Татьяна ПОЛЯКОВА

ДЕНЬГИ ДЛЯ КИЛЛЕРА

* * *

Поезд стоял здесь две минуты. Я вышла на дощатый перрон и тоскливо огляделась: ни души. Оно и понятно — будничный день.

Я вздохнула и, спустившись по шатким ступеням, быстро пошла по тропинке. В домике путевого обходчика уютно горел свет. В незашторенном окне был виден стол с самоваром и девчонка в красном платье, она громко читала стихотворение: «Люблю грозу в начале мая…» В этот момент поезд содрогнулся и неторопливо пополз дальше. Паровоз и четыре вагона — местные почему-то прозвали его «Тарзан».

Тропинка свернула в лес. Я опять огляделась. Никого. Может, и к лучшему. А ну как моим попутчиком оказался бы незнакомый мужчина? То-то, двигай ногами и радуйся.

Я взглянула на часы: 22.45. «Тарзан» пришел на станцию без опоздания. Впрочем, какая станция? Полустанок с невероятно поэтическим названием «49-й километр».

Леспромхоз и несколько деревушек по десять-пятнадцать домов, зимой почти пустынные, летом оживающие из-за наплыва дачников. В одной из таких деревушек у Соньки дача. Туда я и направляюсь. Возле железной дороги было еще светло, но стоило войти в лес, как я оказалась в темноте.

Здесь, в лесу, уже хозяйничала ночь. Тропинку потерять я не боялась, но идти одной было все-таки жутковато. Я попробовала петь, голос звучал как-то неестественно, бодрости мне это не прибавило, я замолчала. И подумала о Соньке. Есть люди, которые могут испортить вам день, а есть такие, что портят жизнь. Сонька никогда не мелочилась. Сейчас она скорее всего смотрит телевизор или спит, как лошадь, и думать не думает, что я иду по лесу одна и, между прочим, трушу.

— Когда-нибудь я ее все-таки поколочу, — громко заявила я, и мне сразу стало легче.

Хотя колотить Соньку дело зряшное, ее можно пережить, как землетрясение. Или не пережить.

Мы познакомились с ней восемь лет назад в Ялте, где вместе отдыхали. Вернулись в родной город, и вечером того же дня Сонька заявилась ко мне. С тех пор моей правильной, размеренной жизни пришел конец. Вот, к примеру, какого черта я иду ночью пешком по лесу? Я иду спасать Соньку. Интересно, от чего? Сегодня днем она позвонила мне на работу. Лида Малышева заглянула в кабинет и сказала:

— Маргарита Петровна, вас к телефону. Срочно.

Я тяжко вздохнула и поплелась на первый этаж, где у нас один на всех телефон.

Срочно, значит, Сонька. А я-то надеялась отдохнуть от нее хоть недельку. Три дня назад она уехала на дачу с намерением жить там все лето. До этого она месяца два болтала о том, что русские аристократы были не дураки, когда с мая по сентябрь жили в деревне, а на зиму возвращались в столицы.

Конечно, о том, что Сонька все лето просидит в своей Куделихе, я даже не мечтала, но звонить через три дня все-таки свинство. Может, она утюг забыла выключить, когда уезжала, и я отделаюсь малой кровью?

Я сняла трубку и услышала Сонькин голос:

— Гретка, это ты?

— Нет, не я.

Тут надо кое-что пояснить: в начале нашего знакомства я проболталась Соньке, что родители дома звали меня Гретой, не иначе как у меня с головой неладно было, потому что Соньке это необыкновенно понравилось, и вскоре не только она сама, но и все мои знакомые по-другому меня уже не называли, начисто забыв, что до той поры я была Маргаритой, и меня это вполне устраивало. Сначала я злилась, потом привыкла.

Родители мои из поволжских немцев.

Именно поэтому Сонька звала меня «белокурой бестией». Бог знает, где она услышала этот арийский термин, сама-то она утверждала, что в умной книге вычитала. Но это вранье, конечно, потому что ничего, кроме объявлений в газетах, Сонька не читала. Однако стоило ей разозлиться, и из белокурой бестии я превращалась в недобитую фашистку. К счастью, Сонька злилась редко. В наследство от родителей мне досталась открытка, где юная; дева в обрамлении пунцовых сердечек сидела возле ручья, наподобие нашей Аленушки. У девы были белокурые волосы, алый ротик и фарфоровые глазки подозрительной голубизны. Внизу надпись, что-то вроде «Люби меня, как я тебя», жуткая гадость. Сонька, увидев открытку, покатилась со смеху и спросила: «Это не ты, случаем, позировала?» Я могла злиться сколько угодно, но она была права: юная дева на открытке здорово на меня смахивала, и это тоже порядком отравляло жизнь. Стоило мне надеть что-нибудь романтическое, Сонька начинала фыркать, да и сама я, убедившись в том, что выгляжу принцессой из сказок Гофмана, вновь облачалась в деловой костюм. А вот Сонька могла носить что угодно, ей всегда все было к лицу. Волосы у нее темные, глаза зеленые, словно у кошки, и улыбка — до ушей.

Не знаю, что заставляет меня терпеть ее столько лет. Сама она объясняла это подсознательным чувством вины. (Сонька часов по десять в день смотрит телевизор и так поднаторела в психологии, что спасу нет.)

А дело в том, что ее дед по отцу был евреем и погиб во львовском гетто. Когда моя подружка считала, что это выгодно, она запросто могла прикинуться еврейкой, хотя из всего, касающегося этого библейского племени, знала только название древней столицы — Иерусалим да пару бытовых анекдотов про Абрама и Сару. В общем, если верить ей, выходило, что я искупаю вину своего деда перед Сонькиным. Насколько мне было известно, все мои родственники в то время пребывали гораздо северо-восточнее города Львова, причем — и не по своей воле, но мою подружку это заботило мало. Не знаю, как насчет вины, но действовала она на меня, словно удав на кролика, что позволяло ей подолгу жить :в моей квартире, оставлять пятна на моей одежде и стаптывать мои туфли.

Теперь должно быть ясно, почему я так обрадовалась очередной Сонькиной фантазии: провести лето в деревне. К несчастью, в деревушке у пенсионера Николая Максимыча имелся телефон, старики вокруг одинокие, рядом летняя дойка, вот телефон лет пять назад и поставили. Не будь я законопослушной гражданкой, давно бы повредила кабель…

Возвращаюсь к ее срочному звонку.

Я тяжко вздохнула, а Сонька спросила как-то вяло:

— Это ты или не ты?

— Ну, я. Как там дела у русской аристократии?

— А мне откуда знать?

— Что ж так?

— А вот так. Меня сейчас занимают другие мысли. Вот, к примеру, для чего мы пришли в этот мир?

— Ты прямо сейчас хочешь это выяснить? — поинтересовалась я. Сонька обиженно засопела.

— Дура ты бесчувственная. У меня депрессия.

— Не знаю такого слова.

— Все ты знаешь.

— Слушай, а кто за звонок платить будет?

Ты ж собиралась экономить.

— Ты самый близкий для меня человек.

Я нахожусь на грани…

— Отойди от нее в сторонку, — мне стало стыдно, и я, сменив тон, спросила:

— Чего у тебя?

— Славка — подлец…

— А, про Славку я все знаю.

— Нет, не все, — разозлилась Сонька, — приезжай, поддержка нужна.

— Приеду, — вздохнула я, — в пятницу.

— В пятницу твоя помощь может уже не понадобиться.

— Ты не топиться ли собралась?

— А что, получше меня люди руки на себя накладывали. Вот Анна Каренина…

— Она под паровоз бросилась, — уточнила я.

— У меня «Тарзан» под боком.

— Семь километров. Ты ленивая, пока доплетешься, передумаешь.

— Остри себе на здоровье. Конечно, моя жизнь в масштабах человечества мало значит, но нет человека, который был бы, как остров, сам по себе, каждый человек — это часть материка…

Тут до меня дошло, что Сонька цитирует Джона Донна, которого не может знать в силу своей беспросветной дремучести.

— Эй, — насторожилась я. — Это еще откуда?

— Это Хемингуэй.

— Ты читаешь Хемингуэя? — опешила я.

— Да.

— Врешь, — теперь я испугалась, и было чему: Сонька ничего интеллектуальнее мексиканских сериалов на дух не выносила.

Приходилось признать, что с ней в самом деле что-то не так. — На какой странице? — все еще не теряя надежды, спросила я.

— На двести тринадцатой… Хочешь, расскажу о чем?

— Нет, — всерьез разволновалась я, — может, тебе не стоит читать, может, ты лучше телевизор посмотришь?

— Не вижу смысла, — вздохнула Сонька.

— Ладно, поищем вместе.

— Приедешь?

— Приеду.

— С «Тарзаном»

— Очумела, что ли? Семь километров пешком.

— Я тебя на велике встречу.

— Иди ты со своим великом знаешь куда!

Попрошу кого-нибудь подвезти.

— Картошки захвати.

— Что, у тебя картошка кончилась?

— Она и не начиналась, кто ее сажал?

— У Максимыча купишь, — сказала я и повесила трубку.

День, который начался так паршиво, не сулил ничего хорошего. Если бы голова моя работала исправно, я бы забыла этот разговор через полчаса. Но я-то знала, что поеду к Соньке, буду слушать ее бесконечное нытье и рассказы про подлеца Славку. К несчастью, слова: дружба, ответственность, верность — для меня пустой звук. Правда, сейчас дружба казалась мне глупостью, а мой поход через лес — следствием белой горячки. Впереди вырисовывался деревянный мост, это значит, что прошла я только два километра. Да, день не задался. Договорилась с приятелем, что он отвезет меня к Соньке, прождала его больше часа, он позвонил, страшно расстроенный, и сообщил, что у него угнали машину, прямо со стоянки возле дома. Сделав несколько бесполезных звонков, я поняла, что если хочу попасть к Соньке, придется мне добираться «Тарзаном». И вот теперь бреду в темноте по лесу, стучу зубами от сырого воздуха и страха, а ради чего? Чтобы спасти Соньку? Ее надо от самой себя спасать, но это, к сожалению, невозможно!

Я ускорила шаг, чуть согрелась и почувствовала себя несколько лучше. Все бы ничего, да завтра на работу, впрочем, первое занятие в четыре, успею отдохнуть. Сейчас приду, напьюсь чаю, завалюсь спать…. Из кустов шумно выпорхнула птица. Я вздрогнула, а потом засмеялась. Просто удивительно, как меняются ощущения, лишь только окажешься в темноте. Вот я, к примеру, совсем не трусиха, да и чего мне бояться? Зверья? Так ничего опаснее зайца здесь не водится, лесные разбойники тоже как-то не прижились, а вот иду и вздрагиваю от каждого шороха. Днем — совсем другое дело: шла бы не торопясь, птиц слушала и радовалась, что вырвалась из города. Тропинка устремилась в гору, и я вместе с ней, вот поваленная береза, значит, осталось мне чуть больше двух километров. И тут до меня дошло, что идти придется мимо кладбища.

Я машинально взглянула на часы: полночь.

Ну надо же… В рассказы о привидениях я, конечно, не верю, но кому придет охота идти ночью в лесу мимо деревенского кладбища? Конечно, его можно обойти. Только в такую темень заблудиться проще простого, да и крюк приличный… Бегом, и направо не смотреть.

Решившись, я пошла быстрее, кладбище вот-вот должно было показаться за деревьями. И тут… Свет, тусклый, блеклый, какой-то призрачный, слабо пробивался сквозь ветви. В первое мгновение я хотела заорать и броситься по тропинке назад, но что-то меня удержало. Я замерла, вытаращив глаза, и стояла так пару минут, прежде чем до меня дошло: свет этот не имел никакого отношения к мистике: вплотную к кладбищенской ограде, представляющей собой деревянные столбы, соединенные между собой слегами, лопнувшими во многих местах, стояла машина. Свет ее габаритных огней я и увидела. Облегченно вздохнув, я прошла еще пару метров и встревоженно притормозила. За оградой вырисовывались две фигуры и, если я в состоянии что-то понимать, рыли могилу. Тут до меня дошло, что встреча с привидениями далеко не самая опасная вещь на свете, поэтому тихо сползла на землю, под прикрытие куста бузины. Я могла заметить их слишком поздно от этой мысли мороз пошел по коже. Что они тут делают? Неужели могилы грабят? Очень некстати я вспомнила «Тома Сойера»: «Неожиданно показавшаяся из-за туч луна осветила лицо индейца Джо…» Ну, надо же…

Глаза привыкли к темноте, и я неплохо видела обоих мужчин: голова одного то исчезала, то снова показывалась из ямы, второй стоял наверху, метрах в двух от машины, и поглядывал по сторонам. Я поплотнее прижалась к земле, но наблюдать продолжала.

И о Соньке подумала: а что если ей придет фантазия меня встречать? Нет, Сонька спит, как сурок, и обо мне думать не думает. Впервые мысль о се безответственности меня порадовала.

— Ну, — проронил тип, стоявший наверху, и я от неожиданности вздрогнула. Второй вылез из ямы и сказал:

— Порядок.

Лицо его оказалось в полосе света, и я его, конечно, запомнила, хотя мне этого совершенно не хотелось. Мое единственное желание в этот миг очутиться как можно дальше отсюда.

Они подошли к машине, открыли багажник и вытащили оттуда что-то большое и тяжелое. Я зажала рот рукой, чтобы не заорать, потому что вдруг поняла это труп.

Выходит, они не грабители могил, а кое-кто похуже. С трудом они подтащили труп к яме, и тут произошло самое страшное: труп вовсе не был трупом, я отчетливо услышала стон.

— Быстрее давай, — сказал один из мужчин, столкнув ногой тело в яму. Оба взялись за лопаты и стали ими ходко орудовать. Волосы у меня буквально встали дыбом, потому что тот, в могиле, опять застонал.

Работали они быстро, через несколько минут яма была закопана, землю притоптали ногами, и один из них бросил другому:

— Порядок. Поехали.

Они сели в машину, развернулись и направились по песчаной дороге в сторону Зайцева. А я заревела от страха, кинулась к могиле и стала ее раскапывать руками, оглядываясь на дорогу и замирая от ужаса при мысли, что те, на машине, могут вернуться.

Мне казалось, или я на самом деле слышала стоны, не знаю, но ногти на руках я сломала, а в своей работе продвинулась мало. И я побежала. Наверное, изловчилась побить мировой рекорд, потому что через несколько минут была уже возле Сонькиного дома.

Он крайний, мимо него проходит дорога.

Окна темные, я влетела в палисадник, вскочила на лавку и забарабанила в окно. Кажется, прошла вечность, прежде чем в доме кто-то заворочался, я опять стукнула по стеклу и заорала:

— Да открой ты, дура.

— Гретка, ты, что ли? — послышался заспанный Сонькин голос, окно открылось, и показалась она сама. С «Тарзана», что ли?

А я уже не жду.

— Лопаты, есть?

— Лопаты? Зачем?

— Некогда. Где лопаты?

— Во дворе. А ты чего такая, а?

— Шевелись, по, дороге все расскажу.

Видно, в моем лице было что-то такое, что Соньку здорово напугало, она перестала задавать вопросы, кинулась во двор и через несколько секунд выскочила ко мне с двумя лопатами.

— Бежим, — рявкнула я, хватая одну из них, и, бросилась к кладбищу. Обалдевшая Сонька неслась рядом.

— Куда бежим-то? — прокричала она.

— На кладбище.

— Гретка, ты ведь не спятила? — задыхаясь, проквакала Сонька.

— Иду с «Тарзана» на кладбище, двое закапывают третьего, он живой, стонал, быстрее надо.

Я летела, не разбирая дороги. Сонька рядом. В белой сорочке, с развевающимися волосами — она здорово смахивала на привидение. Тут Сонька притормозила и крикнула:

— Дура, выроем его и что, на себе потащим?

— Не знаю, не отставай.

— Так ведь машина у нас, Славка явился.

Тут притормозила и я.

— Возвращайся за ним.

— Он пьян в стельку, пушкой не разбудишь.

— Так чего ж ты мне голову морочишь? — заорала я и бросилась бежать.

— До кладбища и я доеду, — проорала Сонька. Я кивнула на ходу:

— Давай, только быстро.

Сонька бросила свою лопату и, точно фурия, понеслись в деревню.

Впереди показалась ограда, я лихо перепрыгнула через нее и закружилась, стараясь определить место, где следует копать. В темноте это было не так-то просто. Я пошарила руками, рыхлая земля под ладонью — здесь.

Послышался звук подъезжающей машины, что меня очень воодушевило. Машина остановилась, и Сонька жалобно позвала:

— Гретка, ты где?

— Здесь, — ответила я, не прекращая орудовать лопатой.

Сонька подогнала машину к ограде, как раз в то место, где несколько минут назад стояла другая машина. Водитель она была тот еще, хорошо хоть Славка не видит.

Сонька выскочила, извлекла лопату, подобранную по дороге, и принялась мне помогать. Дело пошло быстрее. Копали мы с двух сторон, так что получались как бы две ямы.

К счастью, могила был не очень глубокой.

— Смотри, не задень его, — шепнула я.

— Гретка, если это дурацкая шутка, я тебя убью.

И тут он застонал. Мы замерли на мгновение, а потом кинулись выгребать землю руками.

— Мамочка моя, — шептала Сонька, — это что ж такое на свете делается… Вот он, — вдруг сказала она. — рука вроде…

— Слава Богу, — вздохнула я, но радовались мы рано: предстояло его из ямы вытащить. Первая попытка успехом не увенчалась, груз тяжелый, а навыков извлекать из могил несостоявшихся покойников у нас не было. Промучившись понапрасну, мы, тяжело дыша, уставились друг на друга.

— Он не задохнется, — сказала я. — Значит, мы его можем здесь оставить и ехать к Максимычу, вызовем «скорую» и милицию.

Сонька вытаращила глаза, а потом сказала:

— Нельзя его здесь оставлять, а если эти вернутся?

Мысль эта как-то не приходила мне в голову, она вдруг придала невероятные силы.

Сонька, видимо, тоже прониклась:

— Держи его сверху. Тяни. А я буду снизу подталкивать…

С пятого захода мы его вытащили, что меня, признаться, удивило. Он опять застонал, отчетливо, хотя и тихо.

— Господи, что же это он никак не очнется, хоть бы помог, — причитала Сонька, когда мы волокли его к машине. На мужчине было кожаное пальто, мы ухватились за полы и кое-как втянули несчастного на заднее сиденье. Далось это нам очень нелегко.

Мы совершенно выдохлись, несколько минут сидели опустошенные, не в силах пошевелиться. Немного придя в себя, Сонька заняла водительское место и повернула ключ. Слабо порычав, мотор заглох.

— Только не это, — взмолилась я. Со второй попытки машина завелась. Кое-как сдав назад и развернувшись, мы поехали в деревню.

— Кто здесь из соседей? — спросила я.

— Никого. Я да Максимыч. Герасимовы были. Вчера уехали.

— Может, сразу в город, а?

— Спятила? Разве я доеду?

Сонька, конечно, права, водитель она никакой.

— Может, в село? — волновалась я.

— Сейчас его дома выгрузим, ты побежишь к Максимычу звонить, а я его осмотрю, может, чем помочь сумею.

— Ага, — усмехнулась я, но ничего лучше предложить не смогла.

Тут мы подъехали к самому крыльцу.

Сонька в него бампером ткнулась и чертыхаться начала, но быстро успокоилась. То ли мужчина стал легче, то ли мы малость поднаторели, но вытащить его из машины и занести в дом оказалось не так уж сложно.

Вошли в кухню и положили его на пол. Голова его была как-то странно запрокинута, мне это не понравилось, но размышлять об этом времени не было. Я уже стояла у дверей, намереваясь бежать к соседу, когда Сонька вдруг позвала:

— Гретка, он мертвый.

— Что?

— Мертвый, говорю.

— Да не может быть, — охнула я. — Он же стонал, ты же слышала.

— Слышала. Отстонался.

Я села рядом с ней. Пульса нет, и лицо…

Да, лицо у него было, в общем, смотреть на него не хотелось.

— Слушай, может, он жив все-таки, много ты в таких делах понимаешь, ныла я.

Сонька убежала в комнату и вернулась с зеркальцем. Мы подставили его к самым губам мужчины и стали терпеливо ждать.

Ничего.

— Говорю тебе, он мертвый, — сказала Сонька, устало откидываясь к стене.

— О, Господи, чего же теперь делать-то?

— Дверь запереть, вот что.

— Зачем?

— Не знаю. Жутко. И окна зашторь.

Мне вдруг тоже сделалось жутко, я торопливо заперла дверь, зашторила окна и опустилась на пол рядом с Сонькой. Мы уставились на покойника. Из одежды на нем, кроме кожаного пальто, ничего не было. Теперь, при свете, мы могли его разглядеть и ужаснулись: кто-то над ним здорово поработал. На пальцы рук и ног смотреть было невозможно, мне стало нехорошо, я зажала рот рукой и бросилась в туалет.

Когда я вернулась оттуда, Сонька все еще сидела на коленях, прижавшись ухом к его груди и щупая, как в американском кино, артерию на шее. Увидев меня, подняла голову и сказала:

— Мертвее не бывает.

Верить в это не хотелось.

— Много ты понимаешь. Он ведь стонал.

— Стонал, — усмехнулась Сонька. — Сначала над ним всяко-разно измывались, потом голову разбили, или наоборот, что, в общем-то, неважно. Потом в землю зарыли, потом, правда, вырыли. Не выдержал человек, помер.

— Может быть… — начала я.

— Да заткнись ты. Это труп.

Я села рядом и заревела. Сонька тоже носом зашмыгала, потом спросила:

— Что делать-то будем?

Я пожала плечами:

— Пойду к Максимычу, в милицию звонить.

— Погодь. Торопиться некуда. Давай-ка покурим.

Мы закурили, поглядывая время от времени на труп, и Сонька предложила:

— Расскажи-ка мне эту историю, вроде как бы милиционеру.

Я рассказала. Сонька слушала внимательно, потом криво усмехнулась и заявила:

— Полное дерьмо.

Я пожала плечами.

— Менты нас в гроб вгонят.

Я покосилась на обезображенное тело и заметила:

— Менты еще полбеды.

Сонька зябко поежилась.

— Чего ж тогда?

— Откуда я знаю?

Сонька стала хмуриться и наливаться краской.

— Все ты… вечно тебе больше всех надо.

Видишь, люди что-то зарывают, и шла бы себе дальше, уж, наверное, они не рассчитывали на то, что какой-то придурок сразу вырывать начнет.

— Два придурка, — поправила я.

— Я не в счет. Это ты меня с толку сбила, вот спросонья и дала маху. Сиди теперь с покойником. Оторвут нам башку, как пить дать, и поделом… Ох, тяжко мне…

— Да заткнись ты! — прикрикнула я.

— Сама заткнись. Вляпались… ух, фашистское отродье! — буркнула Сонька.

— Жидовка недобитая… — парировала я.

Мы вздохнули и заскучали.

— Грет, — позвала через минуту Сонька.

— А?

— В милицию нельзя звонить.

— Тупому ясно.

— Что делать?

— Назад везти, — решилась я, — где взяли, туда и положим. И забудем.

— Не хочу я на кладбище, — запаниковала Сонька.

— Хорошо, давай у тебя в погребе зароем.

— Свинья ты все-таки, приволокла покойника…

— Да заткнись ты… Проверь у него карманы, может, узнаем, кто он.

— Зачем?

— А я откуда знаю?

— Вот всегда у тебя так, — проворчала Сонька.

Карманы были пусты. Я еще раз взглянула на покойника: цвет волос из-за крови не определишь, лицо разбито, ухо разорвано, отпечатки пальцев отсутствуют, тело в тех местах, где его можно было рассмотреть под синяками и ссадинами, без особых примет.

Если таковые и были, то мы их не увидели.

Более или менее уверенно можно было утверждать лишь, что это молодой мужчина.

Выходило, могила его останется безымянной.

— Ладно, — решилась я, — поехали.

— Может, попозже, — заскулила Сонька.

— Чем скорее мы от него избавимся, тем лучше.

— Ну и вляпались, ну и вляпались, — запричитала моя подружка и тут же совершенно другим голосом спросила:

— Медальон заметила?

А я-то надеялась, что обойдется. Как же…

— Заметила, — ответила я зло. На шее покойника на толстой витой цепочке висел медальон: в овале две сплетенные змеи. Работа тонкая, вещь оригинальная, и если мои скромные познания со мной шуток не шутят дорогая.

— Надо снять, — сказала Сонька с легкой грустью.

— Спятила? Убийцы не сняли… Значит, причина была. Вещица заметная.

— Я бедная женщина, и как я, по-твоему, смогу золото в землю зарыть?

— Сможешь.

— Что я, дура какая? Спрячем. В конце концов его переплавить можно. Золото, оно и в Африке золото, слышь, Гретхен? — не унималась Сонька Как-то мы должны компенсировать свои муки.

— У, крохоборка? — разозлилась я. — Что значит гены: за копейку удавишься.

— Твои-то не лучше, у трупов зубы дергали.

— Коронки, — поправила я.

— Коронки что, не зубы? И кто бы говорил о копейках? Эта штука денег стоит, слышишь? Мы ж не будем им на рынке трясти…

— Заткнись, — рявкнула я и замахнулась.

Сонька втянула голову в плечи и зажмурилась. Через несколько секунд приоткрыла один глаз и, убедившись, что драться я не собираюсь, расслабилась.

— Ладно, чего ты… — пробормотала она жалобно.

Я махнула рукой:

— Делай, что хочешь, только если тебя за этот медальон потом прирежут, не стони.

— Ты мне еще спасибо скажешь, — обрадовалась Сонька, снимая цепочку. Мы еще….

— Не мы, а ты, — перебила я, — мародерка.

— Ну как хочешь. Я этот медальон внукам в наследство оставлю.

— Каким внукам? У тебя и детей-то нет.

— Может, будут.

Сонька ушла прятать медальон, а я грустно смотрела на покойника.

— Что ж нам с тобой делать-то? — спросила я задумчиво, но он ничего не предложил. — Славку разбудим? — осведомилась я, когда Сонька вернулась.

— С ума сошла? У Славки язык, как помело. Нет уж, мы этого парня сюда притащили, придется нам с тобой отсюда нести.

Вздохнув, мы ухватились за полы пальто и понесли труп к машине.

— Давай в багажник, — сказала Сонька, — ему теперь все равно.

Засунуть труп в багажник оказалось делом нелегким, мы потратили на это минут десять.

— Лопаты где? — спросила я.

— В машине. — Сонька заняла водительское место, я села рядом, и мы покатили на кладбище, не включая фар. Был второй час ночи, в лесу темень жуткая. А в багажнике покойник.

— Гретка, — начала ныть подружка, — может, все-таки в милицию, а?

— Ты вспомни, как он выглядит, хочешь познакомиться с теми, кто его так отделал?

Санька не хотела. Мы остановились возле ограды и вышли.

— Хорошо, хоть яму рыть не надо, — сказала Сонька. Мы достали лопаты, открыли багажник, собираясь вытащить покойника, и тут очень отчетливо поблизости хрустнула ветка. Мы замерли, вглядываясь в темноту.

Там, впереди, кто-то был и также ждал, замерев.

— Бежим, — выдохнула Сонька, хлопнув крышкой багажника. Мы бросились в машину, пока я лопаты засовывала, Сонька завела ее, к счастью, с первого раза, через несколько секунд мы уже неслись по дороге.

— «Хвоста» нет? — деловито спросила Сонька.

— Нет, — не очень уверенно ответила я, вглядываясь в темноту.

Машина притормозила у крыльца, когда Сонька спросила трагическим шепотом:

— И что теперь?

Я напрягла мозги. Безрезультатно. Попробовала еще раз, с тем же успехом. Положительно, сегодня я ни на что больше не годилась, вздохнула и сказала:

— Давай-ка спать. Утро вечера мудренее.

Сонька была похожа на выжатый лимон, и возражать сил у нее, как видно, не было.

— А труп? — смиренно спросила она. — Оставим в машине?

— Сдурела? Давай его в чулан.

В третий раз за ночь мы ухватились за полы пальто и поволокли покойника в дом.

— И чего мы так испугались, — ворчала я, задыхаясь от тяжких трудов, никого ведь на кладбище не было.

— Может, не было, а может, и было. Как хочешь, только я туда больше не поеду.

Мы положили труп на полу в чулане, возле самой стены, и прикрыли старой скатертью.

— Идем спать, — сказала я, — на ногах не держусь.

Мы торопливо умылись и полезли на печь. Лежали рядом, не шевелясь, и в потолок смотрели. Голова шла кругом, а сна не было.

— Гретка, — вдруг позвала Сонька.

— А?

— Следы остались.

— Что? — не поняла я.

— Следы от машины, прямо к нашему дому.

— О, Господи, — простонала я, поднимаясь.

— Ты куда?

— Следы заметать.

Мы вышли из дома, обломили с тополя две большие ветки и наперегонки рванули к кладбищу, волоча ветки за собой. Добежали до развилки, развернулись и помчались обратно. Вся эта суета с покойником здорово действовала на нервы. Вот и спасай людей после этого. Я на Соньку покосилась, она неслась рядом и выглядела полной идиоткой. Я, надо полагать, выглядела не лучше.

Ветки мы забросили в огород и вернулись в дом. Я едва стояла на ногах. Лишь только голова моя коснулась подушки, я мгновенно уснула.

Разбудил нас Славка. Сунул голову под занавеску и заорал:

— Подъем!

Мы разом вскочили.

— Гретка, ты когда явилась? — спросил он.

— Вчера. С «Тарзаном».

— А-а-а. Опохмелиться бы надо… — И в самом деле. Славка выглядел неважно, впрочем, это его обычное состояние.

— Опохмелись, — сказала Сонька, спускаясь с печки.

— А есть?

— А ты оставил?

Славка тяжко вздохнул, зачерпнул ковшом воды из ведра и забулькал. Потом повернулся к нам:

— Нет в вас понятия, человек страдает…

— Не сдохнешь, — махнула рукой Сонька, тут мы обе сообразили, что в чулане у нас покойник, всполошились и закружили по кухне.

— Я его сейчас выпровожу, — шепнула Сонька, — двигай в огород.

Я вышла, устроилась на скамейке под кустом сирени и стала ждать. Минут через десять донесся Сонькин голос, быстро переходящий в львиный рык, потом слабое Славкино повизгивание. Сонька рявкнула в полную силу, дом содрогнулся, стекла жалобно звякнули. Славка показался на крыльце и как ошпаренный рванул к машине. Вслед за ним появилась Сонька.

— И чтоб духу твоего не было! — прорычала она, потрясая кулаком. Славка исчез за горизонтом. — Порядок, — сказала Сонька, потирая руки. Я покинула куст сирени и подошла к крыльцу. Думать о чулане даже не хотелось.

— Теперь и к ментам не пойдешь, — вздохнув, заметила Сонька. — И так история полное дерьмо, а то, что сразу не сигнализировали, они и вовсе не поймут.

— Это точно, — согласилась я, — Придется нам его хоронить.

— На кладбище не поеду, — покачала она головой, — хоть убей.

— Куда ж его тогда?

— Давай-ка прогуляемся, посмотрим.

После сорокаминутной прогулки решено было произвести захоронение за амбаром.

От домов далеко, место неприметное, амбаром давно не пользовались, через неделю могила крапивой зарастет. Опять же, наше копошение здесь не будет в глаза бросаться ни с дороги, ни со стороны деревни, а в случае чего, свое присутствие мы могли внятно объяснить: тут лежали старые доски, почему бы не навести порядок и кое-что не распилить на дрова? Мы решили, что все это очень умно, и, вооружившись лопатами, стали трудиться, то есть рыть яму. Дело, как я уже отметила, нелегкое. К обеду смогли освоить в глубину не больше метра. Измучились, оголодали, замаскировали свои труды досками и пошли в дом. Я взглянула на часы:

— Мне ехать нужно, а то на работу опоздаю.

— Чего? — выпучила глаза Сонька. А я с ним останусь?

Конечно, Сонька была права, и я это прекрасно понимала, а про работу заговорила скорее из вредности.

— Не ори, позвоню, отпрошусь.

Сонька кивнула и стала собирать на стол.

— Хорошо хоть, в деревне ни души, — заметила она тоскливо. Надо сказать, что для Куделихи это дело обычное. В лучшие времена в ней насчитывалось девять домов, теперь семь. Располагалась деревня буквой Г, три дома со стороны дороги, причем Сонькин крайний и слегка на отшибе, а через речку еще четыре. Деревня эта вызывала мое уважение тем, что являлась родовым гнездом Сонькиной бабушки с материнской стороны, женщины, безусловно, почтенной и заслуживающей лучшей внучки. Впрочем, Сонька с этим, конечно, не согласилась бы, я подозреваю, она всерьез верила в то, что является венцом природы. Вот от этой самой бабушки Сонька и получила в наследство древний пятистенок, который торжественно именовала дачей. Из местных жителей сохранились только двое: вдовствующий пенсионер Максимыч, обладатель телефона, он жил за рекой, и древняя бабулька Мария Степановна, прозванная Зайчихой, которая жила через дом от Соньки. Сейчас Зайчиха отсутствовала: была вывезена в Москву на свадьбу к правнуку. Обладатели остальных четырех домов презрительно именовались «дачниками». Регулярно здесь появлялось только семейство Герасимовых, соседей Максимыча. Сонькины соседи лет пять судились из-за бабкиного наследства, что позволяло ему спокойно ветшать. Один из домов принадлежал какому-то музыканту из Москвы, которого в глаза никто не видел, это давало повод для безграничных Сонькиных фантазий, выдаваемых дрожащим от благоговения голосом. Владельцы еще двух домов умерли прошлой зимой, и дома вроде бы продавались. В общем, опасаться чужих глаз особенно не приходилось.

Предстояло решить вопрос с работой, но и это не проблема, на пару дней отпрошусь, а там праздники, на целых четыре дня. За это время с покойником мы как-нибудь сумеем расстаться.

— Пообедаем, схожу к Максимычу, — сказала я, усаживаясь за стол, позвоню на работу.

Тут Максимыч неожиданно объявился сам. Надо сказать, погода стояла на редкость теплая для конца апреля, окна были открыты настежь, в одном из них он и возник.

— Здорово, девки. Чай пьете?

— Пьем. Заходи, — кивнула Сонька.

— А покрепче ничего нет?

— Я тебе сколько раз говорила, не замутняй мозги алкоголем.

— Эх! — крякнул Максимыч, поднялся на крыльцо, разулся, снял кепчонку, пригладил волосы и прошел к столу. — Здорово, Маргарита.

В последнее время только он называл меня исконным именем, за что я его невыносимо уважала. Сонька извлекла из шкафа початую поллитровку, три стопки, нарезала колбасы и провозгласила:

— Давайте за сенокос.

Мы выпили и закусили.

Маргарита, ты когда приехала? Сегодня.

— Нет, вчера, с «Тарзаном».

— Мимо кладбища шла?

— А где ж еще? — насторожилась я.

— Не заметила ль чего, а?

— На кладбище? — попробовала я удивиться.

— Ох, девки, какие дела творятся, аль не слыхали?

— А от кого нам слыхать-то? — разозлилась Сонька. — В деревне я да ты, пенек старый.

— Грубая ты женщина, Софья Павловна, нет в тебе уважения. А ведь я тебя вот такой помню, на моих глазах росла, еще супруга моя покойная…

— Максимыч, ты чего рассказать-то хотел? — перебила я.

— Про кладбище? Дело такое. — Он собрался с силами и торжественно продолжил:

— Вот, девки, до нас дошло, могилы роют.

— Да иди ты! — охнула я.

— Вот те крест. Сегодня ночью иду я, значит, с рыбалки…

— Брось врать, — перебила Сонька. — Комбикорм с дойки воровал.

Максимыч укоризненно покачал головой:

— Ох, Сонька, до чего ж ты баба вреднющая, вот через это тебя и замуж никто не берет…

Тут надо пояснить, что летняя дойка располагалась на равном расстоянии между Куделихой, где мы в настоящий момент обедали, и деревней Зайцеве, причем кратчайшая дорога в Зайцеве вела мимо кладбища. Максимыч, войдя в преступный сговор со сторожем дойки, крал комбикорм и продавал держателям скотины в Зайцеве, используя в качестве средства транспортировки древний велосипед.

— Доворуешься, черт старый, — злилась Сонька, потому как нам обеим уже ясно стало, кто нас вчера спугнул.

— Что городишь-то? — еще больше насупился Максимыч. — Какой комбикорм? Скотину еще не пригнали.

— Значит, доски свистнул. В прошлом году весь пол в телятнике разобрал, — злорадно ухмыляясь, сообщила Сонька.

— Ты бы, Софья, об этом помалкивала, — проронил Максимыч, деликатно потупясь. — Ладно, Маргарита, — она свой человек, а то ведь кто и взаправду подумает…

— Да надоели вы с вашей дойкой, — перебила я, — про кладбище рассказывай.

— Так не дает ведь, ух, аспидка!

— Рассказывай, — отмахнулась Сонька и еще по стопке налила. Мы выпили, закусили колбаской и уставились на Максимыча.

— Вот, значит, как, — продолжил он, — иду я, велосипедик везу, потому как Сонька права, прихватил я пару досок и отвез в Зайцево, иду, бутылочка у меня, дай, думаю, выпью, ну, для храбрости.

— Покойников боишься, — съязвила Сонька.

— Ну, не боюсь, а все ж таки… В общем, присел я у тропинки, кладбище от меня по левую руку, значит, глядь, сворачивает машина, напрямки к кладбищу, и по-хитрому: огни не горят, и тихо так… остановилась, а я себе думаю: какая такая нужда у людей?

Прилег под кустом, жду, что дальше будет.

Выходят двое. Здоровенные мужики. Взяли лопаты, через ограду перелезли и давай копать. Тут я понял, эти, как их называют…

Грабители, одним словом, ну, я не удержался и сказал им пару ласковых. Они быстренько в машину и уехали.

— Может, это тебе приснилось? — спросила я, заметив некоторое несоответствие рассказа с действительностью, а Сонька головой покачала:

— Чокнулся, пенек старый, а если б эти здоровые мужики да тебе лопатой по голове?

— Я уж и сам потом струхнул…

— А чью могилу раскопали? — спросила я. — Богатый кто похоронен был?

Надо сказать, что кладбище здесь древнее, лично мною был обнаружен надгробный камень, датированный 1778 годом.

— Так ничью, — растерялся Максимыч.

— Как ничью?

— Вот так. Рыли прямо у ограды. На пустом месте то есть.

— Чего-то ты совсем заврался, — нахмурилась Сонька. — На пустом месте кто ж грабит?

— А вот и нет, — обиделся Максимыч, — я ночью-то разглядывать не стал, как эти укатили, велосипед прихватил и домой, а утречком встал и скоренько сбегал — любопытство одолело.

— Ну и что?

— Ничего, вырыта яма. Видно, спугнул я их.

— Да, история, — вздохнула я.

— Вот так, девки, думаю в село идти, сообщить куда следует.

— А чего ж не позвонил.

— Такое дело, думаю, лично надо…

Мы с тоской переглянулись и уставились на Максимыча.

— Ты вот что, — не выдержала Сонька, — ты б помалкивал обо всем этом. Совершенно не твое это дело. Времена нынче такие, свидетели долго не живут. Ну, сообщишь, куда следует, яму свою дурацкую покажешь.

Они рукой махнут и уедут, а ты останешься один во всей деревне. Так что помалкивай, и нам зря рассказал, теперь вот ночь не спать.

— Думаешь, Софья, тут опасное что-то?

— Сам посуди…

— Да, дела! — задумался Максимыч. Чтобы укрепить его здоровую задумчивость, Сонька в подпол спустилась и достала бутылку клюквенной. Мы выпили и закусили.

Надо сказать, что Максимыч вдовствовал второй год, и вольная жизнь заметно подорвала его силы. Вот и сейчас, нанеся двойной удар по собственной печени, он заговорил невнятно, а движения, даже незначительные, давались ему с трудом. Мы подхватили его с двух сторон и привычно потащили к родному дому. Было это делом нелегким, хотя Максимыч отличался хилым телосложением, но, как я уже сообщала, жил за рекой, мост через нее отсутствовал, взамен него лежали два бревна. Пройти по ним, бережно поддерживая Максимыча, было почти цирковым номером, но мы помнили, что Сонька росла на его глазах, и это придавало нам силы. Максимыч был лишен обуви и на диван уложен, а я направилась к телефону. На работу я безнадежно опоздала.

К счастью, мои трудолюбие и дисциплинированность не подвергались сомнениям, а непосредственный начальник, дева позднебальзаковского возраста, была глупа до святости, так что я не очень беспокоилась.

И правильно: вопрос был улажен в две минуты. Мы заспешили домой, где нас ждал покойник.

— Он уже, наверное, попахивает, — предположила Сонька.

— Нет, рано еще. Я где-то читала, что трупное окоченение…

— Да замолчи ты, — разозлилась Сонька и вдруг заскулила:

— Пропадем мы, Максимыч проспится, в село кинется. Привезут собак, эксперты там всякие, в один момент найдут. А он у нас в чулане. В органах шутить не любят. Слово «органы» она произнесла с особым душевным трепетом, чем очень напомнила мою покойную бабушку Эльзу Оттовну Шефлер. У той благоговение перед органами было столь велико, что порой граничило с идиотизмом. К примеру, своего палу Отто бабуля перекрестила в Антона, перегружала свою речь пословицами и поговорками, а за столом громче всех пела русские народные песни. Вот уж кому никогда в голову бы не пришло называть меня Гретхен. Фамилия бабулю беспокоила меньше — предполагалось, что я выйду замуж.

Правда, маме это не помогло… Знакомые интонации в Сонькином голосе навели меня на некоторые мысли, и я спросила:

— Сонька, а твой дед точно в гетто погиб?

— Дался тебе дед, лучше подумай, что нам теперь делать.

— Хоронить. Сейчас и займемся, пока Максимыч спит.

— Днем?

— А ты предпочла бы ночью?

— Я в чулан не пойду.

— Ага, — усмехнулась я.

— Все ты, ух, фашистское отродье! От вас одни беды.

— Как бы не так. Если б не твоя родственница Ева, до сих пор жили бы мы в раю, и горя не знали и о покойниках не думали. Всё вы, богоизбранные…

— Ева жидовка?

— А то.

— Ну надо же, никогда б не подумала.

Гретка, ты умная, скажи, как нам из всего этого выбраться?

— Уже сказала. Похороним его и забудем. Как будто не было.

— Ой, найдут нас менты, — заскулила Сонька, — их не обманешь. У них там разные штучки, я в кино видела, мигом выведут на чистую воду.

— Чего ты завелась? Ну, сообщит Максимыч, ну посмотрят яму и уедут. Пусто в яме.

— Ага, они покопаются и скажут: «Был труп».

— Не было трупа, он там живой лежал.

— Хорошо, если они это поймут. А собаки?

— Что собаки?

— Собаку пустят по следу, а она к нашему амбару. А уж как начнут крутить, тут нам и конец.

— Заткнулась бы ты лучше, богоизбранная, без тебя тошно.

— А сколько нам влепят, если его найдут?

Я вздохнула:

— Думаю, много. Не сообщили — раз, труп спрятали — два, следствие в заблуждение ввели — три…

— Какое следствие? — испугалась Сонька.

— Да никакое. Пошли быстрей.

Мысль об уголовной ответственности придала нам необыкновенные силы, мы трудились с огромным энтузиазмом и углубили яму еще на полметра.

— Все, — сказала я, выбираясь из нее, — хватит, а то и меня хоронить придется.

Сонька дышала с трудом, потом вдруг начала трястись.

— Гретка, боюсь я его тащить.

— А в тюрьму не боишься?

— Боюсь.

— Тогда шевелись.

Входить в чулан было страшно.

— Давай попозже, — опять заныла Сонька.

Я впихнула ее туда и сказала сурово:

— Берись за пальто и понесли.

Он, кажется, отяжелел. Мы с трудом вынесли его из дома, а дальше вдоль огорода, картофельного поля — волоком по земле, оставляя заметный след.

— Ой, найдут, — шептала Сонька, — выйду из тюрьмы бабушкой.

Наконец мы дотащились до ямы, стянули с покойника Сонькину скатерть и, стараясь не смотреть на его лицо, столкнули вниз.

— И хороним-то не по-людски, — не унималась подружка, — ты какую-нибудь молитву знаешь?

— Ничего я не знаю, зарывай.

Мы торопливо орудовали лопатами, каждую секунду ожидая появления Максимыча с органами. Косились на пустынную дорогу, но больше всего боялись заглянуть в яму.

Старательно разровняли землю и прикрыли могилу досками. Отошли в сторонку и оценили: вроде бы неплохо.

— С собакой найдут, — тоскливо сказала Сонька.

— Заладила — собака, собака. Пошли.

— Пошли. Есть хочу.

— Придется подождать.

— Это почему, и куда ты меня ведешь?

— На кладбище.

— Зачем?

— Могилу закопаем.

Сонька замерла, я продолжала идти вперед, не обращая на нее внимания. Она догнала меня вприпрыжку и, заглядывая в глаза, спросила:

— Придумала чего?

— Ничего не придумала.

— А зачем закапывать, Греточка?

— Не знаю. Если кого любопытство одолеет, пусть тоже лопатой помашет, как мы.

— Вот ты всегда так. Задумаешь что-то и молчишь, а я не в курсе. Я ведь тоже знать должна.

— Те, что его закопали, вернуться могут.

— Зачем?

— Да откуда я знаю? Памятник поставить. А могила разрыта. Понравится им это?

— Думаю, нет. Для чего-то они ее зарывали.

— Точно. Вот и оставим, как было.

— А Максимыч?

— Пусть доносит органам. Приедут, разроют, а там ничего, ему ж еще и достанется.

— А ведь точно, Гретхен. Я ж знала, ты умная, не дашь пропасть. В тюрьму-то уж больно не хочется.

Мы обошли кладбище и, не заметив ничего подозрительного, принялись за работу.

Все приходит с опытом: закончили минут за пятнадцать. И домой заспешили. Труды тяжкие и обильная выпивка свое дело сделали: спать очень хотелось.

Проснулась я оттого, что Сонька трясла меня за плечо.

— Ты чего? — испугалась я.

— Дождь, — и точно, за окном шел дождь, тихо постукивая в распахнутое окно.

— Дождь. — Это хорошо, — кивнула я, переворачиваясь на другой бок. Часы показывали одиннадцать, и вставать уже не было смысла.

— Эй, белокурая бестия…

— Ну…

— А дождик-то все следы смоет.

— Точно.

— И собачка после дождя ничего не найдет?

— Не найдет.

— Есть все-таки Бог на свете, — обрадовалась Сонька. — Я всегда говорю, должна быть какая-то справедливость. Вот мы, к примеру, старались, выкапывали, хотели человека спасти…

— И влезли в дерьмо по самые уши…

— Да, то есть нет. Я имею в виду, что мы ведь доброе дело сделали, а добрые дела должны учитываться.

— Где?

— Ну, я не знаю… Характер у тебя, Греточка. Начнешь с тобой по-человечески говорить, так ты обязательно все испортишь.

— Я больше не буду. Говори. — Мне было ясно, что это единственный способ отвязаться от подружки и опять уснуть. Сонька развивала свои идеи вселенской справедливости, а я дремала, а потом и вовсе крепко уснула. Правда, ненадолго. Дождь перешел в ливень, в небе загремело, заполыхало, а Сонька принялась выть. Грозы она до смерти боится, утверждает, что в детстве ее молнией ударило, я думаю, даже не один раз.

— Сунь голову под подушку, — посоветовала я. Сонька сунула и при каждом раскате грома тихо скулила. Кого хочешь разжалобит. Я стала ее утешать и по плечу поглаживать. Тут она голову подняла и вдруг стала бледнеть.

— Ты чего? — испугалась я.

— Слышишь?

— Что, гром?

— Нет. В чулане кто-то ходит.

— Да кто там ходит?

— Он…

— Дурища, как он ходить-то может? Мы его у амбара зарыли.

Сонька жутко побледнела и начала креститься, конечно, и на меня страха нагнала.

— Слушай, ненормальная, хочешь, я пойду в чулан, посмотрю? разозлилась я.

— Не надо, — теперь она еще и заикалась. — Я одна боюсь.

Тут я решила, что в чулане мне делать совершенно нечего, и вроде бы тоже начала бледнеть.

— Бежим к Максимычу, — простонала Сонька.

— Вымокнем до нитки, — усомнилась я, — и гроза.

— Добежим.

Мы накинули на голову старый дождевик и бросились к реке. На другом берегу в серых потоках воды появилась фигура в жутком балахоне. Сонька начала оседать, заваливаясь вправо, но тут Максимыч замахал руками и крикнул:

— Давайте бегом.

Мы перебрались к нему и заспешили в дом.

— А я уж к вам собрался, — сказал он, снимая плащ-палатку. — Гроза-то а? Беспокоился, как вы там. Софья Павловна грозу уважает.

— Уважаю, — кивнула Сонька. — Согреться бы.

— Самовар горячий.

— А печка? — спросила я.

— С утра топил.

Мы выпили чаю, и я забралась на печь греться. Было тепло и уютно. От покойника мы избавились, дождь все следы смыл, можно забыть эту историю и жить, как раньше. Через час гроза кончилась, я выглянула из-за занавески: Сонька с Максимычем мирно играли в «дурака».

— Девки, подъем! — я потянулась и открыла глаза. Сонька рядом зашевелилась.

— Который час? — спросила я Максимыча.

— Девять. Засиделись мы вчера с Софьей.

— Кто выиграл?

— Я. Глянь, Маргарита, чего в деревне делается.

— Чего ж в ней такого особенного? — насторожилась я.

— А ты выйди на улицу-то, выйди.

Я вышла на крыльцо и ахнула: деревня вдруг ожила, у каждого дома красовались машины, а у неизвестного музыканта целых три. Мне стало нехорошо при мысли о том, как близко мы были от беды.

— Дачники приехали. В три дома на все лето. Пенсионеры, — довольно заметил Максимыч.

— Теперь тебе что не жить, — кивнула я, — не заскучаешь.

Тут на крыльце возникла Сонька.

— Максимыч, у тебя картошки на посадку не будет?

— Найдем.

— Что это за любовь к сельскому хозяйству? — удивилась я, когда мы шли к дому.

— Ну, не знаю. Дачники должны картошку сажать. Не можем мы здесь жить, ничего не делая.

— А я не здесь. Я домой.

— Ты что? — ужаснулась Сонька. — А Максимыч? А если в органы" сообщит?

— И что мы сделаем?

— Будем в курсе. Греточка, нельзя нам никак уезжать. Мы должны держать руки…

На этом…

— На ширине плеч, — подсказала я.

— Да… Свинья ты, Гретка. Мы должны знать, что происходит.

— Ясно. Временами облачно. Местами кратковременные осадки.

— Чего?.. Греточка, ты меня послушай.

Конечно, я не такая умная, как ты, может быть, я даже совсем неумная…

— Дура, что ли?

— Может, дура, — согласилась Сонька, — но кое-что я понимаю: мы должны все держать под контролем, — нашла она нужную фразу и так обрадовалась, что и я начала радоваться из чувства солидарности: детская радость в глазах дорогой подруги была умилительна.

— Чего ты хочешь? — спросила я.

— Поживем праздники, картошку посадим, за дедом присмотрим, не начудил бы…

А если органы, так хоть будем знать. А?

Если Сонька что-то вбивала в голову, это навеки, она всегда твердо стояла на своем, хотя вокруг хватало стульев, чтобы сесть.

Я махнула рукой — остаемся.

При всем Сонькином желании сажать картошку после такого ливня было невозможно. Весь день мы валяли дурака. К вечеру, когда заметно подсохло, Максимыч объявился, задумчивый и явно обеспокоенный.

— Ты чего как пришибленный? — поинтересовалась Сонька.

— На кладбище ходил.

— Опять? Чего тебе неймется?

— Как же… любопытно.

— У меня был любопытный знакомый, так на днях схоронили.

— Сонька, закопали ее.

— Кого? — очень натурально испугалась она.

— Ну, яму эту.

— Кто ж ее закопал?

— Откуда мне знать? Пошел сегодня взглянуть, а ее и нет вовсе. А после дождя и место не найдешь, будто корова языком слизнула.

— Ну и что? Нужна тебе яма?

— Как же, Софья, что-то ведь здесь не так.

— Я тебе говорила и еще повторю, помалкивай ты об этом. Далась она тебе.

— Надо бы все-таки сообщить куда следует.

— Сообщи. Яма у него пропала. Была и нету. Засмеют на старости лет. Давай-ка за стол. За картошку денег не взял, так хоть выпьем.

Максимыч не отказался. Часов в десять мы отнесли его на родной диван.

— Ну и что? — съязвила я. — Так и будем человека спаивать?

— А что делать прикажешь? Как бы его от этой глупой мысли избавить? печалилась Сонька.

Два следующих дня мы сажали картошку и спаивали соседа. Такая щедрость со стороны Соньки кого угодно насторожила бы, но Максимыч, похоже, и подумать не мог, что в голове соседки, которая росла на его глазах, могут завестись черные мысли. Однако, несмотря на систематическое спаивание, забота о появившейся, а затем пропавшей яме его не оставляла. Он упорно вспоминал ее, доводя Соньку до отчаяния. К моей радости, праздники кончились, пора было возвращаться домой.

— Я с тобой, — заявила Сонька.

— А как же лето аристократки?

— Какое лето, когда он возле амбара лежит. Продам к чертям собачьим эту дачу.

— А Максимыч? Не получит поллитровки и в органы кинется.

Сонька заскучала.

— Все равно, одна я здесь не останусь.

Я только вздохнула.

Мы вернулись в город. Привычные дела отвлекли от мыслей о ночном приключении, и я заметно успокоилась. На День Победы я сбежала от Соньки к друзьям в Загорск, и мы неделю не виделись, хотя она звонила с завидной регулярностью. Подруга в эти дни занималась выколачиванием денег с жильцов, снимавших у нее родительскую квартиру, была чрезвычайно деловита и о покойнике даже не заговаривала. Так было до пятницы. В пятницу, выходя с работы, я заметила Соньку. Она вышагивала по тротуару от дверей до угла здания и была явно чем-то взволнована. Я вздохнула и пошла ей навстречу.

— Ну, и чего ты здесь бродишь?

— Тебя жду.

— Могла бы позвонить.

Она отмахнулась и вдруг стала совать мне в лицо газету.

— Вот, полюбуйся!

— Может, ты перестанешь ушами дергать и объяснишь, в чем дело?

— Ты читай, читай. Вот здесь.

Газета была областная. В рубрике «Происшествия» встречались иногда курьезные вещи. Сонька ткнула пальцем в столбик:

«Пенсионер К., возвращаясь ночью в родную деревню Куделиху, встретил на местном кладбище двух подозрительных лиц с лопатами. Утром на кладбище им была обнаружена яма, которая еще через день исчезла». Читать дальше я не стала.

— Ну и что?

— Доболтался, старый черт, — волновалась Сонька, — говорила тебе, нельзя его оставлять.

— Не вижу в этой заметке ничего для нас опасного, — зевнула я.

— Ох, Гретка, газеты не только мы читаем. А что, если эта заметка на глаза им попадется?

— Кому им?

— Тем, кто его закопал. А?

Я задумалась, потом пожала плечами:

— Да… Не будут же они раскапывать, это глупо… или будут?

Мы посмотрели друг на друга и зашагали к остановке.

— Гретка, надо на дачу ехать. Посмотреть, что произойдет.

— Ничего не произойдет.

— Хорошо, если так.

— Слушай, давай забудем все это, а?

— Ага. Забудем. Забудешь тут… Едем, на автобус как раз успеем.

На автобус мы успели и вскоре пили чай у Максимыча, он заметку прочитал и остался доволен, чего нельзя было сказать о нас.

Чай мы пили минут двадцать, после чего в голове Соньки родилась очередная идея.

Ничего не объясняя, она потащила меня в лес, прихватив провизии и полевой бинокль. Шла она очень уверенно и вывела меня на поляну. Я огляделась и за деревьями увидела кладбище, совсем рядом. И развилку дороги, которая с этой стороны хорошо просматривалась.

— Устраивайся, — предложила Сонька.

— Навсегда?

— Как получится.

Я легла на землю, закинула руки за голову и уставилась в небо. Сонька изображала дозорного. Одно радовало: погода стояла летняя. Я извлекла из кармана журнал, но читать желания не было, и я стала приставать к Соньке.

— Вот, к примеру, с чего ты решила, что они приедут сейчас? Может, они уже были, или явятся ночью, или никогда не явятся.

Сонька уставилась на меня зелеными глазищами, поразмышляла.

— Пойдем-ка яму посмотрим. — Я вздохнула и вслед за ней побрела смотреть яму, которая, строго говоря, не была ямой. Мы присели рядышком и принялись разглядывать землю. Место поросло молодой крапивой и выглядело совершенно невинно.

— Как думаешь? — спросила Сонька.

— Если и были, то землю не трогали.

— А можно, не раскапывая, определить, есть покойник или нет?

— Ты меня спрашиваешь?

Мы помолчали и минут через пять вновь заняли боевой пост на поляне. Я легла, а Сонька сидела, поджав ноги и навострив уши, чем очень напоминала дворовую собаку. Я сказала ей об этом, она отмахнулась, и мне стало ясно: своим занятием подружка увлечена чрезвычайно и никакие силы не заставят ее покинуть пост. Оставалось только ждать, когда ей самой все это надоест.

Я вздохнула и стала листать журнал. Прошло часа два, мы уже поесть успели, журнал был прочитан, а Сонька стала проявлять явные признаки нетерпения.

— Может, пойдем? — предложила я. — Еще успеем на последний автобус.

Сонька только головой покачала.

— Слушай, земля холодная, — напомнила я, — для моего здоровья вредно так много времени…

Я не успела договорить, послышался шум подъезжающей машины. Мы замерли, уставившись на развилку дороги. В поле зрения возникли красные «Жигули», свернувшие затем в сторону Зайцева.

— Пост объезжают, — пояснила Сонька расстроенно и опять насторожилась. — Слышишь?

— Не-а.

— Да слушай ты.

Я старалась изо всех сил. Точно. Машина. Вскоре мы ее увидели. «Восьмерка» цвета «мокрый асфальт» появилась на дороге и притормозила. Минуту ничего не происходило. Потом машина плавно двинулась к кладбищу и встала как раз возле куста бузины. Сонька сопела, как паровоз.

— Номер запиши, — шепнула она торопливо. Я записала. Любопытство разбирало и меня, я выхватила у Соньки бинокль и уставилась на машину. Стекла тонированы, и определить, что происходит внутри, было невозможно. Дверь машины открылась, и появился мужчина: коренастый, стриженый, на вид лет двадцати семи. Я узнала его сразу, именно он в памятную ночь выступал в роли одного из могильщиков. Он перелез через ограду, присел и так же, как мы, стал рассматривать землю. Сидел на корточках минут пять, не меньше, как видно, о чем-то размышляя, полагаю, о неприятном, потому что хмурился все более озабоченно. Сонька тянула руки к биноклю, и я отдала его ей, все, что хотела, я уже увидела.

— Что я тебе говорила, — бормотала Сонька, — не одни мы газеты читаем.

Между тем мужчина поднялся, сел в машину и уехал.

— Дела… — заметила я. — Однако раскапывать могилу он не стал.

— Подожди, еще не вечер. Дурак он, что ли, днем копать?

— Что ж, думаю, мы можем домой идти.

— Еще бы покараулить.

— Вот и карауль, а мне до смерти надоело. — Я направилась в сторону деревни, Сонька догнала меня и принялась ныть:

— Говоришь, ночью копать будет?

— Ничего этого я не говорила. И вообще, ночью я близко к кладбищу не подойду, у меня на него аллергия.

— Ладно, не злись, — миролюбиво заметила Сонька, чем очень меня насторожила.

Деревня выглядела густонаселенной: слышались детские голоса, музыка, звон ведер у колодца — одним словом, вечер пятницы. Мы прошлись по деревне, «восьмерки» цвета «мокрый асфальт» не наблюдалось.

— Значит, уехал, — констатировала Сонька, — или затаился где-нибудь. Зря ушли с кладбища, самое интересное пропустим.

Тут я начала злиться:

— У тебя возле амбара покойник зарыт, может, хватит приключений и не стоит искать новых? Забыла, как зубами лязгала?

Или хочешь присоединиться к тому, что у амбара?

Сонька не захотела. И правильно. Я решила подвести черту:

— Завтра едем в город и больше об этой истории не говорим. Поняла?

— Так ведь как же, Греточка….

— Все. И заткнись.

Мы вошли в дом, и Соньке пришлось заткнуться, потому что сели ужинать. Чегочего, а поесть она любит. Правда, вид у нее был кислый, я почувствовала себя виноватой и принялась объяснять, почему нам от этой истории лучше держаться подальше.

Сонька обреченно кивала и продолжала ощущать себя несчастной.

— Значит, спать ложимся? — детским голоском спросила она.

— Отчего ж, посмотрим телевизор. — Мы сели возле телевизора. Сонька ерзала и смотрела на меня со значением.

— Греточка…

— Заткнись.

— Не любишь ты меня…

— Я тебя обожаю.

— И ничего не хочешь для меня сделать.

— Для тебя все, что угодно.

— Ну, например…

— Убить моего любимого паука в ванной.

— Свинья! — прорычала Сонька и удалилась спать. Я поздравила себя с тем, что у меня твердый характер, и отправилась вслед за ней.

Утром мы проспали первый автобус, следующий был к обеду, и я занялась цветами в палисаднике. Тут кое-что привлекло мое и внимание: у Максимыча горел свет, это в десять-то утра. «Вчера набрался где-нибудь и до сих пор спит», — решила я и продолжала копание в земле, но беспокойство не отпускало, более того, я вдруг начала нервничать и то и дело поглядывать на его окна.

Свет все горел.

— Сонька! — крикнула я. Она появилась из огорода и спросила угрюмо:

— Чего?

— У Максимыча свет до сих пор горит.

— И что? — Тут Сонька как-то странно дернулась и уставилась на меня. Видно было, то она предельно напугана.

— О, Господи! — пролепетала подруга и потом бросила:

— Бежим!

Дверь была приоткрыта, свет горел в передней и на кухне. На столе поллитровка, пустой стакан и миска с капустой. Мы походили, покричали, у соседей поспрашивали — безрезультатно.

— Вот черт старый, напугал, — сказала Сонька, но облегчения в ее голосе не слышалось. Подошло время обеда, Максимыч не появлялся.

— Может, он в Зайцеве ушел? — предположила Сонька. — У него там родня.

В город мы не поехали: надо было убедиться, что с Максимычем ничего не случилось.

По телевизору шли «Вести», когда в окно забарабанила соседка и крикнула:

— Соня, Соня, беда! — Мы выскочили на крыльцо. — Максимыча нашли, в реке утонул, за корягу зацепился.

Мы разом побледнели и уставились друг на дружку. Сонька побежала к реке, где уже весь народ собрался, а я осталась на крыльце. Из села приехала милиция, труп забрали. Я была уверена, вывод будет примерно такой: несчастный случай, был пьян, возвращался домой и упал в реку. Так оно и вышло. Я с нетерпением ждала Соньку, а когда она вернулась, сказала:

— Пошли.

— Куда?

— На кладбище.

Издалека могила выглядела вполне зеленой и нетронутой, но вблизи невооруженным глазом было видно: недавно ее кто-то раскапывал. Дерн аккуратно положен на место, но рядом, на молодой крапиве, осталась земля, которую не смогли смести полностью.

— Вот сюда землю бросали, — сообщила Сонька, ползая на четвереньках с видом заправского следопыта. — Так я и думала, надо было здесь сидеть и его дожидаться.

— А зачем? — попробовала я внести ясность. — Мы ведь и так знаем, кто это. Парень на «восьмерке» цвета «мокрый асфальт», и номер записан. Теперь он в курсе, что трупа здесь нет, а Максимыч, возможно, сказал, что его и той ночью не было. И этот тип будет решать загадку, «куда делся труп».

Кстати, он-то знает, что хоронили они еще живого.

— Ты думаешь…

— Я думаю, он вполне допускает мысль, что покойник теперь и не покойник вовсе.

— Здорово, — озадачилась Сонька, — для нас это хорошо или плохо?

— Спроси что-нибудь полегче. Мне кажется, у него два варианта: чудесному спасению из могилы неизвестный обязан либо людям, случайно проезжавшим мимо, либо местным. А в деревне в ту ночь, кроме Максимыча, были только мы с тобой. И я как раз приехала с «Тарзаном».

— Мамочка моя, как все просто! — ахнула Сонька. — Слушай, может, нам повезет и он не такой умный, как ты.

— Боюсь, ему очень нужен труп, и пока он его не получит, не успокоится.

— Где ж он его искать будет? По всей округе землю рыть?

— Для него он живой. И здесь, пожалуй, тоже два варианта: если «покойник» был без сознания, его отправят в больницу, если в сознании, то смог объяснить, что в больницу ему нельзя, и сейчас где-то отлеживается.

Хотя может быть и третий вариант, но на это моей фантазии не хватает.

— Греточка, ты не злись, но я уже ничего не понимаю. Чего нам-то ждать?

— Скорее всего он уже обзвонил больницы в округе и знает: нужный ему человек туда не поступал, если поступал кто-то похожий, значит, навестил больного. У него ведь целый день был на это. Ну а если Максимыч о нас сказал, значит, навестит и нас.

— Я не хочу, — жалко охнула Сонька.

— А я прямо умираю от хотения.

— И последний автобус мы уже пропустили, — простонала она.

— Пойдем к Герасимовым ночевать, только подготовимся.

Мы подготовились: на всех дверях в доме прикрепили волоски. Соньке это занятие так понравилось, что мне пришлось вмешаться, чтобы она у себя все волосы не вырвала. Мы отправились к соседям, объяснив свое вторжение страхом перед утопленником. Речь, конечно, зашла о нем.

— Вечером он утонул, — рассказывала Алла Ивановна с энтузиазмом. — Я его как раз видела, когда этот парень пришел.

— Какой парень? — спросила я.

— Да… — она рукой махнула, — спрашивал, продается ли у нас дом, в деревне то есть.

— И что?

— Ничего. Говорю, опоздали, три дома продавались, да уже проданы. Он еще засмеялся, говорит, может, к лучшему, у вас, мол, тут на кладбище мистика какая-то.

И газету показал. А я ему: вон она, наша мистика, и на Максимыча киваю, он как раз из огорода шел.

Мы с Сонькой переглянулись: сомнений не оставалось, Максимыч убит, и виноваты в этом, вольно или невольно, мы.

Утром мы вернулись к себе и обследовали двери: в гостях у нас кто-то побывал, основательно пройдясь по всему дому. Оставалось только надеяться, что ничего интересного он не нашел. Нам совершенно не хотелось отправиться вслед за Максимычем.

Да, тот у амбара явно любил компанию и потянул за собой других. Даже думать не хотелось, кто следующий?

Следующими будем мы. Это я поняла, как только Сонька возникла в понедельник в моей квартире. У меня весь день было ужасное предчувствие, а тут ввалилась Сонька, и на ней, как говорится, лица не было.

— Ты чего дохлая такая? — спросила я.

— Славка, чтоб ему пропасть…

Я облегченно вздохнула.

— Пошли в кухню, чай пить с вареньем.

Черная смородина. Будешь?

— Буду! — Сонька села к столу и ложку схватила.

— Полотенце на колени положи, — сказала я, потому что Сонька была в моем костюме, а у нее прямо-таки дар сажать пятна.

— Да ладно. Я аккуратно.

— Вот уж не поверю. Чего случилось? — спросила я, хотя про Славку мне было неинтересно.

— Представляешь, пока мы в деревне были, этот подлец меня ограбил. Взял у тети Веры ключи, ты знаешь, я ключи у нее оставляю (я знала, что в противном случае Сонька их непременно бы потеряла и не смогла бы попасть в собственную квартиру).

Ну, вот, так этот подлец пришел к ней, взял ключи, якобы я просила кое-какие вещи привезти на дачу, и меня ограбил. Форменным образом. И что мне теперь делать?

В милицию заявлять?

— Заяви.

— Ну, не чужие мы с ним все-таки люди.

— Так ведь все выгреб. 600 долларов, что на черный день были, и золото. Все золото уволок.

— Тогда заяви, — кивнула я. Сонька была вялой и на себя непохожей. Именно такое ее состояние навело меня на мысль… — Нет, только не это! воскликнула я и уставилась на нее.

— Кто ж знал, Греточка. Я ведь спрятала.

Вместе с кольцом и серьгами.

— Медальон? — спросила я. Сонька испуганно кивнула.

— Греточка…

— Убогая ты моя, я ль тебе не говорила, что брать его опасно?

— Греточка, — приготовилась реветь Сонька.

— Ну, вот, — сказала я. — Здорово повезет, если смерть у нас будет легкой.

— Я ведь…

— Пей чай и молчи.

Сонька торопливо пила чай, конечно, с ложки капало, и подол моего любимого костюма пошел пятнами.

— Ой, — произнесла Сонька тонким-тонким голоском. — Я нечаянно. Честно.

— Ерунда, — улыбнулась я и опрокинула вазочку с вареньем ей на грудь. Мне сразу стало легче, я смогла даже допить чай, хотя Сонька визжала, топала ногами и грозилась меня убить. Я смотрела на стену перед собой и размышляла о тщете всего сущего.

— Гретка, — позвала Сонька, вдоволь наоравшись и переодевшись в другой мой костюм, — надо Славку искать.

Разумеется, подруга была права.

— Сколько, говоришь, он денег прихватил?

— 600 баксов.

— 600 долларов пропить надо. Где он, как ты думаешь?

— Да где всегда, в «Витязе».

«Витязь» — забегаловка средней руки.

Главной ее достопримечательностью, кроме чудовищной грязи, был зал с очень низким потолком, где стояли два бильярдных стола.

Славка мнил себя непревзойденным игроком в бильярд и здесь просаживал свои деньги, когда они у него случайно появлялись.

— Поехали, — сказала я, — может, он еще не успел медальоном похвастать.

Мы поймали такси и махнули в «Витязь».

— Смотри, Славкина машина, — обрадовалась Сонька, завидев на стоянке перед рестораном знакомую «девятку». Я не смогла скрыть вздоха облегчения, но, как выяснилось, радовались мы зря: Славки здесь не оказалось. Мы раз пять прошлись по залам, заглянули в бар, но его так и не нашли. Зато в баре сидел Славкин друг Олег. Сонька направилась к нему. Я ждала у стойки, она вернулась через десять минут, едва живая.

— Ну? — спросила я.

— Хуже не бывает. Славка ошивался здесь со вчерашнего дня. Проигрался. Доллары еще вчера спустил. И медальон ставил. Олег видел. А сегодня к обеду заявился, при деньгах, видно, где-то занял, — Сонька запечалилась. Олег говорит, полчаса назад видел, как Славка выходил отсюда с двумя какими-то парнями.

— Куда выходил?

— Не знает. Столкнулись в дверях.

— Все, — обреченно заявила я, — Славку мы больше не увидим.

Я была права. Прождав часа четыре, мы поняли всю бессмысленность этого занятия и вышли из ресторана. Машина по-прежнему находилась на стоянке, но я почему-то была уверена, что ей нужно искать другого хозяина.

— Гретка, ты только не злись, — канючила Сонька, — может, я, конечно, и виновата, но я не нарочно. Давай дружить, а?

— Давай. Перед смертью нужно все прощать друг другу.

— Плохи дела?

— Возможно, бывают и хуже, но мне о них ничего не известно.

— И что же нам делать?

— В милицию идти, сдаваться.

— Это что же, с тюрьму?

— Ну, не хочешь в тюрьму, давай в могилу.

В могилу Сонька не хотела, она посопела и опять полезла ко мне:

— Греточка, ты ж такая умненькая-преумненькая, неужели ничего придумать не можешь?

— Ничего, — отрезала я, — идем в милицию.

— Сами себя в тюрьму сажать? — ахнула Сонька.

— Нет, сообщить о пропаже твоего возлюбленного.

Пропажа возлюбленного милицию не взволновала.

— Давно пропал?

— Часов пять. — Милиционер заскучал, а когда узнал, что Сонька не является законной супругой пропавшего, и вовсе потерял к нам интерес. Мы вышли из отделения: я усталая, Сонька взбешенная.

— И таким козлам сдаваться? — бушевала она. — Да пусть меня повесят!

— Возможно, нам повезет меньше… Вот что, поехали к Игорьку.

— К какому Игорьку? — не поняла Сонька.

— К соседу. Я думаю, он должен помочь.

Как-никак влюблен.

— Да он на сто лет моложе тебя, — съязвила Сонька.

— Ну и что, а тебя — на двести. — Сонька старше меня на девять месяцев и напоминаний об этом не выносит. Она сразу же замолчала и всю дорогу до моего дома обиженно сопела, что дало мне возможность обдумать мое обращение к Игорьку. Он был влюблен в меня с самого детства. Мы живем в одном подъезде — я на втором этаже, он на пятом. Как правильно заметила Сонька, был он моложе меня, потому долгие годы я просто не обращала на него внимания. Но делать это было все труднее, потому что любовь его становилась все настойчивее, точнее, не любовь, а молчаливое обожание. Он смотрел на меня по-особенному, бродил следом и оставлял цветы у порога. В доме все добродушно посмеивались, его мать в шутку называла меня «снохой». Я уехала учиться, но, наведываясь в родной дом, по-прежнему видела под моим окном упитанного мальчишку с веснушчатым лицом и оттопыренными ушами. Из армии он вернулся рослым здоровяком, но уши остались прежними и способ выражать свою любовь тоже.

Потом в жизни Игорька и в наших отношениях произошли разительные перемены.

Все началось с шелковой турецкой рубашки.

Когда он в нее вырядился, то при встрече со мной стал смотреть мне прямо в глаза и при этом лихо улыбаться. Когда к рубашке добавилась цепь на шее, начал здороваться, а когда возле нашего подъезда возник белый «Мерседес», Игорек стал невероятно разговорчивым, то есть, обращаясь ко мне, мог произнести слов пятнадцать, при этом почти не краснея. Однажды, в состоянии опьянения, он даже решился зайти ко мне в гости, плакал пьяными слезами на моей кухне и клялся в вечной любви. После чего мне пришлось подняться к Вере Сергеевне, его матушке, и Игорек был выдворен по месту жительства. Утром он пришел ко мне красный как рак и, пряча глаза, извинялся.

В результате этого случая наши отношения стали почти дружеские.

Во дворе Игорька считали бандитом.

Подрастающее поколение с энтузиазмом намывало его «Мерседес». Выло от счастья, когда Игорек, подъезжая, бросил им: «Здорово, мужики!» О нем рассказывали истории, бабульки у подъезда поджимали губы при его появлении, а родная матушка под горячую руку называла его «бандюгой».

В общем, если и был человек, способный помочь нам в нашей дрянной ситуации, так это, видимо, Игорек.

— Вот что, ошибка природы, — сказала я Соньке, когда мы входили в подъезд, — помалкивай, что бы я ему ни сказала. Лучше всего притворись глухонемой.

— Ладно, — кивнула Сонька. — Только ты бы мне сначала…

— Потом, — перебила я и надавила кнопку звонка Игоречкиной квартиры.

Дверь открыла Вера Сергеевна.

— Здравствуйте, — дружно улыбнулись мы. — Игорь дома?

— Дома, — сказала она, запуская нас в прихожую, — спит. Явился под утро.

— А разбудить его нельзя? — заискивающе спросила я. — Он нам очень нужен.

— Чего ж нельзя, можно. Вы в кухню проходите. Сейчас чайку попьем.

Тут из спальни послышался сонный Гошкин голос:

— Ма, кто там?

— Маргарита из четвертой квартиры с подругой, тебя спрашивают.

— Я сейчас, пусть подождет! — крикнул он и вскоре появился в кухне с мокрыми зачесанными назад волосами и лихой улыбкой. На нем были шорты и на шее золотая цепь толщиной с мою руку.

— Привет, — сказал он, садясь за стол. — Какие люди пожаловали…

— Мы по делу, — сообщила я, пленительно улыбаясь, по крайней мере, я старалась улыбаться подобным образом. — Помощь твоя нужна.

— Машину угнали? — деловито поинтересовался он.

— Откуда у нас машина? — удивилась я. — Такая вещь с нами приключилась, даже не знаю, как начать. — Тут я на Веру Сергеевну покосилась, та была женщиной с пониманием и незамедлительно удалилась, хоть и выглядела при этом слегка недовольной.

— Начинай сначала, — усмехнулся Гоша, хрустко раздавив кулаком грецкий орех. Во мне созрела убежденность, что он нас спасет.

— Ладно, — вздохнула я, — дело такое…

И стала излагать. По мере моего изложения лица Соньки и Игорька менялись, сначала они слегка вытянулись, потом обеспокоенно нахмурились, а затем и вовсе стали выглядеть очумелыми. Сонька, естественно, в своих эмоциях заметно опережала Игорька. Тут надо пояснить, что с историей, происшедшей с нами, я поступила весьма художественно, то есть несколько, а если быть точнее, весьма существенно отступила от правды. О моем личном присутствии при захоронении и речи не было. Из моего рассказа выходило следующее: покойный Максимыч 29 апреля ночью видел двух мужчин, которые подозрительно вели себя на кладбище. Утром, движимые любопытством, мы обследовали свежевырытую яму и на дне ее обнаружили медальон: в овале две сплетенные змеи. Далее следовал рассказ о гибели Максимыча, краже Славкой Сонькиного имущества и последующем Славкином исчезновении.

К концу рассказа Гоша орехи не щелкал, сидел потупившись и явно ощущал неловкость. Я с печалью поняла, что он вряд ли поможет нам, и поздравила себя с тем, что разумно поостереглась рассказывать историю в ее первозданном виде. Я замолчала, хлебнула остывшего чаю и уставилась на Гошу.

— И чего? — спросил он, явно туго соображая.

— Если из-за этой ямы погиб сосед и исчез Славка, значит, в ней что-то было.

— Или кто-то, — влезла Сонька, долгое молчание отрицательно сказалось на ее здоровье, она даже слегка посинела.

— Если Славка сказал, откуда у него медальон, значит, Соньке надо ждать гостей.

— Почему мне? — испугалась та.

— Потому что медальон обнаружился у тебя, — злорадно ответила я. Сонька заревела.

— Да, — Гоша покачал головой. — Вляпались вы. Чё сунулись-то, зачем взяли?

— Как же не взять-то, Игоречек, — заблеяла Сонька. — Ведь золото, а мы женщины бедные…

— А от меня вы чего хотите? — задал Гоша вполне разумный вопрос.

— Хотим, чтобы ты нас спас, — ласково пояснила я, считая, что это должно его воодушевить. — У тебя… большие связи, так вот, не мог бы ты узнать, кому этот медальон интересен, и объяснить ему, что мы всей этой истории — сбоку припека.

Гоша хмурил лоб и сопел.

— Да, слышал я про этот медальон, — заявил он наконец весьма неохотно. — Есть в городе человек, Витька Рахматулин. Крутой, полгорода под ним ходит. Вот один из его ребят перед Первым мая пропал, зовут Илья Большаков, у него такой медальон имелся.

Слухи разные ходят, то ли убили его, то ли сам сбежал, и вроде при нем были большие деньги. Очень большие, не для вас и меня, для Рахматулина. Соображаете?

— Дела, — сказала Сонька. — А где же они? Ничего при нем… — Я пнула ее ногой со всей силы, на которую была способна, и она заткнулась, но ненадолго. — Гош, так ты сходи к этому типу и объясни, что к чему, как медальон к нам попал, и все такое…

Гоша криво усмехнулся:

— Ага, будет он меня слушать. — Представляю, чего ему стоило это признание, стало ясно: дела наши из рук вон плохи.

— Может, послушает? — не унималась Сонька.

— Как же, меня и близко к нему не подпустят. Во-первых, я из другой команды, мне придется своим объяснять, что к чему, а во-вторых, не тот я человек, чтобы Рахматулин меня слушал.

— Ладно, — сказала я, придав своему голосу возможную теплоту. — Нет, так нет, попробуем еще что-нибудь придумать.

— Может, вам уехать ненадолго, Маргарита? — предложил он. — Ну, пока я все не выясню и вообще..

— Куда ехать, Игорь? У меня работа. И на что жить?

— Кое-что у меня есть… Ты не думай. — Далее он стал путано объяснять, что именно я не должна думать. Сонька все это время пребывала в подозрительной задумчивости, я поначалу решила, что она готовит себя к бегству с последующей эмиграцией, но по нездоровому блеску в глазах поняла, что это не так. Сонька размышляла. Дело это для нее трудное и поглощало подругу целиком.

Мы выжидательно смотрели на нее, не решаясь прервать столь важный процесс. Тут она подняла брови и спросила:

— А этому Витьке Рахматулину сколько лет?

Гоша задумался.

— Да, наверное, ваш ровесник.

— Он, случаем, раньше не жил на Садовой? Гимнастикой не занимался?

— Он и сейчас на Садовой живет, коттедж отгрохал в три этажа. А гимнастикой…

Точно, ведь кто-то говорил мне, что он чуть ли не чемпионом был, ей-Богу!

Сонька плотоядно ухмыльнулась.

— А выглядит он как? Невысокий, смуглый, темные волосы и светлые глаза, на подбородке шрам, хотя, теперь он, может, и не заметен.

Лицо Гоши по мере описания становилось все более озадаченным.

— Точно, — кивнул он, с любопытством глядя на мою подружку. — Я его два раза видел, близко. Про шрам не скажу, не заметил, а все остальное точняк.

Я хмурилась и смотрела на Соньку: ее связи с уголовным миром были для меня новостью.

— Где его можно найти? — между тем спросила она. — Домой как-то неудобно, вдруг женат.

— Он постоянно бывает в ночном клубе «Айсберг». В нижнем баре у него что-то вроде штаб-квартиры.

— Ясно, — сказала Сонька, поднимаясь, — считай, дело в шляпе.

— Может, объяснишь? — поинтересовалась я, когда мы уже были в моей квартире.

Сонька обворожительно улыбнулась и заявила:

— Он мой одноклассник. В девятом и десятом классе был в меня влюблен. До безумия.

Это естественно — влюбиться в Соньку мог только сумасшедший или предрасположенный к помешательству.

— Шрам на подбородке — на память обо мне, на коньках катались. — Далее я выслушала первый рассказ о Витьке Рахматулине, за ним последовал второй, третий, потом рассказы хлынули бесконечным потоком.

— Стоп, — сказала я, — нам нужно его найти, и желательно сегодня.

Сонька кивнула:

— Поедем в «Айсберг». — Тут она на мгновение задумалась, а затем развернула кипучую деятельность. — Подумай, что наденем. Надо ж выглядеть. не могу я предстать перед ним ободранной кошкой.

Все мои вещи были извлечены из шкафа и разбросаны на диване.

— Ну? — спросила Сонька, примеряя фиолетовое платье.

— Нормально.

— На тебе лучше, ты его и наденешь. А я малиновый костюм.

— Но там пятно.

— А чего до сих пор в чистку не снесла?

Живешь — свинья свиньей.

— Свинья та, кто пятно поставила.

— Это я, что ли?

— А то…

— Пятно большое?

— А ты умеешь ставить маленькие?

— Ну, иногда.

Мы занялись пятном. Сонька успела рассказать еще пяток историй об однокласснике, но они не показались мне особенно полезными из-за срока давности. С пятном было покончено, и мы занялись корректировкой внешнего вида.

— Он, кстати, неровно дышал к блондинкам, слышь, белокурая бестия…

— Как же он с тобой оплошал?

— Я — это я, ты ж понимаешь… — Я понимала. — В общем, на девок он всегда заглядывался, боек был… С возрастом эта черта должна усилиться, я правильно выразилась?

— Правильно.

— Вот. Нам главное к нему подъехать, а там не я, так ты его сделаешь. В юности он был очень ничего.

— А кто из вас кого покинул? — спросила я, и Сонька задумалась.

— Черт его знает, годов-то сколько… Я хочу сказать, не вчера это было, разве вспомнишь?

— Да уж, не вчера, — согласилась я, — но лучше б ты вспомнила, а ну как он на тебя здоровенный зуб имеет.

— Да брось ты, старая любовь долго не забывается, вот увидишь, встретит как родных.

Мне очень хотелось поверить в это. Подготовка к встрече была закончена, но отправляться в клуб было еще рано, и я решила использовать это время для инструктажа.

— Ты поняла, что именно должна ему сказать?

— Поняла, что я, дура какая, что ли?

— Он может задать дополнительные вопросы.

— Как будто я не найду, что ответить.

— Это меня и беспокоит.

— Началось… Опять ты со своей национальной въедливостью…

— Слушай, племянница гиббона, для существа, чьи мозговые функции не превышают нулевой отметки, ты слишком разошлась. Если этот Рахматулин чего-то стоит, он из тебя махом все выжмет, и что тогда?

— Что?

— Как ты, убогая, ему объяснишь, зачем затеяла весь этот обман?

— А в самом деле, зачем?

— Я и сама не знаю. Но в любом случае, не стоит все выкладывать. Сонька сосредоточилась, а я, чтобы окончательно ее озадачить, процитировала:

— Знание — это ад, по которому гонят тех, кто позволил себе открыться.

— Да, умного-то человека и послушать приятно, — запечалилась Сонька. Только ведь я ничего не поняла.

— Может, оно я неплохо? — пожала я плечами. — Зачем тебе лишняя мудрость, еще скорбеть начнешь. А покойника про запас оставим, кое-кто совсем не уверен, что он покойник.

По лицу моей подружки промелькнула тень вдохновения.

— Голова у тебя… Может, ты скромничаешь, может, у тебя в предках большие люди ходили? Вот один, на мартышку похожий, очень любил такие фокусы.

— Господи, тебе-то откуда знать?

— Телевизор смотрю, окно в мир. Ладно.

Я все поняла: давай тренироваться, ты поспрашиваешь, я поотвечаю. Но все равно, ты не должна была меня оскорблять, высказываться о моем уме подобным образом и говорить, что я обезьяна.

— Гиббон. Как только встречусь с ним, извинюсь.

— Свинья, — равнодушно ответила Сонька, и мы занялись вопросами-ответами. Подружка потрясала разумностью ответов, я бы даже сказала, виртуозностью.

— Порядок, — сказала я, — можешь претендовать на работу в МОССАЦ.

— А что это?

— Еврейская разведка.

— Путевая или так себе?

— Лучшая в мире.

— Смотри, могем, — лучезарно улыбнулась Сонька, и мы разом взглянули на часы. — Пора? — спросила она.

— Пора, — кивнула я. На пару минут мы замерли возле зеркала. Сонька победно усмехнулась:

— Его песенка спета. Против нас он не потянет.

Вообще-то я была с ней согласна.

Мы вошли в бар. Посетителей было немного, в основном мужчины.

— Его здесь нет, — сообщила Сонька.

Я прошла к стойке и спросила бармена:

— Извините, Виктор Рахматулин здесь?

— А зачем он вам? — сурово спросил бармен и кашлянул. Благодаря моей открытой внешности мужчины, как правило, стесняются мне грубить.

— У меня к нему дело. Он здесь?

— Нет, — покачал он головой, — но скоро приедет. Налить вам что-нибудь?

— Тоник, если можно.

— И рюмку водки, — добавила Сонька, плюхаясь рядом, и пояснила:

— Для храбрости… Вот мы с тобой все обдумали, — вдруг запечалилась она, — а о достойной биографии для меня не позаботились. Поинтересуется Витька, где, кто я. И что отвечу?

— Скажешь, что ты кактусовод.

— Ууу, отродье фашистское, — озлобилась Сонька, хотя действительно была кактусоводом, в том смысле, что последним местом ее работы являлся Дворец пионеров, где она вела кружок любителей кактусов.

Однако упоминать об этом Сонька почему-то не любила, видимо, считая, что данное занятие не является достаточно блестящим для такой артистической и одаренной натуры. Тут надо пояснить, что в своей жизни Сонька работала от случая к случаю и весьма неохотно, зато много училась, в смысле, во многих местах. Как правило, хватало ее на первый семестр, после чего она с негодованием узнавала, что просто отсидеться не удастся, и в гневе отправлялась дальше. Несмотря на свою несокрушимую дремучесть, Сонька умудрилась поступать во многие учебные заведения среднего звена, на высшие она не замахивалась. Думаю, такому успеху способствовала хорошая память и умение собрать все крохи своих знаний воедино в нужный момент — черта похвальная и, безусловно, вызывающая уважение. Еще одним Сонькиным козырем была внешность, которая как-то подразумевала большое внутреннее содержание. Сама себя она искренне считала самородком.

— Ну и что я ему скажу? — вернула меня Сонька в реальность бара. Я пожала плечами.

— Скажи, что ты домохозяйка, это сейчас модно.

— А муж?

— Погиб в автомобильной катастрофе на «Боинге».

— Путевая тачка?

— Высший класс.

— Ладно, — успокоилась моя подружка, — что-нибудь соображу.

Тем временем мы стали объектом мужского внимания, и это нам не очень нравилось, так как собрались здесь мужчины совершенно особого склада.

— Может, лучше на улице подождем? — шепнула я Соньке, и мы покинули бар.

На улице мы тоже обращали на себя внимание.

— Вот черт! — злилась Сонька. — Чего цепляются? Может, мы на съемном месте торчим?

— Откуда мне знать?

— Да уж.

— Давай отойдем подальше от входа.

— Отойдем и Витьку провороним.

— Можно снова зайти в бар и спросить.

— Стой уж… Смотри, бельмы-то вылупил. Под ноги гляди, чучело, а то рожу расшибешь! — Слава Богу, шипела она тихо, но это ненадолго, выйти из себя Соньке ничего не стоило. — Ну ты подумай, чего им неймется?

— Конечно, вырядились, как идиотки, и торчим у самых дверей. Как хочешь, а я в сторонку отойду, он ведь на машине подъедет, увидим.

Сонька согласно кивнула, и мы покинули свой пост.

— Может, прогуляемся немного? — предложила я. — Надо было поскромнее одеться и вообще.

— Правильно мы оделись. Видела, ни один мужик мимо не прошел, чтоб не споткнуться. Я знаю, что делаю, а ты в этих делах ничегошеньки не соображаешь, так что слушай меня.

— Так уж и не соображаю? — поддразнила я.

— Не соображаешь. Витаешь все в этих… в ампирах.

— В чем я витаю?

— Ну, ты знаешь…

— Понятия не имею.

— Знаешь, знаешь.

— Я тебе сколько раз говорила, не засоряй свою голову незнакомыми словами, береги извилины.

— Ага. — Тут Сонька вытянула шею и сказала:

— Вот это тачка, умереть в девицах… Спорю на твоего любимого паука — это он!

Машина тормознула возле лестницы, надо сказать, на нее стоило посмотреть, лично я такую видела в первый раз. Дверца распахнулась, и оттуда с трудом выбралась здоровенная горилла в зеленом пиджаке. Если это был Сонькин одноклассник, то он здорово изменился. Знакомиться с ним совершенно не хотелось. Взглянув на его лицо, я и вовсе опечалилась: может, он и похож на гориллу, только мозгов у нее явно больше. Рядом с ним появились две обезьяны поменьше, очень суетливые. Дверь распахнулась на всю возможную ширину, и Сонька выдохнула:

«Он!» Описание, данное ею Рахматулину, было довольно точным: невысокий брюнет в очень дорогом костюме, великолепная фигура скрадывала недостаток роста, и выглядел он просто сокрушительно, особенно на фоне трех мартышек, причем совершенно не был похож на уголовника, как я их представляла, хотя я и не очень утруждала себя на этот счет.

Пока мы глаза таращили, Рахматулин поднялся по ступенькам и направился к дверям «Айсберга». Одна из обезьян, та, что помельче, предусмотрительно забежала вперед. Он прошел мимо нас, совершенно не заметив. Сонька, которая при виде всего этого великолепия малость растерялась, пришла в себя и громко позвала:

— Витя! — Рахматулин обернулся, недовольно нахмурившись. Я покосилась на Соньку, конечно, женщина она сногсшибательная, но как-то мне не верилось, что любовь к ней он пронес через всю жизнь. Мне стало жаль наших усилий. В этот момент в лице Рахматулина стали происходить разительные перемены: сначала он нахмурился еще больше, точно что-то вспоминая, потом вдруг улыбнулся и пошел к нам, широко раскинув руки.

— Бог мой. Софа, ну надо же… Какая встреча!

Софа мгновенно расцвела, повела глазами и плечами и запела в ответ:

— Только не говори, сколько лет прошло, не стоит напоминать, что я уже старуха.

— Ну уж нет, потрясно выглядишь. — Он подошел вплотную, они с Сонькой обнялись и троекратно облобызались, по русскому обычаю, надо полагать. Три обезьяны выжидающе замерли, самая крупная сочла нужным нерешительно улыбнуться.

— Какими судьбами в наших краях? — спросил Рахматулин, отступая на шаг.

— Я ведь тебя ищу, Витя.

— Серьезно? — тут Витя посмотрел в мою сторону. Сонька права, к блондинкам он явно дышал неровно.

— Моя подруга, — влезла Сонька, обладавшая собачьим чутьем. Познакомься, Грета.

— Вообще-то Маргарита, — сказала я, — Гретой меня называет Софа и еще несколько друзей.

Он осторожно пожал мне руку.

— Виктор. Что ж мы стоим, а? Пойдемте, посидим, встречу отметим. Сколько лет не виделись… Ты Надьку Сорочинскую помнишь?

— Конечно.

— Так она в ментовке, следователь, прикинь?

— Серьезно! — ахнула Сонька. — Впрочем, она всегда была занудой, а этот ее дурацкий хвост…

Далее последовали воспоминания, обычные в таких случаях. Мы вошли в ресторан и заняли стол в нише, что-то вроде отдельного кабинета, обезьяны расположились неподалеку. Воспоминания продолжались.

— А помнишь, как Вовка Новосадов жука принес?

Я вежливо улыбалась и скучала, так как школьные воспоминания бывают интересны только самим вспоминающим.

— Что ж, — сказал Рахматулин, поднимая бокал с шампанским. — За встречу! — Мы выпили. — Да, сколько лет прошло, а ты не изменилась. Только красивее стала.

— Это ты из вежливости говоришь.

— Брось, ты была самой красивой девчонкой в школе, все парни по тебе с ума сходили, а я больше всех… Рассказывай, что, как, замужем, дети?

— Нет, Витенька, выбирала, выбирала и довыбиралась, осталась в старых девах.

— Не похоже, — засмеялся он, цепко ухватив взглядом костюм за доллары и бриллиантовые серьги. Как бы Сонька не пережала и он не решил, что мы проститутки.

Сонька тоже уловила эту опасность и спросила с избытком интереса:

— А ты? Женат?

— Был. Теперь свободен как птица.

— Дети?

— Дочь, пять лет.

— Да, время бежит, — Сонька напустила в глаза задумчивости.

— Не дождалась меня, — улыбнулся Рахматулин, — а я ведь тебе каждый день письма писал.

Сонька, видно, вспомнила, как именно они расстались, и пояснила, обращаясь ко мне:

— Витя был в армии, — по ее тону было ясно, о какой армии идет речь, а я как раз уехала в другой город. Знаешь, как это бывает — новые люди, новые впечатления. Как видишь, особого счастья мне это не принесло, загрустила подруга и вдруг брякнула:

— Вся жизнь в труде.

— Где трудишься?

— На телевидении. — Я слабо хрюкнула. — В общем, деловая женщина, уж что верно, то верно. — Витя, мы ведь тебя специально поджидали, у нас проблема.

— Забудь, — отмахнулся Рахматулин, — у тебя уже нет проблем. Кого из наших видела?

Я слушала, силясь выглядеть заинтересованной, Рахматулин все чаще поглядывал в мою сторону, я сидела, потупив глазки — скромность идет мне необычайно, это еще моя бабушка говорила. Сонька решила перевести разговор на меня.

— Жаль, ты с нами не училась, класс у нас был очень дружный, везде вместе, мы ведь почти соседи были?

— Да. Я училась в 31-й школе, — улыбаясь, согласилась я.

— Серьезно? — необыкновенно заинтересовался Рахматулин. — Это ж рядом совсем. Но ты, наверное, еще в первоклашках бегала…

Сонька сурово нахмурилась:

— Она одного с нами года.

— Да? Как же это мы не встретились? — вроде бы в шутку сказал он, но не шутил, и я и Сонька кое-что в этом понимали.

— Она у нас маменькина дочка, — проглотила обиду Сонька, потому что была мудра и знала: дело прежде всего, — зубрилка, отличница, консерваторию закончила, ей не до гуляний было.

Витька с пониманием потряс головой:

— Давайте-ка еще выпьем. Хороший вечер сегодня. Подумать только, живем в одном городе, а ни разу не встретились.

— Ты теперь большой человек, — ласково улыбнулась Сонька, — просто так беспокоить неловко. Шла и боялась, думала, может, узнать не захочешь.

— Глупости. Друзьям всегда рад и сделаю все, что могу. Что у тебя за проблема? Машину угнали?

Я начинала думать, что наша мафия — это районное отделение ГАИ, конечно, мысль эту я удержала при себе.

— Машины нет, ни у меня, ни у Греты.

Тут дело такое, Витя… В общем, по пустякам беспокоить бы не стала.

— Рассказывай.

— Грета расскажет. У нее лучше получится.

Я рассказала нашу историю в ее, так сказать, усеченном варианте, так, как Гоше ее рассказывала. С первых же слов он насторожился, но мой робкий голос в сочетании с внешностью, как видно, его успокоил.

Сонька удовлетворенно наблюдала за изменениями в его лице, не забывая налегать на еду.

— Вот вкратце, что произошло с нами, — закончила я.

— Полное дерьмо, — подергав мочку уха, подвел итог Рахматулин. — Этот старикан когда мужиков заметил?

— Где-то в два, хотя теперь не уточнишь.

— Так… а больше он ничего не рассказывал?

— Нет. История выглядела довольно глупой. Когда медальон на кладбище нашли — любопытной, а теперь, когда Славик исчез, — страшной.

И тут в своем стремлении быть полезной Сонька заявила:

— Да, вот еще, соседи по даче говорили, в деревне в день, когда старик пропал, вертелся парень на «восьмерке» цвета «мокрый асфальт». — Я съездила ей каблуком по колену, и Сонька заткнулась.

— Да, история, — вздохнул Рахматулин. — Очень интересная история. Твоего друга найти попробую, хотя… не хочу тебя пугать…

— Ты думаешь? — прошептала Сонька и очень натурально заплакала. Он протянул руку, сжал Сонькину ладонь и сказал:

— Софа, я сделаю все, что смогу. — (Кларк Гейбл в самой знаменитой своей роли.) Да, Рахматулин был далеко не дурак.

Никак не дал понять, что лично заинтересован в этом деле, впрочем, было бы странно, посвяти он нас в свои проблемы. Но и мы не торопились выкладывать всю правду.

В общем, в настоящий момент мы здорово походили на трех шулеров за одним карточным столом. К несчастью, Витькин шулерский опыт явно превышал наш.

Тут Сонька, потирая ногу в том месте, где побывал мой каблук, спросила:

— Ты про Сашу Герасимова знаешь?

— Да. Мы часто виделись.

— А я встретилась с ним как раз перед тем, как он разбился. Ведь это он мне о тебе рассказал, я и не знала, что ты в городе, — ласково закончила Сонька, а я мысленно ее поздравила: когда она хочет, может поступать весьма здраво. В этот момент возле стола возник один из человекообразных с телефоном в руке, пытаясь согнуть тушу в почтительном полупоклоне, и сказал:

— Просят срочно.

— Кто? — спросил Рахматулин.

— Не сказал.

Поморщившись, Витька взял телефон и бросил отрывисто:

— Да. — А потом начались интересные вещи: ни одного слова Витька больше не произнес, зато слушал внимательно, выражение глаз менялось: сначала в них мелькнула настороженность, потом злость, а затем и страх — я могла бы поклясться: он испугался. Рахматулин передал телефон охраннику и, улыбаясь, сказал:

— Извините, дела. — Улыбка выглядела фальшивой, а вот руки слегка дрожали. Любопытно, кто его так напугал?

— Мы тебя не задерживаем? — спросила Сонька.

— Что ты, Софочка, конечно, нет. Ты представить себе не можешь, как я рад.

Жаль, встретились по такому невеселому поводу.

Я сочла, что самое время поговорить о главном, и ласково начала:

— Виктор, нас еще вот что беспокоит: если кто-то Славиком заинтересовался, могут заинтересоваться и нами, ведь медальон он у Софы утащил. Конечно, разобраться во всей этой истории мы не можем, но чувствуем: история опасная. А мы женщины одинокие и вообще…

— Вам нечего бояться, — спокойно и уверенно заявил он, — этот парень на «восьмерке», которого вы видели…

— Соседи, — поправила я.

— Вот-вот, он ведь мог действительно быть человеком, который хочет купить дачу.

Ведь никаких улик, что он убил старика, у вас нет?

— Нет. Мы даже не уверены, что его убили.

— Видите. Да и Славка ваш мог просто загулять с друзьями, — теперь Рахматулин нахально противоречил тому, что говорил полчаса назад. — Может, вернется. А медальон… Конечно, странно, что он в яме валялся, но в жизни встречаются вещи и почуднее. В любом случае, вы мои друзья, и беспокоиться вам не стоит.

— Спасибо, — пропели мы в два голоса, один слаще другого, при этом ни на секунду не поверив Витькиным заверениям.

— Что ж, выпьем за дружбу, — предложил он, и мы выпили за дружбу.

Я продолжала наблюдать за Рахматулиным, хоть и силился он быть веселым, что-то его здорово беспокоило. Знать бы что: звонок или наш рассказ? Но не это наводило на размышления, смущала категоричность его заявления, что нам ничего не грозит.

Вот я, например, в этом здорово сомневалась. Если Гоша прав, у Рахматулина пропал человек. Приходят две женщины и рассказывают историю, из которой следует, что человек этот скорее всего мертв. Или не следует? Для чего роют яму? И как там может оказаться медальон? Я на месте Рахматулина скорее всего решила бы, что его человек мертв, следовательно, где-то рядом и те, кто его убил. Он знает или догадывается, кто это может быть? Те, кто увел Славку? Для такого человека, как Рахматулин, узнать это не составит особого труда. И как тогда выглядит его заявление, что нам ничего не грозит? Да, следует признать, в бандитской психологии я не очень сильна.

Из задумчивости меня вывела Сонька, она хохотала, как сумасшедшая, начисто забыв, что не так давно рыдала из-за потери возлюбленного. Вместе с ней радостно ржал Рахматулин. Я растерянно улыбнулась и поддержала компанию.

Выпили мы в эту ночь довольно много.

Где-то около четырех Рахматулин отвез нас домой, сначала меня, затем Соньку, думаю, они решили продолжить обмен воспоминаниями. Голова шла кругом, я устремилась в ванную, теряя по дороге туфли, и сунула голову под холодную воду. Не помогло. Простояв под душем не меньше получаса, я смогла вернуть кое-какие рефлексы и завалилась спать.

— Рахматулин — темная лошадка, — сказала я громко сама себе, — подумай об этом завтра.

Разбудила меня Сонька. Телефонный звонок был слишком настойчив, чтобы не обращать на него внимание. Всегда кто-нибудь испортит день. Мне даже не надо гадать, кто.

— Привет, — сказала я.

— А что это голос у тебя дохлый? — спросила Сонька.

— Софочка, я вообще-то спала.

— Не зови меня Софочкой.

— Не зови меня Греточкой.

— Это шантаж.

— Ага.

— Да зови хоть горшком.

— А тебе пошло бы. Рахматулин уже уехал?

— Только что.

— Как он?

— Бывали и получше.

— Я не об этом. Вопросы задавал?

— Еще бы. Думаю, для того и остался.

— Это ты зря. Впечатление ты произвела.

— Ладно уж. Может, у меня часть извилин и не извилины вовсе, но в мужиках я смыслю больше, чем ты. Так что слушай сюда. Остался он, чтоб поспрашивать.

— Лишнего не брякнула?

— Не-а. Мы ж тренировались. Разве я могу подвести родную разведку, как ее там называют? Я все больше стонала.

— Это ты можешь.

— Я его тоже спросила, мол, чего он так этим интересуется.

— И что он?

— «Чтобы лучше тебе помочь, внученька», — пропела Сонька.

— Ты поосторожней, у этой «бабушки» зубки имеются.

— Не ходи сегодня на работу.

— С чего бы вдруг?

— Мне возле тебя спокойнее.

— Приезжай. На работу мне только к четырем.

Через полчаса Сонька была у меня. Я расхаживала в халате и силилась понять, что меня так тревожит. Какая-то мысль мелькнула вчера и…

— А ведь он знал, что парень убит, — вдруг сказала Сонька, — я имею в виду нашего покойника, то есть я хочу сказать, Витька знал, что тот покойник.

— Стоп. Мы деревню твою называли, где она находится, объясняли?

— Нет, — удивилась Сонька, — мы не говорили, а он не спрашивал. Что ж это получается? Или покойник ему вовсе не интересен, или он знает, где его закопали? Может, Игорек чего напутал и парень этот вовсе не Витькин дружок?

Тут я подумала об Игорьке и в окно выглянула: «Мерседес» был на стоянке.

— Вот что, — сказала я, — давай-ка на дачу прокатимся.

— Зачем?

— Хочу на могилу взглянуть.

— Зачем?

— Зачем, зачем, да разве ж я знаю?

— Ладно, Греточка, не нервничай. Это я так… думай себе на здоровье… за Гошей мне сходить?

— Сходи, а я пока переоденусь.

Через час мы подъезжали к кладбищу.

— Не лезли б вы не в свое дело, — всю дорогу ворчал Гоша. Мы в общих чертах пересказали вчерашний разговор с Рахматулиным. — Я всех его дел не знаю, — хмурился Гоша, — только то, что от других слышал, слово там, два здесь. Слышал, как Браун, например, говорил, что Большак, тот, который пропал то есть, здорово Рахматулина подставил. Сгинул, мол, а денежки тю-тю.

— Какие денежки? — забеспокоилась Сонька.

— Почем я знаю? Значит, были при нем деньги.

— А кто такой Браун? — спросила я.

— Это мой босс, — неохотно ответил Гоша.

— Это фамилия или кличка?

— И фамилия и кличка.

— Немец, что ли? — чему-то обрадовалась Сонька.

— Да какой он немец… хотя, может, и немец. Вон Маргарита тоже немка.

— Ваших-то, как грязи, везде лезут, спасу нет. Стремятся к этому, как его называют, к мировому господству…

— Да заглохни, убогая! — разозлилась я. — Так что там Браун?

— Они с Рахматулиным не в ладах, конкуренты то есть.

— Узнал бы побольше, — наставительно заметила Сонька.

— Ага, узнаешь, башка-то одна.

— А почему Большакова в покойники записали? — заметила я. — Кто видел его мертвым?

Гоша плечами пожал:

— Мне откуда знать? Сгинул… просто так получается… Куда сворачивать?

— Налево. Останови у березы, Из машины мы вышли и к кладбищу направились пешком. На песчаной дороге виднелись четкие следы шин.

— Недавно проехали? — спросила я.

Гоша кивнул. Мы прошли к могиле. Присели и тщательно обследовали землю. Крапива заметно подросла, ее явно никто не беспокоил.

— И что это нам дает? — спросила Сонька.

— Как ты думаешь, должен был Рахматулин заинтересоваться этим местом?

— Ну, должен…

— Может, он решил, что это не имеет значения, а может…

— Знал, что в ней?

— А что в ней? — удивился Гоша.

— Ничего. Совершенно ничего. По крайней мере, до того, как ее закопали, там было пусто.

И мы вернулись в город, еще меньше понимая, что происходит.

Вечером на работе меня ждал сюрприз.

Шло третье занятие, когда в зал заглянула вахтерша тетя Клава и заговорщицки прошептала:

— Маргарита Петровна, вас спрашивают.

Я спустилась в холл. Возле окна спиной ко мне стоял Рахматулин.

— Здравствуй, Витя, — сказала я, придав своему голосу необходимую романтическую окраску. Он повернулся, сверкнул зубами в шикарной улыбке и с легкой хрипотцой в голосе произнес:

— Здравствуй, Маргарита.

В детстве мы смотрели одни и те же фильмы. Мы пожали друг другу руки, черпая вдохновение из одного источника.

— Как ты меня нашел? — позволила я себе удивиться.

— Это нетрудно. Просто спросил, где найти самую красивую пианистку в нашем городе.

— Ты спрашивал у прохожих?

— Нет, у знатоков.

Мы немного посмеялись, а я ждала, что последует за вступлением.

— Можешь сбежать с работы?

— Нет. У меня еще занятие, подождешь час?

— Конечно. Я в машине. Пока.

Он улыбнулся. И поцеловал меня в висок, как видно, желая уверить, что явился на любовное свидание. Несколько опрометчиво, если вспомнить, где он сегодня ночевал, впрочем, такие пустяки вряд ли его волнуют.

Через час я шла к его машине. Мартышки отсутствовали, видно, их брали только в ночные заведения для солидности. За рулем был сам Витька, он вышел мне навстречу, всем своим видом демонстрируя безграничное счастье. Я тоже в долгу не осталась. Мы сели в машину, он меня разглядывал и улыбался, потом спросил:

— Тебя удивил мой визит?

Я пожала плечами.

— Немного. В любом случае, я рада тебя видеть.

— Где предпочитаешь ужинать? Итальянский ресторан?

— Я даже не знала, что такой есть.

— Открылся пару месяцев назад.

И мы поехали в итальянский ресторан.

Рахматулин улыбался, поглядывал на меня со значением и болтал о пустяках. Я тоже не отставала от него. Если он рассчитывал, что я начну говорить о делах, то совершенно напрасно. Конкурс улыбок продолжался, но болтать весело и беззаботно становилось все затруднительней, особенно мне: итальянская кухня была явно не для моего желудка.

Прошел час, не меньше, и Рахматулин наконец не выдержал, закурил и сказал совершенно некстати:

— Мои люди пробовали узнать, куда испарился ваш Славка.

— И что? — убирая улыбку, спросила я.

— Никаких следов. Никто никогда этих парней не видел раньше и ничего о них сказать не смог.

— Понимаю…

— А по поводу медальона я кое-что должен тебе сообщить: он принадлежал моему другу, скорее всего его уже нет в живых, он исчез в конце апреля.

— Ты думаешь? — очень натурально ужаснулась я. — Боже мой, но ведь тогда выходит… какой ужас… — подобные идиотские фразы иногда очень полезны. — Но почему ты не сказал об этом вчера?

— Видишь ли, я должен был кое-что проверить.

— Ясно. То есть ничего не ясно, но, наверное, ты лучше знаешь, как поступить, — тут я продемонстрировала испуг, что было совсем нетрудно в подобной ситуации, и пролепетала:

— Выходит, мы оказались замешанными в убийстве, я хочу сказать, если твой друг убит, а к нам попал его медальон…

Какой ужас…

— Тебе нечего бояться.

Как бы не так. Гадай теперь, с чего это он решил со мной откровенничать.

— И вот еще что. Может быть, в ближайшее время у вас появятся новые знакомые.

Я хотел бы о них знать.

Так вот оно что: нас решили разыграть втемную. Хорош у Соньки одноклассничек, ничего не скажешь.

— Я не очень поняла, — прикинувшись дурочкой, растерянно пробормотала я.

— А тебе и не надо ничего понимать.

Просто, если кто-то начнет проявлять к вам интерес, скажи мне.

— Хорошо, — с видом полного замешательства ответила я.

— Вот и отлично. Софе пока об этом ни слова. Она женщина на редкость эмоциональная, не хочу ее путать, — он пленительно улыбнулся и погладил мою ладонь, как видно, решив, что это меня успокоит.

Успокаиваться я не желала, посидела пару минут с очумелым видом и опять полезла к нему с вопросами.

— Витя, но ведь тогда выходит, что на кладбище произошло… я хочу сказать… а вдруг его там похоронили? В этой самой яме? Надо заявить в милицию… извини, — опомнилась я очень натурально.

— Могила пуста. Я проверил сегодня утром. Видимо, старикан спугнул кого-то и труп убрали.

Я слушала, теряясь в догадках: зачем он врет?

— Кошмар какой-то, — прошептала я и достала платок из сумки, давая тем самым понять, что сейчас зареву.

— Уверяю тебя, бояться нечего. Ни тебе, ни Софе.

— Мне нужно выйти, — сказала я, поднимаясь.

Когда я вернулась из туалета, Рахматулин разговаривал по телефону. Он был в таком бешенстве, что даже не заметил меня. Я сочла за лучшее притормозить.

— Я сказал, свои деньги ты получишь.

Дай мне время, — пауза, а потом:

— Кому ты грозишь?

К моменту моего появления за столом Рахматулин уже пришел в себя, но дышал еще тяжело, а взгляд его блуждал. Кто-то явно не давал ему жить спокойно. Его интерес ко мне заметно угас, все, что он хотел сказать, уже было сказано, а продолжать светскую беседу ему что-то мешало, мыслями он был далеко. Сославшись на усталость, я попросила отвезти меня домой, что он и сделал весьма охотно. Но домой я не торопилась, кое-что не давало мне покоя, и я решила потратиться. Взяла такси и поехала на дачу, дача интересовала меня мало, а вот кладбище — чрезвычайно. Таксист слегка обалдел, и было с чего — кому придет в голову заявляться на кладбище в такое время.

Я рассказала совершенно идиотскую историю о дурных снах и срочной необходимости навестить могилу бабушки. Я и в самом деле постояла минут пять возле одной могилы , но занимало меня место по соседству.

Крапива продолжала расти, никем не потревоженная. Удовлетворив свое любопытство, я вернулась домой.

В кухне сидела Сонька.

— Ждать замучилась. С Витькой развлекалась?

— А ты откуда знаешь?

— На работу звонила. Тетя Клава сказала, что тебя встречал обалденно красивый мужик на шикарной тачке.

— Что, прямо так и сказала?

— Нет. Но те слова я уже забыла. В общем, дурак поймет, кто тебя посетил. Что, плохи дела?

— Может, бывают и хуже.

— Чай пей, мозги на место встанут.

За чаем я передала разговор с Рахматулиным и о своем путешествии на кладбище сообщила.

— Вот гад, — выругалась Сонька, — а ведь влюблен был. Чтоб ему в тюрьме сгнить! — Немного отдышавшись, она спросила:

— Но если могилу не раскапывали, откуда он знает, что там пусто? Может, есть какой прибор, чтоб определить, есть ли что в земле?

— Чепуха это, Софочка, может, и есть такой прибор, только откуда он у Рахматулина? Витька поступил бы проще: сунул в лапы мартышкам по лопате и велел: «Копайте».

— Но не копали. А он знает, что в могиле пусто. Нет, моих извилин на это не хватает.

А твоих?

— Моих тоже.

— А кто должен появиться в нашем окружении?

— Думаю, те, кто Славку увел.

— И он их не знает? Да что ж это за бандит такой, коли не ведает, что у него под носом творится?

— Он, может, и ведает, а вот мы — нет.

Ладно, ложимся спать. Устала я, еле на ногах стою.

Однако спать не получалось, мы продолжали изводить друг друга бессмысленными вопросами. После часа ночи в дверь позвонили. Мы вздрогнули и уставились друг на дружку.

— Не открывай, — зашептала Сонька.

Я подошла к двери и робко спросила:

— Кто там?

— Маргарита, открой, это я, Игорь.

Я облегченно вздохнула и открыла дверь.

Гоша выглядел так, словно встретил привидение.

— Ты чего? — опять испугалась я.

— Разговор есть.

Тут вышла перепуганная Сонька, тараща глаза.

— Чего по ночам людей пугаешь?

— Просто так не пришел бы. В общем, дело такое. Я сегодня с Брауном ездил, сопровождал то есть. Встретился он с каким-то мужиком. Такой солидный, и разговор у него… короче, не из наших. Они с Брауном о Рахматулине говорили. Тут такое дело: убийство заказное…

— Ну и что? — взъелась Сонька. — Мыто здесь при чем? Стоило людей будить, чтоб страшные сказки рассказывать.

— Потому и бужу, что все это вас напрямую касается. Рахматулин киллера нанял, чтоб с одним мужиком разделаться, из какой-то фирмы мужик, и дела там, нам не разобраться. Так вот, киллер заказ выполнил. Человек он серьезный, о нем прямо легенды ходят, вроде никто и никогда его не видел, а кто видел, тот уж не расскажет.

Кличка у него Оборотень. И связаться с ним можно было только через одного человека:

Илью Большакова. Смекаете, куда ветер дует? Этот самый Большаков должен был киллеру деньги передать, плату за убийство и то есть. Большие деньги. Только сгинул он вместе с большими деньгами, и ни одна живая душа не знает, что с ним. Рахматулин должен с киллером расплатиться, а чем?

— Что ж, у него денег нет? — удивилась Сонька.

— Таких, может, и нет. Их ведь собрать надо, а деньги в деле. И Оборотень на него зуб поимел, потому как оплата задержалась и человек Витькин сгинул. Хотя, может, сам Оборотень его и пришил, поди разбери. Короче, Браун решил во всем этом поучаствовать, уж очень ему хочется, чтобы Оборотень его от Витьки вашего избавил.

— Дела, — сказала Сонька, — еще б понять чего-нибудь.

— Только это еще не самое паршивое.

Браун сказал, слух прошел, что две какие-то девки убийц Большакова видели собственными глазами, видели, как труп его на деревенском кладбище зарывали, и сами потом к Рахматулину пришли и в доказательство большаковский медальон показали.

— Вот гад! — ахнула Сонька. — Выходит, мы вроде приманки.

— Точно. Найти вас проще простого.

Брауну на это много времени не понадобится. И не только Брауну. Если Оборотень Большакова не убивал, ему тоже интересно будет на убийц взглянуть. А теперь вы мне скажите: что на кладбище видели?

— Ничего. Максимыч, может, и видел, но нам не сказал, — прервала я затяжное молчание.

— Маргарита, мотать вам надо. Убьют вас ни за что ни про что, и понять ничего не успеете.

— Куда нам бежать? — вздохнула я. — Прятаться? Не найдут, так от тоски свихнешься, много ли напрячешься. Нет, прятаться я не буду. Ты как? спросила я Соньку.

— Я — как ты. Скажешь прятаться — спрячусь, нет — значит, нет. Беженцев и без нас хватает, может, побираться начать на старости лет?

— Дуры вы, вот схлопочете пулю…

— Ты нас не пугай, сбежать всегда успеем, может, как-нибудь и выкрутимся.

— Ага, давайте.

— Они что же, при тебе говорили? — спросила я.

— Как же… по нужде пошел, а они по аллее прогуливаются, вот я, точно индеец, за ними…

— Ты, Гош, поаккуратней.

— Поучи… Уезжаете или нет?

— Не-а, — ответила Сонька, выдав лихую улыбку. — Гретка умная, что-нибудь придумает. Что мы, дуры какие, квартиры бросить и без штанов бежать, нет уж, мне наш город нравится, пусть другие бегут.

— Отважная очень, — съязвил Гоша. У меня не было Сонькиного оптимизма, но как-то так выходило, что бежать нам некуда.

Проводив Гошу, мы легли спать, только уснуть оказалось делом нелегким.

Сонька глаза в потолок таращила, потом ко мне полезла:

— Гретка…

— Помолчи.

— Может, нам правда сбежать. Страшно.

— Будет совсем страшно, сбежим. А сейчас заткнись.

— Ты подумать хочешь? Думай, думай… — Сонька затихла и лежала, не шевелясь. А я пыталась думать. Первый стопроцентный факт — Большаков зарыт у амбара. Но знаем об этом только мы, для остальных это совсем не факт. Второй: убийца — парень на «восьмерке», его я видела в ту ночь. Номер машины имеется, и установить владельца нетрудно. Здесь сразу два «но»: во-первых, это опасно, во-вторых, машина может быть ворованной. Кто-то схватил связного, то есть Илью Большакова, и зверски пытал. С какой целью? Хотел узнать, где деньги? Сомнительно: деньги должны были находится у него. Хотел узнать, кто такой Оборотень?

Зачем? Допустим, он просто любопытный.

Или имел на Оборотня зуб. Или смертельно боялся его. Большаков мог рассказать о киллере, а мог и не рассказать, хотя очень сомнительно, что человек смог вынести такие пытки и промолчать. У Рахматулина сейчас требуют деньги. Кто? Оборотень, пожалуй, это тоже факт, именно он Витьку звонками в тоску вгоняет. А Витька распускает слух, что мы видели убийц. Для чего?

Для того, чтобы их выманить. Их или Оборотня. Может, он решил деньги сэкономить и с ним разделаться? Рахматулин врет, что проверял могилу. Почему? Объяснений этому я не нахожу. Теперь во все это еще и Браун вмешивается, пылая желанием разделаться с конкурентом. И мы умудрились влезть во всю эту кашу. Пора бежать! Я вздохнула, Сонька сразу заворочалась.

— Злиться не будешь, если спрошу: чего надумала?

— Спи, несчастная.

— Мысли одолевают. Чего делать-то будем?

— Будем ждать гостей.

Будильник зазвенел в половине седьмого. Сонька делала вид, что его не слышит.

На работу мне сегодня к десяти, но по средам, а сегодня среда, я хожу за молоком.

Тяжко вздохнув, накинула халат. Мир с утра выглядел серым и скучным.

— Гретка, молочка бы, — пробубнила Сонька.

— Убить бы тебя! — в сердцах ответила я и пошла в ванную. Душ придал бодрости, в однообразной серости мира стали проглядывать розовые пятна. Я попробовала продолжить вечерние размышления, так сказать, на свежую голову, но то ли голова не была свежей, то ли рефлексы еще дремали, только вчерашние умозаключения казались чепухой, сюжетом для третьеразрядного фильма.

— Нельзя постоянно думать об одном и том же, — мудро рассудила я, взяла бидон и вышла из дома.

До троллейбусной остановки, где размещался импровизированный рынок, метров пятьсот. Через дорогу, вдоль сквера и направо. Я сошла с тротуара, сделала шаг и тут… дико заскрипели тормоза, заревел сигнал, и я схлопотала такой удар по бедру, что грохнулась спиной на асфальт и взвыла от боли. Мой бидончик, весело громыхая, покатился по дороге. Тут я заметила в нескольких сантиметрах от себя колеса машины и хотела заорать, но крика не получилось. Волосы вроде бы встали дыбом, а вот язык — отсох. Расстояние между мной и колесами не уменьшалось, и я с трудом сообразила, что машина стоит на месте, а я, как ни странно, жива. Правда, не совсем.

Возвращение к жизни процесс медленный.

Его слегка ускорил тип, выскочивший из машины.

— Идиотка несчастная! — заорал он. — Тебе что, жить надоело? Смотреть надо, куда идешь.

Это было обидно, я смогла приподняться и проорать в ответ:

— Правила учи, придурок. Здесь одностороннее движение. Глаза протри и увидишь «кирпич».

— Где здесь знак, где? Покажи.

— Как только встану, — ответила я. Тут он перестал орать и начал проявлять беспокойство, а потом и заботу, прямо-таки отеческую.

— Здорово задел?

— Испугал здорово. Пока больше ничего сказать не могу.

Он присел рядом, ощупал мои ноги и с видимым облегчением сообщил:

— Переломов нет. Встать сможешь?

— Попробую, — я пошевелилась и для начала села поудобнее. Получалось неплохо.

— Головой ударилась?

— Нет. Спиной.

— Больно?

— Конечно, больно. — Он подал мне руку, и я встала. На мой белый плащ смотреть не хотелось. Вокруг собрались несколько любопытных. Тип, минуту назад посягавший на мою жизнь, подобрал бидон с крышкой и вернулся ко мне.

— Давайте я отвезу вас в больницу, — перешел он на «вы», видимо, решив, что с потерпевшей следует быть вежливым.

— Провались ты… — ответила я, ища глазами место, куда можно сесть.

Он подхватил меня под руки и усадил в машину. Полминуты мы сидели молча. Чувствовала я себя неплохо. Меня только слегка трясло, наверное, от пережитого страха.

Посидев немного с закрытыми глазами, я повернулась к хозяину машины и заявила:

— Будем считать, что я в полном порядке. Привет!

— Эй, подождите, думаю, нам в травмпункт надо.

— А я не думаю. Если мне захочется в травмпункт, я найду другого водителя, потому что с таким психом можно ездить только на кладбище.

— Извините, — произнес он очень серьезно, — и за то, что наорал на вас, тоже.

Это я с перепугу.

Тут я наконец посмотрела на него, так сказать, другими глазами. До сей минуты он был психом, покушавшимся на мою жизнь, теперь же приобрел черты высокого блондина лет тридцати пяти, красавцем не назовешь, но что-то в нем было. Светлые глаза за стеклами очков взирали на меня умоляюще. Очкарики всегда казались мне беззащитными.

— Давайте все-таки в травмпункт, — тихо сказал он, — чтоб не беспокоиться потом.

— И не буду. Я отлично себя чувствую.

Кстати, «кирпич» на въезде вполне краснобелый, взгляните из любопытства.

Я хотела выйти, но он вдруг проявил чудеса ловкости, быстро захлопнул дверь, завел машину и с места тронулся.

— Мне это не нравится, — сурово сказала я.

— Пожалуйста, не будем спорить, до больницы езды десять минут, и я сразу же доставлю вас домой.

— Я не успею купить молока.

— Успеете. Клянусь, молоко к завтраку у вас будет.

Я отвернулась и стала смотреть в окно.

Интересно, как я сейчас выгляжу? Скверно, надо полагать. Даже сумки нет, чтобы привести себя в порядок. Я на него покосилась, а он на меня. Улыбнулся и сказал:

— Меня зовут Глеб. А вас?

— Я не спрашивала, как вас зовут.

— Послушайте, я, конечно, понимаю, что вы на меня сердитесь, но… может, вы все-таки простите меня?

— Может быть. Кстати, вот еще «кирпич», вы их что, принципиально не замечаете?

— Я просто тороплюсь доставить вас к врачу.

— Вы потенциальная угроза не только для пешеходов, но и для транспорта.

Тут мы въехали во двор больницы, и он начал обращаться со мной, как с тяжелобольной: помог выйти из машины и всю дорогу до кабинета трогательно поддерживал под руку.

— Слушайте, — разозлилась я, — перестаньте прикидываться. Чувствую я себя нормально, заявлять на вас никуда не собираюсь, так что не надо лишних телодвижений.

Он никак не отреагировал на мои слова и был по-прежнему настойчив. Приемная, к счастью, была пуста. Дежурил молодой парень, которому явно нравились блондинки.

Из одних заботливых рук я перекочевала в другие. Через пятнадцать минут врач вынужден был признать, что, кроме синяков, никаких увечий у меня не наблюдается.

В отличие от него, я порадовалась этому.

И покинула кабинет. Тип по имени Глеб сидел на скамье в коридоре и терпеливо ждал известий.

— Как дела? — спросил он.

— Нормально. Вам не удалось сломать мне ни одной косточки. Расстроились?

— Вы всегда такая сердитая?

— Нет. Раз в неделю. Чаще меня машины не сбивают.

— Если все закончилось не так уж плохо, может, вы перестанете злиться и скажете, как вас зовут?

— Не скажу.

— Почему?

— не знаю. Может, из вредности.

— Такая красивая девушка не может быть вредной.

— Может! Особенно если ее слегка зацепят бампером.

Мы сели в машину и направились к моему дому.

— Где молоко покупаем? — спросил он.

— На остановке, возле гастронома. Вот здесь сверните.

Он свернул и остановил машину. Последняя бабулька сворачивала сумки.

— Ну вот, — вздохнула я. Глеб выскочил из машины и кинулся к старушке.

— Все продали? — прямо-таки с отчаянием спросил он.

— Все, сынок.

— Ну, ничего. Где-то ведь еще молоко продают. Верно?

— Верно, — кивнула я, взяла из его рук бидон и пошла к дому. Он бросился за мной.

— Подождите, давайте съездим.

— Перестань суетиться! — разозлилась я. — У меня нет к тебе никаких претензий.

Всего доброго.

— Здорово, что мы опять на «ты».

— Милицию позвать или так отцепишься?

— Да здесь ни одного милиционера.

— Хорошо, шагай рядом, только заткнись.

— Может, все-таки познакомимся?

— Не имею желания.

— Почему?

— Я что, отвечать должна?

— Слушай, я понимаю, по-дурацки все получилось, извини ради Бога, хочешь, на колени встану?

— Обожаю клоунов.

— Просто у тебя некрасивое имя и ты стесняешься.

— Точно. А вот мой некрасивый дом. До свидания.

— А как же молоко к завтраку?

— Муж купит.

— Муж? Черт, как не повезло. А он точно есть?

— Еще бы, и в придачу к нему двое детей.

Не оборачиваясь, я сделала ручкой и вошла в подъезд.

— Кто это рядом с тобой бежал, похожий на московскую сторожевую? удивилась Сонька, таг щась в кухонное окно.

— Один подслеповатый псих. Он не заметил «кирпич» и пытался сбить меня машиной.

— Это он зря. Машина денег стоит.

— Именно это я ему и сказала.

— Слушай, а он очень даже ничего. Высокий, блондинистый. Одет прилично.

Тачка путевая?

— «Восьмерка».

— Во… Светку Сафронову Вовка сбил — поженились.

— То-то она двенадцать лет мучается.

— Так он ее велосипедом сбил, а не «восьмеркой». Молоко где?

— Ушло. Вместе с бабулями.

— А ты где была?

— В травмпункте. — Я поведала историю о наезде и продемонстрировала плащ. Сонька сочувствовала и по молоку тосковала.

Тут в дверь позвонили, я пошла открывать: на пороге стоял Глеб с трехлитровой банкой молока в руках и сиял, как новенькая монетка.

— Привет! — лучисто улыбнулся он. — Завтракать еще не сели?

— Уже поужинали.

— А войти можно?

— Войти нельзя. Моему мужу это не понравится. Он сейчас в ванной с опасной бритвой в руках.

— Цивилизованные люди пользуются электрической.

— А он не цивилизованный. Если в три секунды не исчезнешь, сам в этом убедишься.

— Да брось, ты не замужем.

— Серьезно?

— Я у пацанов во дворе спросил. Клялись. И потом, не может мне так чертовски не везти. Это ж нечестно. Банка тяжелая, держать неудобно, можно я ее на тумбочку поставлю?

— Зря старался. Я покупаю молоко у знакомой старушки, у других не беру. Спасибо за заботу. Очень тронута. До свидания.

Я попыталась закрыть дверь. Из-за моей спины возникла Сонька и ласково замурлыкала:

— А вот и молочко, как славненько. Чего человека в дверях держишь? Человек услужливый…

— Скройся с глаз, — зло проворчала я.

— И чего ты взъелась? А вы проходите.

Давайте мне банку.

— Ты чего в моем доме хозяйничаешь?

— Она вообще-то ласковая, — ухмыльнулась Сонька, — это сегодня на нее накатило, видать, шибко вы ей по кумполу съездили.

— Уйди, убогая, — прошипела я.

— Да ладно, пойдемте в кухню. Глянь, мужик какой, росту почти два метра, косая сажень в плечах. Мужик нынче редкость, по весне и то не отловишь, а этот сам явился.

Может, мы на «ты» перейдем? — веселилась Сонька. — Для простоты общения?

— Я с удовольствием, — согласился Глеб. — А нельзя чашечку чая? В горле пересохло от всех переживаний.

— Чаю? Запросто. А можно и покрепче чего, или за рулем ни-ни?

— За рулем не употребляю.

— И правильно. Сразу видно серьезного человека. А вот мой, прости Господи, что за рулем, что без руля, пьет, подлец, ох, горе горькое!

Я сидела, хмуро разглядывая гостя. Сонька суетилась, на стол накрывала и на меня поглядывала с хитрецой.

— Чаек покрепче уважаете?

— Если можно…

— Чего ж нельзя… чаек есть.

— Мой чаек, — сказала я и разозлилась на себя, было это совсем глупо.

— Да ладно тебе! — отмахнулась Сонька.

Выпили по чашке чая.

— Может быть, все-таки познакомимся, — сказал Глеб, — за одним столом сидим.

— Я со всем удовольствием. Софья Павловна мы, можно Соня, а это…

— Заткнись, — прошипела я.

— Не хотят знакомиться, — опечалилась Сонька, пожимая плечами. — А ваше имя-отчество?

— Можно без отчества, Глеб.

— Имя редкое, но где-то я его уже слышала.

— «Место встречи изменить нельзя», — не удержалась я.

— Что? — не поняла Сонька, а я рявкнула:

— Глеб Жеглов и Володя Шарапов.

— Ой, точно! И что, правда, Жеглов?

— Нет, Карелин.

— Вот оно как. А пострадавшую зовут Маргарита.

— У меня кошка была Марго, — улыбнулся Глеб, растянув рот до ушей.

— Серьезно?

— Ага. Шустрая такая. Лет восемь жила.

Я еще мальчишкой был, мы в частном доме квартиру снимали.

— Твои воспоминания никому не интересны, — оборвала я. — Молоко ты принес, чай выпил, и теперь ничто не мешает тебе уйти отсюда.

— Маргарита, ты чего такая грубая? Красивая женщина…

— Удовольствие доставляет, когда тебе хамят?

— Нет, если честно.

— А чего терпишь?

— Ну когда хамит такая красавица, можно и потерпеть.

— Ладно. Вернемся к кошке, — кивнула я. — Кошка Марго. Мышей ловила?

— А как же? Отличная кошка, белая с черными пятнами.

— Еще какие-нибудь любимые животные? Может, хомяки, змеи, собачки? Собачки не было?

— Была. И уж был. Жил у нас пару месяцев.

— Здорово. Похвальная любовь к животным. Вроде бы поговорили….

— Ты чего такая злющая? — вдруг затосковала Сонька. — Чего ты к нему прицепилась?

— Меня поражает чрезмерная настойчивость, — ответила я. — Нормальный человек давно бы обиделся и ушел. И что тебя здесь держит?

Он вздохнул, обезоруживающе улыбнулся и спросил:

— Честно?

— Хотелось бы.

— Не так уж трудно догадаться. Мне под колеса попала обалденно красивая женщина, каким же дураком надо быть, чтобы упустить такой шанс познакомиться?

— А, любовь с первого взгляда? — догадалась я.

— Точно. Давайте немного поможем друг другу.

— Это как же? — заинтересовалась я.

— Перестанем пикироваться и познакомимся.

— Вроде бы уже знакомились, или я опять все самое интересное пропустила?

— Марго… можно мне так тебя называть?

— В память о любимой кошке? Конечно.

— Я не знаю, чем я тебе так неприятен…

— Настойчивостью.

— Но если я не буду настойчив, как же я с тобой познакомлюсь? Посоветуй, как быть? Ей-Богу, у меня самые серьезные намерения.

— А как насчет семейного положения? — влезла Сонька. — А то ведь как бывает: заинтересуешься мужчиной, надежды питаешь, и только заведешь его в загс, тут и выясняется, что он уже в положении.

— Чист. Ни жены, ни алиментов.

— А документик нельзя ли? В таком деле, знаете ли, лучше наперед убедиться.

— Один момент. — Глеб извлек из бумажника паспорт и протянул Соньке. Та, вспомнив навыки, полученные в детстве, принялась его осваивать.

— Смотри-ка, и вправду чист, а паспорт-то какой, новенький, нарядный, в руках держать приятно. Видно культурного человека. Вот мой, к примеру, совестно кому в руки дать… прописочка… квартиру имеете?

— Имею. Правда, однокомнатную. Зарплата приличная. Машина, кирпичный гараж.

По-моему, я — хорошая партия. Как, Маргарита? — Я молчала. — Молчание знак согласия? — поинтересовался он.

— Не уверена. Что-то я устала я, очень хочу остаться одна в собственной квартире. Может, вы в другом месте продолжите? У Софьи Павловны тоже квартира имеется.

— В моей никак нельзя, и…

— Ладно, я в комнате. Когда закончите, хлопните дверью, замок автоматический.

— Марго, — сказал Глеб, — может, мы по-дурацки начали. Почему б не попить еще чайку, успокоиться и не начать по новой?

— Ты уже сделал все, что мог: принес молоко к завтраку, загладил вину по максимуму.

— Нет, — покачал он головой, — а плащ, а колготки?

— Что? — переспросила я.

— Колготки порваны, плащ грязный, я как порядочный человек…

— Постирать желаешь?

— Могу купить новый.

— Слышь, Гретхен, богатый мужик и понятие имеет, — обрадовалась Сонька. — Значит, купить желаете?

— Желаю. Деньги есть, а тратить не на кого.

— Некоторым везет, — пожала Сонька плечами. — А у меня ни денег, ни желающих потратиться.

— Вы нашли друг друга, — сказала я, поднимаясь из-за стола, а Глеб усмехнулся:

— Марго, верь на слово, я твой выигрышный билет.

— Пошел вон, — спокойно сказала я.

— Грубо. Не идет красивой женщине.

— Глеб, ты вот паясничаешь, а глаза из-под очков смотрят зло. Что, придушил бы стерву, а терпеть приходится?

— Не отгадала. Заломил бы руки за спину, чтоб не дергалась, и поцеловал бы.

Да неловко при посторонней.

— Я не в счет, — хрюкнула Сонька.

— Лады. — Он встал и шагнул ко мне.

— Переигрываешь, — прошипела я.

— Я парень рисковый, — ухмыльнулся он.

Тут у меня в мозгах что-то повернулось и заклинило, я схватила чашку и запустила в него, совершенно не надеясь попасть. Но попала. Чашка угодила ему в лоб.

— Вот это темперамент! — присвистнул он, потирая ушибленное место.

— О, Господи, — растерянно прошептала я, — вроде бы я тебе лоб разбила.

— Вроде бы. Теперь умру от заражения крови.

— И ничего смешного, — с серьезной миной заметила Сонька. — Вот у меня сосед поранил палец, так потом руку отрезали.

Я принесла лейкопластырь и стала заклеивать Глебу лоб. Руки мои слегка дрожали, и очень хотелось зареветь. Я похлопала ресницами, а он спросил:

— Ты чего, Марго? Брось, на мне, как на собаке. Можешь треснуть еще раз.

— Не знаю, как это получилось, извини…

— Да ладно, будем считать, что поквитались, я тебя бампером, ты меня чашкой, идет?

— Идет.

— Вот и хорошо. Чем досадил-то, а? Вроде из кожи вон лезу, а все не в масть?

— Появился ты очень некстати. Гостей жду. Ты случаем не из них?

— Что?

— Ничего. Если гость, то уже понял, а если нет, то и понимать ни к чему. Лоб заклеен, жить будешь. Я дурака с вами валяю, а мне на работу пора.

— Я ж на машине. Где работаешь?

— Во Дворце культуры.

— Так это пять минут.

— Теперь я точно знаю, хочешь завязать теплые и дружеские отношения, огрей мужика чашкой, — подвела итог Сонька.

Закончив работу в половине шестого, я вышла из подъезда и недовольно посмотрела на небо. До сей поры погода стояла по-летнему теплая, а сейчас вдруг испортилась.

Пасмурно, ветер холодный. Я попыталась думать о чем-то приятном, чтобы настроение поднять, но не получилось.

— Привет, киска, — услышала я, повернулась и увидела Глеба. Он стоял, привалившись плечом к колонне, и улыбался. Правда, не так, как утром, широко и лучезарно, а грустно, я бы даже сказала, нерешительно. — Как наши дела? Начнем ссориться?

— Чего ж нам ссориться? — я пожала плечами.

— Не знаю, Сонька говорит, у тебя характер нордический. Просто беда.

— Когда успели о моем характере побеседовать?

— Когда ты на работе была. А меня с вашей стоянки погнали.

— И правильно сделали.

— Машина в переулке. Сейчас подгоню.

— Глеб, — позвала я.

— Да?

— Ты зачем приехал?

— Как зачем? Хотел тебя увидеть. Утром мы вроде бы друзьями расстались, вот и решил успех закрепить, вдруг завтра у тебя настроение испортится?

— Понятно. Что ж, иди за машиной.

— Дождь обещали, — заметил он, сбегая по ступенькам. Я покосилась на серое небо, вздохнула и стала прогуливаться по тротуару в ожидании Глеба. Вдруг за моей спиной заскрипели тормоза, это было несколько обременительно для моих нервов, я втянула голову в плечи, обернулась и увидела расхристанную иномарку неопределенного цвета. Из нее лихо выскочили три молодца и кинулись ко мне. В первую секунду я так растерялась, что даже испугаться не успела, и только когда меня очень сурово схватили под локти и поволокли к машине, сообразила, что это те самые гости, которых мне следовало до смерти бояться. Так как поначалу я здорово напоминала овцу, парни дали маху: расслабились и вроде бы даже шутить принялись, мол, прогуляемся, детка, и все такое. Как раз в это время мой нордический характер себя и проявил: я лягнула одного парня, прихлопнула дверью машины руку другому и собралась бежать, третий парень уже за рулем сидел, но бойко выскочил и сначала толкнул меня в спину, а потом схватил за волосы. Я завизжала, вертясь на коленках. Двое пострадавших спешили ко мне, оба страшно злющие. Они поволокли меня к машине, а я чертила коленками по асфальту и слабо повизгивала. Один из парней дал мне затрещину, а другой, тот, что рукой тряс и матерился, — пинка. Как раз тогда и появился Глеб. Он тормознул перед иномаркой, закрывая ей дорогу, выскочил из машины и продемонстрировал искусство рукопашного боя. Парни лепестками распались вокруг меня, а я сидела на асфальте, дико таращась по сторонам и прикидывая:

«Все это или еще нет?» Оказалось, еще не все. Один из парней, видимо, самый живучий, вскочил и выхватил пистолет. В то же мгновение пистолет возник и в руках у Глеба. Вот и стояли они в пяти шагах друг от друга с вытянутыми вперед пистолетами.

И опять я даже испугаться не успела, вроде кино смотрю, и все это меня совершенно не касается.

Тут Глеб сказал парню:

— Кишки у тебя не из того материала, парень, чтобы в эту игру играть. Наверное, так оно и было: рука живчика заметно дрожала, и взгляд затравленно метался. — Убери пушку и катись.

Лежавшие до сих пор ребятки сноровисто поднялись и кинулись в машину. Тот, что с пистолетом, дождался, когда водитель мотор заведет, и присоединился к ним, причем весьма торопливо. Сдали назад, развернулись и исчезли. А мы остались. Глеб подошел ко мне, на ходу пряча оружие, подал руку и спросил:

— Здорово досталось?

— Обойдемся без травмпункта.

— Что за публика?

— Не представились.

— Думаю, надо заявить в милицию, — сказал он.

— Не надо. — И тут я о Соньке вспомнила, начала трястись и глазами искать телефон. К счастью, он был рядом, к нему я и кинулась. Сонька долго не снимала трубку, и я испугалась, что в обморок упаду. Трубку она все-таки взяла и спросила:

— Кому неймется?

— Ты где была? — рявкнула я.

— В ванной. А чего?

— Дверь никому не открывай и никуда не высовывайся.

— Ой, — проронила Сонька, потом еще раз:

— Ой. Началось, да?

— Да. Если что не так: в дверь настойчиво звонят, занавеска шелохнулась и так далее, — звони в милицию сразу и ори, словно тебя режут.

— Орать — это пожалуйста, это мы сколько угодно. А ты приедешь? Много ли я одна высижу?

— Еду. Откроешь, когда мой голос услышишь.

Я немного отдышалась и стала звонить Рахматулину, с трудом найдя его телефон в записной книжке. Как оказалось, он значился на первой странице. Видимо, Витька тоже был в ванной, я уже хотела бросить трубку, но не успела. Мой рассказ не произвел на него сильного впечатления, хотя я все очень красочно описала. На что он ответил:

— Не волнуйся.

— Что? — не поняла я.

— Поезжай к Соньке. Там встретимся.

— Ты уверен…

— Все под контролем, — бодро заверил он. А я вдруг подумала: может, в самом деле все под контролем, а Глеб, вмешавшись, людям игру испортил? Не мне, конечно, я-то его вмешательству как раз и рада, а вот рад ли Витька? Возможно, он на нечто подобное и рассчитывал? Надо бы над этим поразмышлять. Но не сейчас. Сейчас мне хотелось разобраться с Глебом. Я повесила трубку и повернулась к нему. Он выглядел хмурым, я тоже. Мы направились к машине.

— Ты, конечно, служил в Афганистане? — проявила я смышленость.

— Я был рядом, — сказал он.

— А пистолет — сувенир на память.

— На него разрешение имеется. Показать?

— Да я верю…

— В чем ты меня подозреваешь, Марго? — спросил он, садясь в машину.

— Я уже объясняла. Ты появился не ко времени. И уж очень романтично.

— А, это в том смысле, что бампером я к тебе нарочно приложился?

Я не стала отвечать.

— Слушай, Марго, в какую историю ты вляпалась?

Я отвернулась к окну и сказала:

— В скверную.

— Не хочешь рассказать?

— Не хочу.

— А в милицию с этой историей нельзя?

— Нельзя.

— Есть что-то, что ты должна скрывать?

— Догадаться несложно.

— Да. Говорить с тобой непросто.

— Сворачивай, — сказала я, — следующий дом — Сонькин.

— Вот что. Марго. Давай-ка я тебе кое-что расскажу. Ты слышала о такой фирме, «Евростиль» называется?

— Слышала.

— Я там начальником охраны. До недавнего времени работал в КГБ. За десять лет меня там кое-чему научили. Руками махать и палить из пушки это моя профессия.

«Первую кровь» видела? Ну так вот я — Рембо. Только он киношный, а я настоящий. Хотя для меня лично радости от этого никакой, и хвастаться, в сущности, тоже нечем. Вот я два года назад и ушел в частный бизнес. Деньги большие, а хлопоты маленькие. Я все изложил понятно?

— Более или менее.

— Если нельзя идти в милицию, расскажи свою историю мне. Я сделаю все, чтобы тебе помочь.

— Один уже помогает, — сказала я, выходя из машины. — Извини, Сонька ждет.

— Я мог бы пойти с тобой.

— Спасибо. Проблема в том, что верить тебе хоть немножко больше, чем другим, я не могу. До свидания.

— Эй, киска, — окликнул он, — мы ведь до завтра прощаемся, а не на всю жизнь?

— Конечно. Ты ведь спас меня. И вообще, ты отличный парень, и в другое время я бы непременно в тебя влюбилась, а сейчас, извини, не могу.

— Жаль, а я так рассчитывал.

Сонька выглядела слегка пришибленной.

Я кратко обрисовала ситуацию, и мы стали ждать Рахматулина.

— Что ж это делается? — причитала Сонька.

— Вот уж не знаю. Голова у меня пухнет, вот что. Враги мерещатся и тайный умысел всех и во всем. Так и свихнуться недолго.

— Это ты из-за Глеба психуешь, — вздохнула Сонька. — Оно и понятно. Заметный мужик. Очки носит для солидности.

— Что? — растерялась я и даже в кресле осела.

— Говорю, не иначе, как для солидности, на кой они ему черт?

— С чего ты взяла?

— Я ж не дура какая, я очкарик с двадцатилетним стажем.

— Выдумываешь черт-те что!

— Понеслась, вражья сила. Ладно, я дура. Давай кофе выпьем. Для бодрости.

— Не хочу я кофе. На ночь вредно. А вот очки эти…

— Сколько в тебе национального, теперь в гроб вгонишь с этими очками. Носит их мужик для солидности: очки стильные, оправа золотая, можно сказать — визитная карточка на носу. Сейчас чокнутых полно, просто так очки носят, а очкарики, вроде меня, таскают контактные линзы. Ты, Гретка, чудная баба, где такая умная, а простых вещей не понимаешь. У каждого свой бзик.

Что ж теперь, всех в шпионы? А вот и главный Джеймс Бонд, — сказала она, выглянув в окно. — Пойду встречать.

Витька от порога заулыбался, вроде бы просто в гости заглянул. Ломать комедию я была не намерена и решительно сказала:

— Витя, может, нам уехать? На время?

Идея не показалась ему привлекательной.

— С какой стати вам уезжать? Все идет нормально.

— Если бы не мой друг…

— А этот друг, он кто вообще?

— В каком смысле?

— Чем занимается?

— В какой-то фирме охранник. А что?

— Так, интересно. В какой фирме?

— Кажется, «Евростиль». Почему мы говорим о моем друге, а не о том, что произошло?

— Не беспокойся, у вас надежная охрана.

Я опешила и только через минуту спросила:

— А где ж она была сегодня?

— Мальчики малость облажались. Уже внушил.

— Ты посуровее с ними, Витя, — сказала Сонька, — сам понимаешь, мы женщины нервные, не каждое приключение пережить сможем.

— Я же сказал, — отмахнулся Витька, явно недовольный. — Все нормально.

Вот тут и зазвонил телефон. Я сняла трубку и впервые услышала этот голос, тихий, бесцветный и почему-то страшный.

— Привет, детка, — произнес он, — дай-ка трубочку тому козлу, что слева стоит. — Я машинально протянула трубку Рахматулину, он взял ее, слегка озадаченный, а я торопливо вышла из комнаты. На полке возле ванной у Соньки имелся еще один аппарат, а меня просто одолевало любопытство.

— С девочками развлекаешься? — смешок. — Давай, давай. Ты уже нашел мои деньги?

— Слушай, ты! — Рахматулин даже не пытался казаться спокойным.

— Заткнись! Я даю тебе две недели. За это время ты найдешь убийцу моего связного и мои деньги. А не найдешь…

— Кому ты грозишь! — рявкнул Витька. — За две недели я найду тебя и вытру ноги об твою шкуру…

Опять смешок.

— Подойди к окну. Подойди, подойди.

Я повесила трубку, вернулась в комнату и встала у окна рядом с Витькой. Ничего интересного за окном не было: двор, дома напротив и Витькина машина с охраной у подъезда. Мы переглянулись, в этот момент вроде бы что-то хлопнуло, и машина, сверкнув пламенем, распалась на куски.

— Вот это да! — пробормотала Сонька, совершенно ошалев. Рахматулин выглядел не лучше.

— Привет, — донеслось из трубки, и Витька, опомнившись, заорал:

— Ты покойник, сука… — Из трубки слышались гудки. Рахматулин отшвырнул телефон и закружил по комнате. Сонька телефон подобрала, и мы замерли на диване.

Приставать сейчас к Витьке охоты не было.

— Шакал паршивый! — рычал он. — Ты не волк, а шакал… Я тебя из-под земли достану! — приговаривая так, он пинал Сонькину мебель — ей, не мебели, а Соньке, это вряд ли нравилось. Понемногу он выдохся и вспомнил о нас. Мы поглядывали в окно, там толпа собралась и милиция подъехала.

— Мне надо идти, — буркнул Витька и исчез, хлопнув дверью так, что треск пошел по всему дому.

— Дела, — вздохнула Сонька, — ему бы теперь свою задницу уберечь. А кто о наших подумает? Вся надежда на тебя, белокурая бестия.

— Вот что, узнай через справочное телефон фирмы «Евростиль».

— Глеба проверять будешь?

— Буду.

Вежливый женский голос спросил, что мне угодно, я ответила.

— Одну минуточку. — И через пару секунд:

— Извините, Глеба Григорьевича сейчас нет.

— И что? — спросила Сонька. — Трудится там Глеб?

— Вроде бы.

— Легче стало?

— Может, все ему рассказать?

— Решай. Мне он кажется сугубо положительным. Я правильно выражаюсь? Вообще хочется видеть рядом человека, способного вытащить нас из дерьма. От Витьки толку мало, с ним еще быстрее в ящик сыграешь.

— Мартышек жалко, — задумчиво проронила я.

— Кого?

— Охранников. Между прочим, их убили.

— Хорошо, что не нас. Мы в этой тачке тоже катались. Да… Ночевать у меня останешься?

— Останусь. — И тут до меня дошло. — Он же нас видел!

— Кто? — испугалась Сонька.

— Этот, как его… Оборотень… Он же сказал: передай трубку козлу, что слева стоит. Он же видел.

— Ты меня пугать завязывай…

Я бросилась к окну: пятиэтажки, двор, окна напротив…

— Какого черта шторы не купишь? — рявкнула я.

— А?

— Шторы на окна купи.

— Зачем? У меня третий этаж.

— А бинокль — в деревне?

Тут мне стало неловко за себя, за свою беспросветную глупость то есть, я махнула рукой и сказала:

— Ерунда… Где-то там сидит этот самый Оборотень и на нас поглядывает.

— Греточка, мы-то ему зачем, а? Страшно-то как, сидишь вот, дура дурой, ничегошеньки не понимаешь…

Мы обнялись с намерением зареветь, но звонок в дверь нас отвлек. На пороге стоял Глеб.

— Ну и способность у тебя, — покачала Я головой, — как всегда, не вовремя.

— Как Софья? Все нормально?

— Софья на диване сидит, а у нашего приятеля машину взорвали, в ней люди были. Вот так. А ты какими судьбами?

— Беспокоился, — пожал он плечами, — хотел тебя до дома проводить. Негласно.

Ждал в переулке. А тут милиция, суета. Испугался за вас.

— Позвонил бы…

— Решил, так быстрее получится.

— Номер квартиры соседи подсказали?

— Ага. Ты домой поедешь?

— Нет. Здесь останусь.

— У меня никаких дел, — опять пожал он плечами, — могу составить компанию.

— Идемте ужинать, — вздохнув, предложила Сонька.

Мы поужинали и попытались вести светскую беседу. Больше всех Глеб старался.

Истощив все темы, от кулинарных способностей Соньки до плохой погоды, он сделал пару кругов по комнате и остановился перед Сонькиным портретом. Спросил:

— Кто рисовал?

— Гретка. Черты обессмертила. Я помру, а черты останутся.

— Это правда ты? — удивился Глеб.

— Правда. Я одаренная натура. Творческая личность. Хочешь, твой портрет напишу?

— На это, наверное, много времени нужно?

— На портрет — да, а вот карандашный набросок — минутное дело. Сонька, где мое барахлишко?

Сонька извлекла из тумбочки бумагу с карандашами и принесла мне.

— Садись, Глеб.

— Ты серьезно? — удивленно спросил он.

— Конечно. Лучший способ скоротать время. Только очки сними, они ведь у тебя только для солидности.

Он взглянул на меня, помолчал.

— Фирма у нас с претензией, а у меня физиономия уж больно простецкая. Вот наш стилист и посоветовал.

— Сними, — сказала я. Он сделал это весьма неохотно, потер переносицу и взглянул на меня в упор. И я в его глаза взглянула, взглянула и поежилась: стилист, кто бы он ни был, поступил мудро, без очков лицо Глеба выглядело совершенно по-другому.

И я стала работать. Времени потратила гораздо больше, чем обещала. Глеб был терпелив, сидел задумавшись и почти не шевелясь. Наконец я закончила, швырнула карандаш и небрежно проронила:

— Все.

Сонька сунула нос, почесала за ухом и заявила:

— Ты б ему еще рога и хвост приделала.

Глеб взял рисунок, долго его разглядывал, потом поднял глаза на меня и спросил:

— Ты меня таким видишь? — Я пожала плечами. Он спокойно порвал рисунок и сказал:

— Извини. Это не портрет. И не набросок. Это твои черные мысли.

На следующий день мои черные мысли понемногу испарились. Глеб мне нравился, это приходилось признать. Поэтому, когда он позвонил на работу с предложением встретить меня, я обрадовалась.

Он ждал меня в машине, улыбнулся и сказал:

— Привет, киска!

— Я действительно похожа на твою Марго?

— Точь-в-точь. Она была очень красивой, умной и независимой кошкой.

— Я ей завидую.

— А как у нас сегодня с настроением?

— Настроение отличное. Ссориться с тобой совершенно не хочется.

— Значит, повезло. Давай ко мне на работу заскочим, минут на десять.

— Дела?

— Так, дельце небольшое. Кабинет мой посмотришь. В таком кабинете и без очков — делать нечего.

Мы въехали во двор особняка, построенного в начале века. Когда-то здесь помещался Дворец пионеров. Я сюда в танцевальный кружок бегала. Охрана при нашем появлении заметно подтянулась, мы вошли в здание. Хоть и говорят, что деньги не пахнут, здесь ими пахло, причем пахло явно большими деньгами. Я без особого интереса поглядывала по сторонам, тут мы вошли в приемную, где сидели три девушки. Они, как по команде, улыбнулись Глебу, а на меня уставились с любопытством.

— Глеб Григорьевич, — сказала одна из них, — вам Виктор Леонидович звонил.

— Я в курсе, — бросил Глеб и толкнул дверь с блестящей табличкой, на которой значилось: «Карелин Г.Г».

Кабинет производил впечатление, в обморок я не упала, но готова была согласиться, что это в своем роде шедевр. Глеб усадил меня в кресло и спросил:

— Сможешь подождать минут пятнадцать?

— Конечно.

— Если хочешь кофе…

— Нет, спасибо.

Он ушел и полчаса не появлялся. Я не скучала, устроив себе что-то вроде экскурсии. Дверь распахнулась, вошел мужчина, чрезвычайно демократично одетый для данного учреждения, он вроде бы что-то хотел сказать, но, увидев меня, растерялся.

— Извините, где Глеб?

Я пожала плечами:

— Обещал быть через пятнадцать минут.

— Ясно. Вернется, скажите — Валера заходил. — Я кивнула, и он удалился.

— Ничего, что я тебя ждать заставил? — спросил Глеб, вернувшись.

— Приходил молодой человек по имени Валера.

— Я его встретил.

— Ты меня специально сюда привез? — Он помолчал немного и кивнул:

— Конечно. Ты ведь звонила вчера?

— Почему непременно я?

— Больше некому.

— Немного странно, не находишь? Молодой свободный мужчина…

— Я ж рассказывал, киска, кто я и что я.

Было мало свободного времени. Теперь его много. Но что-то делать я уже разучился: например, знакомиться с красивыми женщинами. Если бы я слегка не задел тебя бампером, то и к тебе не рискнул подойти, просто не знал, как это сделать. Издержки профессии.

— Может, это и неплохо. Я страшно ревнива. Что ж, я убедилась, что ты здесь трудишься на ответственной должности. Мы можем ехать, или у тебя деда?

— Едем.

Мы покинули кабинет.

— Может, заедем ко мне? Посмотришь, как я живу, — предложил он.

— Нет, спасибо. Одной экскурсии на сегодня достаточно.

— Тогда, может быть, ты ответишь на один вопрос?

— Почему бы и нет?

— Ты была замужем?

— Не довелось.

— Почему?

— Это уже второй вопрос.

— Не похоже, чтоб не было желающих.

— Смеяться не будешь? — спросила я.

— Сама серьезность.

Я погрустила немного и призналась:

— Видишь ли, я никогда не была влюблена.

— Такого не бывает, — улыбнулся он, а я только плечами пожала.

Вернувшись домой, я решила позвонить Соньке. Весь день она меня не беспокоила, что выглядело противоестественным. Слегка озадаченная, я набрала номер и спросила:

— Эй, ты где там?

Сонька засопела, потом всхлипнула, а затем и заревела.

— Ты чего? — испугалась я.

— Славка нашелся.

Новость меня, если честно, удивила.

— Живой?

— Нет. Мертвый. Под мостом, на переезде. Засунули в какую-то трубу, забыла, как это называется.

— Когда нашли?

— Позавчера. Его мать звонила. Завтра похороны. — Сонька заревела громче.

— Но мы ведь и не ожидали его живым увидеть, — не очень удачно утешила я.

— Одно дело не ожидать, а другое… На похороны пойдешь?

Я вздохнула:

— Я бы и на свои не пошла, ты же знаешь: я это мероприятие не жалую.

— Кто ж жалует?

— Находятся такие.

— Завтра в одиннадцать. Я за тобой заеду.

— Может, у меня переночуешь?

— Нет. К нему поеду. Хоть он, конечно, придурок редкостный был, прости Господи, но душа родная.

— Деньги нужны?

— Понадобятся, скажу.

— Мне венок купить?

— Не знаю. Славку ты никогда не любила.

— Но ведь он не от этого умер.

— Да уж. Кто-то здорово трахнул его по голове. В закрытом гробу хоронят.

— Рахматулину звонила?

— Да что толку. Он в себя прийти не может от потери любимой машины, чтоб ему вслед за ней отправиться! Ладно, до завтра.

Утром Сонька явилась чуть свет, и мы поехали за венками. Потом долго искали машину, чтобы с ними до Славкиного дома добраться. Видимо, венки всех отпугивали, никто не желал останавливаться, и я позвонила Глебу. Он приехал и отвез нас к Славке, то есть в дом, где тот совсем недавно жил. Народу собралось много, я за Сонькой пробиралась и чувствовала себя неловко, потому что настоящей скорби в моей душе не было, хоть и стыдно от этого становилось. В толпе слышались обрывки разговоров: «Из-за долгов его убили, кому-то должен был, не то пятнадцать не то пятьдесят». — Только чокнутый мог решить, что Славке могли доверить такие деньги. «Да, сейчас время такое, — шептали в ответ, — говорят, и голову отрезали, рядом лежала». — «Голова на месте, изувечили всего, мать только по одежде и признала».

Славкина мать сидела возле гроба, и, глядя на нее, не заревел бы только чурбан бесчувственный. Потому мы с Сонькой разом и заревели. Вся обстановка: запах, свечи, женщины в черном — так на меня подействовала, точно я в самом деле потеряла близкого человека.

— Музыканты приехали, — прошелестело по комнате, и все пришло в движение, гроб подняли. Славкина мать страшно закричала, а я бросилась на улицу. В толпе многочисленных провожающих я потеряла Соньку, она находилась возле гроба. Я жалась к подъезду, но когда стали садиться в автобус, Сонька появилась возле меня и сказала:

— Со мной поехали.

Отказаться я не могла и поехала, предупредив Глеба. Он коротко бросил: «Я за вами». Мы договорились, что на кладбище встретимся и назад поедем в его машине.

Горе — не то зрелище, чтобы радовать душу, поэтому к могиле я не пошла, прогуливаясь по аллее, дожидаясь Соньку. И о Славке думала. Если честно, я его всегда терпеть не могла, а теперь казалось странным, что его больше нет. В общем, в какой-то степени я чувствовала себя сиротой. Эти мысли отвлекли меня от происходящего, и я сообразила, что все кончено, когда автобус стал разворачиваться. Торопливо пошла к стоянке, высматривая Соньку. Ее нигде не было. Олег, Славкин друг, шел мимо, и я его спросила:

— Ты Соньку не видел?

Он удивленно огляделся:

— Так ее не было.

— Как не было? — не поняла я.

— Возле могилы ее вроде не было. Хотя не уверен. А в автобусе точно нет?

Я не испугалась, но уже забеспокоилась и бросилась к автобусу. Соньки там не оказалось, и никто не мог мне о ней сообщить ничего определенного. Если существует предчувствие, то в эту минуту я его ощутила.

Тут я вспомнила о Глебе и бросилась на стоянку возле кладбища. Тропинка, по которой я торопливо шла, вдруг кончилась возле свалки, мне пришлось поспешно возвращаться назад. Свернула я, должно быть, в другом месте и окончательно сбилась с пути. Тут в поле моего зрения появились два молодца разбойничьего вида. Ловко лавируя между памятниками, они целеустремленно двигались ко мне. Возможно, они были здесь по своим делам, и я их интересовала мало, но их близости оказалось достаточно, чтобы я запаниковала и, не разбирая дороги, бросилась бежать. Кажется, они отстали. Я вздохнула с облегчением, продолжая шарить вокруг взглядом в поисках Соньки. Наконец я нашла дорожку и по ней выбралась на аллею. Отсюда до стоянки пара шагов. Я увидела машину Глеба и подумала, что, может быть, Сонька уже ждет меня там. Мысль эта согрела душу, и я ускорила шаги, не обращая внимания на то, что происходило вокруг. И очень удивилась тому, что Глеб ведет себя точно ненормальный: выскочил из машины, размахивая руками, а потом упал и покатился по асфальту. И тут что-то невероятно тяжелое опустилось мне на голову, ноги у меня подкосились, но сознания я не лишилась, потому что точно помню, как двое молодцов волокли меня к микроавтобусу, потом швырнули на пол и захлопнули дверь. А я заметила нечто, меня воодушевившее: рядом с моим носом находились Сонькины ноги, и хозяйка их явно не была покойницей, потому что на левой ноге сидела муха, а Сонька пыталась от нее избавиться единственно доступным способом: дрыгала ногами.

— Эй, — сказала я и услышала в ответ мычание. — Если с тобой все в порядке, промычи два раза. — Сонька промычала, а я облегченно вздохнула. Приподняла голову и увидела своих похитителей: они сидели у двери и с интересом меня разглядывали.

— Сесть можно? — спросила я.

Парни прикинулись глухонемыми. Я расценила молчание как знак согласия и села.

Сонька лягнула меня ногой. Из положения сидя я разглядела, что лежит она со связанными за спиной руками, рот заклеен пластырем, глаза дико вращаются, а пинок в верхнюю часть моих конечностей на самом деле призыв о помощи. Я ухватила Соньку за плечи и помогла ей сесть. Она вытянула ноги, устраиваясь поудобнее, и затрясла головой. Наверное, ей хотелось избавиться от пластыря. Я покосилась на парней и беспомощно пожала плечами. В общем-то, я, как и они, считала, что Соньке сейчас лучше помолчать. Если мои предположения верны, нас ожидает допрос с пристрастием. Я опять покосилась на Соньку, жалея, что она не глухонемая от рождения. Если в наших рассказах обнаружатся разногласия, нам не поздоровится, и мы, надо полагать, долго не продержимся и выложим всю правду. Интересно, сколько мы проживем после этого?

Если Рахматулин со своими мальчиками не поспешит нам на помощь, мы в любом случае последуем за Славкой. Опять же, с трудом верилось, что Витька кинется нас спасать. Перспективка — зашибись. И так настроение весь день ни к черту, а тут бы и вовсе с утра не просыпаться.

Микроавтобус плавно затормозил, просигналил, послышался шум, точно ворота открывали, и мы не спеша продвинулись вперед, шелестя шинами по гравию. Парни у дверей оживились, дождались, когда автобус окончательно остановился, и распахнули дверь.

— Давайте на выход! — приказал один из них, мотнув головой. Я поднялась и помогла подняться Соньке. Выходя из автобуса, оступилась, парень торопливо подхватил меня под руку. Первый раз в жизни я от души порадовалась своей открыточной внешности.

— Осторожно, — вполне по-человечески проронил он.

— Спасибо, — промолвила я, не желая оставаться в долгу. Появился водитель, и мы под конвоем пошли к дому, который оказался чьей-то недостроенной дачей за высоченным забором. Если меня не обманывало зрение, расположена она в лесном массиве, к сожалению, ничего более существенного увидеть не удалось. Мы вошли в дом. Парни, до сих пор молчавшие, принялись спорить, куда нас приткнуть. Победил длинный с невероятно маленькими ушами: выглядели они на бритой круглой голове совершенно нелепо. Нас отправили в большую комнату на первом этаже, с решетками на окнах.

— Извините, — робко подала я голос, — можно Соне рот освободить, ей дышать трудно.

Соньке и в самом деле было трудно: она багровела и вращала глазами. Парень подошел и дернул пластырь, Сонька взвыла и упала на диван.

— Спасибо, — сказала я и села рядом с ней. Я надеялась, что нас запрут здесь одних, но не тут-то было. Обладатель крошечных ушей подтащил кресло в двери и сел, хмуро поглядывая на нас. Кресло было старое и ободранное, а он сам отечный, сизый и, как видно, страдающий с перепоя.

Наверное, еще и злился, что мы его время отнимаем. Знал бы он, как злились мы!

Дверь в холл осталась открытой, в комнате появился водитель, явно не знающий, чем себя занять, а третий парень разговаривал в холле по телефону. Судя по интонации, рапортовал об успехах. Через пару минут он возник в комнате и сообщил:

— Порядок… Колька, пиво где?

— В Серегиной тачке.

— Серега, сбегай, в глотке пересохло.

Парень с неохотой выбрался из кресла и ушел, а вернулся с упаковкой баночного пива.

— Сними с нее наручники, — лениво бросил тот, кого назвали Колькой. Серега, как видно, младший по чину, опять поднялся, подошел к Соньке и наручники снял.

— Ну вот и классно! — заявила довольная Сонька, потирая руки. — Где еще доведется в наручниках походить? — Я легонько пихнула ее ногой, она посмотрела на меня, моргнула и спросила:

— Ребята, пивком не угостите?

Колька вытянул банку из целлофана и бросил ей. Сонька ловко поймала банку, открыла и стала пить.

— Хорошее, — заметила она, весьма довольная. — Немецкое? Гретка, хочешь?

Ваши-то насчет пива — спецы, умеют. — Я отрицательно помотала головой. Сонька пиво допила и спросила:

— Эй, мужики, вы почто нас сюда притащили? Напугали до смерти. Пивка могли попить и в моей квартире, культурно и с воблой. Я воблу очень уважаю и всегда про запас держу.

— Молодец, — сказал Колька, усмехаясь, — а мы вот не позаботились.

Тут запищал телефон. Колька стал разговаривать с кем-то, кого назвал Вадимом.

Что-то в этом разговоре ему не нравилось, потому что он начал гневаться и нецензурно выражаться. Беседа длилась минут пять, не меньше, после чего он сообщил внимательно прислушивающимся к разговору соратникам:

— Ну вот, сидеть до десяти, раньше не приедут.

— Они чё, оборзели совсем? — начал возмущаться Серега. — У меня братан сегодня женится, а я здесь сидеть должен, да?

— Хорош психовать. Я б тоже получше занятие нашел, а молчу. Сказано до десяти, значит, до десяти.

— Чего сидеть-то здесь всем, а, Кольк?

Чего, вы с Витькой их вдвоем не устережете? Братан обидится, и вообще…

— Заткнись. Успеешь налопаться.

— Из-за каких-то баб…

— Не заткнешься, пасть заклею. Понял?

Серега обиженно засопел. Вдруг с улицы донесся автомобильный сигнал. Серега оживился и кинулся к окну.

— Приехал кто-то… Вроде Борька…

Точно, «командира» черт принес… — Колька вышел, как видно, гостей встречать, тот, кого звали Витькой, молча пил пиво, а Серега вертелся у окна. Тут в комнату вошли сразу человек пять мужиков, мягко говоря, нетрезвые, объяснялись громко и чрезвычайно эмоционально. Если опустить все нелитературные выражения, разговор сводился к следующему: приехавшие не ожидали здесь кого-либо обнаружить и намеревались «погулять». То, что товарищи по оружию их уже опередили, вызвало у новоприбывших справедливое негодование. Колька потратил много времени и сил, а еще больше крепких выражений, чтобы убедить их, что здесь не гуляют, а заняты делом. Братаны никак не желали в это поверить. Лезли к нам, занимались саморекламой, при этом употребляли слова, которые я до сей поры ни разу не слышала и о значении которых могла только догадываться.

— Откуда девки? — резвился мордастый парень с двадцатиграммовым перстнем на мизинце. — Валютные, что ли? Хватит баксы сшибать, надо и для братвы потрудиться.

Из этой тирады, которую воспроизвести ни один здравомыслящий человек никогда не решится, я заключила, что нас приняли за проституток. К несчастью, это поняла и Сонька. Надо сказать, она очень ревниво относится к своей женской чести, и только конченый болван мог в ее присутствии делать столь оскорбительные предположения.

К сожалению, мордастый Борька об этом не знал. Сонька пошла пятнами, вскочила и проорала, перекрывая общий шум:

— Ты что себе позволяешь, придурок недоделанный? — Я зажмурилась, крайне сожалея о неосмотрительно снятом с ее губ пластыре, а Сонька продолжила дальше.

Что-то в ее жизни до сей поры оставалось для меня тайной, ибо я не подозревала о наличии подобного словарного запаса. Все ошалело замерли, особенно Борька, правда, ненадолго. Он собрался с силами и произнес:

— Да я тебя…

Тут Колька, который уже давно нервничал, заорал так, что звякнули стекла:

— Я вам, козлы, сколько повторять должен? Мотайте отсюда. Девки здесь по делу.

— По делу или нет, а этой потаскухе… — Борька попытался шагнуть вперед, но Николай, к которому я в ту минуту испытывала чувства, граничащие с обожанием, закрыл нас от рассвирепевшего соратника собственной грудью. Кстати, довольно широкой, мы обе вполне свободно разместились за ней.

— Придется тебе обождать. Уяснил? Мотайте, ребята, отсюда. Сколько можно повторять?

Колькины слова наконец подействовали.

— Ладно, пивка выпьем и поедем, — согласился Борька. Кое-как парни разместились на полу. Борька зло покосился, спросил:

— А чего за дело, а, Кольк?

— Ты у Брауна спроси, — разозлился тот.

Это меня чрезвычайно заинтересовало.

Так вот, значит, чьи мы гости. Данная фамилия произвела магическое действие не только на меня, но и на подгулявшую компанию. Парни притихли, загрустили и дальше пили почти в молчании. Я сочла момент подходящим и обратилась к Кольке:

— Извините, можно мне в туалет?

— И мне, — вмешалась Сонька.

— По одной, — скомандовал он. Я поднялась и вместе с ним вышла из комнаты.

Прошли по длинному коридору и остановились возле двери, на которой красовался плакат с обнаженной блондинкой. Кто-то очень остроумный подрисовал ей усы.

— Давай, и без глупостей.

Интересно, что он имел в виду. На высоте полутора метров было окно, встав на унитаз, я потянула раму. Сбежать проще простого. К сожалению, в комнате осталась моя подружка, хоть я и грожусь время от времени ее убить, но бросить в беде, увы, не могу.

Тяжко вздохнув, я покинула туалет. Колька терпеливо ждал, привалившись к стене напротив.

— Руки можно помыть? — робко спросила я.

— Пойдем в кухню.

Мы шли по коридору, и Колька с любопытством поглядывал на меня, для него я была явно существом диковинным. Поразмышляв, я решила, что до десяти времени еще сколько угодно и при умелом подходе у нас появится шанс выбраться отсюда. На злодеев и кровожадных психов парни не похожи, я бы даже сказала, вполне симпатичные ребята. Пока. Я вымыла руки и тем же тихим, робким голосом, который в сочетании с моей физиономией имеет убойную силу, равную одному локомотиву, спросила, пряча глаза:

— Коля, нас убьют, да?

Видимо, эта мысль не приходила ему в голову, он так растерялся, что на мгновение мне стало его жаль.

— Убьют? Зачем это? За что? Чего натворили-то?

— Не знаю, — я пожала плечами, напустив в глаза романтической грусти. Разве нам самим разобраться? Пойдем, Соня, наверное, волнуется.

— Подруга у тебя чумовая. Это ж какой дурой надо быть, чтоб обозвать Борьку недоделанным. Он ведь и в самом деле недоделанный, ему что баба, что…

Тут Колька странно дернулся и замер, а суровый голос за моей спиной приказал:

— Руки за голову, лицом к стене, ноги шире… дернешься, и я из тебя мозги вышибу.

Я ошалело обернулась, увидела мужчину в маске, с автоматом в руках, и мысленно чертыхнулась: денек — зашибись! Нет, Колька мне нравился больше.

Мужик с автоматом — это уже чересчур для моих нервов. По-моему, оружие выглядело настоящим. Я попятилась по коридору и оказалась против двери в комнату: зрелище, открывшееся мне, было впечатляющим:

Восемь человек лежали на полу лицом вниз, держа руки на затылке. В кресле сидел еще один тип в маске, тоже с автоматом, что-то насвистывая, легонько пиная носком ботинка кучу оружия, сваленного у его ног.

Тихая Сонька с глупым лицом, поджав ноги, тосковала на диване. Колька устроился на полу рядом с остальными; тип в кресле махнул Соньке рукой, и та подошла ко мне, двигаясь словно во сне. Мы покинули комнату, закрыли дверь, и один из замаскированных типов повесил на ручку штуковину вроде болванки веселенького синего цвета.

— Мужики, — проронил он на прощание, — до двери дотронетесь — бабахнет!

После чего стащил с себя маску. Сначала я удивилась тому, что его лицо мне знакомо, удивление возросло, когда я поняла, что вижу перед собой молодого человека по имени Валера, который вчера заходил в кабинет Глеба. Второй тип тоже лишился маски, и я уже без удивления узнала Глеба.

— Пошли, — сказал он. Мы покинули дачу, метрах в пятистах в кустах стояла машина. Только мы в нее сели, как со стороны дома что-то бабахнуло, из разбитого окна повалил черный дым.

— Что за люди, — покачал головой Валера, — ведь предупреждали.

Минут через десять мы въехали в город.

Сонька к этому времени пришла в себя и смогла сказать:

— Глеб, ты, что ли? Откуда взялся?

— Как откуда? С кладбища. Решил вам немного помочь. Не возражаешь?

— Какое там. Зрелище редкое: три секунды и мужички ровными рядками улеглись. Посмотреть — одно удовольствие.

— Рад, что тебе понравилось.

— Это у вас работа или развлечение? — подала я голос, обращаясь к Валере.

— Глеб Григорьевич попросил помочь.

Всегда рад послужить справедливому делу.

А когда женщины в беде — и разговору нет.

— Не хило, — покачала я головой. — Автоматы, маски и эта штуковина на дверь…

— Позаимствовали ненадолго, — лихо улыбнулся Валера, а Глеб начал хмуриться.

— Между прочим, — сурово заявил он, — героине положено броситься на шею своему спасителю, а не устраивать допрос.

— Да я роль плохо выучила. Ты как нас нашел?

— Поехал следом. Убедился, что вас держат на даче, позвонил Валере, и вот… Кстати, где твоя сумка?

— Что? — не поняла я.

— Сумка, обыкновенная дамская сумочка, с которой ты обычно ходишь.

— Вот она, а что?

Глеб засмеялся:

— Ты потрясающая женщина. В такой ситуации и не забыть сумку.

— Это хорошо или плохо? — не поняла я, а Сонька тут же влезла:

— Немецкая аккуратность. Хоть бы раз утюг не выключила, ни-ни. Мне бы так.

— Я не понимаю, почему ты заговорил о сумке?

— Просто увидел ее в твоих руках и удивился. Я даже не помню, в какой момент ты ее взяла.

— И что? Это так важно?

— Нет, конечно. Я просто спросил. Или это наводит на размышления?

— Мне непонятен этот разговор.

— О, Господи! Дернул меня черт. Марго, ты слишком подозрительна. Мы вытащили вас из скверной передряги, на огромную благодарность я и не рассчитывал, но подозревать-то меня в чем?

— Надо Витьке позвонить, — заметила Сонька. — Где его козлы, мать их! Прошляпили все царство небесное.

— Может быть, я наконец узнаю, что происходит? — спросил Глеб. Мы промолчали.

— Не мое дело, девчонки, — заметил Валера, — но вы играете в очень опасные игры.

— А то нас спрашивают, — огрызнулась Сонька. — Куда мы, кстати, направляемся?

Может, нам все-таки Витьке позвонить? Я и телефончик вижу.

— Глеб, останови, — попросила я.

Дозвониться до Витьки оказалось делом непростым, нам отвечали разные мужские голоса, наконец послышался нужный нам, резкий, с хрипотцой голос.

— Ну, что там?

Я кратко обрисовала ситуацию. Особого впечатления мой рассказ не произвел. Это становилось обидным.

— Так, — Рахматулин помолчал, — сейчас мне не до вас. Поезжайте домой. Как освобожусь, подъеду.

— Аа… — начала я, но он меня перебил:

— Охрана возле подъезда. — Он повесил трубку.

— Вот сволочь! — покачала головой Сонька. — Какой подъезд он имел в виду?

— Очень сомневаюсь, что это не очередная выдумка. Едем ко мне. Я есть хочу, а у тебя, как всегда, холодильник пустой.

— Холодильник пустой, и есть я тоже хочу. Едем.

Глеб отвез домой Валеру, а потом и нас с Сонькой.

— Мне остаться? — спросил он. Я покачала головой:

— Не надо.

— Эти типы могут вернуться.

— Вряд ли. И у меня есть телефон. Вызову милицию.

— Киска, будет лучше, если я останусь.

— Не думаю. Не следует тебе влезать в эту историю. Спасибо, что помог, и до свидания.

Глеб с минуту смотрел на меня, потом отвернулся и тихо произнес:

— Обещай хотя бы позвонить, если вдруг…

Возле моего подъезда, загораживая проезд, стояла светлая «БМВ», мордастый парень при виде нас сурово нахмурился, второй выглядел точной копией первого.

— Вы, что ли, охрана? — полезла Сонька. — Мужики, на посту не спать. Уж расстарайтесь.

— Иди, несчастная, — прикрикнула я.

В квартиру Глеб вошел вместе с нами и тщательно ее обследовал. Не найдя ничего подозрительного, неохотно простился и ушел. Оставшись одни, мы с Сонькой, не сговариваясь, рухнули в постель и мгновенно уснули. Мне снились дурные сны: туман, как молоко, луна, волчий вой, и я одна-одинешенька в чужом и странном месте. Из этого кошмара меня вырвал звонок телефона. Я включила ночник и удивленно взглянула на часы: половина второго. Кому пришло в голову звонить в это время? Сняла трубку и сразу поняла, кто это. Тихий, какой-то безжизненный голос:

— Привет, детка, — произнес он явно с усмешкой. — Ты еще жива?

— Здравствуйте, — секунду подумав, ответила я. — Не понимаю, почему вы задаете такой вопрос. У меня хорошее здоровье, я перехожу улицу только в положенном месте и соблюдаю правила пользования электроприборами.

Он тихо засмеялся:

— Молодец, детка, ты не очень пуглива, да?

— Во мне кровь викингов, а они не боялись ни волков, ни оборотней, ни любой другой чертовщины. — Он опять засмеялся, а я, прикрыв трубку, попробовала отдышаться: во-первых, во мне нет крови викингов, а во-вторых, я до смерти испугалась.

— Что ж, пожалуй, пора нам познакомиться поближе, — сказал он.

А я спросила нахально:

— Я тебя знаю?

Это его необыкновенно развеселило.

— Не торопись. Узнаешь — умрешь. — Он повесил трубку, а я стала кусать губы, занятие дурацкое, но иногда помогает. Ну и чего он добивался этим идиотским звонком.

Тут я подумала: что, если звонок — прелюдия к визиту?

— Эй, я не в форме, — в пустоту предупредила я. Лучше не стало. Я прошла в кухню, достала молоко из холодильника, выпила стакан, глядя в окно. «БМВ» отсутствовала. Я поежилась: ночь, темнота, одиночество. Там, за окном, был тот, кого звали Оборотнем, и ему зачем-то понадобилась я.

Может, он просто псих и дрожь в чужом голосе веселит ему душу? Я подумала разбудить Соньку, но сразу же отказалась от этой мысли: ее придется долго успокаивать и отпаивать валерьянкой. Вот тут как раз в дверь и позвонили. Сначала я подпрыгнула, а потом, сдерживая сердцебиение, прокралась в прихожую. Замок крепкий, напомнила я себе. За дверью кто-то стоял и ждал. Я тоже ждала.

— Марго, — услышала я, — открой, это я, Глеб.

Он выглядел испуганным, спросил:

— Что случилось?

— А?

— Что случилось? — повторил он, входя в квартиру. — Ты себя в зеркале видела?

Я машинально повернулась к зеркалу: лицо у меня было… в общем, лица на мне не было. Теперь, рядом с Глебом, я потихоньку начала впадать в истерику: хотелось упасть в обморок, завизжать или хотя бы разбить тарелку. Он запер дверь, обнял меня и отвел в кухню.

— Что случилось?

— Ничего. Правда, ничего. Позвонил какой-то псих.

— Гость?

Я кивнула.

— Вот что, киска. Ты сядешь рядом и все мне расскажешь.

С минуту я размышляла, потом еще минуту смотрела в его глаза, потом вздохнула.

— Что-то мне не хочется.

Он взял мою ладонь в свою, легонько сжал:

— Давай, я слушаю.

Ну и я рассказала. То, что считала нужным. В третий раз врать гораздо проще, чем в первый. Я рассказывала и следила за его глазами, он слушал и цепко держал взглядом мои.

— Все? — спросил, когда я замолчала.

— Все, — кивнула я.

— Тогда неясно, почему с этой историей нельзя в милицию?

Я немного поразмышляла и ответила:

— Как-то я не сильно верю, что они лягут костьми ради моей безопасности.

— А Рахматулин ляжет?

— Трудно поверить, правда?

— Киска, что случилось на самом деле?

Что ты там увидела, на этом кладбище? — Я почесала за ухом, придав себе вид полного недоумения.

— Ничего. Я только имела несчастье поднять с земли медальон.

— Хорошо. Будем считать, что так оно и есть. В наших взаимоотношениях мы чуток продвинулись: ты решилась мне довериться, кстати, это твой первый умный поступок за столько времени.

— Это было нелегко, — хлопнув глазами-блюдцами сказала я. Одинокая слеза скатилась по щеке, и я торопливо отвернулась, и убежденная в том, что Глеб ее уже заметил.

Он подошел, осторожно обнял меня за плечи и сказал:

— Теперь я и сам понимаю, мое появление выглядело довольно подозрительно…

Все не так скверно, киска, мы как-нибудь справимся. Я рад, что мы поговорили. Пожалуйста, верь мне.

Я кивнула, пару раз шмыгнула носом и прижалась к его плечу.

— И что я теперь должна делать? — спросила доверчиво.

— Найди Рахматулина. Скажи, звонил Оборотень. Так и скажи, чтоб ему интересней стало… Пора нам познакомиться.

Тут у меня в мозгах что-то повернулось, и извилины стали выпрямляться. Мне вдруг сделалось нехорошо. Пока я силилась обрести душевное равновесие, Глеб снял трубку, спросил рахматулинский номер, набрал его и протянул трубку мне. Может быть, чересчур нетерпеливо…

— Что надо? — спросил усталый голос.

— Виктор?

— Вам кого?

— Мне нужен Виктор! — Я злилась, мне хотелось накричать на неведомого парня, швырнуть телефон на пол или хотя бы прихлопнуть какого-нибудь комара.

— Он занят.

— Вот что. Передайте ему, звонила Маргарита, я только что разговаривала с Оборотнем.

Я швырнула трубку. Сонька шевельнулась в постели, высунула ногу из-под одеяла и засопела громче.

— Идем в кухню, — сказал Глеб, — не то Соньку разбудим.

Я бухнула на плиту чайник, наблюдая за Глебом. Он не менее пристально наблюдал за мной.

— Что опять? — глухо спросил он, почти враждебно.

— Думаю, — сказала я, садясь напротив. — Вот, к примеру, этот звонок. Вроде бы совершенно идиотский. А может, и нет.

Оборотню надо к Рахматулину подобраться.

Надо?

Глеб пожал плечами.

— Я сделал бы проще: взял и пристрелил твоего Витьку. Без проблем.

— А деньги? А если Оборотень любопытный? Нет, Витька ему нужен. Ну и как удобнее всего это провернуть, не вызывая подозрений? Позвонить женщине, перепугать ее до смерти…

— И явиться в роли спасителя? — подхватил Глеб. — Романы не пишешь?

— Пока нет. Но у меня творческая натура, вполне возможно, начну писать ближе к возрасту Агаты Кристи… Телефонная будка у соседнего подъезда.. Кстати, откуда ты взялся ночью?

— Что?

— Ты не ответил, Глеб.

— Мне позвонили с работы. Необходимо мое присутствие. Нужны подробности или можно их опустить?

— Можно.

— Спасибо. Возвращаясь домой, сделал крюк, чтобы проехать мимо твоего дома.

В свете последних событий это понятно. Или тоже надо объяснять? В кухне горел свет.

В два часа ночи. Меня это испугало. Я решил проверить, в чем дело. Теперь мой вопрос: что заставляет тебя подозревать во мне убийцу?

На это я ответить не могла, поэтому пожала плечами и заревела. Тут в кухне появилась Сонька, босая и заспанная.

— Гретхен, чего ревем? По общей нужде или по личной? А ты здесь откуда? — удивилась она Глебу. — Чем женщину до слез довел, а с виду мужик приличный.

— Какой-то псих по телефону позвонил, а мне досталось под горячую руку. — Он повернулся ко мне и произнес виновато:

— Ведь на самом деле ты не веришь, что это я?

Я не успела ответить, а с улицы послышался шум. Я выглянула в окно и увидела две машины, из них выскочило несколько молодцов и неторопливо вышел Рахматулин.

— Витька, — удивилась Сонька. — А я на что похожа?

Она исчезла в ванной, а я направилась к входной двери.

— Ты плохо выглядишь, — участливо заметил Витька, входя в квартиру в сопровождении двух охранников. Я пожалела о мартышках, они были симпатичнее. Этих трудно с кем-то сравнить, чтобы не обидеть животных. При создании одного Господь, видно, долго раздумывал и перемудрил: всего в нем было слишком. Второго вообще смастерил на скорую руку, заменив качество отделки массой. На двоих в них было килограмм двести пятьдесят — не меньше. Мне стало жаль Витьку: если в рассказах об Оборотне хоть пятьдесят процентов правды — я вижу перед собой очередного покойника.

— Чего он хотел? — спросил Витька, тяжело опускаясь в кресло, и рукой махнул, его зверинец вернулся к дверям.

— Выразил удивление, что я еще жива.

— Это кто? — насторожился Витька, завидев Глеба.

— Это мой друг. Познакомьтесь. Кстати, в ванной сейчас Софа. Это я к тому, — пришлось мне повысить голос, — что руками махать не стоит, когда дверь ванной откроется.

Рахматулин и Глеб принялись сверлить друг друга взглядами, а я в кухню пошла за сервировочным столиком. Вернувшись, сказала:

— У меня есть коньяк. По-моему, неплохой.

Глеб сел, равнодушно мазнув взглядом парней в прихожей. Тут Сонька появилась, свежа и прекрасна. Хлопнула коньяка и заняла место рядом с Витькой. Тот вел себя странно, хихикнул, головой покачал и проронил весело:

— Сукин сын, что он о себе воображает…

Дурак! Тоже мне волк! Щенок беззубый, вот он кто… — В этом месте Рахматулин икнул, и я с удивлением поняла, что Витька пьян, как говорится, в стельку.

— А ты что здесь делаешь? — ухмыляясь, спросил он Глеба.

— Это мой друг, — вторично пояснила я, — иногда он здесь ночует.

— Да? Здорово. Ты счастливчик, парень.

Я бы тоже хотел здесь ночевать. Может быть. Но сейчас у меня много дел. Появилась куча зас ранцев, которым Витька Рахматулин — как кость в горле. Они думают, я испугаюсь. Плевать я на них хотел. Как бы не так, и на этого шакала тоже… плевать.

Я станцую на его могиле, вот что….

Парни в дверях тосковали, надо полагать, подобные речи им изрядно приелись.

Сонька взирала сурово и искала повод поскандалить, все равно с кем. Витька хлопнул еще коньяка и заявил:

— Какой день испоганили… шакалы…

Шарики в Сонькиной голове стремительно завертелись, глаза ее сделались совершенно круглыми, она пошлепала губами и радостно взвизгнула, точно нашла стодолларовую бумажку. После чего с большим пылом обняла Витьку и расцеловала. Я наблюдала эту веселенькую пантомиму и пыталась отгадать: что нового ей пришло в голову.

— Поздравляю! — наконец выдохнула она. — Прости. У меня вечно все числа из головы вылетают.

— Ты помнишь? — спросил Рахматулин таким тоном, что я всерьез обеспокоилась, как бы он не начал рыдать. Обошлось. Он сгреб Соньку и смачно расцеловал, после чего они предались воспоминаниям, потихоньку впадая в транс.

— У Вити день рождения, — наконец поведала нам Сонька.

— Вот те на, — решила я выразить недоумение, — ни флагов на улице, ни сообщения по телевидению.

Сонька постучала кулачком по своему лбу, а Витька милостиво махнул рукой. Я пожала плечами:

— Давайте отмечать.

— Половина третьего ночи, — заметил Глеб.

— У меня завтра выходной, — отмахнулась я. — Пьем.

Глеб уходить не спешил и коньяк выпил.

Бутылка мигом опустела.

— Кто пойдет за выпивкой? — поинтересовалась я.

— Сейчас, — отозвался Рахматулин и махнул рукой охране, но вдруг передумал:

— Едем ко мне.

— Брось, — сказала Сонька, — хорошо сидим.

Витьку это только подстегнуло, он покачал головой и повторил упрямо:

— Едем ко мне. Это мой день.

Я торопливо оделась, и через пару минут мы загружались в новую рахматулинскую машину, которая была не хуже старой. Положительно, нагим, босым и сирым Витька не выглядел. Как-то не верилось, что у него нет денег расплатиться с киллером. Непонятно, чего человек жмотничал и неприятности наживал.

Улица Садовая была мне хорошо известна, на ней находилась школа, которую я когда-то окончила. В то время дома здесь были сплошь одноэтажные, деревянные, в яблоневых садах. Теперь громоздились коттеджи, построенные по принципу: выше, шире, дороже. Витька выиграл первый приз: равных его дому не наблюдалось. Шедевр архитектуры наполовину скрывала ограда с устрашающими пиками поверху, поддерживаемая каменными столбами. Железные ворота раздвинулись, и мы въехали во двор.

Внутри дом был таким же, как снаружи — дорогим. Разглядывать здесь было нечего, и я устроилась в холле, прихватив бокал с выпивкой. Глеб сел рядом, не выказывая никаких эмоций. Сонька с Витькой, громко хихикая, возились в кухне, хлопали дверцами холодильников. Тут я заметила, что количество охранников на квадратный метр уменьшилось. Сопровождали нас сюда четверо плюс два шофера, а теперь я насчитала троих. Правда, минут через десять возник четвертый. Я узнала в нем одного из прежних мартышек и так обрадовалась, точно встретила давнего друга, в пору на шею кинуться. Он меня тоже узнал, посмотрел с хитрецой, мол, в гору идешь. Наконец нас позвали к столу. Я проявила понятливость и начала восхищаться, а потом пить, чувствуя настоятельную потребность расслабиться. Я подозревала во всех смертных грехах человека, который мне нравился.

Может быть, слишком нравился. Сейчас он сидел рядом, молчаливый, вроде бы недовольный, но исправно пьющий. Где-то в начале шестой рюмки я почувствовала себя достаточно расслабленной. Проглотила седьмую и поняла, что переоценила свои возможности.

— Где туалет? — спросила я, слегка перевирая звуки.

— Проводят, — махнул рукой Витька.

Сонька мурлыкала на его коленях. Я пошла в туалет, сопровождала меня знакомая мартышка. Я высказала огромную радость, что вижу его живым и здоровым, и попыталась поцеловать, но не смогла допрыгнуть до физиономии и ткнулась носом в грудь. Все это он воспринял совершенно спокойно, видимо, такие сцены были здесь не в диковинку.

— А вот и туалет, — сообщил он.

— Ага, — обрадовалась я. Минут через пятнадцать мне стало легче смотреть на мир, я крикнула парня, и он сопроводил меня в ванную. Собравшись с силами, я сунула голову под холодный душ и замерла, постукивая зубами.

— Простудишься, — сказал парень.

— Как зовут?

— Денис.

— Дай полотенце.

Еще минут десять я силилась придать себе приличный вид.

— Чего так пить-то? — ворчал Денис. — Не умеешь, не суйся. Не идет тебе вовсе, и Расческу дать?

Ей-Богу, на хороших людей мне везет, куда ни глянь — душевные парни.

— Веди, — сказала я, припадая к его локтю. Организм был ослабевшим, но почти лишенным алкоголя. Охрана в холле резалась в карты.

— Никакой дисциплины, — посетовала я, отлепилась от Дениса и села рядом с Глебом. Глеб недовольно косился, лицо красное, глаза мутные. Выпивка, как видно, достала и его. Витька с Сонькой вели себя совершенно неприлично.

— Хочу спать, — заявила я. Витька поднялся, махнул рукой:

— Второй этаж. Любая комната. Для гостей. — Тут он качнулся и грохнулся на стол.

Сонька тянула его за рукав, он поднялся, обнял ее, и они побрели, с энтузиазмом распевая: «Я пью до дна за тех, кто в море…» А я пошла искать себе пристанище. Удача улыбнулась за первой дверью: спальный гарнитур с широченной кроватью и постельное белье в шкафу. Пока я возилась с подушками, вошел Глеб.

— Пришел сказать спокойной ночи? — полюбопытствовала я.

— Я буду спать здесь, — сказал он, запер дверь и стал раздеваться.

— Я почти протрезвела, — заметила я. — Убирайся отсюда!

Он сжал мои плечи, а потом толкнул на кровать:

— Пьяные бабы меня не волнуют, за свою честь можешь не беспокоиться.

— Ага, — икнула я, — будем петь песни?

Только я ни одной не помню.

Он сел рядом и стал меня раздевать. Довольно грубо. Восторженным любовником он даже не прикидывался.

— Иди к черту! — сказала я.

— Глупая, безответственная дрянь. В доме полно мужиков, чья нравственность далека от идеальной.

— Ладно, извини. Я опять все перепутала, ты просто золотой парень. Ответственный и заботливый. И я все-таки в тебя влюбилась, а ведь не хотела. Черт знает, кто ты.

Ну скажи, кто? Не скажешь. А скажешь, так соврешь. Поневоле станешь пить горькую.

Каково мне, а?

— Завтра тебе будет еще хуже, — заверил он.

— Можешь меня поцеловать, — сказала я, проваливаясь в сон.

— Обойдусь.

От чего больше всего страдаешь с похмелья? Я — от жажды. Она заставила меня разлепить глаза. За окном шел дождь. Зачем я проснулась? Застонав, я попыталась сфокусировать зрение на двери. Удалось с третьей попытки. Язык был шершавым и не желал помещаться во рту. Я пошарила глазами по комнате: ничего похожего на то, чем можно залить огонь в организме. Тут я сообразила, что рядом спит Глеб. Мирно и крепко. Рука под подушкой, волосы взлохмачены, из-под съехавшего одеяла видны трусы веселенькой расцветки. Одежда моя и его аккуратно развешана. Очки на туалетном столике рядом с часами и расческой. Я села, сунула за спину подушку и покосилась на Глеба. Нет, просыпаться и спешить на помощь он не собирался.

— Эй, — позвала я и для верности потрясла его за плечо. Он недовольно замычал, потом поднял голову.

— Привет, — попробовала я улыбнулся.

— Восемь часов, какого черта? Сегодня выходной, — он отвернулся и закрыл глаза.

— Я пить хочу, — сказала я жалобно.

— Найди кнопку, нажми ее, и войдет лакей с холодным апельсиновым соком.

— Свинья, — я вздохнула — совсем не так мне представлялось наше первое утро.

— А мне наша первая ночь.

Это показалось мне оскорбительным.

Я встала, натянула его рубашку вместо халата и вышла в коридор.

— Люди! — крикнула я. Тишина. Надо полагать, сегодня всеобщий выходной. Я отправилась искать туалет. Он был рядом.

Потом я умылась, немного постонала, посмотрела на себя в зеркало и поздравила со счастливой внешностью: даже в таком убогом состоянии я продолжала выглядеть романтической героиней. Вода из-под крана — гадость, это я знала наверняка и побрела в кухню. Разгром был чудовищный, и я поморщилась и полезла в холодильник.

Сок придал мне бодрости, а вторая чашка кофе поставила мозги на место. Я подумала, что могла бы отнести кофе Глебу, чтобы придать утру некий интим, но отказалась от этой мысли: кофе в постель он не заслуживал. Я сжевала бутерброд и прошлась по первому этажу. Ни души. Все-таки это странно. Электричество отключено, это я еще в туалете заметила. Тут мое внимание привлекла входная дверь: она была чуть приоткрыта. А вчера у меня создалось впечатление, что сигнализация здесь, как в банке. Что-то я недоглядела. Тишина громадного дома стала действовать на нервы.

Точно бредешь по затонувшему кораблю.

Правда, я не бродила по затонувшим кораблям, и все же. Я взяла и заорала:

— Сонька!

Разбудить Соньку с похмелья — тот еще номер. Общество Глеба показалось мне предпочтительнее отсутствия всякого другого, и я поднялась на второй этаж. Где-то впереди отчетливо слышался Сонькин смех, я пошла по коридору, он свернул направо, я вместе с ним и тут… тут я стала оседать на пол, тихонько повизгивая, закрывая глаза, потом открыла: ничего не изменилось. Я заорала.

И было отчего. В коридоре справа находилось окно, свет дождливого утра пробивался сквозь оранжевую штору, освещая на полу возле резной двери аккуратно сложенных друг на друга охранников. Всех четверых.

Дверь распахнулась. Рахматулин, совершенно голый, замер на пороге, вытаращив глаза. За моей спиной появился Глеб.

— О, черт! — проронил он ошалело и подошел ближе. Парень, лежавший сверху, равнодушно смотрел в полоток, во рту его торчала бумага, на ней фломастером печатными буквами было написано: «С днем рождения».

— Шутник, — сказал Глеб и пощупал шею у парня, потом у другого. Дело зряшное. — Все, — кивнул он спокойно. Витька дернул головой, точно пытался избавиться от кошмара, отступил в комнату и натянул халат. Руки его дрожали. Сонька, голая, бледная, размазалась по стене, мерцая зелеными глазищами.

— Я звоню в милицию, — заявил Глеб, разворачиваясь на пятках.

— Стой! — рявкнул Витька, потряс головой, потер руками лицо и стал искать сигареты. — Разберемся без ментов.

— Спятил, — усмехнулся Глеб. — Четыре трупа в доме. Это, знаешь ли, круто.

— Я справлялся с делами и покруче.

— Серьезно? Расскажи о каком-нибудь.

Это вывело Рахматулина из транса, он уставился в лицо Глеба и произнес очень спокойно:

— В доме было восемь человек, четверо мертвы. Осталось четверо.

— Ну уж нет, — возразила я. — Ты ведь не думаешь, что мы с Сонькой застрелили четверых мужиков и аккуратно сложили их возле твоей двери?

— Совсем просто, — сказал Витька Глебу, — остаешься ты.

— И ты, — ответил тот.

— Я не выходил из комнаты.

— Кто это подтвердит? Дверь открывается вовнутрь? Все проще простого.

— Серьезно? И зачем мне убивать своих парней?

— Понятия не имею. Зато про себя знаю наверняка: я был в комнате с Марго, и ни она, ни я оттуда не выходили. Убивать твою охрану — полный бред. Зачем мне это?

— А все четверо — покойники, — усмехнулся Витька.

— Вызовем милицию, путь разбираются, кто где был и кому это надо.

— Мне не нужны менты, — Витька вдруг засмеялся. — Как ты вообще себе это представляешь? Я звоню в милицию и прошу расследовать убийство в моем доме? Так не бывает.

— Нарушим традицию, создадим прецедент, — предложила я. — Что-то всегда случается в первый раз. Кстати, входная дверь открыта.

— Слушайте, мне выпить надо, — подала голос Сонька.

— И одеться, — подсказала я. Вид у нас был неважнецкий: Глеб в трусах розовым цветочком, я в его рубашке, Рахматулин в халате, а Сонька голая. Встречать милицию лучше одетыми, — вслух подумала я.

— Забудь о ментах, — сурово заявил Витька. — Это мое дело, и я с ним сам разберусь.

— Давайте все-таки оденемся и устроим диспут подальше от трупов. — Я пошла в комнату, где провела ночь. Глеб за мной.

Одевались молча. Спустились вниз. Сонька с Рахматулиным сидели в холле, оба пили коньяк и пребывали в задумчивости.

— Что ж, начнем, — сказала я, — надо полагать, это подарок от твоего дружка Оборотня. Вы были с Сонькой, мы с Глебом. Ты не веришь нам, у нас нет основания верить тебе. Глеб прав, надо звонить.

— Попробуй, и к тем четверым прибавятся еще трое.

Глеб извлек визитную карточку, бросил ее на стол и сказал:

— Справься о моей репутации. Тебе отсоветуют грозить мне.

Рахматулин закружил по комнате и вдруг остановился возле меня.

— Ты и твой дружок, детка, кто вас послал?

— Спятил? — влезла Сонька. — Ты что, забыл? А меня ты помнишь? Мы учились в одном классе?

— С тех пор тыща лет прошло, — процедил Витька, и Сонька обиделась. Появляешься ты со своей подружкой, и этот сукин сын как будто у меня на плечах сидит. А теперь еще стреляет моих людей в моем доме.

— Никто не стрелял, — заметил Глеб. — Если я что-нибудь понимаю в этом деле, ребятам сломали шеи.

— Уж это точно не мы, — заверила я.

— Ты наш единственный шанс выбраться из дрянной истории, — жалобно проскулила Сонька, обращаясь к Витьке.

— Вот-вот, — поддакнула я, — я не знаю твоих дел и не хочу знать, но кто-то убил Славку и Сонькиного соседа по даче, и кто-то увез нас с кладбища. Имя Браун тебе ничего не говорит?

— Браун? — Витька слегка растерялся. — Какого черта, откуда…

— Когда нас привезли на дачу, один из парней назвал это имя. В общем, они его ждали.

— Не может быть! Этому-то что надо?

Хотя… — Витька сделал пару кругов по комнате.

— Должен напомнить, господа, — подал голос Глеб, — за сокрытие трупов мы несем уголовную ответственность. Как бы не вляпаться из одной дерьмовой истории в другую, еще дерьмовее. Эта идиотская пьянка с четырьмя мертвецами в финале здорово подгадит моей карьере, но другого выхода я не вижу: надо звонить в милицию.

— Решать Витьке, — вступилась Сонька за одноклассника, — это его дом и его трупы.

— Будет номер, если убийца уже позвонил ментам, — сказал Глеб, — он ведь шутник.

— О, черт! — Сонька кинулась к телефону.

— Прекратите валять дурака, — разозлилась я. — Если я правильно понимаю, Витька ему что-то задолжал. И он хотел бы получить долг. Зачем ему звонить в милицию?

Ты ему нужен живой и на свободе. Эти трупы — демонстрация силы. Волк или шакал, как ты его называешь, напоминает, что он крутой. И немножечко торопит тебя.

— А если это не он? — вдруг произнес Витька. Рефлексы у него были нарушены, и он начал думать вслух, потом подскочил ко мне и довольно грубо схватил за плечо. — Откуда медальон, ну?

— Из ямы. Яма на кладбище. Кладбище в лесу. Я рассказывала.

Плечо он отпустил и грязно выругался.

— Если все, как я думаю, ты сдохнешь раньше меня, — заверил Витька.

— Я ничего не понимаю, — открыла рот Сонька. — Что с этими трупами? Звоним или нет? Конечно, ко всему привыкаешь довольно быстро, но они там лежат, и я волнуюсь. И заявляю сразу: хоронить я их не буду.

— Заткнись, юродивая! — рявкнула я.

Сонька собралась реветь. Витька пребывал в задумчивости. Мы терпеливо ждали.

— Вмешательство ментов ничем хорошим никому из нас не светит, — наконец изрек он, обращаясь к Глебу.

— Возможно. И что дальше?

— Разъезжаемся. И забудем о них. Этими трупами мы держим друг друга за яйца, так что есть шанс, что, выйдя отсюда, никто не побежит в ментовку.

Глеб, поразмышляв, кивнул:

— Разумно. Делай с ними, что хочешь.

Мы уходим.

— Постойте, — насторожилась я, — мне все это не нравится.

— Чего еще? — нахмурился Витька.

— Ты с самого начала нас использовал.

А теперь бросаешь на произвол судьбы. Без твоей помощи мы и дня не протянем. Извини, мы с Сонькой хотим спасти свои шкуры.

Мы идем в милицию.

— И сколько ты проживешь в этом случае? — спросил Витька.

— Что за люди, — загрустнела Сонька. — Вместе пили, вместе спали, а договориться не можем. Давайте по-доброму. Слышь, Витька, росли вместе, ты меня когда-то бабой сделал, дай шанс считать тебя человеком.

— Чего ты от меня хочешь? — заорал Рахматулин, а я с удивлением поняла, что глупая Сонькина речь его достала.

— Жить дружно, вот чего. Скажи, что надо сделать, — сделаем. Молчать о трупах, хорошо, промолчим. И Глеб не вякнет, к Гретке он неровно дышит. Надо еще что — только скажи. Но и ты помоги. Ты же знаешь, что без тебя мы не жильцы. Не Оборотень, так Браун…

— С ним разберусь. Обещаю. Никто вас пальцем не тронет.

— Лады, — поднялся Глеб, — я ни во что не вмешиваюсь. Но если с Марго что случится, своего Оборотня можешь не ждать, я тебя сам пристрелю. — Он подхватил нас с Сонькой и повел к двери.

Машина Глеба была на стоянке возле моего дома.

— Я хочу с тобой поговорить, — сказал он, — садись в машину.

Сонька тоже полезла, но я ее шуганула.

— Мне совсем исчезнуть или подождать? — спросила она.

— Жди.

Сонька отошла к подъезду и замерла, грустная и терпеливая. Я села рядом в Глебом.

— Витька прав. Ты валяешь дурака, киска. Или ты знаешь обо всем гораздо больше, чем говоришь, или кто-то круто тебя подставляет.

— У меня тоже имеются кое-какие мысли. Первый раз я проснулась в 6.30. В комнате тебя не было. Только не говори, что двадцать минут ты сидел в туалете.

Он схватил меня за локоть, рванул на себя и сказал, задыхаясь от бешенства:

— Врешь. Глупая наглая ложь. Хочешь поймать меня на такой дешевке? Я согласился не заявлять в милицию по одной причине: ты в этой истории завязла по уши. Ты врешь Рахматулину, врешь мне, и вполне вероятно, врешь еще кому-то. Это плохо кончится.

— Возможно. Это хороший повод держаться от меня подальше. Что тебя держит?

Почему ты не ушел, как только почувствовал, во что влез?

— Потому что без меня тебе не справиться.

— О, Господи, мы знакомы всего три дня. Я должна поверить, что ты готов рискнуть жизнью ради женщины, которую едва знаешь?

— Готов.

— Рыцарство опять в моде?

— Вообще-то я тебя люблю.

— Здорово. И как я, по-твоему, должна отреагировать?

— Не знаю. Обрадоваться, наверное.

— Я обрадовалась. Честно. Давай встретимся, когда все кончится. Если ты захочешь, конечно.

— Что значит, когда все кончится?

— Когда я во всем разберусь.

— Ты всерьез думаешь, что сможешь…

Как ты себе это представляешь, интересно?

— Кое-какие соображения у меня есть.

— Ты дура, киска. Ты даже не понимаешь, во что вляпалась. Кем ты себя вообразила? Шерлоком Холмсом? И после этого ты хочешь, чтобы я оставил тебя одну? За кого ты меня принимаешь?

— Я не хочу, чтобы ты вмешивался, вот что!

— У меня есть предложение. Разумное.

Вы с Сонькой уезжаете, например, на Багамы. Там шикарные пляжи. Идет?

— Хорошая идея, мне нравится. Только ты едешь с нами. А если твой отпуск в последнюю минуту вдруг сорвется, останусь и я.

— Я тебя понял. Мне придется доказать, что я не верблюд. Так?

— Вроде того.

— Для этого я должен найти предполагаемых убийц предполагаемого покойника, найти психопата Оборотня и засадить их в тюрьму. Что ж, я согласен, если это единственный способ получить тебя.

— Не единственный. Достаточно отойти в сторону и подождать, пока все кончится.

— В жизни не слышал ничего глупее. Позволить тебе рисковать головой, а самому отсиживаться в сторонке? Нет, милая, хочешь ты этого или нет, я в деле.

— Катись, — сказала я, выходя из машины, — своим присутствием ты все усложняешь. Я нервничаю и понапрасну трачу силы.

— Идиотизм, — грустно заметил он.

— Идем, доктор Ватсон, — сказала я Соньке.

— Он что, еврей? — спросила она, семеня рядом.

— О, Господи… с чего ты взяла?

— Ну… Мне домой надо. Деньги за квартиру принесут.

— Я могу тебя проводить.

Большую часть пути Сонька пребывала в задумчивости, потом сказала, вздохнув:

— Гретхен, поторопиться бы надо!

— Куда? — не поняла я.

— Не куда, а просто. Как бы нас не опередили.

— Может, ты лучше на пальцах объяснишь, а?

— Ты дурака-то не валяй. Нам надо по-быстрому убийцу Большакова найти. Я правильно назвала фамилию типа, что возле моего амбара зарыт?

От неожиданности я присела.

— Как ты это себе представляешь?

— Откуда мне знать? Умная у нас ты.

Что-то Господь имел в виду, отвешивая тебе мозги. А мне небесную красоту, — хохотнула она.

— Софья, — вздохнула я, — ты меня переоцениваешь.

— В самый раз. Мужикам мозги вкручивай, а я тебя знаю как облупленную, уж ежели ты во что вцепилась… что твой доберман.

— Шкуру бы спасти, богоизбранная, — напомнила я.

— Шкура само собой. А вот убийца — это интересно.

— Что ж в нем интересного?

— Ты завязывай дурака-то валять, все ж проще простого: кто найдет убийцу — найдет и деньги.

— Чего? — опешила я.

— Ничего, — передразнила Сонька, — я бедная женщина. — Она вздохнула и добавила тихо:

— И сирота.

— Это ты-то бедная? Сиротка… А папулино наследство? Две квартиры и кубышка величиной с кабанью голову.

— А вот и нет. Просто у людей предвзятое мнение: если торговый работник, так непременно жулик.

— А он что?

— Кристальной честности был человек. — Сонька, вспомнив родителя, запечалилась, а я спросила:

— А скажи-ка, Софа, что это у тебя фамилия Зайцева, а, к примеру, не Абельман?

— Что, вот прямо сейчас и объяснять?

— А то. Время есть.

— Чего это ты к папуле прицепилась? — насторожилась она.

— Интересуюсь просто.

— А-а. В общем-то, это потрясная история. В смысле романтическая. Хотя, может, это называется по-другому. Бабка после войны прибыла сюда с малым ребенком, то есть с папулей, и вышла замуж за татарина.

— Однако диапазон у твоей бабки: то еврей, то татарин…

— И вовсе не диапазон. Просто бабка любила сапожников, а сапожника-еврея на тот момент в городе не оказалось, и она пошла за татарина.

— А что, Зайцева — фамилия татарская?

— Татарин от чахотки помер, и бабке пришлось выйти замуж в третий раз.

— Опять за сапожника?

— Нет. За фельдшера. А фельдшер был этим… ну, слово, на комара похожее… — Я стала прикидывать, какое слово похоже на комара. Сонька лоб морщила и изо всех сил мне помогала. — Тех, что евреев не любят, как зовут?

— Антисемиты, что ли? Дурища, где же здесь комары?

— Москиты. Не комары, что ли?

— Убогая, — вздохнула я.

— Ты про бабку слушать будешь? В общем, фельдшер был антисемитом, не мог он терпеть в семье такого паскудства, как еврейская фамилия, ну и, натурально, усыновил папулю, тот и стал Зайцев.

— Здорово. А ты замуж за сапожника не хочешь?

— Нет. Я за президента хочу.

— Не выйдет. Уж больно ты дремучая.

А вот почему так, Софья Павловна, память у тебя железная, а слова ты вечно забываешь?

— Я все слова помню, просто путаю, какое куда вставлять. Про бабку я тебе рассказала, а теперь ты мне расскажи, как надумала убийц искать?

Я взяла ее руку, сжала в кулак, постучала им по красивому Сонькиному лбу и сказала:

— Ты даже думать об этом не моги.

Сонька ухмыльнулась и постучала кулаком по моему лбу:

— Как хочешь, а эти деньги мне нужны.

Напрягай извилины.

Я вернулась домой, размышляя по дороге, как избавить Соньку от глупых мыслей.

Вообще жизнь не радовала. Витькиным заверениям я не верила. Хотя его, возможно, и мучают угрызения совести. Его великий предшественник Иуда Искариот даже удавился от подобных мук, правда, тому, кого он продал, легче от этого не стало. Следовательно, досчитывать я могла только на себя.

Для начала я поднялась к Гоше. Открыла мне Вера Сергеевна. Гоша был дома и, как оказалось, маялся с перепоя. Я прошла в комнату, он поднял голову, поздоровался и застонал.

— Полюбуйся, Маргарита, — сказала Вера Сергеевна, — пить затеял. Мало мне его бандитства, так он еще и алкоголиком стать решил.

— Ма, чего ты? Иди чай поставь, все-таки гости.

— В городе не иначе как месячник повального пьянства, — заметила я.

— Ладно, хоть ты не добивай.

— Не буду. Вот что, Игорек, придется тебе лечь в больницу.

— Чего? — привстал он, выпучив глаза.

— В больницу, говорю, придется. Организуем тебе язву или гастрит. Очень правдоподобно, лежишь ты зеленый, дружки поверят.

— Ты издеваешься, что ли? — рухнул он на подушки.

— Тут дело такое: ваши ребята нас с Сонькой с кладбища прихватили, Бог знает, зачем. Добрые люди помогли от них избавиться…

— Так это вы были?

— Ага.

— Говорил я тебе, мотать надо из города.

— Мотать никак нельзя, я уже объясняла.

А вот тебе в больницу надо. Рахматулину выходка твоего Брауна не понравилась, и он обещал с ним поквитаться. Соображаешь? Совершенно не хочу, чтобы ты пал случайной жертвой междуусобной войны.

— Ты о себе подумай.

— Я и о себе. Тебя не будет, кто мне поможет? Нет, давай в больницу, ты все ж таки на моих глазах рос, и мама твоя мне все равно, что родная.

Он вздохнул:

— Грет, давай уедем.

— В больнице ты в безопасности и под рукой. В случае чего поможешь. А помощь мне скоро понадобится.

— Да как я в больницу попаду? Я ж здоров, как бык! С похмелья туда не положат.

— Тебя положат. У меня подруга зав отделением. Я сейчас от себя позвоню, а ты постарайся быть при смерти. Чтобы все натурально, для мамы и дружков.

Надевая в прихожей плащ, я сказала озабоченно Вере Сергеевне:

— Что-то не нравится мне Игоречкино состояние. не похмелье это. На желудок жалуется.

— Правильно, какой желудок выдержит.

— Не в первый раз ему с похмелья страдать, а тут что-то… присмотрите, в случае чего — ко мне, у меня подруга терапевт, очень хороший врач.

— Думаешь… А вдруг аппендицит… Он ведь уколов до смерти боится. Игоречек, тебе, может, чайку горячего? — Веру Сергеевну неудержимо тянуло к постели сына.

Я торопливо исчезла. И стала звонить Наталье.

— Неприятности у парня, — пояснила я, — схорони на недельку.

— Привози. Устроим ему обследование.

Через час прибежала Вера Сергеевна, насмерть перепуганная.

— Маргарита, совсем ему плохо, надо «скорую» вызывать.

— Не надо «скорую», попадет к какому-нибудь коновалу… попросим Сережку с первого этажа, он нас в Красный Крест отвезет.

Через час Гоша получил кровать в палате под номером 10, переоделся в спортивный костюм и тапочки и пошел меня провожать.

— В палате три старикана, я здесь долго не выдержу.

— Потерпи. На кладбище хуже.

— Ты хоть заходи, ладно?

— Два раза в день, утром и вечером.

— Все шутишь.

— Позвони дружкам, чтоб знали, что ты при смерти. Пока.

И я отправилась домой. В окне терапевтического отделения маячил Гоша, выглядел он совершенно больным.

Звонок телефона поднял меня в половине второго ночи. По этому парню можно сверять часы.

— Привет, детка.

— Слушайте, а нельзя звонить днем? Ночью я обычно сплю. Опять же вам при такой луне положено быть волком, нелегко, наверное, набирать когтистой лапой номер?

— Как мой подарок?

— У вас проблема. Срочно обратитесь к психиатру.

— Ты пытаешься убедить меня, что не очень боишься?

— Я не очень боюсь. Человек смертей.

Мне на голову может свалиться кирпич, я могу заболеть СПИДом, кто сказал, что вы — хуже?

Он засмеялся тихо и довольно противно.

— Жду не дождусь, когда мы познакомимся поближе.

— Вы со мной играете, зачем? — спросила я, потому что в этих звонках не было смысла, если он, конечно, не психопат.

— Играют ради удовольствия.

Значит, психопат.

— Я вас знаю?

— Я любой из твоих друзей.

— Значит, вы просто развлекаетесь.

— Не совсем. Ты должна кое-что для меня сделать.

— Что же?

— Найди мои деньги.

— Я? — Ну вот, а говорят, что идиотизм болезнь не заразная. В городе начинается эпидемия.

— Конечно, у тебя получится.

— Да вы спятили. Как вы себе это представляете? — начала злиться я, потому что одно дело Сонька, и совсем другое шизонутый киллер, у которого по ночам обострение.

— Подумай. Может быть, тебя немножко поторопить?

— Нет, — заверила я, — я все поняла. Буду стараться изо всех сил. Честно.

Он хохотнул и повесил трубку. А я швырнула телефон. Он пострадал совершенно безвинно. Потом я пошла в кухню, выпила стакан молока и зарыдала. Мне хотелось, чтобы приехал Глеб. Но если бы он приехал, я бы его выгнала. Кажется, мне не оставляли выбора. Плохой день.

Сонька пришла часов в десять, тихая и задумчивая. Меня это начинало беспокоить.

Она села в кухне и принялась разглядывать паутину в углу.

— Надо уборкой заняться, — устыдилась я. Сонька почесала одну ногу об другую и вздохнула.

— Хочешь банан? — спросила я.

— Нет. Бананы опасны. Сегодня утром я встала и на одном подскользнулась.

Это навело меня на множество мыслей.

— А ты где спишь? В холодильнике?

— На диване. Пока. Может, скоро придется спать в холодильнике. — Сонька опять почесалась, вздохнула и спросила:

— У тебя менты были?

— Нет, — насторожилась я, — а что?

— А у меня были. Целых два. То есть сначала один, потом другой.

— По какой надобности?

— Убийство расследуют. Славкино. Один пришел и говорит: мы вас повесткой вызывали. Прикинь? Я ему объясняю, что у меня ключ от почтового ящика уже лет пять как потерялся. Газет не выписываю, а писем мне писать некому — сирота я.

— Он заплакал?

— Нет. Вопросы задавал.

— Какие?

— Всякие. Про Славку: с кем дружил, на что жил, где бывал, кому задолжал.

— А ты?

— Отвечала. Что знала. Может, найдут, а? Жалко Славку.

— Может.

— Один ушел, другой пришел.

— Кто?

— Да мент. Говорю тебе, ходят друг за дружкой. Я говорю ему, был недавно ваш товарищ, а он мне: у него, мол, свое дело, а у меня свое. У Славика вашего был медальон такой заметный, откуда он?

— А ты?

— Говорю, откуда ж мне знать? Может, в карты выиграл, а может, свистнул где.

— Ты документы у него проверила?

— А то. Что я, дура какая? Проверила и все в записную книжку списала. Один мне визитку оставил. Хочешь посмотреть?

— Не хочу.

— Ну и как хочешь. А второй про тебя спрашивал. Сказал, с подружкой вашей поговорить мне надо. А вот телефончик свой не оставил.

— Ну и что?

— Ну и ничего, — Сонька помолчала, пялясь в стенку, — беспокоюсь я.

— О чем?

— О менте.

— О, Господи. Чего о нем беспокоиться?

— Я, может, вообще беспокоюсь. Вот много думать стала, с непривычки голова болит, а я все думаю да думаю. Добром это не кончится.

— И о чем ты, к примеру, думаешь?

— Говорю, о менте.

— Дался тебе мент. Он следствие ведет, ему положено вопросы задавать.

— А вот скажи, Греточка, зачем менту волосы красить?

— Седину, что ли?

— И вовсе не седину.

— Постой, что-то я не пойму.

— А чего понимать: липовый мент. Про тебя спрашивал, телефон не оставил, и волосы у него крашеные.

— А ты, случаем, не загибаешь?

— Авторитетно заявляю, как человек, начавший свою трудовую деятельность парикмахером.

— Удостоверение, говоришь, видела? А позвонить не догадалась?

— Догадалась. Есть такой.

— И чего ты тогда меня в тоску вгоняешь?

Сонька вздохнула и по-прежнему пребывала в задумчивости. Я пошла на работу, а Соньку отправила к Гоше в больницу: следовало придать ему силы терпеливо переносить вынужденное заключение, не то он, не ровен час сбежит. С Сонькой мы договорились встретиться позже. Но меня задержали на работе, и на встречу я катастрофически опаздывала, потому и поехала на такси.

Сонька должна была ждать меня возле кинотеатра.

— Здесь остановка запрещена, — сказал таксист, — я к универмагу проеду.

Тут я заметила Соньку: она томилась возле телефона, как видно, собираясь звонить мне. Я открыла окно, намереваясь ее окликнуть, но кое-что привлекло мое внимание, точнее кое-кто. Окликать Соньку мне разом расхотелось, потому что крупный рыжеватый парень, усердно читающий объявления, следил за ней. Не могу сказать, что меня это удивило, дела вокруг нас происходили такие, что чему хочешь изумляться разучишься. На охрану это было не похоже, да и не до охраны сейчас Витьке, свою бы голову уберечь. Оставалось только гадать, кому мы понадобились.

— Вы не могли бы меня подождать? — попросила я шофера.

— Долго?

— Как получится. — Он как будто удивился, сказал:

— Пожалуйста, деньги ваши.

Я вышла из машины и направилась к Соньке по противоположной стороне улицы, стараясь, чтобы она меня не заметила, и рыжий, конечно, тоже. Вошла в магазин, встала возле стеклянных дверей и принялась наблюдать. Сонька звонила по телефону.

Рыжий подобрался ближе и теперь увлеченно разглядывал афишу. Сонька пошла к стоянке такси, рыжий за ней, а я за ним. В проулке у него оказалась «грешка» желтого цвета.

Моя подружка садилась в машину, рыжий, не спеша, выруливал за ней, а я бросилась к своему такси, благодаря Бога, что шофер сдержал обещание.

— Давайте вон за тем «жигуленком», — сказала я.

— Мы не в Чикаго, — недовольно заметил он.

— Этот парень мой муж. Я заплачу.

Друг за другом мы покатили по городу.

Сонька отправилась ко мне, это стало ясно очень скоро. Рыжий ее проводил и еще полчаса сидел в машине, приткнувшись возле сараев. Сонька не появлялась, как видно, решив дождаться меня. Рыжему ждать надоело, и он уехал. Мы, естественно, за ним.

Таксист смотрел на меня с интересом.

— Стольник вы мне уже должны, — напомнил он.

— Ничего.

— Гуляет, что ли, муж-то?

— Гуляет.

— Есть же дураки…

Кажется, он хотел сделать мне комплимент, но в настоящий момент комплименты интересовали меня мало, я боялась упустить рыжего и боялась, что он нас заметит. Конечно, машину стоило сменить, но на это нужно время, а риск потерять рыжего был слишком велик.

Мы пересекли проспект и минут через десять свернули в промышленный район.

Возле железной дороги притулились несколько домов, построенных лет пятьдесят назад. Изрядно обветшалые, двухэтажные, на шесть квартир. Когда-то в таком доме жила моя бабушка. Рыжий въехал во двор третьего дома. Последовать за ним на такси я не рискнула, расплатилась и продолжала путь пешком, стараясь выглядеть рядовым прохожим.

«Жигули» стояли во дворе, возле песочницы. Дети катались на велосипедах, бабулька в цветастой куртке копалась в палисаднике. Я на минуту свернула к сараям, грязь здесь после недавних дождей была ужасная, лужи поражали величиной. Я вздохнула, влезла в лужу и несколько раз топнула ногой. Взглянула на себя, осталась довольна и направилась к бабульке.

— Здравствуйте, — сказала я дрожащим голосом, — вы не скажете, чьи это «Жигули» стоят?

— Эти? Да вон соседа нашего из третьей квартиры. А что?

— Летает как угорелый, лужи кругом, видит — человек идет, а ему хоть бы что, посмотрите, что с плащом.

Бабуля плащ охотно разглядывала, а возмущалась еще охотней:

— Совести у людей не стало, вот хоть и сосед: повадился машину во дворе ставить, улицы ему мало. Подмести или цветы посадить ума не хватит, а траву изгадить или бензином весь двор провонять — это пожалуйста. Продолжая в подобном духе, я выяснила, что хозяин «Жигулей» снимает здесь квартиру, поселился недели три назад.

Живет один и, в общем-то, тихий. Мы еще немного побеседовали, и я отбыла в соседний двор, нашла подходящую щель в заборе и устроилась на скамейке. «Жигули» как на ладони и подъездная дверь тоже. Прошли двое мужчин, но по тому, как они поздоровались с бабулей, стало ясно, это местные жители. Где-то через час появился рыжий, сел в машину и уехал. Следить за ним я не пыталась.

Соньки в моей квартире не было. Я набрала ее номер: безрезультатно. Минут через двадцать попробовала еще.

— Ты где была? — взвизгнула Сонька. — Напугала до смерти.

— За тобой следила.

— Чего?

— Тип один возле тебя вертелся, следил то есть, а я за ним.

— Дела. Прямо хоть из дома не выходи. А не рвануть ли нам на Багамы, Гретхен?

— Багамы подождут. Слушай, тип этот высокий, широкоплечий, рыжеватый блондин, стрижка ежиком, одет в джинсы и коричневый кожак, зеленая водолазка и кроссовки «пума».

— Мент, — ахнула Сонька, — век свободы не видать, ну, тот, второй, крашеный сукин сын.

— Говоришь, медальоном интересовался?

— Ну да. Знаешь, что я думаю, Гретхен?

Не дружок ли он нашего гостя, что помог ему возле амбара лечь? Видели мы одного, а ты говорила, их двое было. Так?

— Может, и так. Откуда мне знать.

— А вдруг это Оборотень? Об этом паскуднике даже думать неохота. И чего он за мной, а не за тобой следит?

— Хочешь, я у него спрошу?

— Не волнуй меня. Лучше скажи, что делать? Дома сидеть?

— Наоборот, броди побольше, пусть помучается.

— Вот мы решили, что он плохой, а может, он и вправду мент и у него расследование.

— Не я, а ты бубнила: липовый. Зачем менту волосы красить?

— Иногда я могу погорячиться.

— Если он вдруг объявится, сразу же позвони мне.

— Как теперь по улицам ходить, — заныла Сонька, но я уже вешала трубку.

Рыжий мент не шел из головы, и я решила немного прогуляться. Время самое подходящее.

Здание выглядело унылым, как все казенные учреждения. Стены выкрашены синей краской, на полу зеленый линолеум. За высокой стойкой тоскующий дежурный. Я подошла, выдала по возможности обворожительную улыбку и поинтересовалась:

— Тарасова Евгения Павловича где найти?

— А он что, вызывал вас?

— Нет. Я по личному делу.

— Да? — милиционер смотрел настороженно. Я потупила глаза и запечалилась. — В отпуске Тарасов, с десятого числа.

— Извините. — Я начала пунцово краснеть, вранье всегда давалось мне с трудом. — У него есть машина, «Жигули» третья модель?

— У Тарасова «Запорожец», ему лет сто, и на нем при всем желании никуда не поедешь. А в чем дело-то?

— Он подвозил меня как-то раз, обещал позвонить и…

Глаза дежурного заметно округлились.

— А это точно он был?

— Что значит «точно»? — удивилась я. — Рыжеватый блондин, высокий…

— Нет, — обрадовался дежурный, — какой высокий? Да он метр с кепкой и лысый. Вы документ его видели?

— Нет, — испугалась я.

— Кто-то вас здорово разыграл, девушка.

Тут я ресницами захлопала и спросила жалобно:

— А у вас нет такого: высокий крепкий блондин, ходит в коричневой кожаной куртке и джинсах, у него желтая «трешка»?

— Нет. Ни на кого нашего не похож.

— Извините, — пролепетала я и направилась к выходу.

Выходит, мент вовсе не мент. А удостоверение? Впрочем… люди доллары подделывают, а тут удостоверение…

— Ну и как? — услышала я и едва не подпрыгнула от неожиданности: из-за кустов возникла Сонька.

— Ты чего здесь? — нахмурилась я.

— А ты? Мент-то и вправду липовый… Встретила я Тарасова.

— Какого Тарасова? — начала злиться я.

— Настоящего. Евгения Павловича. Подхожу к дежурному, про Тарасова спрашиваю, он говорит, в отпуске Тарасов. Пока я прикидывала, как половчее о его внешности узнать, сам Тарасов появился, деньги за отпуск получать приехал. Вот и встретились.

— И что ты ему сказала?

— Я глаза таращила. Спрашиваю: вы такой-то? Он: да. Говорю, с мужчиной встречалась, он вашим именем назвался, сказал — здесь трудится. И пропал.

— Ясно. А я гадаю, чего это у дежурного глаза круглые.

— Выходит, мент не мент вовсе? Не зря у меня зубы болели.

— Ты, убогая, почто сюда пришла? А если он следил за тобой?

— Я петляла.

— Представляю.

Сонька запечалилась и принялась громко сопеть.

— Ладно, выследил, значит, выследил.

В конце концов и за мной могли следить.

Посмотрим, что он теперь делать будет.

— У тебя план есть? — уважительно поинтересовалась Сонька.

— Поехали к Гоше, пожалуй, его помощь понадобится.

Гоша тосковал возле окна, истребляя сигареты. Нам чрезвычайно обрадовался, только радость его была недолгой.

— Гошка, у тебя отмычки есть? — спросила я.

— Какие?

— Обыкновенные, замки открывать.

— Что я, домушник, что ли? — обиделся он.

— А еще бандит, — съязвила Сонька. — Паршивых отмычек не имеет.

— А достать можешь? — не теряла я надежды.

— А чего надо-то? — стал злиться Гоша.

— Надо в квартиру войти.

— Что значит «войти»? За это, между прочим, срок полагается.

— Слышь, Гретка, — развеселилась Сонька, — во бандит пошел, нас, бедных обывателей, сроками стращает.

— Вы чего затеяли?

— Надо квартиру осмотреть, — терпеливо пояснила я.

— Когда?

— Когда хозяина дома не будет.

— Срочно, что ли?

— Выходит, срочно.

— Достать не проблема, сделаем. Только не нравится мне все это.

— А кому ж нравится? — удивилась я.

— Вот совершим кражу со взломом — и на Багамы, — хохотнула Сонька.

— Когда на дело пойдем? — Гоша был серьезен.

— Если повезет, то завтра. С утра сбежишь из больницы, с Натальей я договорюсь… Машину достать сможешь?

— Так у меня ж есть…

— Твой «Мерседес» как бельмо на глазу, для такого дела совершенно непригоден.

— Да что делать-то?

— Разве вы дадите объяснить? Сплошные дополнительные вопросы. — Оба замерли и на меня уставились. — Утром на машине займешь позицию возле Сонькиного дома, а ты, богоизбранная, часов в десять выходи и начинай кружить по городу, постарайся таинственности напустить, сможешь?

— А то. Идти-то куда?

— Куда хочешь. В кино, например, можешь на два сеанса подряд.

— А мне что делать? — забеспокоился Гоша.

— Твоя задача проверить: следят за Сонькой или нет. Если следят, то и ты за ним последи. И поаккуратней. Сможешь?

— Смочь то смогу, только…

— Все. Не заводись, — пресекла я дискуссию. — Хочешь помочь — помогай, не хочешь — в больнице обследуйся… Если вдруг что интересное — звони мне.

— У меня вопрос, начальник, — хмуро сказал Гоша. — Если этот тип, ну, который следить будет, от Соньки отлипнет, мне за ним?

— Конечно. Только осторожней. Все поняли? — Оба кивнули, Гоша хмуро, Сонька с энтузиазмом. — Значит, завтра в десять. Я на телефоне.

Рано утром я посетила поликлинику и взяла больничный. Вид у меня цветущий, а глаза кристально чистые, то есть честные.

Врач верил глазам и от работы освободил.

К десяти я замерла возле телефона с книгой в руках, книга была интересной, но телефон занимал меня больше.

Гоша позвонил в 13.15, голос дрожал от возбуждения.

— Грета, за Сонькой хвост. Рыжий, высокий, в кожаке. — Чувствовалось, что игра в сыщиков пришлась ему по душе, год назад Гоша явно пошел не по той дороге.

— Где Сонька?

— В кино, как ты велела, и этот там. Чего теперь?

— Сиди, жди.

— Ага… вон выходит…

— Гоша, осторожней, — торопливо напомнила я.

Через час он позвонил снова.

— Ну? — меня слегка подтрясывало.

— В 13.30 рыжий встретился в кафе на площади Свободы с парнем.

— Как выглядит, описать сможешь?

— Еще бы… это Вовка Косырев, мы с ним вместе в дзюдо ходили. Слышь, Грет, он рахматулинский…

— Кто? — не поняла я.

— Вовка. Это я знаю точно. Не раз встречались… по делам. У нас еще прикол такой:

«Здоров, конкурент».

— Так, — протянула я, с трудом соображая, что к чему. Я надеялась кое-что прояснить, а выходило, что запуталась еще больше. — Как они встретились? Как друзья, как враги?

— Вовка суетился, вроде как боялся. Оба делали вид, что случайные люди за одним столиком. Только все туфта, толковали о чем-то они. И этот Рыжий на Вовку имеет что-то, тот хоть и сильно нервничал, но уйти не посмел.

— Говорили долго?

— Минут пять. Потом Вовка ушел. Рыжий еще немного посидел и к кинотеатру направился, сидит в своей тачке, наверное, Соньку ждет.

— Молодец, — похвалила я, — осторожней, не высовывайся, чтоб он тебя не засек.

Следующий звонок был в три.

— Рыжий к Соньке направился. Машина на стоянке, в двух кварталах от ее дома. Чего делать?

— Приезжай за мной. Жди на остановке, чтоб тебя мать не увидела. Я выхожу.

Прежде чем покинуть квартиру, я позвонила Соньке:

— Отвечай односложно: да, нет. Говорить можешь?

— Да.

— Он у тебя.

— Да.

— В комнате?

— Да.

— Ты говоришь из кухни?

— Да.

— Чего тогда заладила?

— Так сама велела.

— Ладно. Задержи его хотя бы на час.

Делай что хочешь, хоть поперек порога ложись.

— А…

— Все. У тебя самое ответственное задание.

Я положила трубку и бросилась на остановку. Гоша ждал в потрепанных «Жигулях».

— Куда? — спросил он. Я дала адрес.

— И быстро, у нас на все про все пятьдесят минут.

Старушка в палисаднике отсутствовала, детишки усердно раскатывали на велосипедах. Мы вошли в подъезд. Дверь третьей квартиры была обита светлым дерматином, замок обыкновенный, автоматический. Гоша, дико озираясь по сторонам, извлек какую-то проволочку и вставил ее в замок.

— Подожди, — опомнилась я, — сначала позвонить надо.

Мы позвонили и продолжили возню с замком. Толку от этого не было. Гоша попробовал еще раз. Сначала у него дрожали руки, теперь он трясся весь, целиком то есть.

— Перестань нервничать, — прошипела я.

— Ага, — усмехнулся Гоша. Положительно, взломщик он был никудышный. Я начала свирепеть и оттеснила его от замка.

— Ну-ка, дай сюда!

Открыть замок без ключа дело, по-моему, безнадежное. По крайней мере у меня ничего не вышло.

Тут в квартире наверху открылась дверь.

Я усердно давила кнопку звонка. Появилась женщина с хозяйственной сумкой, равнодушно на нас взглянула и отправилась на улицу. Лоб Гоши покрыла испарина, я покачала головой:

— С такими нервами и в бандиты…

Замок упорно не желал отпираться.

— Идем отсюда, — канючил Гоша, — в двух дверях «глазки». Вдруг смотрят, милицию вызовут.

Я попробовала еще раз, чертыхнулась и вынула проволочку, признавая поражение.

Мы покинули подъезд.

— Куда его окна выходят? — вслух подумала я.

— На дорогу. А кухонное должно быть с торца. А чего?

Я с любопытством свернула за угол: расстояние между двумя домами было небольшое, занятое клумбой, разбитой в форме звезды. Клумба заросла кустами сирени, в середине возвышалась яблоня, старая, раскидистая, ветви доставали до шиферной крыши. От стены дома клумбу отделяла узкая асфальтированная дорожка.

— Два окна — вторая квартира, — считала я, — а это, должно быть, его.

Я стала окно разглядывать и форточку.

Форточка мне особенно понравилась, пролезть в нее для меня дело пустяковое. Если повезет. Повезло: я толкнула створку, и она подалась.

— Ты что? — начал паниковать Гоша. — Увидят.

Я стащила плащ и сунула ему в руки:

— Жди в машине.

— Спятила совсем, — начал Гоша, но я уже стояла на подоконнике, а еще через пару секунд в чужой кухне. Для начала прошла к входной двери. Здесь меня ждал приятный сюрприз: на тумбочке телефон, старый, за пластиком карточка с номером.

Сняла трубку, телефон работал. Я набрала Сонькин номер.

— Да, — голос мужской.

— Здравствуйте, Софа дома?

— Одну минуту…

— Софа, кто это у тебя? — бодро поинтересовалась я.

— Знакомый.

— Возлюбленный, что ли? — Черт его знает, может, он рядом стоит.

— Да нет, зашел человек…

— Условия прежние: да и нет. Говорить можешь?

— Могу.

— Я тебе номер продиктую, только записывать не вздумай: это его телефон. Соберется уходить, позвони, запоминай! Запомнила? А ты задержать его сможешь?

— Ага.

— Зачем пожаловал?

— Что, вот прямо сейчас и рассказывать? — разозлилась Сонька.

— Но угрозы твоей жизни и здоровью нет?

— О своей думай.

Я положила трубку и занялась квартирой.

Вид она имела совершенно нежилой. Старая мебель, ни безделушек, ни посуды в шкафу.

Большой комнатой, как видно, вообще не пользовались, и я прошла в спальню. Если честно, я совершенно не представляла, что хотела найти. Начала с тумбочки возле кровати. Ни писем, ни бумаг. Трудно поверить, что здесь вообще кто-то жил. На нижней полке газета, я равнодушно швырнула ее в сторону, из нее посыпались фотографии.

Я чертыхнулась и, сидя на полу, принялась их разглядывать. На первой был запечатлен Рахматулин. Место знакомое: мой собственный дом, и рядом с Витькой мы: я и Сонька.

Опять мы, идем по улице. Следующая фотография сделана раньше: на ней у Витьки другая стрижка. Он в каком-то ресторане в обнимку с двумя мужчинами: широко улыбающимся брюнетом в очках и толстяком в галстуке-бабочке. Последняя фотография поначалу ничем не заинтересовала: черно-белая фотография двух мужчин, очень похожих друг на друга. Если они не близкие родственники, значит, меня подводит зрение.

Мне показалось, что один из этих типов мелькнул на другой фотографии, я еще раз их просмотрела: точно, его лицо отчетливо было видно за спиной веселой троицы в pecторане.

Еще бы понять, что все это значит, Я продолжила обыск, не очень надеясь на удачу. И не ошиблась: ничего, что могло бы меня заинтересовать. Я положила фотографии на место, намереваясь прикрыть их газетой, и только тогда заметила, что одна из заметок обведена фломастером. Я торопливо прочитала заметку. В ней речь шла о фирме «Вега-люкс», глава которой Маурин Сергей Петрович 12 апреля был убит у дверей своего дома. Ни имя, ни место, где он работал, мне ни о чем не говорили, а вот фотография, помещенная под заметкой, показалась примечательной: лысый толстяк с бабочкой и представительный очкарик. На фотографии из тумбочки они красовались рядом с Рахматулиным. Внизу мелким шрифтом значилось: «На презентации фирмы „Вега-люкс“: Маурин С.П. (слева) и коммерческий директор фирмы Каховский П-В.».

Что Рыжий имел в виду, обводя эту заметку фломастером? Но размышлять лучше в другом месте.

Обшарив шифоньер, постель и пыльные углы, я окинула комнату взглядом, а потом взглянула на часы. Пора сматываться, обыск я вроде бы провела, где искать еще — в ум не шло. На мой взгляд, никаких следов вторжения. Квартиру я покинула стандартным способом вышла и дверью хлопнула, замок щелкнул, а я к Гоше направилась. Он бегал вокруг машины и выглядел невероятно несчастным.

— Наконец-то! — кинулся он ко мне. — Ну, что?

— Ничего, — ответила я.

— Что, зря лазила?

— Может, зря, а может, и нет. Поехали.

— Куда?

— К Соньке.

По дороге я пыталась размышлять. Говорят, некоторым людям это вредно, боюсь, я из их числа. Чем больше я размышляла, тем безнадежней запутывалась.

Толстяк с бабочкой Маурин погиб 12 апреля. Кто-то уложил его выстрелом из винтовки. Лично я думаю — Оборотень. То самое заказное убийство, из-за которого весь сыр-бор. В заметке сообщалось, что буквально на следующий день после убийства главы фирмы исчез и коммерческий директор господин Каховский. Исчез или убит? Пока не найден труп — исчез. Очень туманно говорилось, что вместе с ним исчезли и деньги фирмы, предусмотрительно снятые со счетов. Человек с убогой фантазией, вроде меня, может предположить только одно: Каховский, обворовав родную фирму, избавляется от Маурина и исчезает.

Глеб говорит, на Багамах шикарные пляжи.

Каким боком здесь Рахматулин — более-менее ясно: он знал обоих, и Маурина, и Каховского, и по просьбе последнего, надо полагать, организовал убийство. Он через Илью Большакова связывается с Оборотнем, и тот убийство совершает. Версия мне нравится. Логично, понятно, а вот дальше — черт-те что… Кто-то хватает Илью Большакова и зверски пытает его. Оборотень не получает своих денег и портит жизнь Витьке.

Появляется рыжий мент. Человек со стороны, не очень ловкий, если дал себя засечь таким воронам, как мы. Его появление было для меня совершенно непонятным. Я напрягала мозги без особого толка и тут вспомнила о фотографии двух братьев, или кто они там. На Рыжего ни один вроде бы не похож. Хотя… Черно-белая фотография, в полный рост, широкая улыбка, глаза прищурены, лицо не очень-то разглядишь.

Одно точно: этот тип — брюнет. А Сонька говорит, что у Рыжего волосы крашеные.

Перекрась волосы, измени прическу, носи то, что никогда не надевал, и узнать тебя будет достаточно сложно.

— Вот он, — вдруг сказал Гоша, и я от неожиданности вздрогнула.

— Кто?

— Этот рыжий проехал.

— Давай к Соньке быстрее.

Сонька встретила нас чрезвычайно недовольная.

— Звоню, трубку никто не берет, я ж нервничаю, а ну, как он тебя застукает?

— Не шуми. О чем говорили?

— Все о том же. Про Славку, про медальон и про Витьку. Говорит, нас видели в его обществе, в Витькином то есть. Я, натурально, поведала историю своей юности.

Красочно. Минут двадцать старалась. А все ради чего?

— Ради спасения живота своего, — подсказала я. — Молодец, Мата Хари.

— Опять ты меня разными словами обзываешь, — обиделась Сонька, а Гоша обрадовался:

— Я кино про нее смотрел.

— Эй, — прервала я, — у нас важное дело. А у тебя, богоизбранная, спецзадание.

Ты, Софья Павловна, известна у нас, как женщина, одержавшая многочисленные победы над разными представителями мужской половины человечества.

— Ну… — нахмурилась Софья Павловна.

— А могла бы ты, к примеру, соблазнить мента?

— Мент что, не мужик, что ли? Рыжего?

— Да, Софа.

— А за что страдать-то?

— За общее дело. Картинка у меня складывается. Медальоном он интересуется, то есть Ильёй Большаковым. А пока кино смотрела, встречался с парнем из команды Рахматулина, его Гоша опознал. Никак не могу понять: то ли это Витькины штучки, то ли кто-то со стороны влез.

— Сдается мне, он и сам бы не прочь меня поближе расположить, то есть совсем близко. Так что дело пустяковое. Но это задание нанесет мне колоссальный моральный ущерб.

— Мы компенсируем его на Багамах лишней порцией мороженого.

— Годится. Считай, мент с руки ест. Что дальше?

— А дальше пора нам внести здоровую путаницу в эту неразбериху, ребята.

— Это мое любимое занятие, — кивнула Сонька, а Гоша спросил:

— Чего?

— Сейчас ты, Игорек, немного пообщаешься по телефону с разными людьми. Произносить будешь одно и то же: «Привет с того света. Не ждал? А я вот жив». Потом можно добавить: «Увидимся». Ну, и как это американцы делают. Говорить старайся хрипло, точно простуженный. Давай, пробуй.

Гоша попробовал. Стало ясно: он даровитый парень. Сонька принесла телефон и на меня вопросительно уставилась.

— Номер Брауна знаешь? — спросила я Гошу.

— Нет.

— Но телефон-то у него имеется?

— Конечно.

— Сонька, тащи справочник.

К моему удивлению, Браунов в нашем городе оказалось девятнадцать, хорошо хоть, Гоша знал, где живет его босс.

— Он твой голос не узнает? — забеспокоилась я.

— Браун? Брось, откуда?

— Звони.

Нам повезло: босс сам снял трубку, Гоша очень натурально захрипел:

— Браун, ты?

— Ну…

— Привет с того света, не ждал?

— И что я должен ответить? Что за мудак шутки шутит?

— Какие шутки, ты ведь понял, кто я? — торопливо шипела я Гоше в ухо, а он в трубку.

— Понятия не имею. Если тот, кого все ищут, то знать должен: меня тебе пугать ни к чему, не боюсь. Пугни своего дружка. — И Браун повесил трубку.

— И что? — разочарованно спросила Сонька.

— Звони дальше. — Я набрала номер Глеба. Вновь везение, трубку он снял сразу.

— Слушаю…

— Привет с того света. Не ждал? — начал Гоша.

— Слушай, мужик, — вздохнул Глеб. — День был трудный, набери другой номер, очень прошу… — Гудки.

— Что, рада? — усмехнулась Сонька. — Кто на очереди?

— Витька.

К Витьке пробирались с трудом, но труд увенчался успехом.

— Да, — зло сказал он, не иначе, как от важного дела оторванный. Гоша завел свое, а Рахматулин его перебил:

— Значит, все-таки ты? Придется мне тебя пристрелить… Что ж ты по углам-то прячешься?

— Увидимся, — зловеще просипел Гоша, а я торопливо нажала на рычаг.

— Кто на очереди? — веселилась Сонька.

— Мент. Номер помнишь? Набирай.

Мент был дома.

— Привет с того света, — продекламировал Гоша. Раз от раза у него выходило все красочнее. — Не ждал?

— Ты жив? Жив?

— А ты. думал — нет? — нашелся Гоша.

— Где ты? — задыхался от волнения мент и, будто что-то вспомнив, торопливо произнес:

— Прости меня, брат, прости… Где ты?

— Узнаешь позже… — Я нажала на рычаг.

— Мент не убийца, — сказала Сонька, демонстрируя недюжинные способности детектива. — Кого называют «брат»? Друга, брата?

— Бандиты так друг друга зовут, — напомнила я.

— И все равно: врага братом не назовешь. К тому же он обрадовался, разве нет?

И прощения просил. За что, интересно?

— Еще звонить? — полюбопытствовал Гоша, как видно, войдя во вкус.

— Вроде больше некому.

— И что нам с этих звонков? — нахмурилась Сонька.

— Это мы скоро узнаем, — заверила я. — Что ж, пора по домам, а тебе в больницу, — напомнила я Гоше.

— Чего там делать, на ночь глядя? Обход уже был… — закапризничал Гоша. — Переночую дома, а завтра к восьми утра там буду.

Конечно, я согласилась. А зря. Хотя, может, и нет. Как посмотреть. В общем, мы с Гошей поехали домой. Он высадил меня возле подъезда и отправился возвращать «Жигули» приятелю. А я в родной квартире села в кресло и задумалась. Рыжий мент не шел из головы. Взяла карандаш и бумагу, набросала портрет по памяти: похож. А теперь волосы длиннее, из рыжего он превращается в брюнета… Существуют контактные линзы и множество других хитростей, чтобы изменить внешность. Похож он теперь на того с фотографии? В принципе, да. Тут в дверь позвонили, явился Гоша.

— Никого тебе не напоминает? — протянула я ему рисунок. Гоша долго и внимательно его разглядывал, потом сказал:

— Он на Большакова похож. Ей-Богу.

Ну, на связного.

— А брат у него был? — спросила я.

— Не слышал.

— Гоша, а ведь это Рыжий.

— Что? — не понял он.

— Ведь это рыжий мент, только я его маленько подкрасила.

Гоша осел в кресле.

— Дела… Выходит, все его похоронили, а он жив, здоров? Медальончик где-то потерял… А может, нарочно, а?

Я-то знала, Илья Большаков ничего нарочно не терял и волосы не красил, покойникам это ни к чему. Теперь Рыжий занимал меня необычайно. Я выпроводила вконец очумевшего Гошу и вновь села в кресло.

Подправила портрет и думала. Карандаш упал и закатился под стол. Я встала на четвереньки, с намерением его достать и тут кое-что заметила: забавную такую штучку, маленькую, черненькую, назначение которой было мне ясно: шпионские фильмы я посматривала и о подслушивающих устройствах представление имела. И все ж таки это было — скажу я вам!.. В общем, я хрюкнула от неожиданности и еще минут пять продолжала стоять на четвереньках. Потом выпрямилась. Даже думать не хотелось, что кто-то бродит по моей квартире и пришлепывает всякую дрянь. Меня неудержимо потянуло на Багамы.

Вблизи этой штуковины не то что двигаться, дышать не хотелось. Я попыталась сообразить, что теперь делать. К Гоше?

Много от него толку. Вот Глеб должен разбираться в таких вещах. Пожалуй, придется звонить Глебу. Я торопливо оделась и вышла из квартиры. У соседнего подъезда телефон имелся, к нему я и направилась.

Глеб все еще был дома. Звонку обрадовался, я, ничего не объясняя, попросила его приехать. А потом стала звонить Соньке.

— Софа, у тебя телефон на журнальном столе в настоящий момент?

— Ну?

— Встань на коленки и под стол загляни.

Проверь, нет ли там чего.

— А чего смотреть, и так знаю. Есть, фантик.

— Убогая, на стол посмотри, изнутри.

Ничего не приляпано? Есть или нет?

— Нет. А чего быть-то должно?

— У меня «жучок», к примеру.

— Подумаешь, у меня в ванной три паука живут. Держу. Говорят, от них деньги в доме заводятся.

— Паутина от них, Софья Павловна, а не деньги. «Жучок» — это подслушивающее устройство. А еще телевизор смотришь.

— Это ты прикалываешься?

— Это я информирую.

— Дела. И кто его туда приляпал?

— Он без визитной карточки был.

— Жаль. Махнем на Багамы, или уже поздно?

— Еще рано. Посмотри на полке в прихожей. Где еще телефон держишь?

Потратив пять минут, Сонька радостно сообщила:

— У меня ничего. А он вообще-то какой, большой или маленький?

— У меня маленький. Тебе бы, конечно, большой поставили. По телефону о делах ни-ни. Уяснила?

Я повесила трубку и зашагала к своему подъезду с намерением ждать Глеба на улице. Родная квартира перестала быть родной. Глеб подъехал через пару минут взволнованный. Спросил:

— Что случилось?

— У меня возле телефона какая-то штука.

— Какая штука?

— Откуда мне знать?

Мы поднялись в квартиру, Глеб присел возле журнального столика, а я отправилась на кухню чайник ставить. Вскоре там появился Глеб. Я вопросительно кивнула, он сел за стол, что-то насвистывая и поглядывая в окно. Озабоченный и сердитый.

— Не свисти, — сказала я, — без денег оставишь.

— Слышала пословицу «Не в деньгах счастье»?

— Это штука — то, что я думаю?

— Да.

— И как она действует?

— Хорошо она действует.

— А чего злишься? — удивилась я.

— Меня, киска, беспокоит серьезность людей, которых ты заинтересовала.

— В милицию бежать не предлагаешь? — усмехнулась я.

— Думаю, надо отпуск брать и идти к тебе в личные телохранители.

— Ну, нет. Мы уже это обсудили, держись подальше.

— Из-за глупых подозрений ты отказываешься от верного друга, — невесело пошутил он.

— Отказываюсь.

— Мне, кстати, звонил один псих, привет с того света передавал. Ты, случаем, ничего об этом не знаешь?

— Откуда? Мне волки по ночам звонят.

На луну им выть неинтересно, так они телефоном балуются. Давай чай пить.

— Проведу-ка я у тебя обыск, киска, — вздохнул он, — может, еще чего найду.

Обыск длился долго, я дремала в кресле, делая вид, что читаю.

— Ну как? — поинтересовалась.

— Как будто ничего. — Тут он рисунок увидел на столе, взял, в руках повертел. — С натуры? — спросил.

— По памяти.

— Друг?

Я плечами пожала. Он положил рисунок, вроде бы равнодушно. Сказал задумчиво:

— Я ведь ничего о тебе не знаю.

— Спроси, я расскажу.

— Ты скрытная.

— В женщине должна быть тайна.

— На мой вкус, у тебя с ними перебор.

Я опять плечами пожала.

— Мужчины в твоей жизни имеются?

— Так… знакомые.

— Вот этот, — кивнул он на рисунок. — Кто? Друг? Знакомый? Возлюбленный?

— В данный момент возлюбленного не имею. Хотела бы видеть в этой роли тебя.

Но… — я развела руками.

— Ничего не скажешь, характер.

— Нордический, — подсказала я.

— Давай поделимся информацией, — усмехнулся Глеб, — вдруг это поможет нам стать ближе?

— У тебя есть чем делиться?

— Ты забываешь про мою работу. Всегда что-то можно узнать.

— Интересно. Например?

— Например, о компании «Вега-люкс».

Чем-то я себя выдала: моргнула или ушами хлопнула, Глеб так и вцепился в меня взглядом. Я посмотрела на все четыре угла своей комнаты и поинтересовалась:

— И что в ней особенного?

— Твой Витька.

— Да? Вообще-то он Сонькин. Я думала, он бандит. При чем здесь компания?

— На эту компанию были виды. У серьезных людей. Только бывшему хозяину претенденты не по душе пришлись.

— И он умер? — подсказала я.

— Что-то вроде этого. Умирают от инфаркта, а он взял и скончался от пули.

— Оригинал, — покачала я головой. Разговор мне не нравился. Неинтересная информация. Ничего я в ней не нахожу полезного. А Витька какое отношение имеет к компании?

— Очень серьезные люди поручили ему подыскать фирме нового хозяина. Сговорчивого. Витьке понадобился киллер. А у киллера был связной. И связной вроде бы мертв.

— Опять мимо, — отвернулась я.

— А теперь появился некто. Передающий приветы с того света. Скажи-ка, киска, это твой туз в рукаве?

— В карты не играю и данной терминологии никак не пойму. Но вижу, что в своем расследовании ты продвинулся. Жаль, мне нечего отдать взамен.

Он нахмурился, долго молчал, потом взял меня за руку и попросил:

— Давай попробуем доверять друг другу.

Я уверен, если ты все мне расскажешь, я очень быстро смогу найти и убийц, и Оборотня.

Я призадумалась. Предложение, конечно, заманчивое. А тут еще кто-то всякую дрянь мне под стол приляпывает… Я посмотрела в его глаза и совсем уж было собралась со слезами броситься ему на грудь, но… Может, Сонька не совсем дура, находя во мне сходство со старичком Мюллером?

Шестое чувство просемафорило красным, и я напустила в глаза тихой грусти.

— Я тебе все рассказала. Остальное — мои догадки. Может, смешные, может, просто глупые. Говорить неловко.

— Ясно, — кивнул он, — а счастье было так возможно… Переезжай ко мне, а?

— Как это? — удивилась я.

— Обыкновенно. Будем жить вместе.

Начну маячить у тебя на глазах, и ты быстро меня раскусишь.

— Возможно, — кивнула я. — Вопрос: так ли уж я хочу этого?

Утром мы с Сонькой столкнулись в дверях.

— Ты куда? — спросила она.

— К Людке Матвеевой.

— А что, у нее день рождения?

— С чего бы вдруг?

— Идти к ней можно по одной надобности: хорошо поесть. Ей бы в поварихи. Губит талант.

— А у некоторых никакого таланта. И ничего — живут.

— Не люблю я ее. Зануда расфуфыренная. И она меня терпеть не может.

— Это неудивительно, — пожала я плечами, — кто у нее мужа увел?

— Клевета. Совести нет у людей. На одинокую женщину завсегда напраслину возводят.

— А не он у тебя в прошлом году пару месяцев жил? — озадачилась я.

— Ладно, — рявкнула Сонька и подхватила меня под руку. — Как твой «жучок», расскажи.

— Вчера Глеб приезжал, я просила.

— И наговорила гадостей. Дура, одно слово. — Сонька вздохнула. — Мужик — конфетка. Высокий…

— Блондинистый, — подсказала я.

— Имей в виду, на земле баб значительно больше, чем мужиков. Загнешься в девках.

— Ну, не совсем…

— Твой жалкий сексуальный опыт и учитывать смешно.

— Отстала бы ты, Клеопатра.

— Это кто такая? — заинтересовалась Сонька.

— Царица египетская. Мужиков у нее была тьма. Проживи она еще пару лет, достигла бы твоих высот.

— Так я бы тоже в царицах сложа руки не сидела. Зачем мы к этой кошелке идем? Настроение мне портить?

— Где она трудится, помнишь?

— В загсе, и что? Никак ты замуж собралась?

— Узнать кое-что хочу. Об Илье Большакове. Вчера рисованием занималась, так Гоша в рыжем менте Большакова опознал.

Сонька посмотрела на меня уважительно, сняла с плеча несуществующую пылинку и молча зашагала рядом.

Людка, которая в данном учреждении звалась Людмилой Алексеевной, сидела в кабинете, обложенная макулатурой. Увидев меня, улыбнулась, но тут же нахмурилась, потому что в кабинет протиснулась Сонька, слегка наступая мне на пятки.

— Здравствуй, Людок, — сказала я, лучась улыбкой, и толкнула Соньку в бок, та послушно раздвинула рот до ушей.

— Здрастьте, — ответила Людка, — я тебя в воскресенье ждала. Весь день.

— Никак я не могла в воскресенье, — начала канючить я, — неприятности. Голова кругом идет, одна надежда на тебя: помоги.

— А что случилось? — забеспокоилась Людка. Человек она добрый.

— Неприятности, — повторила я.

— Вот у этой? — ткнула она пальцем в Соньку.

— Нет. У меня. — Мы разместились в креслах, и я сказала:

— Надобно мне найти родственников одного человека. Очень надо. От этого, может, моя жизнь зависит.

— Никак влюбилась?

— Да. Но неудачно. Провел, и ни слуху, ни духу. Хоть бы знать, живой ли.

— Тогда в милицию надо, — проворчала Людка.

— Стыдно в милицию. Помоги.

— Значит, эта кретинка все-таки вляпалась, — проронила Людка, косясь на Соньку. — Нашелся прохвост и ее вокруг пальца обвел.

Сонька собралась достойно ответить, но я больно ущипнула ее за ногу. Она обиделась, стала потирать больное место и потеряла интерес к разговору.

— Поможешь? — со слезой спросила я.

— Помогу, — вздохнула Людка. — Пиши: кто, что.

— А писать-то, в сущности, нечего. Илья Большаков, возраст от 27 до 32 лет.

— И ты еще говорить будешь, что это для тебя? — укоризненно покачала головой Людка. — Не из тех ты женщин, Маргарита Петровна, что связываются с мужиком, ничего о нем не зная…

Я испугалась, что Людка взгромоздится на любимого конька и начнет метать молнии в падших женщин. Падшая Сонька долго этого не выдержит. Зачем я ее с собой притащила? Но Людка бушевать не пожелала. На клочке бумаги записала имя и нас покинула. Вернулась через полчаса.

— Лет ему 29, отчество Сергеевич. Адрес вот здесь.

— Людок, — голосом Красной Шапочки начала я, — по этому адресу нет его вовсе, нам бы родственников.

— Да вы с ума сошли. — Я грустно опустила ресницы. — Скажи конкретно, что надо?

— Мать, отец, брат, адреса. В общем, все, что можно.

— Не хило, — сказала Людка. — Я вам что… Приди к обеду. У меня вообще-то работа.

К обеду мы вновь пожаловали к Людке.

Она выложила на стол лист бумаги.

— Илья Большаков не один на свет появился. Близнецы у его мамы родились.

— Брат? — обрадовалась я.

— Нет. Сестра. Умерла через три месяца.

Я застонала от разочарования.

— Но брат у него есть. Младший. Родился через два года. Большаков Вениамин Сергеевич. Отец скончался двадцать лет назад. Через два года умерла мать.

— Что за хвороба в семействе? — удивилась Сонька.

— Не знаю. Говорю, что есть. Братьев разделили: опекуном Ильи стала бабка по матери, Вениамина — бабка по отцу. Бабка Ильи — Сергеева Прасковья Ивановна, проживает в поселке Левине.

— Я знаю, где это, — обрадовалась Сонька, — там у Славки дача… была.

— Далеко?

— На колесах минут двадцать.

Заверив Людку в вечной признательности, мы вышли на улицу.

— К бабке поедем? — спросила Сонька.

— Поедем.

— Зачем? И так все ясно: есть брат. Зовут Вениамин. Рыжий мент.

— Ничего не ясно. Давай в больницу звонить, на Гошином «мерее» за час обернемся.

Наталью искали долго, наконец ее голос в трубке послышался, интонация сулила взбучку.

— И где твой Гоша? — сурово спросила она.

— Должен быть в больнице.

— Нет его со вчерашнего дня. Что делать прикажешь?

— Молодежь, — заныла я, — никакого понимания. К вечеру верну.

— Глаза б мои тебя не видели, — заключила Наталья и трубку повесила. Я вздохнула.

— Где его носит? Ведь обещал с утра в больнице быть.

— Звони домой.

Ни Гоши, ни Веры Сергеевны дома не оказалось. Я начала злиться: терпеть не могу, когда что-то не получается.

— Ну? — спросила Сонька. — Гошу будем искать или с Рыжим разбираться?

— Едем в Левино.

Первый же «москвичок» притормозил возле нас, и мы отправились в поселок Левино в обществе усатого болтливого дядьки.

В поселке он помог отыскать нам улицу Советскую и денег с нас не взял, чем вызвал у Соньки приступ жизнерадостности. В самом деле, после таких встреч поневоле становишься оптимисткой.

— А что мы ей скажем? — вдруг спросила Сонька. — Бабки такой народ, очень может быть, что мы с тобой зря прокатились.

— Так ведь бесплатно.

— Думаю, надо потратиться. Нормальная бабка любит чай с конфетами, скажем, внучек прислал.

— До чего ж ты головастая. А все скромничаешь, говоришь, ума у тебя нет.

— Это ты говоришь.

Дом был старый, разделенный на две половины. Мы позвонили в обшарпанную дверь и прислушались: шаркающие шаги, скрип половиц, дверь открылась, и мы увидели маленькую старушку. Она подслеповато моргала и улыбалась.

— Здравствуйте, мы из собеса, — брякнула я. Старушка посторонилась, и мы вошли в прихожую, я продолжала нагло врать:

— Гуманитарная помощь пришла, ветеранам подарки по домам разносим.

— А вы не пройдете? Чего ж в дверях? — ласково предложила старушка, и я поняла: нуждалась она не в подарках, а в общении.

Я оказалась права. Прасковья Ивановна была так слаба зрением, что почти не выходила из дома. Продукты приносили ей соседи. Через пятнадцать минут мы сидели в крохотной чистенькой кухне и пили чай с вишневым вареньем. Выспрашивать хозяйку было ни к чему: она сама все охотно рассказывала.

— Что же вы, совсем одна? — закинула удочку Сонька.

— Внуки у меня, двое: Илюша и Веня.

Хорошие. Веню я, правда, лет семь не видела, он у другой бабушки живет, в Саратове, а Илюша одиннадцати годков со мной. Как мне не хотелось братьев-то разлучать, грех это, да Мария Ивановна настояла. Хотя ее понять можно: единственного сына лишилась, во всем свете одна как перст. Вся радость — внуки. Вот и поделили: мне Илюшу — старшего, а Венечка с ней.

— Внук с вами живет?

— Илюша? Нет. У него квартира в городе. Хорошая. Возил он меня туда зимой.

— Часто к вам приезжает?

— Каждую неделю. Он хороший, заботливый. Соседям наказал за мной присматривать.

— И на этой неделе был?

— На этой не был. С апреля, с 25 числа, не был. Видно, дела, работа. Работа у него ответственная, он начальником в гараже.

Еще перед армией шоферские курсы закончил, потом техникум. Вот будет у него выходной, приедет. Я жду.

— Он что, не женат?

— Нет. Была у него девушка, да что-то не сладилось. Я ему: Илюшенька, годов-то уж тебе много, пора бы жениться, а он смеется, говорит: «Василису Прекрасную дожидаюсь».

— А другой внук?

— Веня тоже не женат. Он в Саратове.

Был у меня перед армией, и как из армии вернулся, заезжал. На каждый праздник открытку присылает и письма. Вот они все, в шкафу.

Я посмотрела в сторону шкафа и увидела фотографию в рамке.

— Внук? — спросила.

— Да. Это Веня. Они с Илюшей очень похожи, точно близнецы. Это Веня два года назад фотографировался, его как раз из больницы выписали, аппендицит вырезали.

Илюша к нему ездил, вот карточку мне и прислал с ним.

— Значит, братья видятся?

— Конечно. Илюша часто в Саратов ездит.

У него машина. И меня бы отвез, только вот ноги больные, сводит, не усижу я в машине.

— А Веня тоже шофером? — влезла Сонька, ее распирало от желания внести лепту в общее дело.

— Нет. Веня в охране работал, на заводе, а потом в кооператив ушел. Там заработки больше. Внуки у меня хорошие: не пьют, не курят, дурного слова от Илюши не слышала.

Дочка покойная была бы довольна.

— А что с родителями случилось?

— Сергей в аварию попал, на заводе авария… вот и… А Верочка его на два года пережила, рак желудка. И остались деточки, одному одиннадцать, другому девять годков.

Сидели мы часа два. Уходить не хотелось.

Беспомощную, почти слепую старушку было нестерпимо жалко. Вышли на улицу с тяжелым чувством.

— Бабку-то жалко до слез, — вздохнула Сонька. — Внука ждет, любимого Илюшу, а он у нас возле амбара зарыт. И почто я с тобой поехала? Отрицательные эмоции мне вредны. Куда теперь? В Саратов махнем?

— Зачем? И так все ясно. Рыжий мент — брат Вениамин.

— Как же он об убийстве узнал? — почесала за ухом Сонька.

— А это он нам сам расскажет, — ответила я. — Нам либо договор с ним заключать надо о дружбе и сотрудничестве, либо Витьке сдавать к чертовой матери.

— Гретхен, хоть ты и фашистских кровей, а бабку сиротой оставить не можешь.

— Не могу. Сама осиротею, лишившись верного друга, то есть тебя.

— Почему это сразу меня? — обиделась Сонька.

— Хорошие люди гибнут первыми.

Рыжий мент, который был брюнетом и, строго говоря, не был ментом, молча смотрел на нас с порога своей квартиры.

— Здесь общаться будем, или можно войти? — спросила я.

— Можно, — кивнул он. Спокойно, но взгляд его затравленно метнулся. Надо полагать, за нашей спиной ему мерещился кто-то еще. Мы прошли в кухню и сели на древних расшатанных табуретках.

— Как предпочитаете, чтобы вас называли? Гражданином Тарасовым или исконным именем? — поинтересовалась я.

— Что же это за имя?

Отвечать я не собиралась, но тут Сонька влезла:

— Вениамин Сергеевич, вы с нами в эти игры не играйте. Скучно.

Он задумался, кивнул:

— Вижу, кто-то поработал. Вы?

— Мы. Проявили инициативу. Кстати, ваша бабушка беспокоится. Потрудились бы навестить одинокого человека.

— Потружусь. Что дальше?

— Видишь ли, Вениамин, не могу я допустить, чтобы кто-то за моей спиной стоял и неведомые планы строил. Давай-ка пооткровенничаем.

— Это вы звонили? — спросил он. — Конечно, я должен был сообразить… Брат жив?

— Думаю, нет, — ответила я. — Медальон мы нашли на деревенском кладбище. Славка его украл и с ним по кабакам болтался.

Вот кто-то и увидел приметную безделушку.

Рахматулин действительно Сонькин одноклассник. На него надеялись. Да, видно, зря. Как ты узнал, что брат исчез? Косырев сообщил?

Рыжий нахмурился:

— На кого работаем, девочки?

— Это ты насчет нашей осведомленности? Так ведь мы за тобой следили. Липовое удостоверение показывать не стоило: Тарасов коротышка, вас идиот не спутает. В этой квартире я уже была: живешь на первом этаже, а форточку не закрываешь. В тумбочке у тебя фотография: ты и брат.

— Если медальон к вам попал, как вы рассказываете, каким образом вы узнали, кто я? Ведь брата вы никогда не видели?

— Мы нет, а вот один человек видел. Тот, что с тобой по телефону разговаривал. Беседа наша строится не правильно, я с тобой откровенно, а ты откровенничать не желаешь.

Свою позицию я объяснила, так что решай.

— Джеймс Бонд из меня не вышел, — усмехнулся Вениамин. — Не думал, что так по-глупому… Ладно, что знать желаете?

— Сколько вас?

— Один.

— Косырев?

— Кое-чем мне обязан. Помогает информацией.

— Цель?

— Что-нибудь узнать по брате. Если он убит, в чем я почти уверен, найти убийц.

— Не очень ты ловок, — вмешалась Сонька.

— Какой есть.

— Когда ты приехал?

— 27 апреля. Меня Илья вызвал. Просил о помощи.

Мы с Сонькой переглянулись.

— В чем должна была заключаться помощь?

Он опять усмехнулся, спросил:

— Что вы знаете о моем брате?

— Ты нас вопросами замучил, — заметила я. — Не наживал бы лишних врагов.

— Вы не понимаете. Иногда информация очень опасна. Для тех, кто ее имеет.

— Об Оборотне мы знаем. Он нам позванивает. Деньги велит искать. Весельчак. И о твоем брате знаем: он был у него связным.

— А о компании «Вега-люкс»?

— В твоей газетке прочитала. Может, прояснишь?

— Несколько очень серьезных людей были заинтересованы в этой компании. Ваш Витька у них на побегушках. — Ему поручили избавиться от Маурина. Мой брат был связным между ним и киллером. Но с самого начала дело показалось ему подозрительным.

Илья знал, что Рахматулин и Каховский, который должен был занять место убитого, давние друзья. В этом, конечно, не было ничего плохого, но Илья чувствовал: что-то они задумали.

— Ты хочешь сказать, что Витька с этим Каховским всех обманул? Каким-то образом взяли деньги, и Каховский с ними удрал?

А Витька здесь перед хозяевами дурака валяет и ждет не дождется, когда сам на Багамы сбежит?

— Есть такая версия, — кивнул Вениамин, — Но у Ильи были основания считать, что Рахматулин вел нечестную игру, что деньгами он делиться не пожелал, а Каховский убит. В таком случае, брат становился нежелательным свидетелем. 28 апреля он должен был передать деньги киллеру и вызвал меня. Он никому не мог довериться и хотел, чтобы я его подстраховал. У нас был план. Но с самого начала все пошло наперекосяк. Я допустил ошибку. Илья исчез вместе с деньгами.

— Выходит, убийца Рахматулин?

— Если Каховский убит, то да. У него был повод: справедливое опасение, что о его роли в деле «Вега-люкс» станет известно.

Тогда его жизнь не будет стоить и копейки, и Пока же все считают похитителем Каховского и ищут его.

— В таком случае, какие у тебя проблемы? — усмехнулась я. — Просто шепнуть, кому следует…

— Не так уж просто. Во-первых, доказательств нет, во-вторых, Рахматулин убьет меня раньше, чем я успею что-то предпринять, в-третьих, я и сам не уверен, что Илью убил он. Я подумал, что от вас смогу узнать что-то новое.

— Слушай, а почему бы тебе не вернуться в Саратов? — предложила я. — И не создавать нам лишних трудностей?

— Нет, — покачал он головой, — я должен найти убийцу брата.

— Или деньги? — влезла Сонька. Вениамин сурово нахмурился. Пока они с Сонькой сверлили друг друга глазами, я немного поразмышляла. Кое-что мне не понравилось.

— Если у Рахматулина были деньги, какой ему смысл убивать Илью до его встречи с Оборотнем? Логичнее рассчитаться с киллером сполна, не наживая такого опасного врага.

— Логичнее в том случае, если речь идет об одном убийстве, но если киллер убил и Каховского, он становится чересчур опасен для Рахматулина. Думаю, Витька надеялся через Илью выследить Оборотня и убить его.

Я вспомнила, в каком состоянии был найденный нами Илья, и версия показалась мне убедительной. Но могла быть и другая.

— Илья единственный знает Оборотня, тот мог усомниться в его верности. В конце концов Илья действительно мог выдать киллера…

— Нет! — ответил Вениамин, на мой взгляд, чересчур убежденно. А вот я совсем не была уверена в том, что человек способен вынести подобные пытки и промолчать.

— Что ж, — пожала я плечами. — Дальше что делать думаешь?

— Я рассчитывал на вас. Была шальная мысль, что Илья жив и вы как-то с ним связаны.

— Думаю, Илья мертв. Не стоит тебе ждать чуда. На твоем месте я бы уехала, если, конечно, Сонька не права и ты не ищешь сокровищ. Если мы смогли тебя найти, смогут и другие.

— Вы Рахматулину обо мне говорили?

— Говорили. О рыжем менте. О тебе не скажем. Пока нам не напакостишь.

— Какая мне от этого польза? Я возле вас крутился с одной целью: что-нибудь узнать о брате. Вы мне поможете?

— Нет, — твердо заявила я, — частный сыск не для женщин. Мы хотим выбраться из передряги с целыми ушами, ну и головой, конечно. Так что помогать в правом деле мы тебе не станем. Но если случаем что-то узнать удастся, обещаю сообщить. И будь осторожен. Мы не только тебе звонили. Каша заварится.

— Вроде бы одним врагом меньше, — рассуждала Сонька, шлепая рядом. Она то и дело попадала в лужу, причем брызги летели в основном на меня. Можно, конечно, заорать на нее, но ходить по-человечески от моего крика она не станет. — А мы бабы головастые, да, Гретхен? Моментом вывели рыжего на чистую воду.

— Серьезно? — усмехнулась я.

— А то. По крайней мере, липовый мент нам не опасен, а в нашем гиблом положении это уже счастье.

— Может, так, а может, и нет, — ответила я. Сонька притормозила и спросила недовольно:

— Чего опять?

— Давай взглянем на дело иначе.

— Давай, только иначе у меня не получится. По мне, все просто: человек решил брату помочь, теперь его убийц найти пытается. Может, его, конечно, и деньги интересуют, но я в этом ничего плохого не усматриваю: сама б не отказалась от пары тысяч.

— Народу твоему мудрость свойственна, интересно, в каком она у тебя месте припрятана?

— В надежном, — разозлилась Сонька. — Чем тебе мент не по нраву?

— Сомнения гложут. Например, с чего это он так уверен, что Илья Оборотня не выдал?

— С чего? — озадачилась Сонька, преданно глядя мне в глаза.

— Назови Илья Оборотня, у того начались бы неприятности. Так? Может, Рыжий так уверен, потому что неприятностей у Оборотня нет. Мы-то не в счет. Веня твердо знает, что Оборотень жив, здоров и невредим и охота за ним идет втемную.

— Не улавливаю, — жалобно хлюпнула носом Сонька.

— Вспомни страшилки об Оборотне: никто о нем ничего не знает, вроде как его и нет вовсе. Очень похоже, что бывает он в нашем городе наездами. Бабуля говорила: Илья к Вене ездил часто, а вот Веня всего дважды, семь лет назад. Может быть, он приезжал гораздо чаще, только этого не афишировал. Связь Оборотень поддерживает только через Илью, связной должен быть абсолютно надежен. А кому ты доверишься больше…

— Чем родному брату! — ахнула Сонька.

— Вот именно, — покачала я головой. — А ты говоришь, ясно. Ничего не ясно.

— Витьке донесем?

— Нет уж, пусть твой одноклассник сам покрутится.

Мы шли пешком уже третью остановку, и тут Сонька вдруг опомнилась:

— Ты сумку мою не видела?

— Где, интересно? Ты точно с ней была?

— Была как будто. Дай вспомнить. Из дома я выходила с сумкой, потому что у меня кошелек расстегнулся, деньги выпали, и я сумку на ручку повесила.

Я затосковала, глядя в голубое небо.

Минут через пятнадцать Сонька пришла к выводу, что сумку оставила либо в Левине у бабули (хотя, может быть, и в магазине), либо в машине, когда в город возвращались, либо у рыжего мента, который ментом не был.

— Думаю, тебе следует купить другую сумку, — устало заметила я.

— Ага, умная, сумка денег стоит.

— И что ты предлагаешь? Вновь пройти весь дневной маршрут?

— Ничего я не предлагаю, — обиделась Сонька. — Вот почему ты никогда ничего не теряешь?

— Видишь ли, я совершаю осмысленные действия: мозг контролирует конечности.

— И что я должна понять? — ухмыльнулась Сонька.

— Что случай твой излечению не подлежит.

— Ага. Знаешь, что я думаю? Друзья, а в особенности подруги, существуют для того, чтобы было кому портить тебе жизнь.

— Ты имеешь в виду мою жизнь? — уточнила я.

— Нет. Свою.

— Между прочим, мой троллейбус, — обрадовалась я, запрыгнула на подножку и Соньке рукой помахала, совершенно не подумав о том, что, перегрузив ее мозг большим количеством информации, оставляю ее один на один со своими мыслями. Мыслей у Соньки, как я уже говорила, немного. Но те, которые заводились, сидели крепко и требовали реализации.

Я шла от остановки к дому и думала о Гоше: следовало немедленно вернуть его в больницу. Тут я увидела Витькину машину, выезжающую из моего двора. Встречаться сейчас с Витькой мне совершенно не хотелось, потому я нырнула в подъезд, постояла, пялясь в окно и размышляя, стоит ли идти сейчас домой. Витька мог кого-нибудь оставить у подъезда, если я ему вдруг очень понадобилась. В конце концов решила, что не стоит. Гоше можно позвонить из автомата.

Трубку сняла Вера Сергеевна и сразу запричитала:

— Маргарита, Игорь-то уехал. Сказал, в больницу не вернется, вылечился уже. Хоть ты ему скажи: разве ж это дело, разве ж так можно? Недолечившись… Врачи-то лучше знают, кому выписываться, а кому еще лежать.

— Куда он уехал? — смогла я вставить слово.

— Так разве скажет? Дружки за ним приехали. Сказал, дня на два. Вот теперь думай… матери-то одни переживания…

Я, как могла, утешила Веру Сергеевну, заодно пытаясь убедить и себя, что с Гошей ничего плохого не случится. Однако беспокойство не отступало. Идти домой желания не было, и я решила прогуляться. Как-то так вышло, что я оказалась рядом с домом, где жил Глеб. В гостях у него я не была, но адрес знала. И теперь присела на скамейке, размышляя: стоит ли к нему зайти? На стоянке возле дома его машина отсутствовала, скорее всего Глеба я не застану. Я уже собралась уходить, когда он появился: въехал во двор и притормозил возле меня.

— Привет, киска, — сказал он, улыбаясь, — Надеюсь, ты ждешь именно меня?

— Жду. Именно.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Слава Богу. Значит, мы можем встретиться как нормальные люди. — Он приткнул машину на стоянке, и мы вошли в подъезд. Глеб жил на третьем этаже. Он толкнул дверь квартиры, я вошла и замерла растерянно. Кое-что я в жизни повидала, но, честно говоря, такого — не приходилось.

Я совершила увлекательную прогулку по стандартной однокомнатной квартире улучшенной планировки, вернулась в прихожую, которую обозвать прихожей мог разве что ненормальный, и, справившись с первым изумлением, спросила:

— Неужели ты?

Глеб ухмылялся, забавляясь произведенным впечатлением, ответил:

— Конечно, нет. Я ведь рассказывал о нашем стилисте. Нравится?

— Очень идет к твоим очкам.

— Значит, не понравилось?

— Почему же? Стильно. Классно. Безумно дорого. Пыталась представить приблизительную стоимость: запуталась в нулях. Откуда дровишки?

— Разве я не рассказывал, что зарабатываю большие деньги? Тратить их совершенно некуда. Путешествовать я не люблю, отдыхать не умею, ем что попало, лишь бы быстро, к тряпкам равнодушен, машину считаю только средством передвижения. В общем, деньги хоть в кубышку складывай.

— Ты забыл про женщин.

— И про женщин я уже рассказывал. Ухаживать не умею, выгляжу дурак дураком, вот и сижу вечерами перед телевизором, каналы переключаю и вздыхаю, что полжизни прожито, а ничего особо ценного в ней не наблюдалось.

— Грустно, — кивнула я.

— Точно. Выпьем чего-нибудь?

— Можно кофе?

— Хорошо, кофе.

Я расположилась в кухне и наблюдала за Глебом, быстро и умело он накрывал на стол.

— Очки ты носишь и в домашней обстановке? — спросила я.

— Привык, — пожал он плечами. — Знаешь, о чем я подумал? Мы могли бы уехать вдвоем на недельку.

— Отличная идея. Боюсь, как бы ты потом не пожалел об этом.

— С какой стати?

Теперь пожала плечами я.

— Ты продвинулся в своем расследовании?

— Сейчас нам так уж необходимо говорить об этом? — он нахмурился и замолчал, а я продолжала его разглядывать, силясь отгадать: о чем он думает? Не говорит, а думает. Глаза — зеркало души. Свои он прячет за очками. — Лучше расскажи мне о себе, — попросил он. — Я ведь ничего о тебе не знаю…

— Мама врач, папа инженер. Типичные немцы: аккуратные, трудолюбивые, добропорядочные. Папа мечтал о сыне. Говорил: «Если уж я дал другому существу жизнь, то должен верить, что он сумеет постоять за себя».

— Выходит, нордический характер у тебя от папы?

— Выходит. Еще рассказывать?

— Конечно.

— Закончила английскую школу. И музыкальную тоже. Поступила в консерваторию: благодаря трудолюбию и чуть-чуть таланту. В общем, можно было обойтись и без консерватории. Первый мальчик появился в девятнадцать лет. Не выдержал: я была чересчур серьезной. Другие мальчики стали обходить меня стороной. Времена сменились, и появились богатые дяди. Слово «любовница» казалось оскорблением, а «жена» вызывала тихий ужас. Поэтому были только друзья: для душевных бесед и отдыха. Иногда я думаю — это ненормально, иногда — так честнее. Сонька утверждает, что это похуже, чем болезнь Дауна.

— И никто никогда не смог понравиться тебе так, чтобы ты решила, что влюблена? — недоверчиво спросил Глеб.

— Наверное, мне не везло, — усмехнулась я. — Может быть, я хотела чересчур многого.

— Ты меня успела запугать, — улыбнулся он. — У меня нет шансов?

— В тебя все шансы и один кошмарный недостаток — весьма несвоевременное появление на моем жизненном пути, а точнее — На проезжей части поблизости от моего дома.

— Мы возвращаемся к запретной теме, — напомнил он.

— Извини.

Мы ненадолго замолчали, тикали часы, время шло, но внутри нас оно остановилось, и каждая секунда была вечностью. Я улыбнулась и сказала:

— Моя бабушка любила повторять: «Господь воздает по заслугам». Интересно, что получу я. В том смысле, имеются ли заслуги.

— Ты получишь мою любовь, — ответил Глеб, — как считаешь, много это или мало?

— Даже не знаю, — засмеялась я. — Во мне долгие годы зрела уверенность, что однажды я встречу мужчину, который мне совершенно не подходит. И не смогу без него жить.

— Может, оно и неплохо, — засмеялся Глеб, поднялся и взял меня за руку, а потом поцеловал. Не один раз, конечно. А меня так и подмывало махнуть рукой на все свои подозрения и сделать то, что мне очень хотелось сделать, но я не была бы сама собой, если б сказала «да». Я отступила, улыбнулась и негромко пообещала:

— Глеб, как только все закончится и в моей голове не останется подозрений, я сразу же брошусь тебе на шею. Боюсь, избавиться от меня будет затруднительно. А пока…

Он потер щеку и ответил чрезвычайно серьезно:

— Что за черт, киска? Я люблю тебя, ты любишь меня, какая в конце концов разница, как и почему мы встретились?

— К сожалению, разница есть, — покачала я головой. — Я не хочу до скончания своих дней подозревать, что ты меня просто использовал. Попытайся представить, какой ад мне придется носить в своей душе. — На мой вкус вышло неплохо.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Доверия, — мысленно улыбаясь, заявила я.

— О, Господи! — он взмахнул руками и закружил по кухне. — Кто у нас говорит о доверии?

— Если ты гость, которого я должна бояться, скажи об этом сейчас. Я совершенно созрела для того, чтобы все понять и простить.

— Ты, киска, сумасшедшая, — произнес он очень серьезно, наверное, и вправду так думал. Потом взял меня за руку и притянул к себе. — Что ж, если тебе непременно надо меня помучить — пожалуйста. Надеюсь, что доживу до того дня, когда стану для тебя ясным до прозрачности. Но ловлю на слове: как только ты удовлетворишь свое нездоровое любопытство и будешь знать по именам всех преступников, мы приезжаем сюда.

Ясно? И слова «нет» я больше не услышу, что бы мне ни взбрело в голову.

— Надеюсь, ничего противоестественного? — усмехнулась я.

— Я еще не решил, — он взял меня за подбородок и совсем другим тоном закончил:

— Думаю, это будет нечто…

Вместо того, чтобы ответить что-нибудь игривое и глупое, я замерла, глядя в его глаза. А знаете, почему? Я испугалась. Какого черта он снял свои очки?

Остаток вечера мы провели, как супруги со стажем. Пили чай, смотрели телевизор и мило беседовали. Решено было, что ночевать я останусь здесь. Глеб, само собой, поклялся, что не нанесет урона моей женской чести. Так как один раз мы уже вполне благополучно делили кровать, я согласилась.

Мысль о том, что кто-то недавно бродил по моей квартире, не способствовала стремлению вернуться к родному очагу.

Минут в десять первого, когда мы подумывали лечь спать, Глебу позвонили. Лицо его стало озабоченным, и он виновато сообщил, что должен уехать.

— Ты сможешь отвезти меня домой? — спросила я.

— А это обязательно? — он выглядел расстроенным. — То есть я хотел сказать, ты не могла бы остаться у меня? Не знаю, как объяснить… В общем, я хотел бы вернуться домой и знать, что здесь ты. Это ведь не нарушает условий договора?

— Нет, не нарушает. Конечно, я останусь и буду ждать тебя.

— Ложись спать. Я не уверен, что вернусь быстро.

Я проводила его до двери, он торопливо поцеловал меня и уехал. А я легла спать, чувствуя себя счастливой новобрачной.

Звонок. Половина второго. Отказываясь верить, я сняла трубку. Сегодня он был оригинальным. «Привет, детка» я не услышала.

— Тебя все-таки стоит поторопить, — монотонно звучало в трубке. — Как насчет твоей подружки, а? Что-нибудь впечатляющее? Знаешь, детка, иногда человек умирает очень долго и нелегко. Я бы мог кое-чем поделиться…

— Ублюдок, — проронила я в ужасе от своего бессилия.

— Грубо… — смешок.

— Все я про тебя знаю, чертов сукин сын!

Строишь из себя крутого? Черта с два ты крутой! Плюгавое, ни на что не способное ничтожество. Как мужик, ты ломаного гроша не стоишь. Ты просто паршивый импотент, поэтому тебе и нравится пугать меня по телефону. Ну, давай, волк, покажись мне. Я хочу посмотреть, какой ты крутой.

— В самом деле? — хохотнул он. — Что ж. Напротив окна, возле гастронома, — телефонная будка. Я звоню оттуда.

Я бросилась к окну, споткнулась, упала на одно колено и, чертыхаясь, отдернула занавеску. Будка возле гастронома имелась, но была пуста. Ночная улица с единственным фонарем выглядела жутко, мне даже послышался волчий вой.

— Ты просто дура, — хохотнул он и повесил трубку.

А я стала кусать пальцы. К счастью, это мне быстро надоело. Я вышла в кухню и пошарила в шкафу. Выпила рюмку коньяка и громко заявила:

— А Соньку я отправлю на Багамы.

Слабое утешение. Я вернулась в комнату, села в кресло, терзаясь желанием провести импровизированный обыск.

— Только попробуй, — сказала я себе и сцепила на груди руки. — Кто говорил о доверии?

К счастью, волнения никак не сказываются на моей способности спать по ночам.

И я уснула, сидя в кресле. Что-то мне снилось, должно быть, хорошее. Когда я открыла глаза, оказалось, что лежу я в постели, рядом Глеб, смотрит на меня и улыбается.

— Привет, киска, — сказал он, и я ответила:

— Привет.

И утро было волшебной сказкой.

У сказок счастливый конец, но и он рано или поздно наступает. Мысль о Соньке переполняла душу заботой и нежностью, хотя, случалось, я по пять раз на дню мечтала ее убить. О ночном звонке я промолчала, не желая портить счастливо начавшийся день, но заспешила домой, где Сонька должна была ждать меня с десяти часов.

Глеб минут пятнадцать разговаривал по телефону, после чего, чертыхаясь, заявил, что придется ему отправиться на работу. Уже в машине он сказал:

— Я говорил об отпуске. Могу уйти со следующей недели.

— Здорово, — кивнула я, — и погода налаживается.

— В мире есть место, где всегда отличная погода. Почему бы вам с Сонькой не отправиться туда дней на десять?

— А ты?

— А я присоединюсь несколько позже.

У меня ведь остаются кое-какие дела: мне совсем не хочется, чтобы ты всю жизнь носила ад в своей душе, — скорчив забавную физиономию, передразнил он.

— Забудь, — я махнула рукой. — Бери отпуск, и сматываемся на Багамы. Здешний климат начинает действовать мне на нервы.

— Должен сказать, это чрезвычайно мудрое решение.

— Останови возле магазина. Куплю хлеба.

Мы простились до вечера, Глеб помахал мне рукой и уехал, а я со свадебным маршем Мендельсона в душе зашла в магазин, а потом припустилась домой. Я пела, входя в подъезд, поднимаясь по лестнице и даже открывая входную дверь. Потом поперхнулась и замолчала. Кто-то, очень крупный и невежливый, сгреб меня за шиворот и втолкнул в комнату. Я охнула, поморгала и огляделась. Сначала я увидела Соньку. Она сидела в кресле, поджав ноги, и сложив на коленях ладошки. Цветом лица сильно напоминала недозревший лимон, а круглыми глазами — филина. Она помаргивала и как будто собиралась зареветь, но что-то ей мешало. В соседнем кресле сидел невероятно длинный и худой тип, с ногами, словно у кузнечика, и лошадиной физиономией. Из-за белесых ресниц, розовато-белой кожи и обширной лысины он показался мне похожим на упыря. Выражение глаз вполне подходящее. Мой шифоньер подпирал детина с трапециевидной шеей, блеклыми глазами и волосатыми ручищами. Любой психиатр, раз взглянув на него, уверенно поставил бы диагноз: олигофрен. Его близкий родственник, судя по виду, маячил за моей спиной.

Утро мне мгновенно разонравилось. Я робко кашлянула и сказала:

— Здравствуйте.

— Привет, — проронил «упырь-кузнечик» и ухмыльнулся. Сходство с Дракулой стало абсолютным.

— Извините, я не знала, что у меня гости.

— Ховальник закрой! — пролаял олигофрен. По интонации я сообразила, что будет лучше замолчать, и замолчала, переступая с ноги на ногу. Упырь вдруг подмигнул мне с озорством, вроде бы чему-то радуясь. Повода обрадоваться в ответ я не видела, но на всякий случай слабо улыбнулась.

— Ну, что, — сказал он, — вот и встретились. Садись, красавица.

Я присела на уголок дивана и замерла.

Сонька слабо мерцала глазищами, но так и не заревела.

— Вы меня, ради Бога, извините, — пролепетала я, — Но я не знаю, кто вы.

— Узнаешь, — опять обрадовался он. Положительно, у человека хорошее настроение. — Мы тут с твоей подружкой побеседовали… интересные вещи узнали.

Я попробовала вообразить эти самые интересные вещи, но не смогла. Решительно невозможно было о чем-либо думать: внутренности вибрировали, а мозг окутывала прочная пелена. Одна фраза настойчиво всплывала, волнуя душу: «Ну надо же…»

Я опять кашлянула, так, на всякий случай, и покосилась на олигофрена. Он вроде бы дремал, вперив кристально чистый взгляд в «кузнечика». Тот подергал свое ухо, хохотнул и сказал:

— Что расскажешь веселенького, а?

Я протянула:

— А-а-а-а? — вроде бы вопросительно, голос мой был высок, тонок и заметно дрожал.

— Не хочешь? — опечалился длинноногий, а я поспешно возразила:

— Очень хочу, только не знаю что, то есть что именно вы хотите услышать.

— Ага, — он кивнул, а я попыталась вспомнить, не было ли сообщений по радио о каком-либо побеге из сумасшедшего дома, эта троица не иначе как оттуда.

— Может быть, мы попробуем как-то по-другому? — Не очень рассчитывая на везение, предложила я. — Может быть, вы чуть-чуть намекнете, что хотите услышать? Я с удовольствием…

— Ага, — опять сказал он, — Ну что ж…

Тогда расскажи-ка нам о своем Витьке, чего это ему на месте не сидится?

Обижаться на человека я не могла: он вроде бы хотел помочь и задавал наводящие вопросы, но дело в том, что я совершенно не представляла, где Витьке должно сидеться, хотя кое-какие очень личные соображения у меня по этому поводу были. Оставалась надежда на еще один дополнительный вопрос, но вот беда: олигофрен рядом заволновался, козырнул взглядом и почесал здоровенный кулак. Идиот поймет, что означает такой жест. Проверять, отгадала я или нет, желания не было, и я торопливо спросила:

— Нельзя ли немножко поконкретней?

Про Витю то есть, что вас интересует?

— Да все.

Нет, он, как видно, решил меня уморить.

— Ты только не дергайся, твоя подружка нам все выложила. Ясно?

Я покосилась на Соньку в робкой надежде: может быть, хоть она намекнет, что от меня хотят. Сонька намекать не стала, но вдруг икнула. Громко и как-то жалобно.

Потом еще раз и еще. Прикрыла рот рукой, вытаращила глазищи и икала как заведенная. Потом начала трястись. «Кузнечик» посмотрел на нес с интересом, по-птичьи держа голову, и спросил:

— И часто она так?

— Нет, — торопливо заверила я, — только когда сильно напугается.

— И что, это врожденное? — он выразительно покрутил пальцем у виска.

— Ага. У нее родимчик.

Такого слова он не знал, это точно, но оно ему понравилось. Он удовлетворенно кивнул, продолжая поглядывать на Соньку.

Та исправно икала и вдруг погрозила мне кулаком.

— Ишь ты, — хохотнул длинноногий, — не иначе как ее с высокого места мамка роняла.

— Может быть, — Немного подумав, согласилась я. «Кузнечик» начинал мне нравиться. — Вы вот про Витю спрашивали, так что вам интересно?

— Да все, — обрадовался он.

— Ладно, — пришлось согласиться мне, — я вам тогда расскажу, как я с ним познакомилась и почему. Сонька, вот она то есть, его со школы знает. В одном классе учились. А у нас такая неприятность вышла… — я рассказала про неприятность. Бог знает в какой раз за последние дни. «Кузнечик» слушал, кивал и ухмылялся. Потом стал вопросы задавать, а я отвечать на них. Вопросов было много, и я старалась, как могла.

Один мне особенно не понравился.

— А что это за рыжий парень возле вас вертелся?

— Рыжий? Это следователь. Тарасов его фамилия. Документы показывал, вон ей, — я ткнула пальцем в Соньку, отчего та стала икать громче. — А я его один раз видела.

Вот, — я решила сменить тему, — а Витя Оборотня до смерти боится, расхрабрилась я, видя, что олигофрен вроде бы опять заснул. — А он мне по телефону названивает.

— Кто?

— Оборотень.

— Зачем? — удивился «кузнечик».

— Велит его деньги искать.

— Чего? — Не понял он.

Я пожала плечами:

— Говорит, не найдешь, будет плохо.

Он рукой махнул:

— Не бери в голову: найдешь, не найдешь — хорошо тебе уже не будет.

— Правда? — забеспокоилась я. Совершенно неожиданно Сонька перестала икать.

Это се, как видно, несказанно удивило: она повела головой, заерзала и вернула глазам их первоначальную форму. — Мы ведь в этом деле совершенно ни при чем, — решила я немного поплакаться и высказать наболевшее, — а такая вокруг каша заварилась, не понять, что к чему, и страшно очень. Вот вы, к примеру, что за люди?.. Боязно…

— Серега, — обратился «кузнечик» к олигофрену за моей спиной, — покажи ей фотографии. — Тот бросил мне на колени пачку фотографий, и «кузнечик» сказал:

— Посмотри, нет ли знакомого?

Положительно, по части туманно выразиться — он первый специалист. Однако уже вторая фотография меня здорово напугала. На ней был тип, которого я дважды видела на деревенском кладбище: «восьмерка» цвета «мокрый асфальт»! Чем-то я себя выдала, «кузнечик» впился в меня взглядом и строго спросил:

— Ну?

— Он в деревню приезжал, в тот день, когда сосед утонул, — сказала я, продолжая рассматривать фотографию. Она меня беспокоила. Я не сразу сообразила, что на фото труп: с открытыми глазами, но отрешенным, нездешним взглядом. «Кузнечик» хлопнул себя по колену и засмеялся.

— Ну, Витька, ну, мудрец. Сам небось и пришил дружка. Если он опять выкрутится, гадом буду, я его уважать начну. — Половины я не поняла, но забеспокоилась. — Ну что, блондиночка… Хороша ты, хороша, а дело — это дело, — он вздохнул очень натурально. — Витька сука, и вы, может, в самом деле ни при чем, но… — он пожал плечами, — поехали с нами.

— Куда? — испугалась я, а Сонька опять икнула.

— Что, любопытная? В гости. А Витька пусть покрутится, как вошь на гребешке.

— Он и так крутится, — торопливо заверила я, — ему осталось-то совсем ничего.

— Да? — «кузнечик» заинтересовался.

— Оборотень сроку дал две недели. Истекает срок. Если Витька его сам не поймает, наверное, помрет. Уж так ему обещали.

— Витьке каюк и без Оборотня. Уж больно грешен. Умник, все мудрит, «кузнечик» сплюнул, получил от этого явное удовольствие. — Поехали, красавицы.

— А мы надолго? — проблеяла я. — Мне завтра в больницу, я на больничном, и мне к врачу…

— Врача мы тебе организуем, — хохотнул он. Все-таки нечасто в наше время встретишь человека в таком веселом расположении духа.

Он поднялся и пошел к двери, мы с Сонькой малость замешкались, тут же олигофрены вмешались: на приличной скорости мы достигли входной двери и уперлись в нее носами. Мне очень хотелось зареветь, и Соньке, как видно, тоже. Но слезы, само собой, впечатления не произведут. Мы вышли из квартиры, «кузнечик» впереди, насвистывая и не обращая на нас никакого внимания. Один из олигофренов бросил сурово:

— Вякнет кто, башку сверну.

И свернет, в это верилось свято. У соседнего дома возле гаражей пристроился джип «Тойота», водитель дремал, откинув голову на спинку сиденья; заслышав нас, он засуетился. «Кузнечик» сел рядом с ним, а мы вчетвером сзади. И поехали.

— У тебя анальгин есть? — вдруг спросила Сонька, а я вздрогнула от неожиданности, потому как решила, что никаких звуков, кроме икания, от нее больше не дождусь.

— В сумке, — ответила я, вглядываясь в Соньку.

— Ну так дай.

Тут только я с некоторым удивлением обнаружила, что сумка лежит у меня на коленях и я намертво держу ее левой рукой.

Анальгин я нашла и отдала Соньке, та его проглотила и сказала:

— Голова болит.

— Хорошо хоть есть, чему болеть, — попробовала я ее утешить.

— А ведь укокошат подлецы, — вздохнула Сонька, — и не узнаем кто.

— Не велика разница, — пожала я плечами.

— Не скажи. Я любопытная.

Олигофрен ткнул меня в бок, я восприняла это как приказ замолчать и замолчала.

Водитель вдруг резко затормозил, и мы дружно ткнулись в переднее сиденье. Вслед за этим сбоку что-то грохнуло. Сонька завизжала, и я тоже: от страха и из солидарности. Машину начало разворачивать, стекла подернула рябь, а водитель уронил голову на руль, странно вытянув шею. Олигофрены размахивали оружием, «кузнечик» красочно матерился, а мы, свернувшись с три погибели, закрыли головы руками и жалобно выли.

Слева завопил олигофрен. Машина во что-то врезалась и замерла, рядом бабахнуло, а дверь справа открылась. Олигофрен проворно выскочил и вдруг упал, уронив голову на порог машины. «Кузнечик» все еще матерился и пытался открыть свою дверь. Ее, как видно, заклинило. Я повернула голову и рядом с собой увидела второго парня с простреленной шеей, его кровь была на моем плече. Хотелось заорать погромче, но почему-то не получалось. Я попыталась от него отодвинуться. Потеряв опору, тело начало заваливаться, естественно, на меня. Соньке было не легче: она полезла в дверь, но голова на пороге ей мешала, а переступить через нее подруга не решалась. «Кузнечик» все еще сражался с дверью, тут она открылась, и чей-то глумливый голос произнес нараспев:

— Какие люди!.. Вылазь, Каланча. — В этот момент и нас заметили. Глянь, Димка, да у них тут девочки…

Димка глянул: в двери появился лохматый ухмыляющийся парень с полными губами и сломанным носом.

— Мамочка моя, — сказал он и подмигнул. Нас извлекли из машины, не скажу чтобы вежливо. Метрах в двадцати стоял микроавтобус, к нему подтащили «кузнечика», или Каланчу, тот упирался, изо всех сил стараясь высвободиться. Однако два дюжих молодца висели на нем, точно приклеенные, и шансов одолеть их у него не было.

Его швырнули в микроавтобус и нас вместе с ним. Любопытная бабка в доме напротив выглянула в окно, но тут же задернула штору. А мы покатили по улочке, тихой и малолюдной. Новых знакомцев я насчитала пятеро. Они так радовались встрече с Каланчой, что и нам впору было за них порадоваться, но как-то не получалось.

— Слышь, Каланча, — приставал Димка, — Чижа ты кончил? А он Славкин брат, не позавидуешь, честно говорю… даже жалко — тебя…

— Да пошел ты… — сплюнул «кузнечик», сидя на полу, было это для него из-за длинных ног страшно неудобно, его ноги, кстати сказать, и нам здорово мешали. Димка лыбился, размахивал пистолетом и продолжал болтать:

— С девочками катаешься? Девочки у тебя ничего.

— Он нас убить хотел, — сказала Сонька и неожиданно пнула «кузнечика» в бок. — У, гад, одно радует: тебе теперь тоже башку оторвут.

— Это точно, — почти весело согласился он. Парень явно был оптимистом.

— За что ж он вас убить хотел? — влез в разговор рыжеватый парень и высказал свое предположение о причине подобной немилости.

— И вовсе нет, — ответила Сонька, не иначе как заразившаяся оптимизмом от Каланчи. — Витька мой ему не нравится. — Я ткнула ее в бок, но Соньку уже было не остановить.

— Что за Витька? — спросил парень, как видно, большой любитель поболтать. — Жених, что ли?

— Жених, — хмыкнула Сонька.

— Эй, Заяц, — сказал Каланча, — дай закурить.

— Что, нервы сдали? — хохотнул рыжий.

— Ага. Сдали.

— Так мы не курим.

— Зато я курю, — влезла Сонька, — и сигарету дам, только не задаром.

Всем это необыкновенно понравилось: парни дружно заржали.

— Ну, как? — спросила Сонька.

— Валяй, что надо?

— Ты ведь этих ребят знаешь?

— Ага, — Каланча хохотнул и сплюнул.

— И кто ж они, а? Поделись, а я с тобой поделюсь.

— Кто? — он опять хохотнул. — Витьки твоего «шестерки».

— О, Господи, — в два голоса пропели мы, пытаясь сообразить, хорошая это новость или плохая.

— А ты-то кто? — Нахмурилась Сонька.

— А он «шестерка» Брауна, — огрызнулся Димка и вдруг спросил:

— А что это у вас за Витька, а?

— Ты, Димка, подними девок с пола, — заржал «кузнечик», — а то как бы Витька тебе яйца не отрезал.

Димка пнул его ногой и хмуро уставился на нас.

— Его шлюшонки, — фыркнул «кузнечик», — береги их.

— Да пошел ты, — отозвался Димка, но в душу его явно закралось сомнение, оно крепло и мешало радоваться виду поверженного врага, которого он пинал точно заводной.

— Может, мы правда, как люди, сядем? — обнаглела Сонька.

— Ну, сядь, — Не очень уверенно отозвался Димка. Мы устроились на велюровых сиденьях и стали поглядывать в окно.

— Совсем другое дело, — веселилась Сонька, — мужики, считай премию вы уже заработали. Вроде как жизнь нам спасли.

Тут открыл рот водитель, до сей поры молчавший.

— Димка, глянь, кто стоит.

Димка полез вперед, мы тоже вытянули шеи, но ничего интересного не увидели.

— Чего ему? — пробурчал Димка, а водитель спросил:

— Тормозить?

— Придется.

«Кузнечик» закрутил головой, как видно, тоже проявляя любопытство, но рыжий огрел его пистолетом, и он затих, ткнувшись макушкой в колени. Машина плавно затормозила, и в поле нашего зрения появился тип в ярком спортивном костюме, погруженный в рассматривание чего-то интересного внутри самого себя — такое он производил впечатление. Димка вышел, поздоровался, а задумчивый спросил лениво:

— Каланча у вас?

— Ну… — Насторожился Димка, в его голосе слышалось удивление и некоторый испуг провидческим даром собеседника. Тот помолчал и, неохотно оторвавшись от самосозерцания, тихо произнес:

— С ним две девки были.

Мы с Сонькой переглянулись: сквозь тонированные стекла видеть он нас не мог, мы разом его зауважали и испугались. Димка мялся, хмурился, но соврать не решился.

— Ну… — проронил он, как видно, начисто лишившись всего словарного запаса.

Задумчивый посмотрел в голубое небо, пнул ногой колесо и, вздохнув, сообщил:

— Девок оставишь мне, а сам поезжай.

Димка все-таки вспомнил какое-то слово и уже рот открыл, но тип его обнял за плечи и ласково предложил:

— Ты поезжай, поезжай.

— Давай на выход, — скомандовал Димка, глядя на нас с некоторым уважением.

Мы вышли, автобус отъехал, а задумчивый потер нос и сказал:

— Пошли.

Рядом у ларька стояла машина. Солидная. А вокруг сновал народ. Не скажешь, что много, но были люди.

— А я ведь сейчас заору, — заявила Сонька.

— Зачем? — удивился тип.

— Ну, не знаю. Не нравится мне все это.

Я вот только что двух покойников видела вблизи. Травма, знаете ли, для моего организма.

— Ты помолчи маленько, ладно? — предложил задумчивый. Сонька моргнула глазом и замолчала. И правильно сделала. Мы сели в машину, он на водительское место, а мы сзади, и поехали. Внимания на нас он не обращал и ничуть не беспокоился, что мы можем сделать что-то предосудительное с его точки зрения. А мы и не собирались: в его присутствии даже шевелиться не хотелось. Мы пересекли площадь, свернули влево, проехали пару кварталов и оказались в переулке во дворе большого здания. Остановились возле двери с табличкой «Служебный вход». Дверь была новой, а табличка старой. Тип вышел, кивнул нам и толкнул дверь. Мы прошли длинным коридором, который закончился комнатой с решетками на окнах, с большим сейфом, письменным столом и длинным рядом старых стульев. Тип кивнул еще раз, и мы устроились на стульях.

Сонька головой повела и начала бледнеть.

Потом слабо икнула. Тип между тем пододвинул телефон, стоящий на столе, снял трубку и что-то пробормотал замысловатой скороговоркой. Потом сел и вроде бы стал ждать. И мы стали. Рядом с сейфом оказалась дверь, она открылась, и в комнату вошел мужчина, моложавый, хорошо одетый. Очки в золотой оправе, борода и усы делали его похожим на русского интеллигента начала века.

— Здравствуйте, — сказал он нам без улыбки, но с приятностью. Сонька померцала глазами и кивнула, а я подумала: может, вскочить и сделать книксен, но мысль эта показалась мне не совсем удачной, и я ограничилась тем, что ответила:

— Здравствуйте.

Тип в спортивном костюме исчез, а очкарик сел на стул рядом с нами и сказал:

— Прежде всего вам нечего бояться. Может быть, воды? — вдруг спросил он Соньку, та головой покачала, боясь рот открыть, понимая, что в обществе такого мужчины икать совершенно неприлично. Заподозрив, что Сонька глухонемая, он стал обращаться ко мне. Я приободрилась от уверений, что бояться нам нечего, вид имела смиренный и доверительный, преданно смотрела ему в глаза, но на всякий случай готова была зареветь в любую минуту. В этот момент по щеке Соньки скользнула одинокая слеза: это ее так проняло оттого, что говорить она боялась, а молчать не было сил, но очкарик решил по-своему — похлопал рукой по ее ладошке и сказал опять же не без некоторой приятности:

— Ну, ну, успокойтесь. Я ведь сказал: вам ничего не грозит.

— Мы много пережили, — пояснила я, извлекая платок из сумки.

— Па-па-па, — Начала Сонька и хлопнула челюстью, потом попробовала еще раз и изрекла:

— Покойники.

Очкарик вопросительно уставился на меня, как видно, избрав переводчиком, я с готовностью перевела:

— На наших глазах людей убили. Двоих.

Они сидели рядом с нами.

Он сочувственно закивал и произнес совершенно серьезно:

— Да, ужасно. Я вас понимаю.

— Че-че-че, — багровея, начала Сонька, видимо, пытаясь произнести «черта лысого», но потом крутнула головой и примолкла. Перевести я не смогла и только пожала плечами.

— Может быть, все-таки воды? — Настойчиво предложил очкарик.

— Спасибо, не беспокойтесь. У нее это нервное. Возобновит лечение, и пройдет.

— А она что?..

Я удрученно кивнула.

— А… — сказал очкарик и перестал обращать внимание на Соньку, сосредоточившись на мне.

— Видимо, вам может показаться несколько странным тот способ, который я избрал, чтобы встретиться с вами, — витиевато начал он, а я всерьез забеспокоилась: когда современный русский человек начинает изъясняться подобным образом, это пугает. — Однако причина должна быть вам понятной. Вы, вольно или невольно, оказались в эпицентре событий, которые беспокоят многих.

Тут Сонька неожиданно совершенно отчетливо произнесла:

— Витька козел.

— Что? — Не понял очкарик. Сонька повращала глазами и замолчала, как навсегда.

— Она кого имеет в виду? — все-таки спросил он. Я плечами пожала:

— Наверное, Рахматулина.

— Ах, вот как! О нем я, собственно, и собирался с вами поговорить.

И мы стали говорить о Рахматулине.

Впрочем, говорить — Не совсем верно: очкарик был мастером задавать вопросы и буквально вывернул меня наизнанку. Через полчаса я почувствовала себя кусочком лимона в стакане с недопитым чаем. Но кое-что и сама узнала, полезное. Ведь вопросы тем и хороши, что в них уже заложена определенная информация. Надо лишь ее выудить. Выудила я следующее: передо мной сидел один из Витькиных хозяев, который хотел знать, кто водит его за нос, и, кажется, вполне обоснованно подозревал в этом Витьку. Особенно интересовала его ситуация с Оборотнем. Тут я много сказать не могла, чем заметно его огорчила. Представив себя Констанцией Бонасье, я очень трогательно изложила нашу историю вплоть до сегодняшнего дня, преданно глядя в его глаза, с надеждой обрести поддержку и защиту. По его реакции было ясно: история ему известна, но он слушал внимательно, как видно, надеясь извлечь из моего рассказа что-нибудь полезное. Это вряд ли. Потом он еще поспрашивал. Направление этих вопросов я не уловила, поэтому они мне не понравились. Беседа уже длилась больше часа, и он, и я устали. Наконец очкарик поднялся и сказал:

— Что ж, все когда-нибудь кончается.

И беседа наша тоже. Вас проводят. — И вышел в ту же дверь возле сейфа. В комнате сразу возник тип в спортивном костюме и молча повел нас по коридору, потом через двор к железным воротам. Через минуту мы обрели свободу. Напротив здания, где мы только что были, помещалось районное отделение милиции. Вывеска радовала глаз. и Тип повернулся и ушел, все так же молча, а я затосковала, потому что на Соньку напал столбняк.

— Эй, — подергала я ее за рукав, — ты живая?

— Чтоб им всем пропасть! — ответила Сонька. Я кивнула: ее желание совпало с моим.

— Может, пойдем отсюда, — предложила я, — а ну как передумают?

Сонька резво потрусила рядом.

— И что теперь? — через пару минут спросила она.

— Ты меня спрашиваешь?

— А то. Кто у нас умный?

— Это ты сказала. Вот. что, Софья Павловна, пакуем вещи и делаем ноги. Ну их к черту, пусть без нас разбираются. Оборотень на днях шлепнет Витьку, эти хмыри найдут и шлепнут Оборотня, а мы сможем вернуться и разводить кактусы.

— Я не хочу разводить кактусы, — возразила Сонька.

— Хорошо, не будешь, — после перенесенных страданий спорить с Сонькой не хотелось.

За разговором и невеселыми размышлениями я не сразу сообразила, что мы прошли приличное расстояние пешком. Сонька, как видно, притомилась и сказала:

— Давай на остановку.

Мы перешли через дорогу, и тут с Сонькой началось неладное. Она приоткрыла рот, выпучила глаза и промычала: «Не-нене». Я пошарила глазами и тоже открыла рот, потому что рядом тормознула машина, из нее выскочили два добрых молодца и направились к нам.

— Ну что за день, а? — взвизгнула Сонька и вроде бы решила бежать. Я поддалась порыву и припустилась следом. Дело зряшное, потому что парни бегали лучше. Руки сомкнулись на моих локтях наподобие наручников, и паренек отрывисто бросил:

— Дернешься — пришибу! — На сегодняшний день эта фраза стала невыносимо банальной.

— Я кричать буду, — честно предупредила я и получила затрещину. Народ на остановке в количестве шести человек оживился.

Сонька взвизгнула, а женщина в красном плаще проронила испуганно:

— Да что ж это делается?

— А милицию надо! — рявкнул дед в шляпе.

— Ты б, старый, не лез, — бросил парень, державший меня за локти, и бодро зашагал к машине. Парень произнес замысловатое ругательство, что, впрочем, не удивило: русский человек, да и в сердцах… В общем, мы снова оказались в машине на заднем сиденье, зажатые двумя конвоирами.

— Вы чьи, ребята? — спросила я, не очень надеясь на ответ. И правильно: отвечать они не собирались, были деятельные и вроде как напуганы. Бог знает, кто их напугал, уж конечно, не мы с Сонькой.

— Вон мент стоит, — с тоской кивнула моя подружка на постового. Мент стоял, но нам толку от него не было. Вот если бы вывалиться из машины… Соньке… Правда, и Соньку жалко.

Тут мы подъехали к зданию, на первом этаже которого находился магазин «Элиза».

Машина остановилась, нас извлекли из нее и не очень вежливо потащили к двери. Дверь была внушительная, металлическая, с «глазком». Конвоир позвонил, дверь открылась, и мы оказались в просторном холле, заставленном коробками. Прошли по коридору и вступили в чей-то кабинет, обставленный кое-как. В кабинете, как видно, шло совещание: сидели четверо мужчин, молодых, суровых, из тех, кого опасно встретить на большой дороге.

— Вот, — Незатейливо сообщил конвоир, показав на нас. Мужчина в центре стола хмуро кивнул, что, видимо, означало «подожди». Нас из комнаты вывели и приткнули в коридоре. Парни закурили, и один другому задал вопрос, видимо, риторический:

— Чего Браун сердитый?

Ответом было пожатие плеч, а я усмехнулась почти весело: не иначе как наша встреча была предопределена свыше. С него начали, боюсь, им и кончим. Сонька приподняла брови, видимо, желая сказать: «Вот куда нас черт принес», а я кивнула: мол, в самом деле, черт. Ждать пришлось долго. Хотелось пить, еще больше хотелось в туалет, а еще больше — уснуть и проснуться 28 апреля и не отвечать на Сонькин звонок.

Наконец нам велели зайти в комнату. Теперь здесь находился только Браун. Видимо, где-то имелась еще одна дверь, так как я не заметила, чтобы кто-нибудь выходил отсюда. Браун взглянул на нас исподлобья, а я с любопытством уставилась на него. Роста он был, судя по всему, среднего и средней комплекции, лицо приятным не назовешь, но и до уродливого далековато, одет в джинсы и рубашку с барахолки. Раствориться во всеобщей усредненности ему не давал взгляд: твердый, настойчивый и чрезвычайно неприятный, он рождал в моей душе огромное количество отрицательных эмоций и убежденность, что лишь конченый дурак выберет Брауна в свои враги. Он разглядывал нас уже довольно долго. Сонька под его взглядом стала заваливаться вправо, мне пришлось ее поддержать.

— Садитесь, — кивнул Браун, — в ногах правды нет. — Мы охотно сели. Длинный парень, что за вами ездил, жив?

— Был жив, когда мы его в последний раз видели, — ответила я, — Нас куда-то везли, но машину остановили и нас повезли в совершенно другое место, а его, наверное, в прежнее, то есть куда и нас привезти хотели.

А может, и нет.

— И что я должен понять из этого? — усмехнулся Браун. Усмешка была еще та. Я слегка подпрыгнула и попросила жалобно:

— Вы не сердитесь, пожалуйста, это сегодня в четвертый раз, и я туго соображаю.

— Заметно. А что в четвертый?

— Как что? Вопросы задают.

— Ясно. Может, тебе чем помочь?

— Не надо. Я все охотно расскажу. Хоть и в четвертый раз. Вы только подскажите, что вас интересует?

— А что это с твоей подругой? — спросил он.

— У нее здоровье слабое. Бить ее никак нельзя, а один псих ей по голове стукнул, и вот… — я вздохнула, а Сонька приоткрыла рот, демонстрируя кончик ярко-красного языка. Сходство с идиоткой было полным.

— Да, не стоило се по голове, — согласился Браун. — Ладно, расскажи-ка мне что-нибудь интересное.

Это было хуже всего: мне требовалось как минимум пять наводящих вопросов, только Брауну до этого дела не было. Я вздохнула и спросила:

— Про Витьку?

— Про Витьку? — усмехнулся Браун.

— Про него все спрашивают.

— Кто все?

— Так ведь никто не представляется.

Спроси, с кем я сейчас говорю, разве ж отвечу?

— Ага, — кивнул он, — Но кое-что всегда можно рассказать, если постараться, так?

— Так, — согласилась я, — машина, по-моему, «СААБ», яркий спортивный костюм, задумчивый очень…

— Удав, — сказал Браун.

— Что? — Не поняла я и только после этого сообразила, что это, видимо, кличка задумчивого типа. А ведь и правда, Удав, точнее не скажешь. Чему-то порадовавшись, я продолжила:

— То ли банк, то ли контора на Нижнем спуске, мужчина лет сорока, с бородой и усами, очки в золотой оправе.

Браун неожиданно засмеялся, очень весело, точно я сказала что-то чрезвычайно забавное.

— Так, говоришь, о Витьке спрашивали?

— Да.

— И что спрашивали?

Я пересказала с максимальной точностью. Браун остался доволен.

— Каюк Витьке, — развеселился он, — доигрался, умник. Свои же и шлепнут.

И правильно сделают: за деньги, что он у них из-под носа увел, одной смерти мало.

То ли он всегда такой словоохотливый, то ли жить нам осталось всего ничего. Я посмотрела на Соньку. Она сидела, мерцая глазами, но больше походила на чучело совы, чем на живого человека. Странно, какой на нее столбняк напал. Ей хорошо, сиди, таращи глаза и слюну пускай, а мне на вопросы отвечай да еще отгадать попробуй, как ответить правильно. Слово «деньги» произвело на меня впечатление, и я доверчиво сообщила:

— Деньги ищет тип по кличке Оборотень. Витька ему должен. Сама слышала, как они по телефону разговаривали.

— Оборотень? — Браун, казалось, удивился. Задумался, лоб прорезала морщина, он сурово на меня покосился и опять повторил:

— Оборотень?

И мы стали говорить об Оборотне. Тут я многим поделиться не могла, знала мало, а догадки держала при себе. Мы говорили уже минут сорок, когда в комнату вошел мужчина, довольно пожилой, впрочем, может, так казалось из-за крайней тучности, и сказал:

— Все собрались.

Браун кивнул, пожевал губами и приказал, косясь на нас:

— Девок запри где-нибудь. Может, еще пригодятся.

— Пошли, — сказал толстяк, мы поднялись и вместе с ним вышли в коридор.

— Эй, Леха! — крикнул толстый. Из соседней комнаты появился один из наших недавних конвоиров. — Отведи их в подвал.

Леха повел нас к лестнице. Поглядывая с озорным любопытством, навстречу шли человек шесть парней, и Сонька при виде их вдруг хрюкнула, я насторожилась, пытаясь понять, что могло вывести ее из транса, и тут увидела Игорька. В этот момент и он нас заметил, хрюкнул или нет, не скажу, а глаза вытаращил. На этом все и кончилось. Гоша зашагал дальше по коридору, а мы — спустились в подвал.

— Все ж таки убьют нас, — вздохнула Сонька, вертя головой по сторонам. Мне не понять ее способности постоянно совершать лишние движения: в комнате, где нас заперли, рассматривать было совершенно нечего. Два на три метра пустой площади, наверху, почти под потолком, окно с железной решеткой. Мы уже изрядно попотели, дергая ее во все стороны, само собой, без всякого успеха. Ко всему прочему стекла в раме отсутствовали и от окна веяло сыростью и холодом.

— Может, в дверь стукнуть, в туалет попроситься, — предложила Сонька.

— Стукни, — ответила я.

— И что?

— А ничего. Посмотрим.

— Пожалуй, я еще маленько потерплю.

В этот момент в комнатенке стало темнее, потому что окно загородили чьи-то ноги, а потом и голова появилась: Гошина.

— Игорек, — обрадовалась я, а Сонька нахмурилась:

— Где тебя черти носят? Вызволяй нас отсюда. Страдаем.

— Говорил я вам: сматываться надо, — сурово ответил Гоша, — а вы, дуры, умных советов не слушаете, потому в подвале и сидите.

— А ты нас вытащи, — Напомнила Сонька. Гоша без особого толка подергал решетку.

— Будьте наготове, я сейчас. — Голова, а потом и ноги исчезли, но вскоре опять появились. Гоша торопливо подцепил решетку тросом и напомнил:

— Ворон не ловите, времени в обрез. А может, его и нет вовсе.

С момента нашей последней встречи он успел стать философом. Мы с Сонькой по возможности приготовились, то есть встали под решеткой, сверля ее взглядом. Заработала машина, трос натянулся, мы зачарованно замерли. Зловещий скрежет — и решетка со звоном выпала на асфальт.

— Давай, — скомандовала я. Сонька полезла первой, в качестве ступеньки используя мои сцепленные руки. Через секунду она уже была на воле и теперь протягивала руки мне, без особого, впрочем, толка. К счастью, подбежал Гоша и выдернул меня из подвала, точно репку из известной сказки.

Мы оказались в тихом переулке. Пока он не стал шумным, нам следовало отсюда убраться. Гоша придерживался того же мнения.

Его «Мерседес» стоял за железной оградой.

С тросом и решеткой на нем машина выглядела несколько странно. Вид железной ограды вызвал в моей душе тревожные сомнения, но, как оказалось, напрасно. Мы, никем не преследуемые, вышли через калитку и шмыгнули в машину.

— Ложись, — грозно скомандовал Игорек, и мы с готовностью приказ выполнили: Сонька приткнулась на полу впереди, ну а я сзади. Гоша трос отцепил, не желая с ним возиться, бросил прямо посреди улицы и нырнул за руль. Через пару секунд мы уже неслись по городу. Ничего похожего на погоню не наблюдалось. Вскоре мы покинули город, свернули на проселочную дорогу, и остановились, укрывшись за кустами.

— Военный совет, — объявил Гоша. Мы перебрались на сиденья, дружно закурили и попробовали размышлять. Не слишком надеясь на успех.

— Что это у вас за общий сбор был? — поинтересовалась я.

— Так ведь воюем. Народ разъехался, а я за вами.

— Враги кто, Витька?

— Витька.

— К Брауну тебе больше нельзя.

— Ясное дело. Говорил ведь вам…

— И я тебе говорила: сиди в больнице.

— Ага. И кто б вас тогда из подвала вытащил?

— У меня серьезный вопрос, — влезла Сонька. — Сколько у нас денег?

Гоша полез в бумажник, обследовал его и чертыхнулся:

— Пара сотен…

— Гретка?

Я заглянула в сумку, скорее из вежливости, чем по делу: то, что денег кот наплакал, мне было известно доподлинно.

— А у меня и сумки-то нет, — загрустила Сонька.

— Да, — сказал Гоша и затылок почесал, — с такими бабками только в бега пускаться.

— Дома кое-что есть, — заметила Сонька.

— Забудь, — махнула я рукой, — домой нельзя.

— Ну «мерс» продадим, — предложил Гоша с дрожью в голосе.

— На такую жертву мы идти не могем, — хрюкнула Сонька, а Гоша обиделся. — Да, дрянь дело, — подвела итог моя подружка, — куда ж мы теперь: голы, сиры, босы…

— К тебе на дачу, — решила я.

— Как так? — удивилась Сонька.

— А что? Крыша над головой, и с голоду не умрем.

— Да нас найдут через день.

— Не скажи. Вот Эдгар По учил: прячь на видном месте.

— Это кто? — полюбопытствовала Сонька, а Гоша сказал:

— Ты не мудри, давай на пальцах.

— Пожалуйста. Дача не хуже любого другого места. Все равно без денег далеко не убежишь. А о даче, кто знает? Витька. Так его убить должны не сегодня-завтра.

— Это почему? — удивился Гоша.

— Срок на исходе, что Оборотень ему дал, а он как будто не шутил. Может, повезет, и Витьку мы потеряем.

— Так, кроме него, полно народу, — затосковала Сонька, — хмырь в спортивном костюме, мужик в очках.

— На что мы им? Их Витька интересует.

Не будет его, уж про нас как-нибудь позабудут.

— А Браун? — Напомнил Гоша, произнося имя недавнего босса с большим уважением.

— С ним, конечно, хуже. Может, и его Бог приберет? В таких делах наперед никогда не знаешь.

— Ага, — Невесело усмехнулся Гоша, — вот нас и приберет. И чего я, дурак, вас спасать кинулся? Глядишь бы, не убили.

— А это потому, Гоша, что ты хороший человек и в бандитах тебе не место, — объяснила Сонька.

— Дурак я прежде всего.

— И это верно, — дружно согласились мы.

— Ладно, едем на дачу, — рассердился он, — чего без толку базарить?

Вечером мы сидели на веранде и резались в «дурака». Из села была доставлена коробка с припасами, которые мы решили экономить. «Мерседес» укрыли в амбаре, чтоб не мозолил глаз. Я даже смогла оповестить родное начальство, чтобы рано меня на работу не ждали, мудро рассудив, что, ежели повезет, с больничным что-нибудь придумаю, а не повезет — работа вряд ли понадобится. Черные мысли я гнала, твердо решив быть оптимисткой.

— Эй, — заволновалась Сонька, — откуда у тебя король?

— Из колоды.

— Как же, а то я не помню.

— Отвяжись, — огрызнулась я, потому что терпеть не могу, когда меня ловят на жульничестве, — играть брошу.

— Вот ты всегда так.

Гоша весь вечер сидел мрачнее грозовой тучи и молчал. Сонька проигрывала, злилась и вредничала, потом вдруг совершенно не к месту сказала:

— Задание я выполнила и хочу знать, какой с него прок?

— Какое задание? — Не поняла я.

— Ну вот, младшие чины стараются, из кожи лезут, а начальству на это наплевать.

— Сейчас стукну, — разозлилась я и замахнулась для пущей убедительности.

— Ты свои гестаповские замашки брось, без того натерпелась, — обиделась Сонька и пояснила:

— Я насчет мента.

— Ну? — понять что-либо я по-прежнему затруднялась.

— Ты нарочно, что ли? — заныла Сонька.

— А можно сказать по-людски и просто?

— Можно, — сразу же согласилась она. — Я, как ты и велела, с ним, в общем, это вроде бы зовется «соблазнила».

Гоша выронил туз, а я все, что в руках держала, и простонала:

— Когда?

— Как когда? Тогда. Ты домой уехала, а я подумала, может, правда сумку у него забыла, и пошла, а потом подумала: удобный случай и…

— И что?

— Вот я и хочу знать, что?

— Тебе, Сонь, полечиться бы, — затосковала я, — ты то икаешь, то с ментами спишь.

— Вот ведь, фашистское отродье, сама ж велела. Еще и дразнится.

— Ладно, — вздохнула я, — рассказывай, как мент?

— В каком смысле?

— В смысле любви можешь не делиться.

— О чем же тогда рассказывать? — удивилась Сонька.

— Какое впечатление произвел?

— Положительное. — Сонька злилась и не желала этого скрывать.

— Слышь, Софья Павловна, я малость оплошала, а ты сделала большое дело для всего человечества. Честно. И для нас лично.

— Ну уж нет, — Гоша замотал головой на манер лошади.

— Для меня, — пришлось мне поправиться. Сонька почесала нос, ухмыльнулась и сказала:

— А мент забавный. Стеснительный.

— Ну и что? — Не поняла я.

— Ну и ничего, — опять разозлилась она, — просто смешно. Раздевался в ванной, свет как выключил, так и сидели впотьмах, то есть не сидели, конечно, это я не правильно выразилась. Короче, красна девица и только.

— А говорили о чем?

— Да все о том же, вопросы задавал.

— А ты?

— А я вроде глухонемой.

— Молодец, — похвалила я. Сонька в похвале усомнилась:

— Ты мне так и не объяснила, зачем я это сделала?

— Кто ж тебя знает? — видя, что моя подружка сейчас полезет в драку, я торопливо добавила:

— Когда тебе задание давала, что-то имела в виду, а сейчас после всех этих допросов начисто забыла.

Сонька опять почесала нос и кивнула.

— Это конечно. У кого хочешь замкнет.

Тут я кое-что вспомнила, бросила карты, схватила карандаш и бумагу и стала торопливо рисовать. Сонька с Гошей лезли под руку и шумно сопели. Работала я старательно и собой осталась довольна.

— Похож? — спросила я Соньку.

— Как живой, — ответила она, и мы на Гошу уставились.

— И чего? — спросил он.

— Знаешь?

— Нет. Ни на кого из наших не похож. А кто изображен-то?

— Парень, что здесь вертелся в тот день, когда Максимыч утонул. На «восьмерке» цвета «мокрый асфальт». Думаем, он убийца Большакова.

— Нет, не наш.

— Теперь он покойник. И если я чего-нибудь понимаю, убили его в собственной машине.

— «Восьмерка» «мокрый асфальт», — оживился Гоша. — Только покойников должно быть двое.

— Ну? — Накинулись мы.

— Чего «ну»? Несколько дней назад были два трупа в такой машинке. Мужики рассказывали. Хлопнули хозяина с приятелем в этой самой «восьмерке» прямо возле его собственного дома. Витьки вашего дружок.

Говорили, такой крутой, а пулю в лоб схлопотал как миленький.

— Точно Витькин?

— Точно.

— Соображаешь, Софья? — спросила я.

— Нет. Я еще на той неделе соображать перестала. Если парень Витькин, получается, Большакова он убил?

— Получается. С чего ж ему тогда в могильщики наниматься?

— А кто ж его самого убил?

— Их, Софья, два могильщика, два трупа в машине. Думаю, Витька и убил. И Браун так думает.

— А зачем Витьке своих убивать? — глаза ее медленно, но настойчиво лезли на лоб.

— Затем, что парни знали, кто Большакова убил.

— Ну?

— А за что убили Большакова? За то, что он знал, куда исчез Каховский и кто прикарманил денежки.

— А кто?

— Витька.

— Да что б ему сдохнуть! — вдруг выкрикнула она, вскакивая с места.

— Ты чего это? — удивился Гоша, который во время нашего разговора слегка обалдел.

— Витька, мать его! — верещала Сонька. — Витька приехал, в окно посмотрите, идиоты.

И точно, к крыльцу подкатил Рахматулин в сопровождении двух молодцов. Теперь заверещала я:

— Гоша, через двор, в огород и задами в лес. Тебе с ним встречаться ни к чему.

— А вы? — растерялся Гоша.

— Исчезни, — зашипела я. Гоша припустился сенями во двор, а мы сели в карты играть. Сонька запела что-то лирическое. Тут я рисунок увидела, схватила и под диван сунула.

— Надо было съесть, — съязвила Сонька.

— Ага, вот и начинай.

Начать не успели, в доме появился Рахматулин, дверь ударилась о стену, и он возник на веранде.

— Привет! — равнодушно буркнула Сонька. — А валетик-то на место положи… Что это у тебя, Витя, такое выражение лица, точно ты родную жену с любовником застукал?

— Я посмотрю на твое выражение минут через пять.

— А в чем проблема?

— Почему вы здесь, а не в городе?

— Так ведь опасно там — ловят. Без конца вопросы задают. И все о тебе. А что отве чать — мы не знаем. Боимся, как бы тебе не навредить. Беда, одним словом. Ужинать будешь? У нас блины, щи из печки.

— Заткнись!

— Зря. На Гретку когда стих находит, готовит — пальчики оближешь. Немка. Хозяйственная.

Рахматулин обратил гневный взор на меня.

— А вот с тобой разговор особый.

— Почему? — испугалась я. Он сгреб меня за шиворот и для начала встряхнул.

— И чего? — спросила Сонька, не слишком, впрочем, переживая.

— Где он, твою мать… Ну?.. — рявкнул Витька. Я поежилась и, выпучив глаза, попросила:

— Нельзя ли конкретней? Кто «он»?

Он влепил мне пощечину с энтузиазмом, заслуживающим лучшего применения.

— Бить меня не обязательно, — загнусила я.

— Эй, — влезла Сонька, — ее бить и вправду нельзя, она припадочная.

Витька глянул не по-доброму на бывшую одноклассницу, а Сонька схватила чайник.

До настоящей драки так и не дошло, в сенях что-то грохнуло, вроде бы ведро упало, и на веранде появился Глеб.

— А ты откуда взялся? — вытаращила глаза Сонька.

— Вообще-то я беспокоился. Конечно, это мало кого волнует…

Я что-то пискнула, пытаясь вернуть себе облик романтической героини, было это непросто, потому что Витька все еще держал меня за шиворот.

— А вот и наш ковбой, — усмехнулся он.

— Тебе ее лучше отпустить, — ласково предложил Глеб. — Мне не нравится, когда к моей женщине пристают придурки вроде тебя.

— Грубишь, — усмехнулся Витька.

— Ты в окно посмотри.

Витька посмотрел, и мы любопытство проявили. Зрелище того заслуживало. Двое Витькиных молодцов стояли возле машины по разные стороны распахнутой дверцы.

Рука одного была скована с рукой другого наручниками, просунутыми сквозь приоткрытое окно. Парни выглядели несколько смущенными.

— Вот дерьмо! — бросил Витька.

— Точно, — согласился Глеб, — может, ты ее отпустишь?

— Может, — кивнул Витька и меня отпустил. — Чего тебе надо? — спросил он.

— Только одно: помочь любимой женщине избавиться от неприятностей.

— Давайте чай пить, — предложила Сонька, — заодно поговорим.

Мы сели за стол, сверля друг друга глазами.

— Зря ты приехал, — сказала я Глебу, — теперь меня мысли всякие одолевают. Вот как, к примеру, ты нас нашел?

— Просто. Сел к нему на «хвост», — кивнул он на Витьку, — Надеясь, что он меня прямехонько к вам приведет. Так и вышло.

Тебе, может, наплевать, а я себе места не находил.

— А нас чуть не убили, — весело похвалилась Сонька, — из рук в руки переходили, как та легендарная крепость, не помню названия. Вот, решили уединиться, вкусить то есть прелесть сельской жизни.

— Заткнись! — проворчал Рахматулин.

— Ты что, Витя, грубый такой?

Он отмахнулся, сосредоточив внимание на Глебе.

— Вернемся в город, парень, поговорим.

— Не грози, не страшно.

— Где он? — спросил Витька, обращаясь ко мне, правда, довольно спокойно.

Это меня воодушевило, хотя перспективы не радовали. Витька, конечно, прав: как только мы вернемся в город, ничто не помешает ему с нами разделаться. Может, жить ему самому недолго, но отправить нас впереди себя он успеет. Надо было шевелить мозгами и что-то срочно придумывать.

Я вздохнула и заунывно начала:

— Ты чего разозлился? Что из города без твоего разрешения уехали? Так нам, между прочим, здорово досталось. Хватают все, кому не лень, и убить грозятся. А ты обещал помочь, что-то я помощи никакой не вижу, одни неприятности от тебя. Недругов пруд пруди, и все к нам цепляются.

— Ты меня растрогала, уже плачу.

— Мне про наши мытарства рассказывать или не интересно?

— Рассказывай.

Я рассказала, не спеша и подробно. Витька мрачнел и сверлил меня взглядом. А я сделала вывод:

— Полагаю, у тебя крупные неприятности. — Глеб вопросительно на меня уставился, чужие неприятности его взволновали. — Я буду говорить, а ты поправь, если что не так. Какие там у вас дела с этой компанией, мне в жизни не понять, но серьезный дядька считает, что ты, Витька, Каховского убил и деньги присвоил.

— Ерунда! — отмахнулся Витька.

— Тебе видней. Оборотень тебя донимает. Полагаю, надо поскорее с ним разобраться, руки развязать то есть, а потом приниматься за остальные дела. Так?

— Ну, так! — усмехнулся Витька.

— Избавь нас от Брауна, черт его знает, на что мы ему сдались. А я помогу тебе от Оборотня избавиться.

— Что? — Не понял Витька. Сонька и Глеб ошалело переглянулись. — Ты знаешь, кто Оборотень? — с издевкой спросил Рахматулин.

— А почему бы и нет? Дело нехитрое.

Все задумались, и я тоже. Тишина стояла минут пять, не меньше.

— Ну? — Не выдержал Витька.

— Что «ну»? — передразнила я.

— Кто?

— У Ильи Большакова есть брат, ты об этом знал?

— Какой, к черту, брат?

— Вениамин. Живет в Саратове. Бывал здесь. Инкогнито.

— Постой…

— Вот-вот. Он к нам явился под видом следователя. Мы проверили: вранье чистой воды. А теперь подумай: живет в другом городе, приехал, уехал, никто о нем ничего не знает.

— Чушь, — отмахнулся Витька, потом задумался и вдруг выругался, замысловато и грязно. В лице его мелькнуло что-то вроде озарения. Черт знает, поверил он или нет, но явно заинтересовался.

— Где он? — спросил наконец.

— Откуда мне знать? Но он появится, можешь не сомневаться. Что-то ему в нас интересно. А Оборотень деньги свои велел искать, по телефону звонил, иначе, говорит, Соньку убью.

— Почему это меня? — всполошилась та.

— Потому что ты самый близкий мне человек.

— Вот повезло, а? Витя, ты давай, найди его. Я маме обещала умереть в глубокой старости.

— Откуда о брате узнала? — спросил Витька.

— Это нетрудно. И ты мог бы узнать, если б захотел. Важно другое: наше исчезновение его скорее всего насторожило.

— Значит, вам надо вернуться в город.

— Надо. Только мы Брауна боимся. Прицепился, точно репей. Ловил два раза. Хоть Бог и любит троицу, но мужик он такой, что еще раз с ним встречаться нам не по силам.

— Точно, — сказала Сонька, — а еще этот, как его… Удав, кошмарный тип…

— Удав? — Нахмурился Глеб. — Пашка Савельев?

Теперь Рахматулин нахмурился:

— Ты его откуда знаешь?

— Встречались. По работе. Серьезные у вас друзья, ребятки.

— А я про что? — согласилась Сонька.

— Удав-то как раз и не грозился, — поправила я. — Это Витькина головная боль, а не наша. А вот Браун… В общем, ты нас как-нибудь от него избавь, а мы тебе Оборотня отыщем. Идет?

— Думаешь, он появится? — блуждая где-то в мыслях, проронил Витька.

— А куда ему деться? Тут только с умом надо, чтоб он ничего не заподозрил. Появится, ты его и сцапаешь.

Глеб усмехнулся:

— Если он вполовину так хорош, как рассказывают, это будет нелегко.

— Дуракам везет, — пожала я плечами, — а худших дур вы нигде не найдете.

— Это точно, — согласились все, и я подвела итог:

— Значит, ставим капкан на Оборотня.

Возвращаемся в город, живем себе спокойненько, а как объявится, я уж найду способ тебе просигнализировать.

Витька все еще где-то блуждал, много бы я дала за то, чтобы узнать его мысли. Только вряд ли он их кому доверит. По его лицу скользнула усмешка, и он произнес:

— Что ж, попробуем.

Я вздохнула с облегчением: несколько лишних часов жизни я вроде бы выиграла.

По крайней мере Витька не убьет нас уже сегодня. Не должен. Брат Ильи Большакова его все-таки заинтересовал, он захочет проверить.

И мы вернулись в город. Не скажу, что меня это обрадовало. Витька пугал меня не меньше Брауна, а загнанный в угол, он на многое способен. Оставалось надеяться на то, что, пока я дурака валяю, его все-таки убьют. Я не кровожадная, но своя рубаха ближе к телу, и Сонькина тоже. Оказавшись в квартире, я все как следует осмотрела, но ничего интересного не обнаружила. Глеб помог провести обыск по всем правилам и вознамерился остаться. Я наотрез отказалась: его способность появляться в разных местах в неожиданное время продолжала тревожить меня. Кто ж доверит жизнь такому парню? А жизнью я дорожила. Так что рассчитывать приходилось только на свои силы. Передо мной стояли две проблемы: связаться с Гошей, который в одиночестве Бог знает что мог натворить, и предупредить рыжего мента, то есть Вениамина Большакова. Зла я ему не желала, а сиротить бабку и вовсе не хотелось. Как с Гошей связаться, я понятия не имела и решила начать с Вениамина. Звонить из дома не стала, памятуя о недавних штучках с телефоном, с другой стороны, Витьке я не доверяла, за мной вполне могли следить, в этом случае я приведу Рахматулина прямиком к Вениамину. Я поразмышляла немного, бродя по квартире, а потом полезла в шифоньер, решив заняться переодеванием. В моем шифоньере можно встретить вещи совершенно неожиданные, вот и в этот раз на свет Божий появилась куртка с широким ремнем, джинсовые шорты, соломенная шляпа с красной лентой, белые носки и такие же кроссовки. Вырядившись подобным образом, я посмотрела в зеркало. По-моему, родная мать не узнала бы. Выглядела я, как школьница старших классов, у которой нелады с хорошим вкусом. Что, впрочем, не редкость. Теперь предстояло решить, как выбраться из. дома: рахматулинские ребята могли дежурить у подъезда и быстренько меня опознать. Удобнее всего через чердак, то есть пройти чердаком до пятого подъезда и спокойно выйти. Мысль показалась интересной. Чердачная дверь в нашем подъезде никогда не запиралась, это я знала точно, подросшие детишки часто устраивали там посиделки, подъездная общественность с этим боролась и даже замки навешивала, но они неизменно исчезали. В конце концов самые стойкие бойцы притомились, и подрастающее поколение получило чердак в свое пользование.

Имеется ли замок в пятом подъезде, я не знала, решив идти наудачу. Сложила кое-какие вещи в сумку, потому что разгуливать по городу в подобном виде считала для себя невозможным, и отправилась на чердак. На лестничной клетке между четвертым и пятым этажами нос к носу столкнулась с Верой Сергеевной. Сначала она едва не прошла мимо, потом вытаращила глаза и только после этого спросила:

— Маргарита, ты, что ли?

— Я, Вера Сергеевна.

— Не узнать тебя, честное слово. А ведь я к тебе. Охламон мой звонит, велел тебя к телефону позвать, если ты дома. Говорю, ей позвони, а он телефон у нее не работает.

Правда, что ли?

— Правда.

Мы торопливо вошли в квартиру, и я схватила трубку.

— Маргарита? — позвал Гоша.

— Слава Богу, — вздохнула я с облегчением, — а я голову ломаю, как тебя отыскать. Все нормально?

— Ага. Чего делать-то?

— Слушай, мы в такой переплет попали…

Хорошо бы тебе рядом быть, негласно. В общем, придется тебе последить за нами, сможешь? И без нужды ни во что не вмешивайся. Понял?

— Чего ж не понять? Сонька с тобой?

Потому что ежели вы в разных местах, как же я за вами услежу?

— Начни с меня. Да, и машину найди.

— Так я на своей.

— Твоя никак не годится, найди что-нибудь попроще.

— Где, интересно? Мне у друзей показываться нельзя, по вашей милости.

— Угони, бандит ты или нет?

— Может, бандит, но не вор.

— Ты меня с ума сведешь. Сам выкручивайся, но на своем «мерее» ты в пять минут засветишься.

— Ладно, не учи.

— Ты где находишься?

— Возле нашего гастронома.

— Я сейчас попробую из дома выйти, из пятого подъезда. Одета в шорты, куртку и соломенную шляпу, не пугайся. И ради Бога, будь осторожней. Без крайней нужды никуда не лезь. Ты наш засадный полк.

— Кто я?

— Потом объясню.

Я повесила трубку и пошла в кухню, где Вера Сергеевна накрывала на стол, собираясь поить меня чаем.

— Чего у него случилось-то, а, Маргарита?

— Пару дней домой не придет. А потом все нормально будет. Вы не беспокойтесь, ничего страшного.

И я отправилась на чердак. Паутина, тусклый свет в круглом оконце и две кошки, которым мое вторжение пришлось не по вкусу. Я пробралась к последнему подъезду и толкнула дверь. Она открылась. Никого не встретив, я спустилась вниз и вышла на улицу. Чувствуя себя довольно неуверенно, зашагала к магазину. Потолкавшись возле прилавков и не заметив ничего подозрительного, я направилась в парк. Устроилась на скамейке, поменяла куртку на плащ, а кроссовки на туфли, шляпу выбросила и почувствовала себя гораздо лучше. Теперь мне нужен был телефон.

Я набрала номер и стала ждать. Безрезультатно. Вениамин мог давным-давно сменить квартиру или вовсе убраться из города, но уверенности в этом у меня не было. Клоунских нарядов в моем шифоньере надолго не хватит, неизвестно, удастся еще раз из дома выйти незамеченной, в общем, предупредить Большакова необходимо сегодня.

Я отправилась к нему домой с намерением все узнать или оставить записку на всякий случай и продолжая звонить из встречных по дороге телефонов.

Я уже перешла железнодорожную линию и увидела крышу его дома, когда, заприметив телефон-автомат, набрала его номер, без всякой надежды на успех. Он сразу же снял трубку.

— Веня, — воззвала я, — это Маргарита.

Мне пришлось…

Он вдруг перебил меня:

— Мотайте из города, слышишь? Бери подругу и мотай. Он убьет всех… Я смываюсь…

— Кто он? — Не выдержала я. — Я его знаю?

— Конечно… о, черт! — крикнул он. Послышался шум, звон стекла и еще что-то.

— Веня, Веня, — звала я, насмерть перепугавшись, и тут услышала в трубке:

— Привет, детка! — а потом короткие гудки.

Тут в мозгах у меня что-то сместилось, и вместо того, чтобы бежать отсюда со всех ног, я бросилась к дому Вениамина. Не знаю, на что я надеялась. Дверь в квартиру была плотно закрыта, но не заперта. Я толкнула ее рукой и вошла, замирая. В прихожей никого, телефонный провод тянулся в спальню. Я сделала несколько шагов, и тогда появился он. Появился — Не то слово.

Возник, материализовался, точно призрак.

Только призраки не носят дурацких масок.

Несколько секунд мы стояли совсем рядом, я и тот, кого звали Оборотнем.

«А ведь убьет», — промелькнуло в моем мозгу, и я стала оседать на пол, потому что ноги отказывались держать мое трясущееся тело. Говорят, перед смертью человек видит всю свою жизнь, наверное, мне все-таки рано умирать: я не увидела ничего интересного, таращила глаза на его правую руку, в которой был пистолет с глушителем, и ждала.

Его лица я не видела, но готова поклясться, он усмехнулся. И прошел мимо. Потянул на себя ручку входной двери, деловито спрятал пистолет. Мне надо было вскочить, кинуться за ним и закричать. Или хотя бы в окно выглянуть, чтобы увидеть его без маски: не мог он в таком дурацком виде разгуливать по городу. Много чего было надо.

Только я сидела на полу. Мой нордический характер треснул по швам: я была в обмороке. Стыдно, но что было, то было.

— Грет, Грета, ты живая? — жалобно выла Сонька. Именно это привело меня в чувство. Почему рядом со мной Сонька? — пробивалась сквозь беспамятство мысль. Я в квартире Вениамина, все еще сижу возле тумбочки, а рядом дорогая подружка пристроилась на корточках и подвывает.

— Ты чего здесь? — удивилась я.

— Как чего? — засияла Сонька тульским самоваром, не иначе как моему возвращению в этот мир обрадовалась. — Привезли.

Я вроде заложника.

Тут я увидела, что в квартире находятся Витька и двое его парней. По-моему, они производили обыск. Заметив, что я очнулась, Рахматулин подошел ко мне.

— Ты его видел? — спросила я.

— Кого?

— Оборотня? — Он моргнул, явно ничего не понимая. — Ты никого не встретил у подъезда?

— Нет. Мы за тобой следили. Подождали, когда ты войдешь в квартиру, и минут через пять тоже вошли.

— Большаков убит?

— Убит. Две пули: в голову и в сердце, чтоб наверняка.

Я поднялась, чувствуя некоторую дрожь в коленях, и пошла в спальню. Смотреть на покойника охоты не было, но кое-какие сомнения следовало разрешить, и я вошла. Вениамин лежал поперек кровати в одних плавках, под рукой на полу телефонная трубка, на кресле брошена одежда, видимо, он переодевался, когда я позвонила.

— О, Господи, — простонала Сонька, входя за мной. Парни Рахматулина потрошили комнату. Бог знает, что они хотели найти, а вот Сонька нашла.

— Смотри, — сказала она, ткнув пальцем в предплечье покойника: там была замысловатая татуировка и инициалы: И.Б. — Что это? — спросила Сонька, имея в виду фантастический узор. Я усмехнулась.

— Это причина его стыдливости.

— Чего?

— И. Б. — Илья Большаков.

— Почему обязательно «Илья», может, это любимая девушка?

— Может быть. Помнишь, что бабка говорила: Вене делали операцию, аппендицит вырезали. А где у этого шрам? А ведь была у меня мысль… — я головой покачала в досаде. — Вениамин давно в сырой земле лежит, а это Илья Большаков. Пропавший связной.

Вот почему он был так уверен, что брат не выдал Оборотня: еще бы, тот ведь его попросту не знал. Илья вызвал брата, нацепил на него медальон и попытался выдать за себя. Причину мы знаем: не доверял он ни тем, ни другим, и подозрения эти хотел проверить. Только возможности свои он переоценил, и брат поплатился за это жизнью.

— Так зачем же Оборотню убивать Илью?

— Может, он перестал ему верить. Или больше в нем не нуждается. В любом случае Илья был единственным человеком, который знал, кто такой Оборотень.

Беседовали мы в прихожей, говорили вполголоса, наклонясь друг к другу. Тут возник Рахматулин, злой как черт. И сразу на меня накинулся.

— Ты уверяла, что Оборотень — брат Большакова. И где он, хотелось бы знать?

— А этот, на кровати, тебе не показался?

— Это Илья, у него на руке татуировка.

— А у Ильи есть брат, зовут Вениамин. Я ж рассказывала.

— Мне твое вранье поперек горла..

— Серьезно? А кто ж, к примеру, носил медальон и исчез 28 апреля?

Эти слова чрезвычайно взволновали Витьку, он еще раз заглянул в спальню, как видно, освежая память.

— Чепуха получается, — сказал он. — Это Илья, спору нет. Выходит, тот, пропавший, его брат. Так? — Я пожала плечами. — Значит, оба брата Большаковы — трупы, и кто ж тогда Оборотень? Или у тебя в запасе есть еще один брат?

— К сожалению, нет. Я принимала Илью за Вениамина и решила, что он и есть Оборотень. Возможно, я ошибалась. А возможно, и нет. Почему, например, ты упорно называешь пропавшего трупом? Кто-нибудь видел его мертвым?

Мой вопрос поверг Витьку в еще большее раздумье.

— Я тебе, красавица, на грош не верю, — наконец сказал он, — ты уверяла, что не знаешь, где этот самый братец находится, а сама прямехонько сюда отправилась. Да еще маскарад устроила.

— Я все объясню, — заверила я, пытаясь выиграть время.

— Надеюсь, — усмехнулся Витька. Увлекшись распутыванием замысловатого клубка, мы запамятовали, что находимся в чужой квартире, рядом с покойником. Тут зазвонил телефон, я машинально сняла трубку и услышала знакомый голос:

— Я решил избавить вас от хлопот с трупом…

Гудки… Я повесила трубку, поморгала и сказала, изо всех сил пытаясь хоть немного прийти в себя:

— Витя, по-моему, сейчас бабахнет.

Не сговариваясь, мы кинулись к двери, а потом к машине Рахматулина, которая стояла возле сараев.

Уже в машине мы посмотрели друг на друга и почувствовали себя дураками. Но ненадолго. До нас донесся хлопок, а вслед за ним из кухонного окна квартиры, где мы только что были, повалил дым. Пожарные прибыли через несколько минут, но квартира к этому времени выгорела дотла. Кое-кто об этом позаботился.

Мы собрались уезжать, когда я увидела машину Глеба, а потом и его самого. Он бросился ко мне, забыв закрыть дверь.

— А ты откуда? — вздохнула я.

— Жива?

— Как видишь.

— Значит, можно благодарить судьбу за ее маленькие подарки.

— Поблагодари и ответь, как ты здесь оказался?

— Вел слежку по всем правилам. В сложившейся ситуации ничего другого мне не остается.

— Я думала, ты на работе.

— Пришлось взять отпуск, тебя совершенно нельзя оставлять одну. Трупы и пожары просто устилают твою дорогу.

— Опять ты? — очнулся Витька.

— Опять. Обещаю, мы будем неразлучны.

— Вас похоронят в одной могиле. Могу устроить.

Направление Витькиных мыслей мне не понравилось, и я решила вмешаться.

— У нас есть шанс его поймать.

— Как, интересно?

— Он знает, что я говорила с Большаковым по телефону. Почему бы Большакову и не сообщить мне, кто такой Оборотень?

— А он сообщил? — поинтересовался Витька.

— Нет. Но ведь киллер об этом не знает.

Пусти слух, что Илья назвал мне имя. — Витька нахмурился. — В любом случае, — нажала я, — тебе это ничего не стоит, а завтра истекают твои две недели. Он придет.

За тобой и за мной.

Витька вдруг улыбнулся:

— Что ж, пусть приходит.

— Ты можешь говорить, что угодно, а я буду рядом с ней, — вмешался Глеб. — Придется тебе как-нибудь пережить это.

— Ради Бога, — засмеялся Рахматулин, как видно, решив не вести счет трупам, — только в этот раз все сделаем по-моему.

— Пора нам отсюда сматываться, — тоскливо напомнила Сонька, до сей поры пребывавшая в задумчивости. Мы погрузились в машины: я и Сонька, по настоянию Рахматулина, вместе с ним, все еще в качестве заложниц. Глеб поехал следом за нами. Я искренне надеялась, что где-то рядом пытается не потерять нас из виду Гоша.

Рахматулина мы недооценили, в чем смогли раскаяться буквально через несколько минут, когда подъехали к переезду.

Шлагбаум уже закрывали, но Витька рявкнул: «Давай!» — и мы пронеслись перед самым поездом. Бесконечно длинный товарняк надолго отрезал нас от Глеба. Может быть, Гоше повезло больше?

Местом, где мы будем ждать киллера, Рахматулин избрал свою дачу. Находилась она в тридцати километрах от города, в лесном массиве. Строительство здесь шло полным ходом, но Витька опередил всех: только его дом за крепким деревянным забором был готов принять гостей, то есть нас. Остальные полтора десятка домов, расположенные друг от друга на значительном расстоянии, были недостроены. В общем, вполне подходящее местечко для предстоящей развязки.

В доме появились охранники, я насчитала девять человек. Все выглядели весьма внушительно, особенно те, что были с автоматами в руках. Видимо, Витька всерьез решил разделаться со своей большой проблемой, для того, надо полагать, чтобы заняться очень большими.

Нас отправили на второй этаж, в комнату с огромным окном. Оно очень беспокоило Соньку. Она проверила раму, махнула рукой и села в кресло.

— Греточка, — Начала подруга заунывно, — умирать-то как не хочется, слышь?

— А то.

— А то, а то. Придумай что-нибудь. Убьют ведь, не этот волк ободранный, так друг детства, чтоб ему провалиться.

— Я и пытаюсь думать, а ты мешаешь.

— Молчу. Представь, что меня и нет вовсе… А в какую комнату сунул, гад!

— Если нас убьют, так только из-за твоей болтливости.

— Считай, я глухонемая.

Я прошлась по комнате, насвистывая.

Соньку это раздражало, она хмурилась, но терпела. А я размышляла, то есть пыталась размышлять. Мысли скакали, точно блохи, а взгляд блуждал по предметам, силясь за что-то зацепиться, чтобы получить благотворный толчок для гениальной идеи. Сегодня с идеями было туго. Не очень удачный взгляд остановился на моей сумке, она лежала на диване, а я смотрела на нее и удивлялась своей способности всюду таскать ее с собой, никогда и нигде не забывая. Помнится, одного человека это позабавило. Я взяла сумку, вытряхнула все содержимое на диван и принялась тщательно ее осматривать.

Сонька вытянула шею, озадачилась и ко мне полезла.

— Что ищем?

— Откуда мне знать?

— Вот так всегда. Нет бы довериться подруге… а подкладку не так давно подшивали. Ты?

— Нет.

— Значит, что-то там есть?

Я вырвала подкладку, и мы с Сонькой уставились друг на друга.

— Ну, — зловещим шепотом проронила она, — опять бабахнет?

— Не думаю, — ответила я, почесав за ухом.

— А что ты вообще думаешь?

Я пожала плечами — логично допустить, что это такая штука, которая указывает местонахождение человека.

— И кто ее сюда засунул?

— А ты посмотри внимательно, может, на ней написано.

Сонька посмотрела и только после этого обозвала меня свиньей и опять полезла с вопросами:

— Выходит, кто-то знает, где мы?

— Выходит.

— А это хорошо или плохо?

— Поди разберись.

— Дела… Глеба мы потеряли. С ним было спокойнее. А не мог эту штуку он засунуть?

— Хороший вопрос, — кивнула я.

— Вот что я тебе скажу, тошнит меня от последних достижений цивилизации. Университетов мы не кончали и, может, извилин у меня всего ничего, но до сих пор жива и здорова. Кажется. И ты меня всякими такими штуками не волнуй, от этого только голова болит и в крови волнение. И вообще, давай спать. Много чести для этой бесхвостой собаки, чтоб я всю ночь в потолок глаза пялила.

Мы легли, правда, не раздеваясь. Много чести или мало, но Сонька не спала, хоть и старалась изо всех сил.

— Завтра он придет, — зашипела она мне в ухо, — обещал завтра, вот и придет. Он мужик обязательный. А сегодня ничего не случится.

— Завтра наступит через час, — заметила я.

Тут в окно что-то стукнуло, точно камешком бросили. Сонька подпрыгнула и собралась орать. Я зажала ей рот рукой и прошипела:

— Тихо ты.

— Слышала?

— Слышала. Сейчас посмотрю.

— Греточка, неужто ты к окну подойдешь?

Я подошла и выглянула в окно. Кроме небольшого слабо освещенного участка двора, я ничего не увидела. Зато услышала: кто-то очень тихо звал меня по имени. Я осторожно, стараясь не шуметь, потянула на себя раму и опять выглянула во двор. В узком пространстве между домом и забором прошелся охранник. Не мог он меня звать.

Или мог?

— Грет, — досадливо позвали совсем рядом. Я подняла глаза и увидела Гошу. Гоша, молодой человек внушительной комплекции, распластался на суку дерева, росшего за забором, но простирающего свои ветви к Витькиному дому. При этом он здорово смахивал на огромного кота.

— Ой! — проронила я от неожиданности.

— Ой, ой! — передразнил Гоша, который заметно трясся, потому что с детства боялся высоты, он даже на своем балконе стоять не любил, а тут… Я прониклась к нему сочувствием и решила подбодрить:

— Игоречек, ты молодец.

— Вылазьте, — сурово проронил он, — тут такое намечается, мотать надо. Слава Богу, добрался до вас..

Я прикинула расстояние и поежилась.

— Может, — Начала плаксиво, но Гоша меня перебил:

— Я сейчас встану, одной рукой буду за сук держаться, а другую вам подам. Только не визжите.

Мы замолчали, потому что из-за угла появился охранник. Посмотрев по сторонам, отошел к забору и справил малую нужду, потом, заметно повеселев, пошел дальше.

Сонька, вцепилась в мой локоть и, сопя, как паровоз, сказала отчетливо:

— Я не полезу…

— Как же… — усмехнулась я и зарычала:

— Давай первая!

— А почему… — загнусила она, но, получив подзатыльник, замолчала. Гоша занял позицию, Сонька, точно в трансе, поднялась и шагнула к нему. Просеменила по ветке и исчезла в темноте.

— Подожди, — сказал Гоша. Я села на подоконник. Свет в комнате не горел, и охранник меня вряд ли увидит. Лишь только он исчез за углом, я торопливо поднялась и сделала шаг. Гоша подхватил меня железной дланью и не дал свалиться мешком с высоты второго этажа. Через пару секунд я с нежностью обнимала шершавый ствол.

— Давай вниз, — скомандовал Гоша. Мы.

Пропустили его вперед, он быстро спустился и помог нам. Оказавшись в кромешной темноте, Гоша взял нас за руки, бросился вправо, и мы побежали по траве, согнувшись в три погибели. Длилось это недолго, он затолкал нас в кусты и сообщил:

— Здесь Браун. Я его случайно засек.

— Браун? — удивилась я. — Один?

— Ты что? С какой стати Брауну ехать одному? Человек восемь, на двух тачках.

Может, и больше. Браун и еще двое в машине возле пруда в кустах прячутся. Думаю, дело будет. Вот и решил вас из дома вытащить, с минуты на минуту начнется.

— Ты на колесах? — спросила Сонька, с головой у нее от перенесенных страданий опять стало неладно.

— Пешком пришел, — огрызнулся Гоша, — я с вами столько натерпелся. Машину угнал, чуть не умер.

— От страха? — посочувствовала Сонька.

— От угрызений совести, — пояснила я. — Где машина?

— Недалеко, спрятал в кустах у дороги.

Смотри, какие дела, не нарваться бы ненароком.

— Пойдемте быстрее, — перепуталась Сонька.

— Надо все обдумать сначала, — сказала я. — Может, есть смысл Витьку предупредить?

— С какой такой радости?

— Что, если Браун Витьку сегодня убьет?

— Слезы ты у меня не выжмешь.

— Больно надо. Только если Браун его сегодня убьет, кто ж Оборотня поймает?

— А зачем его ловить?

— А затем, что он тебя, дуру, убить хотел.

— Далась я ему, ей-Богу, — запечалилась Сонька. — Так ведь если Витька всех перемочит, мы тоже не жильцы. Шлепнет, даром что одноклассник.

— Давайте мотать отсюда, — Не выдержал Гоша. — Сегодня им не до нас, поедем к Соньке на дачу, здесь всего-то пять километров.

— Как так? — удивилась я.

— Да так. Огни видишь? Это Осипово, село, куда в магазин ездили. Дорога через лес песчаная, десять минут — и дома.

— О, Господи, — простонала я, — постой, ведь Сонькина деревня в другом районе.

— Соседствуют районы, а дорога напрямую. Неужели непонятно?

— Подожди, подожди, — силясь собраться с мыслями, попросила я. — Дай сообразить.

— Чего соображать? Я эту дорогу знаю лет с десяти, когда отец шофером работал, щебенку возил, километра два отсюда — карьер, так вот: им в путевках рисовали тридцать километров, то есть отсюда через город и в Потайск, а они напрямую, вот по этой дороге. Теперь соображаешь?

— Я — Нет, — сказала Сонька, — Но то, что через десять минут на даче будем, мне нравится. Хочется, знаете ли, под кров.

— Я дура, — пришлось сознаться мне, — столько прожить на свете и не знать географию родной области.

— А чего так много разговоров? — разозлилась Сонька. — Далась тебе эта дорога?

— Софья Павловна, отсюда до куделинского кладбища четыре километра. На своей даче прятать труп только идиот будет, а вокруг строительство, землю роют, вполне могут и откопать кое-что. А вот на кладбище на человеческие кости натолкнутся — дело вполне понятное.

— Выходит, — Начал Гоша, но Сонька его перебила:

— Большакова допрашивали на этой самой дачке? Наш друг Витенька? Вот дерьмо!

— Идем к машине, — сказала я.

Стараясь производить как можно меньше шума, мы пошли кустами вдоль дороги.

Гоша так спрятал машину, что сам с трудом ее отыскал, зато радости его не было границ.

— Поехали, — сказал он, устраиваясь за рулем.

— Придется подождать, — сообщила я.

— Что? — рявкнули они в две глотки.

— А чего орем? Вы сидите здесь и наблюдаете за дорогой. И меня ждете. Только и всего.

— Что значит «ждем»? А ты куда?

— У меня важное дело, которое я не могу бросить на полдороге.

— Ты не Отто Скорцени, — зашипела Сонька. — Он тебе даже не родственник. Сматываемся… — Но я уже юркнула в кусты, и Соньке пришлось заткнуться.

Пробираться в темноте по лесу то еще занятие. Особенно когда в любой момент может возникнуть паренек с автоматом.

Я вспомнила все ругательства, сначала русские, а потом и немецкие. С немецкими выходило хуже: в языке предков я была несильна. Увлеченная вытряхиванием из памяти слов и выражений, я сбилась с пути.

И заметалась в трех соснах, совершенно не соображая, куда идти. Справа был забор, и я на четвереньках пробиралась вдоль него.

Впереди неясно вырисовывалось строение, но в какой стороне Витькина дача, оставалось загадкой. Я вертела головой, надеясь увидеть огни, но видела лишь силуэты деревьев да звездное небо. Теперь и к машине я уже не могла вернуться, просто не знала, где она. Впору подняться и громко крикнуть: ау!

Чертыхнувшись, я отлепилась от забора и пошла вправо. Ноги мокли в траве, она становилась все выше и гуще. Между кустами что-то блеснуло, я решила, что это дорога, и бросилась бегом; под ногами вдруг зачавкало, я оказалась возле пруда. На открытом месте, под луной… и где-то здесь должна находиться машина Брауна. Я мгновенно встала на четвереньки и заползла в кусты. Однако в кустах много не насидишь, через несколько часов начнет светать. Ничего хорошего мне это не сулило. Надо куда-то двигаться.

И я задвигалась. Стала пробираться кустами, стараясь не шуметь, шума от моего старания меньше не стало. В разгар самобичевания я вдруг натолкнулась на что-то мягкое и замерла. Пощупала рукой, чувствуя, как начинаю трястись от пяток до ушей, и, наплевав на все последствия, совсем было решила заорать, потому что натолкнулась я на труп. Еще теплый. Орать я все-таки не стала, но попыталась отползли в сторону и сразу же пожалела об этом, потому что здесь меня поджидал еще один труп. Говорят, человек ко всему привыкает, не думаю, что смогла бы привыкнуть к трупам, и все-таки, натолкнувшись на второй, я повела себя гораздо спокойнее. Осторожно, без суеты стала огибать его, по-прежнему на четвереньках, от души надеясь, что он последний, встреченный мною, хотя бы в эту ночь.

Как бы не так.

Из кустов я выбралась и увидела совсем рядом, метрах в десяти, машину. Если я что-нибудь понимала, это была машина Брауна.

Огни не горели, кабина не просматривалась, но самое неприятное: передняя дверь слегка приоткрыта. А в кустах два трупа.

Я поднялась и нахально шагнула к машине.

Если я все-таки ошиблась, задам банальный о вопрос: вы не скажете, как пройти в библиотеку? Вопросы я могла задавать сколько угодно, только отвечать на них было некому. Браун сидел, запрокинув голову, и мертвыми глазами видел то, что я увидеть не спешила.

— Вот черт! — прошептала я, пытаясь сообразить, кто убил Брауна и его охрану. Мне нестерпимо захотелось оказаться рядом с Гошей, вдали от загадок и трупов. Жаль, определить, где они с Сонькой, я по-прежнему не могла.

Прикрыв дверь, я огляделась и решила идти по пути, проложенному машиной Брауна.

Вскоре справа сквозь деревья увидела огни.

Значит, дача там. Я ускорила шаг и через пару минут уперлась в забор, присела и попыталась решить, в какую сторону теперь двигаться. Пожалуй, вправо. И я пошла вправо.

За забором негромко переговаривалась охрана, встречаться с ними не стоило. А что, если парни Брауна все еще здесь? Гоша насчитал восемь человек. Минус трупы. Надо убираться отсюда, тем более что один из злейших врагов повержен, и остальные, даст Бог, помогут друг другу исчезнуть… Вот только бы определить, в какую сторону двигаться. Тут я уперлась в дерево, в то самое дерево, на котором не так давно лежал Гоша, соревнуясь в ловкости с мартышкой. — Радости моей не было границ, теперь я знала, куда идти, а пока присела отдышаться. Ветка хрустнула едва слышно, но я вздрогнула и повернулась. И увидела его.

Черный призрак скользнул из темноты к забору. Как видно, мое дерево и ему приглянулось. Сиди я возле забора, он, возможно, и не заметил бы меня, но я-то села прямо под деревом, потому Оборотень сейчас и стоял надо мной, пялясь из прорези дурацкой маски. Конечно, он был вооружен, и, конечно, мне некуда было деться.

— Ну надо же, — сказала я в сердцах и всерьез подумала: почему бы не заорать?

Я уже рот открыла, но он протянул руку, уперся ею в мою грудь, так что казалось, ребра непременно должны были треснуть, поднес пистолет к тому месту, где под маской были губы, и покачал головой. Вдруг совсем рядом что-то ослепительно вспыхнуло, на мгновение залив округу пронзительно ярким светом, и начался такой кавардак…

Когда я пришла в себя от первого испуга, никого рядом не было. Оборотень исчез.

Зато появились ребята с автоматами, и они совсем не шутили, а я по собственной глупости оказалась между ними и теми, что за забором. Я кинулась в кусты и сейчас же попятилась назад, услышав совсем рядом отборную матерщину. Времени на размышления у меня не осталось, и я полезла на дерево. Мысль неудачная. Если при помощи Гоши я могла выбраться из комнаты, то в одиночку вернуться туда нечего было и мечтать. Потому, проклиная свою глупость, я жалась к шершавому стволу и тихо выла.

А вокруг шла настоящая война. Вспыхнули прожектора на крыше и воротах, заливая двор потоками света. Театр военных действий был как на ладони, приди мне охота понаблюдать, но охоты не было.

Три трупа за один час — это чересчур. А внизу палят из автоматов. С тоской я думала о том, что являюсь отличной мишенью. Как видно, наступление проходило успешно, правда «ура» никто не кричал, все больше матерились. Витька со своими людьми забаррикадировался в доме. Тут какой-то умник гранату бросил, я зажмурилась и вжалась в сучок, надеясь к нему приклеиться, внизу кто-то застонал, а меня оторвало от ветки и швырнуло вниз. Единственное, что я могла сделать в такой ситуации, это завизжать погромче, и завизжала. Упала я как-то боком, удар пришелся на бедро, я взвыла, чувствуя, как слезы из глаз брызнули, точно у клоуна в цирке, но, как ни странно, я смогла шевелиться. Это здорово обрадовало.

Совсем рядом со мной было окно, рама покорежена и без стекол, не раздумывая, я нырнула туда, оказалась в комнате и сразу же заползла за диван. Между диваном и стеной мне чудилась относительная безопасность. Я немного пришла в себя и попыталась решить: что же делать дальше? Выстрелы все еще гремели, но как-то недружно, что позволяло надеяться на скорое окончание боя. И точно: прошло не больше десяти минут, и все стихло. То есть не сразу, одиночные выстрелы раздавались, но постепенно сошли на нет. По коридору протопали, кто-то пробежал по двору, и я услышала Витькин голос:

— Как?

— Одни трупы, — ответили ему.

Я решила, что пора сматываться, пока меня здесь не застукали, но опоздала. Я уже ногу через подоконник перекинула, когда в комнате вспыхнул свет и я увидела Витьку с двумя охранниками.

— Ты сюда или отсюда? — спросил Витька.

— Еще не решила, — пришлось ответить мне.

— Тогда, может, подойдешь поближе? — ухмыльнулся он.

— Конечно, — пожала я плечами и направилась к нему. — Где Сонька? спросила.

— Я думал, ты мне скажешь.

— Нет. Я вывалилась из окна, не знаю, как кости, а голова травмирована.

— А что тебе понадобилось в окне?

— Оборотень. Он нахально лез через забор и, по-моему, сейчас где-то здесь.

— Серьезно? — спросил Витька и засмеялся.

— А что тут смешного? — удивилась я.

— Ты умудряешься видеть то, что не видит никто другой.

— Наверное, им не везет.

— Не уверен.

В этот момент кто-то крикнул.

— Что это? — испугалась я.

— Посмотри, — кивнул Рахматулин одному из парней.

— Там Олег был, — сказал тот и выскочил из комнаты. Больше мы его не видели.

Подождали несколько минут в Молчании.

Тишина была тяжелой, давящей. Рахматулин и его охранники так вцепились в оружие, что у них побелели пальцы.

— Эй, — Не выдержав напряжения, громко крикнул Витька, — где тебя носит?

Никто не ответил. Вдруг охранник как-то странно дернулся и стал заваливаться на бок.

Витька шагнул к нему и тут же отпрянул.

— Вот черт, — пробормотал он, затравленно оглядываясь. Я присела на пол и поинтересовалась:

— Который час? До двенадцати или после?

— После.

— Тогда все ясно, — Не без гордости сообщила я. — Твой срок истек. И мой, по-видимому, тоже.

— Ерунда, — отмахнулся Витька, но в голосе его слышался страх.

Вдруг погас свет, не только в доме, но и во дворе. Все погрузилось в темноту, мы едва видели друг друга. Витька кинулся к двери.

— Черт, ключа нет! — разозлился он, видимо, думая спрятаться от судьбы за резной доской. Мы невольно жались друг к другу, затравленно шаря глазами по комнате. Разбитое окно пугало, но покидать комнату желания не было. Вот тогда и раздался волчий вой. Протяжный, жуткий, он вползал в комнату вместе с пеленой тумана. Внутренности у меня свело, я открыла рот с намерением заорать и клацнула зубами. А потом забилась за диван.

— Ну, артист… — бормотнул Витька почти весело и вскинул автомат, целясь в окно. Вдруг мы услышали шаги. Кто-то печатал шаг по асфальтовой дорожке. Раз, два, три — и вновь тишина. Все это смахивало на дрянной фильм ужасов. Я подозревала, что для меня в нем отведена роль жертвы. Пошарила вокруг руками: ничего стоящего.

Прошмыгнула на четвереньках вперед и влетела головой в камин, чему обрадовалась, потому что нащупала там кочергу.

Витька шумно дышал, а я сидела на полу, вооруженная кочергой. Тишина была такой напряженной, что голову разламывало.

Когда напряжение стало невыносимым и я готова была вскочить, заорать и броситься вперед, не разбирая дороги, в окне мелькнула тень. Витька выстрелил, среагировав мгновенно, а я зажала уши, выронив кочергу и пряча голову в колени. Посыпалась штукатурка, стекло, и что-то с шумом упало в комнату. Я приподняла голову.

— Черт, — растерянно произнес Рахматулин, — я вроде его убил.

— Кого? — удивилась я.

— Оборотня.

Приподнявшись, совершенно ошалелая, я увидела возле окна на полу силуэт. Труп. У меня теперь большой опыт. Мы бросились к нему, в темноте почти слепые.

— Где-то здесь фонарик был, в шкафу. — По голосу я поняла, что Витьку одолевает то же чувство, что и меня — любопытство.

Целую вечность он гремел ящиками, наконец нашел фонарик. Свет вспыхнул, Витька шагнул к трупу, а я стянула с убитого маску.

Он лежал лицом вниз, и его пришлось переворачивать. Луч фонаря высветил бледное лицо с открытыми глазами, лицо, совершенно незнакомое мне. Я бы никогда его не узнала, но Витька ошалело произнес:

— Удав. Вот дерьмо. Удав.

Теперь и я увидела, что Витька прав: труп в дурацкой маске — обладатель яркого спортивного костюма и памятного взгляда. Витька все еще не мог прийти в себя и начал разговаривать вслух:

— Черт, ничего не понимаю. Удав… Хотя свел меня с ним Большаков. Конечно, все сходится. Вот дерьмо.

У меня труп Удава особых эмоций не вызвал, разве что удивление. Я тупо пялилась на него и пыталась свести концы с концами.

Тут во двор на скорости въехала машина, тормоза скрипнули. Витька подобрался, а я услышала голос Глеба:

— Киска, эй, киска, есть кто живой?

Я собралась ответить, что живые, как ни странно, имеются, но Витька сдавил мне рот ладонью с такой силой, точно собрался разом сломать все зубы. Я слабо замычала, а он поволок меня к двери. Глеб все еще звал меня, но ответить я не могла. Витька втащил меня в гараж, швырнул на заднее сиденье своей машины и замахнулся кулаком. Я вобрала голову в плечи, она, кажется, треснула, а потом раскололась, как орех.

Я открыла глаза и моргнула. Свет фар высвечивал песчаную дорогу. За рулем Витька, а я на заднем сиденье и как будто — живая. Что весьма странно. Кулак у него будь здоров. Хотя, может, у меня голова слабая. Оцепенение не проходило. Вероятно, не следовало торопиться и открывать глаза.

Через пару минут я стала ощущать покалывание во всем теле, потом оказалось, что я могу шевелить носом, потом — губами.

Впрочем, не так уж это и радовало. Витька начал чертыхаться, притормозил, развернулся, и поехал назад. Как видно, заплутал.

А я попыталась понять, куда мы едем. Через пару минут фары весьма кстати высветили указатель.

— На кладбище? — поинтересовалась я.

— Очнулась? — усмехнулся Витька.

— Да вроде бы.

— Крепкая у тебя башка, однако. Захочешь выпрыгнуть — валяй. Сама себе шею не свернешь — пристрелю.

— Так ведь все равно пристрелишь, — вздохнула я, пытаясь поудобнее устроить голову, в которой не иначе как расположили ядерный реактор. Витька хохотнул:

— Это точно. Очень ты любопытная.

Везде свой нос успела сунуть.

— Да не хотела я. Просто не везло. — Я покосилась в заднее стекло, делая вид, что шею разминаю. Мелькнуло там что-то или я выдаю желаемое за действительное? В любом случае, привлекать Витькино внимание не стоит. — А на кладбище зачем?

— Пройдем по кругу, — опять хохотнул он. — С чего начали, тем и кончим.

— На кой черт тебе понадобилось заваривать эту кашу? — покачала я головой в искреннем недоумении. — Жилось плохо?

Денег не хватало?

— Много ты понимаешь, — голос его зазвучал неожиданно зло. — Денег. Ты своими куриными мозгами таких денег и представить не можешь.

— Куда уж мне, — согласилась я и опять на дорогу покосилась, вздохнула и решила разговор продолжить:

— Значит, тебе велели убрать Маурина, а ты с Каховским денежки прибрал, а потом и его шлепнул, выставив вором. Все его ищут, а настоящий вор у них под носом. Одного не пойму: чего ты здесь делаешь, почему ты не на Багамах? Ведь хозяева твои все равно до правды докопаются…

— Не твое дело, — рявкнул Витька, а я засмеялась.

— Ясно. Надул тебя Каховский. Шлепнуть ты его шлепнул, а денежки не получил.

Потому теперь и крутишься здесь, как вошь на гребешке.

Витька вдруг засмеялся:

— Не было никаких денег. В этом все дело. Каховский — сукин сын. Ни копейки, понимаешь?

— Значит, задаром душу продал? Не повезло. Угрызения совести, должно быть, мучают. Зачем связного убил? Расплатился бы с Оборотнем, снял камень с шеи, глядишь, и выкрутился.

— Не так все просто, умница моя. Я жив до той поры, пока Каховский в бегах числится. А Илья… Илья знал, и этот Оборотень тоже. Надо было от обоих избавляться.

Вот тут я маху и дал. Надо было самому заняться, а я поручил дружкам… Козлы, мать их! О том, что у Ильи брат есть, я знать не знал, а эти идиоты сутки с ним бились и понять не смогли, что перед ними другой человек. Дерьмо.

— Может, он говорил им, только они верить не хотели.

— Может. Кто такой Оборотень, они так и не узнали, зато с Большаковым напортачили. Заверили меня, что он концы отдал, мол, перестарались малость, а покойничек из могилы сбежал. Ваша работа?

— Наша.

— Где он?

— Далеко. Жив, здоров и тебе привет шлет.

— Пусть шлет. Завтра меня ни одна живая душа не сыщет. Конец истории.

— Славку твои дружки убили?

— Они. Умники. Боялись сказать, что покойничек шустрячком оказался, из могилы сбежал. Вот и намудрили. Хлопнули старика, а потом и Славку вашего. Я знать ничего не знал, пока вы с Сонькой не заявились.

Этих идиотов пришлось убрать, только все уже вышло из-под контроля. Пятки жгло.

А тут Оборотень. Конечно, надо было деньги ему передать, а уж потом разбираться, кто он да что он. Каюсь, пожадничал, за что и поплатился.

В этот момент мы свернули к кладбищу, и Витька затормозил у ограды.

— Ну, вот, — сказал он радостно. — Приехали. — Он вышел из машины, извлек из багажника лопату и предложил мне:

— Давай-ка, Маргарита, поработай маленько.

— Зачем это? — искренне удивилась я. — Место глухое, меня здесь не скоро найдут.

— Давай-давай.

— Что за идиотская фантазия?

— Надо все доводить до конца, — хохотнул Витька, — в могиле должен быть покойник.

— Нашел дуру. — Я отшвырнула лопату. — Надо тебе, ты и рой.

— Не зли меня, — ласково попросил он, — Не то я этой лопатой отрежу тебе пальчики на ножках, сразу зашевелишься.

— Если ты мне пальчики отрежешь, у меня будет болевой шок, а потом я истеку кровью, — заметила я, но лопату взяла: нервы у Витьки шалили, он мог сорваться в любую минуту.

— А зачем копать здесь? — спросила я, чтоб поддержать разговор. — Я, к примеру, у березы хочу. В конце концов, это моя могила.

— Ничего. Здесь тоже неплохо.

Треснула ветка. Я опасливо покосилась на Витьку, но он в свои думы погрузился и ничего не заметил.

— Я до утра провожусь, — сказала я, — помог бы.

— А чего это ты торопишься?

— Не видно ничего, а земля — точно камень.

— Работай, работай.

Ветка опять хрустнула, что вызвало во мне прилив трудолюбия. Витька сел на скамейке возле ограды, хотел закурить, но передумал и сигарету отбросил.

— И что ты делать будешь, когда меня зароешь? — спросила я, продолжая трудиться.

— Исчезну, — усмехнулся он, — растворюсь.

— Ага. Умник. Забыл, что Оборотень сказал? Сегодня — твой срок.

— Оборотень мертв, и ты это знаешь не хуже меня.

Я засмеялась, таким забавным мне это показалось.

— Ты, Витька, дурак, ей-Богу. Воображаешь себя крутым, а наивен, как младенец.

Удава застрелили в спину. Он что, по-твоему, в окно задом наперед лез?

— Ты меня на такое дерьмо не купишь, — попробовал он засмеяться, впрочем, не очень убедительно, и спросил:

— Откуда тогда Удав взялся?

— Очень просто. Кто-то позвонил ему и сказал, что на твоей даче интересные вещи затеваются. Твоим хозяевам неплохо было бы знать, что там происходит. В общем, Удава сгубило любопытство, а Брауна — жадность. Он свято верил в то, что деньги прикарманил ты.

— Браун? Браун погиб? — удивился Витька.

— Конечно. Одни покойники.

— Хорошая новость.

— Вот уж не знаю. Нас все еще трое: ты, я и Оборотень.

— Ерунда, — засмеялся Витька, — в любом случае, завтра меня ни одна живая душа не сыщет.

— А вот это точно, — согласилась я, — оглянись, придурок!

Вспыхнули фары, высветив Витькин силуэт. Он выхватил пистолет, три выстрела грохнули одновременно, и Рахматулин рухнул на холмик свежей земли у моих ног. А с двух сторон появились люди: справа Гоша с Сонькой, которая пробиралась кустами, точно слон, а слева — Глеб. Фары его машины все еще горели, освещая кладбище и нас желтым призрачным светом.

— Как ты? — спросил Глеб, обнимая меня.

— На руках будут мозоли от лопаты.

— Если это все, то печалиться не о чем.

Сонька повисла у меня на шее, смачно расцеловала, сообщив доверительно:

— Я чуть с ума не сошла.

— Ерунда. Никто бы этого даже не заметил.

Гоша очумело пялился на труп Рахматулина, спросил, глотая слюну:

— Он мертвый?

— Мертвый, — кивнул Глеб.

— О, Господи, — Гоша по-лошадиному и затряс головой, — Неужели это я его убил?

— Все-таки ты, Гоша, бандит какой-то недоделанный, — укорила Сонька. Лично и мне его совсем не жалко, хоть и одноклассник… бывший.

— Не ты его убила.

— Считай, его убил я, — усмехнулся Глеб. — Наверное, так оной есть.

— Хорошо бы, — поежился Гоша, — то есть мне было бы спокойнее.

— Ты что ж, никого так ни разу и не шлепнул? — поддразнила Сонька.

— Вот чокнутая.

— Ну, бандит. А еще пистолет таскаешь.

Небось не стрелял ни разу.

— Почему, дважды, — обиделся Гоша.

— В армии, что ли?

— Я в армии поваром был.

Сонька фыркнула:

— То-то у тебя ряха такая аппетитная.

— Выстрелы могли услышать, — Напомнила я, но Сонька отмахнулась:

— На Витькиной даче из пушек палили, и хоть бы один мент…

— Ментов там сейчас достаточно, — сказал Глеб, — а здесь нам делать нечего.

— Кое-что есть, — вздохнула я.

— Что?

— Деньги, — пожала я плечами.

Теперь все смотрели на меня с интересом.

— И что, ты знаешь, где их искать? — всполошилась Сонька.

— У меня есть предположения, — скромно ответила я.

— Ну? — Сонька стала злиться.

— Немного удивляет приверженность Рахматулина к этому кладбищу. Могилу зачем-то дважды разрывали. И сейчас…

— Сейчас в ней тебя хотели похоронить, — Напомнил Гоша.

— Может, и так, только одно другому не мешает.

— Ты хочешь сказать, что деньги для киллера припрятаны здесь, в могиле? — спросил Глеб.

— Почему бы и нет? — сказала я. — Как ты думаешь, мы можем их взять?

Глеб пожал плечами:

— Не вижу причины оставлять их в земле. Они вроде как осиротели.

— Тогда давайте побыстрее станем им приемными родителями, — влезла Сонька. — Где копать?

— Так ведь я уже начала, — я протянула лопату Глебу. Глеб и Гоша, сменяя друг друга, принялись за работу. Казалось, времени прошло много. Яма углублялась, а денег не было. Я уже начала сомневаться в правильности своих предположений, и тут Глеб сказал:

— Что-то есть… вот… сбоку…

Из земли появился металлический ящик, Гоша поддел крышку лопатой, с силой нажал, и крышка открылась. Деньги были в ящике. Лежали аккуратными пачками, но почему-то меня не радовали.

— Давайте мотать отсюда, — шепотом предложила Сонька, и все почувствовали острое желание оказаться как можно дальше от кладбища.

Витьку аккуратно спустили в яму и забросали землей. Могила наконец заполучила труп, и круг замкнулся. Потом мы погрузились в машины и поехали в Куделиху. Все были вымотаны до предела, и отъезд в город отложили на утро.

Мы поднимались на крыльцо, когда упала первая капля дождя.

— Ну вот, — усмехнулась Сонька, — дождь опять все следы смоет. Что ни говори, а нам везет.

Мы поужинали на скорую руку, почти в молчании, потом Глеб внес ящик, вытряхнул на стол его содержимое и кивнул Гоше:

— Дели.

Гоша сгреб пачки денег, рассмотрел их, а потом стал раскладывать на четыре части, точно карты сдавал.

— На троих, — сказал Глеб, отодвинув от себя свою долю. Мы уставились на него вопросительно, а он только плечами пожал:

— Я говорил: свои девать некуда.

Я поразмышляла и тоже свою долю отодвинула подальше от себя. Сонька хмуро напомнила:

— Гретхен, это не бумага, это доллары.

— Не хочу, — ответила я, вид новеньких хрустящих купюр вызывал во мне глухое раздражение.

— Ну и дура, — вздохнула Сонька. — А впрочем, плевать, нам больше достанется.

Она быстро разделила деньги на две части. Гоша сидел, держа руки на коленях, и особой радости не выказывал.

— А ты чего? — Накинулась на него Сонька. — Мне, может, эти деньги и вовсе ни к чему. Папулиных за глаза хватит, а вот беру, и нечего рожу воротить.

Гоша покачал головой и произнес с горечью:

— Сколько из-за этой дряни народу настреляли…

— Тоже мне умник… нашел дрянь. Всю жизнь проживешь припеваючи. Браун покойник, ты теперь безработный. Вот денежки и кстати. Или бандитствовать будешь?

— Я в автоколонну «Юг» пойду, — серьезно заявил Гоша, чем вывел нас из легкого транса. — Там еще батю помнят. Буду по России колесить, заработаю на хлеб с маслом.

— Ага. Ты еще поваром устройся в детский сад, — съязвила Сонька. Гоша не обратил на это внимания, и она запечалилась.

— Куда же их тогда? В детский дом отнести или в церковь?

— Не советую, — откликнулся Глеб, — там этих денег не возьмут, спросят — откуда.

— Так что ж тогда? — разгневалась Сонька. Глеб опять плечами пожал.

— Пусть где-нибудь хранятся. Что там в жизни будет, кто знает? Может, пригодятся.

— А где спрячем?

— Где хочешь. Лично мне без разницы. — Он помолчал немного и к Гоше повернулся:

— Мне на работе шофер положен, правда, я сам ездил, но… В общем, бабки приличные, а работа — не бей лежачего.

Надумаешь, приходи.

— Спасибо, — кивнул Гоша, а Сонька пошла пятнами и сказала:

— Ну вас к лешему. Двину-ка я спать.

— И я, — сказал Гоша. О деньгах все словно забыли. Я сложила их в старую сумку и за печь сунула. Глеб прав: пусть лежат, может, когда пригодятся. Мы вышли с ним на крыльцо. Светало, звезды блекли, с реки поднимался туман.

— Красиво, — сказал Глеб и обнял меня. — Надеюсь, наш уговор ты помнишь?

— Помню, — кивнула я.

— Убийца выведен на чистую воду, все твои враги повержены, ты получила, что хотела. Завтра переедешь ко мне, мы возьмем отпуск и отправимся в свадебное путешествие.

— Здорово, — сказала я, хотела зареветь, но засмеялась. — Ты с самого начала меня использовал.

Глеб привалился к стене спиной, разглядывая мое лицо, потом улыбнулся.

— Когда я садился за руль с намерением немного задеть тебя бампером, я ведь не знал, что это будешь ты. Я даже представить не мог.

— Ты мне лгал, от начала до конца лгал. — Он приблизился, обнял меня и произнес голосом, каким обычно говорят с капризным ребенком:

— Видишь ли, киска, есть вещи, которые женщине не надо знать. Просто не надо.

Давай посмотрим на все иначе. Оборотень мертв, и Бог с ним. А рядом с тобой я, Глеб Карелин, и я тебя люблю. — Я покачала головой, а он засмеялся. — Жаль, я не учел, что ты на редкость сообразительная киска.

— Ага, — усмехнулась я. — Пожалуй, я единственный человек, который дважды видел Оборотня и остался жив. Немного странно, да?

— На свете бывают и не такие чудеса, — усмехнулся он. — Давай-ка я расскажу тебе сказку или не сказку, черт ее знает… Жила-была принцесса, красивая и добрая, но у красивых и добрых всегда есть враги. Вот они как-то привезли принцессу в дремучий лес и оставили там на всю ночь, надеясь, что волки, которых там видимо-невидимо, разорвут се на кусочки. Волки и в самом деле пришли, но принцессу не тронули, а вожак стаи лег возле ее ног и охранял всю ночь, ну и согревал, конечно, потому что зима была и холод страшный.

— Этот фильм я смотрела в детстве.

— Отлично, значит, и объяснять не надо. — Он помолчал немного. — Может, мы начали не очень удачно, но кто мешает нам познакомиться еще раз. Идет?

— Идет, — вздохнула я, а он взял меня за руку, осторожно потерся об нее щекой.

— Привет, киска, — ласково произнес он.

— Привет, волк, — отозвалась я.

Content

Татьяна ПОЛЯКОВА
ДЕНЬГИ ДЛЯ КИЛЛЕРА

* * *