.

— Ну что ты, солнышко, — ласково сказал он, — что ты так расстраиваешься?

— Я хочу быть астронавтом. Это то, ради чего я перенесла муки от Виктора. И даже больше — то, для чего я рождена. Моя судьба. Почему ты мне не веришь?

— Я верю тебе, детка. Верю.

— Пообещай мне, что ты сделаешь все, чтобы моя мечта исполнилась.

— Милая, я не могу пообещать даже того, что мы останемся сегодня живы.

Она подняла голову, и его поразил ее фанатичный взгляд — никогда он не видел, чтобы она настолько чего-то желала.

— Юр, пообещай. Если мы останемся живы, то мы сделаем все, чтобы полететь на другую планету. Мы с тобой. Оба, вместе. Ради нашей с тобой любви. — Обещаю, — сказал он.

* * *

За час до окончания пути к Лине пожаловал старший группы ВКС капитан Гришанин — двухметровый лысый детина гипертрофированно славянской внешности. Он сообщил, что один из крейсеров уже закончил скип, вышел к Элефанту и занимается рекогносцировкой. Сказал, что при сканировании поверхности астероида найдены три замаскированных шлюза, но открыть их пока не удается. И двадцать минут мучил Лину вопросами — как звучали команды при посадке, как выглядела шлюзовая камера, не видела ли Лина признаков, говорящих о наличии оружия в шлюзе и вокруг него, знает ли она тип атомного реактора, находящегося на Элефанте, менялась ли сила тяжести от периферии астероида к его центру, и так далее и тому подобное. Лина рассказала все, что знала, за минуту: голосовой код был “Кейкуок-омега”, идентификацию скипера, пилота и пассажира выполнял сам астероид, а как — ей неведомо, посадка шла полностью в автоматическом режиме, коридор там отделан по высшему классу, денег на него не пожалели, а оружия никакого она не видела, да и не разбирается она в этом. Гришанин качал круглой головой, хмурился, снова задавал те же вопросы — только в разных вариациях. Лина чувствовала, что русский офицер не доверяет ей, злилась на него, злилась на себя за то, что была на Слоне такой невнимательной, и только было собралась взмолиться о пощаде, как объявили о выходе из скипа. Капитан срочно ретировался.

Выход из скипа продолжался аж полчаса, и пилотов стоило поблагодарить за это. Если бы вышли из четверной скорости быстрее, все, кто находился в корабле, не то что зубов — голов бы недосчитались. Впрочем, и эти тридцать минут не показались раем — фюзеляж сотрясался в толчках, словно скипер не несся сквозь вакуум, а прыгал по ухабистой дороге. Людей, пристегнутых к креслам, кидало во все стороны. Низкий гул исходил отовсюду, пронзал кости, заставлял их вибрировать. Лина хотела надеть шлем, чтобы приглушить этот ужасный звук, но Юрий остановил ее. Она знала почему — могла пойти носом кровь, можно было потерять сознание и захлебнуться собственной рвотой, и никто не увидел бы этого. “Потерпи, милая”, — сказал он, беззвучно прошевелил губами в общем гуле. “Все нормально, не переживай”, — беззвучно ответила она.

Кончилось все резко. Тишина ударила по барабанным перепонкам, на мгновение люди взмыли в кратком приступе невесомости над креслами и рухнули обратно. Корабль тряхнуло в последний раз. Приехали, слава тебе господи.

“Выход из скипа закончен, — прогремело из-под потолка, — личному составу дается пять минут на проверку амуниции. Ладыгин и Горны, срочно пройдите в кабину пилотов”.

Лина встала на ватные ноги, едва не свалилась обратно — голова закружилась. Поковыляла по проходу между креслами. Умник заботливо придерживал ее за локоть, хотя и сам выглядел неважно — потный, вялый, бледно-зеленый. Большинство бойцов сидели с закрытыми глазами и дышали так, словно пробежали десятикилометровый кросс. Проверять амуницию личный состав явно не спешил — очухивался. В салоне ощутимо попахивало блевотинкой.

В кабине находились два пилота, оба бодрые и розовые — привычные, видать, к перегрузкам и перетряскам. Также присутствовали капитан Гришанин, эксперт Симонов и майор Голубеньких, все трое голубенькие от пережитого, но вполне в рабочем состоянии, сосредоточенные и хмурые. Командующий операцией подполковник Дабылов, как уже объяснили Лине, находился на головном крейсере — том самом, который уже почти час занимался исследованием входа в астероид. Лина подумала о том, что этот крейсер добирался даже не на четверной, а на пятерной скорости, представила, как он выходил из скипа, и ей стало дурно.

Весь лобовой экран занимал Слон-Эдефант собственной персоной — гигантский выщербленный камень, тускло освещенный солнцем. Воспоминания нахлынули на Лину. Их с Виктором скипер подходит к Слону на малой тяге… Лина передает управление автомату, улыбается, шутит: “Мы не перепутали каменюку, Вик? Они все такие одинаковые”… Вик зло молчит, застыл в недовольной гримасе, он плохо переносит скип-транспортировку… Так началась эта история. Закончится ли она сегодня?

Все возвращается на круги своя.

— Как там дела? — спросила Лина.

— Вроде бы нормально, — картаво сказал эксперт КБК Симонов, высокий молодой человек с нервным лицом, с длинными русыми волосами, стянутыми сзади в хвост и выдающими в нем гражданского. — Мы кинули на астероид зонд, он пробурил микротуннель рядом со шлюзом, запустил туда видеокабель и сейчас осматривается. Вот поглядите, — он показал на боковой экран. — Видите, он уже внутри шлюза. Встроенного оружия в стенах более чем достаточно, но пока все говорит о том, что оно не активировано. Что вы об этом думаете, Лина?

— А что, оно должно быть активировано? — в свою очередь спросила Лина.

— Теоретически — да. Когда хозяин покидает астероид, он ставит его на охрану. Чтобы никто чужой не сунулся. Мы произвели провокационные пробы, но оружие никак не реагирует. Совсем никак.

— Я не знаю, как Виктор уходил со Слона, — сказала Лина. — Кто его оттуда увез, и как спешно это произошло. Но внутри у него сидел червь, и, стало быть, это был уже не совсем Виктор. Этот червь любил поиздеваться над людьми. Он заставлял тех, в ком сидел, действовать наоборот. Ну, в смысле, вопреки их желаниям. Может быть, и здесь так же было? Например, Вик хотел поставить астероид на охрану, а червь ему не разрешил.

— Хорошая мысль, — заявил капитан Гришанин. — Во всяком случае, для нас такой вариант был бы очень желательным.

— Время, время идет! — раздался голос сзади, и все обернулись. Противоположный боковой экран показывал человека азиатской внешности — он сидел в кабине скиц-крейсера, поодаль виднелся экипаж, сосредоточенно колдующий над пультом управления. — Мы расшифровали код открытия шлюза. Похоже, что удастся войти без подрыва наружных створов. Капитан, объявляй готовность. Через десять минут начинаем захват объекта. Как там твои ребята, в порядке?

— Так точно, господин подполковник, — отозвался Гришанин. — Личный состав в порядке, объявляю десятиминутную боевую готовность.

— Юрий, — глаза подполковника Дабылова повернулись к Умнику, — сейчас начинаем. Не вздумай действовать без команды, соваться вперед. Здесь тебе не Земля, здесь все по-другому. И девушку при себе держи. Головой за нее отвечаешь.

— Все понятно, Вагиф, — Юрий кивнул. — Не беспокойся, не впервой.

— Потому и беспокоюсь, что не впервой. Знаю я тебя… И про Лину наслышан. Никаких подвигов, понял? Сидеть и не высовываться, пока не позовем.

— Так точно.

— Бегом на место!

— Есть.

Юрий подтолкнул Лину в спину, побежал вслед за ней по салону. Народец уже полностью пришел в себя — десантники надевали шлемы, проверяли рабочее состояние костюмов, помогая друг другу. Лина плюхнулась в кресло, взяла круглый шлем, опустила его на голову. Вокруг шеи раздалось тихое шипение — происходила автогерметизация шва. Прозрачное стекло шлема замутнилось на секунду, моргнуло, и в верхней правой его части появилась физиономия эксперта Симонова.

— Как вы там, коллега? — спросил он. — Не душно?

— Все путем, — Лина бодро улыбнулась, — дышится как в лесу. Как возле елки… под которой нагадили. Давайте на ты, а?

— Давай, — согласился Симонов. — Макс. Меня зовут Макс.

— Мы так ничего и не увидим, Макс? Будем сидеть здесь, пока все не закончится?

— Все мы увидим. Нам покажут захват шлюза во всех подробностях. И ты смотри внимательно, Лина. Ты единственная, кто была на Элефанте, если что-то покажется тебе не так, сразу говори, тебя услышат.

— Лина, какой длины коридор от шлюза? — в левом верхнем углу появилось лицо Гришанина.

— Ровно двести метров, по стандарту. Дальше — вторичный шлюз, там три усиленных двери. А дальше — еще триста метров, за ним обычная дверь, и дальше жилые и рабочие помещения.

— Как открывались двери?

— По голосу. Сперва они слушались и меня тоже, потом мой голос убрали из списка допуска, открывали их только Вик и Тутмес.

Лина уже рассказывала все это — еще на Земле, там ее допрашивали и составили видеореконструкцию внутренностей Слона, очень похожую на реальность. И у Гришанина эта запись, без сомнения, 4была. Но такой вот он был дотошный тип, этот Гришанин, готов был по сто раз задавать одни и те же вопросы. Все, что оставалось Лине, — в сотый раз давать на них одни и те же ответы.

— Готовность — три минуты! — голос Дабылова. — Разговоры отставить. Первому взводу занять позицию.

Гришанин исчез из поля зрения, на месте его появилась картинка, снятая из космоса: транспортный скипер причаливал задом к шлюзу. Лина увидела, как створы шлюза раздвинулись, прищурилась, ожидая взрыва… Шлюз открылся полностью, Лина облегченно вздохнула. Оторвалась от экранчика, вернулась в реальность скипера. Десантники по очереди вскакивали с места и бежали по проходу назад. Снова картинка: в хвостовой части корабля открылся выход, из него высунулась широкая металлическая труба. Скипер выпустил яйцеклад и начал заражение астероида личинками-солдатами. Изображение сменилось, переместилось внутрь шлюзовой камеры: десантники вылетали из трубы один за другим, разбегались в стороны и занимали позиции вдоль стен.

— Гравитатор работает, — негромко прокомментировал Юрий в левом ухе.

— Это хорошо? — спросила Лина.

— Отлично. Это дает нам шанс, что внутренние системы Слона не разладились. Сама понимаешь, что бегать по полу при свете куда лучше, чем кувыркаться в темноте и невесомости.

Шлюзовая камера представляла собой прямоугольный грот, вырубленный в камне, площадью сто на двести метров, высотой двадцать метров — по объему, достаточный для того, чтобы без труда вместился малый космический скипер. Тридцать десантников находились там сейчас в полной готовности и ждали дальнейших приказов. Камера повернулась, и Лина увидела, как наружные створы шлюза закрываются.

— Эй, подождите, — крикнула она. — А мы? Нас забыли?

— Потерпи, — сухо произнес Юрий. — Мы пойдем во вторую очередь, вместе с техгруппой КБК. Если все будет нормально, конечно.

Тем временем пятеро десантников работали у внутренних ворот шлюза, подсоединяя какую-то аппаратуру к кабелям, идущим по стене.

— Что они делают? — спросила Лина.

— Сейчас главное — войти в локальную сеть астероида, — пояснил Макс Симонов. — Ты сказала, что там было голосовое управление, но это еще не все. Были также команды с пультов, которые отдавали Дельгадо и Афати. Мы должны подключиться к центральному блоку компьютеров, расшифровать коды и переключить управление на себя. Тогда астероид будет нашим. Более или менее нашим. Потому что от дополнительных неприятных сюрпризов это все равно не застрахует.

— Ну и как там получается?

— Не знаю. Я биолог, а не программист. Спроси у Юрия. Он специалист по этим делам, может быть, он в курсе?

— Юр, что там происходит? — Лина повернулась к Юрию и обнаружила, что он снял перчатки и сосредоточенно работает на компе, высунувшемся из спинки переднего сиденья.

— Не мешай! — рявкнул Юрка. — Сказал же тебе — потерпи!

— Ну ты только скажи, идет дело или нет?

— Идет.

Ждать пришлось не так долго, минут пятнадцать, но Лине это время показалось бесконечно длинным. Она полазила по щитку на левом предплечье, нашла управление экраном, попыталась включить земное телевидение, убедилась в том, что здесь, в астероидном поясе, это невозможно, вошла в архив видеозаписей, выбрала какую-то из старых русских комедий, запустила ее и вытаращилась в экран, стараясь понять, что там происходит, и ежеминутно отвлекаясь. Отвлекаться, увы, было не на что — в шлюзовой камере люди все так же стояли вдоль стен, Юрка все так же молча юзал комп, бегая пальцами по клавиатуре. О чем говорилось в древнем кино, понять было попросту невозможно — какие-то корявые, мутантской наружности люди, ехали в цистерне, заполненной цементным раствором, потом пытались отстирать свою одежду, потом бежали по городу в черных трусах, потом играли в шахматы и непрестанно ругались друг с другом. Лина попыталась найти в архиве какую-нибудь игрушку или учебную программу — увы, наличествовали лишь комедии полувековой и даже вековой давности, названия которых ни о чем Лине не говорили.

— Уфф! — Юрий оторвался от компа и откинулся на спинку кресла. Поднял вверх руки, сцепил пальцы, потянулся. Лина не могла видеть его лица, забрало шлема было непрозрачным снаружи, но почему-то она знала, что он улыбается.

— Ну не молчи, Умник. Получилось?

— Да.

— Ура! Ура!!!

— Не кричи, ради бога, — страдальчески взмолился Юрий. — Твои вопли разносятся по всей галактике. Побереги мои уши.

— Ой, извини. Ну расскажи хоть что-нибудь.

— Твой Вик не переусердствовал в создании защиты. Не знаю, с чем это связано. Может быть, он понимал, что, если СГБ найдет астероид, защищаться будет бесполезно. А может, просто не хватило умения — биотехнологом, конечно, он был выдающимся, но нельзя быть специалистом во всех областях.

— А может, Тутмес напортачил? — предположила Лина. — Специально, чтобы напортачить. Вика он ненавидел. В компьютерных делах соображал будь здоров, лучше Виктора. Он вполне мог там что-нибудь нагадить в защите, а Вик об этом не догадывался.

— И такое возможно. Теперь уже не важно. Главное, что мы быстро сломали электронную защиту и объяснили компьютеру, какие мы хорошие ребята и как нас нужно любить. Видишь, что творится?

— Вижу.

Десантники уже открыли внутренний люк шлюзовой камеры и двигались по коридору. Знакомый Лине интерьер — квадратный коридор, стены, отделанные серым пластиком, свет с потолка, рубчатый темно-синий пол. На преодоление вторичного шлюза потребовалось всего три минуты. Дальше солдаты проникли во внутренние помещения Слона и двинулись по коридорам, рассредоточившись по четыре человека.

Картинка померкла, в левом углу высветилась монголоидная физиономия подполковника Дабылова.

— Симонов, Ладыгин и Горны, приготовиться ко входу на объект. Пойдете в составе второго отделения техгруппы. Приступить к выполнению задачи.

Изображение Дабылова исчезло, вместо него появился донельзя серьезный майор Голубеньких.

— Пятиминутная готовность. Экспертам строго следовать указаниям командира второго отделения старшего сержанта Петракова вплоть до особых распоряжений.

— Лина, когда тебя будет выдувать из эвакуатора, сгруппируйся, — проговорил Юрий, спешно натягивая перчатки.

— Ага, — Лина кивнула головой.

Знать бы еще, что это значит — “сгруппируйся”.

* * *

Она поняла, что означало это слово, когда ее выплюнуло из трубы. Означало именно то, чего она не сделала. Не успела перевернуться на спину, вперед ногами. В результате ее выкинуло враскоряку, боком, с нелепо растопыренными конечностями. Лина со всей дури шмякнулась о камень и покатилась по полу. Тут же набежал Юрий, выплюнутый десятью секундами раньше, схватил девушку поперек туловища и оттащил в сторону. Вовремя, иначе на нее свалился бы очередной солдат. Лишне говорить, что Лина перенесла падение без всякого ущерба, — десантный костюм взял на себя силу удара. Но все равно было ужасно стыдно.

Умник поставил Лину на ноги, прислонил к стене.

— Ты в порядке, детка?

— В порядке. Там, наверное, все уржались надо мной.

— Кому ты нужна? Только мне. — В руках Юрия появилась катушка с ярко-желтым тонким фалом, он прицепил ее к своему поясу, конец шнура с карабином защелкнул на поясе Лины. — Это страховка, — пояснил он. — Здесь мы с тобой ходим только парой. И делать будешь только то, что я тебе скажу. Никакой самодеятельности. Поняла?

— Так точно, господин подполковник.

Эвакуация закончилась в считаные минуты. Труба-яйцеклад вползла обратно в задницу скипера, наружные врата шлюза захлопнулись. “Бегом, бегом!” — заорал в наушниках Голубеньких. “Двигай за мной”, — приказал Юрий и трусцой побежал к открывающейся внутренней двери. Лина следовала за ним метрах в двух, фал между ними чутко реагировал на расстояние, то вытягиваясь, то вкручиваясь обратно в катушку, но ни на миг не провисая.

Группу выстроили в туннеле в две шеренги. Туннель уже наполнился воздухом, вторичный шлюз открылся, и внутренние помещения Слона мерцали через него ярким светом, манили к себе. Майор Гришанин вышагивал перед строем и давал последние распоряжения.

Говорят, преступника тянет на место преступления. А жертву, жертву тянет? Лину определенно тянуло туда, где Виктор поиздевался над ней вдосталь. Но тянуло вовсе не из-за подонка Вика, не было у нее таких извращенных мотиваций. Астероид стал для нее не только тюрьмой, но и священным местом. Она томилась в этой узнице почти два месяца, мучилась от боли и унижения, не спала по ночам, и мечтала, мечтала. Представляла, как ступает на серую глинистую почву Мирты вместе с десятками таких же, как она, колонистов, как снимает шлем, делает первый вдох, как атмосфера чужой планеты заставляет ее закашляться, задохнуться, как темнеет в глазах. Но проходит пара минут, и становится легче, спокойнее, а потом совсем легко и спокойно — так, словно она всегда жила на Мирте и дышала этим стерильно чистым, не загаженным людьми воздухом.

И была еще одна причина думать о Слоне с любовью. Отсюда начался ее путь к Умнику. Здесь она встретила Тутмеса. Он умер… жаль его до слез, мир его праху, но он успел сделать главное — подарил Лине банковскую карту. Пластиковый прямоугольник, ключ ко всему, что он накопил за свою жизнь. Поистине царский подарок — не важно, что Лина не сумела воспользоваться этими деньгами. Карта стала ключом к гораздо большему — ее судьбе. Судьбой ее стал Юрий Ладыгин, русский шпион. Теперь — бывший шпион.

Лина всегда стремилась к независимости. То, что она вопреки воле отца не поступила в университет, то, что закончила скипер-колледж и стала работать пилотом, было вполне логичным поступком — она строила свою жизнь самостоятельно, так, как хотелось ей. Она хорошо зарабатывала, она не отказывала себе ни в чем. Она свысока смотрела на мужчин, которые влюблялись в нее, или изображали, что влюблены, водили ее в самые дорогие рестораны, исполняли любую ее прихоть, готовы были бросить свои семьи ради нее — юной польки, красивой, как северная богиня (расхожее выражение, кое она слышала в те времена по пять раз на дню). Она была уверена, что так будет всегда, что ленивое, само собой разумеющееся удовольствие никогда не кончится. И что же из этого вышло? Ее обвели вокруг пальца и изнасиловали как наивную школьницу, в первый раз накурившуюся марихуаны. Как только она встретила Виктора Дельгадо, независимость ее умерла, а она даже не подозревала об этом целых полгода, пока сама не привезла Вика на астероид и не обнаружила, что стала беспомощным лабораторным кроликом.

Независимость ее кончилась и не восстановилась по сей день. Из гадких рук Виктора она попала в нежные лапищи Умника. Вик использовал ее, Умник тащил за собой. Вот он стоит впереди, в строю, навытяжку, Лина привязана к нему веревкой. Какие, к черту, аллюзии — имеет место прямой и тупой факт. Ее вели и ведут, контролировали и контролируют каждый ее шаг. Еще недавно она почти не сомневалась, что Умник делает это по чьему-то приказу, теперь она знала, чувствовала сердцем, что он не играет с ней, любит ее честно и самозабвенно, готов носить ее на руках, вытирать ей попу и кормить с ложечки, потому что… Просто потому, что любит до смерти. Он бросил ради нее то, чему посвятил всю жизнь. Он не выражает свою любовь в громких словах и экзальтированных поступках, он просто делает то, что считает нужным. Но если ей будет угрожать хоть малейшая опасность — задушит голыми руками кого угодно, хоть врага, хоть друга, и только потом задумается о том, что наделал. И стоит подумать о том, хорошо это или плохо.

Хорошо — потому что они по-настоящему любят друг друга, потому что им славно, счастливо и уютно вдвоем. Плохо — потому что она слишком зависима от него, а он зависим от нее, и вечно так продолжаться не может. Пьеса, в которой повидавший виды крутой мужчина носит на руках и лелеет спасенную им девочку-куколку, не может продолжаться бесконечно. Мужчина на верху блаженства, да и девочка вроде бы пока довольна, но проблема в том, что она вовсе не куколка. Она предназначена для другого.

Она должна быть астронавтом. Или космонавтом — какая разница, как это называть. Она пыталась забыть свое предназначение, стать образцовой невестой, но здесь, на астероиде 2031 DA Элефант, вспомнила свой истинный путь, снова ступила на него. И напрасно Юрий отшучивается, воспринимает ее слова как очередную детскую прихоть — он не избежит судьбы. Хотя он пытается выстроить жизнь по собственному сценарию, целенаправленно и жестко — сейчас это становится ясным. Когда Лина бегала по резиновым дорожкам в комплексе КБК, когда лазила там по перекладинам и трубам на десятиметровой высоте, когда прыгала там же с двойным сальто в воду, когда вдыхала обедненную кислородную смесь, когда писала в колбочку два раза в день и смущенно отдавала мочу доктору Иконникову, она не сомневалась, что ее не просто изучают, а готовят к чему-то. К чему — так и не узнала. Хитрый Умник сделал финт хвостом — уволился из шпионов, ушел из КБК и утащил ее с собой. Судя по словам того же Мишки, это было не так-то просто, на Лину строились немалые планы. Умник обломил всех. Лина вообще с трудом представляла человека, которого он не смог бы обломить.

Таким человеком должна стать она, Лина. И вовсе не во вред Юрке, любимому человеку, но во благо ему.

— …и приступить к выполнению поставленных задач, — закончил между тем капитан Гришанин. — На-прааа-во! Шагом арш!

Все дружно повернулись направо, в том числе, как ни удивительно, и Лина. И затопали к вратам вторичного шлюза. “Вот так-то, — задумалась Лина о своем, о женском, и пропустила все на свете. — Наверное, там говорили и о том, что делать ей. Впрочем, и так ясно, что делать, — то, что скажет Умник. Как и всегда”.

— Юр, — шепнула она на ходу, — я все прослушала. Что нам делать?

— Потом объясню. Не болтай в строю.

Техгруппа добралась до лабораторных блоков и разделилась на звенья по пять человек. Таким образом, вместе с Юрием, Линой и Симоновым оказалось еще два спеца (так называли себя люди, входящие в техническую группу). Симонов заметно оживился, перебегал от звена к звену, что-то объяснял, не по-военному эмоционально размахивая руками. Наконец отправил всех по местам и вернулся обратно. На экране в шлеме Лины появилось его изображение.

— Что-то не очень я понимаю, зачем меня сюда привезли, — заявила Лина. — Я думала, что буду объяснять и показывать, где и что тут находится, а вы и сами прекрасно разобрались что к чему.

— Разобрались? — Макс усмехнулся. — Да тут неделю разбирайся — не разберешься. Аппаратура уникальная, причем половина ее — производства оборонной американской промышленности, а еще четверть — русской сборки. Ума не приложу, как все это можно было купить или украсть и вывезти сюда, и не привлечь при этом никакого внимания. Большой вопрос: зачем Дельгадо все это затеял?

— Я же говорила — он хотел переделать себя. Чтобы стать совершенным и наслаждаться жизнью.

— Он так тебе и говорил? — прищурился Симонов.

— Ну да, конечно.

— А о колонизации планет разговор был?

— И об этом тоже. Но потом оказалось, что это враки.

— Похоже, все-таки не враки. Пойдемте, кое-что вам покажу.

Они прошествовали через третий блок, где содержались стансовские ксенобионты. Симонов сообщил, что герметичность контейнеров сохранилась, автономность их работы не нарушилась, но некоторые животные, увы, погибли. Они прошли мимо стеклянных террариумов — маленьких, средних, больших и просто огромных. Лина уже видела это инопланетное чудо, и все же сердце ее снова громко забилось от восторга. Стансовские растения напоминали земную подводную фауну — такую, какая встречается на коралловых рифах. Анемоны, кораллы, морские лилии, губки причудливых форм и пышной яркой расцветки — вот на что это походило. Растения выжили, и мелкие зверюшки тоже, а вот крупные животные умерли. Пальцеглаз лежал на спине, запрокинув уродливую голову, раскинув ноги и задрав вверх когтистые передние лапы. Он не разложился, а высох, превратился в мумию. Он умер, но сила его осталась. Он передал ее Лине, сила осталась жить в ее мышцах, ее переделанных генах.

Лина остановилась, постучала пальцем по толстому стеклу, словно надеясь, что зверюга вдруг оживет и вскочит на ноги.

— Пальцеглаз равнинный… — проявил эрудицию Симонов. — Кластеры этого хищника — главный компонент геноприсадки при создании форсфайтеров.

— Я знаю, — печально произнесла Лина. — Он здесь, у меня внутри. Он спасал меня много раз. Жаль, что он умер. Его надо было отвезти обратно на Станс и выпустить на свободу. Он заслужил это.

— Представляю, во сколько обошлась бы такая гуманная акция… — улыбнулся Симонов.

— А русские на Станс летают? — спросила Лина. — Или только китайцы?

— Русские летают куда угодно, — встрял в беседу один из спецов КБК. — Я вот, к примеру, был на Стансе два раза. Здорово там, красиво, экзотика всякая — супер, глаз не оторвешь! Только ходить трудно — сила тяжести в полтора раза больше, чем на Земле. И обработка долгая — каждый раз, когда на корабль возвращаешься, час в скафандре паришься, пока его снаружи отскребут и щелочью отмоют. Они, эти стансовские организмы, опасные очень, но щелочи они не выдерживают.

— И как же вы туда попали? — поинтересовалась Лина, умирая от зависти.

— Посылали меня, — туманно сказал спец.

— Кто посылал?

— Подразделение Комитета биологического контроля в составе официальной российской научной экспедиции, — пояснил Симонов. — Для изучения планеты и сбора образцов. Международный лимит для каждой страны — четыре недельных экспедиции в год. Я тоже был на Стансе. Один раз, правда. Но впечатлений хватило.

— А на Мирте был?

— На Мирте? Что там делать? — Макс пожал плечами. — Там же нет жизни. Все летают на Станс, остальные планеты малоинтересны.

— Это неправильно, — категорично заявила Лина. — Мирта — самая интересная планета. Там нет жизни, зато есть вода и кислород. Нужно только засеять все это…

— Слова Делыадо цитируешь? — спросил Макс.

— Откуда ты знаешь?

— Сейчас сама поймешь. Пойдемте дальше.

Они прошли через несколько блоков — спецы суетились в них как муравьи, деловито разбирали аппаратуру и складывали в пластиковые ящики.

— А почему в восьмом блоке ничего не разбирают? — спросила Лина. — Там же живые звери со Станса, это самое ценное.

— Приказано их уничтожить, — флегматично отозвался спец — тот, который летал на Станс.

— Уничтожить? Зачем?

— А что с ними еще делать? Их так просто не увезешь — и корабль нужен специальный, и работы на несколько дней. А нам америкосы на хвост наступают — через пять часов, говорят, уже здесь будут. К тому же у нас в России этих ксенобионтов уже пруд пруди. В московском зоопарке не были?

— Нет.

— Сходите. Там уже два года их показывают. Специальный отдел открыли. Билеты, правда, дорогущие, по тыще рублей, но народ дуром ломится. Там даже гравитацию сделали как на Стансе — а то эти зверюги при нашей силе тяжести дохнут слишком быстро, внутренности у них раздуваются. Пальцеглазов там целых пять штук, и все разных цветов — представляете?

— А черви в них есть, в этих пальцеглазах? — Лина брезгливо передернула плечами.

— Почему вы спрашиваете про червей?

— Я понял почему, — вмешался Макс. — Лина имеет в виду хиту, лентеца, оказавшегося разумным.

— Ага. Непонятно, как так получилось — вы возите со Станса зверюг чуть ли не тоннами, и до сих пор не наткнулись ни на одного разумного глиста. А может, уже наткнулись, только не подозреваете об этом. И там, в вашем зоопарке, в каком-нибудь из зверюг находится самый настоящий свистун, только затаился, ждет возможности убежать. Знаете, что он может натворить…

— Знаю, Лина. Знаю. История с хиту обсуждалась у нас на ученом совете. И конечно же сразу были обследованы все экземпляры стансовских хищников — ив России, и в Союзе, да и по всему миру тоже — мы не вправе держать такую опасную информацию в секрете.

— И что? Нашли других хиту?

— У нас нет. В Европе — нет. В США — нет. В Китае нашли сразу пятерых и сразу же уничтожили. К счастью, они еще не успели адаптироваться, их привезли меньше месяца назад. Тому хиту, который жил в Тутмесе, а потом в Викторе, на адаптацию к человеку понадобилось, насколько нам известно, не меньше чем полгода. Догадываетесь, почему разумных червей нашли именно в Китае?

— Контрабанда?

— Совершенно верно. Это были контрабандные особи хищников, не прошедшие стандартной обработки. Во-первых, в крупных стансовских хищниках всегда полным-полно внутрикишечных паразитов разных видов, и все образцы, отловленные для транспортировки на Землю, обязательно проходят дегельминтизацию, очистку от глистов. Возможно, это одна из причин того, что мы до сих пор не натыкались на хиту. Во-вторых, по международным договоренностям все ксенобионты, вывозимые на Землю, отлавливаются на Клюгге — самом крупном из материков Станса, из остальных мест вывоз запрещен. Но контрабандные экспедиции иногда привозят животных, выловленных на других трех материках. Где именно был выловлен пальцеглаз, находившийся на Элефанте, мы уже никогда не узнаем, но то, что он контрабандный — без всякого сомнения.

— Понятно…

Лина надулась, дальше шла молча. Надо же, как, оказывается, ушлые русские преуспели в межпланетных делах. Она знала, что американцы — основные потребители стансовских биообразцов — посылали на Станс не больше одной экспедиции в год, и даже за это правительство упрекали в непозволительной роскоши. Освоение космоса считалось в Штатах делом неперспективным, не оправдывающим затрат. Выгоднее было покупать биоматериалы у китайцев (особенно контрабанду, хотя об этом вслух не говорилось). Про космическую промышленность русских в США отзывались пренебрежительно — мол, у этих отсталых дикарей скиперы на ровах летают. И вот тебе на — в московском зоопарке целый стансовский отдел… Обидно.

Чем ближе подходили к пятому блоку — былому месту обитания Виктора Дельгадо, тем хуже чувствовала себя Лина. Сама аура блока заставляла Лину содрогаться от отвращения. Отсюда паучина Вик командовал всем. Тут он сидел в одиночестве и наблюдал за жизнью астероида по мониторам, подглядывал через видеокамеры, натыканные через каждый метр. Здесь, в своем кабинете, он убил Тутмеса и почти убил ее, Лину.

— Личный кабинет Дельгадо, — провозгласил Симонов, не подозревая о переживаниях Лины. — Здесь мы нашли большой архив его записей в дисках — как ни странно, не уничтоженный. Такое впечатление, что он собирался вернуться на астероид через непродолжительное время.

— Ничего он не собирался, — сказала Лина. — То есть вообще ничего. Внутри него был червь, а червю по фигу человеческая логика. Уничтожение архивов, постановка Слона на охрану и все прочее были для глиста лишней тратой времени.

— Да, пожалуй, так, — согласился Симонов. — Червь спутал все его планы. А какие у него были планы в действительности — сейчас покажу.

Кабинет Виктора был основательно разграблен — спецы выносили последние коробки. Симонов подошел к сержанту, командующему процессом, что-то сказал и протянул руку. Сержант извлек из поясной сумки диск и отдал эксперту. Макс подошел к ноутбуку, стоящему на столе, вставил в него диск.

На экране появилось изображение. Вик Дельгадо собственной персоной, сволочь такая. Лина передернулась.

— Четырнадцатый день эксперимента, — произнес Виктор. — Лина успешно адаптировала присадку гипооксигенации, и это оправдывает наши надежды на то, что человек сможет дышать атмосферой Мирты. Конечно, сама Лина не попадет на Мирту никогда, — Виктор усмехнулся. — Я ожидал, что она окажется избалованной и капризной девицей, но не до такой же степени. Для тех, кто станет колонистами, биологические изменения — лишь минимальное и совершенно недостаточное требование. Не менее важны психологические характеристики — смирение, трудолюбие, дисциплинированность, готовность беспрекословно подчиняться вождю. Но это уже не моя работа. Преподобный Паддингтон подберет колонистов сам, и думаю, что в этом у него не возникнет особых проблем. Хай-стэнды не пригодны для такого вида колонизации, у них слишком развиты индивидуализм, стремление к комфорту и вера в то, что государство решает их проблемы. Насколько я знаю, у овечек-паддинггонитов таких пережитков нет — если их святой отец сказал, что Новый Иерусалим должен быть построен на Мирте и место Храма Христа Свет Дающего именно там, то никакому сомнению сие не подлежит…

Изображение моргнуло и исчезло.

— Пока достаточно, — сказал Симонов. — Там еще два десятка записей, в которых он говорит практически одно и то же. Я думаю, вам все понятно, Лина?

— Ничего мне не понятно.

— Вы не знаете, кто такие паддингтониты? Вообще-то это ваша, американская секта.

— Меня никогда не интересовали секты.

— Реорганизованная Церковь Иисуса Христа Свет Дающего — такое вот название у этой секты, — пояснил Юрий. — Еще их называют паддингтонитами, по имени преподобного Стива Паддингтона, их духовного вождя, временного заместителя Христа на Земле, наделенного священством ангелами. Приходилось мне с ними сталкиваться… своеобразные ребятки. Всего их около пяти тысяч, все не старше тридцати пяти, все выходцы из деревенских мормонов, все, само собой, не испорченные биоприсадками, — считай, элитный генофонд американской нации. Так вот, милая, основная идея этого самого Паддингтона такова: Иисус сказал ему при личной встрече, что Земля грязна и греховна и надо отсюда сваливать. И работать денно и нощно, и отдавать деньги свои в Церковь Христа Свет Дающего, и не забывать молиться, и слушаться во всем преподобного отца Паддингтона — только его и никого больше. И тогда Иисус милостью и чудом своим перенесет всех достойных в другой мир, на Новую Землю, и будет заложен там Новый Иерусалим, далее по стандарту — план действий у всех мормонских сект, появившихся в последние двадцать лет, приблизительно одинаков. Вот уж не думал, что у Паддингтона появится желание привести свои планы в действие — он и так неплохо живет, денег у него просто море. Церковь Христа Свет Дающего — одна из самых богатых сект в Штатах. Вот, значит, на что они деньги копили. На колонизацию.

— Тогда получается, что есть две правды! — заявила Лина. — Первая: Вик заварил всю эту кашу, чтобы переделать себя, и вложил в это личные деньги. Вторая: он делал это для падме… паддингтонитов, на их бабки. Какая из этих правд более правдива?

— И то и другое вписывается в общую картину, — уверенно сказал Умник. — У меня были рабочие гипотезы на этот счет, я проверял их еще в Америке, и теперь они подтверждаются. Дельгадо обанкротил свое предприятие, потратил все деньги на то, чтобы превратить астероид в лабораторию, и притворился убитым. Думаю, отладив технологию, он непременно применил бы ее на себе — почему бы не стать совершенным, если сие возможно. Но отлаженная новая технология — это высоколиквидный товар. Дельгадо был искушенным дельцом, и думаю, что паддингтониты, с которыми он завязал дела, были не единственными его возможными клиентами. Виктор точно рассчитал время — через два года кончится мораторий на колонизацию, и, вероятно, начнется настоящая гонка — кто наиболее успешно закрепится на других планетах. Имея несколько сотен переделанных наподобие тебя людей, паддингтониты имели бы хорошие шансы стать одними из самых удачливых.

— Значит, у меня не было шансов полететь на Мирту… — грустно произнесла Лина. — Я, значит, неподходящая. А покорные придурки из секты — подходящие…

— Ты так хочешь полететь на Мирту? — поинтересовался Макс.

— Очень хочу!

— Я думаю, у тебя есть шансы.

— А ты что, можешь помочь?

— При чем тут я? КБК начал готовить тебя по космической программе, там было прекрасно известно, с какой целью переделаны твои гены, а ты вдруг взяла и заявила о том, что ничего тебе не нужно, что хочешь жить спокойной семейной жизнью, и сбежала.

— Ничего я такого не заявляла! — Лина метнула гневный взгляд на Юрия. — Это ты, Умник? Ты напортачил?

— Спокойно, Лина, — Юрий поднял руки в примирительном жесте. — Не кипятись.

— Почему ты не сказал мне? Почему никогда ничего не говоришь, шпион чертов…

— Лин, давай не будем устраивать здесь разборки. У нас будет время спокойно все обсудить.

— Нет, будем, будем! Вот что я тебе скажу…

— Общая тревога! — прогремело в наушниках. — Общая тревога! В десяти километрах от Элефанта вышли из скипа шесть кораблей американского военно-космического флота. Техгруппе КБК срочно покинуть астероид. Взводу ВКС занять оборону. Дальнейшие инструкции командному составу — по спецканалу.

— Опа, — сказал Юрий. — Началось… Я так и думал. У нас в запасе шесть часов… дурь какая. С какой стати америкосы станут ждать шесть часов? И шесть скиперов, мать их за ногу. Наверняка с командой форс-файтеров. Ловко, ничего не скажешь. Зажмут нас здесь и нашинкуют в мелкую стружку. А если не нашинкуют, то поджарят.

— И чего теперь? — ошарашенно спросила Лина. — Мы ведь даже ничего вытащить с астероида не успели.

— Нашла о чем думать, — отозвался Макс. — Все, что надо, вынесли. Теперь бы еще успеть ноги унести.

— Симонов, Ладыгин, Горны! — на экране появилось лицо Голубеньких. — Чего ждете? Бегом к выходу! Петраков и Носачев — обеспечить сопровождение!

— Так точно! — дружно гаркнули спецы.

Бежать пришлось долго — уже десять минут неслись они по коридорам и блокам, а до шлюза было еще далеко. Спецов КБК на их пути не наблюдалось — видимо, искусство драпания было доведено у комитетчиков до совершенства. Десантники космических войск изредка встречались — минировали помещения. Новости получали на бегу, и были они отвратными, хуже некуда. Один из русских крейсеров с ходу пошел в бой, начал обстрел американцев в момент выхода из скипа, самый неудобный для врага, подбил два корабля и сам был взорван. После этого сразу три штатовских скипера ломанулись к астероиду, открыли огонь по пришвартованному к шлюзу транспортнику, и тому пришлось немедленно уйти от Слона. Получил пару ударов в бок — не смертельных, но весьма ощутимых, в результате чего вынужден был сразу войти в скип и покинуть поле боя. “Альбатрос” утащил в себе тонну оборудования с астероида, почти всю группу КБК и двадцать из тридцати десантников ВКС. То, ради чего затевалась операция, теперь успешно неслось к Земле. Но тем, кто остался на Слоне, от этого было ничуть не легче. Они попали в ловушку. Два американских скипера оккупировали первый и второй шлюзы, шарахнули по ним из пушек, превратив в дыры, и начали высадку десанта. В третьем шлюзе, куда бежала наша пятерка, шел бой — Лина видела его на экране. Ей, непривычной к военным действиям, трудно было понять, что там происходит — сплошная пальба и взрывы.

— Там уже форсфайтеры, да? — прокричала она Юрию.

— Пока нет. Дабылов говорит, что их запустили во второй шлюз. Сколько нам осталось до выхода, Лина?

— Метров пятьсот.

— Значит, выбегут на нас сзади, — резюмировал Юрий.

— Форсфайтеры?

— Да, они. Кто еще?

— И что тогда?

— Да ничего хорошего. Давай жми во все лопатки и болтай поменьше.

Уж кто бы говорил… Лина давно бы обогнала Юрия, она бежала, считай, вполсилы, но вынуждена была двигаться сзади него. Впрочем, Юрий шпарил во вполне приличном темпе. А вот эксперт Макс Симонов уже выбился из сил, еле бежал сзади, подталкиваемый в спину спецом КБК.

Поднажать стоило — ситуация изменилась к лучшему. Боевой “Баклан”, на котором находился подполковник Дабылов, с честью выдержал дуэль с крейсером США и разнес его на осколки. После чего напал на американский транспортник, дежурящий у третьего шлюза, — не добил до конца, но основательно продырявил и отогнал от астероида. Каждая секунда ценилась сейчас на вес золота — путь к отступлению был свободен, но вряд ли это могло продолжаться долго. Второй транспортник с десантом держался на безопасном расстоянии — следовало признать, что в сегодняшней операции он оказался совершенно бесполезен. Вот бы вместо него второй боевой крейсер… Увы, “Баклан” остался всего один против двух скиперов американцев. Пока он отплевывался-отстреливался от них достаточно успешно, выставив защиту по максимуму, но боекомплект подходил к концу.

На экране внезапно появился коридор, через который Лина пробегала три минуты назад. Снималось все камерой, установленной в стене. Интересно, кто транслировал картинку? Впрочем, не важно — куда важнее было то, что там происходило. Лина увидела троих русских десантников, бегущих изо всех сил — их скорости мог бы позавидовать любой спринтер. Еще два бойца стояли, повернувшись назад, и стреляли из автоматов. Миг — и на них налетела черная фигура — вполне человеческая, но двигающаяся с нечеловеческой скоростью. В грудь ей вошли сразу две автоматных очереди — отбросили назад и свалили с ног. На смену упавшему тут же набежал второй — такой же черный человек. Лина не поверила глазам — в руках у него был не пулемет, не автомат, а топор с двумя лезвиями — такой огромный, что им можно было, наверное, с одного удара отрубить голову быку.

— Форсфайтеры! — прохрипел, задыхаясь, Юрий.

Лина и сама догадалась. Все произошло молниеносно — форсфайтер наотмашь рубанул одного из десантников и, пока тот падал, прыгнул на второго, покатился вместе с ним по земле. “Боже, — молилась про себя Лина, — сделай так, чтобы они отбились, на них же четверной кевлар, что против него дурацкий топор”… Поздно. Набежали еще три форсфайтера, дружно замахали топорами и через пять секунд понеслись дальше. На полу остались лежать два жутко искромсанных трупа.

— Почему топоры? — крикнула Лина.

— Это же безмозглые твари, — отозвался Юрий, — с автоматом они не справятся. Да и не нужен им автомат — пока такого пристрелят, он десять человек на тот свет отправит. Силищи у них немерено. И топоры тоже будь здоров — мономолекулярное острие, кевлар рубит как картон.

— Мы успеем?

— Должны успеть…

Спасительная дверь шлюзовой камеры уже распахнулась впереди. Обессилевший Юрий запнулся было за порожек, попытался упасть, но Лина не позволила поднырнула к нему сбоку, обхватила рукой за пояс и потащила вперед — к благодатному эвакуатору крейсера, торчащему из развороченных взрывом наружных ворот.

В гроте было абсолютно пусто. Ни души. Посреди зала стояло нечто, напоминающее двухметрового ежа с иглами-ракетами — каждая длиной в полметра, толщиной в три пальца.

— Форсфайтеры! — просипел на последнем издыхании Юрий. — Вагиф, там форсфайтеры, мать-перемать. Сейчас здесь будут…

— Знаю, — ответил голос Дабылова. — Падайте на пол, быстро. Прикрой девчонку. Запускаем “Смерть зомби”.

— Да ты с ума сошел, Вагиф! Ее же убьет!

— А что я могу сделать? Ты хочешь, чтобы форсфайтеры до “Баклана” добежали? Они добегут, не сомневайся. Тогда всем нам кирдык!

— Вагиф, мать твою, ну подожди еще чуток! Нам сто шагов осталось…

— Блядь, да ты назад посмотри!!! — крикнул Дабылов, ужас прорвался в его голосе. — Я отчаливаю. Спасай Лину, подполковник. Спасай как можешь. Запускаю салют через тридцать секунд…

Они не успели добежать до эвакуатора — тот втянулся в задницу крейсера, корабль резво отскочил от астероида и тут же вступил в перестрелку с налетевшим скипером противника. Умник рухнул на пол и повалил за собой Лину. Лина обалдело крутила головой, пытаясь понять, что происходит. Форсфайтеры уже ворвались в шлюз, недоуменно озираясь, не видя целей. Симонова и двух спецов КБК в зале не было — можно не сомневаться, что они не добежали, погибли. Впрочем, Лина и Юрий тоже не успели. Не хотелось думать о том, что сейчас с ними сделают…

— Лина, сейчас ты встанешь и побежишь, — прошептал Юрий. — Беги так быстро, как только можешь. Наружу не прыгай — улетишь к чертовой матери. Переползи через край, уцепись там снаружи за что-нибудь, если получится, и сиди тихо. И не вздумай совать голову внутрь.

— А ты?

— Я останусь здесь.

— Почему?

— Так нужно.

— Юра… Пожалуйста, давай вместе. Нас подберут…

— Замолчи. Приготовилась?

— Юрка, милый…

— Готова?

— Да.

Лина огляделась: от зияющей пасти ворот ее отделяло всего лишь пятьдесят метров. До ближайшего форс-файтера, рыскающего в поисках добычи, — метров сто пятьдесят. Успеет?

— Беги! — скомандовал Юрка.

Лина вскочила и побежала не оборачиваясь.

Конечно, она не успела затормозить — это всегда давалось ей с трудом. Вылетела в открытый космос и понеслась вперед, размахивая по инерции руками и ногами. Желудок взмыл вверх, сердце дало перебой, накатила тошнота — искусственная гравитация кончилась, началась невесомость. Лина попыталась повернуться назад, лицом к астероиду. Не тут-то было — так и продолжала мчаться в черноте, усыпанной звездами, чувствуя, как разматывается трос.

— Юрка, Юрка! — позвала Лина. Умник не отозвался.

Она вперилась глазами в экран, моля бога о том, чтобы он переключился на шлюзовую камеру. Так оно и случилось — неизвестно, кто был телеоператором сегодняшнего действа, но картинки он давал вовремя, исключительно в контексте. Она увидела “ежа” — тот выпускал иглы-ракеты одну за другой. Ракеты носились в воздухе, выписывали сложные траектории, гоняясь за бегающими форсфайтерами. Юрия в поле зрения не было.

Снаряды находили свои цели — втыкались в форс-файтеров, освещая их на миг краткой оранжевой вспышкой. Пораженные зомби останавливались, застывали ненадолго, а потом валились навзничь.

Черт! Bloody shit!!! Изображение замутилось, изошло сиреневыми полосами, моргнуло в последний раз и пропало. Остался черный провал космоса, испещренный бесчисленными белыми точками звезд. С правой стороны в поле зрения вторгались синие сполохи — там “Баклан” русских сражался с двумя штатовскими ски-перами. Лина повернула голову вправо до упора, насколько это позволял костюм, попыталась скосить глаза в том же направлении… Бесполезно. Она так и не увидела ничего, не получила информации, кто побеждает. Наши или не наши.

Она вдруг с удивлением осознала, что НАШИ — это русские. До сих пор она не отождествляла себя с рашенами, всегда понимала, что она лишь американская девчонка, закинутая волей обстоятельств в Евразию и попавшая в невесты к самому милому из славяно-тюркских шпионов. И вот тебе на… Лина попыталась вызвать в себе хоть долю симпатии к тем людям, что сидели сейчас в американских кораблях и сражались сейчас против “Баклана”, — вовсе не безобидного, смертельно опасного, утыканного современнейшими пушками, плюющегося торпедами, ракетами и лазером. Симпатия возникла… Слабая. Гораздо меньше, чем симпатия к тем, кто находился в “Баклане”.

Лину резко дернуло и начало разворачивать вокруг оси. Похоже, что пуповина, связывающая ее с Умником, выбрала всю свою длину. Хороший оказался фал — нежно амортизировал рывок, не закрутил Лину подобно волчку. Повернувшись влево на девяносто градусов, Лина обнаружила, что к ней не спеша подплывает форс-файтер.

Он был мертв. Он медленно вращался, из спины его торчала игла-ракета, выпущенная ежом. Лина могла рассмотреть форсфайтера во всех подробностях. Толстенный скафандр — по складкам видно, что не просто кевлар, а многослойка, прошитая полосами из пуленепробиваемых сплавов. Лина видела такой костюмчик в каталоге, в Нью-Йорке, такой скафандр можно было заказать, купить за кучу тысяч баксов, но носить его нормальному человеку не представлялось возможным — для этого нужно было иметь силу слона. Или силу форсфайтера. Скафандр был устроен просто, даже примитивно — ни пульта управления, ни кислородных баллонов, ни экзоскелета. Дешево, сердито и архипрочно. Шлем имел широкое прозрачное оконце, сквозь него виднелось лицо — оно было вполне обычным, только вот слишком зеленым. Лина увидела, как физиономия форсфайтера начала вздуваться, как тонкие фиолетовые прожилки поползли по ней. Мертвый зомби распухал там, в своем скафандре, с ним происходили метаморфозы. Когда расстояние между форсфайтером и Линой сократилось до двух метров, лицо его лопнуло, забрызгав шлем изнутри зеленой слизью. Ракета вывалилась из спины трупа, вытолкнутая внутренним давлением, из дыры в скафандре ударила струя густой жидкости блевотного цвета, распалась в невесомости на шарики. Лина взвизгнула, опомнилась, оторвалась от жуткого зрелища, двинула обратно к астероиду, перебирая фал руками. Через полминуты оглянулась — форсфайтер летел уже далеко от нее, продолжая выбрызгивать свое содержимое в мировое пространство.

Вот почему Юрка выгнал ее из шлюзовой камеры. Еж назывался “Смерть зомби”, и ракеты его были самонаводящимися. Наводились они именно на форсфайтеров, реагировали на какое-то специфическое их свойство. Похоже, что иглы ежа были шприцами — кумулятивным зарядом они пробивали броню и впрыскивали в тело некую субстанцию — она запускала метаморфозы и превращала суперубийц в белковый кисель. Русские использовали кровь Лины — изучили ее гены, создали присадку, воздействующую на них, и начинили ею ракеты ежа. Нетрудно догадаться, что Лина была для ежа такой же целью, как и прочие носители форсфайтеровских утилит.

Теперь Лина видела русский крейсер во всей его красе. Краса была подпорчена множественными вмятинами и кусками оторванной наружной обшивки, однако скипер бодро двигался к астероиду и никто не стрелял по нему. Стало быть, “Баклану” удалось отбиться. Во всяком случае хотелось на это надеяться.

В наушниках щелкнуло, левый экран осветился и на нем появилась физиономия Гришанина.

— Лина, оставайтесь на месте, — сказал майор. — Сейчас мы вас подберем.

— Как там Юрий? — крикнула Лина. — Он в порядке?

— В порядке, — ответил Гришанин голосом настолько фальшивым, что Лина поняла — случилось что-то совсем плохое.

— Что с Юркой? — сипло спросила она. — Почему он не отвечает? Я пойду в шлюз, я ему помогу!

— Лина, немедленно прекратите движение к Элефанту! — рявкнул Гришанин. — Держитесь подальше от шлюза, вам там не место.

— Там Юрка…

— Мы в курсе. Сейчас заберем его. Оставайтесь на месте.

Ну что тут делать? Только подчиниться приказу, болтаться на привязи в пустоте, мучиться от неизвестности и ждать, пока все кончится.

Ждать пришлось недолго. Скипер потратил на маневры меньше минуты — подошел задом к шлюзу и почти сразу же отчалил, драпанул от астероида во все лопатки. Фал Лины дернулся так резко, что перехватило дыхание. Скипер помчался сквозь космос, потащил за собой Лину на веревке как спортсменку на водных лыжах. С той только разницей, что спортсменки-лыжницы не кувыркаются через голову со скоростью пять оборотов в минуту. И веревка у них гораздо короче, чем триста метров.

Несмотря на кувырки, Лина видела, от кого драпал “Баклан”. Из-за астероида вынырнул американский крейсер — целехонький, во всеоружии, с явным намерением продолжить драку.

Юрка уже там, на “Баклане” — это ясно. Также понятно, что русские не имеют ни малейшего желания продолжать бой — ни к чему это им, нужно всего лишь войти в прыжок, в состоянии скипа их никто не достанет. Вот только, что случится с Линой, если ее не успеют затащить на корабль до прыжка?

Понятно что. Кордыбец. В лучшем случае фал лопнет и она останется болтаться здесь, в вакууме, до конца дней своих, и придет тот конец достаточно скоро. Если же фал выдержит и ее затянет вместе с кораблем в скип, то будет гораздо проще, без мук — она умрет через сотую долю секунды. Но самый вероятный вариант такой: она так и не узнает, от чего умерла, потому что во время рывка при уходе в скип ее позвоночник переломится пополам, а сосуды лопнут от запредельной перегрузки.

— Эй, люди! — крикнула Лина. — Вы что там, с ума сошли? Забыли про меня? Разгоняетесь для скипа, да?

— Так точно, — на экране возник подполковник Дабылов собственной персоной. — Уходим в скип.

— А как же я? Я уже не нужна? Выкинете меня как мусор? — срывающимся голосом спросила Лина.

— Отставить сопли, — скомандовал Дабылов. — Слушай сюда, Лина. Сейчас мы затянем тебя на скипер и сделаем это достаточно быстро. Ощущения будут неприятными, но ты не пугайся и, главное, руки-ноги не растопыривай. Сгруппируйся. Готова?

— Да, — Лина оглянулась на американский скипер — тот уже приближался к рубежу атаки. — Давайте быстрее!

— Поехали.

Лину снова дернуло, потащило вперед. Она едва успела свернуться, обхватить руками колени, как ее втянуло в задницу скипера и влепило во что-то мягкое. В глазах потемнело. Лину кувырком протащило сквозь трубу и выплюнуло на пол. Тошнотворный ком встал в горле и перекрыл дыхание.

Два дюжих бойца схватили ее за руки и попытались поставить на ноги. Не получилось. Ватные нижние конечности отказывались слушаться.

— Идти можешь? — проревел голос в правом ухе.

— Ы-ы, — Лина замотала головой, пытаясь выдавить из себя хоть слово.

— Понятно. Тащи ее, Гоша. Бегом. До скипа — сорок секунд.

Один из бугаев схватил Лину, перекинул ее через плечо как мешок с картошкой и резво ломанулся вперед. Лина моталась вверх-вниз при каждом шаге, не понимала уже ни черта, не видела ничего, кроме мигания фиолетовых сигналов тревоги. Через полсотни шагов десантник скинул ее с плеча в кресло, пристегнул ремнями, сам шлепнулся рядом. Содрал с Лины шлем. Лина втянула ртом воздух скипера — чистый, кондиционированный, и закашлялась, выхаркнув ярко-красный сгусток крови.

— Запусти аптечку, — сказал ей боец. — Быстрее, до скипа пятнадцать секунд. Знаешь, как это делается?

— Н-нет… — просипела Лина.

— Ясно, — десантник схватил левую руку Лины, активировал щиток управления на ее предплечье, пробежался пальцами по кнопкам. Под лопаткой Лины раздались три хлопка — инъектор впрыснул медикаменты.

— Входим в скип в экстренном режиме, — объявил голос. — Всем активировать аптечки по программе 14.

Лина подумала о том, как туго сейчас всем придется. Эта мысль была последней — навалилась сонная тяжесть, глаза закрылись сами по себе. Лина зевнула, откинула голову на спинку кресла и отчалила в бесчувственное забытье.

День 35

— Доброе утро, милый, — сказала Лина.

— Привет, солнышко, — едва слышно произнес Юрий. — Ты как?

Вечный вопрос Умника: ты как? Вечный ответ Лины: все в порядке.

— Все в порядке, — Лина улыбнулась. — Поплющило меня маленько и отпустило. Что мне будет? Я же переделанная. Тебе куда больше досталось.

— Ерунда. До свадьбы заживет.

Лине очень хотелось дотронуться до руки Юрки, погладить его, а еще лучше — поцеловать, но их разделяло стекло. Юра лежал в прозрачном саркофаге, прикрытый ниже пояса белой простыней. Правую половину его груди закрывала повязка. Лине уже сказали, что там такое. Обширное проникающее ранение, ребра всмятку, легкое, к счастью, удалось сохранить. По трубочкам, воткнутым в тело Юрки, текли разноцветные жидкости, десятки датчиков облепляли его и передавали информацию недремлющим медицинским приборам. Что показывают приборы, Лина не знала, но доктор заверил, что самое страшное уже позади, что состояние стабильное и через две-три недели пациент Ладыгин уйдет из госпиталя практически здоровым.

Вот так хорошо все кончилось. Относительно хорошо, конечно. Могло быть гораздо хуже: если бы форс-файтер рубанул чуть левее и попал в сердце, если бы Юрия забрали на “Баклан” на пять минут позже, если бы не успели уложить до скипа в медотсек… Не хочется думать об этих “если бы”.

— Юр, ты помнишь, что мне обещал? — спросила Лина.

— Что-то не припоминаю…

— Не притворяйся. Теперь тебе не отвертеться. Макс погиб, очень жаль… Но я и без него связалась с КБК. Мефодий Святополкович оставил мне телефон, когда мы уезжали.

— И что?

— Они ждут меня. Очень ждут.

— Для чего?

— Пока не сказали ничего определенного, но, судя по всему, это связано именно с колонизацией. Здорово, правда?

— Ты поедешь к ним?

— Да. Через неделю. Пока еще побуду с тобой.

— Понятно, — Юрий устало прикрыл глаза. — Значит, все-таки убегаешь от меня, детка. Зачем я согласился лететь на этот астероид, ведь можно было отбояриться…

— Астероид тут ни при чем. Я все равно пошла бы по этому пути. Я упрямая.

— Лина, милая… — Юрий попытался повернуться к девушке, лицо его перекосилось от боли. — Лина, не бросай меня, пожалуйста. Я не смогу без тебя жить.

— Жить без меня? — Лина фыркнула. — Фигушки тебе, Умник. Будешь жить со мной, и только со мной, всегда, до самой смерти. Не забудь — за тобой еще свадьба в Чехии.

— А если ты улетишь? Улетишь к черту на рога? На эту свою Мирту или куда еще?

— Придется прихватить тебя с собой, — заявила Лина. — Думаю, для тебя работенка тоже найдется. Там, знаешь ли, будет много работы…

ЭПИЛОГ ТРИ ГОДА СПУСТЯ

12 апреля 2*** года. День космонавтики.

В Кремлевском конференц-зале собрались две тысячи аккредитованных журналистов. Президент Российской Федерации И. И. Рукавицын восседал в центре длинного стола, по правую руку от него находился Вэнь Сяочуань собственной персоной, по левую руку — Юрий Ладыгин. Лина сидела чуть дальше, от Юрия ее отделяли четыре человека. Так их рассадили — по статусу простому эксперту КБК Лине Ладыгиной не положено сидеть слишком близко к президенту, пусть даже ее муж сидит бок о бок с ним.

Лина нервничала. Она надеялась, что журналисты не спросят ее ни о чем. Впрочем, кому она нужна? Хорошо бы поменьше вопросов задавали и Юрке — опять начнет мямлить и мычать — как всегда, когда волнуется. Пусть побольше спрашивают Сяочуаня — у него язык дай бог как подвешен, а нервов, кажется, нет вовсе.

— Господа и дамы, разрешите начать! — Рукавицын поднял руку, и шум в зале стих. — Как вы уже знаете, сегодняшняя пресс-конференция посвящена первой международной колонизационной экспедиции на планету Мирта. Новость эта… э… так сказать, не слишком свежая, я думаю, в течение последнего года ни о чем так много не говорили в мире, как о колонизации Мирты. Как только был снят мораторий на колонизацию дальнего космоса, многие страны заявили о своих планах и предали гласности результаты предварительной подготовки к заселению подходящих для жизни планет. Вы также прекрасно осведомлены, что большая часть заявок относится к Мирте — планете земного типа из системы звезды Димма. Международная комиссия колонизации рассмотрела больше сотни заявок и выдала разрешение пока только трем экспедициям, полностью соответствующим требованиям Ванкуверского протокола. Наша экспедиция, организованная в процессе тесного сотрудничества Поднебесной, России и Евросоюза, будет первой из них. Цель, с которой созвана эта пресс-конференция, — официально представить вам командный состав экспедиции. Вчера он был утвержден на Большом совете сторон-участниц. Это было непростой задачей, поскольку достойных кандидатур для руководства экспедицией было более чем достаточно. И все же я уверен, что выбор, который мы сделали, является наиболее… э… оптимальным и позволит решить поставленные задачи наилучшим способом.

— Господин Президент, — выкрикнули из зала, откуда-то со второго ряда, — а правда ли, что Жан Метресю заявил, что Евросоюз готов выйти из состава экспедиции, если премьер-капитаном не будет…

К крикуну немедленно подчалили два секьюрити и вывели его под белы рученьки, не дав договорить.

— Господа, — Рукавицын помахал рукой, призывая к спокойствию. — Потерпите еще немного, и вам будет предоставлено достаточно времени для вопросов. Итак, позвольте мне официально представить командный состав. Премьер-капитаном экспедиции “Мирта-1” назначен господин Вэнь Сяочуань, профессор Пекинского университета, известнейший специалист в области космогеологии.

Зал разразился овациями. Профессор Сяочуань встал и отвесил глубокий поклон, сложив руки перед лицом. А потом сел и застыл неподвижно, словно Будда.

Лина знала, чего стоило спокойствие старины Вэня. Какие бури сотрясали Большой совет в течение последних шести месяцев, как жутко давил тот же Рукавицын, добиваясь назначения начальником экспедиции русского. Китайцы стояли на своем — основное материальное обеспечение осуществляла Поднебесная, она вложила в экспедицию максимум средств и имела право иметь начальником своего человека. России и так досталось много — больше половины из двух сотен людей, отправляющихся на Мирту, были русскими. А как могло быть иначе? Русские спецы — они же лучшие, никуда от этого не денешься. У китайцев лучшие скиперы, и никто не удивляется, что экспедиция летит на модернизированном, оснащенном по последнему слову техники “Тай Гуне”. А европейцы… что ж, их тоже немало, аж десять человек. Могло быть и меньше. Напрасно Жан Метресю, председатель Евросоюза, кипятился, проталкивая в премьер-капитаны кандидатуру Луи Ле Гака. Не по чину одежка.

— Первым заместителем господина Сяочуаня, секунд-капитаном экспедиции, назначен Юрий Николаевич Ладыгин, — провозгласил тем временем Президент Рукавицын. — Господин Ладыгин — специалист в области биотехнологии, не столь известный в широких кругах, но думаю, что скоро о его работах узнает весь мир. Прошу любить и жаловать.

Умник встал и коротко кивнул головой. Криво улыбнулся и сел. Хлопали ему ничуть не меньше, чем Вэню. Может, и больше.

Это он, Умник, решил все споры. Снял свою кандидатуру в пользу Сяочуаня. Более того, убедил весь Большой совет в том, что Сяочуань — самый лучший. Убедил даже упрямого и неуступчивого до тошноты Рукавицына. Такой вот он, Умник. Умеет убеждать, если захочет.

Хотела ли Лина, чтобы ее муж стал руководителем экспедиции? Нет, ни в коем случае. Не его это амплуа. Юрий давно перестал быть шпионом, но привычка находиться в тени, быть серым кардиналом осталась у него, наверное, на всю жизнь. Он и секунд-майором-то согласился стать после долгих уговоров и личного нажима со стороны президента. Ладно, ничего — справится. Он с чем угодно справится, на то он и Умник.

Здорово все-таки, что начальником сделали Сяочуаня. Лучше и быть не может. Наверное, сам господь бог курирует их экспедицию. Вэнь — один из лучших друзей Юрки, обалденный человек. В тандеме они работают слаженно и мощно, прикрывая спины друг друга. Так и должно быть.

Президент Рукавицын представлял прочий командный состав, люди вставали и кланялись, Лина рассеянно черкала на бумажке стрелки, звездочки и квадратики, пытаясь хоть чем-то занять руки. Потом начали задавать вопросы, разглагольствовал Рукавицын, отвечал Сяочуань, и Юрий тоже что-то говорил, на удивление неплохо и складно. А потом вдруг оказалось, что вопрос задают ей, Лине.

— Корреспондент канала Си-эн-эн, США, — представился господин средних лет, по виду типичный хай-стэнд. — Я хочу задать вопрос госпоже Ладыгиной. Вы летите в составе экспедиции и заявлены в ней как русская. Но известно ли Большому совету о том, что на самом деле вы американская гражданка Хелен Горны, находящаяся в Соединенных Штатах в федеральном розыске по поводу совершения нескольких преступлений, в том числе и первой степени?

Лина побледнела. С трудом преодолела желание схватить бутылку с минеральной водой и запустить ею в чертова журналюгу.

— Большому совету известно все, — четко проговорила она, и слова ее разнеслись по всему залу. — И то, что я уже два с половиной года не являюсь гражданкой Соединенных Штатов, и то, при каких обстоятельствах я сбежала из Америки, спасая свою жизнь, и то, что в гены мои насильственным путем введена присадка, изготовленная на основе секретных пентагоновских разработок, запрещенных всеми международными конвенциями. Большой совет знает то, что в последние два года стало известно всему миру, о чем можно прочесть в тысячах источников средств массовой информации. Много там чего написано, в том числе такой, извините, чуши, что непонятно, какого рода заменитель мозгов находится в головах людей, все это написавших. — Лина повернулась к президенту, бросила на него вопросительный взгляд — мол, не слишком ли резко она выражается, получила одобрительный кивок и продолжила. — Одно могу сказать определенно — я не преступница, не предательница Соединенных Штатов и не антиамериканистка ни в малейшей степени. Я люблю свою родину — Америку, мне больно смотреть на то, что сейчас там происходит, и я надеюсь, что здоровые силы все-таки придут в США к власти и сделают все, чтобы остановить деградацию американского народа.

— Позвольте еще один вопрос, — противный сиэнэновец вцепился как клещ. — Ваш муж — секунд-капитан экспедиции Юрий Ладыгин. Нельзя ли предположить, что ваше присутствие в составе экспедиции связано только с этим и никак не оправдано с профессиональной точки зрения? И не слишком ли дорого для спонсоров экспедиции выделять на межпланетном корабле места для жен и любовниц специалистов?

“Ну и дурак же ты, брейнвош, — захотелось сказать Лине. — Все наоборот, это я приволокла Юрку в космонавтику, полгода уламывала его не мытьем, так катаньем, чуть не разбежалась с ним, пока он не смирился со своей участью и начал работать на полную катушку, и освоил новую профессию, и стал в ней одним из лучших. Впрочем, откуда тебе это знать? Никто тебе такого не расскажет, в том числе и я. Потому что это моя личная жизнь, и я не хочу, чтобы ее лапали грязными руками. На меня и так слишком много дерьма вылилось”.

Лина поднялась в полный рост, со скрипом отодвинув стул. Может быть, это было нарушением обычаев пресс-конференции, но она не могла сдержаться.

— Я эксперт Российского комитета биологического контроля, — произнесла она, — дипломированный специалист, имеющий общую и специальную подготовку. Надеюсь, у комиссии по отбору моя квалификация не вызывает никакого сомнения. Кроме того, колонизация новой планеты — это не краткая ознакомительная поездка. Мы едем туда на годы. Может быть, и на всю жизнь — дай бог, чтобы получилось так. Мы сделаем Мирту пригодной для жизни, и человечество начнет заселять дальний космос — разве люди не мечтали об этом столетиями? Да, многие из специалистов едут со своими женами и с любовницами, как вы изволили выразиться, хотя я предпочла бы слово “любимые”. Разве это плохо? Все они отличные знатоки своего дела, прошедшие строгий отбор, и никто из них не останется без дела. А пройдет время — на Мирту прилетят и дети, потому что там можно будет жить. Пожелайте нам удачи, господин корреспондент, и помните, что злоба и зависть не приносят благодатных плодов. Только добро и любовь двигают нас по лестнице в небеса.

Она села под шум аплодисментов, вся раскрасневшаяся. И тут же получила записочку, сложенную вчетверо. Развернула ее и прочитала:

“Линка, ты чудо в перьях. Я тебя обожаю”.

“Все славно, Умник, — приписала Лина внизу. — Тутмес говорил: “Слушай лес, он спасет тебя”. Мы нашли с тобой счастье и поделимся им со всеми. Мы ведь не жадные, правда?”

И отправила записку обратно.

Примечания

1

National Genetic Inspection — Национальная генетическая инспекция (здесь и далее — прим. автора).

2

Кариотипирование — определение совокупности морфологических признаков хромосом (размер, форма, детали строения, число и т. д.).

3

Slow motion — кинематографический прием замедленного движения в компьютерной обработке, применявшийся, например, в фильме “Матрица”.

4

Marge (англ.). — маргарин, а также сокращение от словаmarginal — предельный, маргинальный.

5

Slick — хитрый (англ, сленг.).

6

Brainwashed — человек с промытыми мозгами (англ, сленг.).

7

Испанское ругательство.

8

Еще одно испанское ругательство.

9

Эй, эй. Что за черт? Я больше не хочу спать, мне хватило. Развяжите меня, вы, пара придурков (англ.).

10

Я не коза! Сами вы… Я не понимаю… Умник. Где Умник? (англ.).

11

Даже не надейся (англ.).

12

Спасибо (исп.).

13

Не за что (исп.).

14

Ну ни фига себе! Много о тебе наслышан, детка. Как ты выбила дерьмо из этого засранца, Дельгадо. Балдею от тебя (англ.).

15

Лина, приятно познакомиться (англ.).

16

Ну, как тебе нравится в нашей стране, детка? И как насчет твоего чертова дружка Умника? Не надумала еще сменить его?

17

Кто ты, Миша? Ты странный чувак. Ты придурок? Или, может быть, ты мардж?

18

Сама ты “маргарин”, детка. Слик я. Слик в чистом виде.

19

Эй, эй, попридержи язык (англ.).

20

Ах, сестренка, глазам своим не верю (исп.).

21

Вечеринка (англ.).

22

Старомодные люди (англ.).

Content

Андрей ПЛЕХАНОВ
ОСОБО ОПАСНАЯ ОСОБЬ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ТРОЕ В ЛОДКЕ, НЕ СЧИТАЯ ГЛИСТА

День 1

День 2

День 5

День 6

День 12

День 15

День 32

День 50

День 51

День 52

День 54

ЧАСТЬ ВТОРАЯ БЕГИ, ЛИНА, БЕГИ

День 1

День 3

День 4

День 5

День 8

День 9

День 10

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ НЕВЕСТА ШПИОНА

День 1

День 2

День 11

День 12

День 13

День 15

День 17

День 29

День 30

День 35

ЭПИЛОГ ТРИ ГОДА СПУСТЯ

Примечания