Татьяна ПОЛЯКОВА

ИНТИМ НЕ ПРЕДЛАГАТЬ

* * *

Он стоял передо мной, уставясь в пол, переминался с ноги на ногу и громко сопел, пытаясь таким образом выразить свое негодование по поводу затянувшегося допроса.

— Ну и?.. — вздохнув, спросила я. Он поскреб затылок, поддал кроссовкой угол коврика, склонил голову ниже и засопел еще выразительнее. — Так, — удовлетворенно кивнула я, медленно наливаясь краской. Само собой, удовлетворение относилось не к тому факту, что Сенька молчит как рыба, намекая на свое присутствие лишь выдающимся сопением, а к тому, что я в очередной раз оказалась права: педагог из меня никудышный и со стороны сестры было чистым безумием попросить меня присмотреть за ее единственным и чересчур любимым чадом. Десять дней назад именно эту мысль я пыталась довести до ее сознания, когда она, позвонив часа в два ночи, с места в карьер заявила:

— Дарья, мы уезжаем.

— Свинство какое, — чуть не плача ответила я. — Я только что уснула, и вот пожалуйста.

— Не ворчи, — отмахнулась Машка, которая была на тринадцать лет старше меня и по этой самой причине верила, что совершенно необязательно считаться с моим мнением. — Ты слышала, что я сказала?

— Конечно. — Я потерла глаза и устроилась в постели поудобнее, зная склонность сестры к долгим телефонным разговорам.

— Ну и что?

— Что? — удивилась я.

— Мы уезжаем, — начала свирепеть Машка. — А ты даже не спросишь куда.

— Слушай, два часа ночи, чего ты от меня хочешь? Ну куда?..

— Мы едем на раскопки. В пустыню…

— Тоже мне новость. — Теперь я начала злиться: сестра у меня археолог, так же как и ее муж, и в этой самой пустыне они сидят безвылазно по девять месяцев в году, окончательно свихнувшись на черепках, костях, неолите и прочей совершенно недоступной моему пониманию ерунде. Впрочем, крамольных мыслей в присутствии сестры я никогда не высказываю. — Слушай, Машка, — жалобно начала я. — Вали в свою пустыню и позвони мне оттуда днем, а? У меня нормальный биологический цикл, ночью я сплю, хоть ты можешь мне и не поверить…

— Помолчи немного, — прервала сестра мои излияния. — Мы уезжаем через два дня. А у Сеньки каникулы. Что ему делать в пустыне?

По моему мнению, там и Машке делать было нечего, а уж ребенку тем более.

— Отправь его к бабушке, — понемногу приходя в себя, посоветовала я.

— Ты же знаешь, Марина Васильевна недавно перенесла операцию, ей нужен покой…

Тут до меня наконец-то дошло: Машкина свекровь поправляется после операции, другой близкой родни у нас не наблюдается, выходит…

— Э-э, — начала я не совсем уверенно. — Ты хочешь, чтобы я взяла Сеньку к себе?

— Конечно. На два месяца. У тебя же отпуск. Вот и отдохнете.

Вообще-то я планировала провести отпуск иначе.

— Слушай, а кто всегда считал, что мне нельзя доверять ребенка, что я его испорчу, все такое…

— Я и сейчас так считаю, но у меня нет выбора. В общем, я купила билет. Сенька приедет в среду, в 15.20. Обязательно встреть его, он непременно наберет груду всякого дурацкого барахла.

— Хорошо, — покорно сказала я. — Только потом никаких претензий. Я плохой педагог, и тебе это доподлинно известно, я не умею воспитывать детей, особенно твоего Сеньку, а если и воспитываю, то не правильно.

— Воспитывай как умеешь, домой вернется, и будем перевоспитывать. Значит, в среду, в 15.20. Не забудь.

В среду я, изнывая от жары, томилась на вокзале, приехав туда где-то в половине третьего, автобус запаздывал, и я битый час торчала на солнцепеке. Видавший виды «Икарус» наконец возник из-за поворота, остановился, странно дернулся, а я подумала: «3а сорокаминутное опоздание грех на него обижаться. Скорее удивляет, как эта развалина вообще смогла преодолеть четыреста километров». Дверь открылась, появились пассажиры, а я принялась высматривать Сеньку. Голова его тут же возникла в третьем окне, он улыбался и махал мне рукой. Я тоже замахала руками, неизвестно чему радуясь, а через пару минут любимый племянник оказался в моих объятиях.

— Рада, что я приехал? — спросил он, излучая довольство.

— Еще как, — ответила я.

— Меня на все каникулы отправили. До тридцатого августа. Здорово, правда?

— Я счастлива.

— А у тебя когда отпуск?

— С пятнадцатого июля.

— Класс, на рыбалку поедем, на Волгу, как в позапрошлом году? А еще можно в поход на великах…

— Можно, — согласилась я. То, что меня ожидает чрезвычайно активный отдых, сомнений не вызывало. Болтая таким образом, мы извлекали из багажного отделения сумки, я насчитала их восемь штук. — Что это такое? — удивилась я, когда Сенькино добро было выгружено и заняло все свободное пространство вокруг нас.

— Вещи, — пожал плечами племянник.

— Вижу, что вещи. В твоем возрасте я путешествовала налегке. И как, скажи на милость, мы допрем все это до машины?

На счастье, стоянка была недалеко, навьюченные, как верблюды, короткими перебежками мы добрались до нее и погрузили вещи в багажник.

— Дарья, — ликовал Сенька, — я так рад, что приехал к тебе…

Ну а теперь он вовсе не улыбался, а усердно сопел, не оставляя ковер в покое, ковырял его кроссовкой и томился под моим горящим взглядом.

— Объяснять ты ничего не хочешь, — кивнула я. — Я, со своей стороны, не желаю видеть племянника инвалидом, а дело, судя по всему, идет к этому. Остается одно: дать телеграмму твоим родителям…

— Не надо, — торопливо сказал он.

— Надо, надо, ты почти калека, а я даже не знаю, в чем дело…

— Никакой я не калека, чего ты выдумываешь? — Сенька коснулся пальцами синяка под левым глазом прямо-таки выдающихся размеров и добавил:

— Обычное дело…

В принципе, я была с ним согласна: синяк для четырнадцатилетнего мальчишки и в самом деле не бог весть что, да вот беда, его правый глаз украшал точно такой же синяк, приобретенный вчера, и тоже по обычному делу. Так как у Сеньки, как у всех нормальных людей, только два глаза, мне оставалось только гадать, в каком виде он появится завтра.

— Вчера ты неудачно упал с велосипеда, — добавив в голос суровости, напомнила я. — Упал с велосипеда и заработал синяк под глазом. Я не учинила тебе допрос с пристрастием, хотя сама, падая с велосипеда, обдирала коленки или лоб, на худой конец. Но сегодня тебе все же придется объяснить, почему ты так упорно падаешь с велосипеда, и все на глаза.

— Это мое личное дело, — пробормотал он.

— Извини, теперь уже нет. Я за тебя отвечаю. Если бы твоя мать видела тебя сейчас, с ней бы случился нервный припадок. Отправляя тебя ко мне, она рассчитывала, что здесь ты по крайней мере в безопасности. И что?

— Что? — Теперь он вздохнул со всхлипом, опустил готечи и принял самый что ни на есть покаянный вид.

— Ничего. Завтра же с первым автобусом к бабушке, а там к родителям в пустыню. В пустыне драться будет не с кем, на то она и пустыня.

— Я за правое дело, — торопливо сказал он.

— Само собой, — кивнула я. — А что за дело такое?

Он еще немного помялся, но все же ответил:

— Он фотографию отобрал. И не отдает.

— Фотографию? — не сразу дошло до меня. — Какую?

— Анину…

Аня — это, между прочим, Сенькина девушка. Он, как истинный влюбленный, носил ее фото с собой в одном чехле с проездным билетом.

— Зачем кому-то ее фотография? — нахмурилась я.

— Незачем, просто из вредности. Я ее Петьке показывал, а этот гад подошел и выхватил. Я говорю, отдай, а он всякие гадости… Я ему и врезал.

— А он тебе, — подсказала я.

— Между прочим, их было трое, а я один…

— Почему один, а Петька?

— Петька удрал. Испугался.

— Вот так друг. А на труса вроде бы не похож.

— Петька не трус, он испугался, Упыря все боятся. И я боюсь, но ты сама всегда говоришь: со злом надо бороться и всяким гадам спуску не давать. А Упырь самый настоящий гад и есть.

«Вот уж что верно, то верно».

— Да где ж вас черт свел? — не очень педагогично рявкнула я. — Ведь Упырь к нам во двор не ходит.

— В парке. Мы с Петькой в тир пошли пострелять, а потом за мороженым. Сидели на скамейке, а эти сзади подошли. Упырь фотографию у Петьки вырвал… у меня бы не вырвал.

— Ясно, — пробормотала я. — А сегодня вы где встретились?

— Мы не встретились. Я сам к нему в парк ходил, чтоб фотографию вернуть.

— Вернул?

— Нет. Ну ничего…

— Завтра опять пойдешь? — кашлянув, спросила я, пытаясь скрыть чувство глубокого неудовлетворения, всецело заполнившего мою душу.

— Пойду, — буркнул Сенька упрямо.

— Может, он уже разорвал ее?

— Нет. Он мне ее показывал. Дразнит…

— Ага, — только и нашла я что сказать, косясь на Сеньку.

Племянника родители воспитывали правильно, всяким гадам в самом деле спуску давать нельзя, но теперь я этому обстоятельству была совсем не рада. Дело в том, что в нашем районе Упырь — личность известная. Парню семнадцать лет, школу давно бросил, родителям до него никакого дела. Собрал вокруг себя ребятишек лет пятнадцати и целыми днями шатается по улицам. Вечерами многие родители были вынуждены встречать своих деток, если их путь лежал через парк (обычное место дислокации Упыря с компанией), да и взрослые без особой нужды в парке появляться не решались. И вот теперь эта шпана прицепилась к моему Сеньке. Сама по себе ситуация не из приятных, а тут еще правильное воспитание: сиди племянник во дворе, глядишь, Упырь оставил бы его в покое, наш двор его не жаловал, и он его тоже, но ведь Сенька сам на рожон лезет… Ну надо же… А до моего отпуска еще целая неделя, за это время мальчишку и в самом деле без ног оставят.

Я поднялась с кресла и подошла к Сеньке, вздохнула, а он наконец поднял на меня глаза, ясные и чистые, как небо в погожий летний денек, и под этим взглядом мне ничего не осталось, как широко улыбнуться.

— Пойдем примочку делать, — положив руку ему на плечо, сказала я.

Аккуратными кружочками нарезая помидоры, я то и дело поглядывала в окно. Сосредоточиться на приготовлении любимого салата никак не удавалось. Очень меня беспокоили Сенькины синяки и мучил вопрос: какого очередного увечья следует ожидать. То, что увечья будут, — не вопрос, Упыря я знала неплохо, а Сенька, как ни крути, прав: фотографию любимой девушки у негодяя следует отобрать. Только как это сделать мальчишке, когда его противник на три года старше, вдвое сильнее, да еще имеет привычку везде таскать за собой свору таких же головорезов? Три года назад только благодаря моим стараниям Упырь, в миру Серега Клюквин, не был отправлен в исправительное учреждение для малолетних преступников, о чем я сейчас, по понятным причинам, очень сожалела. Впрочем, и без синяков на Сенькиной физиономии поводов сожалеть об этом было предостаточно; как я уже говорила, за три года Серега Клюквин из мелкого воришки сделался грозой района. Конечно, колония парню вряд ли бы пошла на пользу, зато жильцам соседних домов было бы много спокойнее. Но три года назад… Три года назад я была наивной дурочкой, вот что. По Упырю тюрьма плачет, он туда отправится со дня на день, а вот если бы это произошло раньше, сейчас у меня не было бы головной боли.

Я отбросила нож в сторону, оперлась руками на край стола и тяжело вздохнула.

— Надо что-то делать, — пробормотала я под нос и вновь уставилась в окно.

Там не было ничего примечательного: двор, кусты боярышника и пес Кузя, отдыхающий в тенечке возле своей будки. Пес был общедворовым: несколько лет назад появился неизвестно откуда и завоевал нашу любовь общительным и веселым нравом, хоть и выглядел внушительно, потому что был московской сторожевой. Я давала объявления в газету, но за Кузей никто не пришел. Общими стараниями возле гаражей ему соорудили будку, а кормили всем двором, зимой, когда становилось особенно холодно, пес жил в подъезде. Двор Кузя в одиночку никогда не покидал, должно быть, наученный горьким опытом, целыми днями носился с детишками и громким лаем оповещал о том, что во дворе чужие.

— Кузя, — позвала я, пес подошел, слегка потягиваясь, а я, перегнувшись через подоконник, дала ему сосиску. — У Сеньки два синяка, — решила я пожаловаться, понижая голос, чтобы племянник меня не услышал. — Упырь отобрал у него фотографию любимой девушки. Что ты на это скажешь? — Услышав об Упыре, Кузя насторожился. Упыря он терпеть не мог. Прошлым летом, воспользовавшись тем, что характер у пса на редкость благодушный, Упырь сыграл с ним злую шутку, правда, здорово поплатился за это. Терпеливый Кузя пришел в бешенство и покусал мучителя, тому наложили двенадцать швов в районе тазобедренного сустава, и парень пару недель мог либо стоять, либо лежать на животе, но только не сидеть. Его мамаша, Валька Клюквина, на ту пору как раз пребывала в редком межзапойном состоянии и, явившись в наш двор, визгливо требовала изничтожить Кузю. Пса мы отстояли, и с тех пор у Кузи с Упырем пошла вражда. Упырь в нашем дворе появляться не рисковал, чему жильцы трех пятиэтажек были безумно рады.

Кузя проглотил сосиску, хитро посмотрел на меня и перевел взгляд в сторону, как раз туда, где между двумя домами был выход с нашего двора.

— Думаешь, следует Упыря навестить? — насторожилась я. Пес вполне отчетливо кивнул. Я потерла нос, покусала губы и наконец согласилась. — Ладно, по крайней мере мы должны выяснить, что происходит и как далеко все это зашло. Не могу я позволить, чтобы ребенка колотил какой-то там Упырь. — Я еще некоторое время распиналась в том же духе, скармливая собаке сосиски. Кузя ел степенно, не чавкал, время от времени поглядывая на выход со двора. Облизнулся и тихо тявкнул. Если честно, я всегда замечала за собой склонность к болтливости, а уж когда волнуюсь, тут просто беда какая-то: тараторю без остановки. Даже Кузя обратил на это внимание, мне стало стыдно, я сказала ему:

— Жди, — отошла от подоконника, сняла фартук и прокралась к маленькой комнате.

Сенька крепко спал, свесив голову с кушетки. Я на цыпочках подошла к нему, осторожно сняла наушники, выключила магнитофон и спешно покинула квартиру. Кузя сидел возле подъезда. Я свистнула, и мы, тревожно оглядываясь, отправились со двора. В основном оглядывался Кузя, как я уже сказала, покидать двор он не любил, но другом был верным, оттого и вышагивал рядом, хотя особого удовольствия от этого не испытывал.

Миновав гаражи, мы вошли в соседний двор. Пес насторожился.

— Для начала проведем разведку, — сочла необходимым пояснить я, чтобы он понапрасну не ломал себе голову. — А уж после этого отправимся к Упырю.

Не успели мы сделать и десяти шагов, как в кустах акации по соседству что-то затрещало и на узкую тропинку выскочил мальчишка лет восьми и, едва не сбив Кузю (тот успел вовремя отпрыгнуть), опрометью бросился через двор и скрылся за углом двухэтажки, где располагался магазин. Только-только мы начали приходить в себя, как в кустах вновь раздался треск, затем послышался странный шлепок, кто-то охнул и громко сказал:

— Холера…

Кузя выразил недоумение легким шевелением ушей, а я полезла в кусты, потому что голос мне показался знакомым. С некоторой настороженностью раздвинув ветки, я увидела метрах в трех от песочницы нашего участкового Петровича, мужчину внушительной комплекции и совершенно лысого. В настоящий момент он, припадая на одну ногу, ковылял к песочнице. Лысина его приобрела брусничный оттенок, а я с удивлением отметила, что выглядит Петрович крайне непривычно: без головного убора да еще и в спортивном костюме.

— Петрович, — позвала я. — От тебя Чугунок улепетнул?

Участковый выпрямился, посмотрел на меня и бодро гаркнул:

— Здорово, Дарья.

— Здорово, — кивнула я, подходя ближе. Мы устроились на песочнице, а Кузя остался возле акации, бдительно поглядывая по сторонам.

— Куда направились? — спросил Петрович, потирая колено.

— Дело есть. Ты упал, что ли?

— Ну… За гаражами детвора костер разложила, в такую-то жарищу. Пришлось внушить. Пока огонь заливали, какой-то чертенок из кармана сигареты свистнул. Что ты будешь делать… одно слово: сорванцы. И как горох в разные стороны. Побежал за Чугунком, да где там… в коленке что-то щелкнуло. Не знаешь, чего это?

— Надоел ты мне со своей коленкой, — отмахнулась я. — Раз сто тебе предлагала: иди в наш реабилитационный центр. Врачи лучшие в городе и прямо напротив твоего дома, а тебе для своего здоровья лишний шаг лень сделать.

— Не ворчи, Дарья, пойду лечиться, вот ей-богу. В понедельник.

— Закормил понедельниками…

— Честно пойду… А чего у вас за дело с Кузей?

— Упыря ищем. Не видел?

— Зачем тебе Упырь? — искренне удивился участковый.

— Племяннику моему, Сеньке, наставил синяков. Боюсь, этим дело не кончится. Упырь у него фотографию отобрал, девчонка подарила, Сенька, само собой, в драку, ну и получил.

— А фотография?

— Фотография у Сереги. Добром не отдаст. А Сенька парень упертый…

— Есть в кого, — хмыкнул Петрович, затем протяжно вздохнул и поскреб в затылке. — Фотографию не отдаст. Скажет, потерял или выбросил. А Сеньку дразнить будет, на это он мастер… Надо что-то с Упырем делать. Замучил всех. Григорьев из сорок восьмой жаловался: колпаки свистнули. Ясно, что Упырь с дружками, так ведь не поймали.

— Упырь осторожный, — со злостью заметила я.

— Ну… твоими молитвами. Говорил я тебе тогда: пустое дело его от колонии спасать. Нутро у него гнилое, а ты: ребенок, ребенок… Вот теперь не ребенок, и самое ему в колонии место, а ведь не докажешь. Законы лучше меня знает, я ему слово, он мне пять.

— У него условный срок когда кончается?

— Месяц остался. А чего?

— Ничего, размышляю. А ты почему не при параде? — додумалась спросить я, глядя на видавший виды спортивный костюм участкового.

— Так какой теперь парад? Третий день на пенсии. В субботу проводили.

— Ты на пенсии? — не поверила я.

— Конечно, — обиделся Петрович. — Все сроки вышли. Пора и молодым дорогу дать. А я уж на общественных началах…

— Кто ж у нас теперь участковый?

— Андрюшка Коломейцев, Марьи Петровны внук, из сто седьмого дома. Вот, пришел на смену… Правда, временно. Парень он неплохой, а что до молодости, так молодость не порок. Жизнь, она всему научит.

— Надо бы мне с ним встретиться, — заметила я.

— Ну, какой разговор. — Петрович посмотрел на часы. — Давай часа в три встретимся в моем кабинете… в его то есть. Потолкуем. С Упырем надо что-то решать. Зарвался парень.

— В три? — Я тоже взглянула на часы.

— Придешь?

— Приду.

Я поднялась и, кивнув Кузе, зашагала к кустам. Андрея Коломейцева я помнила упитанным, веснушчатым мальчишкой, который вечно ныл и не давал покататься на своем велосипеде. А вот теперь он, оказывается, наш участковый. Впрочем, я тоже довольно давно не играю в «классики», и если я за это время успела закончить институт, то и Андрюхе ничто не мешало сделать то же самое. Выбравшись из кустов, я огляделась и, сунув в рот два пальца, по-разбойничьи свистнула. Надо сказать, свистеть я умею мастерски, вызывая тем самым зависть у мужского населения района младше пятнадцати лет. Но и без того я человек в нашем районе довольно известный. Семь лет назад обо мне часто писали газеты, и не только областные. Я занималась художественной гимнастикой и кое-чего в этом виде спорта достигла. Правда, олимпийского «золота» так и не увидела. В девятнадцать лет, возвращаясь с дачи, я попала в аварию, и с большим спортом пришлось проститься. Поначалу это было нелегко, но раскисать я себе не давала, окончила институт и начала работать тренером в своей спортивной школе. Год назад, когда наш директор по состоянию здоровья ушел на пенсию, я совершенно неожиданно для себя оказалась на его месте единогласным решением коллектива, которое, что еще более неожиданно, охотно поддержало начальство. Забот на меня свалилось столько, что горевать об олимпийском «золоте» просто времени не было. И теперь, размышляя о своей жизни, я могла с убежденностью сказать: что бог ни делает, все к лучшему. Свистнув, я еще раз огляделась и вскоре заметила, как дрогнули ветви кустов напротив. Кузя тоже заметил, хотел тявкнуть, но, посмотрев на меня, флегматично отвернулся.

— Чугунок, — позвала я не слишком громко. — Вылазь.

Ветки раздвинулись, появилась невероятно чумазая физиономия, затем очам моим предстал Чугунок в полный рост, в драных шортах, ядовито-красной майке и спросил опасливо:

— Петрович где?

— Ушел. Кто сигареты украл? Воровать дело опасное. Могут по рукам дать, а курить вредно. Вроде бы мы с тобой беседовали на эту тему?

— Ага, — кисло ответил Чугунок. — Сигареты Валька спер, а я третий день не курю. В завязках. Я слово держу, ты ж знаешь.

— Знаю. Только чего ж Петрович за тобой припустился? Еще и ногу подвернул.

— Петрович ко мне придирается. Я тебе еще в тот раз говорил: чуть что, сразу Чугунок.

— Классно заливаешь, я сейчас прямо заплачу. — Он наконец приблизился, протянул мне ладонь, торопливо вытерев ее о штаны, и сказал:

— Здорово, Дарья.

— Здорово. Отойдем-ка в сторонку для разговора…

— Воспитывать будешь? — кисло поинтересовался он.

— У тебя мать есть.

— Теперь еще и папаша объявился. Ванька Косой, что у гастронома побирается, к мамке моей прибился, а вчера, не поверишь, говорит мне: Васятка, ты, говорит, Васятка, меня отцом зови. Отцом… вот умора. На хрена, скажи, мне такой папаша? Мне и мамки за глаза хватает.

— Мамка самогонкой торгует?

— Само собой.

— У нас участковый новый, предупреди мать, пусть поаккуратней.

— А наш Петрович?

— На пенсии.

— Дела. — Чугунок погладил Кузю и со вздохом заметил:

— Новая метла по новому метет. Поговоришь с ним?

— Поговорю.

— Ага… Мы ведь без этой самогонки с голоду подохнем.

— Знаю, — кивнула я. Мы немного помолчали, мысли у обоих были невеселые.

— Как у Сеньки глаз? — спросил Чугунок, которого по-настоящему звали Васькой.

— Нормально.

— Ага… Не лез бы он к Упырю. Ведь тот нарочно его дразнит.

— Не лез…а фотография?

— Пусть девчонка еще раз ему фотографию пришлет.

— Не в этом же дело, — вздохнула я.

— Понимаю. — Мы опять замолчали. — Дарья, — шмыгнув носом, сказал Васька. —

Упырь в наш универсам повадился.

— Зачем? — не сразу сообразила я, занятая печальными мыслями.

— А ты подумай. Мать у него запойная, а пожрать он любит. Только я тебе ничего не говорил.

— Само собой. Ты сегодня Упыря видел?

— Конечно. В парке, на его обычном месте. — Васька еще раз погладил собаку и, кивнув на про-щание, растворился в районе гаражей. А мы с Кузей направились в парк.

Если честно, встречаться с Упырем мне совершенно не хотелось. Во-первых, потому что его физиономия сразу же напоминала мне о собственной глупости: будь я чуть умнее, наш район не страдал бы от выходок этого гаденыша, во-вторых, я была убеждена, что взывать к его совести дело зряшное и мы с Кузей понапрасну теряем время. Именно по этой причине всю дорогу до парка я хмурилась и тяжко вздыхала, так что Кузя сначала поглядывал на меня с недоумением, а потом и вовсе скис. Перед Кузей было стыдно, две недели назад, когда он занозил лапу я, оказывая медицинскую помощь, советовала ему быть оптимистом, хотя пес еще несколько дней после проведенной операции неловко скакал по двору на трех лапах. Советы давать легко, а как до дела дошло, оказалось, что у меня самой этого оптимизма кот наплакал. Кузя по доброте душевной напоминать мне об этом не стал, но я все равно сочла нужным пояснить:

— Если б дело касалось меня… а тут Сенька. Он же ребенок.

Кузя кивнул и пошел веселее, виляя хвостом, как видно, таким образом пытаясь меня подбодрить. Через десять минут мы вошли в парк. Парк был небольшим, к фонтану, находящемуся в самом его центре, вели четыре аллеи. Фонтан требовал ремонта, и включали его не чаще двух раз в год: двенадцатого июня и в День города. Не только фонтан, но и весь парк заметно хирел. Кусты не подстрижены, на клумбах при входе заморенные флоксы, скамейки сломаны… Мы с Кузей свернули с дорожки, миновали заросли сирени и вышли к деревянной беседке. На скамейке, закинув ноги на перила, сидели пятеро подростков, на проваленном полу валялись бутылки, окурки и прочий мусор, да и сами ребята выглядели так, точно их нашли на помойке. Парнишка с прыщавым лицом бренчал на гитаре и выводил что-то в высшей степени заунывное, сидевший рядом с ним подросток лет четырнадцати решил было подпеть, но, увидев меня, расплескал пиво и страшно закашлялся. Упырь, восседавший в центре, тоже заметил меня и препротивно улыбнулся. Симпатичным прозвищем Серега Клюквин был обязан своей внешности: высокий, худой, с землисто-серым цветом лица, блеклыми, всегда воспаленными глазами, длинным носом и невероятно большими острыми ушами. Он здорово походил на летучую мышь. Улыбка нисколько не украсила его физиономию. Даже если б он и не лыбился так глумливо, симпатичной ее никак не назовешь: несмотря на юный возраст, у Сереги отсутствовала половина зубов, а вторая половина выглядела так паршиво, что любой стоматолог мгновенно бы хлопнулся в обморок.

— Здравствуйте, — сказала я громко, Кузя сел копилкой и на всякий случай зарычал.

— Привет, — недружно ответили мне, гитарист прекратил свой сольный номер, а Упырь презрительно сплюнул себе под ноги.

— Сергей, мне с тобой поговорить надо, — сказала я как можно спокойнее. Упырь хмыкнул, посмотрел на приятелей, кивнул и ответил лениво:

— Ну, говори.

— Ко мне племянник на каникулы приехал…

— А мне по фигу…

— Может, я договорю, а ты дослушаешь? Ты у него фотографию отобрал. Тебе она совершенно не нужна, а мальчишка переживает. Пожалуйста, верни фотографию и оставь Сеньку в покое.

— Я к твоему Сеньке не приставал, сам нарывается.

— Конечно, раз ты ему фотографию не отдаешь.

— И не отдам. Я ее в сортире повесил… — Он еще кое-что присовокупил, отчего пес заметно смутился, а я, вздохнув, сказала:

— Значит, не вернешь?

— Не-а. Сеньке своему скажи: пусть со двора нос не высовывает, не то худо будет… — Я на минуту задумалась.

— У тебя когда срок кончается, через месяц? — полюбопытствовала я.

Серега насторожился, но, взглянув на дружков, сказал вызывающе:

— А чего тебе мой срок?

— За месяц много чего случиться может. Я бы на твоем месте вела себя скромнее.

— А ты меня не пугай…

— Я тебя не пугаю, я объясняю. В месяце тридцать дней, а ты на дню по пять раз отмачиваешь шуточки, за которые по головке не гладят. Тридцать на пять — это много, на одной из этих шуток я тебя поймаю, и мы простимся года на три как минимум, а мой Сенька пока и вправду во дворе посидит.

— Да пошла ты… — зло фыркнул Серега, но по всему было видно, что кое-какое впечатление моя речь на него произвела.

— Уже ухожу. Пойдем, Кузя, — кивнула я собаке и добавила:

— А то блох подцепишь. А тебя, Упырик, я предупредила. Не оставишь Сеньку в покое — суши сухари.

Вдогонку мне понеслись презрительные вопли, правда не очень громкие, особо хамить мне местная шпана опасалась. В общем, как я и предполагала, наш поход ни к чему хорошему не привел. Было совершенно ясно: добром Серега фотографию не вернет, Сенька не отступит, значит, быть ему битым, а я отвечаю за парня перед его родителями, следовательно, необходимо что-то придумать, чтобы эту сказку про белого бычка прекратить. Возвращались мы молча, я — потому что напряженно мыслила, Кузя — потому что уважал чужое желание подумать. Пройдя мимо ЖКО, я взглянула на часы: без двух минут три. Самое время наведаться к участковому. Кабинет его размещался как раз в ЖКО, только имел отдельный вход с торца. Туда мы с Кузей и направились. На скамейке возле крылечка с металлическим козырьком сидели Петрович и молодой мужчина в милицейской форме. В нем я без труда узнала Авдрюшку Коломейцева. С момента нашей последней встречи он стал выше и упитаннее, но в остальном мало изменился: оттопыренные уши, веснушки, курносый нос и румянец во всю щеку. Завидев меня, новый участковый поднялся, надел фуражку, которая до той поры лежала на скамейке, и попытался придать себе вид бравого вояки, втянув с этой целью живот и расправив плечи. И я и он знали, что долго так ему не продержаться, но Андрюха старался изо всех сил, а я за труды наградила его своей лучшей улыбкой. Петрович торопливо затушил сигарету, вскочил, чертыхнулся, вспомнив о больном колене, и сказал:

— Ну вот, знакомить вас не надо.

— Здравствуйте, Дарья Сергеевна, — кивнул Андрюха и даже взял под козырек, правда, тут же смягчил официальное приветствие застенчивой улыбкой.

Надо сказать, милиция в родном районе меня уважала. Дело в том, что несколько лет назад я прославилась на весь город, поймав маньяка. Этот самый маньяк терроризировал население в течение года. Когда нападению подверглась шестая по счету девушка, многие предлагали ввести в городе чрезвычайное положение. Население охватила настоящая паника, а милиция буквально сбилась с ног. Неизвестно, как долго бы это продолжалось, если бы в один из вечеров, возвращаясь со стадиона после обычной пробежки, я не повстречалась с маньяком в том самом парке, который теперь облюбовал Упырь. Я шла мимо фонтана, когда некто весьма зловеще зашептал, ухватив мою шею одной рукой и приставив к груди нож другой: «3дравствуй, красавица», — после чего я наглядно продемонстрировала, что художественная гимнастика — это не только прыжки с ленточкой, но еще и хорошая физическая подготовка. В результате маньяк был доставлен мною в районное отделение милиции связанный прыгалками. На них я и вела его, чтоб не сбежал по дороге. Впрочем, попыток сбежать он даже не предпринимал, загрустил, потом захихикал и стал симулировать сумасшествие, хотя я его сразу предупредила: стараешься, мол, зря, по мне хоть смейся, хоть плачь, но в милицию я тебя непременно определю! Маньяк, который, ко всеобщему изумлению, оказался заслуженным работником искусств и руководителем хора ветеранов при областном Дворце культуры, во всем покаялся, граждане вздохнули с облегчением, а я удостоилась похвалы и хрустального сосуда неопределенного назначения с дарственной надписью «Дарье Агафоновой от сотрудников УГРО Октябрьского района». Сосуд был выставлен мною на самом видном месте в гостиной. Доступ к нему был открыт (он стоял на специальной подставке), и оттого сосуд часто пылился, я ежедневно натирала его до блеска, чтобы награда выглядела достойно, и в конце концов буковки стерлись. Теперь, разглядывая его на свет, прочитать при некоторой сноровке можно было два слова «… Агафон…сотрудник…». Чтобы лишний раз себя не травмировать, я убрала сосуд в шкаф и больше никому его не показывала. Боль об утраченной надписи внезапно кольнула сердце, когда я пожимала руку новому участковому.

— Чего ж, в кабинет пойдем или, может, на свежем воздухе? — спросил Петрович и маятно вздохнул, в роли пенсионера он чувствовал себя неловко.

— Лучше здесь, — сказала я и устроилась на скамейке.

— Ваша собака? — улыбаясь, спросил Андрей, протянул к Кузе руку с намерением погладить его, но в последний момент передумал.

— Он не кусается, — успокоила я. — Пес общий, дворовый. А мы с ним друзья.

— Хорошая собачка, — осмелел участковый и погладил Кузю. — Как звать?

— Кузя.

Петрович извлек из кармана спортивных штанов кусок сахара, подул на него со всех сторон и сунул Кузе.

— На-ка сахарку. Вот ведь, псина, а сладкое любит, точно дите малое.

— Я тоже сладкое люблю, — сказал Андрей и смутился. Мы переглянулись с Петровичем и дружно вздохнули, а Андрей покраснел.

— Андрей Петрович, — с большим усердием покашляв пару минут, начал бывший участковый, участливо косясь на нынешнего. — Упырь вконец обнаглел. Вон и Дарья Сергеевна на него жалуется. Племянника ее избил, отнял фотографию. Надо с ним что-то делать.

— Ага… — нерешительно кивнул Андрей и, покраснев еще больше, спросил:

— А кто такой этот Упырь?

— Серега Клюквин, — подсказала я. — Весь район от него стонет.

— Проведу беседу.

— Только что, — нахмурилась я, а Андрюха приоткрыл рот, да так и замер, а мне пришлось пояснить:

— Беседу я с ним только что проводила. По-моему, плевать ему на наши беседы.

— Плевать, — убежденно кивнул Петрович. — Сажать его надо. — Взглянул на меня, нахмурился и заметил не без злорадства:

— Еще три года назад…

— Ну, посадили бы его три года назад на пару лет, — отмахнулась я, — он бы уже вышел и так же нервы трепал. Дело-то не в этом.

— А в чем? — Петрович поскреб затылок и уставился на меня с таким видом, точно ожидал услышать откровение свыше.

— В том, что обстановка в районе в целом неблагоприятная.

— А… — Бывший участковый махнул рукой и скривился:

— Удивила.. Где она благоприятная, скажи на милость? Да если хочешь знать, наш район по воспитательной части и раскрываемости на первом месте. Краж у нас в два раза меньше, чем у соседей, ни одного изнасилования… тьфу-тьфу, с тех пор, как ты своего маньяка поймала…

— Общего, — уточнила я.

— Да пес с ним… твой или общий, главное — избавились, так что на район зря не наговаривай, а на вверенной мне территории… — Тут Петрович глянул на спортивные штаны, в которые был облачен, отчаянно махнул рукой и скис, а Андрей подал голос:

— А этот самый Клюквин…

— Этот самый Клюквин у меня дождется, — неожиданно разозлилась я и даже для чего-то вскочила со скамьи, Кузя забеспокоился и ненавязчиво тявкнул. — Мне на ваши показатели наплевать, когда у племянника два глаза, и оба подбиты. Он мне вверен родителями, как вам территория.

— Да, уважаемая Дарья Сергеевна, — покачал головой Петрович. — Смотри, как заговорила. Пока Упырь другим покоя не давал, ты все про воспитание твердила, а как пострадал родственник, так к милиции претензии, сажайте, мол… Давай посадим. Дело нехитрое, стоит только захотеть. На нем сейчас висит условный срок. Поймай на любой мелочи, да хоть на той же дворовой драке, и загремит…

Я опустилась на скамейку, косясь на бывшего участкового; конечно, он прав, оттого вдвойне обидно.

— Ну так что? — ядовито спросил он. — Сажаем?

Я посмотрела на него, на нового участкового, слабо мерцавшего глазами и только этим отличавшегося от каменного болвана, что украшал фонтан в нашем парке, и ответила:

— Я сама с ним разберусь.

— Беседовать будешь? — подсказал Петрович и ехидно добавил:

— Ты ему лекцию о культуре поведения, а он Сеньке твоему синяк.

— Никаких лекций, — отрезала я и кивнула Кузе.

— Дарья, — позвал Петрович вроде бы испуганно. — Ты чего надумала?

— Чего надумала, дело мое, а ты за показателями следи. — С этими словами я зашагала в сторону своего двора. Бывший участковый ковылял следом.

— Чего ты разозлилась? — бубнил он. — На мои слова обижаться нечего. Беда с этим Упырем, как о нем заговорим, так обязательно разругаемся. Сажать его надо, вот что хошь со мной делай, а его место в тюрьме.

Андрей Петрович с совершенно ошарашенным видом догнал нас и пробормотал испуганно:

— Мы ж поговорить хотели, о ситуации… наметить мероприятия… вы, как активисты…

— Да разве с ней говорить можно, коли вожжа под хвост попала, — рассвирепел бывший участковый. — Вон несется, точно угорелая, а у меня колено…

В этот момент я замерла как вкопанная, ибо в голову мне пришла одна идея. Пока я ее обдумывала, Петрович с Андреем смогли меня догнать. Бывший участковый запыхался, физиономия его алела более обыкновенного, а в целом выглядел он совершенно несчастным, впрочем, вид нынешнего оптимизма тоже не внушал.

— Ну, чего ты? — отдышавшись, спросил Петрович.

— Я вроде утюг забыла выключить, — пробормотала я.

— Так я и поверил. Говори, чего задумала? Покачав головой, я вздохнула:

— Упырь гаденыш, но не в тюрьму же его сажать. Отец в тюрьме сгинул, мать запойная, с пяти лет парень на улице, и, если серьезно, ничего особенно подлого он еще сделать не успел., .

— Ага. Давай подождем, пока он кого-нибудь зарежет…

— Петрович, собрание окончено, у меня дома утюг.

На рысях я устремилась к родному подъезду, слыша, как бывший участковый кричит вдогонку:

— Все ты врешь… утюг. Упыря сажать надо… Сажать, слышишь, что говорю?

— Сажать, сажать, заладил, — проворчала я. Мы вошли в квартиру, пес отправился в кухню, а я осторожно заглянула в маленькую комнату, убедилась, что Сенька все еще спит, после чего присоединилась к Кузе. Тот сидел возле холодильника и пожирал его взглядом. — Сосисок нет, — сообщила я. — Могу сделать тебе бутерброд с маслом.

Кузя, натура неприхотливая, согласился и на бутерброд. Мы малость перекусили в молчании (Кузя к своему питанию относился серьезно и во время приема пищи болтовни не терпел).

— Что ж, — сказала я, когда по окончании трапезы убирала со стола, а Кузя довольно облизывался, — Петрович прав: на поверку оказалось, что я… Ладно, чего я тебе объясняю, ты и так все знаешь. На Упыря мои слова не действуют, придется брать на вооружение запрещенный прием. Это мне не по душе, но кровные узы, и все такое… Ты меня слушаешь? — нахмурилась я, заметив, что Кузя вновь уставился на холодильник. — Между прочим, тебе худеть надо… — Эта мысль псу не понравилась, он оторвал взгляд от холодильника и преданно уставился мне в глаза. — Придется нам малость поработать. Для начала понаблюдать за Упырем и попробовать прижать его к стенке.

И мы пошли наблюдать за Упырем, то есть отправились все в тот же парк и битых два часа просидели в кустах по соседству с беседкой. Упырь с дружками, судя по всему, собирался встретить в парке свое пятидесятилетие, по крайней мере за два часа он никуда не отлучался и даже с лавки поднялся лишь однажды, чтобы справить нужду тут же возле скамейки, прямо себе под ноги. Просидев два часа, понаблюдав и послушав, о чем говорит Упырь с дружками, я пришла к выводу, что жизнь у него до того тоскливая, что тут не только посереешь и заостришься ушами, но и вовсе с катушек съедешь. Я представила, что он вот так день за днем сидит в этой беседке, пьет пиво, матерится, пытается исполнить песню, в которой знает два куплета, да и те перевирает, а потом идет домой, где в грязной комнате с давно не мытыми окнами без занавесок нет даже телевизора, и Упыря мне стало жалко. Но я тут же вспомнила о пострадавшем племяннике и строго-настрого запретила себе отвлекаться на вопросы Упыриного воспитания. Моя задача исключительно проста: прижать этого несовершеннолетнего хулигана к стенке и заставить вернуть фотографию Сенъкиной девушки, а над педагогикой можно поломать голову и позднее. Было уже семь часов вечера, Сенька наверняка проснулся и хочет есть, а у меня ужин не готов… Ладно, он вполне способен поджарить яйца и сделать салат из помидоров… Упырь сидит как приклеенный, в конце концов, и ему пора проголодаться. Точно услышав мои мысли, Серега Клюквин вдруг поднялся и сказал, лениво потягиваясь:

— Пойду пожрать куда-нибудь…

— Сегодня в «Торнадо» ночная дискотека. Заглянем? — спросил парнишка с гитарой. Крупный подросток со свежим шрамом на подбородке сплюнул и сообщил:

— Там теперь охрана…

— Подумаешь.

— Говорю, там охрана. Два амбала, кулаки как гири. Вован вчера сунулся, так они его враз завернули…

— Откуда охрана? — проявил интерес Упырь.

— Почем я знаю?

— Значит, накрылась дискотека, — вздохнул гитарист.

— Это мы еще посмотрим, — процедил Упырь и зашагал в сторону аллеи.

— Где встречаемся? — крикнул вдогонку мордастый.

— Где обычно, — ответил Упырь, не оборачиваясь. Мы с Кузей выбрались из кустов и пристроились за ним на значительном расстоянии.

Впрочем, предосторожность оказалась совершенно излишней. Упырь ни разу не оглянулся. Очень скоро стало ясно, что направляется он в универсам, расположенный в трех кварталах от парка. Само собой, мы с Кузей, все еще держась на почтительном расстоянии от объекта, направились туда же. Возле самых дверей я притормозила, прикидывая, стоит ли входить в магазин или лучше дождаться Упыря здесь. В конце концов мы вошли и уперлись взглядом в красочно оформленное предупреждение на стене: «Вход в магазин с животными строго воспрещен». Кузя загрустил, а я пожала плечами.

— Сиди здесь, — сказал а я. — Упыря ни в коем случае не выпускай. Если мы сегодня дело завалим, он станет осторожнее и поймать его с поличным будет нелегко.

Кузя занял позицию возле двери, а я прошла в торговый зал, ненавязчиво оглядываясь. Упыря нигде не было видно. Делая вид, что очень интересуюсь соком, я не спеша продвигалась вдоль лотков, продолжая поглядывать по сторонам, и наконец заметила Упыря — он был в отделе мясной продукции. Так же, как и я, он огляделся и с виртуозностью фокусника, подхватив ветчину в упаковке, сунул ее в карман широких штанов.

— Очень хорошо, — удовлетворенно кивнула я и торопливо отошла в сторону, чтобы Клюквин, не дай бог, меня не заметил.

Я не спеша двигалась в сторону касс, время от времени наклоняясь, чтобы проверить, двигаются ли в том же направлении ноги, обутые в дырявые кроссовки с вызывающей надписью «Nike». Поначалу все шло нормально, они двигались как положено и вдруг исчезли. Я озадаченно замерла в нелепой позе, но поспешила выпрямиться, не хватало только, чтобы меня кто-нибудь застукал в таком виде. В конце прохода появилась женщина с девочкой-подростком, а я торопливо схватила какую-то банку и принялась вертеть ее в руках, изо всех сил изображая к ней повышенный интерес. Женщина приближалась, как будто вовсе не обращая на меня внимания, а я, вернув банку на полку, сделала пару шагов в сторону касс и плечо к плечу столкнулась с Упырем. Справедливости ради следует отметить, что он перепугался больше, чем я. Охнул и вроде бы даже побледнел, чужой страх придал мне бодрости, я широко улыбнулась и сказала:

— Привет, Упырек.

— Уже виделись, — кисло ответил он, торопливо завернул в соседний отдел, а я мысленно чертыхнулась: судя по всему, мой гениальный план сыграл в ящик. Застукав меня по соседству, Упырь насторожится, вернет копченость на место, а я останусь с носом. Любой другой человек на моем месте, почертыхавшись вволю, отправился бы восвояси, ожидая, когда в его голове созреет очередной гениальный план, но я, постояв столбом не больше трех минут, удостоилась озарения и на цыпочках легкими перебежками устремилась в отдел, где только что исчез Упырь. Там его не оказалось, и, вызывая недоумение у редких покупателей, я тем же манером продвинулась к кассам и вот тут увидела Клюквина. Он шел к турникету с намерением покинуть магазин. В три прыжка я оказалась рядом и ухватила его за плечо; Кузя, через стекло приметив мой маневр, тут же возник в досягаемой близости и, сев копилкой, продемонстрировал зубы своему бывшему мучителю. Хотя я и считала Кузю добрейшим в мире созданием, но сейчас была вынуждена признать, что выглядит он впечатляюще. Наверное, то же самое подумал Упырь, потому что вместо того, чтобы сбросить с плеча мою руку, он хмуро спросил:

— Ты чего, спятила?

— По-моему, ты кое-что прихватил, — как можно ласковее сообщила я. — Кое-что, что тебе не принадлежит.

— Очень умная, да? — заявил он презрительно. — Может, еще что скажешь?

— В милиции разберемся.

Стоило мне сказать о милиции, как она не замедлила явиться в лице нашего нового участкового Андрюхи Коломейцева. Он вошел в магазин, посмотрел по сторонам и, заметив нас, направился в сторону турникета.

— У тебя минута, не больше, — прошипела я на ухо Упырю.

— Испугала… пустышку тянешь…

— Еще чего. Мы с тобой случайно столкнулись возле банок с соком, а после этого у меня пропал кошелек. Тетка с клетчатой сумкой пойдет свидетелем, налетел ты на меня очень подозрительно, а теперь отгадай, где мой кошелек?

— Чего? — не понял Упырь, а я дурашливо пропела, безбожно шепелявя:

— Коселек, коселек… Какой коселек? Ты телик смотришь?

Рука его потянулась к карману, но я ее перехватила, а Кузя злобно зарычал.

— Это нечестно, — пробормотал Упырь, испуганно прикидывая расстояние, отделяющее от него участкового.

— А втроем бить четырнадцатилетнего мальчишку честно? — разозлилась я.

— Чего ты хочешь? — В этот момент участковый как раз оказался рядышком, я отпустила руку Упыря и сказала ласково:

— Верни фотографию.

— Какую? — начал он, но, взглянув на Андрюху, загрустил, валять дурака ему расхотелось, и он сообщил со вздохом:

— У меня ее нет…

— Да неужто? — не поверила я, улыбаясь еще ласковее. — А куда она делась, ты, случаем, не помнишь?

Упырь посмотрел на нас по очереди, задержав взгляд на Кузе, которому, судя по всему, просто не терпелось цапнуть своего врага, и вздохнул вторично:

— Она у Зюзи.

— Здорово. А зачем она Зюзе? Он что, фотографии коллекционирует?

Участковый, в продолжение нашего разговора не проронив ни слова, стоял рядом и, как видно, пытался понять, что происходит. С Упыря он глаз не спускал и выглядел достаточно решительно.

— Так что там Зюзя? — напомнила я.

— Он на ней номер записал.

— Какой номер? — Я здорово разозлилась и скрывать этого не собиралась.

— Номер машины. — Упырь окончательно сник, смотрел себе под ноги и говорил так тихо, что приходилось здорово напрягать слух, чтобы понять, чего он там бормочет.

— Объясняй как следует, — вконец рассвирепела я, Кузя тявкнул, а участковый простер к нам руку с непонятным намерением; Упырь расценил этот жест по-своему и заговорил торопливее, а главное, громче:

— Мы в парке сидели, как всегда, а тут Зюзя подошел… Мы сидим, и вдруг тачка от старой проходной подъехала, а Зюзя шею вытянул и стал вроде как не в себе, а потом говорит: «Дай карандаш и бумагу». Карандаш у нас был, мы на столе очки пишем, а бумаги нет. И я фотку отдал. Он на ней номер записал и взял ее с собой.

— Чего ты вкручиваешь? — пристыдила я, а Упырь обиделся:

— Ничего не вкручиваю, говорю как есть.

— А где Зюзя живет? — немного поразмышляв, спросила я.

Упырь закатил глазки, вздохнул, покачал головой и опять вздохнул; проделав все это и сообразив, что сия пантомима не произвела на меня ровным счетом никакого впечатления, загрустил и сказал с неохотой:

— Откуда мне знать? Я чего с ним, детей крещу?

— Детей вам только псих доверит, — в свою очередь, вздохнула я и, свистнув Кузе, пошла к выходу.

Андрюха, немного постояв столбом, очнулся и устремился за мной, а Упырь крикнул:

— А кошелек?

— Ты что, спятил? — обиделась я. — Я ж не Жеглов.

— Ну, Дарья… — Клюквин хотел что-то еще сказать, но передумал и ломанулся к стеклянным дверям, сметая все на своем пути; по счастью, ничего, кроме этих самых стеклянных дверей, ему не препятствовало покинуть магазин, и вскоре он уже исчез за углом, а участковый, оказавшись на улице, неожиданно обрел дар речи.

— Кто такой Зюзя? — спросил он.

— Откуда я знаю.

— Дарья Сергеевна! — Голос его звучал строго, а выражение лица точь-в-точь как у нашей учительницы на лабораторной работе по химии, когда она, вышагивая между партами, бдительно следила за реактивами в детских руках, в любой момент готовая залечь на пол.

— Отвяжись, — буркнула я, Андрюха покраснел, а я со злостью добавила:

— Чего ты заладил: Дарья Сергеевна, Дарья Сергеевна. Ты ж до пятого класса со мной в одном дворе рос. Или не помнишь?

— Помню, — широко улыбнулся Андрюха. — Ты мне еще по носу дала. Бабушка к твоей маме жаловаться ходила…

— Так ты велик зажал. Не давал прокатиться…

— Ага.

— Ладно, пошли, — махнула я рукой, не удержалась и съязвила:

— Черт-те что творится на твоей территории.

— А чего творится-то? — испугался он.

— Ты что, не слышал? Фотографию забрал какой-то Зюзя. И как я ее верну, скажи на милость?

— Так чего ж мы Клюквина отпустили? Надо было его допросить.

— Скажет он тебе, как же… а может, и в самом деле не знает. А вот ты знать обязан. Петрович всю шпану как свои пять пальцев знал…

— Я второй день и…

— А как ты в магазине оказался? — остановилась я, Андрюха тоже замер и неохотно пояснил:

— Я… за тобой приглядывал.

— Что? — Глаза у меня полезли из орбит, а Кузя жалобно заскулил, качая головой.

— Я в смысле помощи, — затараторил Андрюха. — Мало ли что…

— Очень много от тебя толку, — заметила я презрительно и, кивнув на прощание, зашагала к дому.

Во дворе в беседке, с одной стороны обвитой хмелем, сидел Сенька в компании Петьки и вечно чумазого Чугунка. Все трое грызли семечки с таким унылым видом, точно с минуты на минуту ожидали конца света.

— Ты ужинал? — подойдя ближе, спросила я племянника.

— Ага. Спасибо.

— Пожалуйста.

Я села на скамейку и покосилась на Чугунка.

— С новым участковым говорила? — бросив горсть семечек голубям, спросил он.

— Поговорю. Пока случай не представился.

— Как он вообще?

— Нормально, в нашем дворе рос до пятого класса. Можно сказать — свой человек… А ты, случаем, Зюзю не знаешь?

— Зюзю? — Чугунок несказанно удивился и даже вытянул шею на невероятную длину, чтобы иметь возможность заглянуть мне в глаза.

— Ты ж слышал.

— Слышал. Зачем он тебе?

— Знаешь или нет?

— Зюзя не из наших, он крутой.

— Да неужто? — презрительно кривя губы, осведомилась я. — Чего ж это твой крутой с Упырем дружит?

— Упырь врет, цену себе набивает.

— Ясно. И чем твой Зюзя знаменит?

— А ты не вредничай, а то я с тобой разговаривать не буду. Про Шмеля слышала?

— Ну…

— Его парень. Соображаешь?

— Не очень, — созналась я. — А где живет этот Зюзя?

— Не знаю, — покачал головой Чугунок. — Где-то недалеко. Я его часто встречаю. Хотя, может, он здесь по делам бродит. Это ведь их район.

— В каком смысле? — нахмурилась я.

— Ох, Дарья, — тяжко вздохнул Чугунок. — На тебя как накатит, так ты точно моя мамка: ну дура дурой.

— Вот сейчас влеплю затрещину, — рассвирепела я, но Чугунок уже спрыгнул с лавки и, присев на корточки рядом с Кузей, стал его наглаживать.

— Может, мне с ним пожить? — вдруг сказал он.

— Где? — обалдела я.

— В конуре. Она у него просторная, места хватит.

— Спятил совсем, — фыркнула я и зашагала к подъезду.

Мое кухонное окно выходит во двор. Делая вид, что в кухне у меня накопились неотложные дела, я то и дело поглядывала туда, наблюдая за беседкой. Где-то через час Сенька кивком попрощался с друзьями и направился в сторону гаражей, я метнулась к окну и гаркнула:

— Сенька! — Он весьма неохотно приблизился. — Куда это ты собрался? — сурово поинтересовалась я.

— Прогуляюсь.

— С таким украшением на физиономии лучше во дворе сидеть.

— Да я недалеко…

— В парк, что ли? — Он, по обыкновению, стал разглядывать свои кроссовки, а я со вздохом сообщила:

— Нет у него фотографии. — Головы он не поднял. — Честно, нет. Какой-то его знакомый на ней номер машины записал и унес с собой.

— Зюзя?

— Что? — опешила я.

— Фотографию Зюзя унес?

— Нет. Не знаю…

— А сама всегда говоришь, что врать нехорошо.

— Ну-ка быстро домой! — рявкнула я, теряя терпение. Сенька повиновался, устроился за столом на кухне и даже выпил чаю. Вид он имел отрешенный, и меня это здорово беспокоило. — Слушай, — не выдержала я, — этот Зюзя наверняка ее уже выбросил. А твоя девушка вполне может сфотографироваться еще раз.

— Конечно, — согласился Сенька с таким видом, что я сердито швырнула в мойку чашку и удалилась с кухни, хлопнув дверью.

Спала я в ту ночь плохо, а лишь только начался рассвет, выпила кофе и, покинув квартиру, побрела в сторону стадиона «Строитель», где в ветхой пятиэтажке проживал Петрович. Возле его дома я начала мучиться угрызениями совести: в такое раннее время к людям не заглядывают, тем более что Петрович теперь и не участковый вовсе, а заслуженный пенсионер. Чертыхнувшись, я прошла к открытым воротам стадиона и замерла в некотором недоумении. Насколько мне было известно, увлечение Петровича спортом сводилось к регулярному просмотру футбольных матчей по телевидению, но сейчас он собственной персоной суетился возле песка для прыжков в длину и что-то там замерял. Моргнув раза три и даже тряхнув головой с намерением избавиться от галлюцинаций и ничего этим не достигнув, я приблизилась, устроилась на травке чуть в сторонке и спросила, глядя на часы:

— Рановато для занятий физкультурой.

— Не спится, — бодро отозвался бывший участковый. — Да и неловко как-то, еще смеяться начнут… А ты чего в такую рань?

— Петрович, ты Зюзю знаешь?

— Зачем он тебе?

— И что ты за человек? — возмутилась я. — Никогда не ответит: да, мол, знаю, или нет, не знаю, сразу вопросы задавать.

— Ну, знаю я Зюзю. Совершенно непутевый парень. Наркоман. Что с такого возьмешь? Родители у него хорошие люди, отец начальником мастерских на заводе работал, пытались его лечить, без толку. Купили ему «малосемейку» и рукой махнули. А что с таким сделаешь?

— А живет на что?

— На что они живут? Правда, ни на чем таком он ни разу не попадался.

— А какие у него отношения со Шмелем?

— Со Шмелем? — Бывший участковый отряхнул спортивный костюм. — Какие у них могут быть отношения? Валентин Владимирович у нас фигура, а Зюзя что? Тьфу… Наркоша, одним словом. Так зачем он тебе сдался?

— Так, интересуюсь. А где живет этот Зюзя?

— В «малосемейке», за универсамом. Номер квартиры не помню, первый этаж, последняя дверь по коридору, окна во двор. Навестить хочешь? Может, все-таки сообщишь, с какой целью?

— Сообщу, если в гости соберусь, — пообещала я и, сделав три обычных круга по стадиону, отправилась домой, а затем на работу.

Ближе к двенадцати я собралась домой, чтобы накормить Сеньку обедом и проверить, чем он занят. Путь мой лежал мимо универсама, и я вроде бы между прочим свернула во двор, где находилась «малосемейка», в которой жил Зюзя. Могу поклясться, что никакой цели у меня не было, возможно, чуть-чуть любопытства, но серое девятиэтажное здание выглядело так уныло, что любопытство разом испарилось. Скорее из упрямства я немного постояла возле детской песочницы, пялясь на первый этаж и прикидывая, какую угловую квартиру Петрович имел в виду. Мимо проходила старушка с большой хозяйственной сумкой, полминуты назад она вышла из подъезда «малосемейки», и я совсем было собралась обратиться к ней с вопросом, но вовремя вспомнила, что ни имени, ни фамилии Зюзи я не знаю, а спрашивать: «Вы не скажете, в какой квартире живет Зюзя?» — сочла неуместным. Между тем женщина посмотрела на меня как-то чересчур пристально и вдруг спросила:

— Кого-нибудь ищете?

Грех было не воспользоваться предлогом что-либо разузнать, и я затараторила:

— Не скажете, в угловой квартире на первом этаже кто живет?

— Я живу, — насторожилась она, взгляд ее стал не просто пристальным, он прожигал насквозь.

Тут я обратила внимание на внешность женщины, то есть заметила не только хозяйственную сумку и благородную седину, но и кое-что еще. Этого «еще» было более чем достаточно, чтобы спешно ретироваться со двора и навеки забыть сюда дорогу, ибо бабуля походила на нечто среднее между бультерьером и сержантом срочной службы. В общем, надо было либо бежать сломя голову, либо внятно, а главное, правдоподобно объяснить свое присутствие во дворе, чтобы не оказаться разорванной на части.

— Сестра встречается с молодым человеком, — надеясь, что мои глаза являются в настоящий момент зеркалом честнейшей в мире души, начала я. — Знаю, что живет он здесь, на первом этаже в угловой квартире. Их дружба мне не очень нравится, я хотела бы встретиться с его родителями…

— Нет у него никаких родителей, — порадовала меня женщина, как видно, не в силах дождаться конца моей тирады, и ткнула пальцем в правый угол дома. — Не знаю, что у вас за сестра. — В этом месте старушка-фельдфебель окинула меня взглядом, здорово напоминающим рентген, но, как будто не обнаружив в моем анатомическом строении никаких отклонений от нормы, заметно смягчилась и добавила совершенно другим голосом:

— Парень он совсем пропащий. — Голос понизился до шепота. — Наркоман. Об этом вся улица знает, а участковому наплевать. Сто раз ему говорила: убери его отсюда… — Старушка махнула рукой и закончила совершенно неожиданно:

— В милиции одни жулики. — Рванула с места, бросив через плечо:

— Спасайте сестру.

Я тряхнула головой, пытаясь прийти в себя, и сделала несколько шагов в сторону окон Зюзиной квартиры. Надо сказать, что прямо напротив них, ближе к забору, метрах в пяти от тротуара произрастали кусты акации. И тут я вдруг уловила движение в кустах, а затем приметила мелькнувшую между веток футболку, белую с синими полосами. Точно такая или очень похожая имелась в гардеробе племянника, поэтому, ускорив шаги, я раздвинула ветки и увидела Сеньку в компании Чугунка. Чугунок попытался .спрятать сигарету, а Сенька сделал страшные глаза и чересчур испуганно пролепетал:

— Только маме не говори.

Я ухватила племянничка за уши и максимально приблизила его лицо к своему, после чего, мрачно усмехаясь, могла констатировать: табаком от него не пахнет. Дураком парень не был и заметно скис. Я обратила свой взор на Чугунка, который торопливо прятал окурок в карман, и сказала ядовито:

— Ты на всю жизнь останешься коротышкой. А еще хотел в баскетбол играть.

— Я не курю, — заявил он и вздохнул, а я злорадно улыбнулась.

— Конечно, именно это я сейчас и видела: ты не курил.

— Ну чего ты, Дарья, — загнусил Сенька, делая Чугунку какие-то тайные знаки.

— Ничего, — отрезала я сурово. — Марш домой.

Мы покинули кусты и направились в сторону нашего двора, мальчишки как воды в рот набрали и вообще выглядели пришибленными. Я тоже к продолжению диалога не стремилась, меня одолевали мрачные мысли, потому что Сеньке совершенно нечего было делать в кустах. И если он там все-таки оказался, причина была той же, что и у меня: он хотел взглянуть на дом, где живет Зюзя. Оперативность, с которой он узнал его адрес, внушала уважение. Спрашивается: зачем Сеньке адрес? Ответ напрашивался сам: мой племянник не оставил мысли вернуть фотографию, а если так, зная характер членов нашей семьи, можно смело предположить, что неприятности на этом не кончатся. Точнее, настоящие неприятности только-только начинаются. Одно дело дворовая шпана во главе с Упырем, и совсем другое — какой-то наркоман, да еще, по непроверенным данным, имеющий отношение к господину Шмелеву, который славился в нашем районе не только большими возможностями, но и крутым нравом. В общем, было от чего впасть в отчаяние, потому, подходя к родному подъезду, я уже мысленно набросала текст телеграммы, которую пошлю сестре, а вслед за телеграммой и племянника, причем ближайшим рейсом. Возле дверей квартиры мы малость замешкались, Чугунок нырнул мне под руку, когда я отпирала замок, я хотела было его шугнуть, но вовремя вспомнила, что он скорее всего голодный, и буркнула:

— Входите.

Мы вошли, разместились в кухне и даже пообедали в молчании, которое сильно смахивало на гробовое. Чугунок уписывал обед за обе щеки и старательно прятал от меня глаза, а я не выдержала и спросила:

— Про Зюзю ты Сеньке рассказал? — Мальчишка возмущенно затряс головой и при этом так выпучил глаза, что я за них начала беспокоиться: как бы не лопнули, но вдруг он сник, шмыгнул носом и кивнул обреченно. — А сам от кого узнал?

— Ты ж сама про Зюзю спрашивала. Догадаться нетрудно. А еще я слышал, как Упырь с пацанами болтал, Зюзя этот так разволновался, когда тачку увидел, аж руки затряслись. Соображаешь?

— Соображаю. У Зюзи руки дрожат совершенно по другой причине. Ну и что ты собираешься делать? — накинулась я на Сеньку, тот тоже вытаращил глаза и ответил торопливо:

— Ничего.

— Правильно, — согласилась я, — потому что я тебя к родителям отправляю.

— Дарья! — Голос его сорвался, а на глазах появились слезы, такого я даже не ожидала и растерялась, а Чугунок, косясь на Сеньку, пробормотал жалобно:

— За что?

— За то, что у Зюзиного дома околачивался.

— Я только хотел подойти и спросить про фотографию. Она ведь ему не нужна, номер машины можно переписать на бумажку…

— Если фотография ему не нужна, он ее давно выбросил.

— Ага, — кивнул Сенька.

— Что «ага»? — рявкнула я.

— Выбросил и выбросил, — племянник пожал плечами, а я мысленно чертыхнулась. — Не отправляй меня, ладно? — жалобно попросил Сенька, а я опять рявкнула:

— Марш в свою комнату, и чтоб носа оттуда не показывал. А ты вымойся наконец, — накинулась я на несчастного Чугунка, который при этих словах заметно побледнел. — Сенька, найди ему какую-нибудь подходящую одежду.

Оба мгновенно покинули кухню и растворились в полумраке коридора, а я принялась мыть посуду, опять же мысленно ругаясь на чем свет стоит. Мало мне Упыря, теперь только и следи за тем, чтоб Сенька не попал в историю. Надо брать отпуск и увозить его куда-нибудь. Например, в Анапу. Мне давно следует отдохнуть, Анапа самое подходящее место. Только-только я почти согласилась с тем, что мысль эта настолько удачная, что решает все мои проблемы, как другая гениальная идея угнездилась в моем мозгу. А ведь Сенька не так уж и не прав, почему бы не подойти к этому Зюзе, не объяснить, в чем дело, и не попросить вернуть фотографию, если она все еще находится у него. Простота решения произвела на меня магическое действие, я заулыбалась и, вытерев руки, свистнула в окно Кузе. Послушала под дверью Сенькиной комнаты, убедилась, что мальчишки смотрят телевизор, и на цыпочках покинула квартиру.

Кузя ждал меня возле подъезда.

— Дело есть, — сообщила я, и мы направились к Зюзиной «малосемейке».

Дверь балкона в его квартире была распахнута настежь, а так как жил Зюзя на первом этаже, это обстоятельство позволяло надеяться, что хозяин дома. Я посмотрела на Кузю, пытаясь решить: стоит ли взять его с собой или ему лучше ждать возле подъезда. Кузя сам решил эту проблему, наотрез отказавшись остаться один.

— Идем, — кивнула я, подумав при этом, что, когда имеешь дело с наркоманом, некоторые меры предосторожности не помешают.

Мы подошли к двери с цифрой 15, и я нажала кнопку звонка. Ничего не произошло. Потоптавшись на месте и переглянувшись с Кузей, я попробовала еще раз. Открытая балконная дверь придала мне настойчивости, и я, нажав кнопку звонка, не отпускала ее с полминуты. Затем услышала осторожные шаги, кто-то, вне всякого сомнения, подкрался к двери с той стороны и сейчас разглядывал меня в «глазок». В длинном узком коридоре царил полумрак, лампочки отсутствовали, а коридорное окно в нескольких шагах от меня было заколочено фанерой. Лучи солнца робко пробивались сквозь многочисленные дыры в ней, и этого света как раз хватало на то, чтобы не свернуть шею, проходя по коридору. Видит ли меня хозяин квартиры, и с уверенностью сказать не могла и потому громко попросила:

— Откройте, пожалуйста.

Прошло еще полминуты, прежде чем щелкнул замок, дверь чуть приоткрылась, и в тусклом свете лампы, горевшей в прихожей, я увидела бледное и вроде бы заплаканное лицо, по крайней мере физиономия была мокрой, а глаза красными. Парень шмыгнул носом, чихнул и, глядя на меня в крайнем недоумении, спросил:

— Ты откуда?

— С улицы, — ответила я, теряясь в догадках, что имел в виду парень. Он открыл дверь пошире, увидел Кузю, скромно сидящего рядом со мной, и вроде бы растерялся.

— А это кто?

— Кузя, — охотно сообщила я и сочла нужным добавить:

— Он не кусается.

— А-а… — Парень вздохнул и сказал:

— Ну ладно. — Он хотел было закрыть дверь, но я этому воспрепятствовала, сунула ногу в щель и, глядя на хозяина квартиры со счастливой улыбкой, порадовала его:

— Мне надо с вами поговорить.

Судя по всему, он здорово удивился, посмотрел на меня, потом на Кузю, дважды чихнул и опять сказал:

— Ага.

— У меня есть племянник, — понадеявшись на то, что парень понимает по крайней мере одно слово из пяти, начала я объяснять. — Упырь, так прозвали одного парня, что живет по соседству, отобрал у него фотографию любимой девушки, потом оказалось, что он отдал фотографию вам для того, чтобы вы записали на ней номер какой-то машины. — На сей раз он не чихал, а очень громко икнул.

— Какой машины? — спросил он испуганно.

— Откуда мне знать? — удивилась я. — Мне это совершенно безразлично. Я хотела бы получить фотографию, если она все еще у вас.

— Никакой фотографии у меня нет. — Парень аж затрясся, должно быть, от возмущения, и попытался захлопнуть дверь, но я вновь этому воспрепятствовала.

— Скажите на милость, зачем вам фотография? — хмуро поинтересовалась я. — А вот моему племяннику она очень дорога. Я вас прошу ее вернуть.

— Нет ее у меня… — Он чихнул, моргнул и икнул одновременно, а я разозлилась.

— А куда вы ее дели?

— Никуда. — Он отшатнулся от двери и взвизгнул:

— Нет у меня никакой фотографии, не видел я никакой машины и ничего не записывал. Зачем мне какая-то машина? — Он страшно разволновался, отступил в глубь прихожей, и это ввело меня в заблуждение. Решив, что разговор лучше продолжить в квартире, я для начала извлекла свою ногу из щели и… тут же получила дверью по лбу. Парень, воспользовавшись моей нерасторопностью, ее захлопнул и больше не подавал признаков жизни. Я минут десять названивала, стучала и даже взывала к нему, а Кузя тявкал, но пользы от его тявканья было столько же, сколько и от моих звонков, парень упорно не желал общаться.

Пнув дверь ногой в крайней досаде, я кивнула Кузе и отправилась восвояси, мы достигли середины коридора, когда в нем появился молодой мужчина в кожаном пиджаке ярко-синего цвета. Он посмотрел на нас, мы на него, и он вроде бы улыбнулся. Я хотела принять улыбку на свой счет, но тут мы как раз с ним поравнялись, и радоваться я себе отсоветовала. Улыбаться парень умел, когда хотел, а вот глаза… Конечно, глаза его ничем особенным не отличались от нормальных человеческих глаз, но их выражение рождало в душе оторопь. К счастью, взгляды наши пересеклись лишь на секунду и я не окаменела с гримасой величайшего ужаса на лице, а благополучно свернула к лифтам, а потом, поддавшись искушению, осторожно выглянула: ярко-синий пиджак звонил в дверь Зюзи. Дверь открылась, Зюзя сказал:

— Это ты. — И голос его звенел от счастья.

— Я, — ответил парень, дверь хлопнула, а мы с Кузей переглянулись, после чего покинули подъезд. Но вместо того чтобы вернуться к себе домой и попытаться придумать другой план, я неожиданно для себя, а уж тем более для собаки, исчезла в кустах акации, в которых не так давно застукала Сеньку с Чугунком, и, устроившись там на деревянном ящике, сказала опешившему Кузе:

— Давай немного подождем. — И добавила с неохотой:

— Не нравится мне этот тип в кожаном пиджаке.

Кузе он, видно, тоже не понравился, пес кивнул и устроился рядом со мной. Глядя на открытый балкон, я пыталась понять, что, собственно, делаю в кустах. То, что у встретившегося мне парня взгляд наемного убийцы из комиксов, не повод вести себя так по-дурацки. Я хотела еще раз поговорить с Зюзей, точнее, попробовать. Состояние его на момент нашей первой встречи прозрачно намекало на то, что парню было худо и потому, конечно, ему не до разговоров. Синий пиджак он встретил с откровенным восторгом, и это тоже кое о чем говорило, если помнить о том, что Зюзя наркоман. После того, как Синий покинет квартиру, есть шанс, что настроение Зюзи значительно улучшится и он не откажется побеседовать со мной и даже вернет фотографию. Не успела я додумать эту мысль, как из подъезда показался Синий, свернул за угол, и вскоре оттуда на приличной скорости выскочил новенький «Опель» и пронесся мимо, но в его приоткрытом окне на долю секунды я вполне отчетливо увидела нечто ярко-синее. Я перевела взгляд на номер и торопливо написала его на земле за неимением более подходящего материала, отогнала от этого места Кузю, чтобы он ненароком не стер номер, одновременно удивляясь: на кой черт мне этот самый номер сдался? А еще через несколько минут, оставив Кузю в кустах для охраны номера, я отправилась в «малосемейку».На этот раз звонила я минут пять, к двери никто не подходил. Несолоно хлебавши я вернулась в кусты акаций, рассказала заметно нервничавшему Кузе о своей неудаче и, подождав еще несколько минут, вновь отправилась к пятнадцатой квартире. Следующие три часа мы с Кузей только и делали, что сидели в кустах да звонили в дверь. Само собой, и мне, и Кузе это быстро надоело, и мы стали прогуливаться возле дома, держа в поле зрения балкон и подъездную дверь. Зюзя не появлялся и на наши звонки не реагировал. Мы оголодали, измучились, мысль попытать счастья завтра появлялась у меня все чаще, но упрямство и скрытое беспокойство удерживали возле «малосемейки». Мимо проходил знакомый мальчишка, я выгребла из кармана всю мелочь и попросила его принести нам бутерброд, только благодаря ему мы с Кузей не скончались от голода.

Время шло, Зюзя точно умер, а моему терпению пришел конец. Взгляд остановился на открытой балконной двери, и точно черт толкнул меня под локоть. В общем, я подошла к балкону и, сама не знаю как, оказалась на нем, то есть взобраться на балкон для меня плевое дело, тем более что это первый этаж, но вот зачем я забралась на этот самый балкон, я не смогла бы объяснить даже самой себе. Я стояла на балконе, нервно оглядываясь, каждую секунду ожидая, что кто-нибудь заорет «караул» и «грабят», но никто не только не заорал, но и попросту не обращал на меня внимания. Впрочем, обращать внимание было особенно некому: во дворе были только две собаки, одна из которых — мой друг Кузя, а вторая лежала у подъезда и в нашу сторону даже не смотрела .Кузя, наблюдая за мной, неодобрительно тявкнул и даже отвернулся, так его возмущал тот факт, что я вторглась на чужую территорию. Я застыдилась и совсем было собралась перемахнуть назад, но опять, точно помимо своей воли, подошла к двери и заглянула в комнату. Маленькая комната была пуста, то есть совсем пусто в ней не было: облезлый стол с кучками мусора неясного происхождения, диван без задней спинки, видавший виды шифоньер, тумбочка с телевизором. Музыкальный центр на полу тянул примерно на триста баксов и выглядел здесь инородным телом, виднелось несколько стульев и два кресла, имевших такой вид, точно их нашли на помойке. На ковре, который когда-то был красивым и, наверное, дорогим, разбросаны диски и коробки к ним. Может, кое-что из обстановки я пропустила, но не это беспокоило меня в тот момент, комната была пуста в том смысле, что хозяин ее отсутствовал. Видимо, вконец лишившись разума от этого открытия, я шагнула в комнату и огляделась еще раз. Конечно, его здесь не было, более того, в квартире стояла такая тишина, что было очень трудно предположить, будто Зюзя находится в кухне или ванной, если, конечно, не допускать мысли о том, что он спит, только вот зачем человеку спать в кухне, если в комнате у него есть диван. Я крикнула «Эй!» и прошла в кухню, которая тоже была пуста, заглянула в ванную и в конце концов замерла в прихожей в крайнем недоумении: Зюзи нигде не было. Квартирка крохотная, кухня метров шесть, совместный санузел и прихожая, противоположных стен которой я без труда могла коснуться, раскинув руки. Зюзе было совершенно некуда деться, а между тем дом он не покидал ни через дверь, ни через балкон, во время своих прогулок я постоянно держала их в поле зрения. Значит, Зюзя все-таки квартиру покинул, но оставался в доме, например, решил навестить соседей. Пока я размышляла над этим, со стороны балкона раздался подозрительный шум, я испуганно замерла, прислушиваясь: кто-то проник в комнату, стараясь двигаться осторожно, но задел за что-то и замер, подозреваю, в таком же испуге, как и я. Тут мне в голову пришла вполне здравая мысль, что я нахожусь в чужой квартире, в которую вломилась без приглашения через балкон, и в Уголовном кодексе для таких случаев есть специальная статья, и хоть ни ее номера, ни параграфа я не знала, легче от этого мне не было. Я с замиранием сердца метнулась к входной двери, открыла английский замок и выпорхнула в коридор, но как только моя нога переступила порог, дыхание вернулось ко мне, а вместе с ним и любопытство, поэтому дверь я прикрыла неплотно и, прижавшись к стене, стала ждать, что последует далее.

Далее последовало вот что: человек, постояв немного и не заметив ничего опасного, начал двигаться, я слышала, как он прошел в кухню, заглянул в ванную, а затем выглянул в прихожую. Не знаю, кого я ожидала увидеть, припав к щели, но только не Сеньку, который с очень обеспокоенным выражением на физиономии оглядывался по сторонам. «Это что ж такое делается?» — пронеслось в моей голове, и я ворвалась в квартиру, начисто забыв о том, что она не моя и поднимать шум все же не стоит. Когда дверь распахнулась, Сенька испуганно вскрикнул, но, увидев меня, неожиданно заулыбался и сказал со вздохом облегчения:

— Дарья…

— Что ты здесь делаешь? — зашипела я, наступая на племянника.

— Я за тебя беспокоился, — обиделся он и, нырнув к входной двери, прикрыл ее и добавил укоризненно:

— Ну что ты шумишь?

— Ты влез в чужую квартиру, — напомнила я, задыхаясь от праведного гнева.

— Ты тоже, — вздохнул он, отводя взгляд.

— Я беспокоилась за этого типа, как его… о, черт…

— А я беспокоился за тебя.

— Ты мог бы беспокоиться дома.

— Не мог, и кончай злиться, лучше давай здесь как следует все осмотрим, вдруг найдем фотографию?

— Что значит осмотрим? — возмутилась я, неожиданно обнаружив колоссальные пробелы в воспитании племянника, но, некстати вспомнив, где мы ведем этот диалог, поскучнела. — Несанкционированный обыск — это… — Я не успела договорить, в дверь позвонили. Мы с Сенькой разом подпрыгнули и замерли, выпучив глаза друг на друга.

Звонок повторился и теперь звучал гораздо настойчивее. Чувствовалось, тот, кто в настоящий момент стоял за дверью, твердо решил попасть в квартиру. Сенька вдруг ожил и стал делать мне знаки, размахивая руками, как ветряная мельница, с перепугу соображала я хуже не бывает, но основную мысль все же уловила.

— Надо сматываться через балкон, — сделал Сенька вполне здравое предложение, я кивнула, предлагая ему двигать к балкону, а сама на цыпочках прокралась к входной двери (не иначе как все черти в тот день болтались по соседству и толкали под руку) и заглянула в «глазок». В тусклом свете, падающем от заколоченного окна, я увидела физиономию Андрюхи Коломейцева, нашего нового участкового, выглядела она строго, я бы даже сказала решительно, а я, не задумываясь, распахнула дверь и буркнула:

— Входи.

Если б на голову Андрюхи свалился мешок с песком, он бы не выглядел таким обалдевшим, шагнул в прихожую, шевеля губами, и только с третьей попытки произнес:

— Здрасьте…

— Здравствуй, — ответила я, закрывая за ним дверь. Сенька, который к тому моменту уже добрался до балкона, услышав, что я с кем-то разговариваю, незамедлительно вернулся и теперь стоял в дверях и глупо улыбался. Участковый заглянул в комнату и с некоторым недоумением спросил:

— А где Зюзин?

— Понятия не имею.

— А-а… — Он еще раз огляделся и сказал:

— Что ж, я тогда попозже зайду. — И направился к двери. Сделав несколько шагов, он вроде бы очнулся и поинтересовался:

— А вы что здесь делаете?

— Ищем Зюзю.

— А-а… Как ищете, то есть зачем?

— Я пришла узнать у него насчет фотографии. Он утверждал, что у него ее нет, а потом и вовсе пропал.

— Кто, Зюзя?

— Я тебе про кого рассказываю? Конечно, Зюзя. Я решила, это он вернулся, а это ты. — Тут я подумала, что гениальные идеи, посещавшие меня в тот день, сыграли с моим мозгом злую шутку: что-то в нем перепугалось, оттого я и несу всякую чушь: к примеру, зачем вернувшемуся Зюзе звонить в собственную дверь, если предполагается, что за ней никого нет? Это открытие меня смутило, я приняла покаянный вид и отвела взгляд от честного лица участкового. Не знаю, как у Андрюхи с гениальными мыслями, но соображал он в ту минуту еще хуже, чем я, потому что совершенно неожиданно предположил:

— Может, мне его тогда здесь подождать?

— Подожди, — пожала я плечами, нахмурилась, косясь на Сеньку, и спросила:

— А ты чего стоишь как пень? Марш домой. — Сенька ломанулся к балконной двери, а я, всплеснув руками, вскрикнула:

— Куда ты? Выйди по-человечески.

Племянничек развернулся на пятках и, старательно обходя участкового, пошел к двери. Ему оставалось не больше метра, когда он вдруг замер и произнес:

— Давай поищем?

— Что?

— Ну, фотографию.

Я задумалась, взглянула на участкового, прикидывая, будет ли обыск санкционированным, если проводится в присутствии участкового? Честно скажу, вся эта история с фотографией к тому моменту так мне надоела, что я решила махнуть рукой на все тонкости юриспруденции и в самом деле осмотреться. Я обвела взглядом комнату, и тут Андрюха полез с вопросами:

— А куда ушел этот Зюзя?

— Откуда мне знать?

— Давно?

— Понятия не имею. Участковый вдруг забеспокоился:

— Как же так?

— Очень просто. Я пришла к нему, он меня отфутболил, потом к нему явился какой-то тип, а я караулила возле дома. Он из него не выходил, а когда я пришла опять, дверь не открыл. И я начала беспокоиться.

— И что? — спросил вконец растерявшийся участковый.

— Говорю, я начала беспокоиться. И решила проверить.

— Ага…. значит, дверь была открыта, а хозяина нет? — Андрюхины щеки слегка порозовели, так он обрадовался тому, что начал хоть что-то понимать. Я поджала губы, вздохнула, но соврать не решилась:

— Дверь была заперта. А Зюзи нет. Ты сам в этом можешь убедиться.

— А как же…

Я не стала ждать, когда он закончит, и молча ткнула пальцем в распахнутую балконную дверь. Мы немного постояли, тараща глаза: я на балкон, а Андрюха на мой палец, наконец участковый обрел дар речи и с легким заиканием осведомился:

— Вы проникли в квартиру через балкон?

— Я проникла, — строго поправила я, но тут Сенька все испортил:

— И я, — сказал он твердо. — Мы вместе. — И добавил с намеком на панику:

— Потому что беспокоились за Зюзю.

Я представила лицо сестры, если до нее дойдет, что ее сын под моим руководством вломился в чужую квартиру, где и был задержан участковым, так сказать, на месте преступления, и у меня разом заныли все зубы.

— На кой черт ты сунулся в эту квартиру? — простонала я. — Как ты вообще здесь оказался? — Конечно, выяснять отношения сейчас было несколько неуместно, но ничего не поделаешь, такой уж у меня характер. Сенька об этом хорошо знал, потому и начал поспешно объяснять:

— Ты ушла, и я пошел за тобой, потому что ясно стало, что-то ты задумала. Чуяло мое сердце: к Зюзе направишься. Так и есть. А потом ты через балкон махнула, я подождал — тебя нет, и я испугался… а вдруг тебя схватили?

— Вдруг, вдруг, — прорычала я. — Если испугался, в милицию надо звонить, а не лезть через балкон. Что я твоим родителям говорить буду, скажи на милость?

Сенъка загрустил, а участковый вновь ожил:

— Так Зюзи в квартире не было, когда вы через балкон влезли?

Я густо покраснела и кивнула.

— Только Сенька здесь ни при чем, так и запиши. Он за меня испугался и полез. Спасатель. Вот олух, а если б и вправду…

— Я с Кузей, — торопливо сказал он. Я шагнула к балкону, отдернула занавеску и в самом деле увидела Кузю, тот лежал зажмурившись и чутко водил ушами, в остальном не подавая никаких признаков жизни.

— С ума сойти, — не поверила я. — Как же он на балкон забрался?

— Я его подсадил.

— Слушайте, — возмутился Андрюха, — а хозяин-то где?

— Говорю, пропал, — разозлилась я. — Из дома он не выходил, а здесь его нет.

— Нет, — согласился участковый. — А где он?

— Должно быть, у соседей, где ж еще?

— Тогда, может, мы уйдем отсюда? — всполошился Андрюха. — А то он, чего доброго, застукав нас, милицию вызовет.

Мысль показалась мне довольно оригинальной, но спорить желания не возникло, я свистнула Кузе, и мы гуськом во главе с участковым зашагали к двери. Только я собралась вздохнуть с облегчением, что моя дурацкая выходка со вторжением в чужую квартиру благополучно закончилась, как Кузя вдруг громко залаял, поставив шерсть дыбом, и кинулся к шифоньеру.

— Ты что, спятил? — возмутилась я, но вместо того чтобы ухватить Кузю за ошейник и вывести вон, подошла к этому чертовому шифоньеру и повернула ключ. Зюзя сидел в шифоньере. Поначалу я даже обрадовалась, потому что не люблю загадок. А тут все просто, никуда Зюзя не уходил, а взял да и спрятался от нас. Но на смену одной загадке сразу же пришла другая: как он смог сам себя запереть в шифоньере? Я не люблю понапрасну ломать голову, потому, ухватив Зюзю за рубашку, сказала сурово:

— Вылазь.

И тут он такое выкинул… то есть он взял да и вывалился, а мы, сгрудившись возле него, дружно взвыли, потому что стало ясно: запереться в шифоньере Зюзя не мог. Он вообще ничего не мог, потому что… вот здесь начиналось самое жуткое: как ни крути, а слово это произнести придется: Зюзя был трупом. Самым настоящим, причем не нужен патологоанатом, чтобы сообразить, что парня задушили: глаза неестественно выпучены, язык вывалился, а шею обвивает тонкий шнур.

— Святые угодники, — пролепетала я.

За моей спиной что-то грохнуло, а Кузя заскулил. Я торопливо обернулась, ожидая самого худшего, и, как говорится, чего ожидала, то и получила: Кузя тряс головой, точно надеялся избавиться от наваждения, а у его лап лежали Сенька и Андрюха, лица у обоих были белее мела, а глаза закрыты.

— Да что ж это такое? — пролепетала я, кидаясь к племяннику — участковый мог и подождать. Я немного потрясла Сеньку и даже похлопала по щекам, он открыл один глаз, посмотрел мутно и спросил:

— Дарья, его убили?

— Ну, не совсем, — разволновалась я, боясь неосторожным словом нанести урон психике ребенка. — Если честно, я и сама не знаю. Если он сидит в шифоньере, вовсе необязательно, что его убили.

Сенька приподнялся, глядя в потолок, и сказал звенящим голосом:

— Ты меня успокаиваешь?

— Даже не думала. И вообще, кончай болтать ерунду, у меня еще участковый не очнулся. Бери Кузю и марш из квартиры. Звони в милицию, и чтоб я вас больше не видела. Тебя здесь не было, ясно? Иначе твоя мать… О господи, только не это… — При мысли о сестре весь мой организм забил тревогу, подталкивая Сеньку с Кузей к выходу, я в конце концов выпроводила их из квартиры, напомнила о милиции и вернулась к участковому.

Выглядел он так паршиво, что я перепугалась: а что, если, у парня разрыв сердца? Я потрясла его, как минуту назад племянника, хотела залепить пощечину, но не рискнула, как-никак представитель власти, огляделась, подняла с пола фуражку и, не придумав ничего лучшего, водрузила ее на голову Андрюхе. Странное дело, но он тут же очнулся.

— Труп, — пролепетал он белыми губами. — Где труп?

— Не беспокойся, — ласково начала я. — С ним все в порядке, вот он. — И в доказательство ткнула пальцем в Зюзю, который действительно лежал рядом с Андрюхой и никуда исчезать не собирался. Участковый скосил глазки и тюкнулся головой об пол, в общем, все мои труды пошли насмарку. Я сбегала на кухню, принесла воды и немного побрызгала ему в лицо, он вторично ожил и, стараясь не смотреть на труп, приподнялся, а затем с моей помощью устроился на диване, зажмурился и вдруг брякнул:

— Святые угодники. — А я замерла по стойке «смирно» от неожиданности: то есть лично я святых угодников поминаю довольно часто, но чтоб участковый… Далее Андрюха повел себя еще более неожиданно: сдвинул на затылок фуражку, истово перекрестился, и все это с закрытыми глазами. Сообразив, что покойник — зрелище для него физически непереносимое, я стащила с кресла старенькое покрывало и прикрыла им скрючившегося Зюзю; если честно, дышать сразу же стало легче, потому что покойники мне и самой не нравятся, особенно такие, как Зюзя, с вытаращенными глазами и открытым ртом… тьфу ты, черт.

— Можешь открыть глаза, — возвестила я. — Его уже не видно.

Андрюха перестал жмуриться, но, взглянув на пол, слабо дернулся и что-то шепнул, я не расслышала, но видела, как шевельнулись губы. Может, он надеялся, что Зюзя испарился, но этого я ему не обещала, так что нечего прикидываться разочарованным.

— Я плохо себя чувствую с утра, — вдруг заявил Андрюха.

— А я себя чувствовала хорошо, — вздохнула я. — Пока вот его не нашла.

— Его убили, — то ли спросил, то ли констатировал факт участковый.

— Конечно, чего б ему тогда так глаза таращить.

— Удушили?

— Наверное, если у него до сих пор шнурок на шее.

— А кто его удушил?

— Это не я. — Вышло испуганно, да я и в самом деле изрядно паниковала.

— Ясно, что не ты, а кто тогда? Я в ответ предложила со вздохом:

— Давай я тебе воды принесу? — Пока я ходила в кухню и искала чашку, в которую можно было бы налить воды, входная дверь распахнулась и в квартире возник Кузя, а вслед за ним и племянничек. — Исчезни, — рявкнула я. — Сказано: чтоб ноги твоей не было и его лап… мало мне беспокойства на глупую голову…

— Приехали! — проорал Сенька, видно, сомневаясь, что со слухом у меня на данный момент все в порядке.

— Кто приехал? — растерялась я.

— Менты…

— Ну… хорошо… Слушай, что за выражение? Совсем распустились… Распустил молодежь на вверенном тебе участке, Андрей Петрович, — накинулась я на беззащитного Андрюху, который в этот момент тщетно пытался привести себя в чувство, чтобы достойно встретить товарищей из органов. Не успела я помянуть их всуе, как они и возникли. Впереди шел высокий светловолосый парень в джинсах и серой ветровке «Адидас», за ним еще двое. Прибывшие недовольно оглянулись, а высокий поморщился:

— Все, что могли, уже затоптали. — Туг взгляд его остановился на Зюзе под покрывалом, и он без любопытства спросил:

— Жмурик?

— Зюзя, — ответила я, стоя с чашкой в руках на пороге комнаты.

— Кто его нашел?

— Мы, то есть я, Андрюха, Сенька и Кузя.

— А кто у нас Кузя? — приглядываясь ко мне внимательнее, поинтересовался паренъ в «Адидасе».

— Кузя — это он. — Я испуганно ткнула пальцем в собаку, пес почему-то тоже испугался и заскулил.

— А я Сенька, — сообщил племянничек, ухватив Кузю за ошейник.

— Понятно, — разулыбался высокий, посмотрел на нашего участкового и добавил:

— А ты, значит, Андрюха?

— Так точно, — подскочил друг детства, поправил фуражку, одернул китель и даже к козырьку приложился. — Коломейцев, участковый.

— Новенький, что ли? — разглядывая его, спросил «адидас». — А Петрович уже на пенсии?

— Ага, — заулыбался Андрюха.

— Вот так, а обещал бутылку поставить. Совсем без понятия стали люди.

Пока «адидас» болтал с нами, двое его спутников разглядывали Зюзю, пристроившись рядом с ним на корточках.

— Часа два, два с половиной, — сказал тот, кто постарше, посмотрел на Сеньку и добавил:

— Иди, пацан, погуляй возле дома, понадобишься — позовем.

Сенька с Кузей ушли, а я все еще стояла с чашкой и таращила глаза. Окончательно оправившийся Андрюха вдруг шагнул к высокому и сказал строго:

— Разрешите ваши документы? — Кашлянул и попросил:

— Пожалуйста.

— Да ради бога, — ответил высокий, сунул ему под нос удостоверение и возвестил:

— Родионов Александр Сергеевич, можно без отчества, я не гордый.

— Очень приятно, — сочла необходимым сообщить я.

— Ну что, рассказывайте, — вздохнул Родионов. — Как дошли до такой жизни?

— В каком смысле? — испугался Андрюха.

— В смысле как убиенного нашли?

— А-а… Ну… пришли, а собака залаяла — и к шифоньеру. Дарья открыла, а там… Сами видите.

— Дарья — это вы? — обратился ко мне Родионов и засверкал всеми зубами, впрочем, не так уж их и много у него осталось.

— Я. Агафонова Дарья Сергеевна. Документов при мне нет, но если надо…

— Не надо… Вот что, Андрей, — вновь повернулся он к участковому, — ты давай поподробней, зачем пришли, как вошли и так далее…

— Пришли по воспитательной части, он у мальчишки фотографию отобрал, да и вообще… неблагополучный, состоял на учете в наркодиспансере, были сведения, что наркотой приторговывал, не то чтобы очень, но… соседи жаловались на пьянки-гулянки. Вот мы и пришли.

— А Дарья Сергеевна как представитель общественности?

— Ее в нашем районе все знают, — почему-то обиделся Андрюха. — И в работе с молодежью она оказывает большую помощь, как директор спортивной школы…

— Стоп, — перебил Родионов, разворачиваясь ко мне. — Это вы маньяка поймали? — Я тяжко вздохнула, кивком выразив свое согласие. — Ясно. Пришли, что дальше?

— Дальше собака залаяла, а он из шифоньера вывалился.

— Дверь была открыта, входная, я имею в виду?

Андрюха посмотрел на меня с намеком на отчаяние, насупился, а я решила, что самое время вмешаться мне, ясно, что участковый по большой дружбе желает меня выгородить, то есть пытается весьма неумело соврать, дескать, пришли мы вместе, и все такое… Честно говоря, связываться с милицией мне страсть как не хотелось, но врать я не умею, а потому не люблю, и если мы введем милицию в заблуждение, как я сообщу о Синем пиджаке? В том, что именно он убийца, я почти не сомневалась, да мне одного взгляда было достаточно… короче, личное личным, а общественное превыше, я должна помочь органам изобличить преступника, а если мне хорошенько намылят шею за то, что я по чужим балконам лазаю, так мне и надо, впредь наука.

Я вздохнула и заявила:

— Андрею дверь открыла я. А сама влезла через балкон.

— Да? — Родионов вроде бы заинтересовался.

— Да. Я пришла поговорить с Зюзей… то есть с ним. — Я ткнула пальцем в направлении пола. — Мне нужна была фотография, о ней я после расскажу, чтоб не сбиться. А он со мной говорить не захотел. А когда мы шли по коридору, я и Кузя, навстречу попался тип, я слышала, как Зюзя открыл ему дверь и спросил: «Это ты?» Мы вышли на улицу и спрятались в кустах. Этот тип в синем кожаном пиджаке, которого мы в коридоре встретили, минут через десять уехал на «Опеле», тоже синем, номер у меня в кустах записан на всякий случай, а мы еще немного погуляли и опять пошли к Зюзе, но он не открыл. Понимаете, из дома не выходил и дома его вроде нет. Это подозрительно, правда?

— Наверное, — неопределенно пожал плечами Родионов, хотя слушал меня внимательно.

— Ну и я залезла через балкон. В квартире пусто, я подумала, может, Зюзя где-то у соседей, и испугалась, потому что одно дело лезть в чужую квартиру, чтобы спасти человека, и совсем другое… В общем, вы понимаете.

— Понимаю, — кивнул Родионов.

— А мой племянник, который меня выследил, испугался и полез за мной вместе с Кузей, а тут как раз Андрей в дверь звонит. Мы ему все объяснили, и он тоже решил, что Зюзя где-то у соседей, мы собрались уходить, Кузя на шифоньер залаял, и оттуда вывалился труп. — Я вздохнула, глядя на Родионова, и только тут заметила, что два его товарища смотрят на меня, открыв рот.

— Она поймала маньяка. Помните, два года назад? — сообщил он, по-моему, совершенно не к месту, парочка принялась улыбаться, а один даже хихикнул. — А зачем вам Зюзя понадобился? — спросил Родионов, и я рассказала про фотографию.

Дядька, тот, что постарше, улыбаться перестал и вдруг заявил:

— Саша, посмотри-ка сюда.

Мне ничего смотреть не предлагали, но вы сами понимаете, что я, конечно, не удержалась и тоже взглянула. Дядька разжал Зюзе кулак, и мы увидели на его ладони клочок бумаги. Никакой дедукции не нужно было, чтобы сообразить: это обрывок фотофафии, глянцевый, цветной…

Я вознамерилась упасть в обморок, но из этого ничего не вышло, я просто стояла, открыв рот и пытаясь понять, во что мы с Сенькой умудрились вляпаться.

— Когда вы видели этого Зюзю живым в последний раз, сколько было времени? Черт, — скривился он, — как зовут этого Зюзю? — Зюзин Альберт Егорович, — приподнявшись с дивана, сообщил Андрюха, Родионов уставился на меня, а я сообразила, что меня скорее всего подозревают в убийстве, и побледнела. Вот и поделом мне, нечего лазить по чужим балконам.

— Вы думаете, это я его убила? — не удержалась я.

— Не думаю. А это вы его убили?

— Нет, конечно. Я только хотела забрать фотографию.

— Ага. Так в котором часу это было?

— Что-то около двух. Я закончила мыть посуду в половине второго, позвала Кузю, и мы пошли сюда. На все ушло минут пятнадцать, значит, с Зюзей мы встретились примерно без пятнадцати или без десяти два. Разговаривали минут пять, он соображал плохо…

— Все сходится, — кивнул дядька, который теперь не сидел на корточках перед Зюзей, а курил, стоя у окна. — Уточнить время можно после вскрытия, а сейчас могу сказать: убили парня примерно в два.

— Значит, его убил Синий, — пробормотала я. — То-то мне его глаза не понравились.

Само собой, Родионов стал расспрашивать меня о Зюзином госте, и я изо всех сил старалась припомнить, как он выглядит, но, кроме паршивого взгляда, ничем не порадовала. В памяти осел синий кожаный пиджак, а остальное: рост, вес, цвет волос, все как отрезало. Я даже заревела с досады и тут вспомнила про номер «Опеля».

— Я ж его записала в кустах на земле… — обрадовалась я и попыталась вспомнить номер, с «Опелем» вышло лучше, чем с его хозяином, в мозгу незамедлительно всплыли цифры 196, не зря я так долго пялилась на надпись под своими ногами, сидя в кустах. Андрюха вызвался сбегать в кусты и скоро вернулся сильно удрученный: от надписи и следа не осталось, в кустах меня сменил рыжий кот и песок использовал по своему усмотрению. В общем, ни номера назвать, ни описать убийцу я не могла и расстроилась даже больше, чем Родионов, потому что всегда считала себя внимательной и предусмотрительной. Меня еще немного поспрашивали, а потом, к величайшей моей радости, отпустили; я, честно скажу, к тому моменту уже видела себя в тюрьме почему-то с кандалами на ногах.

Сказав родной милиции спасибо неизвестно за что, я побрела домой, до угла меня провожал Андрюха Коломейцев.

— Как думаешь, меня посадят? — с тоской спросила я.

Он испугался:

— За что?

— Они ведь думают, это я его убила.

— С какой стати им так думать? Зюзя наркоман, а ты… что может быть общего между вами?

— Фотография, — вздохнула я.

— Из-за фотографии людей не убивают, — наставительно изрек участковый и оказался ох как не прав.

Мы простились на углу, Андрюха бегом вернулся в «малосемейку», а я побрела домой. Из ближайших кустов появился Сенька, затем Кузя, а вслед за Кузей возникла, как всегда чумазая, физиономия Васьки Чугунка.

— Отпустили? — прошептал он. — Недолго тебя держали, повезло. К ментам как попадешь…

— Да замолчи ты, — цыкнул на него Сенька, взял меня за руку и спросил:

— Ты расстроилась?

Вопрос неожиданно вернул мне все привычные рефлексы.

— Обрадовалась, — рыкнула я и перешла на крик:

— Марш домой, все… — Первым бросился Кузя, за ним мальчишки, ну и мне пришлось поднажать.

Дома мы поужинали в молчании и решили пораньше лечь спать, Кузю я оставила в квартире. Не то чтобы я кого-то опасалась, но присутствие собаки успокаивало, Чугунок остался, сам, не говоря ни слова, прошел в ванную, где минут десять зверски тер мочалкой лицо и руки, затем достал раскладушку и начал устраиваться. Я было хотела послать его домой, чтобы предупредить мать о том, что он дома не ночует, но, вспомнив, что за последние полгода Чугунок ночевал у меня раз тридцать, а мамаша этого даже не приметила, только махнула рукой. Мальчишки делали вид, что спят, время от времени шушукались в своей комнате, Кузя вздыхал возле двери, должно быть, тоскуя о конуре и вольной жизни, а я сидела в кухне, прихлебывала давно остывший чай и невесело размышляла. Всю ночь я не сомкнула глаз, а утром, чуть свет, приготовив мальчишкам завтрак, отправилась в школу. Сторож, молодой парень, продрав спросонья глаза, шел за мной с ключами и вдруг поинтересовался:

— Дарья, а ты замуж не собираешься? Я покосилась на него, прикидывая, к чему это он, и чистосердечно ответила:

— Соберусь, если на днях в тюрьму не посадят.

За работой я немного отвлеклась и даже начала подумывать, что, мол, не все так плохо, глядишь, и без тюрьмы обойдется, а в 11.30, возвращаясь из буфета, обнаружила Кузю в окружении детей (в каникулы у нас в школе работает летний лагерь), а вслед за ним и своего племянника, который сидел на подоконнике напротив моего кабинета.

— Ну что? — спросил а я.

— Дядька приходил, тот, что высокий. Он вчера в ветровке был, а сегодня в футболке, потому что жарко. Со мной разговаривал.

— А ты ему сказал, что ты несовершеннолетний и допрашивать тебя без родителей он не имеет права?

— Само собой, я что, неграмотный? Дядька говорит, что это вовсе не допрос, он поговорить хотел.

— А какая разница?

— Ну, не знаю… Он и Чугунка выспрашивал. Слушай, Дарья, а по-моему, этот Родионов нормальный дядька, и он вовсе не думает, что это мы Зюзю укокошили.

— Так он тебе и скажет, что думает, — хмыкнула я. — Ладно, сходи в магазин, список и деньги на холодильнике.

— Я все купил.

— Молодец, однако двигай отсюда. Мне работать надо.

А вот работать не получилось. Я сидела за столом, поднимала крышечку с подарочной чернильницы и, подержав в руке, опускала на место, за этим занятием меня и застал Родионов. В дверь постучали, я крикнула: «Да!», потому что кабинет у меня довольно большой, до двери далеко, а в коридоре обычно шумно, и тут появился Александр Сергеевич, сказал: «3дравствуйте», улыбнулся и без приглашения плюхнулся на стул.

— Здравствуйте, — вздохнула я.

— Разговаривал с вашим племянником. Занятный парень. Мне понравился.

— Вы ему тоже, — порадовала я. — У вас ко мне дело или вы зашли сообщить, как вам понравился мой племянник?

— Честно говоря, я просто шел мимо. Дай, думаю, зайду.

— Сведения обо мне собираете? — вздохнула я. Родионов опять улыбнулся. «Если человек с такой улыбкой способен засадить меня в тюрьму…» Не успела я додумать свою мысль до конца, как он заявил:

— «Опеля» с номером 196 в нашем городе не зарегистрировано. Вы уверены, что ничего не напутали? Может, цифры другие или номера иногородние?

Он все еще улыбался, и я заподозрила, что он надо мной издевается, но так как он вел дело об убийстве, послать его к черту я не могла, потому и ответила честно:

— Не знаю. Пока не увидела Зюзю мертвым, была уверена, а как увидела… Что-то с моей головой приключилось.

— Понятно, — точно радуясь чему-то, кивнул Родионов, затем поднялся, сказал: «До свидания» — и в самом деле ушел. А я окончательно скисла.

Само собой, меня подозревают, еще этот маньяк дурацкий, теперь не скажешь, что я попросту не могла справиться с Зюзей… смогла бы, да еще как. И Родионову это доподлинно известно, вот он и ходит, ждет, когда у меня сдадут нервы и я во всем признаюсь. Беда в том, что признаваться-то не в чем. Еще номер «Опеля» забыла… если бы у меня был этот номер… А почему, собственно, я решила, что убийца парень в синем пиджаке? Кто угодно мог прийти после него и задушить Зюзю… Но дядька сказал, убили его в два. Значит, Синий. Придется его найти. Уставясь на телефон, я пыталась решить, как это лучше сделать; дверь без стука открылась, и в кабинет просочился Чугунок. Несмотря на то, что вчера он дважды мылся и даже надел мою футболку, сейчас выглядел так, точно неделю жил в кочегарке.

— Чего тебе? — нахмурилась я.

— Девять и шесть — точняк, — заявил он, влезая на стул. Как я уже говорила, Васька коротышка, и ноги его до пола не доставали, когда он устроился на стуле.

— Чего? — не поняла я.

— Ну, номер этот. Я в кусты лазил, когда ты решила через балкон махнуть, оттуда наблюдать лучше. Но кот уже сидел там и одну циферку успел попортить, но девять и шесть — точняк, зуб даю, а чего между ними… — Васька развел руками и пригорюнился. — И что обидно, я ведь этот «Опель» тоже видел, вылетел из-за угла, я еще в сторону отскочил, нет бы на номер посмотреть, а я только матюгнулся вдогонку… знамо бы дело… Дарья, мы все в ментовку пойдем, пацаны так и решили…

— Зачем в ментовку? — испугалась я. — Чего опять натворили? Мало мне своих бед…

— Мы свидетельствовать пойдем, вот зачем. Чтоб они на тебя своих собак не вешали. Менты народ подлый, запутают с протоколами и всякой там хреновиной…

— Марш отсюда! — рявкнула я и ткнула пальцем в сторону двери для убедительности. — Защитничек… Лучше б курить бросил, порадовал.

Чугунок стрелой вылетел в коридор, забыв закрыть дверь, затем вернулся на цыпочках и аккуратно прикрыл ее. Я же взяла карандаш, написала на листе бумаги цифры 9 и 6, оставив между ними пустое пространство, и на него уставилась. 9 и 6, а мне казалось 196; если Чугунок прав и он действительно видел две эти цифры, то между ними может быть любая из девяти. А почему тогда не единица? Номер «Опеля» 916? Еще часа полтора я размышляла над этим, а затем, отыскав в справочнике нужный телефон, позвонила Родионову. Он сам снял трубку.

— Слушаю.

— Александр Сергеевич, — запинаясь, начала я. — Это Дарья Агафонова. Кажется, я вспомнила номер «Опеля». Девятьсот шестнадцать. И номера точно наши, потому что в противном случае я что-нибудь бы подумала, а я не подумала, значит, ничего такого не было.

— Ясно, — обрадовался Родионов. — Спасибо, Дарья Сергеевна. Если еще что вспомните, сразу звоните.

Мне показалось, что он хихикнул, но утверждать это я бы не стала, и все же, вешая трубку, чертыхнулась. Ничего не поделаешь, этот Родионов убежден в моей виновности. Что ж, придется самой о себе позаботиться, чтоб не оказаться в тюрьме. Я решительно сняла телефонную трубку и набрала номер. Звонила я начальнику ГИБДД города, его сын, кстати сказать, четвертый год занимался в нашей школе и делал успехи. До Антипова я дозвонилась с третьей попытки и начала с места в карьер:

— Валерий Иванович, на нашу клумбу хулигански наехали. Ребятишки видели синий «Опель», вроде бы номер девятьсот шестнадцать или похожий… Может, кто из родителей, что детей встречают, постарались? Я их осенью заставлю все клумбы перекапывать…

— Узнаем, — заявил Валерий Иванович. — «Опель», значит? Синий… так и запишем. Перезвоню минут через пятнадцать.

Он позвонил через десять:

— Терентьев Виктор Кузьмич. Есть у нас такой?

— Сейчас по журналу проверю. Спасибо вам огромное. А адреса случайно нет, чтоб окончательно увериться?

— Есть и адрес, записывайте.

И я торопливо записала: проспект Космонавтов, дом тридцать шесть, квартира восемнадцать. Ну и что теперь? Сообщить об этом Родионову? Сообщу, он арестует несчастного Терентьева, а это вовсе не Синий пиджак. Нет, для начала мне надо на него взглянуть. Я перевела взгляд на часы, нормальные люди в это время скорее всего работают, но на месте мне все равно не усидеть, к тому же Синий мало походил на нормального. Я взяла со стола бумажку с адресом и покинула школу. Проспект Космонавтов находился в районе новостроек, и добиралась я туда троллейбусом ровно сорок минут. Вообще-то я предпочитаю ходить пешком, и эта поездка меня изрядно утомила, однако были в ней и свои положительные стороны. За сорок минут я успела успокоиться и даже выработать какое-то подобие плана. Еще минут пятнадцать я потратила на поиски тридцать шестого дома. Располагался он за большим сквером, и обнаружить его оказалось делом непростым, тридцать четвертый на виду, тридцать восьмой тоже, а вот тридцать шестой точно черти слопали. Редкие в это время прохожие качали головами и не могли объяснить, куда подевался тридцать шестой дом. Выручила моя врожденная гениальность, я обошла сквер и уперлась в девятиэтажку с цифрой тридцать шесть на фасаде. Труды мои были вознаграждены, потому что не успела я войти во двор, как тут же увидела «Опель» с номерным знаком 916. Сердце забилось чаще, и я даже немного постояла, боясь, что оно возьмет да и выпрыгнет, весьма некстати, если учесть, что я продвинулась в своих изысканиях и почти нашла Синего. Прогулявшись по двору, я направилась к первому подъезду и поднялась на четвертый этаж. План мой был исключительно прост: если в шестнадцатой квартире живет Синий пиджак, я звоню Родионову. Синий, безусловно, узнает меня и, очень возможно, начнет охоту (в фильмах, что я время от времени смотрела, именно так все и происходило), тем самым убийца быстро себя изобличит. А меня, само собой, будет охранять симпатичный Родионов или, на худой конец, участковый. Если же в шестнадцатой квартире живет вовсе не предполагаемый убийца, я побалую его сказочкой, которую придумала по дороге, и попытаюсь узнать, как его машина оказалась у Синего пиджака.

Собравшись с силами, я нажала кнопку звонка. Послышались торопливые шаги. Дверь открылась, а я выпучила глаза: передо мной стоял Тошка Сидорчук, которого я уже некоторое время прочила в чемпионы.

— Дарья Сергеевна, — расплылся он в улыбке, — проходите. Вот мамка-то обрадуется.

Мамка в самом деле обрадовалась, причем до такой степени, что забыла поинтересоваться, по какой надобности меня черт принес.

— Ой, Даша, — пропела она, появляясь из кухни. — Проходи. Я тебя сейчас таким пирогом угощу…

Надо пояснить, что во времена, когда я еще не была директором, Ольга работала у нас в школе аккомпаниатором, потом занялась бизнесом, говоря проще, стала торговать на рынке, и теперь виделись мы редко. Переезд на новую жилплощадь и появление некоего Терентьева Виктора Кузьмича в ее жизни было для меня неожиданностью.

— Хорошая квартира, — закинула я удочку, осматриваясь.

— Да… большая… правда, никак не привыкну, и район не очень. У нас дворик был тихий, а здесь… но сколько можно в «хрущевке» жить? Тошка растет, ему комната необходима. Да и Виктору Кузьмичу кабинет… Мы его и мою квартиры продали, добавили денег и эту купили, четырехкомнатную.

— Значит, ты замуж вышла? — сообразила я.

— Ага. — Ольга улыбнулась и скороговоркой выпалила:

— Он хороший и Тошку любит, и вообще мы хорошо живем. Виктор Кузьмич мужчина непьющий, конечно, постарше меня, но это, может, даже хорошо…

— А чем занимается Виктор Кузьмич?

— Он художник… — с легкой заминкой ответила Ольга, ловко накрывая на стол. — А сейчас у него своя мастерская, изготавливают двери, рамы, лестницы. Высокохудожественные изделия. Хочешь, фотографии принесу?

— Какие? — не поняла я.

— Ну… окна, двери… может, тебе что понравится?

— Мы сейчас ремонт не планируем, денег нет. Но если вдруг появятся…

Мы стали пить чай, а я прикидывать, как половчее узнать о Синем. Помог мне Тошка; уплетая пирог, он заявил с набитым ртом:

— Дарья Сергеевна, а у нас «Опель», новый. Папка его месяц назад купил.

— Это не он во дворе стоит, красивый такой?

— Он, — раздвинул рот до ушей Тошка. — Правда, здоровский?

— Мимо не пройдешь.

— Помешался на машинах, — шутливо нахмурилась Ольга. — Только иномарки на уме… А с «Опелем» этим одни нервы. Виктор Кузьмич человек творческий, у него знаешь как: задумается и сам себя не помнит. Сегодня все утро ключи искал, так и поехал на работу троллейбусом, а я весь день у окна торчу, чтоб его, окаянного, не угнали.

— А что, пытались? — проявила я интерес. Ольга рукой махнула, а Тошка сделал круглые глаза и прошептал:

— Чуть не свистнули.

— Как же это? — вытаращив глаза еще больше, чем он, задала я вопрос.

— Чего ты его слушаешь? Виктор Кузьмич на работу приехал, оставил «Опель» возле мастерской, там стоянка, конечно, не охраняется. Мастерская на Левитана, рядом с бывшим горкомом комсомола…

— Там, где ломбард?

— Точно. Ломбард в восемнадцатом доме, а в мастерскую надо под арку идти, дом 16а. Ну а стоянка прямо возле ломбарда. Обедать Виктор Кузьмич домой приезжает, вышел, а машины-то и нет. Он туда-сюда, вызвал милицию. Расстроился ужасно, а вечером звонит сторож из мастерской и говорит: «Виктор Кузьмич, машина-то ваша нашлась, в переулке стоит, как раз под самыми окнами». Мы туда, и точно: стоит. Совершенно она ему не нужна, — вдруг заявила Ольга и пояснила, видя мое недоумение:

— Машина эта. Ездил бы на такси, деньги те же, а мороки меньше.

— Я не поняла, угнали «Опель» или нет? Ольга только рукой махнула:

— Поди сам в переулке оставил да забыл.

— А милиция как же? Они ведь приезжали, неужели машину в переулке не увидели, ведь это всего метров двести?

— Им бы только бумажку составить, больно надо по сторонам смотреть.

— И когда это случилось?

— Вчера, — ответила Ольга, а сердце мое стремительно скакнуло вниз.

— А во сколько Виктор Кузьмич на обед приезжает?

— Часа в два.

Теперь кое-что прояснилось. Вряд ли Виктор Кузьмич как-то причастен к убийству Зюзи, но на всякий случай стоит проверить.

— У тебя нет знакомого, который носит синий кожаный пиджак? — спросила я.

— Нет, — удивилась Ольга. — А что?

— Приходил в школу один тип, представиться не пожелал, искал Ольгу, которая будто бы раньше в нашей школе работала. Вот я и решила, может, ты?

— А как он выглядел?

— Не очень я его рассматривала, взгляд неприятный, исподлобья, пиджак запомнила.

— Может, папаша наш бывший? — нахмурилась Ольга. — Но на кожаный пиджак, хоть синий, хоть красный, ему денег не набрать, только-только на бутылку хватает.

— Что ж, — поднялась я из-за стола, — за пирог спасибо, пойду я.

— Посиди, — искренне огорчилась Ольга. — Поболтаем, не виделись сто лет.

— На работу надо. Я здесь по делам… — пробормотала я, надеясь, что Ольга не спросит по каким. Она и не спросила, проводила меня до двери, и я, помахав им с Тошкой на прощание рукой, торопливо покинула подъезд. Выйдя на проспект, остановила первую же машину и отправилась на улицу Левитана. Мастерскую нашла сразу. Миновав арку, я оказалась в чистеньком дворике. Дом 16а был одноэтажным с высоким резным крыльцом, по нему как раз спускался мужчина лет пятидесяти, маленький, толстенький и лысый.

— Виктор Кузьмич, — позвали его из открытого по случаю жары окна. — Вам звонят. Трубку возьмете?

Виктор Кузьмич вернулся в свой офис, а я двором прошла к ломбарду.

Ну и что теперь? Нашла я «Опель», но ни на шаг не продвинулась. А может, вовсе не его я видела возле «малосемейки»? По виду точно он… С номером путаница, и до конца не ясно: угоняли вчера машину со стоянки или хозяин в самом деле страдал беспамятством? И что я должна сказать Родионову? А ничего. Он скорее всего решит, что я нарочно все запутываю, стараясь ввести следствие в заблуждение, и окончательно уверится в том, что я убийца. С этими невеселыми мыслями я вернулась домой. Ни Сеньки, ни Кузи во дворе не было, и это здорово меня разозлило. Где их носит, в самом деле? Прождав понапрасну часа два, я вышла во двор и у подъезда столкнулась с Андрюхой Коломейцевым.

— Ты Сеньку не видел? — спросила я.

— Когда?

— Сегодня.

— Видел, днем. Они всей ватагой купаться пошли.

— Вот черт…

— А чего такого? Жарко. И он уже не маленький.

— Как же не маленький? Я за него отвечаю и вообще… Ладно, пошли чай пить, или тебе нельзя? — насторожилась я.

— Чай пить? — испугался Андрюха. — Почему это? Чай не водка, можно и при исполнении.

— Но ты же участковый, а меня в убийстве подозревают.

— Кто? — не поверил он.

— Родионов.

— Ничего он не подозревает, глупость какая. С какой стати ему подозревать? Да в нашем районе все равно никто не поверит…

В этот момент возле подъезда остановилась машина, и из нее вышел Родионов. Машина была такой древней, что казалось, вот-вот развалится, зато Родионов выглядел молодцом. Светлые брюки, зеленая футболка, а сам явно только что из парикмахерской, да и улыбался так зазывно, что я до смерти испугалась: не иначе как приехал арестовывать.

— Добрый вечер, Дарья Сергеевна, — пропел он, протягивая мне руку. Я ее пожала, понемногу возвращаясь к жизни — убийцам руки не подают.

— Добрый вечер, — пискнула я и покосилась на Андрюху: мол, смотри, что делается.

— Можно с вами поговорить? — продолжая улыбаться, спросил Александр Сергеевич.

— Мы с Андрюхой чай пить собирались, то есть с Андреем Петровичем, — поправилась я, чувствуя, как наливаюсь краской.

— А меня не угостите?

— Что ж, пойдемте, — пожала я плечами, а Коломейцев, с момента обмена рукопожатием с Родионовым стоявший по стойке «смирно», зачем-то снял фуражку, повертел ее в руках и сказал:

— Что ж, Дарья Сергеевна, вы с товарищем побеседуйте, а я уж в другой раз. Всего вам доброго. — И зашагал через двор. Я смотрела ему вслед, пока Родионов не начал кашлять.

— Идемте, — кивнула я.

Мы пришли на кухню, и тут открылись два неприятных факта: во-первых, пить чай было не с чем, за время моего отсутствия трио купальщиков уничтожило все конфеты, во-вторых, и в главных, не было самого чая. Я совершенно не знала, что делать, а Александр Сергеевич спешно обулся и, к моему великому удивлению, исчез. Удивление только возросло, когда Родионов вернулся: в руках у него была коробка с тортом и пакет, из которого он извлек пачку чая, зефир и конфеты в довольно внушительного вида кульке. Да, большие хитрецы работают в нашем уголовном розыске.

— Это все мне? — на всякий случай поинтересовалась я, чтобы не съесть лишнего и не поставить человека в неловкое положение.

— Конечно, — изумился он, и мы сели пить чай.

То, что Родионов большой хитрец, сделалось мне доподлинно ясно, потому что об убийстве он не заговаривал, болтал о всякой чепухе, и ладно бы меня выспрашивал, это было бы как раз понятно — материал собирает, но болтал он в основном о себе: где родился, где учился, упомянул маму в Туле и дважды сообщил, что не женат. Оставив три маленьких кусочка купальщикам, мы подъели торт, я убрала со стола и пристально посмотрела в глаза Родионову. Дураку ясно, сейчас он сообщит что-то важное и, судя по прелюдии, мало мне не покажется. Может, еще один труп нашли в том же шифоньере? В общем, тюрьмы мне не миновать, дело ясное, не стал бы он на торт тратиться. Я пригорюнилась, увлекшись этими мыслями, а Родионов спросил:

— Вы по вечерам чем обычно занимаетесь?

Вопрос насторожил, я стала лихорадочно соображать, что ответить, а пытаясь выиграть время, уточнила:

— Зимой или летом?

— Летом, — пожал он плечами, посмотрев в окно.

— Когда как, — не придумав ничего умнее, ответила я. — По вечерам я бегаю трусцой, но это часов в десять, а вообще-то читаю, иногда к друзьям хожу, иногда они ко мне. А что?

— Я тоже хочу трусцой бегать. Третий месяц собираюсь, все никак. Может, вместе побегаем?

— Может, — хмуро кивнула я, пытаясь понять, куда он клонит.

— Так, может, сегодня?

— Хорошо, — согласилась я и уставилась на него так пристально, точно всерьез вознамерилась прочитать его мысли.

— Вот и отлично. Спасибо за чай. — Он поднялся, с намерением уйти, а я с перепугу схватила его за руку.

— Вы куда?

— Домой, — испугался он.

— А поговорить?

— В смысле еще?

— Нет, в смысле по делу. Вы ж не просто так пришли, торт купили, чего-то вам от меня надо?

— А… конечно. Но чего мне от вас надо, я лучше потом скажу, побегаем немного трусцой, вот тогда и…

— Прекратите, — отрезала я. — И не считайте меня дурочкой. Что вы хотели узнать? Мне нечего скрывать от следствия, так что задавайте свои вопросы, я отвечу.

— Ах вот вы о чем. — Родионов плюхнулся на стул, посмотрел на меня и улыбнулся, да так, что стал похож на Буратино. Ясно, что придуривается. — Вы, Дарья Сергеевна, сегодня к Терентьеву ходили? — ласково начал он, а я схватилась за сердце.

— Так вы про «Опель» знаете?

— Конечно. Терентьевых я тоже навестил. «Опелем» скорее всего воспользовались, а затем вернули. Поставить его в буквальном смысле на место было рискованно, вот и бросили в переулке.

— И что?

— Осталось выяснить, кто же этот самый «Опель» взял.

— Но ведь есть примета: синий кожаный пиджак. Не думаю, что очень много людей в городе носят такие.

— И я не думаю. Видимо, по этой причине убийца и надел его.

— Убийца? — пролепетала я. — Значит, вы верите, что это не я его убила, а тот самый парень… То есть что он был и я не выдумываю?

— А почему я должен сомневаться? Кстати, есть свидетель, проживающий в той же «малосемейке», который видел, как мужчина в синем пиджаке в начале третьего сел в «Опель» и уехал. Свидетель тоже запомнил синий кожаный пиджак. Психология.

— Что? — не поняла я.

— Характерная деталь: вы видите женщину в огромной шляпе и запоминаете шляпу, мужчину в синем кожаном пиджаке — и запоминаете пиджак. Вот если бы пиджак был черным, вы, весьма вероятно, обратили бы внимание на его лицо и смогли бы дать описание его лица.

— Так вы думаете, он нарочно? — ахнула я.

— Думаю, хотя возможно, что парень любит синий цвет.

— А что с Терентьевым?

— Поспрашивали, он уверен, что машину угнали, хотя жена считает, что у него проблемы с памятью. Никаких подозрений, кто это мог сделать, у него нет. Из машины ничего не пропало, и это косвенно подтверждает мою версию.

— А какая у вас версия? — расхрабрилась я.

— Некто заранее спланировал убийство, угнал машину, затем вернул ее. Одно я представляю с трудом: за что могли убить Зюзю? Наркоман, жил от дозы до дозы, интересовался НЛО, читал всякую чушь вроде «пришельцы похитили троих летчиков» и писал стихи без знаков препинания. В общем, человек, которому не помешало бы подлечиться, но с точки зрения окружающих вполне безобидный.

— Но ведь он наркоман?

— Конечно, однако как родители, так и немногочисленные знакомые в один голос твердят, что неприятностей от него не было. Его сестра приходила каждый вторник, готовила, стирала и пыталась навести порядок в квартире. Он нигде не работал, и фактически его содержали родственники. Он врал, что посещает какие-то курсы, занимается компьютером, а деньги, что ему давали, тратил на наркоту. Судя по всему, давали достаточно, парню вполне хватало, так что от криминала он был далек. Но его за что-то убили, причем не обкуренный приятель, который, шваркнув его по башке табуреткой, свалился рядом и спал до появления милиции, а затем, обливаясь слезами, твердил, что ничего не помнит, а профессионал, который тщательно спланировал убийство.

— И они были знакомы. Ведь Зюзя сказал: «Это ты?»

— Точно. Значит, Зюзя случайно узнал что-то такое, о чем знать не должен был.

— И что же он узнал?

— А вот этого я вам сказать не могу, потому что сам не знаю.

Я кивнула и уставилась на свои руки, а Родионов на меня. Соображала я с трудом, но результатом осталась довольна.

— Все дело в фотографии Сенькиной любимой девушки, — твердо сказала я, потратив на раздумья что-то около десяти минут. — Упырь сказал, что Зюзя обратил внимание на какую-то машину и записал ее номер. Для того Упырь и фотографию отдал. И вы сами видели: у мертвого Зюзи в руке был зажат клочок фотографии. Предположим, он показывал ее убийце, не фотографию, конечно, а этот самый номер, а убийца в этот момент задушил его.

— Думаю, вы правы, — кивнул Родионов. — Все дело в том, что было написано на фотографии.

— Номер машины.

— Машин в нашем городе много. Вот если бы мы знали этот номер, тогда выйти на убийцу не составило бы особого труда.

Я прикусила губу и с большой неохотой предложила, сообразив, что другого способа узнать номер нет:

— А что, если поговорить с Упырем? Вдруг он его запомнил?

— Я тоже об этом подумал. Да вот беда, Упыря нигде нет, а вместе с ним и троих его дружков. Я схватилась за сердце.

— Неужели вы думаете… ведь они же дети…

— Я думаю, что эти дети удрали из города, сообразив, что оставаться здесь для них небезопасно. — Не успела я с облегчением вздохнуть, как Родионов добавил:

— Тактика в корне неверная, потому что вечно пребывать в бегах хлопотно, а у них к тому же и денег нет. Боюсь, неизвестный Синий пиджак при большом желании сможет их найти быстрее нас, и тогда… — Он развел руками, а я вторично схватилась за сердце.

— Что же делать? — пролепетала я. — Ведь не можем мы… А с родителями вы говорили? — Тут я вспомнила, что собой представляли родители Упыря, и вздохнула, Родионов тоже вздохнул, а потом поднялся из-за стола.

— Что ж, Дарья Сергеевна, сегодня в двадцать два ноль-ноль жду вас возле стадиона.

— Да, конечно, — кивнула я, провожая его до входной двери. Он как-то очень хитро мне подмигнул и исчез, а меня вновь стали одолевать сомнения. Может, он мне нарочно все рассказал, чтобы заставить действовать? Например, Родионов ждет, что я кинусь разыскивать Упыря и попытаюсь его укокошить, тут-то меня и возьмут с поличным. Дурацкий план, а у Родионова совсем ума нет, если он додумался до такого. Но Упыря действительно необходимо найти. Во-первых, потому что Синий пиджак опасен и Клюквин очень рискует, а во-вторых, нельзя позволить убийце безнаказанно разгуливать на свободе, а установить его личность, не зная номера машины, я не могу… значит, нужно узнать, что там Зюзя написал на фотографии.

Тут я перевела взгляд на часы и начала нервничать: купальщикам давно надлежало вернуться, а во дворе они так и не появились. Я разозлилась, а потом перепугалась и решила пойти их поискать. Речка не так далеко, а на тот случай, если мы разойдемся, можно оставить записку. Только я покинула двор, успев запугать себя к этому моменту до легкой икоты, как увидала Кузю, он сидел возле скамейки, еще не обсохший окончательно после купания. Заметив меня, зевнул, а я, пошарив вокруг взглядом, обнаружила племянничка и Чугунка — они покупали мороженое.

— Где вас носит? — крикнула я и понеслась, как ураган, домой. Мальчишки и собака едва за мной поспевали. Мудрый Кузя ненавязчиво поотстал и укрылся в своей конуре, Чугунок хотел свернуть туда же, но я пресекла его попытку улизнуть от нагоняя, схватив за руку. Моего терпения хватило только на ужин, я молчала, сурово хмурясь, а потом заявила:

— Со двора ни шагу. Черт-те что творится, а вас где-то носит.

— Мы ж купаться ходили, жарко.

— К родителям отправлю, там еще жарче.

К чему придраться еще, я не знала и, наказав Сеньке вымыть посуду, а также пропылесосить всю квартиру, вышла на улицу. Ноги сами понесли меня в парк. Прошмыгнув мимо фонтана, я раздвинула ветви акации и уставилась на беседку. Она была совершенно пуста. Поглазев на нее несколько минут безо всякого толку, я прошлась по скверу, высматривая компанию Упыря. Прямо за парком был овраг, где устроили импровизированную помойку. До ближайших домов рукой подать, но место укромное, и мальчишки здесь частенько жгли костры. Овраг зарос иван-чаем, я посмотрела вниз и спускаться себе отсоветовала: вполне можно шею свернуть.

— Как они здесь лазают? — проворчала я и, не придумав ничего умнее, громко свистнула.

Примерно через минуту в районе моих ног показалась физиономия мальчишки лет двенадцати, который, посмотрев на меня с легким недоумением, поинтересовался:

— Чего надо?

— Ты Упыря видел?

— Сегодня? Нет.

— А где он, не знаешь?

— Откуда? — Парень вроде бы обиделся.

— А кого из его ребят видел?

— Сегодня? Никого. В беседке пусто.

— Это я и без тебя знаю. — Постояв немного, с гневом разглядывая иван-чай, где точно по волшебству исчез мальчишка, я вернулась в парк. Он точно вымер, ни одной живой души. Сатанея, я направилась в сторону ночного клуба, второго, после парка, злачного места в нашем районе. Здесь мне повезло больше. Возле гаража, метрах в ста от дверей клуба, группа подростков пила пиво, по очереди прикладываясь к трехлитровой банке. Завидев меня, молодежь присмирела, разговоры стихли, а шесть пар глаз уставились на меня. Обладатель седьмой пары попытался смыться, сиганув за гараж, но я рявкнула:

— Сахаров! — И он не замедлил возникнуть через некоторое время. Будущая звезда российского спорта увлеченно разглядывал свои кроссовки, приобретая окраску спелого помидора.

— У Вовки сегодня день рождения, — посопев немного, заявил он. — Шестнадцать лет.

— Поздравляю, — кивнула я Вовке. — Надеюсь, вместе с возрастом у вас и ума прибавится. — Воспитывать подрастающее поколение я сегодня была не расположена (я вообще это дело не жалую, а тут еще совершенно иные мысли одолевали). — Упыря кто-нибудь видел?

— Нет, — с готовностью ответил Гоша Сахаров, переведя дух. — С утра нигде не показывался.

— А его ребята?

— Дылда вроде здесь ошивался, — подал голос именинник Вовка.

Я взяла из его рук банку, понюхала содержимое на всякий случай и, возвращая, сказала:

— Празднуйте. Если мне память не изменяет, у троих из вас скоро соревнования. — И пошла, не оборачиваясь, особо не вслушиваясь в клятвенные обещания троицы побить все рекорды.

Не успела я сделать и десяток шагов, как из кустов раздался тихий свист. Я посмотрела в ту сторону и вскоре смогла полюбоваться физиономией Чугунка. Тот сидел на корточках, раздвинув ветки, и смотрел на меня так, точно я разом нарушила все двенадцать заповедей.

— Чего ты стоишь, как пень? — зашептал он. — Давай быстрей сюда.

Я сошла с асфальтовой дорожки и засела в кустах рядом с Чугунком.

— До чего ж ты шпионские фильмы любишь, — покачала я головой.

— Упыря ищешь?

— Ну, ищу.

— Зря. Он из города смылся. Он и еще трое: Федька, Ромка бритый и Колян. Между прочим, все, кто был в беседке, когда Зюзя на Сенькиной фотке номер записывал. Соображаешь? Парни учуяли, что жареным запахло, и тю-тю. Зюзю кончили за этот номерок, гадом буду, и если б парни вовремя не смылись, мы б имели еще четыре трупа.

Я посмотрела на его физиономию, пытаясь убедить себя, что Васька ужасный выдумщик, а его фантазии с лихвой хватило бы для написания как минимум сорока произведений детективного жанра, причем врет он так самозабвенно, что сам себе начинает верить, а потому и боится. Именно по этой причине в его глазах в настоящий момент плещется самый настоящий страх, и все-таки я перепугалась, потому что не так давно то же самое говорил Родионов.

— По пустынным местам ходить завязывай, — вдруг заявил Чугунок. — Конечно, мы начеку, но и ты дурака не валяй.

— Вы — это кто? — нахмурилась я.

— Мы — это мы, и не придуривайся. Кто с убийцей в коридоре нос к носу столкнулся? То-то.

— А ну, марш домой! — немного похватав воздух, заорала я.

Чугунок ринулся в сторону кустов сирени, а я выбралась на аллею и… непроизвольно огляделась. А Чугунок-то прав, я ищу Синий пиджак, а он, очень вероятно, ищет меня… Тут я расправила плечи, вскинула голову, зловеще ухмыльнулась и подумала: «Ему же хуже», — после чего, печатая шаг, направилась к клубу.

В дверях стоял охранник. Когда-то он вместе со мной учился в спортшколе, правда, занимался не гимнастикой, а боксом, и был года на два старше.

— Привет, — сказал он и улыбнулся. — Своих высматриваешь?

— Ты Дылду видел? С Упырем ходит, длинный такой, похожий на карандаш.

— Здесь.

— Вызови его, только не говори, кто спрашивает. Охранник крикнул в распахнутую дверь:

— Дылду найди, пусть выйдет. — И подмигнул мне.

Я отошла от двери и присела на корточки, оттого, наверное, появившийся Дылда не сразу меня увидел, сделал несколько шагов и теперь вертел головой во все стороны. Я тихонько свистнула, Дылда опустил взгляд и вдруг сорвался с места, но реакция у него не чета моей: я, ухватив его за руку, резко выпрямилась и на всякий случай двинула ему по коленной чашечке, чтобы он не вздумал убегать. Дылда с ужасом огляделся, потом нахмурился и спросил:

— А где менты?

— Ты что, спятил? — обиделась я. — Отойдем-ка в сторонку.

Мы прошли в соседний двор и устроились на скамейке.

— Ну? — Дылда успел прийти в себя и теперь, конечно, злился.

— Где Упырь?

— А я почем знаю? Я ему что, папа, чтоб он передо мной отчитывался?

— То, что у него ума хватило сообразить, что он рискует, хорошо. Плохо, что шаги он предпринял не правильные. В бегах деньги нужны, а где они у твоих дружков, соображаешь? Им надо идти в милицию и рассказать про машину. Убийцу найдут, и Упырь с дружками смогут жить спокойно.

— Ага, вот ты ему об этом и скажи.

— Обязательно. Передай Упырю, что я хочу с ним встретиться. Обязательно передай.

— А где я тебе его найду?

— Ты уж постарайся. И имей в виду: плохие дяди могут найти его раньше, так что торопись. Дружок твой в опасности и я, кстати, тоже. В общем, нам есть о чем поговорить.

Дылда сидел мрачнее тучи, а я, похлопав его по плечу, отправилась восвояси. По дороге, взглянув на часы, вспомнила, что Родионов ждет меня в десять возле стадиона, и ускорила шаг. Возле нашего подъезда сидела неизменная троица с Кузей во главе, все слегка запыхавшиеся, значит, опередили они меня ненадолго, как видно, идиотская мысль охранять меня прочно угнездилась в их светлых умах.

— Домой, — кивнула я. — Кузю в будку.

— Пусть он у нас поживет, — сказал Сенька. — У него кашель.

Кузя отвел взгляд, потому что в отличие от своих друзей врать еще не научился.

— Хорошо, — согласилась я, — будем лечить. — Все трое испуганно переглянулись, а я злорадно хмыкнула. В квартире, не обращая внимания на мальчишек и собаку, я прошла в ванную, быстро переоделась и громко заявила:

— У меня свидание с милиционером.

— С участковым? — спросил Чугунок, который сидел на кухне и пялился в окно.

— Почему с участковым? — насторожилась я.

— Потому что он шастает под окнами и все поглядывает сюда… а когда мы во двор вошли, он сидел возле песочницы, увидел нас и спрятался. Вот придурок…

— Ты у меня схлопочешь, — погрозила я кулаком, а Васька расплылся в улыбке:

— Дарья, а участковый-то влюбился…

— Дурак, — не выдержала я. Сенька тоже полез в окно, поглядел немного, потом перевел взгляд на меня.

— Ты же говорила, замуж тебе еще рано… — сказал он с обидой.

— Они все так говорят, — заявил Чугунок и вздохнул:

— Но участковый нам совсем не годится, правда, Сенька? Дарья, помнишь — у тебя крутой был, на «мерсе» приезжал, тот мне больше нравился.

— Отвяжись, — махнула я рукой и, прихватив прыгалки, выскочила из подъезда. Андрюха прохаживался по тротуару возле нашего подъезда.

— Добрый вечер, — заулыбался он. — На пробежку?

— Ага…

— Провожу маленько, мне как раз в сторону стадиона, с Иваном Петровичем побеседовать хотел… А в шестом доме два стекла вышибли… мальчишки в футбол играли. Стекла уже вставили. А так никаких новостей.

— Это хорошо, — порадовалась я. — Я не стекла имею в виду… В общем, ты понял.

— Конечно, — вздохнул Андрюха. — Так что участок у меня неплохой. Люди приветливые, помогают.

— Как же тебе не помочь, когда ты здесь вырос?

— Даша, — позвал он и запнулся.

— Чего? — спросила я.

— Пойдем завтра в кино? — Я сбилась с шага, а потом и вовсе замерла на некоторое время. — В «Художке» «3вездные войны». Полная версия.

«Точно, влюбился, — прошелестело в моем мозгу. — В кино зовет». Я посмотрела на Андрюху внимательнее. Нос пуговкой, веснушки россыпью, вообще-то он симпатичный…

— Слушай, — вздохнула я. — Зашел бы ты завтра ко мне на работу. Разговор есть. Какой-то идиот додумался возле школы пустить грузовой транспорт, чтоб проспект разгрузить. И теперь мимо нас с утра до вечера грузовики гоняют. Надо что-то делать.

— Хорошо, — вздохнул Андрюха, — зайду. А в кино?

— В кино пойдем в субботу. Сенька с Чугунком будут рады, — добавила я, едва не брякнув: «И Кузя». Мысль о Чугунке пришлась весьма кстати. — Андрей, — сказала я. — На улице Гоголя, дом пять, квартира двенадцать проживает гражданка Сорокина.

— Самогонкой торгует?

— Точно. Ты ее пугни малость, чтоб из запоя вышла.

— Со мною уже Иван Петрович беседу проводил.

— Вот и хорошо, значит, ты все понял…

— К административной ответственности ее привлечь надо.

— Ага. У нее трое детей. Старшему восемь, младшему одиннадцать месяцев.

— Таких, как она, надо материнства лишать.

— Лишат, а что дальше?

— Ну… в детском доме по крайней мере сыты будут.

— Я раньше тоже так думала, — вздохнула я. — Ты помнишь, как твоя бабушка тебя в школу провожала? Ты идешь, а она следом в кустах прячется.

— А это здесь при чем? — обиделся Андрюха и даже покраснел, наверное припомнив, как над этим фактом потешалась вся школа.

— А при том, что, когда ты был маленький, тебя любили, — усмехнулась я.

В этот момент мы как раз подошли к стадиону. Я огляделась, высматривая Родионова, а Андрюха топтался рядом.

— Я к Ивану Петровичу на полчасика, — сказал он. — Могу сюда зайти…

— Ты как твоя бабушка, — нахмурилась я.

Андрюха рванул, точно ошпаренный, а я вошла в открытые ворота. На скамье справа сидел Родионов и приветливо улыбался мне. Не знаю, что он имел в виду, собираясь бегать со мной трусцой, но если в его намерения входило разжиться кое-какими сведениями, то он здорово просчитался. Говорить Родионов не мог, берег дыхание, к тому же, чтобы заговорить с человеком, надо для начала его догнать. В общем, с точки зрения следствия, вечер у Родионова прошел впустую, зато для здоровья польза. После пробежки он отправился провожать меня домой и тут уж ввернул несколько вопросов, но отвечала я на них так отрешенно и даже двусмысленно, что сама с трудом понимала, что, собственно, имею в виду. Мы простились возле моего подъезда и пожелали друг другу спокойной ночи, я с тайным злорадством, а Родионов с заметной грустью.

Утром, поднявшись ни свет ни заря и выскочив из квартиры, я обнаружила в районе песочницы Андрюху в спортивном костюме. Костюм был изрядно поношенный и явно с чужого плеча.

Участковый шагнул мне навстречу и со счастливой улыбкой возвестил:

— Вот, тоже решил заняться…

Если честно, мне очень хотелось ему ответить… но я вовремя вспомнила, что должна являться для граждан примером здорового образа жизни и по всем статьям мне надлежит радоваться, что участковый проникся моим примером. Я улыбнулась и предложила:

— Догоняй.

Помнится, Коломейцев в школе терпеть не мог физкультуру, да и сейчас, как видно, не очень ее жаловал; я сделала два круга по стадиону, когда он наконец там появился и устроился на скамейке с намерением отдышаться. Когда я заканчивала третий круг, Андрюха был уже не один. Рядом с ним сидел Петрович, хмурился, вздыхал и курил.

— Это что ж такое? — спросила я, тыча пальцем в сигарету.

— Ладно ругаться-то, — вздохнул бывший участковый, почесал затылок и наябедничал:

— Позавчера кум был, и вчера… наверное, и сегодня придет. А где кум, там бутылка. Не доведет до добра такая жизнь. Надо в ряды вливаться, обратно то есть. Не нравится мне заслуженный отдых. — Услышав о намерении Петровича «вливаться», Андрюха загрустил и жалобно посмотрел на меня.

— Выгнал бы ты кума, — предложила я, усаживаясь рядом.

— Сказала… Он родня. Обидится.

— Тогда не пей.

— Все равно обидится. Пока я был при исполнении, так он пьяный носа не показывал, а тут…

Разбаловался. Говорит, ты, Петрович, теперь пенсионер и совсем для нас безопасный…

— Ты себе язву придумай. Хвати рюмашку, падай под стол и ори что есть мочи. Один раз напугаешь, и с водкой больше никто не пристанет.

Петрович задумался и вдруг разулыбался:

— А что… можно попробовать. У тебя-то как дела? — вновь посуровел он.

— Как сажа бела. Угораздило меня найти этого Зюзю. В уголовном розыске думают, это я его укокошила.

— Да не может быть, — нахмурился Петрович, поднимая руку ко лбу с намерением сдвинуть фуражку на затылок, но фуражки не оказалось, он чертыхнулся и едва не заплакал с досады. — Что ты будешь делать… Дарья, какой у тебя резон утверждать такое?

— Дарья Сергеевна не права, — робко вклинился в разговор Андрюха. — Просто товарищи отрабатывают все возможные версии…

— Ничего они не отрабатывают, — разозлилась я, — а Родионов вцепился в меня, точно клещ.

— Сашка? — обрадовался Петрович. — Он с моим Ванькой учился.

— Подумаешь, — еще больше разозлилась я. — Да со мной почти полгорода либо учились, либо крестились, либо на свадьбе гуляли.

— Я к тому, что он парень неплохой и, между прочим, головастый.

— Твой головастый парень по вечерам со мной бегать решил, думает, я ему расскажу, что ранее от следствия утаила, торт принес, иезуит.

— Торт? — Рука Петровича вновь потянулась ко лбу, он опять чертыхнулся и спросил с таким видом, точно удостоился озарения:

— Может, он влюбился? Девка ты у нас видная, а ему давно жениться пора. Между прочим, и тебе пора замуж, о своих детках подумать, а не с чужими возиться. Признаться, мысль эта меня смутила. Я посидела немного с приоткрытым ртом, соображая, возможно такое или нет. То есть мог ли Родионов в меня влюбиться? Торт принес… и улыбается всегда точно… придурок. Очень неплохо было бы, влюбись он в меня в самом деле. Если влюбится, будет довольно глупо с его стороны отправлять меня в тюрьму.

— Глупости говоришь, — опомнилась я, заметив, что оба Петровича пристально меня разглядывают. Я подхватила прыгалки и зашагала к дому, пребывая в сильнейшем гневе. Андрюха тяжелой рысью догнал меня, но подать голос не решился, только возле дома пробормотал:

— Пока.

Я кивнула и так хлопнула дверью, что наверняка разбудила весь подъезд.

По дороге на работу мое дурное настроение ничуть не улучшилось и даже наоборот. Только я миновала гастроном, как откуда-то сбоку появился Родионов и с этой своей улыбкой пропел:

— Доброе утро, Дарья Сергеевна.

— Вы что, следите за мной? — растерялась я, а Александр Сергеевич почему-то испугался.

— Нет. С чего вы взяли?

— Так. Догадки.

— Можно я вас до работы провожу?

— Можно, если больше делать нечего.

— Кто вас сегодня с утра расстроил? — заискивающе поинтересовался он. — Уж больно вы сердитая.

— Вы убийцу нашли? — в лоб спросила я.

— Нет, — вроде бы удивился он.

— А ищете?

— Конечно. Нам за это деньги платят… иногда и понемногу. А у вас есть новости?

— Ни одной, чтоб вас порадовать. А вот и моя школа. Дальше провожать необязательно.

— Я бы с удовольствием проводил вас до самого кабинета. Кстати, вон тот дом видите? — Он ткнул пальцем куда-то за мою спину. Я оглянулась и посмотрела на ничем не примечательную пятиэтажку с облезлыми балконами. — Я здесь живу, — радостно сообщил он. — Четвертая квартира.

— Поздравляю, — вздохнула я и направилась к забору, где виднелась дыра солидных размеров. Конечно, плохой пример я подаю подрастающему поколению, но напрямую идти гораздо ближе, чем через калитку.

— До вечера! — крикнул Родионов. — В десять, возле стадиона.

Я ускорила шаг. Никакой любви я в нем не заметила, сплошное коварство. Ходит по пятам, надеясь, что у меня сдадут нервы… Нет, дальше так продолжаться не может, надо что-то делать. Над этим я и ломала голову, сидя у себя в кабинете, когда зазвонил телефон. Я сняла трубку, голос на том конце провода показался незнакомым.

— Дарья? — спросили хрипло.

— Да…

— Дылда сказал, ты меня искала.

— Упырь, — обрадовалась я.

— Ну, Упырь. Чего надо-то?

— Надо в милицию идти, Упырек. И побыстрее. Без нас эти олухи никого не поймают.

— Ага, нашла дурака. Мне, может, пожить охота, я молодой.

— Как ты не понимаешь? Единственный твой шанс — рассказать всю правду.

— А я ничего не знаю.

— Тогда чего ты испугался и из города удрал?

— Я не удрал, я отдыхаю… на лоне природы.

— Послушай, что за номер Зюзя на фотографии записал?

— Откуда мне знать? Я не любопытный. — Упырь некоторое время молча сопел, но трубку не вешал, а я вдруг почувствовала, что он боится.

— Серега, расскажи, что знаешь, другого выхода просто не существует, — тихо попросила я.

— Ты вчера телик смотрела?

— Нет, а что?

— А то. Знать надо городские новости. Прощай, Дарья. Вряд ли встретимся. Уезжаю я.

— Куда?

— Далеко. Бывай. — Упырь повесил трубку, а я со всех ног бросилась в тренерскую. В это время там было малолюдно. Трое моих коллег пили чай.

— Кто-нибудь смотрел вчера местные «Новости»? — с порога выпалила я. Коллеги переглянулись, а я прошла и плюхнулась на диван.

— А что тебя, собственно, интересует? — спросил Иннокентий Викторович, мужчина пожилой и обстоятельный. Пока что я понятия не имела, что меня может заинтересовать и ответила:

— Все.

— Ну… наш губернатор незаконным путем приобрел квартиру для сына.

— Тоже мне новость, — фыркнула Светка. — Целый год рядятся и все никак не могут решить: законно или незаконно.

— А по мне, так это ужасная глупость, — заявила Марья Петровна. — Я бы для своего сына тоже квартиру получила, если б могла. А то живет в общаге с двумя детьми, зашла к ним вчера, и что? По всему этажу дым коромыслом.

— Э-э, — забеспокоилась я. — А кроме квартиры, никаких новостей?

Все трое дружно задумались.

— Дом сгорел на Спасской, — обрадовалась Светка. — Показывали, как тушили. — Дом — это уже кое-что, правда, я пока не знала, какое он имеет отношение к Упырю и убиенному Зюзе.

— А почему он сгорел, не сказали?

— Нет. Просто сгорел. А зачем тебе дом?

— Дом мне без надобности, просто я хотела узнать городские новости.

— Чего ж еще-то показывали? — Светка хмурилась, и чувствовалось, что она старается изо всех сил.

— Два трупа, — сняв очки, сообщил Иннокентий Викторович.

— Точно! — Светка аж подпрыгнула. — Показывали два трупа, нашли возле Фрязина, в бывшем скотомогильнике. Представляешь? Ужас! А еще говорят, что у нас город спокойный. Ничего себе спокойный, то и дело кого-нибудь находят. Помните, на прошлой неделе женщину на объездной дороге нашли, три ножевые раны… Скоро из дома не выйдешь без личного милиционера. Да и милиционеры…

— А что трупы? — перебила я, зная страсть Светки к пространным монологам.

— Чего трупы? — не поняла она.

— Что про них сказали?

— А чего про них скажешь? Трупы и есть трупы.

— Святые угодники, — простонала я. — Имена их известны, кто они такие?

— Вроде ничего не говорили.

— Имен точно не было, — подумав, сказал Иннокентий Викторович. — Сообщили, что мужчины были убиты выстрелами в упор.

— Вот-вот, — встрепенулась Светка. — Говорю, из дома скоро не выйдешь, вот так в упор и застрелят… А зачем тебе трупы? — нахмурилась она.

— С ума сошла? Я пытаюсь узнать новости. Еще что-нибудь было?

— Ну… может, тебе лучше сегодня самой посмотреть? Будешь в курсе…

Я махнула рукой и покинула тренерскую. Конечно, трупы подходят к сложившейся ситуации больше, чем сгоревший дом, но я не имела понятия, что с ними делать. Я взглянула на часы и рысью устремилась в полуподвальное помещение, где размещался тренажерный зал или попросту «качалка». Есть у меня знакомый, которому городские новости известны доподлинно, и если он не изменил своим привычкам, то сейчас я имею шанс застать его в «качалке».Я прошла мимо душевой и заглянула в зал. Человек двадцать крепких ребят усиленно качали мышцы; я перевела взгляд на ящики для одежды и увидела, что ящик под номером семнадцать распахнут настежь. На полке лежали: пейджер, мобильник, «Ролекс» (злые языки утверждали: китайского производства) и золотые украшения общим весом килограмма на полтора. Это означало, что Паша Пельмень где-то в зале. Я свистнула, парни как по команде повернули головы, а я, вздохнув, позвала:

— Паша. — Он появился в проходе между тренажерами с гирей в руке. — Зайди ко мне, пожалуйста, после тренировки. Разговор есть.

— Ага, — кивнул он, с явным удовольствием поиграл гирей и подмигнул мне.

Ростом Паша был, что называется, метр с кепкой, зато выдающейся ширины. В округе все от восьми до тридцати лет его невыносимо уважали. Паша об этом знал и держался с достоинством, говорил мало и по делу, а если что-то обещал, то слово держал. Год назад он сильно осерчал на одного своего бывшего приятеля и в сердцах сказал: «Урою». И что вы думаете, говорят, действительно урыл, причем в буквальном смысле. По крайней мере Чугунок божился, что так оно и было. Я б, конечно, не поверила, да беда в том, что парня с той поры никто больше не видел. К нашей школе Паша испытывал самые нежные чувства, когда-то он занимался здесь классической борьбой, а теперь трижды в неделю наведывался в «качалку» для поддержания формы. Знала я Пельменя лет с десяти, когда он был просто Пельменем и прозвище это особых эмоций у граждан не вызывало. И хотя теперь за его плечами угадывались «героические будни», поверить в это по-настоящему я как-то не сумела. В общем, можно сказать, что мы с Пельменем дружили. Школе от этой дружбы была большая польза, должно быть, потому совесть моя дремала, а еще чаще спала как убитая, когда я обращалась к Паше с очередной просьбой. Вы можете сказать, что это нехорошо, что это черт знает как плохо, а я что говорю? Конечно, нехорошо и очень плохо. А когда в большом зале штукатурка с потолка сыплется — это хорошо? Крыша третий год протекает, а властям до этого, как мне до карнавала в Рио-де-Жанейро… нет в городе Саввы Морозова, так хоть, слава богу, нашелся Паша Пельмень. Что-то я очень много болтаю, видно, совесть один глаз приоткрыла. Спи спокойно, дорогая, в душевой ремонт надо делать. Примерно так я рассуждала, вздыхая и охая, сидя в своем кабинете в ожидании Паши. Он появился где-то минут через сорок, стукнул в дверь, заглянул, мило мне улыбнулся и спросил:

— Ты насчет душевой, что ли? Все будет. Нашел спонсоров. — Тут Паша хмыкнул и даже головой покачал; слово «спонсоры» он любил, но вкладывал в него свой, особый, неведомый мне смысл. — В понедельник придут рабочие.

— Я с понедельника в отпуске… но ничего, задержусь. Паша, я тут… у тебя десять минут найдется?

Паша нахмурился, сел на стул и с видом высочайшего внимания уставился на меня. А я стала ерзать. Одно дело — просить его помочь с ремонтом в школе, и совсем другое…

— Паша, ты Зюзю знаешь?

— Кого?

— Зюзин…

— Это его на днях нашли с удавкой на шее? Слышал.

— Извини, пожалуйста, что я спрашиваю, для меня это очень важно… Пацаны болтали, он имел какое-то отношение к Шмелеву.

— Не смеши, — фыркнул Паша. — Зюзя этот — просто наркоша. А пацаны твои любят сказки рассказывать.

— Но ведь парня-то задушили?

— Ну и что? Придушил такой же урод. Они из-за дозы родную маму почикают и глазом не моргнут.

— А в милиции говорят, убийство тщательно спланировано…

— Говорят, в Москве кур доят… Совершенно неожиданно для себя я вдруг заревела и пробормотала, закрывая рот ладонью:

— Это я его нашла…

— Кого? — нахмурился Паша, слегка подпрыгнув на стуле.

— Да Зюзю этого. Он в шифоньере сидел. И теперь мне от милиции покоя нет. Боюсь, посадят.

— Куда? — Глаза Паши полезли на лоб.

— Господи, куда сажают? В тюрьму, естественно. Они думают, это я его убила.

Паша отреагировал на мое заявление совершенно неожиданно: засмеялся, точнее сказать, заржал, как лошадь.

— И чего тут смешного? — обиделась я.

— Менты, конечно, придурки, но они же не идиоты. В нашем районе каждая собака знает, что ты… в общем, хороший человек.

— Ты это серьезно? — опешив на мгновение, спросила я.

— Насчет чего? — опять нахмурился Паша.

— Ну… насчет того, что они знают… хотя, с другой стороны, если б они всерьез подозревали меня в убийстве, то уж, наверное, арестовали бы…

— Не чуди, — хмыкнул Паша. — Пройдет неделька, и менты отыщут какого-нибудь наркошу, он и кокнул. А то, что к тебе прицепились, так у них работа такая — цепляться. — И безо всякого перехода сообщил:

— У Зюзи брательник серьезным пацаном был, но помер. Прошлой весной. А Зюзя никому не нужен.

Я чуть было не рассказала ему о фотографии, но вовремя прикусила язык.

Паша ушел, а я уставилась на телефон. На месте не сиделось, душа после беседы с Упырем с его таинственными намеками на городские новости рвалась к действию. То, что разговор с Пельменем ничего не даст, было ясно с самого начала: Паша не из тех людей, кто языком болтает, кроме сомнительного комплимента, я от него ничего не услышала, и его заверения меня ничуть не успокоили. Что-то такое Зюзя увидел и поплатился за это жизнью. Самое скверное, что это «что-то» видели еще четверо. Сейчас они в бегах, но если им не помочь… Все усложняет тот факт, что от милиции принимать помощь они не желают. И от меня тоже. Что за машину увидел Зюзя и почему это так важно? А главное, как связать ее со вчерашними новостями? Я вздохнула и набрала номер Родионова. Александр Сергеевич сам поднял трубку, а я почему-то разволновалась и начала разговор так путано, что едва не заревела с досады вторично за одно утро. Для меня это было личным рекордом, и я страшно разозлилась, хотела прекратить разговор, но передумала: Родионов, чего доброго, вызовет мне «неотложку», барышня мычит невнятно, а затем бросает трубку."Соберись и скажи хоть что-нибудь", — гневно приказала я самой себе и заявила:

— Александр Сергеевич, я случайно узнала, что у Зюзи был брат. Вам о нем что-нибудь известно?

И еще… один человек… по телефону… намекнул мне на связь между убийством Зюзи и вчерашними теленовостями.

— Упырь объявился? — ласково спросил Родионов.

— Какой Упырь? — Я покраснела и, подавив стон, добавила:

— При чем здесь Упырь? Просто я подумала, может быть, вы… то есть, может, это как-то…

— Дарья Сергеевна, вы в настоящий момент где находитесь?

— На работе, — со вздохом облегчения ответила я, радуясь, что не надо завершать фразу, в которой окончательно запуталась.

— А в котором часу заканчивается ваша работа?

— Вообще-то у меня ненормированный рабочий день, и я…

— Давайте встретимся, скажем, в четыре, это подойдет?

— Подойдет.

— Отлично. Значит, я жду вас на том самом месте, где мы расстались утром.

— Ждите, — пролепетала я и повесила трубку.

Ровно в четыре я покинула здание школы и возле дыры в заборе увидела Родионова с гвоздикой в руках. Эта самая гвоздика вызвала у меня что-то вроде столбняка. С одной стороны, как будто совсем неплохо, что Родионов стоит, как пень, улыбается и держит ее в руках, точно боевое знамя. Очень глупо, по-моему, отправляться с цветами, то есть цветком, к подозреваемому в убийстве. С другой стороны, Родионов успел показать себя таким хитрецом, и очень может быть, что гвоздика — лишь средство окончательно меня запутать, я потеряю бдительность, а он… В общем, подходя к Александру Сергеевичу и принимая из его рук цветок, я так и не решила: радоваться мне или грохнуться в обморок, потрясенной людским коварством.

— Это вам, — сказал он и попробовал улыбнуться шире, чем обычно, но только зря старался: этому его жесту воспрепятствовало строение ротовой полости. — Сегодня не так жарко, — добавил он.

— Да, — кивнула я и, опомнившись, поблагодарила за гвоздику, прикинула, куда ее можно сунуть, но, кроме дамской сумочки, у меня с собой ничего не было, и пришлось нести ее на виду у всего человечества, а между прочим, возле окна тренерской с открытым ртом замерла Светка, и завтра… Разозлившись, я ухватила Родионова под руку, повела его по аллее и улыбнулась так широко, точно затеяла с ним соревнование.

Минут двадцать мы упорно говорили о погоде, о предстоящем отпуске (в основном — моем), не понятно как прошли мимо моего дома и в конце концов оказались в кафе «Морозко». И, только сделав заказ, я вроде бы опомнилась и решила спросить:

— Вы хотели поговорить со мной?

— Я? — Родионов вроде бы удивился и даже посмотрел по сторонам, точно искал свидетелей, способных подтвердить, что, мол, точно, было дело, глаза его при этом сделались пронзительно чистыми, и это окончательно убедило меня в том, что передо мной законченный лицемер. Я стремительно поднялась, уронив стул, и заявила:

— Притворщик. — Шарахнулась в сторону, вспомнила про гвоздику, положила ее на стол и опрометью бросилась из кафе. Родионов сидел с открытым ртом и признаков жизни не подавал.

Я летела по улице, не чувствуя ног, сумка сорвалась с плеча и грохнулась на асфальт, я притормозила, наклонилась за ней и сделала первый вдох. В этот момент в ближайших кустах возникла голова Кузи и слабо тявкнула, а затем появилась рука моего племянника и прикрыла собаке пасть, после чего и пасть и рука незамедлительно исчезли. Я бросилась в кусты, точно носорог, пылая гневом, но никого там не обнаружила.

— Сенька! — заорала я. Ни его, ни собаки. — Сумасшедший дом какой-то…

Веселую троицу я застала во дворе, Кузя дремал возле будки, Сенька играл в баскетбол с ребятами постарше, а Чугунок делал ценные замечания по поводу чужой игры, которые вот-вот грозили закончиться для него хорошим нагоняем. Все трое дружно делали вид, что не заметили моего появления. Я немного постояла в досягаемой близости, прикидывая, стоит сказать им что-нибудь ласковое или это подождет, и отправилась домой.

Где-то через полчаса позвонил Родионов, а я, услышав его голос, бросила трубку и больше к ней не прикасалась. В моем дурном настроении был повинен не столько Родионов, сколько я сама: при воспоминании о том, как я вела себя в кафе, волосы у меня буквально становились дыбом.

— Я ненормальная, — повторяла я, носясь по квартире общей площадью семьдесят квадратных метров. — А он притворщик… и… надо это как-то прекращать.

В восемь, загнав мальчишек домой и накормив их ужином, я устроилась возле телевизора с намерением послушать городские новости. День прошел спокойно: ни пожаров, ни трупов. С некоторым чувством досады я нажала кнопку на пульте, швырнула его в сторону и просидела с книгой в руках до половины десятого, говорю «просидела», потому что ни разу ее не перелистнула. Без пятнадцати десять я вышла на ежевечернюю пробежку и обнаружила Андрюху Коломейцева, который, застенчиво улыбаясь, стоял на углу в спортивном костюме. Не говоря ни слова, я направилась в сторону стадиона, по громкому сопению за спиной определив, что Андрюха присоединился ко мне. Мы как раз сворачивали в переулок, который вел непосредственно к воротам стадиона, когда из-за угла соседнего дома вывернула машина. Все дальнейшие события развивались так стремительно, что я с трудом могу восстановить их последовательность. Появившись из-за угла, машина набрала скорость и влетела на тротуар, Андрей крикнул: «Дарья!» — я обернулась и в ужасе замерла. Участковый прыгнул в мою сторону, я полетела в кусты от удара в грудь, а Андрюха упал, кувыркнулся и только чудом избежал колес явно свихнувшейся «Нивы». Машина притормозила и начала разворачиваться. Я бросилась к Андрюхе, который почему-то не шевелился, и заорала во все горло, потому что поняла: тот, кто сидел в «Ниве», в самом деле спятил и твердо вознамерился нас переехать. Ухватив Андрюху за шиворот, я попыталась оттащить его в кусты, прекрасно понимая, что шансы спастись равны нулю. Но я все-таки попробовала, и тут случилось нечто совершенно невероятное. Когда «Нива» была от нас не более чем в пяти метрах, грохнул выстрел, затем еще один, и еще, машину занесло влево, и этих нескольких секунд мне как раз хватило, чтобы добраться до кустов вместе с участковым. Машина каким-то фантастическим образом развернулась почти на месте и скрылась в переулке, а я оказалась в объятиях Родионова и, вместо того, чтобы вести себя достойно и попытаться задержать свихнувшуюся «Ниву», уткнулась лицом в его грудь и даже всхлипнула.

— Как раз этого я и боялся, — пробормотал Александр Сергеевич, пряча пистолет в ветровку

А я пришла в себя, отстранилась, пытаясь понять, что он имел в виду, и все свое внимание сосредоточила на Андрюхе. Тот был в сознании и громко поскуливал, держась за правую ногу.

— Его не задело? — спросил Родионов, положив руку на плечо, мое, а не Андрюхино.

— Ударило бампером. — Ощупав ногу друга детства, я поняла, что она сломана, и скорее всего в двух местах. — Потерпи, — попросила я. — Сейчас «Скорую» вызовем.

— Я терплю, — отозвался Андрюха. Голос его дрожал, а зубы клацали довольно громко.

— Ты меня спас, — похвалила я.

— А ты меня. Как думаешь, он чокнутый или просто пьян в стельку?

— Чокнутый, — решила я, а Родионов сказал:

— Здесь рядом телефон. — Но не успел пройти и несколько метров, как послышалась милицейская сирена, а затем и сама милиция в виде патрульной машины явилась нашим очам.

Родионов торопливо что-то объяснил им, вызвали «Скорую», она приехала в рекордные сроки, я имею в виду, прошло минут двадцать, не больше, а «Скорая» уже тут как тут. Андрюху загрузили в машину, и мы с Александром Сергеевичем поехали с ним, сопроводив его до самого приемного покоя. Передав Андрюху с рук на руки заботливым врачам, мы вышли из здания больницы. Родионов закурил, а я подумала, что неплохо бы посидеть на какой-нибудь скамеечке и малость отдышаться.

— Как дела? — подмигнув, спросил Александр Сергеевич. Я пожала плечами, потому что свое душевное состояние определить затруднялась. — Вы постойте здесь, на крылечке, а я, пожалуй, позвоню.

Отсутствовал он недолго, я, облокотившись на перила, разглядывала цветник в сгустившихся сумерках, но, признаюсь, мало что видела. Вернувшийся Александр Сергеевич подхватил меня под руку и ненавязчиво прижал к себе. Я покосилась на него, пытаясь по выражению лица определить, как стоит расценивать данный факт, а он сообщил, хмуря брови:

— Машину нашли.

— А этого сумасшедшего?

— Нет.

— Ну ничего. Определить владельца по номеру машины труда не составит.

— Думаю, что настоящий владелец знать не знает, кто раскатывал на его машине.

— Вы считаете, машину угнали, как в случае с «Опелем»? — озарило меня. Надо отдать мне должное: иногда я неплохо соображаю.

— Конечно, — вздохнул Родионов, — и он опять от нас ушел.

— Кто? — насторожилась я.

— Убийца, разумеется.

— Так вы… — Я открыла рот и некоторое время (продолжительное) забывала его прикрыть.

— Дарья Сергеевна, — наставительно изрек Родионов. — Если вы что-нибудь знаете, самое время вам все мне рассказать.

— Ничего я не знаю, — испугалась я. — Я вам все рассказала. А почему вы думаете… Вы действительно ожидали чего-то в этом роде? — Он вздохнул и отвернулся, а мне все стало совершенно ясно. Я нахмурилась и все же решила кое-что прояснить:

— Так вы поэтому начали бегом заниматься? То есть я хочу сказать, вы продолжали находиться на работе? И гвоздика… — Если бы взгляды могли убивать, Родионов уже валялся бы возле моих ног бездыханный, но он даже не рухнул (к сожалению), правда, выглядел совершенно несчастным, так что, если бы не его коварство, мне бы стало жаль человека.

— При чем здесь гвоздика? — обиделся он. — Гвоздика совершенно не поэтому… Между прочим, я за вашу жизнь беспокоился и оказался прав.

— А я вас беспокоиться не просила. Спасибо вам, конечно… — Фраза прозвучала чересчур саркастически, Родионов потупил взор и заявил:

— Ничего-ничего, это мой долг. А гвоздику я принес, потому что… Вообще-то я хотел принести букет роз. Большой. Но, во-первых, денег не хватило, а во-вторых, постеснялся. Конечно, стесняться тут нечего, но… вы женщина, как бы это сказать… Короче, вполне могли послать меня к черту, да еще и букет вдогонку швырнуть.

— Это кто вам сказал? — насторожилась я.

— Никто мне не говорил, — пожал плечами Родионов. — Я сам все вижу.

— Очки купите, — посоветовала я, останавливая такси.

— Куда вы? — спохватился он.

— Домой. У меня там двое детей и собака.

— Дайте я вас хоть провожу.

— Пожалуйста, — хмыкнула я. — Тогда такси за ваш счет.

Свет в моих окнах не горел, и это меня здорово напугало. Родионов тоже начал проявлять беспокойство. Впрочем, может, по обыкновению симулировал.

— Пожалуй, мне стоит войти в квартиру вместе с вами, — сказал он. Я подумала и кивнула. В квартиру он вошел первым, включил в прихожей свет и осмотрелся. Я, пройдя почему-то на цыпочках, заглянула в маленькую комнату и увидела Сеньку — он крепко спал с наушниками на голове. Я вздохнула с облегчением, но тут же нахмурилась и включила свет. Сенька поднял голову, стянул наушники и спросил:

— Ты чего так долго?

— Дела, — туманно ответила я. Сенька увидел появившегося за моей спиной Родионова и пробормотал:

— Здрасьте.

— А где Чугунок с Кузей? — насторожилась я.

— Васька домой ушел и Кузю с собой увел. Говорит, Кузе в конуре скучно, а у них дома такое веселье, что в самый раз для большой собаки.

— Дурак твой Васька, — заметила я, нисколечко Сенькиному объяснению не веря. В гневе я слишком резко повернулась и уперлась носом в плечо Родионова. — Ой, — сказала я и покраснела.

— Может, чаю? — предложил он.

— Пожалуй, если вам не трудно, — ответила я и почувствовала себя законченной дурой, нет, с этим надо что-то делать. — Идемте в кухню.

Мы выпили чаю с остатками принесенного Родионовым зефира, припрятанными мною на черный день (чернее этого дня я ничего не могла припомнить за последние два-три года). Александр Сергеевич смотрел туманно, время от времени покашливал, но заговорить не решался. Мне тоже ничего умного не приходило в голову, а глупостей я уже столько сказала, что лучше мне было помолчать. Не знаю, сколько бы мы так просидели на моей кухне, но тут в окно тихонько постучали. Родионов насторожился и зачем-то выключил свет, а я, выглянув в окно, увидела Чугунка с верным Кузей, распахнула одну створку и спросила:

— Чего тебе?

— Дарья, Упырь хочет встретиться. — Тут он заметил Родионова, осекся и даже побледнел, затем развернулся на пятках и рванул через двор.

— Стой! — заорала я и полезла в окно, Родионов лихо перемахнул через подоконник и в три прыжка догнал мальчишку. Он не учел только одного: Кузя с виду сама доброта, но постоять за своих друзей умеет. Пес вцепился ему в штаны… в верхнюю их часть, ту, что ниже спины, Александр Сергеевич сначала взвизгнул, а потом порадовал нас такой отборной бранью, что его великий тезка, знаток русского языка, здорово бы удивился. Я ухватила Кузю за ошейник и заорала:

— Сенька! — Племянник, высунувшись в окно, с непониманием смотрел на то, что мы выделываем в свете фонаря, затем неловко вывалился на асфальт, сказав: «3араза», и наконец-таки оттащил Кузю. Тот лаял, брызгал слюной и никак не желал успокоиться. — Да что ж это такое? — простонала я, заметив во всех окнах изумленные лица соседей. Затем перевела взгляд на спортивные штаны, в которые был облачен Родионов, точнее, на то, что от них осталось, и сказала в крайней досаде:

— Вы бы, Александр Сергеевич, прикрыли оголенные места, люди смотрят. — Но Родионов меня не слушал, он крепко держал визжащего Чугунка и на все прочие места ему было наплевать. — Отпустите ребенка, — рявкнула я и попыталась прижать Ваську к груди, тот вцепился в меня обеими руками и теперь визжал скорее из вредности, чем от испуга. — Идемте в квартиру, — наконец высказала я здравую мысль, и мы пошли: сначала я, затем Родионов, одной рукой державший за шиворот Ваську, а другой вырванную часть штанов в тщетной надежде прикрепить ее на место, замыкали шествие Сенька с Кузей. Кузя упорно не желал успокоиться, и его пришлось запереть в ванной. Сенька из чувства солидарности закрылся с ним, надеясь, что так он быстрее успокоится, а мы втроем устроились в кухне.

— Ты что творишь? — спросила я Чугунка, на всякий случай запирая окно. — Что ты меня на весь двор позоришь?

— А чего он меня за шиворот?

— Нечего удирать было! — рявкнула я и без перехода спросила:

— Где Упырь?

— При нем говорить не буду, — хмуро заявил Чугунок, косясь на Аяександра Сергеевича. Родионов кашлянул, выдержал паузу и заговорил:

— Сегодня Дарью Сергеевну едва не сбила машина. — Чугунок поднял плечи и испуганно посмотрел мне в глаза, а он продолжил:

— Думаю, — нет, уверен, — ее хотели убить. Спросишь почему? Потому что она видела человека, задушившего Зюзю. Это очень плохой человек, и, пока он гуляет на свободе, Дарья Сергеевна в опасности.

— Вы мент, а Упырь сказал, с ментами говорить не будет, только с Дарьей. Дарье он верит, а вам нет. И ни в жизнь вы его не убедите, вот что хошь делайте, уж я-то Упыря знаю. Для него мент все равно что…

— Может, ты заткнешься? — вздохнула я.

Васька шмыгнул носом и принялся разглядывать свои руки. Длилось это минут десять, не меньше, мы терпеливо ждали, наконец мальчишка отвлекся от созерцания своих немытых ладоней и жалобно позвал:

— Сенька.

Явился племянничек и сказал с порога:

— Говори.

— Упырь в спортшколе, в подвале.

— Как он туда попал? — ахнула я, но тут же прикусила язык. Чугунок вздохнул:

— Велел передать: он ждет до четырех утра. И еще: будь осторожна, проверь, не следит ли кто за тобой. Понимаешь?

— Конечно, что я, телик не смотрю? Ты как его нашел?

— Никак. Не я его, а он меня. Упырь здорово перепугался, дружки его к родственникам укатили, а ему податься некуда: мать — пьяница, и, пока ей втолкуешь что к чему, раз сто порешат…

— Из дома ни шагу, — заявила я, поднимаясь со стула. Мальчишки переглянулись и обратили свой взор на Родионова.

— Ты куда? — вдруг спросил он меня.

— В школу, естественно.

— Еще чего. — Александр Сергеевич приободрился, глаза его горели праведным гневом, лицо было полно решимости.

— Интересно, кто меня остановит? — на всякий случай проявила я интерес.

— Дарья! — рявкнул он, но тут же сбавил обороты, повернулся к Чугунку и зашипел:

— Ты сам с Упырем разговаривал?

— Не-а. Пацан подошел, из его дружков, и сказал: передай Дарье, Упырь поговорить хочет. Ну и про подвал в спортшколе объяснил.

— Вот-вот, — ехидно кивнул Родионов, — а в подвале вместо Упыря злой дядя… — Он шагнул в прихожую, где у меня стоит телефон, но я, невежливо оттолкнув его, загородила телефон своей грудью… или спиной, вообще-то грудь моя была обращена к Александру Сергеевичу вкупе со всем остальным, а телефон, естественно, был за спиной… и чем я его загораживала, еще вопрос, но в ту минуту мне было не до этого.

— Только попробуй, — прошипела я. — Там ребенок, и он нуждается в помощи.

— Ребенок? — ахнул Александр Сергеевич. — Да ты его на пять лет старше (с моим возрастом он малость намудрил, но возражать, по понятным причинам, я не стала). И кто вообще берется утверждать, что это Упырь подослал мальчишку?

— А что это вы мне «тыкаете»? — опомнилась я.

— Ни в какой подвал ты не пойдешь.

— Еще как пойду, — хмыкнула я, заметив, что Сенька, приоткрыв дверь «темнушки», извлек оттуда железный совок для мусора. Чугунок это тоже заметил, и физиономия его приобрела весьма пакостное выражение. Мы переглянулись, Васька распахнул дверь ванной, оттуда выскочил истомившийся Кузя и бросился под ноги Родионову, тот покачнулся от неожиданности, а я толкнула его в плечо, и он влетел в ванную, Васька захлопнул дверь, а Сенька сунул железный совок в ручку двери. На все это ушло секунд шесть, не больше. Кузя сел у двери и на всякий случай залаял.

— Дарья! — грохнув в дверь кулаком, завопил Александр Сергеевич. — Выпусти меня! Не буду я в милицию звонить, слышишь? Я пойду с тобой. Да понимаешь ты, дура упрямая, что тебя сегодня чуть не убили?

— Вы бы о своем уме хлопотали, — обиделась я. — Глядишь, не сидели бы тогда в ванной.

Мы еще немного побеседовали в таком духе, но это мне быстро надоело.

— Что делать будем? — шмыгнул носом Сенька. — Одной тебе и вправду идти нельзя.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что пойдешь со мной? Упырь ясно выразился: я должна быть одна. — Тут Кузя робко тявкнул, а я на него покосилась и добавила:

— Про Кузю он ничего не говорил… — Я кивнул а собаке, Сенька вдруг позвал испуганно:

— Дарья…

А коварный Родионов взвыл из-за двери:

— Сенька, не пускай ее, она ж тебе родная тетка.

— Сторожите мента, — отдала я приказ и покинула квартиру, на ходу присовокупив:

— Дверь никому не открывать. В случае чего звонить в милицию и дяде Васе, он боксер и будет у вас через две минуты (дядя Вася жил в квартире напротив, и я на него очень рассчитывала).

В квартире я чувствовала себя героем, а на улице сразу же принялась клацать зубами. Вдруг Родионов прав и в подвале меня ждет вовсе не Упырь? Я покосилась на Кузю, тот покосился на меня и со вздохом покачал головой, мол, не дело мы затеяли.

— Ладно, не ворчи, — сказала я миролюбиво, и мы направились к спортшколе, я все ускоряла шаг, и Кузя тоже. По существу, мы почти бежали, я по крайней мере, одновременно пытаясь сообразить, как, не поднимая шума, попасть в подвал. Оказавшись возле дыры в заборе, я так ничего и не придумала, чертыхнулась и решила, что скажу сторожу, мол, у меня бессоница… нет… что я оставила в кабинете… Совсем рядом хрустнула ветка, и тихий голос позвал:

— Дарья… — Я вздрогнула и замерла. — Ты одна? — немного погодя спросил тот же голос.

— Да, то есть нет. Со мной Кузя.

— Кузя не считается, только ты его за ошейник держи, вдруг укусит:

Из темноты появился Упырь, стараясь не попасть в свет фонаря по соседству, кивнул в сторону забора, и мы укрылись в кустах сирени.

— За тобой точно никто не шел?

— Нет. Кузя бы учуял.

— Ага. — Упырь присел на корточки, и я пристроилась рядом, поглаживая Кузю по голове.

— Ты где прятался? — спросила я.

— На кладбище.

— На каком? — решив, что ослышалась, осведомилась я.

— На обыкновенном. Слышь, Дарья, меня ищут.

— Кто?

— Откуда я знаю, зато точно знаю зачем: накинут удавку на шею и тю-тю. Надо из города рвать, а у меня ни копейки.

— С этим что-нибудь придумаем, — кивнула я. — Только я тебе уже объясняла, бегством проблему не решишь.

— К ментам не пойду, и не зуди.

— Зачем про подвал наврал?

— Про подвал? Это я так, в целях конспирации.

— Меня сегодня чуть машина не сбила, — вздохнула я. — Соображаешь? Рассказывай, что знаешь, не то в самом деле на кладбище отправимся на постоянное место жительства.

— Думаешь, это не случайно? Тебя убить хотели?

— На мое счастье, рядом два милиционера оказались.

— Ты им про меня проболталась? — испугался Упырь.

— Слушай, мы так до утра сидеть будем. Выкладывай.

Упырек тяжко вздохнул, повозился в темноте и наконец сказал:

— Ладно. Дело было так. Мы сидели в парке, как всегда, вдруг Зюзя… У нас кое-какие деньжата были, в общем, ловили кайф, Зюзя с нами, и все в полном ажуре, и тут Зюзя говорит… выразился, в общем, я думал, его дурь так пробирает, а он глаза на дорогу пялит и говорит, мол, ни фига себе… Я, конечно, тоже на дорогу: вижу, стоят двое курносых возле шикарной тачки…

— Кто стоит? — не поняла я.

— Ну, два хачика…

— А кто это?

— Дура ты, Дарья, — не выдержал Упырь. — Дикая совершенно. Короче, стоят два гражданина кавказской национальности, подъезжает к ним джип, выходит оттуда мужик, весь такой… крутой, одним словом, а Зюзя как эту троицу увидел, аж затрясся и мне говорит: номер, номер запиши. Ну я записал. Курносые с мужиком пару слов сказали, улыбаются, чувствуется, все хорошо у них, а Зюзя глаза таращит… Потом все трое в джип сели и отчалили.

— Ну и что? — спросила я, сообразив, что рассказ окончен.

— Ну и то. Зюзю удавили, фотка с номером пошла гулять, а мне два раза по башке бить не надо, чтобы я сообразил: нечисто, и парням своим сказал, что лучше нам переждать, пока тут все утрясется. Потом «Новости» по телику: нашли двоих курносых, и у обоих в башке по пуле. Соображаешь?

— Нет, — честно ответила я.

— Ну, Дарья… — Упырь опять завозился в темноте. — Не стоило им в джип садиться, а мне его номер записывать.

— А номер-то хоть помнишь?

— Конечно. Приметный. Триста тринадцать.

— Что ж, если джип не ворованный и с номерами ты ничего не напутал, то узнать, кто владелец…

— Чего узнавать, — разозлился он. — Я тебе и так скажу. Хозяин джипа Коля Турок.

— И что?

— Ты знаешь, кто такой Турок?

— Нет.

— Ну дикость… просто удивляешь меня. Коля Турок в нашем городе большой человек, он у Мороза правая рука. Только не говори, что Мороза не знаешь, я тебя уважать перестану.

— Мороза знаю, — вздохнула я. — Его сын у нас борьбой занимается. Сам он когда-то тоже…

— Дарья, ты хоть поняла, к чему я клоню?

— Примерно да…

— Ничего ты не поняла. Турок от курносых избавился, потому что они ему чем-то не угодили, а мы свидетели. Зюзя помер, а теперь меня ищут. Пацаны сказали, толкался тут один, интересовался. А ты видела, кто Зюзю кокнул…

— Синий пиджак.

— Во… все просто. Турок шутить не любит, и свидетели ему, как блохи твоему Кузе, — одно беспокойство.

— Постой-ка. — Я понемногу пришла в себя и начала соображать. — Если Турок в городе человек известный, так зачем Зюзе понадобилось номер джипа записывать?

— А Зюзя не знал, чей это джип. Он всегда обкуренный и жутко тормозной. А как увидел, с кем курносые за руку здороваются, глаза у него из орбит полезли, вот честное слово… а когда я номер записал, говорю: это тачка Турка… Он перепугался, а потом лыбиться начал, ну точно придурок, и домой заспешил, вроде его там с подарком ждут.

— Ничего я не понимаю, — разозлилась я, потому что вся эта история представлялась мне невероятно глупой. Конечно, если людей убили, то она не глупая, а чудовищная, но понятнее от этого не стало. Я поднялась и сказала Упырю:

— Пошли.

— Куда?

— К Петровичу.

— К участковому? — растерялся он.

— К бывшему. Он теперь на пенсии, а значит, не при исполнении. Я тут немного денег прихватила, на первое время тебе хватит. Потом через Петровича еще передам. Он тебя спрячет, а я попробую во всей этой галиматье разобраться.

— Ага, разберешься. Деловая очень…

— Я не одна разбираться буду, а с милицией.

Упырь в ответ вздохнул.

Не успели мы сделать и десяти шагов, как Кузя грозно зарычал, но тут же успокоился и сунул голову под мою ладонь, точно извиняясь. Упырь шарахнулся в кусты, но я его остановила:

— Это Сенька с Васькой. — И точно. На аллее, ведущей к забору, возникли два силуэта: один длинный и худой, второй совсем коротышка. — Черти бестолковые, — выругалась я.

Само собой, к Петровичу мы явились как раз в то время, когда приличные люди в гости не ходят. Мальчишки остались ждать на первом этаже, а я поднялась на второй и позвонила, сонный женский голос без особых эмоций спросил:

— Кто?

А я затараторила:

— Людмила Федоровна, извините, пожалуйста, это Дарья Агафонова.

Дверь незамедлительно открылась, супруга Петровича в ночной рубашке и босиком поздоровалась со мной и, кивнув в сторону кухни, сказала:

— Сейчас разбужу. — Сделала несколько шагов и вдруг нахмурилась:

— Так ведь он на пенсии…

— Тут такое дело… — вновь заблеяла я.

— Горбатого могила исправит, — вздохнула Людмила Федоровна и исчезла в спальне, а я так и не поняла, к кому относилось это мудрое замечание. Ровно через минуту в кухне возник Петрович в спортивных штанах, белой майке и тапочках.

— Ну чего? — поинтересовался он хмуро.

— Упырь нашелся, — сообщила я. — Напуган до смерти. Мальчишку надо спрятать.

— Мальчишку, — фыркнул Петрович. — Мне этот мальчишка… и чего ты хочешь, чтоб я его в своем шифоньере прятал?

— Может, ты чаю попьешь, чтоб у тебя мозги заработали? — предложила я.

— А ты мне не груби, молода еще… давай рассказывай.

— Да нечего рассказывать, история совершенно глупая, но парень так напуган, сорвется в бега и непременно вляпается в какое-нибудь дело…

— Это точно. Чего он тебе все-таки рассказал?

— Петрович, времени нет.

— Ты излагай коротко, и много времени не потребуется.

Я начала излагать, то есть пересказала историю, которую рассказал Упырь, злясь на досужее любопытство Петровича. Но он к рассказу отнесся очень серьезно, раз пять поднимая руку ко лбу с намерением сдвинуть фуражку на затылок, и досадливо чертыхался.

— Вот что, Дарья, — сказал, когда я закончила. — Сдается мне, пацан прав, что боится. Дело тут такое разворачивается… опыт у меня, сама знаешь, и я нутром чую… Короче, так: Упыря я сейчас отвезу к сестре в деревню, там его ни в жизнь не найдут, потому что ни одному человеку не придет в голову, что Упырь ко мне за помощью обратился, а я помог: такое только в твоей голове созрело, а ты у нас, слава богу, одна на весь район. А тебе с одним человеком поговорить надо, я ему сейчас позвоню. Может, мы, конечно, понапрасну тревогу бьем, но в таком деле…

— Что за человек? — насторожилась я.

— Хороший человек. Из отдела по борьбе с организованной преступностью. Кавказцы, чьи трупы в скотомогильнике нашли, как раз по его части.

— Петрович, у меня один милиционер уже сидит запертый в ванной, и второй мне без надобности. У них одно на уме, а у меня другое. Они сразу Упыря в оборот возьмут, а мальчишка…

— Замолчи, ради Христа. Ты ж не дитя малое, понимать должна, без милиции такое дело не решишь. И разговору нету. — Он взял с холодильника ключи и протянул мне:

— Иди машину выгоняй из гаража, а я пока соберусь и хорошему человеку позвоню.

Мальчишки терпеливо ждали, сидя на корточках возле двери подъезда. Кузя пристально вглядывался в темноту, время от времени поводя ушами.

— Пошли, — кивнула я.

— Что он сказал? — прошептал Упырь.

— В деревню к сестре тебя отвезет. Там ты будешь в безопасности. Только очень прошу, у чужих людей веди себя прилично и не торопись всю свою дурь демонстрировать.

— Чего я, без понятия, что ли? — пробормотал Упырь в ответ на мои увещевания.

Гараж Петровича находился тут же, во дворе. Стараясь производить как можно меньше шума, мы выгнали видавший виды «Москвич», Упырь забрался на заднее сиденье, тут у подъезда появился Петрович, а Упырек, вдруг схватив меня за руку, торопливо пробормотал:

— Ты, Дарья, это… поаккуратней тут…

— Поучи, — ответила я и кулаком погрозила. — Веди себя прилично, чтоб люди меня последними словами не поминали.

Петрович устроился за рулем.

— Дом с башней возле бассейна знаешь?

— Ну…

— Иди туда. Первый подъезд, двенадцатая квартира. Прямо сейчас и иди. Он тебя ждет.

— Да кто ждет-то? Кого спросить?

— Виктор Васильевич его зовут. — Последнее слово я расслышала с трудом; жутко вибрируя и подозрительно кряхтя, «Москвич» тронулся с места, а Упырь, выглянув в окно, помахал нам рукой.

— А он вообще-то ничего, — заявил Сенька. — Нормальный парень. Мы тут пока тебя ждали, поговорили малость.

— Нормальный… А кто тебе синяков наставил? Слушайте, а Родионов где?

— В ванной, где ж ему быть?

— Что, так и сидит?

— А ты не говорила, чтоб его выпустить.

— Зато я говорила: из дома ни ногой.

— Мы ж беспокоились.

— Ладно, берите Кузю и идите освобождать Родионова.

— А ты?

— А мне надо заглянуть к одному человеку. Все трое переглянулись и дружно заявил и:

— Мы с тобой. — То есть, конечно, Кузя так не сказал, слава богу, еще не научился, но тявкнул.

— Куда со мной? Я к милиционеру иду из отдела по борьбе с организованной преступностью. Соображаете? Иду я к серьезному человеку, и вдруг два пацана, да еще собака.

— Мы можем на улице ждать, — осчастливил меня Сенька. — И не тарахти, тебя сегодня чуть не убили, одна никуда не пойдешь.

Я чертыхнулась, подумала о Родионове, чертыхнулась вторично и махнула рукой.

К дому с башнями мы подошли минут через семь. Единственный фонарь освещал двор-колодец, и в его свете я увидела возле первого подъезда мужчину в джинсах и кожаной куртке; сунув руки в карманы, он посматривал по сторонам, явно кого-то поджидая.

— Спрячьтесь здесь, — шепнула я мальчишкам, они растворились в кустах, прихватив с собой Кузю, а я заспешила к первому подъезду. Мужчина меня заметил и шагнул навстречу.

— Вы Дарья?

— А вы Виктор Васильевич?

— Точно. — Он протянул руку, я ее пожала, вглядываясь в его лицо. Несмотря на намечающуюся лысину, Виктор Васильевич выглядел очень неплохо, я бы сказала: производил впечатление. Высокого роста, широкоплечий, уверенный в себе человек, с открытым лицом и умными глазами. А я последний раз видела себя в зеркале, когда отправлялась на вечернюю пробежку, с тех пор я пережила покушение на свою жизнь, прощание в больнице с другом детства, заточение в ванной сотрудника уголовного розыска, конспиративную встречу с Упырем и черт знает что в придачу, и о том, как я в настоящий момент выгляжу, оставалось только гадать. Должно быть, все-таки неплохо, потому что Виктор Васильевич попытался улыбнуться.

— Идемте ко мне, — предложил он.

— Может быть, поговорим здесь… я имею в виду, неудобно беспокоить ваших домашних. — На , самом-то деле меня беспокоили сопровождающие меня лица: не хотелось терять их из виду.

— Я живу один, так что мы никого не побеспокоим. Идемте. — Виктор Васильевич уже распахнул передо мной дверь подъезда, и мне ничего не оставалось делать, как войти.

Квартира у него была однокомнатной и явно холостяцкой. Должно быть, хозяин появлялся здесь от случая к случаю и крайне нерегулярно. Паук чудовищных размеров прочно обосновался в углу между дверью и вешалкой, и как-то чувствовалось, что за свою судьбу он может не переживать. Я в отличие от паука за свою очень переживала, а теперь еще так разволновалась, будто от этого разговора зависела вся моя жизнь.

— Может быть, кофе, раз дело близится к утру? — предложил Виктор Васильевич.

— Извините, что так получилось… — начала я.

— Кофе у меня замечательный, а извиняться не стоит. Если я правильно понял Ивана Петровича, у вас есть очень любопытные новости.

— Вот уж не знаю…

Виктор Васильевич занял позицию возле плиты и, заваривая кофе, ласково на меня поглядывал, точно желал подбодрить.

— Рассказывать? — вздохнула я.

— Конечно.

— Я не знаю, что вам Петрович сообщил, то есть с чего мне начинать…

— С самого простого. Расскажите о себе, кто вы, где работаете?

«3ачем?» — едва не выпалила я, но вовремя сдержалась: если человек из соответствующих органов интересуется, значит, так у них положено.

— Моя фамилия Агафонова, я директор спортшколы олимпийского резерва… — На лице Виктора Васильевича расцвела потрясающая улыбка, у меня даже сердце екнуло, когда я ее увидела. Куда там голливудским звездам! Не успела я порадоваться, как он спросил:

— Так это вы маньяка поймали?

Я обреченно кивнула, мысленно пожелав всем маньякам на свете провалиться в преисподнюю, где им, кстати сказать, самое место.

— Все дело в Упыре, — сурово заявила я, не желая развивать маньячную тему. — Точнее, в фотокарточке, которую привез мой племянник. Если бы не эта фотография, я бы никогда не полезла через балкон. И вообще…

— А нельзя чуть-чуть попонятнее? — ласково попросил Виктор Васильевич.

— Попробую, — буркнула я. — Только не думайте, что это легко, я и сама-то ничего не понимаю.

Разговор наш затянулся, мы выпили по две чашки кофе, незаметно перешли на «ты» и прониклись друг к другу большим доверием. Я-то уж по крайней мере точно прониклась, но и Виктор в долгу не остался, иначе как еще объяснить его откровенность?

— Вот что, Дарья, — заявил он. — Дела, судя по всему, затеваются крутые, и тебе лучше в отпуск уехать, пока мы тут с ними не разберемся.

— А что за дела? — навострила я уши.

— Лица кавказской национальности, что недавно получили по пуле в лоб, нам хорошо известны, мы к ним давно присматривались… Беда в том, что взять их с поличным не удавалось. Они крупные поставщики наркотиков.

— А как же… — приоткрыла я рот. — Почему же…

— Почему они не в тюрьме?

— Вот именно.

— Так я уже сказал: взять их с поличным дело нелегкое. Так что одно дело знать, а другое доказать. Чувствуешь разницу?

— Чувствую, — вздохнула я, хоть и было мне все это, мягко говоря, непонятно: что это такое творится, если крупных поставщиков наркотиков арестовать нельзя?

— Неделю назад они появились здесь у нас. Один из осведомителей сообщил: через наш город идет крупная партия наркоты, транзитом, предположительно в Москву. Мы к слухам отнеслись с большим уважением, город наш расположен очень удобно для затей подобного рода, и надо быть готовыми ко всему. С гостей мы, конечно, глаз не спускали, надеясь выявить их контакты. К сожалению… — В этом месте Виктор тяжело вздохнул:

— Наблюдение никаких результатов не дало, связи у них в нашем городе обширные, но уличить их в чем-то серьезном… и вдруг оба господина исчезли.

— Как? — нахмурилась я, а Виктор, заметно стыдясь, пожал плечами:

— Говорят, что и на старуху бывает проруха… В общем, использовав старый, но, как выяснилось, эффективный трюк, они ушли от наблюдения. И в тот же день исчезли. Через несколько часов нам позвонил человек, пожелавший остаться неизвестным, и сообщил, что возле скотомогильника заметил подозрительную машину, из которой будто бы что-то выгружали. И через полчаса мы уже имели два трупа.

— Замечательно, — брякнула я, смутилась и поправилась:

— Только я ничего не понимаю.

— Давай пофантазируем. Предположим, некие граждане приезжают в наш город для того, чтобы наладить транзитные перевозки. Они известные в городе люди, и особых проблем у них не возникает. И предположим также, что в голове одного или нескольких местных граждан возникает мысль поживиться за чужой счет. Зачем довольствоваться крохами, если можно взять все?

— Понятно. Двоих курносых убивают, а наркоту прибирают к рукам.

— Не так все просто. Операцию следует держать в тайне. У них ведь, как бы это выразиться, есть своя этика… Благодаря тебе мы теперь знаем, что это скорее всего дело рук Турка. Трудно предположить, что кто-то без его ведома раскатывает на принадлежащем ему джипе.

— А Зюзя-то здесь при чем?

— Давай еще немного пофантазируем: Зюзя наркоман, который известен тем, что его брат, погибший несколько месяцев назад, как раз занимался этой самой наркотой и неоднократно встречался с господами кавказской национальности. После его кончины бизнес перешел к его преемнику, который известен у нас под кличкой Шмель. Все, кто занят наркотой в нашем городе, обязаны с ним считаться. А вот Турок решил его обойти. Увидев кавказцев в неподходящей компании, Зюзя решил извлечь из этого факта выгоду для себя. У наркоманов наблюдаются проблемы по части здравого смысла, и Зюзя даже не понял, чем рискует, а рисковал головой. Скорее всего он лелеял мечту, что до конца жизни будет обеспечен любимым зельем. Он не знал, что кавказцы расстреляны, и потому визитеру в синем пиджаке обрадовался. Фотокарточку с записанным на ней номером он хотел использовать как доказательство того, что видел, и о мальчишках наверняка сообщил, как о свидетелях.

— Дела, — пробормотала я и в самом деле начала подумывать об отпуске. — А что нам-то делать?

— Отдыхать. А мы будем работать.

— А как же Упырь? Он видел то же, что и Зюзя, и даже номер он записывал…

— И Упырь немного отдохнет.

— А…

— Не беспокойся. Теперь мы почти уверены, что это Турок, и глаз с него не спустим.

«Ага, — мысленно хмыкнула я. — Вы уже не спускали, а двоих укокошили…»

Я поднялась из-за стола, решив, что разговор окончен, Виктор написал на бумажке номер телефона и протянул мне:

— В случае чего звони. — Я взглянула на бумажку и прочитала: Колесников Виктор Васильевич, ну и номер, само собой.

— Спасибо, — сказала я и направилась к двери.

— Я провожу, — осчастливил меня Виктор.

Мы вместе вышли из подъезда. Тут я вспомнила о детях и собаке и кинулась в кусты, к великому удивлению Виктора, который, несмотря на это самое удивление, бросился следом. Вскоре очам моим предстала душераздирающая картина: в серых сумерках приближающегося утра на траве, возле самых кустов, лежал Кузя, а в обнимку с ним Сенька и Васька. При моем появлении Кузя осторожно поднял голову и вздохнул, точно хотел сказать: «Ну ты даешь», а мальчишки спали так крепко, что ничего не почувствовали. Я прослезилась и попросила робко:

— Извини…

— Кто это? — спросил потрясенный Виктор.

— Кузя, я имею в виду собаку. Вот этот худосочный — Сенька, мой племянник. Мне его сестра прислала, они с мужем на раскопках, а ребенку нужен отдых.

— Ага, — чему-то радуясь, кивнул Виктор. — А вот тот, чумазенький, он что, тоже родственник?

— Это Васька, сосед, иногда, правда, у меня живет. Но не так уж и часто, — поспешила заверить я и по непонятной причине пунцово покраснела.

— Надо вызвать такси, — сказал Виктор и вернулся в свою квартиру, а через пятнадцать минут мы уже выгружались возле моего подъезда. Ваську едва удалось растолкать, Кузя зевал, а Сенька бессмысленно таращил глаза.

— Ну и денек, — вздохнула я.

Виктор покинул машину и вознамерился сопроводить нас в квартиру, поначалу я этому предложению обрадовалась, спать мне уже не хочется, можно напоить Виктора чаем и продолжить знакомство, в смысле еще немного поговорить. Но я вовремя вспомнила о заточенном в ванной Родионове и отчаянно замотала головой, ткнула пальцем в Кузю и пробормотала:

— Не волнуйся, мы же с собакой.

— Я на всякий случай подожду в такси, а как вернусь домой, тебе позвоню.

Мы вошли в квартиру, мальчишки прошмыгнули в маленькую комнату и завалились спать, не раздеваясь, а я с душевной дрожью открыла дверь ванной и заглянула внутрь. Родионов мирно спал, постелив в ванну полотенце и накрывшись моим халатом. Я посмотрела на часы, прикидывая, стоит его будить или нет. Он попытался вытянуть ноги, застонал и открыл глаза.

— Ты, — сказал он злобно.

— Я, — пришлось мне покаяться.

— Надо бы тебя посадить на пятнадцать суток за хулиганство.

Идея мне не понравилась.

— Что это вы взялись мне «тыкать»? — сурово поинтересовалась я.

— Хочу и «тыкаю». После того, что ты со мной сделала… — Он кряхтя выбрался из ванны, зло поглядывая на меня.

— Надеюсь, насчет пятнадцати суток ты пошутил?

— Еще чего… чайник ставь… голова трещит, вот черт…

Мы прошли в кухню, я торопливо собрала на стол, бухнув на плиту чайник, Родионов курил, критически меня разглядывая, мне это надоело, и я спросила:

— Чего уставился?

— Где Упырь? — вздохнул Александр Сергеевич.

— Не знаю. Сбежал.

— Ага. И поговорить с ним ты не успела?

— Не успела.

— Само собой. А между прочим, он важный свидетель в деле об убийстве, а ты его прячешь. Я уж молчу, что это противозаконно…

— Он ребенок и очень напуган, а ты заладил как попугай: свидетель, свидетель. Тебе бы только…

— Найти убийцу, — ядовито перебил Александр Сергеевич, — чтоб твой Упырь мог спокойно на улицах безобразничать. Пей чай и рассказывай… — закончил он крайне сердито, а я протянула бумажку, которую дал мне Виктор.

— Я уже все рассказала, вот ему… В этот момент зазвонил телефон, я схватила трубку и услышала приятный голос Колесникова.

— Дарья, как у вас там, все спокойно?

— Да, — косясь на Родионова, ответила я. — Тут товарищ из милиции хочет с вами поговорить.

— Какой товарищ? — удивился Колесников. — Откуда его черт принес?

— Он… э-э… сам вам объяснит. — Я сунула трубку Александру Сергеевичу и стрелой вылетела с кухни. Когда я туда вернулась, мой гость пил чай и смотрел в окно.

— Вот и рассвет, — сообщил он невесело.

— Да, — дипломатично согласилась я.

— Этот, из отдела, он молодой? — задал совершенно неожиданный вопрос Родионов. — Я кивнула, а он опять вздохнул. — И неженатый?

— Нет, по-моему. Вроде бы один живет.

— Так я и знал. — Я подождала немного, может, он перестанет вздыхать и объяснит, что имел в виду, но, как выяснилось, делать это Александр Сергеевич не собирался. Допил чай и направился к входной двери. — Передай Петровичу от меня привет и скажи, что он на пенсии мозгов лишился.

— Ничего такого я ему передавать не буду. Про Петровича тебе Колесников разболтал?

— Зачем мне твой Колесников, и так ясно. Вы тут все одна команда… Чистая мафия. Вот уж район… — Вздохнув еще раз напоследок, Александр Сергеевич покинул мою квартиру, а я загрустила, потому что совершенно не знала, что теперь делать, то есть не в данный момент, конечно, в данный момент разумнее всего лечь спать, раз я ночь напролет таскалась по улице и занимала себя длительными разговорами. Упырь в безопасности, и слава богу, но главной проблемы это не решает. Главная проблема — убийца, который бродит на свободе и, между прочим, намеревается от меня избавиться. Колесникова больше занимает транзит наркотиков, чем смерть Зюзи, а Родионов ничего не знает ни про господ кавказцев, ни про Колю Турка, и сможет ли он выйти на убийцу, это еще вопрос. Конечно, если бы Колесников все ему рассказал… но почему-то я в этом сомневалась. Просидев часа два на кухне, я, так ничего и не решив, отправилась спать.

Утром на работу я отправилась позднее обычного и возле гастронома увидела «Москвич» Петровича — он сворачивал в переулок. Петрович тоже меня заметил, притормозил, открыл окно и спросил:

— Ты чего хмурая какая?

— Так… не спалось, голова болит.

— С Колесниковым поговорила?

— Ага.

— С толком?

— Вроде бы…

— Ну и слава богу…

— Родионов страшно разозлился, что мы Упыря спрятали, говорит, он важный свидетель.

— А пусть докажет, что спрятали, — фыркнул бывший участковый, а я вздохнула:

— Он говорит, что мы мафия… Петрович даже в лице переменился.

— Ну, Сашка… да я ему уши надеру, мерзавцу…

— Опоздал ты годков на пятнадцать, — напомнила я, и мы оба загрустили.

— Сказал и сказал, — подумав, заявил Петрович. — Поступать надо по совести, мальчишка напуган, в милиции его никакие силы небесные говорить не заставят, а в деревне он в безопасности. Только вот что, Дарья, сестра у меня святая, но Упыря и святой долго не выдержит, так что поторопиться надо…

— Чего? — не поняла я.

— Чего-чего, убийцу надо поскорее найти, вот чего.

— Я, что ль, его искать буду?

— А мужики-то что говорят? — почесав за ухом, спросил он.

— Колесников велел помалкивать о том, что я знаю, а Родионов злится.

— Ясно, всю жизнь одно и то же, — разволновался Петрович. — Друг дружку подсиживают, вместо того чтобы… — Тут он, должно быть, спохватился, что такими словами наносит вред безупречной репутации органов, и прикусил язык. А я насторожилась и задала вопрос, который мучил меня всю ночь:

— Думаешь, стоит все рассказать Родионову? — Вопрос поверг Петровича в раздумье.

— Да леший их знает, — ответил он в сердцах. — Сунешься с языком, а у них там секретная операция… с другой стороны…

Что там с другой стороны, я так и не узнала: появился огромный джип и, решив, что «Москвич» ему сильно мешает, начал истошно сигналить. Петрович проехал вперед, освобождая дорогу, но для джипа это оказалось недостаточным, и сигнал взвился в поднебесье на самой высокой ноте, Петрович громко выругался и свернул в родной двор, а я, махнув рукой на прощание, пошла в школу.

Работа в тот день не клеилась, я думала о Родионове, Колесникове и той каше, которая неожиданно заварилась из-за моего вполне невинного желания вернуть фотографию Сенькиной любимой девушки. Ближе к обеду я решила, что если на работе от меня нет никакого толку, то и сидеть в школе нечего, и собралась навестить Андрюху Коломейцева, который пострадал, спасая меня, и в настоящий момент находился в больнице. Купив на близлежащем рынке дыню и гроздь винограда, я прибыла в больницу и вскоре смогла лицезреть Андрюху, который с грустным видом разглядывал потолок в компании веселого старичка с ногой на вытяжке и хмурого дядьки, его увечье для меня осталось тайной, так как из-под одеяла торчал лишь его нос да зло посверкивали глаза.

— Дверь закрывайте, сквозняк, — поприветствовал он меня, а Андрюха, потеряв интерес к потолку, разулыбался так, точно выиграл ценный приз.

— Привет, — сказала я, устраиваясь на стуле по соседству с его кроватью и зачем-то поправляя одеяло.

— Привет.

— Как здоровье?

— Нормально. Только скучно очень. «Ниву» нашли?

— Нашли, — вздохнула я. — Правда, толку от этого немного, у законного хозяина ее угнали.

— Понятно. — Андрюха нахмурился и вдруг заявил:

— Дарья, тебе уехать надо. Ненадолго. Видишь, что творится? Эти гады ни перед чем не остановятся, а я в больнице минимум три недели проваляюсь.

— Я с понедельника в отпуске, — не желая травмировать больного, сообщила я.

— Вот-вот, съезди куда-нибудь, отдохни. Авось к тому времени найдут убийцу или хотя бы я из больницы выйду… Знать бы, что за гад стоит за всем этим… — скрипя зубами на манер героев американских боевиков, сказал Андрюха, а я, таращась в окно, ответила в глубоком раздумье:

— Коля Турок.

— Чего? — Коломейцев только что с кровати не спрыгнул, а я, очнувшись от тяжких дум, вытаращила глаза и сильно опечалилась: Колесников строго-настрого приказал мне молчать, а я сдуру выдала страшную тайну. Ну надо же, не иначе как на меня нашло какое-то затмение.

— Ничего, — отмахнулась я, чувствуя себя крайне неуютно.

— Чего «ничего»… Ты сказал а — Коля Турок?

— Ну, сказала…

— Это он?

— Что «он»? В «Ниве» сидел? — съязвила я, краснея при мысли, что дурака валяю и нервирую человека, который пострадал, спасая меня. Андрюха обиделся и даже к стене отвернулся, а я, чуть не плача, в окно уставилась, потом не удержалась и выпалила:

— А ты откуда Турка знаешь?

— Здрасьте, — в свою очередь, съязвил участковый. — А кто его не знает? Он в девятой школе учился, а его старший брат у нас вожатым был.

— Олег? — ахнула я.

— Ну…

— Коля Турок — это что ж, Колька Губарев?

— Конечно.

— Так почему Турок? — растерялась я.

— Откуда я знаю? Чернявый, может, поэтому так прозвали.

— Я думала, он из города уехал… Мы как-то в спортивном лагере вместе были. Надо же… — Я головой покачала, удивляясь, как тесен мир. Вроде бы и город у нас не маленький, но шага не ступишь, чтобы не наткнуться на знакомого. — А чем он сейчас занимается? — вновь впадая в задумчивость, спросила я.

— О господи, — вздохнул Андрюха. — Бандюга он… ну, гад, меня машиной. Я с его младшим братом дружил со второго класса, он сейчас в Элисте, вроде в спецназе.

— Забавная семейка, — решила я. — Олег в областной администрации в отделе образования, Коля в бандитах, а Игорь этих самых бандитов бьет по мере сил. Замечательно.

— Подумаешь, — вдруг обиделся Андрюха, — а у твоего Пельменя двоюродный брат в районе начальником милиции,

— Как же так? — не поверила я.

— А так. У нас сын за отца не отвечает, а брат за брата. А Турок — гад, вот выйду из больницы, я ему… выскажу, одним словом.

— Ладно, не заводись. В конце концов, это меня хотели укокошить, а ты встрял… и вообще, все это страшная тайна, и Колесников мне голову оторвет за то, что я ее разболтала.

— Кто такой Колесников?

— Один тип из отдела по борьбе с организованной преступностью.

Услышав об этом самом отделе, Андрюха пригорюнился, и я тоже, потому что переживала из-за своего длинного языка, ну и из-за реалий российской действительности тоже, хотя чего бы мне особо печалиться, раз государству на эти самые реалии наплевать. Подумав немного, я пришла к неожиданному выводу, что мой предполагаемый отпуск может быть весьма продолжительным, и еще вопрос, смогу ли я, вернувшись, жить спокойно? Колесников вряд ли покончит с преступностью к первому сентября.

— Как думаешь, на Родионова можно положиться? — блуждая в мыслях довольно далеко от больничной палаты, поинтересовалась я. Андрюха затих, даже сопеть перестал, в некотором удивлении я перевела взгляд на его физиономию. Выглядела она совершенно несчастной.

— В смысле дальнейшей жизни? — кашлянув, спросил он.

— Чего? — я вроде бы нахмурилась, а Андрюха заерзал:

— Ну… идти по жизни рядом…

— Спятил совсем, — покачала я головой. — Меня интересует: хороший он человек или так себе?

— Откуда ж я знаю? — обиделся Андрюха. — Я толком с ним ни разу не разговаривал. А тебе зачем?

— Что значит «зачем»? Тут такое вокруг творится, должен же быть рядом человек, на кого можно опереться. — Участковый воззрился на свою ногу и так вздохнул, что стены палаты слегка качнулись, а у меня от избытка чувств на глаза навернулись слезы. Желая как-то разрядить обстановку, я торопливо сказала:

— Губаревы раньше напротив школы жили…

— Олег и сейчас там живет. А у Турка шикарная квартира возле колхозного рынка. Трехэтажный дом в Конном переулке знаешь?

— Ну… — насторожилась я.

— Вот там. Говорят, пять комнат, в двух уровнях, и все такое, то ли триста квадратных метров, то ли все пятьсот.

— Ага, — кивнула я и поспешно засобиралась домой.

Андрюха вроде бы расстроился, но просить посидеть еще немного не решился, а я покинула больницу в сильнейшем волнении. То, что я проболталась про Колю Турка, теперь не казалось мне случайностью. Не иначе как это повеление свыше, судите сами: мало того, что Турок, или Коля Губарев, брат Андрюхиного дружка, а я сама была по уши влюблена в него в пятом и частично в шестом классе, так он еще умудрился жить в одном доме с моей подругой, которая в настоящий момент вместе с мужем работает в Дрездене, а присматривать за этой самой квартирой поручила мне. Что бы вы подумали, узнай все это? Я подумала, что это судьба. Чем ближе я подходила к родному дому, тем больше в этом убеждалась. Если за всеми событиями действительно стоит Турок (а все свидетельствует в пользу этого утверждения), то убийца Зюзи, очень возможно, с ним встретится. Наблюдая за Турком, я, при известном везении, его обнаружу. Правда, был еще вариант: этот самый убийца обнаружит меня раньше. Подходя к дому, я преисполнилась сознанием, что должна выполнить свой гражданский долг, причем в крайне короткие сроки. Так что, войдя в квартиру, я деятельно принялась готовиться к осуществлению своего плана, то есть сам план виделся мне с трудом и как бы в тумане, зато подготовка прошла блестяще. Я сделала несколько телефонных звонков, сходила на работу, быстро разобралась со всеми вопросами и даже смогла получить отпускные, уведомила всех, кого это касалось, что в понедельник я уезжаю в Анапу, и, вернувшись домой, позвала Сеньку с Чугунком, которые слонялись по двору без видимой цели.

Мальчишки явились и замерли, настороженно поглядывая на меня, а я заявила:

— Завтра уезжаете в лагерь. — Оба переглянулись.

— На фига мне лагерь? — затянул Чугунок.

— Мать из запоя вышла? — накинулась я.

— Нет…

— А кто тебя кормить будет? Меня как важного свидетеля отдел по борьбе с организованной преступностью сажает под замок.

— Как это? — обалдели мальчишки.

— Буду сидеть в какой-нибудь квартире под неусыпным надзором.

— Иди ты… — ахнул Васька. — Совсем как в кино?

— Вот именно. А если я сижу под замком, значит, ты остаешься голодным, а ты без каникул, — перевела я взгляд на племянника. — Так что выбирай: либо отдых в лагере, либо завтра с первым автобусом…

— Лагерь, — кивнул Сенька, и Чугунок весьма неохотно последовал его примеру.

— Отлично. Собирайте вещи, завтра отправляетесь в 8.00.

Наутро, отправив обоих мальчишек в лагерь (мать Чугунка все еще пребывала в запое, я пробовала ей втолковать, что Ваське выделили путевку, она таращила на меня глаза и как бы слушала, то есть клясться в том, что она действительно слышит, я бы не стала, до того отсутствующий у нее был вид. К тому же младший Васькин брат, которому еще не было года, так громко орал, вцепившись руками в спинку железной кровати, которая, судя по всему, была ровесницей моей бабушки, что я и сама себя плохо слышала, не знаю, поняла ли Тамарка, что я ей сказала, но с готовностью кивнула, а потом свалилась со стула, должно быть, от счастья), так вот, отправив после всех этих незначительных происшествий мальчишек в лагерь, я начала ломать голову: стоит ли кого-то посвящать в мой план? Если честно, очень хотелось посвятить Родионова, но он наверняка счел бы план глупостью и не дал бы мне его осуществить. Про Колесникова и говорить нечего, оставались Петрович и Андрюха. Андрюха лежит раненный, беспокоить его совестно, а Петрович ничем не лучше Родионова, ему мой план тоже не понравится и он, чего доброго, сообщит Александру Сергеевичу. Пострадав еще немного, я изложила свой замысел на бумаге. На это ушло два часа времени. Пять исписанных листов, я оставила их на кухонном столе под хлебницей, записала на автоответчик сообщение, что я в Анапе, а затем позвонила сестре. Это заняло очень много времени, так как выяснилось, что она в настоящий момент на базе отсутствует, в конце концов сестра сама со мной связалась, и я сообщила, что Сенька в лагере, потому что у меня романтическая поездка с человеком, имя которого я пожелала оставить в тайне. Сестра минут десять распиналась в том духе, что если он женат, то ничего путного из этого не выйдет, и тут же привела несколько примеров, только я собралась послать ее к черту, как она вспомнила о Сеньке и начала интересоваться, как он ест, спит и с кем во дворе подружился, хотя звонила два дня назад и с легкостью могла разжиться информацией непосредственно от первоисточника. В общем, я вконец измучилась и решила, что с Машки вполне хватило бы автоответчика, но тут она наконец со мной попрощалась. Издав протяжный стон, я взглянула на часы и поздравила себя с тем, что легко отделалась. Собрала кое-какие вещи и вызвала такси. В семнадцать часов пятнадцать минут по московскому времени я стояла возле дома номер тридцать пять в Конном переулке, попеременно ощущая себя то Зоей Космодемьянской, то просто дурой, причем ко второму склонялась больше. Запретив себе трусить и забивать голову лишними мыслями, я, набрав код на двери подъезда, взглянула на мир за своей спиной и отважно вошла в дом.

Квартира моей подруги располагалась на втором этаже. Хотя в доме насчитывалось всего три этажа, здесь имелся лифт, на нем я и поднялась, потому что самых необходимых вещей у меня набралось предостаточно. Иркина квартира, в отличие от описанной Андрюхой Коломейцевым, ничем особо не потрясала. Двухкомнатная, правда довольно просторная, с большим холлом и гостиной метров в двадцать пять. Кухня вызывала у меня легкую зависть, потому что, не в пример моей, могла вместить человек десять, и тесниться бы им не пришлось. Спальня небольшая, но уютная, застекленная лоджия больше напоминала веранду из-за большого количества вьющихся растений, именно за ними Ирка и просила меня присматривать, то есть раз в неделю обильно их поливать. Мебели в квартире был необходимый минимум, а в гостиной даже отсутствовали шторы на окнах. Квартиру мои друзья купили недавно и почти сразу после этого отбыли в Германию. В мои обязанности, помимо ухода за растениями, входила оплата коммунальных услуг, а главное — телефона, чтобы его не отключили, спаси господи. Подключить телефон в нашем городе дело практически невозможное, по крайней мере, местные чиновники все делают для этого. Итак, я вошла в квартиру, в которой была до этого раз сто, ощущая волнение, огляделась, прогулялась по комнатам, зачем-то проверила кран в ванной, открыла дверь в лоджию, должно быть, с надеждой быть услышанной, если придется вопить «караул», и принялась разбирать свои вещи. После этого я заварила кофе, выпила две чашки и затосковала. Собираясь сюда с намерением разоблачить всех городских убийц, я предполагала, что сильно рискую (о чем не преминула указать в прощальном письме), но как-то не подумала, каким образом собираюсь реализовать свой план. Я даже не знала, в какой квартире живет Турок. Предположим, это самая плевая проблема. Но как я собираюсь держать ее под наблюдением? Сидеть на лестничной клетке? Побегав немного по лоджии и обозвав себя идиоткой по меньшей мере раз пятнадцать, я вынуждена была признать, что план мой и не план вовсе. Я могу сидеть в Иркиной квартире до самого ее возвращения из Германии, толку от этого никакого. Едва не заревев от досады (на моей кухне план казался таким простым, как все гениальное), я отправилась в магазин. В конце концов, если Сенька в лагере, ничто не мешает мне немного пожить здесь и осмотреться

* * *

Я захлопнула входную дверь, вспомнила, что не выключила свет в холле, вставила ключ в замок и тут услышала шаги — кто-то шел от лифта в мою сторону; я повернулась и у двери напротив увидела молодого мужчину, по случаю жары облаченного в светлые брюки и футболку небесно-голубого цвета. — Привет, — сказал он, глядя на меня с любопытством, а я едва не присела от неожиданности: передо мной стоял Турок собственной персоной. Конечно, он здорово изменился, от высокого стройного парня, который сводил меня с ума в пятом и частично в шестом классах, и следа не осталось. В настоящий момент ширина его примерно равнялась длине, то есть росту. Некогда вьющиеся волосы до плеч поредели, поседели на висках и были коротко подстрижены, нос с красными прожилками выглядел не просто крупным, он казался огромным. Прежними остались только глаза: большие, темные, с невероятно длинными ресницами. Турок тоже меня разглядывал, причем в глазах его читался явный интерес. Мысленно ткнув себя в бок, чтобы придать себе бодрости и заставить винтики в голове шевелиться, я расцвела своей лучшей улыбкой, расправила плечи и ответила звенящим от счастья голосом:

— Здравствуйте.

— Ваша квартира? — кивнул он на дверь, возле которой я все еще стояла в полупрофиль к Турку, надеясь, что это позволит ему разглядеть мои достоинства в наиболее выгодном для них свете.

— Нет, — продолжая улыбаться, сказала я. — Здесь живет моя подруга, Ирина, может быть, вы знакомы? Она сейчас в Германии.

— А-а… Муж у нее в очках?

— Точно, — закивала я. — Я иногда захожу, поливаю цветы в лоджии, ну и присматриваю… на всякий случай. А теперь жить здесь буду, пока у меня в квартире ремонт.

— Вот оно что, — кивнул Турок, — тогда давай знакомиться. Меня Николаем зовут, а тебя? — На мгновение я пришла в замешательство: Турок старше меня на пять лет и вряд ли вспомнит белобрысую девчонку с косичками, с которой много лет назад отдыхал в спортивном лагере, но если все-таки вспомнит и окажется, что с именем я что-то напутала…

— Даша, — ответила я, выключила свет в холле и захлопнула дверь. Турок к этому моменту открыл свою дверь, но все еще стоял на пороге, с удовольствием поглядывая на меня. Я смущенно потупила глазки, хихикнула и прошмыгнула мимо.

— Пока, — кивнул Турок и весело мне подмигнул.

Точно на крыльях, я вылетела на улицу и, уже подходя к магазину, задала себе здравый вопрос: а чему я, собственно говоря, радуюсь? Ну встретились мы с Турком, ну живет он в квартире напротив (еще вопрос, один живет или с семьей), и что дальше? Если я начну ему мозолить глаза, он заподозрит неладное, а как я смогу за ним следить? Вряд ли он любит ходить пешком по своим делам, а у меня даже машины нет. Но, несмотря на эти здравые рассуждения, первая удача вызывала у меня бурный восторг.

Последующие два дня я провела возле смотрового «глазка» входной двери в тщетной надежде увидеть что-то, заслуживающее моего внимания. К Турку никто не приходил, и сам он не появлялся. В первую ночь я даже выскочила на улицу с намерением взглянуть на его окна. Ни в одном окне свет не горел. Впрочем, это не значило, что Турка непременно нет дома, время позднее, и он уже мог спать. С еще большим усердием я таращилась в «глазок» с самого раннего утра. Глаза слезились, а голова так разболелась, что пришлось принять таблетку. Турка не было, из его квартиры не доносилось ни звука, и вечером свет вновь не горел, из чего я заключила, что живет он один (по крайней мере, сейчас) и ночевать дома считает для себя необязательным. На третий день я вышла в магазин, а вернувшись, обнаружила у своей двери мордастого парня лет двадцати семи, с голой грудью с волосяным покровом необыкновенной пышности и очень сердитым выражением физиономии.

— Ты хозяйка? — кивнув на дверь, спросил он.

— Да, то есть нет. А что случилось? — забеспокоилась я.

— Кран в ванной закрыла? — посуровел он.

— Да, то есть я его не открывала. Только утром. А что?

— Ничего. Залила мне всю ванную, а у меня ремонт на тысячу баксов. Это не считая джакузи. Соображаешь?

— Ничего я вам не заливала, — возмутилась я. Тысяча баксов, как ни крути, тысяча баксов, а этот мордастый явно не из тех, кто любит решать дело миром.

— Открывай, — кивнул он на дверь.

Я послушно открыла и с некоторой опаской следом за ним прошла в ванную. К моему величайшему облегчению, кран был закрыт, а пол совершенно сух, и нигде ни капли воды. Я перевела дух и спросила строго:

— Видите?

— Вижу, — кивнул он, опустившись на корточки и заглядывая под ванну. — Чего ж за фигня такая? У меня по стене течет.

— Это не я…. Может, труба лопнула в стене? — выдвинула я предположение, вспомнив, что нечто подобное случилось у нас в душевой.

— Может, — невесело согласился парень. — Идем посмотрим.

— Куда?

— Ко мне.

— А зачем мне смотреть? — растерялась я, а он наставительно заметил:

— Это общая проблема. — И я пошла за ним, забыв закрыть входную дверь. Стена в его ванной действительно была подозрительно мокрой, я несколько минут смотрела на нее с большим усердием, а потом заявила:

— Если бы от меня текло, то в первую очередь пострадал бы потолок.

— А он у меня подвесной, — съязвил парень. — Может, и пострадал, только этого еще не видно.

— Думаю, вам надо вызвать слесаря, — пятясь из его шикарной ванной, пробормотала я. Парень мне ужасно не понравился и вообще выглядел опасно.

— Слесаря, — передразнил он. — Придет какая-нибудь пьянь, расковыряет мне стенку…

Тут я не выдержала и разозлилась:

— Чего вы от меня хотите? Вызывайте слесаря или любуйтесь на свою мокрую стену, мне-то что? — С этими словами я направилась к входной двери.

— За краном следи, — рявкнул он мне вдогонку, а я прошипела: «Дурак», правда, очень тихо, чтобы этот придурок не услышал.

Я поднялась к себе на второй этаж и замерла, навострив уши: из-за двери Турка были отчетливо слышны голоса — мужской и женский. Женский выговаривал на повышенных тонах где-то в глубине квартиры, и слов не разберешь, а мужской время от времени ворчливо отвечал:

— Ну достала ты меня.

Постояв, как цапля, на одной ноге (вторая так и зависла в воздухе, настолько меня потрясло появление Турка), я изо всех сил старалась расслышать, о чем шел разговор. Но вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд, посмотрела вниз, опершись на перила, и обнаружила соседа: задрав стриженую голову, он хмуро наблюдал за мной. В три секунды я достигла своей квартиры и торопливо захлопнула дверь. А если он приятель Турка и расскажет о том, что видел? А что он, собственно, видел? Ну, стояла возле двери… и стояла-то недолго, да и подслушивать было совершенно нечего: ясное дело, скандалили люди на личной почве, и к интересующему меня убийству это никакого отношения не имеет. Точно в подтверждение моих слов, дверь Турка с шумом распахнулась, а я прильнула к «глазку» и смогла наблюдать, как моя юношеская большая любовь (я имею в виду величину туши) выпихивает из квартиры девицу лет двадцати пяти в парике жемчужного цвета. Парик сбился на сторону, и барышня выглядела довольно забавно. Надо сказать, она активно сопротивлялась выдворению из жилища. Турок ухватил ее за руки, стараясь держаться на расстоянии от длинных ярко-красных ногтей, нацеленных на его физиономию, а «жемчужная» с энтузиазмом отвешивала ему пинки то с левой, то с правой ноги и при этом еще визжала, причем сопротивляться и отвешивать пинки у нее получалось много лучше, чем у Турка ее вышвыривать. Они уже минуты две топтались на пороге. Я прикинула их шансы и уже собралась поставить на девицу, но тут Турок, заработав болезненный удар (в какую область, мне стало ясно, когда физиономия его скривилась и он издал громкий вопль, вспомнил маму «жемчужной» и скороговоркой выпалил все бранные слова, которые пришли на ум), свирепея и рыча, как медведь, вытолкнул-таки девицу и захлопнул дверь.

— Колька! — взвыла она и принялась колотить в эту самую дверь. дверь. — Открой, урод!

Продолжалось все это минут десять, в течение которых Турок не подавал признаков жизни; тут в поле моего зрения (очень ограниченного, по понятным причинам) возник сосед снизу и зычным голосом спросил у «жемчужной»:

— Ты чего орешь на весь подъезд?

— Да пошел ты… — ответила девица, плюнула, пнула ненавистную дверь ногой и рявкнула:

— . Колян, отдай сумку… — Последовала пауза, девица еще раз пнула дверь, сказала:

— Ну и хрен с тобой… — И исчезла. Каблуки застучали по ступенькам, сосед, постояв немного, тоже испарился, а я уже собралась отлепиться от «глазка», когда дверь напротив неожиданно открылась — Колян с багровой физиономией и пылающими гневом глазами выбросил объемистую сумку… Я распахнула свою дверь, предварительно схватив с вешалки авоську, и с самым невинным видом шагнула навстречу Турку.

— Здравствуйте, — вложив в улыбку все нежные чувства, на которые была способна, поздоровалась я и постаралась светиться изнутри, точно при встрече со своей большой и единственной любовью.

— Привет, — пробормотал Турок и попытался ногой затолкать сумку назад в квартиру, это потребовало больших усилий: его намерениям воспрепятствовал довольно высокий порог, так что Коле в конце концов пришлось наклониться, подхватить сумку и зашвырнуть ее в квартиру. Настроения ему это не прибавило, и дверь он захлопнул с очень злобным выражением на физиономии.

На первом этаже я никого не встретила, покинула дом и прогулялась перед тем, как зайти в магазин. Вернулась часа через три, в подъезде царила такая тишина, точно дом был нежилым. Я устроилась на кухне и занялась самобичеванием: что я делаю в чужой квартире? Интересно провожу свой отпуск. Нужны радикальные меры, иначе мне не найти убийцу. Нужны-то нужны, да вот беда: в голову не идет, какие? И тут в дверь позвонили, я подпрыгнула от неожиданности и, на цыпочках прокравшись к двери, заглянула в «глазок» и увидела Турка. Он смотрел прямо на меня, а я на него, лихорадочно соображая: что же делать? «Дверь открыть», — посоветовал внутренний голос, и я ее открыла.

— Чем занимаешься? — криво усмехнулось мое детское увлечение и шагнуло через порог.

— Чай пью, — ответила я. — Проходите… — Впрочем, приглашение было излишним, Турок к этому моменту уже добрался до кухни, без одобрения оглядел ее и плюхнулся на стул, тот скрипнул, а я насторожилась: мебель итальянская и не моя, стоит немалых денег. — Хотите чаю? — засуетилась я.

— Налей, — лениво кивнул он, но чай ему был без надобности, к чашке он так и не притронулся, достал сигареты, поискал глазами пепельницу и спросил:

— Куришь?

— Нет. Но вы курите, пожалуйста.

— Где-то я тебя видел, — сказал он, прикуривая.

— Может быть, — согласилась я. — Вы ведь раньше спортом занимались?

— Было дело…

— Мы вместе в спортивном лагере были, в «Дружбе».

— Да ну?

— Ага. Вы в десятом классе учились, а я в пятом.

— А… а… Давно это было.

Я кивнула, таким образом выражая свое согласие, при этом судорожно пыталась вспомнить из литературных источников приличествующие случаю какие-нибудь особенные слова, но точно нарочно в голове билась только одна фраза: «Что вы интуриста волнуете?» Я посоветовала себе на досуге почитать какой-нибудь любовный роман, но, так как сейчас такового под рукой не оказалось, решила обходиться своим умом.

— А я вас сразу узнала, — едва заметно вздохнув, начала я, улыбнулась с нежностью и грустью и потупила глазки.

— Да?

— Ага. Вы, конечно, тогда в лагере на меня внимания не обращали, а я вас хорошо запомнила.

— Влюбилась, что ли?

— Влюбилась, — покаялась я и улыбнулась еще застенчивее.

— В меня тогда все влюблялись, — кивнул Николай и вдруг нахмурился, должно быть, вспомнив «жемчужную». — Значит, спортом занималась? Художественной гимнастикой?

— Как вы догадались?

— А чем еще можно заниматься с твоей внешностью? Кстати, выглядишь класс. А я как забросил спорт… — В этом месте Турок уставился на свое объемистое брюхо, поморщился и перевел взгляд на мою физиономию. Я попыталась бессловесно выразить свое восхищение его внешностью, в том числе и брюхом, и опять вздохнула. — А у тебя как со спортом? — спросил он.

— На тренерской.

— Платят копейки?

— Мне хватает.

— А где трудишься?

— В спортшколе, — помедлив немного и не рискнув соврать, ответила я.

— Стоп, — выпучил глаза Турок, точно сел на гвоздь или подавился. — Дарья Агафонова? Это ты маньяка поймала? — Я скривилась, едва не рухнув со стула. — Господи, как же я тебя сразу не узнал, — развеселился Турок. — Ты ж в институте с моим дружком гуляла, с Пашкой Завьяловым, он все уши мне прожужжал, влюбился как… В общем, влюбился.

— И не гуляла я с ним вовсе, — обиделась я. — Так, пару раз на дискотеку сходили…

Пашка Завьялов не давал мне покоя три года кряду, потом его, к моему величайшему удовлетворению, из института отчислили, а потом и вовсе посадили.

— Он скоро выйдет, — сообщил Турок, точно сделал мне подарок, а я вторично скривилась: вот уж радость так радость… тьфу, пропасть, только Пашки мне и не хватает. — Слушай, давай выпьем по такому поводу? — обрадовался Турок.

— По какому? — насторожилась я.

— Ну, за встречу… есть что вспомнить, и вообще…

— Давайте, — подумав, кивнула я, хотя пить с Турком вовсе не входило в мои планы, однако дружбу надо укреплять, а лучше всего она укрепляется при помощи бутылки. Я сунулась в холодильник, извлекла бутылку водки, оставшуюся после проводов хозяев квартиры в Германию, и собрала кое-какую закуску.

— Давай, — поднимая первую стопку, сказал Турок. — За спорт. И за нас.

* * *

— За нас, — кивнула я и выпила. От водки меня всегда с души воротило, но если я сама себе дала задание подружиться с Турком, надо было его выполнять, и нечего нос воротить.

— Ты чего мне «выкаешъ»? — удивился Турок, когда я гостеприимно предложила: «Вы закусывайте, пожалуйста, закусывайте». — Свои ведь люди…

— Да я так, по привычке, в школе все друг другана"вы"…

— Так это в школе…

Бутылку Турок угомонил за полчаса и сходил в свою квартиру за второй, она тоже не замедлила скончаться, и мы отправились к Турку за третьей, он осел в кресле и заявил:

— Пошарь чего-нибудь на кухне…

Я пошарила, и мы устроились в его гостиной, я решила, что переход в мою квартиру Турок может не выдержать, но дала маху насчет его возможностей, К двенадцати, вспомнив всех общих знакомых, школьные годы, спортлагерь и моего проклятущего маньяка, Турок подхватил телефонную трубку и принялся названивать.

— Сашок, — орал он так, точно не надеялся на телефонный кабель, а только на свою луженую глотку, — ты Дарью Агафонову помнишь?! Гимнастикой занималась? Она еще маньяка поймала? Короче, так: бери тачку, кати ко мне, мы тут молодость вспоминаем.

Ближе к часу ночи стали прибывать люди, а я кинулась в кухню с намерением приготовить закуску. Это было последнее отчетливое воспоминание о той вечеринке. К чести спортсменов нашего города, далеко не все явились на зов Турка. Многие советовали ему проспаться, кое-кто намекал на семью и позднее время, а некоторые, просто обозвав придурком, вешали трубку. Зато когда в квартире появились первые гости, я была потрясена: как много среди них знакомых лиц. Мы опять вспоминали школу, лагерь, пили за спорт, самих себя, всех вместе и каждого в отдельности, потом поехали куда-то, забравшись вдесятером в одну машину, купались под луной, пили на брудершафт, были остановлены бдительным милицейским патрулем и пили с ним опять-таки за российский спорт, сборную по футболу и День милиции. В общем, ночка выдалась на редкость богатой событиями, я наябедничала на соседа снизу и на его дурацкую стену. Турок, склонив голову мне на грудь, поведал о своей последней попытке жениться, о самой попытке, впрочем, я мало что узнала, зато определение невесты, данное Турком, прочно осело в моем мозгу: «Ведь дура, ну форменная дура», — твердил он и только что не плакал. Кончился весь этот пьяный бред совершенно неожиданно:

— Выпьем, Дарья, — сказал Турок, я выпила и отключилась.

Пробуждение было не из приятных — я разлепила глаза и попробовала их на чем-нибудь сфокусировать: безрезультатно. Потолок надо мной плавно покачивался, а люстры кружились в каком-то совершенно ненормальном количестве. Ко всему прочему, рядом кто-то громко стонал. Я застонала в ответ, таким образом пытаясь выразить свое сочувствие, а также намекнуть, что ждать от меня помощи довольно глупо.

— Дарья, — по голосу я сообразила, что это Турок, — принеси минералки, в холодильнике.

— Я не могу, — ответила я.

— Попробуй…

— Нечего пробовать, не могу, и все.

— У тебя же сила воли…

— Фигушки, у меня алкогольный синдром. Мне плохо. Хочешь минералки, иди сам и принеси мне, я тоже выпью.

Тут я обратила внимание на одну вещь: Турок упавшим голосом взывал ко мне, а стоны не прекращались, причем стонали где-то очень близко… Я испуганно повернулась и при некотором усилии обнаружила на кушетке рядом с собой мордастого парня: он лежал на спине с открытым ртом и, без сомнения, собирался скончаться с минуты на минуту. Едва не заорав «мамочка», я вскочила, то есть села на этой самой кушетке и застонала даже громче, чем он. Мой ужас происходил вовсе не оттого, что человек рядом испускал последний вздох, меня потряс тот факт, что я смогла напиться до такой степени, что начисто забыла, что происходило со мной с момента последнего тоста Турка и до самого пробуждения, а тут еще рядом лежит совершенно незнакомая особь мужского пола. Правда, и он, и я были полностью одеты, что давало робкую надежду считать, что вчера, несмотря на тонну выпитой водки, я все же окончательно не спятила.

— Это кто? — спросила я громко.

— Это я, — ответил Турок. — Коля. Твой сосед.

— Да нет, рядом со мной?

— Говорю, это я…

— Да не ты, а другой… Слышишь, стонет?

Коля немного послушал, затем приподнялся с пола, где лежал до сих пор, на четвереньках достиг кушетки, потряс головой, сказал «черт» и, перегнувшись через меня, минут пять пребывал в прострации.

— Видишь? — на всякий случай поинтересовалась я.

— Кого?

— Его, естественно.

— Вижу, а кто он?

— Именно это я и пыталась узнать.

— Он на Серегу похож. На Малинина. Но того с нами не было. Он вообще с нами не мог быть, потому что… далеко, одним словом. Это не Малинин, а больше он ни на кого не похож.

— И все-таки он лежит в твоей квартире. Выходит, вы знакомы.

— Выходит, — кивнул Турок. — Только я его не знаю. Может, ты знаешь?

Я уставилась на парня, тот как раз перестал стонать и открыл глаза, сначала он открыл их нормально, потом вытаращил и спросил:

— Ты кто?

— А ты? — насторожилась я. Физиономия парня показалась мне знакомой. Вот жаль только, я не имела возможности ее как следует рассмотреть, она дергалась и кружилась, точно люстры.

— Я Вася, — ответил он.

— О… здорово, Вася! — обрадовался Турок. — Встать сможешь?

— Не знаю.

— А ты попробуй. В холодильнике минералка и еще должна быть водка. Полбутылки. Я почти что помню. Иди, Вася, на тебя вся надежа.

Вася поднялся, перевалившись через меня на край кушетки. Его шатнуло, но на ногах он удержался и нетвердой походкой направился в кухню, ткнув предварительно пальцем в ту сторону:

— Это там?

— Там, там, — обрадовался Турок, прислонился спиной к тахте и с облегчением вздохнул:

— Должно остаться полбутылки.

— Ты что, молишься? — испугалась я.

— Я умираю. И умру, если похмелиться нечем. Господи, башка-то как болит. Все, с первого числа в завязках. Буду бегать по утрам… зимой на лыжи встану, курить брошу…

Вернулся Вася с двумя бутылками, на одной значилось «Боржоми», на другой «Царская», а я порадовалась: зрение ко мне вернулось, а вместе с ним и кое-какие навыки: например, читать я не разучилась. Я протянула руку, схватила «Боржоми» и выпила залпом. Тем временем Турок нашел две стопки, мужчины разлили водку, охнули, передернулись, потрясли головой и приняли на грудь. Наступила тишина, я громко икнула и извинилась.

— Слава богу, — вздохнул Турок, думаю, относилось это не к моей икоте. Он опять-таки на четвереньках достиг журнального стола со стеклянной крышкой, на котором вперемешку была свалена закуска, подцепил кусок семги и закинул себе в рот. — Хорошо, — сказал он с удовлетворением. Я еще раз взглянула на мордастого Васю и обрадовалась:

— Я тебя знаю.

— Ну вот, — кивнул Турок. — Говорил я тебе, опохмелишься, мозги на место встанут, и вспомнишь, где ты его подцепила.

— Ничего такого ты не говорил, — обиделась я, — и никого я не подцепила. Он живет под нами, то есть подо мной.

— Живу, — кивнул Вася, дрожащей рукой шаря по столу в поисках хлеба.

— А как ты здесь очутился? — проявил интерес Турок.

— Вы меня позвали.

— Я не звала.

— Вас много было. В подъезде пели «Трус не играет в хоккей», я вышел узнать, в чем дело, а там вы… Выпили за российский спорт, потом сюда поднялись. До четырех утра помню, дальше — нет.

— У меня так тоже бывает, — оживился Турок, разливая по второй. — Вот как отрежет: где был, чего делал? Лучше всего память пивом возвращать. Вот сейчас махнем по сто пятьдесят и пивка… вспомнишь то, чего не было.

Я прижимала к груди минералку и силилась придать туловищу вертикальное положение, оно упорно заваливалось то вправо, то влево, я перестала сопротивляться, уронила голову на подушку и закрыла глаза. Вторично я очнулась в кромешной мгле и поначалу даже испугалась, снилась мне какая-то чертовщина, и пробуждение показалось продолжением сна. Я несколько раз моргнула, начала всматриваться в темноту и наконец сообразила, что лежу на кушетке в гостиной Турка, поднялась, наткнулась на что-то и обрадовалась: «что-то» оказалось торшером, я нашла выключатель, зажмурилась, а потом смогла осмотреться. Квартира выглядела так, точно здесь резвилось стадо слонов, и было так тихо, что я почти не сомневалась: я осталась одна. Я отправилась проверить свою догадку и потратила полчаса на осмотр достопримечательностей, кстати, посмотреть в квартире было на что. Осмотр я закончила в холле, прошла в кухню, по пути взглянув на часы: 23.15 (жалюзи опущены с прошлого вечера, оттого везде такая темнота). На кухне я приготовила себе скромный ужин: взболтала три яйца и выпила залпом, а потом безо всякой радости сжевала бутерброд. Долгий сон пошел мне на пользу, чувствовала я себя паршиво, и угрызения совести все еще мучили, но все пять чувств ко мне уже вернулись, и это было хорошо. Заварив кофе и придя в себя, я начала соображать, что делать дальше. Для начала вышла на лестничную клетку и проверила, заперта ли дверь Иркиной квартиры — чужая собственность для меня свята. Слава богу, я помнила об этом, даже находясь в нетрезвом состоянии. Обшарив карманы джинсов, я нашла ключи и вздохнула с облегчением. Теперь осталось решить, где ждать Турка, в его квартире или в моей. Замков у него было три, один можно просто захлопнуть, вопрос: взял ли он ключи? Если дверь я захлопну, а ключей у него все-таки не окажется, Турок вряд ли будет мне особенно признателен. Пожалуй, лучше дождаться Николая в его квартире. На мое решение очень сильно оказал влияние тот факт, что я имела возможность хорошенько здесь все осмотреть, а если Турок застанет меня в малоподходящем для ожидания месте, скажу, что ищу свои ключи. Спрятав для пущей убедительности ключи под пуфик в ванной, я приступила к обыску. Через час я твердо знала: Коля любит белые носки. У него их было не меньше сотни, причем встречались они во многих местах, иногда совершенно неожиданных, например, в верхнем ящике огромного письменного стола в комнате, похожей на кабинет, если бы я могла предположить, что ему зачем-то мог этот самый кабинет понадобиться. Второе открытие, которое я сделала, меня сильно опечалило. Турок имел стойкое отвращение к слову, письменному или печатному. Ни одной книги, газеты, письма, листка бумаги или хотя бы авторучки я не нашла. Такого мне встречать еще не приходилось, и на некоторое время я впала в прострацию, но тут взгляд мой зацепился за прикроватную тумбочку (я находилась в спальне наверху), и я издала радостный вопль: из ящика торчал белый уголок, и провалиться мне на этом месте, если это не бумага. В тумбочке были фотографии, сотни две, не меньше. Глянцевые цветные снимки стандартного формата наглядно свидетельствовали о том, как Коля любил проводить свой досуг. Двадцать три блондинки с выдающимися бюстами, бюстами средней величины и вообще без намека на оный сидели, стояли, лежали, загорали и резвились на морском песочке рядом с Колей. Двадцать четвертая оказалась брюнеткой, и это ее Турок выдворял вчера из своей квартиры. О жизнелюбии Коли свидетельствовали снимки, сделанные на рыбалке, охоте, в сауне, ресторане, компании друзей, таких же, как он, мордастых и жизнерадостных. На друзей я обратила особое внимание и смогла обнаружить несколько знакомых лиц, но это ровным счетом ничего не значило. Я собрала фотографии, рассовала их по ящикам, особо не заботясь вернуть все на прежние места, и тут услышала звонок. Звонили в дверь, и весьма настойчиво. Я почему-то перепугалась и, кубарем скатившись по лестнице, на цыпочках подкралась к двери. В голову пришла вполне здравая мысль, что это вернулся Турок и надеется попасть в родную квартиру. Я посмотрела в «глазок», но ни Турка, ни кого-либо другого не увидела. Что ж, Коля мог привалиться к стене от избытка жизненных сил и оказался вне поля моего зрения, что тоже вполне нормально, и все же, памятуя, что я в чужой квартире и оставлена охранять хозяйское добро (правда, был другой вариант — меня оставили по забывчивости), я сначала накинула дверную цепочку, а уж потом открыла дверь. Человек, стоявший где-то справа, сделал шаг, а я посоветовала себе во что бы то ни стало удержаться на ногах: передо мной был Синий пиджак, не сойти мне с этого места. Правда, сейчас на нем была бежевая ветровка, неброская, хотя и стоила приличных денег. Я-то была уверена, что ни в жизнь не смогу дать описание парня, и действительно не смогла бы, но такой взгляд, как у него, не забудешь… Парню с такими глазами надо носить очки. Наверное, он подумал то же самое, увидев меня. То ли я себя чем-то выдала, то ли он попросту узнал меня, на его лице мелькнула досада, но он тут же расцвел потрясающей улыбкой, с которой не могли соревноваться ни Родионов, ни Колесников, ни Том Круз. Уголки моих губ начали непроизвольно растягиваться, а вот сердечко заныло, и ответная улыбка вышла так себе, потому что, как бы шикарно паренек ни улыбался, со своим дрянным взглядом он ничего поделать не мог. «Очки, только очки», — мысленно посоветовала я, слегка качнулась, уцепилась за ручку двери и спросила как ни в чем не бывало:

— Вам кого?

— Турок дома?

— Коля? Нет.

— А где он?

— Ушел.

— Куда?

— Откуда мне знать? Я спала.

— Ясно. Открой-ка дверь.

— Еще чего.

— Я Колькин друг.

— Ну и что?

— У меня к нему дело.

— У него мобильник и пейджер, позвоните, что вам мешает?

— Я позвоню, дверь открой.

— Телефон возле подъезда. Синий усмехнулся:

— Ты чего такая пуганая?

— В детстве часто роняли.

— Я так и подумал, — кивнул он. — Ну, до встречи.

Парень начал спускаться по лестнице, игнорируя лифт. «Мама моя, вот он, убийца». Я захлопнула дверь, кинулась к телефону, замерла и вернулась к двери. Между прочим, я сюда явилась для того, чтобы выследить этого парня. Пока милиция подъедет… Я отчаянно распахнула дверь, выскочила из квартиры и, вцепившись в перила, свесила голову вниз. Синий, который сегодня был бежевым, как раз направлялся к входной двери.

— Эй, — позвала я. — Что Кольке передать? Парень задрал голову и пообещал:

— Не волнуйся, я его найду.

Сняв туфли и сунув их в карманы джинсов, я быстро спустилась с лестницы, дверь подъезда хлопнула, я выждала несколько секунд и бегом пересекла холл. Приоткрыла дверь и выглянула: возле подъезда горел фонарь, вся площадка перед домом как на ладони, и при этом никакого намека на чье-то присутствие. Бежевый точно испарился. За углом была стоянка, вряд ли он явился пешком, выходит, на спуск по лестнице я потратила гораздо больше времени, чем ожидала, и парень успел покинуть двор. Крадучись, все еще босиком, я добралась до угла и выглянула. На стоянке темнели три машины, огни не горели и вообще не похоже, чтобы в них кто-то был. Хотя Синий мог затаиться, чтобы проверить, не следят ли за ним. Держась в тени, я прошла еще несколько метров, не спуская глаз с машин, и в конце концов обогнула стоянку по кругу. Машины, вне всякого сомнения, были пусты. Я настолько осмелела, что подошла вплотную и заглянула в каждую из них. В крайней досаде на свою бестолковость я бросилась на улицу: здесь тоже горели фонари, и в их свете не наблюдалось ни машин, ни прохожих. Мерзавец меня перехитрил. Он мог оставить машину довольно далеко от дома, свернул за угол, а я свернула за другой, что дало ему возможность незаметно исчезнуть со двора.

— Поздравляю, — сказала я вслух. — Ты чемпион среди разинь. И с чем теперь идти в милицию?

Да, было отчего кусать локти: я по-прежнему ничего не знала о Синем — ни имени, ни номера машины. Впрочем, с его страстью к чужим машинам номер мог ничего не дать. Оставалась одна надежда: Турок должен знать этого парня. Я расскажу ему о визите, и очень может быть… В этот момент я как раз подошла к подъезду, и совсем иная мысль пришла в мою многострадальную голову: а что, если Синий никуда не уходил? Что, если он хлопнул дверью, а сам укрылся в подъезде и сейчас меня там поджидает? «Глупости», — попыталась я урезонить разыгравшееся воображение, которое услужливо демонстрировало картины одна другой мрачнее: нож, пистолет, лужа крови… Если он хочет убить меня, то ничто не мешало ему сделать это несколько минут назад и напасть в тот момент, когда я покидала подъезд. Но такая мысль как-то не очень прижилась и меня совсем не успокоила. Я немного пробежалась вдоль фасада и смогла обнаружить осколок кирпича внушительных размеров. Воодушевившись, я уверенно (как мне казалось) распахнула дверь подъезда и вошла. Ни души. Спрятаться можно только возле лифта. И там никого. В несколько прыжков я поднялась по лестнице, увидела открытую дверь квартиры Турка и застонала:

— Дура несчастная, я же забыла ее захлопнуть.

А что, если тип, спрятавшись возле лифта, дождался, пока я выйду на улицу, а потом спокойно поднялся сюда? В двух уровнях и трехстах квадратных метрах сколько угодно места, чтобы надежно укрыться, а потом неожиданно напасть. «Ну и пусть там сидит», — разозлилась я, подскочила и быстро захлопнула дверь, кинулась к двери напротив, на ходу ища ключи, уронила туфли, испуганно вздрогнула, боясь, что Синий наблюдает за мной в «глазок» и может появиться в любой момент. Вывернув все карманы, я вспомнила, как самолично спрятала ключи под пуфиком в ванной Турка, и застонала. Вцепилась в кирпич покрепче и посоветовала себе начать соображать. Перспектива сидеть в подъезде всю ночь мне не улыбалась, ключи от моей квартиры в сумке, а сумка находится за дверью, перед которой я танцую в настоящий момент. Можно пойти в милицию… но тогда грош цена всем моим стараниям подружиться с Турком. Он заявит, что понятия не имеет, кто к нему приходил, и на этом дело может и кончиться. К тому же до милиции еще надо добраться… Торчать перед запертой дверью глупо. Дверь в лоджию у меня должна быть открыта, по крайней мере я не помню, чтобы закрывала ее. Я торопливо поднялась на третий этаж, здесь была всего одна квартира, а дальше лестница на крышу. Не выпуская кирпич из рук и по-прежнему без обуви, я устремилась к ней, распахнула, вошла и… глухо простонала. Она вела на чердак, темный, необъятных размеров и совершенно мне ненужный. Впрочем, на худой конец и чердак сгодится. Я поплотнее закрыла дверь, стараясь не шуметь, и сделала несколько шагов на ощупь. Чуть левее пробивался свет, я устремилась туда и обнаружила окно, запиралось оно на задвижку, и через две минуты я уже была на плоской крыше, повертела головой, пытаясь сориентироваться, и с облегчением вздохнула: вот она, пожарная лестница, а вот там должна быть Иркина лоджия. Надо сказать, радость моя была вполне объяснимой, потому что крыша выглядела ох как непросто, и все благодаря расположению квартир. На первом и втором этажах было по четыре квартиры, а на третьем, как я уже сказала, только одна. Квартиры на втором этаже тоже располагались своеобразно: две в одном крыле и две в другом, причем две, а может, и три из них в двух уровнях, в результате всех этих архитектурных изысков крыша была многоступенчатой. Прямо по моему курсу оказались мансардные окна одной из квартир (наверное, той, что на третьем этаже), и хоть были они темные, но я постаралась прошмыгнуть мимо них незаметно, достигла перил пожарной лестницы и наконец-то рассталась с кирпичом. Спуск прошел без осложнений, первой остановкой на моем пути была нужная мне лоджия, и я мысленно перекрестилась, обнаружив ее дверь открытой. Оказавшись в квартире, я везде включила свет, на всякий случай заглянула во все углы, а потом прокралась к входной двери. Ничего достойного внимания. Я поскучала немного, вздохнула и пошла спать. Мне приснился кошмар: Синий нашел ключи под пуфиком, проник в квартиру и стоял с занесенным надо мной топором. Я заорала так, что заложило уши, вскочила и поняла, что это не я кричу, это всего-навсего звонит телефон прямо у меня над ухом.

— Дарья, — позвал Турок, когда я сняла трубку. — Слышь-ка, у тебя чего есть, а?

— В смысле похмелиться?

— Ну…

— А ты где?

— Дома, конечно. Ох, как башка болит… У тебя анальгин есть?

— Анальгин тебе не поможет. Сейчас за пивом схожу.

— Ага. И за водкой.

— Водки выпьешь и опять заведешься.

— Не-а, я слово себе дал. Сегодня похмелюсь, а завтра — все, трезвость — норма жизни. Зайди, я тебе денег дам.

— У меня есть, — буркнула я. Нужный мне продукт я приобрела в трех шагах от дома и через полчаса с момента звонка Турка уже стояла перед дверью его квартиры.

Открыл он далеко не сразу, а когда это событие произошло, стало ясно: Турок смог что-то обнаружить из своих обширных запасов и успел «поправиться», то есть он поправился до такой степени, что еле стоял на ногах.

— Ты ж в завязках, — возмутилась я.

— С завтрашнего дня, — поднял палец Коля и кивнул:

— Проходи. Пить будешь?

— Ни за что. Я вчера чуть не умерла.

— Это с непривычки. Пивка хлебни. И мне налей. Чего-то… крыша едет. — Он плюхнулся в кресло, вытянул ноги, а я, разлив пиво в два бокала, один протянула ему, а сама быстренько смоталась в ванную за своими ключами.

— К тебе вчера какой-то тип приходил, — сказала я, вернувшись.

— Да? Чего ему надо?

— Не знаю. Спросил, где ты. В бежевой ветровке, среднего роста, поджарый, блондин, волосы прилизанные, стрижка какая-то старомодная, взгляд колючий.

— Плевать, — отмахнулся Турок. — Кому надо, найдут.

— Зря ты так наплевательски относишься, — возмутилась я, сообразив, что рухнула моя последняя надежда. — Приходил какой-то тип, не представился, зато хотел тебя здесь ждать.

— Ну и что? Подумаешь. Если в подъезд вошел, значит, код знает. Выходит, кто-то свой…

— Свой, — передразнила я. — У тебя один телик полторы тысячи долларов…

— Не смеши, — махнул рукой Турок. — Говорю, кто-то свой.

— Так ты хотя бы узнал… мало ли что.

— Узнаю… завтра. А сегодня у меня голова болит. — Я повертела в руках бокал и хлебнула пива для видимости. — Слышь-ка, — немного помолчав, заговорил Коля. — А сосед этот наш, кто он вообще?

— Откуда я знаю? Это твой сосед, а не мой. Я здесь живу временно, а вот ты соседей обязан знать, тем более в таком доме. Ведь здесь всего десять квартир.

— Ну, я и знаю. Наверху живет Пончик…

— О, господи…

— Не господи, а адвокат. Адвокат, знаешь ли, всегда пригодится.

— Это конечно, — подумав, согласилась я.

— Во… и на первом этаже двоих знаю, а этого нет…

— Васю?

— Васю. Откуда он взялся?

— Он подо мной живет.

— В четвертой квартире?

— Выходит, в четвертой, раз подо мной. Прибегал скандалить, я же тебе рассказывала.

— Ага. — Турок глубоко задумался, правда, ненадолго. — В четвертой квартире раньше никто не жил. Купил кто-то, но даже не отделал толком…

— У него отделана. Одна ванная, говорит, тысяча баксов, да еще джакузи.

— Удивил… тысяча баксов, — хмыкнул Турок и вновь нахмурился:

— Шустрый паренек.

— Вы что, вместе пили?

— А как же. Я пьяный заводной, соображаю плохо и всех за собой тащу.

— А этот Вася, он сейчас дома?

— Наверное. Вернулись вместе. Я малость протрезвел, а он пьянее водки. Всю дорогу на мне висел, точно баба. «Голубой», что ли?

— Не похоже, — задумалась я. — Но мне он не понравился.

— Почему? — насторожился Турок.

— Не знаю, тыкал меня носом в свою ванную, потом спал со мной на одной кушетке, а теперь выясняется, что ты понятия не имеешь, кто он такой…

— Ясно, — выпятил нижнюю губу Коля.

— Что ясно? — встрепенулась я.

— Так… может, он не случайно здесь появился? Ловкач… — Он засмеялся, но смешок вышел недобрый, а я вдруг вспомнила, что Турок не только моя большая школьная любовь, но и… как бы это помягче, лицо с криминальными наклонностями. Я насупилась и спросила с некоторой обидой:

— Думаешь, он жулик? Квартиры грабит? Входит в доверие…

Коля закатил глазки, хотел что-то сказать, но передумал.

— Не нравится он мне, — заметил он вскользь.

— Не нравится, так нечего с ним пить. Такая жизнь до добра не доведет.

— Да ладно… просто уж очень парень ловок, раз — и уже в дружках.

— Ну, если ты из-за этого беспокоишься, тогда и меня подозревать надо, — грамотно рассудила я, с неодобрением глядя на Колю Турка. — Я тоже не успела въехать и напилась с тобой до полусмерти…

— Сравнила, — обиделся Коля. — Мы с тобой в одном лагере были… и вообще. Свой своего всегда видит. — Слово «свой» меня слегка насторожило, но, поразмышляв над этим, я пришла к выводу, что он имеет в виду российский спорт, и возражать не стала.

— Слушай, а чем ты занимаешься? — закинула я удочку.

— Коммерцией… — неуверенно ответил Турок.

— Тогда надо быть поосторожней. Такие времена, сам знаешь, вдруг этот Вася какой-нибудь бандит… — Коля вновь закатил глазки и обиженно засопел, а я порадовалась: это тебе за «своих», на всякий случай. — Ладно, пойду я… Хочешь завтра с утра со мной на пробежку?

— Завтра? Не… завтра не потяну. Мне еще надо в себя прийти.

Турок выбрался из кресла и даже проводил меня до двери.

— Может, спустимся к этому Васе, узнаем, как он? — предложила я. — Вдруг помер?

— Чего ему сделается? Пьет, как лошадь… Ну его к черту, не нравится мне его морда.

Если честно, Васина морда мне тоже не нравилась. Об этом я размышляла остаток дня и весь вечер, то есть не о том, какая у него морда, а почему он вызвал у Турка подозрения. Появился в ранее пустовавшей квартире, сначала прицепился ко мне со своим проливом (тоже, кстати, весьма подозрительным), потом оказался среди пьяных во время импровизированной вечеринки и даже проник на мою кушетку… этого я ему никогда не забуду, и потом ударился в запой вместе с Турком. Ой, неспроста. Вот я считаю, что наблюдаю за Колей, а может, все наоборот и кто-то за мной наблюдает, и этот кто-то… Вдруг Вася с Синим заодно? Чепуха получается, хотя, может, и не чепуха, поди разберись. Главное, Синий здесь появился, пришел один раз, глядишь, и еще придет. Надо быть наготове, чтоб, не в пример сегодняшней ночи, рот не разевать, а узнать о нем что-нибудь существенное. И тогда уж сразу в милицию. Нате вам убийцу, сажайте на здоровье, а меня оставьте в покое. В одиннадцать я разобрала постель и удобно расположилась в ней с намерением почитать перед сном. Только я открыла найденный мною в гостиной детектив, как в дверь позвонили.

— Просто сумасшедший дом какой-то, — разозлилась я, натянула Иркин халат и босиком прошлепала к двери. Так и есть: Коля Турок в компании двух бутылок пива.

— Посидим, — сказал он, внедряясь в квартиру, его мотнуло, он чертыхнулся и добавил:

— Давай стаканы.

— Пить я не буду, — прорычала я.

— Ну и не надо. Посидим, поболтаем.

Болтать сейчас с Колей дело пустое, но здесь я вообще-то для того, чтобы подружиться с ним. «Вот и дружи», — присоветовала я самой себе и принесла стаканы.

— Ты ж собирался завязать, — проворчала я.

— Завтра, завтра… Сегодня сил нет. Слушай, Дарья, а ты это… замужем?

— Нет.

— Хорошо, — развеселился он.

— Ничего хорошего.

— Ну, это с какого края смотреть… У нас с тобой много общего.

— Уж больно ты до водки падок.

— Я завяжу. И вообще, ты же говорила, что влюбилась?

— Так это в пятом классе было.

— Ну, старая любовь долго не забывается… У тебя водка есть?

— Откуда? Все выхлебали. И ни к чему тебе водка, пиво пей.

— Пиво — это, конечно, вещь, но хочется водки. Дарья, слышь-ка, пью последний день, а завтра побежим. — Он громко икнул и обиделся:

— Видишь, что делается, никак нельзя без водки. — Коля поднялся и, нетвердо ступая, пошел к двери. — Я сейчас, — сказал он игриво и подмигнул.

Я только головой покачала и, дождавшись, когда щелкнет замок, пошла переодеваться, в халате на голое тело ходить, пожалуй, не с руки, если у него такие мысли появились. Ох, не доведет до добра это расследование. Я натянула джинсы, футболку, подумала и сверху надела еще свитер. Жарковато, но как-то спокойнее. Быстро собрала на стол и стала ждать, думы мои были невеселые, и я в них основательно углубилась, а когда подняла голову на часы, сообразила, что Коля покинул меня никак не меньше чем полчаса назад. Слишком много времени для того, чтобы зайти в соседнюю квартиру и захватить бутылку. Я вышла на лестничную клетку и увидела, что дверь в его квартиру приоткрыта.

— Колька! — крикнула я. Ответа не последовало. Эта самая приоткрытая дверь почему-то здорово меня напугала, хотя, казалось, чего особенного: шел пьяный человек, забыл закрыть. — Коля, — позвала я вторично, но громкого вопля не получилось, голос звучал хрипло, а руки мгновенно вспотели. Я метнулась в свою кухню, схватила самый большой нож и, как по минному полю, пошла в чужую квартиру. Тишина давила на уши. — Эй, — собравшись с силами, позвала я. — Колька, ты где? Есть кто-нибудь? — Может, у него водка кончилась и он в магазин пошел? Вряд ли, до магазина ему не дойти, да и не охоч он по магазинам ходить, меня бы послал.

Я сделала еще шаг по направлению к кухне и тут увидела ступню какого-то жуткого сиреневого цвета, рядом с этой ступней лежал тапок и валялась пустая бутылка из-под пива. Сжимая одной рукой нож, а другой стискивая себе рот, чтобы не заорать, я заглянула за кресло, из-за которого торчала ступня, и в ужасе замерла: Коля лежал на полу, раскинув руки, футболка задралась до самого подбородка, лицо землисто-серое, рот приоткрыт, между губ виден кончик языка, будто Коля дразнился. Мне сразу стало ясно: я его ждала напрасно.

— Господи, — пролепетала я и кинулась к телефону.

Только с третьей попытки удалось дозвониться.

— Милиция, — тонко-тонко заверещала я. — Убийство… убили Турка, то есть Колю Губарева, Конный переулок, дом тридцать пять, квартира семь.

Меня о чем-то спрашивали, но отвечать я не могла, бросила трубку, кинулась к убиенному и тут увидела нож в своих руках. Мама моя, сейчас милиция нагрянет, а я с ножом, возьмут тепленькой, рядом с неостывшим трупом. Сначала Зюзя, потом Турок, второй раз никто не поверит, что я тут ни при чем, и уж теперь-то точно посадят. Опрометью я выскочила из квартиры. Оказавшись на улице, бросила нож в первую же урну и кинулась по ночному переулку в сторону проспекта. Возле своего дома сообразила, что ключей у меня нет. Ну и слава богу, сюда за мной приедут в первую очередь. К кому ж мне теперь? К Петровичу? Как бывший участковый, он просто обязан сдать меня органам… хотя Упыря-то ведь спрятал. Упырь никого не убивал… а я кого убила? Все, все против меня. Соврала, что в Анапу уехала, детей в лагерь отправила, сутки напролет пила с Турком водку и нож выбросила (не дай бог отыщут, да еще с отпечатками пальцев), да кто после этого поверит, что я ни при чем?

Рассвет я встретила на мосту. Огромное солнце поднималось над горизонтом, а я смотрела на него и плакала: когда теперь еще такое увидишь? Можно сбежать к сестре, а что дальше? Всю жизнь скрываться? Меня уже, наверное, ищут, на улице находиться опасно. Нет, такая жизнь не для меня. Надо идти сдаваться. К девяти утра я окончательно утвердилась в этом решении и, уже не таясь, шла в направлении Конного переулка. Меня мучила вина за оставленную незапертой Иркину квартиру. Ирка-то уж точно страдать не должна. К моему величайшему удивлению, возле дома номер тридцать пять никакого столпотворения не наблюдалось: ни машин, ни деятельных милиционеров, которые рекомендуют прохожим разойтись, прохожих, и тех не было. В некотором замешательстве я вошла в подъезд и нос к носу столкнулась с Васей из четвертой квартиры.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — пискнула я, пряча глаза.

— Ну и ночка, — покачал он головой.

— Да? А я спала как убитая, — зачем-то соврала я и торопливо поднялась по лестнице. Тишина в доме меня поразила, я замерла возле двери Турка: оттуда не доносилось ни звука. Должно быть, тело увезли и милиция закончила осмотр. Моя дверь была плотно закрыта, но не заперта. Вздохнув, я вошла и громким покашливанием возвестила о своем появлении. Тишина. Через пять минут стало ясно: квартира пуста, это меня озадачило, и я несколько минут таращилась на телефон, борясь с искушением позвонить в милицию и сообщить, что я вернулась. Потом решила, что торопиться не стоит: надо принять ванну, собрать кое-какие вещи, а главное, выпить кофе. Выполнив все пункты намеченной программы, я ненадолго прилегла и, кажется, задремала, а проснувшись, очень на себя рассердилась. Все это пустые уловки, я просто тяну время. Я решительно придвинула телефон, но тут другая мысль пришла мне в голову: незачем беспокоить милицию и вызывать их сюда, честнее самой пойти в отделение… заодно и прогуляюсь напоследок.

Я захлопнула дверь, быстро перекрестилась и сделала шаг… Дверь Колиной квартиры открылась, и появился он сам. Помятый, жутко недовольный, но живой. Потому что если мертвый, то чего ж ему ходить.

— Коля, — пролепетала я.

— Привет, Дарья, — кивнул он хмуро.

— Привет. — Я намертво вцепилась в сумку, в которой были собраны кое-какие теплые вещи: вдруг меня сразу отправят в северные районы, например, в Ямало-Ненецкий национальный округ?

— Слышь-ка, — почесав за ухом, сказал Турок. — Ты не помнишь, чего вчера было?

— С тобой или со мной?

— Со мной.

— Не помню, то есть ты ко мне заходил, а потом ушел…

— Ага. Память начисто отшибло. Помню, ящик водки брал, но это еще на машине. Вздремнул маленько, а какая-то гнида ментов вызвала.

— Это не я. — Рука моя взметнулась вверх в пионерском салюте, я перехватила ее где-то на полдороге и вернула к сумке. — Мы с тобой выпили, я спать легла и тоже ничего не помню. Ты как себя чувствуешь? — перевела я разговор на более безопасную тему.

— Башка болит, хоть вешайся. А ты куда собралась?

— Так, по делам. — Я посмотрела на сумку и вдруг рассвирепела:

— Опохмеляться будешь?

— По маленькой.

— Ты ж говорил, с завтрашнего дня в завязках? Сегодня как раз завтра.

— Это у тебя, а у меня еще вчера, — отмахнулся он и стал спускаться по лестнице, я хотела было вернуться в квартиру, но подумала: чего доброго, Коля сочтет это подозрительным.

Из подъезда мы вышли вместе, он направился направо, где была стоянка, а я свернула налево, потопталась немного на углу, чертыхнулась, глядя на свою сумку, и решила, что самое разумное — вернуться в квартиру, только надо дождаться, когда Коля отъедет, но и на углу стоять негоже, что, если он направится в эту сторону и меня увидит? Турок весьма подозрителен и, чего доброго, решит, что я за ним слежу, а так как именно этим я и собираюсь заняться, мне надлежит быть осторожной. Рассуждая таким образом, я двигалась вокруг дома, обошла его, выглянула и как раз успела увидеть, как Коля садится в «Лендкрузер» вишневого цвета. Через минуту он вырулил со стоянки, а я вздохнула: продолжать наблюдение за Турком, когда он на джипе, а я на своих двоих, дело безнадежное, следовательно, придется пить с Колей водку, надеясь узнать от него что-то стоящее.Примерно в этом месте моих умозаключений, когда я провожала взглядом «Лендкрузер» и тяжело вздыхала, внимание мое привлекла «девятка» фиолетового цвета. До той поры она стояла в нескольких метрах от нашего дома, напротив магазина, и была явно пустой, то есть в ней точно никто не сидел, и вдруг ни с того ни с сего тронулась с места и этак ненавязчиво устремилась за джипом Турка.

— Это что ж такое? — начала я, но тут же посоветовала прикрыть себе рот в целях конспирации.

Стекла у «девятки» были тонированные, но я не сомневалась, что в ней Синий пиджак, то есть теперь, конечно, Бежевая ветровка. Почему я так решила, объяснить не берусь, но решила, а уж если я что решу… Номер я запомнила и теперь попыталась сообразить, кому звонить: Родионову или Колесникову? Потоптавшись немного в боярышнике, успокоившись и сбавив обороты в смысле жажды деятельности, я мудро рассудила, что с милицией торопиться не стоит: вчера, к примеру, я поторопилась и, мягко говоря, кое-что напутала. В результате пришлось пережить ночь, которой я и врагу не пожелаю, Коля рассердился, а в милиции наверняка решили, что у меня не все дома. Впрочем, вчера с перепугу я не представилась, так что вряд ли они сообразят, что я — это я. Тут я посоветовала себе заткнуться, от умных мыслей уже голову распирало. Сделаем проще: убедимся, что в «девятке» Синий пиджак-Бежевая ветровка, и уж тогда позвоним. Если он следит за Колей от самого дома, то скорее всего к дому и проводит, а я, при некотором везении, смогу его обнаружить. На приличной скорости я вернулась в квартиру, бросила сумку и для начала вышла в лоджию. К сожалению, с нее видна только часть стоянки, а мне требуется более широкий обзор. Взгляд мой задержался на пожарной лестнице. Я широко улыбнулась и со всей тщательностью взялась за подготовку к операции. Вряд ли Коля вернется через несколько минут, надеюсь, время у меня есть. Я налила воды в пластиковую бутылку, сделала бутерброды, переоделась в купальник и, прихватив полотенце и плейер, поднялась на крышу. Вид отсюда открывался чудесный, а зрение у меня, слава богу, отличное. Если кто-то меня здесь застукает, так я честно отвечу: загораю, и, между прочим, на своем участке крыши. Устроившись с максимальными удобствами, я надела наушники и воззрилась вниз на улицу. Наблюдать сверху за жизнью города было довольно интересно, и я так увлеклась, что едва не проглядела Колькин джип, он свернул со стороны проспекта, проскочил гастроном и притормозил возле бара «Пивная кружка». Через несколько секунд появилась и «девятка»; свернув в переулок, объехала данный пивбар и появилась уже метрах в двухстах вверх по улице, приткнувшись на стоянке возле районного отделения милиции. В пивбаре Коля пробыл минут двадцать, после чего прямиком направился к дому, «девятка» с интервалом в минуту последовала за ним. Коля бросил джип возле дома и вошел в подъезд, «девятка» притулилась на противоположной стороне улицы, ближе к гаражам, и из нее вышел мордастый Вася из квартиры номер четыре.

— Вот тебе раз, — сказала я, водворив челюсть на место. Значит, Коля не зря его подозревал.. у Синего есть сообщник… Чепуха, зачем Синему следить за Колей, подсылать к нему человека, с риском быть изобличенным, если он имеет возможность сам зайти к нему по-приятельски, и уж точно мог бы с ним наливаться водкой, не вызывая у того никаких подозрений. А если Синий меня обманул и Турка он не знает? Как не знает, если Упырь сказал, что граждане кавказской национальности отправились в свой последний путь на Колином джипе, а свидетель этого самого исторического события Зюзя пал от руки Синего на следующий же день. Синий из команды Турка — это факт, и нечего тут мудрить, а значит, подсовывать Турку нового дружка не имеет смысла. Тогда откуда взялся этот Вася?

Я спустилась с крыши, решив, что достаточно назагоралась, и немного побегала по квартире, так меня распирало от обилия мыслей. Из особо гениальных была такая: пойти и рассказать Турку, что за ним следят. Правда, придется объяснить, откуда я это узнала. Через некоторое время мысль была признана неудачной. Разволновавшись до такой степени, что отказалась от пищи и воды, то есть чая и кофе, я вновь отправилась на крышу, где и провела весь день до самого вечера в компании двух котов, которым скормила колбасу с бутербродов, но ничего заслуживающего внимания так и не усмотрела.

— Не каждый день бывает удачным, — мудро рассудила я и пошла послушать новости по телевизору. Только я устроилась перед ним, как зазвонил телефон. Коля пить в одиночку не умел, а в собутыльники опять выбрал меня.

— Пива хочешь?

— Нет, — ответила я чересчур поспешно.

— Ну и зря. Ты где была, я тебе три раза звонил?

— Загорала. ? — А-а. Слышь-ка, заходи, посидим.

— Ты когда пить завяжешь? — вздохнула я.

— Я уже завязал. Честно. Вот только оклемаюсь маленько. У меня работа нервная, эти… стрессы, то да се… бывает, и сорвешься. Но не часто, раза три-четыре в год, а так я в завязках.

— Ага, — презрительно согласилась я, а Коля, кашлянув, сказал:

— Ладно, давай, загляни на огонек, все равно тоску гоняешь.

— Ничего я не гоняю, — обиделась я, повесила трубку и пошла к Турку. Он сидел в своем любимом кресле, и чувствовалось, что до «завязок» ему еще далеко.

— Дарья, — глядя на меня с некоторым беспокойством и легким подхалимством в голосе, сказал Турок. — Ты б пожрать чего приготовила, а?

— Очень мне надо, — возмутилась я. — Заходи, посидим, а потом выясняется, что сидеть я должна в кухне и даже не сидеть, а стоять возле плиты. А у меня, между прочим, отпуск.

— Хочешь, в Сочи слетаем? — легко предложил Коля.

— Не хочу, — обиделась я.

— А на Канары? Загранпаспорт у тебя есть?

— Есть. На Канары тоже не хочу, а еще больше не хочу на кухню. — Но пошла и минут тридцать стряпала ужин, злобно ворча при этом. Коля, учуяв запах, появился в кухне, устроился за столом, предварительно достав из холодильника две бугылки пива, и смотрел на меня, глупо ухмыляясь.

— Дарья, слышь-ка, — начал минут через пять, выпив пивка. — Может, ты ко мне переедешь?

— Зачем это? — хлопнув перед ним тарелку с макаронами и тремя котлетами, осведомилась я.

— Ну, как зачем… затем. Ты мне вообще нравишься… и внешне, и как человек, тебе годов-то сколько, замуж пора. Сейчас девки в семнадцать лет замуж выскочить торопятся.

— Твое ли это дело, замужем я или нет? — разозлилась я.

— Я же не в том смысле… Мы это… характерами подходим.

— Ничего подобного, я водку не люблю.

— А кто ее любит? Говорю, завязал, уже сегодня. Видишь, пиво пью. А насчет того, чтоб переехать, подумай.

— Нечего мне думать, жуй котлеты и отстань от меня с глупостями.

До одиннадцати я слушала болтовню Турка, вымыла посуду и отправилась к себе, через полчаса он позвонил и спросил:

— Ты чего делаешь?

— Спать легла.

— Хочешь, я приду?

— Не хочу.

— Тогда ты приходи. — Я бросила трубку и пошла на кухню выключить свет, затем заглянула в ванную и проверила входную дверь. Проходя в спальню мимо кухни, испуганно замерла: чья-то тень мелькнула за оконным стеклом. А что, если Коля решил взобраться в мою лоджию по примеру классических влюбленных?

— Вот придурок, — вздохнула я, подошла к распахнутой двери на лоджию и ее заперла. Лоджия была пуста, я опять вздохнула, на этот раз с облегчением, и пробормотала:

— Придурок.

Потом зачем-то прокралась к входной двери и заглянула в «глазок». Холл выглядел как обычно, а дверь в Колину квартиру была плотно закрыта. Постояв так не меньше десяти минут и ничего не дождавшись, я посоветовала себе лечь спать. И тут мое внимание привлек некий звук: кто-то осторожно поднимался по лестнице. Вскоре я увидела мордастого Васю, он взглянул на мою дверь, я испуганно отшатнулась, точно он мог меня видеть, а когда я вновь приложилась к «глазку», Вася нагло подслушивал под дверью Турка, прижавшись к ней ухом. «Что делается», — возмущенно подумала я, чувствуя себя героиней шпионского фильма. Вася выпрямился, отстранился от двери и позвонил, при этом оперся рукой на дверной косяк, явно симулируя опьянение. Однако старался он напрасно, дверь Турок не открыл. Вася позвонил еще дважды, и весьма настойчиво, постоял с полминуты и начал спускаться. То, что Колька дома, сомнений у меня не вызывало, я бы услышала, как хлопнула входная дверь. А Васе он не открыл, увидев его в дверной «глазок», решил, что общаться им ни к чему. И все же в мою душу закралось беспокойство. Я метнулась к телефону и набрала номер Турка. Длинные гудки. Очень возможно, что он спит. Повторный звонок ничего не дал. Я вновь направилась к двери, открыла ее, а затем начала вести себя странно: вдруг ни с того ни с сего присела и таким манером покинула квартиру, бесшумно закрыв дверь. На четвереньках я прокралась к лестнице на третий этаж и только там приняла вертикальное положение. Как я и предполагала, дверь на чердак была не заперта. Я вглядывалась в темноту, боясь пошевелиться, что, если здесь кто-нибудь прячется? А за моей спиной открытая дверь. Подкрадется сзади… Я прижалась к стене, споткнулась, что-то звякнуло, а я, присев на корточки и пошарив вокруг руками, подняла с пола какой-то металлический штырь, видимо кусок арматуры. Несколько секунд я размышляла: вооружиться им или заблокировать дверь? Что, если Вася решит подняться на чердак и мы столкнемся нос к носу? Я сунула штырь за ручку двери и попробовала запор на прочность. Вряд ли он сможет ее открыть. Воодушевленная этими мыслями, я выбралась на крышу и через минуту зависла над окнами Турка. В гостиной горел свет, створка одного окна была распахнута настежь, балконная дверь тоже открыта. Спустившись на угловой выступ и изогнувшись так, что рисковала свернуть себе шею, я заглянула в открытое окно. В гостиной работал телевизор, но Турка не было видно. Зазвонил телефон, до смерти меня напугав, Колька не появился. Прошло минут десять, ноги затекли от неудобной позы, пора было либо сматываться отсюда, либо приступать к решительным действиям. Я остановила свой выбор на решительных действиях, уцепилась за карниз, совершила головокружительный переход до балкона и благополучно на него приземлилась, а потом шагнула в гостиную.

— Колька! — позвала я громко, надеясь, что он обрадуется моему появлению, раз хотел раскошелиться на Канары, и не станет задавать вопрос: откуда меня черт принес. — Колька! — еще раз крикнула я, обогнула диван и увидела Турка. Он лежал, раскинув руки, уткнувшись носом в ковер. — Допился, — покачала я головой, теперь его нежелание отвечать на звонки стало понятно. А между прочим, я из-за этого придурка жизнью рисковала… От большой обиды я легонько ткнула Турка носком туфли и тут заметила кое-что еще. На ковре под его головой было мокрое пятно, и выглядело оно крайне подозрительно. Я рухнула на колени, приподняла Колькину голову и заорала: висок разворочен выстрелом, череп снесен примерно на одну треть, в таком виде голова функционировать не может, из этого следует, что Турок мертв. — Господи, — пролепетала я и кинулась к телефону.

Меня остановил легкий шум, занавеска на окне колыхнулась от сквозняка, а я едва не хпопнулась в обморок, сообразив, что убийца может все еще находиться в квартире, а у меня даже прыгалок нет. Я схватила хрустальную вазу, выглядевшую очень внушительно, и, прижавшись к стене, стала ждать. Дверь в гостиную отсутствовала, вместо нее была широкая арка; если убийца войдет ближе к правой стороне, я смогу его достать, если посередине или ближе к левой, мне очень не повезет. Мне повезло: он возник прямо передо мной, а я, не раздумывая, огрела его вазой. Послышался какой-то шипящий звук, словно из парня вышел весь воздух, лицо его посерело, медленно и скорбно он осел на пол, а я наконец смогла разглядеть его физиономию. У моих ног лежал Вася из четвертой квартиры. Я завертелась вокруг него, очень советуя себе не впадать в панику и живее шевелить мозгами, пошарила глазами в поисках чего-нибудь такого, чем можно связать ему руки, выдернула ремень из его штанов, продела его за трубу батареи и, с превеликим трудом подтащив к ней парня, наконец-то связала ему руки за спиной, подумала, спустила его штаны до коленей, а штанины завязала в крепкий узел. Чтобы удрать в таком виде, ему придется здорово постараться. После этого я осмотрела квартиру, вооружившись все той же вазой, выглянула в холл, заметила, что входная дверь прикрыта неплотно, заперла ее и только после этого вспомнила о телефоне. На этот раз дозвонилась сразу.

— Убийство, — взвыла я, заслышав человеческий голос. — Срочно, Конный переулок, дом тридцать пять, квартира семь.

— Турок, что ли? — вздохнули на том конце провода. — Девушка, это уже не смешно.

— Какой, к черту, смех, когда он лежит тут мертвый?

— Ложитесь спать, если вам больше нечем заняться. Между прочим, такие звонки классифицируются как хулиганство, на это есть соответствующая статья.

— Да вы с ума сошли, — возмутилась я. — Он лежит с простреленной головой, и, если вы не приедете, я тут свихнусь через минуту. Я и убийцу поймала. Пока он без сознания, но может очнуться, и что мне тогда делать, скажите на милость?

— Назовите свою фамилию, имя, адрес.

— Агафонова Дарья. Адрес… о господи… — Со второй попытки мне удалось вспомнить, где я прописана.

— Как, вы сказали, вас зовут? — проявил интерес слуга закона.

— Дарья Агафонова, — рявкнула я, а он осчастливил:

— Это не вы маньяка поймали?

— Я, а теперь поймала убийцу, только если он сбежит, виноваты будете вы.

Я бросила трубку, потом вспомнила, что забыла назвать код подъезда, опять кинулась к телефону, но вовремя сообразила, что если милиция в прошлый раз смогла проникнуть в дом, то уж и сегодня как-нибудь изловчится. На всякий случай я все-таки вышла на лестничную клетку и растерянно замерла: на первом этаже кто-то громко разговаривал. Я перегнулась через перила и увидела двух прилично одетых, но совершенно пьяных мужчин, точнее, совершенно пьян был один, он сидел на нижней ступеньке и что-то выговаривал своему дружку, тот пытался его поднять, со вздохом повторяя:

— Гена, я тебя умоляю, идем к лифту, тебе надо домой…

— Мужчина! — крикнула я. — Вы в этом доме живете?

— Вот он здесь живет, — ткнув пальцем в сидящего на ступеньке, ответил его приятель. — А в чем дело?

— У меня тут труп, вы не могли бы подняться?

— Что там у вас? — обалдел он.

— Труп, покойник. Его застрелили. Убийца тоже здесь, он может очнуться, милицию я уже вызвала, но все равно страшно.

— Какой труп? То есть чей?

— Да поднимайтесь сюда, сами увидите.

— Труп, — сказал парень на ступеньке и захлопал в ладоши. — Слышал, Вадик, у нас труп. У тебя в доме есть труп? А у меня есть.

Не знаю, как долго они бы еще валяли дурака, но тут наконец появилась милиция, а я бросилась взглянуть на Васю, чтобы убедиться, что он не сбежал. Он успел прийти в себя, посмотрел мутно и выдавил:

— Убил бы тебя…

— Смотри какой нашелся, — разозлилась я. — Вон, милиция приехала, я бы на твоем месте хорошенько подумала, прежде чем такое говорить.

— Какая милиция? — удивился он.

— А вот сейчас увидишь. — Не в силах дождаться родную милицию, я бросилась к входной двери, которую оставила открытой, и нос к носу столкнулась с двумя молодыми людьми.

— Ну, где ваш труп? — спросили они с сомнением.

— В гостиной, проходите, пожалуйста. — Я шмыгнула в гостиную и потыкала пальцем в сторону дивана:

— Вон там…

Парни прошли, посмотрели, один присел, поскреб затылок и сказал озадаченно:

— Ну дела…

— А вот и убийца, — указала я на Васю возле батареи, тот наливался краской и, судя по всему, готовил пространную речь, правда, пока не вымолвил ни слова. Один из милиционеров направился к нему, а другой кивком подозвал меня к дивану, где лежал труп.

— Подойдите. — Я с опаской подошла. — Вы знаете этого человека?

— Конечно. — Должна сказать, что труп нисколько не изменился с тех пор, как я видела его в последний раз, и вопрос показался мне довольно глупым. — Это Николай Губарев, я вам по телефону говорила.

Между тем в квартиру прибывали все новые люди. Услышав шаги за спиной, я обернулась и увидела Родионова. Глаза у него буквально полезли на лоб.

— Это ты, — сказал он.

— Нет, — испугалась я. — Это не я. Честно, это он, — я ткнула пальцем в Васю, того к этому моменту сковали наручниками, отвязав от батареи, и теперь он сидел в кресле, но все еще без штанов, и, к моему удивлению, очень сурово разговаривал с милиционерами, требуя куда-то позвонить, должно быть, настаивал на адвокате. И правильно, убийство — это тебе не мелкое хулиганство.

— Дарья Сергеевна, — ядовито начал Родионов. — Вы что здесь делаете? Вы же в Анапе?

— Откуда ты знаешь? — насторожилась я.

— Сообщение на автоответчике.

— А… я передумала в Анапу.

— Понятно, а как вы оказались в квартире убитого?

— Я сейчас все объясню. — Тут меня осенило, и я поинтересовалась хмуро:

— А что это ты мне «тыкаешь»?

Родионов схватил меня за локоть, оттащил в дальний угол гостиной и зашипел:

— Ты ненормальная, ты даже не в состоянии понять, что вытворяешь.

— Я…

— Молчать. Думаешь, я не знаю, что ты затеяла собственное расследование? Видишь, к чему это привело? — Он ткнул пальцем в сторону Турка и добавил совершенно не к месту:

— Это тебе не маньяков ловить…

— Я поймала убийцу, — напомнила я.

— Лучше бы ты в Анапе отдыхала.

Не знаю, как долго продолжалась бы наша перепалка, но тут в гостиной появились новые действующие лица, и в одном из них я узнала Колесникова. Тот направился к убийце, кивнул милиционерам и сказал:

— Снимите с него наручники. — Наклонился к Васе и спросил встревоженно:

— Как ты?

— Нормально.

— Что произошло?

Вася густо покраснел и ткнул в меня пальцем.

— Вот она…

Колесников посмотрел в мою сторону, брови его поползли вверх, и он пробормотал не очень разборчиво:

— Дарья, ты как здесь?

Я плюхнулась в кресло и заревела, потому что уже поняла: никакой Вася не убийца и вазой я его напрасно. А где ж тогда убийца? Меня точно подбросило.

— Он должен быть здесь! — взвыла я. — На крышу ему не выбраться, я дверь заблокировала.

Тут такое началось… В общем, все немного посуетились, но без толку, должно быть, убийца воспользовался другим выходом, только вот каким? От момента, когда я заметила тень в окне, и до того, как обнаружила труп, прошло не больше пятнадцати минут. Вася в это время стоял внизу лестницы, размышляя, почему у Турка горит свет, а на звонки он не реагирует, следовательно, выйти через парадное убийца не мог, не мог он также воспользоваться и чердаком, дверь заперта, да и Василий увидел бы человека, выходящего из квартиры. Отпадал и балкон Турка: мимо меня он бы не прошмыгнул, да и дверь на чердак в этом случае была бы открыта, а она осталась запертой на металлический штырь. И тут меня озарило: когда я огрела Васю вазой, убийца все еще был здесь; пользуясь моей занятостью, он покинул квартиру… но внизу были адвокат с третьего этажа и его друг, значит… Я бросилась в свою, то есть Иркину квартиру, и Родионов с Колесниковым за мной. Отправляясь на чердак, входную дверь я не заперла, а вот дверь в лоджию у меня была закрыта, это я помню точно, а теперь она стояла нараспашку, и это значит… это значит: убийца спокойно прошел через мою квартиру и спустился по пожарной лестнице.

— И ты его, конечно, не видела, — вздохнул Родионов.

— Нет, — кусая губы, ответила я, а Александр Сергеевич неожиданно изрек:

— Оно и к лучшему.

— И что теперь прикажете делать? — вмешался в разговор Колесников. — Тщательно подготовленная операция благодаря вашим усилиям пошла насмарку. Мой человек смог близко подойти к Турку…

— Вася, что ли? — разозлилась я. — Ничего он не смог. Турок его сразу заподозрил. И в том, что Колю убили, вовсе не я виновата. Куда же твой человек смотрел?

Колесников надул щеки, а я съежилась, ожидая, что на меня обрушатся громы небесные, они обрушились, но не на меня.

— А эти, работнички, квартиры проверяли, — взревел он. — В восьмой никто не живет, хозяева в Германии, ан нет, живет, Дарья Агафонова, гроза маньяков.

— Вы не имеете права указывать, где мне жить, — взбеленилась я, страшно обидевшись за маньяка.

— Форменный дурдом какой-то, — махнул рукой Колесников и убежал.

Только я собралась высказаться ему вдогонку, как Родионов ухватил меня за руку, приткнул в кресло и сказал чрезвычайно серьезно:

— Ты понимаешь, что произошло?

— Конечно, — обиделась я. — Колю убили.

— К черту Колю. — Александр Сергеевич кашлянул и сказал мягче:

— Убили и убили, у него, между прочим, работа такая, всегда есть альтернатива: не в тюрьму, так в могилу… Меня вот этот тип беспокоит.

— Колесников? — удивилась я. — Ты думаешь?..

— Дарья, ради бога, помолчи немного и послушай. Если господин Колесников здесь, значит, у него был интерес к Турку…

— Конечно, — не выдержала я. — Я ж тебе говорила: когда ты сидел в ванной, я встретилась с Виктором Васильевичем и рассказала ему про фотографию, то есть про то, что кавказцев увезли на машине Турка… ой… — В этом месте я испуганно замерла, сообразив, что разболтала страшную тайну.

— Каких кавказцев? — точно репей, вцепился в меня Родионов, а я подумала, что Колесникову было вовсе ни к чему припоминать мне маньяка и вообще вести себя так глупо, и я зловеще зашептала на ухо Родионову:

— Я тебе все расскажу, только обещай, что никому не проболтаешься.

— Обещаю, — кивнул он, глядя на меня с подозрительным сочувствием. Я сразу поняла: плохи мои дела, ну и рассказала все как есть. Рассказ вышел сбивчивым и немного бестолковым, Родионов кое-что уточнил, задавая мне вопросы, затем хмуро заявил:

— Конечно, я не господин Колесников, но кое в чем соображаю не хуже, чем он. Одним убийством Турка здесь не кончится, а ты, между прочим, здорово рискуешь.

— Не стоит преувеличивать, — возразила я с легким заиканием, потому что перепугалась.

— Думаю, если бы черт не дернул тебя влезть на крышу, лежать бы тебе на пару с Турком…

Я вздохнула и даже зажмурилась, придя в настоящий ужас от такой перспективы.

— Зачем же меня убивать? — проблеяла я робко, глядя на Родионова с мольбой, точно это от него зависело, жить мне или умереть.

— Затем, что ты свидетель.

— Да я даже не видела убийцу… — возразила я. — Тень в окне. По-моему, ты преувеличиваешь…

— Ничего я не преувеличиваю. Колесников, по обыкновению, темнит и недоговаривает, а все очень просто. Господин Мороз, хорошо известный в нашем городе бизнесмен (слово «бизнесмен» Родионов умудрился произнести так, что оно звучало как ругательство), решил прибрать к рукам торговлю наркотой. То, что через нас идет транзитом героин из Средней Азии в Москву и далее, знают даже дети. Крупные сделки, сумасшедшие деньги, у Мороза поди чесотка в руках. Кавказцы прибывают с крупной партией, и Мороз решает ее присвоить, поручая это дело Турку. Чем они задурили кавказцев, судить не берусь, но те приехали на встречу, ничего не подозревая, и оказались в скотомогильнике. Вроде бы все просто, да вот беда: какой-то наркоман случайно засек момент встречи. От крутого братца он кое-каких сведений нахватался и сразу понял: дело нечисто, не с теми людьми встречаются друзья-кавказцы. Он по наивности решил извлечь выгоду из этого события, и вскоре у него появился Синий пиджак.

— То же самое и Колесников говорил, — кивнула я.

— Колесников, — скривился Александр Сергеевич. — Зюзя Пиджаку дверь открыл и даже ему обрадовался, так?

— Конечно, я же рассказывала…

— Выходит, пришел к нему человек, которого он давно знал. А кого он мог давно знать? К примеру, одного из дружков своего крутого братца. А братец у нас из команды Шмеля — основного конкурента господина Мороза.

— Ну и что? — Мне его рассуждения вслух порядком надоели, потому что я мало что понимала.

— А то, что скорее всего Шмель знает о том, кто пристрелил кавказцев, и убийство Турка — это акт мести.

— Вон оно что… очень может быть. Пиджак приходил к Турку, я сама дверь открывала.

— Приходил к Турку? — удивился Родионов.

— Конечно.

— Что, просто так взял и позвонил в дверь?

— А как же еще? — По моему мнению, Родионов соображал неважно.

— Та-ак, — протянул он. — Если собираешься укокошить человека, довольно глупо звонить к нему в дверь, хотя… А если Пиджак, находясь в команде Шмеля, играл против своих? И Турок узнал о наркоте как раз от него? И на встречу они явились как старые друзья, оттого кавказцы… А ведь это мысль. — Я откровенно зевнула. — Стоп. — Он сел рядом, выпучив глаза в крайнем волнении. — Колесников устроил за Турком слежку, и Мороз мог об этом узнать. Если информация об устранении наркоторговцев из южных краев дойдет до некоторых людей, Морозу несдобровать. Зюзя, выдав себя по глупости, погибает, а вслед за ним и Турок. Скорее всего его кокнули свои, чтоб концы в воду…

— У меня голова болит, — вздохнула я.

— И это вовсе не месть, а продуманная операция, — закончил Родионов. — Не похоже, что Турок чего-то опасался…

— Ничего он не опасался, — подтвердила я. — Коля был в запое, окна настежь, дверь тоже. Разве так опасаются?

— Да уж, если человек знает, что на него охотятся, с запоем скорее всего повременит.

— А когда меня домой отпустят? — спросила я.

— Одно мне непонятно, — продолжил напряженно мыслить Родионов. — Почему ты жива?

Я громко икнула и уставилась на него, замерев как изваяние.

— Почему я что?..

— Если они жертвуют Турком, боясь, что тайное станет явным, то очень глупо оставлять в живых тебя. Ты видела убийцу и…

— Ты это серьезно? — подала я голос.

— Естественно. — Он уставился в пол, должно быть, продолжал гадать, отчего меня не укокошили. Приятный парень. Я тоже уставилась в пол, но вдохновения не обрела, через некоторое время обратила взор к Родионову и ядовито спросила:

— Ты что, забыл? Меня же хотели убить: Андрюха до сих пор лежит в больнице.

— Хотели, а потом расхотели?

— Я же как будто уехала в Анапу?

— В этом что-то есть. Знаешь, я думаю, Синий пиджак не стал докладывать хозяевам о встрече с тобой. Может, хотел выглядеть в их глазах безупречным, а потом самостоятельно разделаться с ненужным свидетелем, инсценировав несчастный случай. Понимаешь?

— Не все…

— Ну и ладно. Вот что, собирай вещи, некоторое время поживешь у меня.

— Зачем это? — насторожилась я.

— Затем, что Колесников операцию провалил, никаких зацепок не осталось, а в городе где-то осела огромная партия наркоты и ждет отправки.

Даже у Интерпола появился интерес к нашему городу, и при таком раскладе Колесников пойдет на все, лишь бы в грязь лицом не ударить.

— Замечательно, — кивнула я, пытаясь понять, чего это Родионова так разбирает и с какой стати мне жить у него, если Колесников объявил войну наркодельцам? Что-то уж слишком хитро.

— Замечательно, — передразнил он. — Ничего замечательного. Теперь единственная надежда Колесникова на то, что убийца решит убрать свидетеля. Убийца будет охотиться на тебя, а Колесников на него. Зная расторопность его ребят, совершенно не уверен, что у тебя есть шанс дожить до нового учебного года.

— А-а… — начала я, а он рявкнул:

— Собирай вещи! — Я заметалась по Иркиной квартире, что-то швыряла в сумку, время от времени косясь на Родионова с одной мыслью: может, он спятил? — Жди здесь, — кивнул он, вышел, вернулся, велел запереть дверь, сделав при этом страшное лицо, и смог запугать меня до такой степени, что у меня буквально зуб на зуб не попадал. Вернулся он через полчаса и, взяв меня за руку, повел к пожарной лестнице.

— Что происходит? — пробормотала я.

— Молчи и двигайся, — посоветовал он.

Мы спустились вниз и шмыгнули за угол, на стоянке я увидела четырехколесную развалюху, которую Родионов торжественно именовал машиной. Александр Сергеевич устроился за рулем, а мне посоветовал прилечь на заднем сиденье, что я и сделала, гадая: то ли у меня с перепугу проблемы с головой, то ли это Родионов свихнулся по неизвестной мне причине.

— Куда мы едем? — все-таки поинтересовалась я минут через пять, когда машина свернула на проспект.

— До утра побудешь у меня, а там решим, где тебе укрыться.

— Мне надо заехать домой, — приподняв голову с сиденья, заявила я.

— Зачем? — спросил Родионов, а я возмутилась:

— Что значит «зачем»? Это мой дом. Да если хочешь знать, у меня там деньги. Они мне пригодятся. И еще мне могла звонить сестра, нужно проверить автоответчик. Еще надо решить, что делать с Сенькой…

— Хорошо, — кивнул Родионов, сворачивая на перекрестке в направлении моего дома.

В серой предутренней мгле мы остановились возле подъезда. Фонари не горели. По непонятной причине мне вдруг сделалось так страшно, что я твердо решила: ни за что не выйду из машины.

— Идем, — кивнул Сашка и открыл дверь. Я .тряхнула головой, посоветовав себе не падать духом. В подъезде свет горел только у нас на первом этаже. Я открыла дверь. — Подожди. — Родионов вошел, включил свет, осмотрел комнаты и кивнул мне. Или он меня запугивает, или мои дела ни к черту. А с какой такой стати Сашке меня запугивать? Я загрустила и даже не сразу вспомнила, зачем приехала сюда. — Десять минут тебе хватит? — спросил Родионов, и я торопливо кивнула в ответ. — Жду в машине, думаю, лишние предосторожности не помешают. А ты, когда будешь готова, мигни светом в кухне, я за тобой приду. Дверь запри…

Он вышел, я заперла дверь и решила, что все происходящее никуда не годится. Никто не смеет запугивать меня до такой степени, что руки дрожат, а мозги начисто отшибает. Просто безобразие какое-то. Я прошла в кухню, неизвестно кому показала язык и решила выпить кофе. А Родионов пусть ждет, где это он видел, чтобы женщина успела собраться за десять минут? Я включила электрический чайник и вдруг обнаружила, что он еще теплый."Я только что вошла в квартиру, а мой чайник теплый", — сказала я самой себе медленно, почти по слогам, и хотела взвыть, но вспомнила, что Родионов только что осмотрел квартиру и никого не обнаружил, а дверь за ним заперла лично я. У меня еще четыре окна… святые угодники…Я посмотрела в окно: Родионов стоял возле машины и бдительно вглядывался в темноту. Я посоветовала себе, не впадая в панику, как следует осмотреться, а уж потом кричать «караул», схватила топорик для рубки мяса и почувствовала себя гораздо увереннее. Две чашки почему-то стояли рядом с мусорным ведром, точно кто-то сунул их туда в большой спешке. Конечно, в прошлый раз, покидая квартиру, я торопилась, но такое мне бы в голову не пришло, и зачем, скажите на милость, мне две чашки, если я была одна? Возле батареи лежал пакет, я заглянула в него и обнаружила сосиски и хлеб, порезанный кусками (сосиски свежие, хлеб мягкий); может, у меня наметились большие проблемы, а я об этом еще не знаю? Тихо поскуливая от беспокойства за свою психику, я прошлась по квартире. У меня точно наметились проблемы: вроде бы все на месте, но все не так. Покрывало стелила не я, стул передвинут и… пора звонить 03. Я прошлась по Сенькиной комнате и тут обратила внимание на окно: оно было закрыто, но не заперто. Окно выходило на улицу, а не во двор, и если в квартире кто-то был… Я шарахнулась в прихожую, забыв про вещи, схватилась за ручку входной двери, вспомнила наставления Родионова, вернулась в кухню, мигнула светом и с большим облегчением покинула квартиру. Позвонить сестре можно и от Родионова…Я спустилась по трем ступенькам и оказалась между двумя дверями, в так называемом тамбуре. И тут до меня вдруг дошло, что Родионов меня не встретил, а между тем мне было сказано посигналить светом и ждать, а я… Что ж теперь, в квартиру возвращаться — два шага, и я на улице и где, черт его дери, Александр Сергеевич?

— Ку-ку, — ласково пропел кто-то за моей спиной.

«Придурок», — собралась ответить я, но тут что-то опустилось на мой затылок, и я только-то и успела, что прокуковать в ответ:

— Ку…

Кто-то брызгал мне в лицо водой, я разлепила веки и в первое мгновение ничего не смогла разглядеть, в глаза мне ударил свет фонаря, я зажмурилась и застонала, хотела прикоснуться к своему многострадальному затылку с намерением убедиться, что он есть, но оказалось, что руки у меня крепко связаны какой-то клейкой лентой. Также, как и ноги, я подергала ими и, убедившись в этом, решила сосредоточиться на чем-нибудь одном, к примеру, на типе, который направил луч фонаря мне в лицо.

— Эй, — позвала я. — Вы хотите, чтобы я ослепла? — Голос мой прозвучал чересчур громко и как-то странно, боль в затылке беспокоила, и соображала я пока неважно. Но одно было несомненно: мы в каком-то просторном пустом помещении, скорее всего в подвале. По соседству премерзко хихикнули и заявили:

— Если б я хотел, чтоб ты ослепла, то давно бы вырезал тебе глаза. — Рядом с моей щекой в луче света появился нож.

— Еще один маньяк, — простонала я, отворачиваясь. — Навязались на мою голову… — За маньяка он неожиданно обиделся.

— Заткнись, — прикрикнул он злобно, но нож убрал, чему я, по понятным причинам, обрадовалась.

— У вас вода есть? — спросила я, желая оттянуть время, чтобы окончательно прийти в себя и придумать что-нибудь гениальное для своего спасения.

— Нет, детка, — хихикнул он. — Очень сожалею, но придется тебе обойтись без воды.

— Как нет? — Я подняла связанные руки и коснулась своего лица: оно было еще мокрым. — Вы ж мне водой в лицо плеснули.

— Так вся кончилась, — порадовал он. — Ладно, дам тебе воды, если будешь умницей.

— Буду, — сразу же согласилась я.

— Молодец, — похвалил он.

— А вы меня отпустите? — сочла я возможным начать задушевную беседу.

— Когда? — спросил он.

— Ну, лучше бы, конечно, сейчас, если вы не против.

— Слушай, ты, — голос его изменился, дурашливости в нем поубавилось. — Не зли меня, не то очень пожалеешь.

— Чего вы разозлились? — удивилась я, устраиваясь поудобнее, машинально отмечая, что сижу я на бетонном полу, привалившись к кирпичной стене, и это точно какой-то подвал… если б свет не бил в глаза, я смогла бы увидеть, что это за чертово место. — Мне страшно, и я бы хотела хоть что-то узнать о своей дальнейшей судьбе.

— Узнаешь, — хмыкнул он. — А пока расскажи, что ментам известно обо мне.

— А кто вы? — спросила я.

Лучше бы мне спросить его о погоде, он так разозлился, отвесил мне пощечину и зачем-то пнул ногой мои ноги. Понятно, что он придурок и нервы у него шалят, таких, как он, лучше не раздражать, говорить с ними надо ласково и во всем соглашаться. Умные мысли пришли в мою голову с некоторым опозданием, а сначала, схлопотав пощечину, я подобралась и, ориентируясь по свету фонаря, ударила ногами своего мучителя. Он матюгнулся, послышался шлепок, довольно громкий, а фонарь отлетел в сторону, освещая мрачный подвал без окон и дверей, как мне показалось, и парня на полу, который к этому моменту уже вскочил и направился ко мне. А я тяжко вздохнула, потому что сразу узнала его: бывший Синий пиджак, теперь Черная водолазка. Встречаться с ним в такой обстановке я не планировала, особенно теперь; парень этот, который и с виду был не подарок, здорово на меня разозлился и, кажется, даже имел на это основания. Достал нож, слегка согнувшись и припадая на левую конечность, приближался ко мне с явным намерением примерно меня наказать. По его перекошенной физиономии я поняла, что удар достиг цели и мало мне сейчас не покажется.

— Ах ты, шлюха, — рявкнул он и полоснул ножом по моей груди, я попыталась уйти от удара, и все же нож задел плечо, я сцепила зубы, чтобы не заорать, и вновь попыталась достать его ногами, но теперь он был значительно осмотрительнее, и ничего у меня не вышло. Правда, у него тоже, ножом он махал по большей части бестолково и, как я вскоре поняла, для устрашения. Разрезал в трех местах джинсы и дважды наловчился задеть руку.

— Слушайте, вы ж хотели поговорить, — выбрав время, напомнила я, желая отвлечь его от мысли разрезать меня на куски.

Надо заметить, прыжки малость утомили парня, выглядел он не очень и дышал с трудом.

— Успеется, — заявил он и еще немного поскакал, я только головой покачала, так глупо это выглядело, да и у меня вид, должно быть, не очень, кручусь на верхней части нижних конечностей, трачу массу энергии, и тоже без видимой пользы. Глупо выглядеть я не люблю (да и кому это понравится?), разозлилась и решила, что мне следует прекратить валять дурака и всерьез подумать о своей безопасности, парень явный псих, а с такими не шутят. Я стала дышать с трудом, почти так же, как Синий, сделала несколько неверных выпадов, в общем, дала понять, что устала, надеясь, что парень подойдет поближе. И он почти подошел, я расслабилась, выжидая удобный для удара момент, а этот гад вдруг отошел в сторону и, противно хихикая, заявил:

— Дураком меня считаешь, да?

— В каком смысле? — обиделась я.

— Вот это видела? — Он извлек пистолет и продемонстрировал его мне. — Будешь дергаться, пристрелю.

— Я бы и не дергалась, если бы вы вели себя прилично, — проворчала я, устраиваясь поудобнее. Пистолет на меня произвел впечатление, и я по настоящему загрустила: с такой штуковиной в самом деле шутки плохи. — Вы чего-то про мента спрашивали, — вздохнула я.

— Точно. — Он подобрал фонарь и устроился на корточках в нескольких метрах от меня.

— А про какого? — решила я уточнить на всякий случай.

— Про того, что возле тебя отирался.

— Родионова? — Тут острая боль кольнула меня в сердце, и я спросила:

— Он жив?

— Кто?

— Родионов, разумеется.

— Жив, наверное.

— А куда он делся?

— Отдыхает в кустах.

— Ясно, — покусывая губу, кивнула я. — Вы что, его по голове ударили, как меня?

— Ага.

— Тогда он скорее всего жив, голова у него крепкая. Слушайте, это вы были в квартире Турка?

— Ага, причем очень надеялся встретиться с тобой после того, как Турок сыграл в ящик. Но тут появился какой-то придурок, а внизу еще два никак не могли расстаться. Пришлось уходить, не пожелав тебе спокойной ночи.

— Иногда мне везет.

— Это ты заперла дверь на чердак?

— Конечно.

— Так я и думал. Ты что, видела, как я поднимался по пожарной лестнице?

— Я видела тень и подумала, что ошиблась, не то позвонила бы в милицию. Решила проверить и…

— Значит, это мне повезло.

— Выходит, что вам. Вы зачем Колю убили, из мести? За то, что он этих кавказцев — в скотомогильник?..

Синий присвистнул:

— Ну, девочка…

— А фотография у вас?

— Какая фотография? — не понял он.

— Фотография, которую вы забрали у мертвого Зюзи.

— А… а. У меня, храню на память.

— По-моему, это глупо. Фотография — улика, разве вы не понимаете? Лучше бы вы вернули ее мне.

— Слушай, психованная, ты вообще-то понимаешь, во что вляпалась?

— Ну… я понимаю, что вляпалась. Но если вы меня в подъезде не убили, может, обойдется? — Он опять хихикнул и даже головой покачал, но голос, когда он заговорил, звучал строго:

— Значит, менты знают про хачиков и связали с ними убийство Зюзи?

— Конечно, — удивилась я, вспомнила, что говорил Родионов, и решила немного пофантазировать:

— А Колесников считает, что найти вас будет нетрудно. Вы как-то связаны с братом Зюзи, потому что Зюзя хорошо вас знал и знал этих самых хачиков. А когда увидел, как они отъезжают на джипе Турка, заволновался и сообщил вам. Родионов думает, что вы из команды Шмеля. Вы извините, я не знаю, как его зовут правильно, и называю как Родионов, не в обиду вам и этому Шмелю будет сказано, так вот, и Турка вы вроде бы убили из мести. А Колесников — это тот, что из отдела по борьбе с организованной преступностью… Так вот, он сказал, что вы точно из команды Шмеля, но перекинулись к Морозу и что Мороз о наркотиках от вас узнал, Турка вам приказали убить, потому что для Мороза он стал опасен. Милиция могла выйти на его машину.

— За Турком следили, — в глубокой задумчивости заявил Синий.

— Вот-вот, — порадовалась я. — Колесников говорил, надо намекнуть Шмелю, что в его семействе завелась крыса, и Шмель вас сам найдет и… извините за выражение, повесит за… в общем, вы знаете. А Родионов сказал, что вам все равно крышка: не найдет вас Шмель, так Мороз уберет как ненужного свидетеля. Вроде бы я все рассказала… Говорили они долго, может, конечно, я что-то запамятовала… да, вот еще что — они думают, о том, что мы с вами встретились в подъезде Зюзи, вы от начальства утаили, не хотели, чтоб они знали о досадном промахе. А когда меня у Турка увидели, забеспокоились, начальство могло не одобрить вашей скрытности, а объяснить, почему вас взволновало мое присутствие рядом с квартирой Турка, вы не могли без того, чтобы не рассказать о встрече в «малосемейке».

— Ох, до чего ты умная, — презрительно заметил он.

— Это не я, это они… Вы просили, я рассказала, чего же злиться?

Он неожиданно задумался, брови сошлись у переносицы, а взгляд уперся куда-то в пол возле моих ног, я наблюдала за ним, боясь пошевелиться, потому что неизвестно, что он сейчас надумает. Укокошить меня ему ничего не стоит, типы с такими глазами на многое способны, а я еще ремонт в душевой не сделала, да и помимо душевой у меня масса планов. Обидно, если из-за какого-то придурка все они в одночасье рухнут…

Я вздохнула и решила хоть что-то для себя сделать.

— Вот вы убить меня хотите, — начала я ненавязчиво, не испытывая особой уверенности, что он меня слышит. — А по-моему, это неосмотрительно. К примеру, Мороз действительно решит от вас избавиться… Вы могли бы его осчастливить, что есть человек, которому доподлинно известно обо всех его штучках, я себя имею в виду, и этот человек, то есть я, в случае, если с вами приключится какая беда, сразу пойдет в соответствующие органы и все расскажет. По крайней мере, во всех фильмах, что я видела, именно так герои и поступали. Сами подумайте, взлетите вы, к примеру, на воздух вместе со своей машиной, а Мороз будет жить припеваючи да посмеиваться, а тут вы будете знать, что есть я и Морозу после вашей кончины придется не сладко. По-моему, сознавать это гораздо приятнее…

— Заткнись, — сказал он. Я умолкла, продолжая наблюдать за ним. Синий убрал пистолет, что меня немного успокоило, затем он уставился на меня, а я на него. Длилось это минут пять, после чего он поднялся и пошел в дальний угол подвала, прихватив с собой фонарь.

— Эй, — крикнула я. — Вы куда?

— У меня дельце образовалось. А ты посиди здесь. Выбраться отсюда ты не сможешь, но, если хочешь, попробуй. Орать тоже бесполезно, стены толстые, а в округе ни души. Советую молиться за мое здоровье, потому что, если я не вернусь… когда-нибудь… смерть у тебя будет… не позавидуешь.

— А когда вы планируете вернуться? — насторожилась я.

— Может, через день, может, через неделю, — усмехнулся он. — Как повезет…

— Эй, вы мне воды обещали, — забеспокоилась я.

— Правда? — В свете фонаря он продемонстрировал пластиковую бутылку, отвинтил крышку и вылил воду на бетонный пол. — Извини, вода кончилась.

— Козел, — с чувством сказала я, он хихикнул, раздался душераздирающий скрежет, точно открылись двери темницы, затем глухой стук, и все стихло, то есть не просто все стихло, а пала могильная тишина, а я почувствовала себя погребенной заживо в огромном склепе.

Через пять минут стало ясно, у меня на выбор два занятия: либо зареветь от тоски и отчаяния, либо попытаться развязать руки. Человек я по натуре деятельный, оттого рыдать себе отсоветовала: пользы никакой, да и .скучновато. Подождав немного, чтобы глаза свыклись с темнотой, я занялась своими руками. После недолгого обследования стало ясно: стянуты они скотчем, освободиться — дело нехитрое, если бы этот гад не позавязывал узлов, скорее всего морских. Я советовала себе быть терпеливее и даже пословицу вспомнила: «Терпение и труд все перетрут». Не знаю, что имели в виду предки, я-то имела в виду скотч и потому в основном полагалась на свои зубы, подбадривая себя тем, что, свяжи этот гад руки мне за спиной, было бы много хуже, а так… так тоже не очень, но надежды терять не стоит. Не знаю, сколько я потратила времени, пот катил с меня градом, в висках стучало от напряжения, и зубы ныли и уже кровоточили, однако, потянув в очередной раз за ленту, я почувствовала, что она разматывается, возблагодарила господа и как по волшебству уже через минуту освободила руки. С ногами было проще, на них я потратила гораздо меньше времени и вскоре, с трудом поднявшись во весь рост, могла поздравить себя с первой победой. «Глаза страшатся, а руки делают», — напомнила я себе еще одну известную пословицу и, держась за стену, отправилась обследовать подвал. Он показался мне огромным: высотой в человеческой рост и совершенно пустой. Где может быть такой подвал? Какая-то стройка, где уже несколько лет не появлялась ни одна живая душа? Через несколько метров я уперлась в железную дверь, мало того, что выглядела она несокрушимой, так с моей стороны даже ручки не было. Понапрасну сломав ногти, я отступила, попыталась вспомнить какую-нибудь подходящую случаю пословицу, но и тут не повезло. Присев на корточки и отдышавшись, я посоветовала себе не паниковать и как следует подумать. Если есть подвал, то он сделан людьми с какой-то целью, например, что-то хранить. Подвал должен проветриваться, в затхлом воздухе ни люди, ни товар долго не протянут. Допустим, на людей он не рассчитан, но какая-то вытяжка должна быть или хотя бы крохотные окошки, как в деревенских домах. Вот их и следовало найти. Я двигалась вдоль стены, тщательно ощупывая ее. Должна быть какая-то труба, ну хоть что-нибудь должно быть… Я уперлась в соседнюю стену и пошла вдоль нее, но стена вовсе не была стеной, какой-то столб, может, подпорка, я обошла его и взвизгнула от восторга: впереди, чуть левее, пробивался тусклый свет. В два прыжка я достигла этого места и поняла, что моя радость была несколько преждевременной. Это точно было окно, беда в том, что в него и кот бы пролез с трудом, а мне не стоило и пытаться, ко всему прочему, окно было почти полностью скрыто высокой травой, я протянула руку и обожглась, нащупав стебли крапивы.

— Что ж, стоит попробовать в другом месте, — вздохнула я и отправилась дальше.

Всего таких окошек оказалось пять: крошечное окошко и крапива по соседству. Обилие крапивы свидетельствовало о том, что здание необитаемо. Я посмотрела на часы, 8.00 утра, надо полагать, значит, с момента моего похищения прошло довольно много времени. В восемь утра люди отправляются на работу, может, стоит позвать на помощь? Синий намекал на то, что занятие это зряшное, наверное, он знал, что говорил, и все же стоит попробовать. Я вплотную придвинулась к окошку и заорала что есть мочи:

— Люди… помогите… вытащите меня отсюда… — И для большей убедительности высунула руку, не боясь крапивы, с тоской думая, что мою руку вряд ли кто увидит… Вдруг ладони коснулось что-то теплое и влажное, а я от неожиданности охнула и отдернула руку. «Крыса», — мелькнуло в голове, и я мгновенно покрылась гусиной кожей. Скажу по секрету, крысы мне противнее маньяков… Неплохо бы чем-нибудь вооружиться, на худой конец, подойдет и камень, вдруг их здесь целые полчища? Не успела я запугать себя до обморока, как услышала тихое поскуливание, заглянула в окошко и остолбенела: рыжая с белым шерсть, мокрый нос, добродушный взгляд.

— Кузя, — пролепетала я, Кузя в ответ робко тявкнул, а затем вскочил, так что теперь я видела только его лапы, и громко залаял. — Кузя, — обрадовалась я. — Дорогой ты мой пес, умница, нашел меня… Кузя, приведи кого-нибудь из людей… беги к Петровичу, — отдала я приказ, поняв, что говорю много, а пользы от этого пока что нет. — Найди Петровича и приведи сюда.

Тут послышался шум, точно сквозь заросли пробивалось стадо слонов, и через секунду я увидела физиономию племянничка.

— Дарья, — шмыгнув носом, позвал он торопливо и вытер глаза кулаком. — Ты как?

— Святые угодники, — обалдела я. — Откуда ты взялся?

— Я это… ты только не злись.

— Тебе в лагере быть положено, ты что тут вообще делаешь? — В этот момент я сообразила, что скандалить можно и дома, а сейчас мне лучше поскорее покинуть подвал. Я вспомнила про Синего и едва не осела на пол: что, если он вернется, а здесь Сенька? — Марш отсюда! — рявкнула я. — И держись рядом с Кузей. Иди к Петровичу…

— К нему Чугунок убежал.

— И этот здесь? — Возмущение мое не знало границ.

— Ага, — вздохнул Сенька. — Я тебе все расскажу. Ты только не нервничай. Может, мы не очень хорошо поступили, но в конце концов оказалось, что все правильно, то есть… Дарья, я так испугался, — всхлипнул он. — Думал, этот гад… С тобой правда все в порядке?

— Конечно, чего мне сделается. Очень я боюсь каких-то гадов. Чугунок давно убежал?

— Минут двадцать.

— Ага… А где мы?

— На улице Кирова.

— На Кирова? — удивилась я. — Так это недалеко от дома.

— Недалеко, — устроившись на коленях, чтобы лучше меня видеть, согласился Сенька. — Совсем рядом школа, а здесь дома, то есть коттеджи.

Теперь я примерно представляла, где нахожусь. Когда-то улица Кирова была целиком застроена одноэтажными домами, ничем не отличающимися от деревенских. Пять лет назад неподалеку построили здание цирка, и район сильно изменился, здесь выросли шестнадцатиэтажные дома, после чего проложили троллейбусную линию. От былого деревенского уединения следа не осталось, однако цивилизация в виде многоэтажек дошла только до оврага, разделяющего улицу Кирова на две части, вдоль оврага располагались сады, внизу протекал ручей, и это, должно быть, явилось непреодолимой преградой для строителей. Но и по ту сторону ручья развернулась стройка: другой конец улицы Кирова облюбовали люди со средствами. Сначала здесь появилось несколько коттеджей, а потом они начали расти, как грибы после дождя. Если Сенька говорит, что рядом школа, значит, мы по соседству с оврагом, дома здесь в основном недостроенные, оттого Синий и советовал мне орать громче, все равно никто не услышит. Если Чугунок убежал двадцать минут назад, значит, скоро должен вернуться, лишь бы Петрович оказался дома… Чугунок парень сообразительный, не застанет Петровича — приведет еще кого-нибудь, а Синему совершенно незачем возвращаться, раз он собрался уморить меня жаждой. Все-таки я здорово нервничала, оттого сурово осведомилась:

— Так какого черта ты не в лагере? Сенька вздохнул:

— Чугунок сказал, что ни под каким замком ты не сидишь, а шляешься по городу, он лично видел. Выходит, решила сама поймать убийцу. Я испугался… за тебя и из лагеря сбежал.

— А Чугунку в лагере сорока рассказала, что я по городу шляюсь?

— Ваське в лагере не понравилось, и он в тот же день удрал. А потом встретил тебя возле магазина рядом с домом, где Турок жил. Ну и заинтересовался, стал за тобой следить. Вчера он в лагерь приехал, и я тоже сбежал, потому что за тебя беспокоился. А на кухне твое письмо, мы его прочитали и решили: будем рядом, для страховки, мало ли что.

— Так это ты вчера в квартире был и чашку в неподходящее место засунул?

— Я. Мы с Васькой по очереди дежурили, и очередь была его, он прибежал и говорит: «Ментов понаехало, говорят, Турка убили». Мы стали думать, что дальше делать, пьем чай, вдруг вы на «Жигулях», мы с Васькой все попрятали — и в маленькую комнату. Я под кровать, а Васька в шифоньер. Потом Васька в окно вылез, сбегал на разведку, говорит, вы уезжать собрались. Ну, я перепугался, думаю, а вдруг ты в лагерь, а нас там нет? В общем, тоже в окно вылез, и мы стали думать, что же делать дальше. Вдруг слышим, машина уехала, мы во двор, машины нет и Кузи нет, он в будке спал… Мы хотели домой вернуться, раз в лагерь нам раньше тебя все равно не попасть, но тут Васька в кустах того дядьку нашел, Родионова. Лежит, за голову держится и стонет… Мы хотели «Скорую» вызвать, а он кричит: «Милицию». Вызвали милицию, но тебя не нашли. Ни тебя, ни дяди-Сашиной машины, на которой этот тип тебя увез. Ну и перепугались мы… и Родионов здорово переживал, и другой дядька… Виктор Васильевич, тоже приехал и тоже нервничал. А нас спать отправили, только разве уснешь? Мы во двор через окошко выбрались, и вдруг Кузя несется как угорелый, возле нас крутится, лает, я сразу понял, что-то сказать хочет, мы его на поводок — и бегом, вот он нас сюда и привел.

— Кузя, — ласково позвала я. — Выходит, он за машиной бежал и мерзавца Синего выследил.

— Кузя умный, — гладя собаку, сказал Сенька. — Сразу сообразил, что дело нечисто, другой бы дрых в конуре, а он одним глазом спит, другим посматривает.

— Надо ему колбасы купить, полкило, нет килограмм. — Кузя, услышав мое обещание, положил морду на лапы и попробовал улыбнуться. Конечно, каждому приятно, когда его ценят по заслугам.

Пока мы нахваливали Кузю, а он смущенно, закрыв глаза, слегка шевелил ушами, прошло минут десять, Кузя вдруг насторожился, сел копилкой, а я запаниковала: вдруг Синий? Но собака, бросившись в сторону заросшей травой калитки, весело виляла хвостом, и Сенька с облегчением сообщил:

— Это Чугунок. — И точно, вскоре я могла лицезреть его чумазую физиономию, а вслед за ней раскрасневшегося Петровича. Тяжело дыша, он опустился на колени и спросил тревожно:

— Дарья, жива ли?

— Слава богу, Петрович, жива. Освобождай скорее, боюсь, как бы этот гад не вернулся.

Но освобождение пришло не скоро, с замком Петрович возился долго, хотя и прихватил монтировку из машины. Несколько раз в большой досаде он выразился нецензурно, а сопел так, что казалось, за дверью стоит паровоз и пышет паром. Кузю оставили на улице на всякий случай, а мальчишки старались помочь бывшему участковому, скорее всего больше мешали. Туг за дверью послышался еще один голос, я насторожилась, а потом обрадовалась: к моим освободителям присоединился Родионов, значит, Синий нам не страшен… Хотя, как знать, Синий может явиться не один. Надеюсь, и Родионов догадался кому-нибудь сообщить о том, что происходит. В этот момент дверь со страшным треском распахнулась, я увидела Александра Сергеевича, не удержалась и бросилась к нему в объятия, опомнилась и хотела извиниться, но тут на меня кинулись Сенька с Чугунком, прибежал Кузя, стал вертеться под ногами, и получилась такая куча мала, что с извинениями я решила повременить.

Петрович вытирал лоб платком и лучезарно улыбался.

— Слава богу, — возвестил он и тоже меня обнял.

Мы покинули место моего заточения, и я воочию смогла убедиться в правоте Синего: ни одна живая душа меня бы здесь не нашла, если бы не умница Кузя. За первой дверью оказался еще подвал, правда, меньших размеров, лестница в пять ступенек и еще одна дверь с навесным замком (с ним Петрович расправился быстро). Дом был недостроен, правда, подведен под крышу, рамы и входная дверь тоже на месте, но до внутренней отделки дело так и не дошло. Несколько окон заколочено, положенные десять соток огорожены крепким забором, но калитка успела покоситься, ворота проржавели, а вся территория заросла крапивой. Судя по всему, хозяева здесь бывали редко, и я имела твердый шанс скончаться в подвале, так и не встретившись с ними. Мы торопливо покинули чужую территорию. Я огляделась и с умилением увидела крышу своего дома. Слезы выступили на моих глазах, но, напомнив себе о том, что реветь самое бесполезное занятие на свете, я еще раз погладила Кузю, который не отходил от меня ни на шаг, и только вздохнула.

— Я свой «Москвич» на всякий случай у магазина укрыл, — сообщил Петрович.

Через пять минут мы вышли к магазину, где в тенечке стоял «Москвич».

— Иван Петрович, — сказал Родионов. — Пусть Дарья с пацанами пока у тебя побудет, а я своих дождусь.

— Само собой, — степенно ответил бывший участковый, мы загрузились в машину и уехали, а Родионов вернулся к дому, где я томилась в заточении. Я помахала ему рукой и подумала, что даже не успела поинтересоваться, как Александр Сергеевич себя чувствует. Судя по его внешнему виду, неплохо. Загнав машину в гараж, мы поднялись в квартиру Петровича. Людмила Федоровна встретила нас пирогами. Бывший участковый хитро нам подмигивал, из чего я заключила, что супруга не в курсе наших дел, и, шепнув мальчишкам: «Молчок», — устроилась за столом и приналегла на пироги. Видно, я здорово разволновалась в то утро, потому что съела не меньше пяти штук. Кузя, которого оставить во дворе не решились (как-никак он был героем дня), тоже съел пирожок, а затем лег на пороге кухни, откуда благодушно посматривал на нас.

— Собаку-то зачем притащил? — покачала головой Людмила Федоровна, когда Кузя самый первый вошел в квартиру, но выдворять пса не стала, так как нрав у нее был добрый, а за долгую жизнь с Петровичем она к чему только не привыкла. И в этот раз, угостив нас пирожками и даже не спросив, с какой такой стати муж с утра пораныне привел в дом всю эту ораву, она незаметно удалилась.

* * *

— Уезжать тебе надо, — как только за женой закрылась дверь, сказал Петрович. — Смотри, что делается. Жива ты осталась по чистому везению… — В дверь позвонили, и в кухне в сопровождении хозяйки появился Родионов. — Что скажешь, Саша? — обратился к нему Петрович.

— Ничего хорошего, — принимая из рук Людмилы Федоровны чашку с чаем и потянувшись за пирогом, ответил тот. — Дела такие. Хозяева дома в настоящий момент за границей, уехали восемь месяцев назад и вернутся только через полгода. Дом законсервирован до лучших времен, присматривает за ним родственница хозяев. Присмотр в основном сводится к тому, что не чаще чем раз в месяц она приезжает на улицу Кирова, но дальше калитки не проходит. Стекла в рамах целы — и слава богу. Украсть там нечего, а заросли крапивы — некоторая гарантия от набегов ребятни. Ключей от подвала у нее не оказалось, в последний раз она их видела в мае, когда какие-то хулиганы выбили стекла на первом этаже и они с мужем приезжали заколачивать рамы досками, доски хранятся в подвале, а также кое-какой инструмент. У родственницы этой есть племянница по линии мужа, наша единственная зацепка. Но женщина утверждает, что домом та никогда не интересовалась и вряд ли у нее есть ключи. В общем, пока радоваться нечему, Синий по-прежнему для нас «Икс» и еще вопрос, разгадаем ли мы так скоро его загадку, хоть он и очень наглый, сукин сын. — В этом месте Родионов непроизвольно потянулся рукой к своему затылку, а я спросила:

— Ты как себя чувствуешь?

— Отлично, — скривился он и даже покраснел, должно быть, от досады. Оно и понятно. Я вздохнула и задала еще вопрос:

— Твоя машина нашлась?

— Нашлась, возле кукольного театра, в самом центре города. Все-таки он нахал… и огрел меня будь здоров. — В этом месте Родионов усмехнулся и покачал головой:

— Подкрался сзади… я даже сообразить не успел…

— Очень опасный тип, — сказала я, все на меня уставились, а Родионов спросил:

— Зачем он спрятал тебя в этом подвале? — Александр Сергеевич, конечно, любопытствовал, по какой причине я жива, но выразился деликатно.

— Думаю, в подвал он меня привез, чтобы задать несколько вопросов, а потом оставить там мой труп. Хозяева прибудут через пять месяцев… Вот примерно в декабре меня бы и обнаружили. Синий хотел знать, что вам с Колесниковым о нем известно. Мы очень мило побеседовали, и я посоветовала ему не спешить с моим убийством, потому что сам он может очень скоро стать ненужным свидетелем. Он совету внял, оставил меня в подвале, а сам уехал.

— Что ты ему сказала? — нахмурился Родионов. Я как можно точнее воспроизвела наш разговор с Синим.

— Очень интересно, — задумался Александр Сергеевич, остальные сидели тихо и вроде бы не дышали. Только Кузя сопел у порога, но ему сегодня было можно, он герой. Я наблюдала за Родионовым с замиранием сердца, как будто от того, что он скажет, зависела вся моя дальнейшая жизнь. — Очень интересно, — повторил он, но что такого особенно интересного нашел в моем рассказе, объяснить не успел. На улице возле подъезда затормозила машина, Васька выглянул в окно и сообщил:

— Дядька приехал. Виктор Васильевич.

И точно, из черной «Волги» показался Колесников в сопровождении двоих мужчин: один был среднего роста (Колесникову доставал до плеча), упитанный, а второй высокий и, несмотря на жару, в темном костюме.

— Это кто ж такие будут? — насторожился Петрович, посмотрел на нас и вдруг заявил:

— Марш все в ванную.

— Зачем? — растерялись мы, а Чугунок так даже побледнел, решив, что заставят мыться.

— Кто знает, зачем их нелегкая принесла? — не очень доходчиво пояснил Петрович, но Родионов неожиданно согласился и потащил нас в ванную.

— А Кузю куда? — едва не налетев на пса, догадалась спросить я. — Вдруг он залает?

— Не залает, — обиделся Чугунок и обратился к Кузе:

— Смотри, не тявкай, мы прячемся.

— Только вот от кого? — озадачилась я. Неожиданно выяснилось, что в крохотной ванной Петровича мы разместиться не можем, там просто не хватает места. Чугунок, схватив Кузю за ошейник, нырнул в шкаф в прихожей и сам прикрыл дверь, мы же замерли в ванной, кое-как втиснувшись в пространство между раковиной и стиральной машиной, а хитрый Петрович дверь в ванную плотно закрывать не стал. — Зачем все это? — придя в себя, шепотом поинтересовалась я у Родионова.

— Понятия не имею, — ответил он, но тут в дверь позвонили, и мы замолчали. Шаркая и что-то насвистывая, Петрович отправился открывать, крикнув:

— Иду, иду. — Пенсионера он слегка переигрывал, должно быть, с непривычки. Я услышала, как открылась дверь, а вслед за этим раздался голос Колесникова:

— Здравствуйте, Иван Петрович.

— Витя, добрый день. Заходи…

— Знакомьтесь, Иван Петрович, это мои коллеги: Эдуард Евгеньевич и Сергей Львович.

— Очень приятно, прошу на кухню. Супруга моя сегодня пирожками балует.

— Спасибо, Иван Петрович, в другой раз, мы по делу… Дарья Сергеевна в настоящее время у вас находится?

— Дарья? Нет. А что случилось?

— Ничего не случилось. Ровным счетом ничего. Мы просто хотели с ней поговорить.

— Домой к ней зайдите. Должно быть, у себя она…

— Иван Петрович, а вы ничего не путаете? С улицы Кирова она на вашем «Москвиче» уехала.

— Так точно. И была доставлена мною к своему дому.

— А Родионов тоже был доставлен или вышел по дороге?

— Никак нет. Саша на Кирова остался ждать своих.

— Иван Петрович, — теряя терпение, слегка повысил голос Колесников. — Я не знаю, каким местом думает Родионов, но вы-то разумный человек и должны понимать: мы можем выйти на преступную группировку только с помощью Дарьи Сергеевны. Она не только видела убийцу, она говорила с ним, и он прекрасно понимает, какой угрозой она для него является, и непременно попытается…

— Ее укокошить, — подсказал Петрович не без ядовитости.

— Скажем так, он начнет ее искать, а мы его опередим…

— Оно конечно. Если бог даст, а если ему недосуг и он скажет: «Сами разбирайтесь»?

— Ясно, — хмыкнул Колесников. — Значит, Родионов решил прятать от следствия важного свидетеля? Надеюсь, он понимает, чем это ему грозит. И вы, дорогой Иван Петрович…

— Я-то здесь при чем? — изумился бывший участковый. — Ребятенок прибег, помощи просит, я Сашке Родионову позвонил и тебе, и ходу… Слава богу, поспели вовремя. А если бы не поспели? Привез ее домой… вот и вся моя вина.

— Где Дарья Сергеевна? — не выдержал Колесников.

— Не могу знать. Собиралась Сеньку, племянника, к родителям везти. Говорит, смотри, что делается, какой тут отдых, сберечь бы парня… Должно быть, уехала.

В прихожей пала тишина, мы, затаив дыхание, ждали. «Неужто с обыском пойдут»? — думала я.

— Что ж, — подал голос один из гостей, — думаю, продолжать разговор дальше не имеет смысла. Надо найти Родионова, надает ему начальство по шее, глядишь, соображать начнет, что к чему, и перестанет заниматься самодеятельностью.

В прихожей появилась Людмила Федоровна и ласково пропела:

— Здравствуйте. Что ж ты, Петрович, людей возле порога держишь? Проходите, выпейте чаю.

— Спасибо, Людмила Федоровна, — ответил Колесников. — Времени нет. Всего доброго.

Дверь закрылась, щелкнул замок, а мы с облегчением вздохнули.

— Ты что такое замыслил, старый? — осведомилась Людмила Федоровна, выждав пару минут.

— Тихо, — шикнул Петрович. — Ну как под дверью стоят?

Ванную мы покинули на цыпочках и уставились на Петровича.

— Дарья, — всплеснула руками хозяйка, — да в чем дело-то?

Я пожала плечами, а бывший участковый погрозил жене пальцем:

— Не свирепствуй, Люся, без твоих вопросов голова кругом. В кухню нам, пожалуй, нельзя, в окно увидеть могут. Здесь посидим.

Мы сползли на пол как по команде, причем первой там очутилась Людмила Федоровна и, не спуская с меня глаз, дважды перекрестилась:

— Свят, свят…

— Слыхал, что задумали? — начал Петрович, обращаясь к Родионову. — А Витька, сукин сын, надо же… был бы жив его отец, по головке бы не погладил. Живого человека вместо приманки… И ведь все непременно напортят… Второе пришествие и то проворонят, а все как есть командиры. Этот маленький, важный такой, не знаешь, что за птица?

— Неразглядел.

— А что случилось? — подала я голос. Все посмотрели на меня, а Родионов вздохнул.

— Я думаю, что тебе в самом деле надо уехать, — сказал он. — В конце концов, у тебя отпуск.

— А как же Синий?

— Синий — моя работа. Он убийца, место его в тюрьме, и, можешь мне поверить, я его туда пристрою. Конечно, на это потребуется время. У тебя отпуск большой?

— Большой. Послушай, Саша, зачем мы от Колесникова прятались? И как я могу уехать, если я свидетель. Вдруг понадобится Синего опознать?

— Когда понадобится, я тебя найду. А ну как он еще раньше тебя опознает? В кустах с шишкой на затылке оказался я, а не он. Теперь понятно?

— Не очень, — честно созналась я. — Виктор тоже хочет Синего поймать.

— Виктору наркота нужна. Слух прошел, там килограммов пятьдесят героина. Можешь такое представить? Операция под контролем большого начальства, даже из Интерпола сотрудники прибыли. Ребятишкам результаты нужны. Во что бы то ни стало. Теперь ясно?

— Конечно, — в замешательстве кивнула я. — То есть…

— Они хотят Дарью сделать приманкой? — подал голос Сенька. — А если?..

— Вот именно, если… — вздохнул Родионов. — В общем, отправляйся в отпуск.

— Подождите, — нахмурилась я. — Конечно, никакой приманкой я быть не хочу, но и уезжать не собираюсь. Тебе может потребоваться моя помощь. Да и потом, как, скажи на милость, я буду отдыхать, когда здесь такое? Нет, это не годится. Придумай что-нибудь, Саша… может, мне у друзей пожить? Здесь, в нашем городе? И в безопасности, и у тебя под рукой?

— Друзья для такого дела не годятся. А если тебе в мою квартиру перебраться?

— Твоя квартира тоже не подойдет, — вмешался Петрович. — Синий о тебе знает. Да и Витька не дурак, сообразит, где искать надо. Хотя Дарья права, лучше ей быть в городе, мало ли что… А если к тетке моей, в деревню?

— Мало ей Упыря? — Я вздохнула.

— А что, если к племяннику? — схватив мужа за руку, спросила Людмила Федоровна. — К отцу Сергею? Вот там уж Дарью точно искать никто не будет.

— Где там? — забеспокоилась я.

— На кладбище, — ответила Людмила Федоровна. Все притихли, я довольно громко икнула, покраснела, а Петрович, повращав глазами, заявил:

— А ведь верно. Никому и в голову не придет, что она там. Место тихое и в трех шагах от центра.

— О чем вы? — теряя терпение, спросил Родионов.

— О старом кладбище. Там церковь, при церкви дом, в нем Люсин племянник живет, отец Сергей. В церкви сейчас ремонт, а племянник за работами следит. Живет, одним словом. Дом довольно большой, и вас отец Сергей приютить не откажется. Мы ему объясним, что у нас за нужда. Человек он добрый, а тебя, ежели что, за родню выдаст, приехала, мол, с племянником по хозяйству помочь.

— Жить на кладбище? — пролепетал Сенька, заметно меняясь в лице.

— Да какое там кладбище, — отмахнулась Людмила Федоровна. — Там лет тридцать как не хоронят. Теперь оно почти в центре города. Да что я вам рассказываю, а то сами не знаете.

Кладбище это было мне хорошо знакомо. Прежде всего потому, что у меня там похоронены дедушка с бабушкой. Но и без того оно было уникальным в своем роде местом в городе. Там сохранились семейные склепы прошлого века, а древнейшие надгробия датировались 1649 годом. За это время много известных земляков сошло в могилу, на памятниках значились фамилии, которые когда-то гремели на всю Россию. Кладбище было большим. Одно время возникла идея создать здесь что-то вроде музея под открытым небом, но поначалу не было денег, а потом желание поостыло, и все закончилось возведением новой ограды (старая окончательно пришла в негодность). В самом центре кладбища возвышалась белокаменная церковь восемнадцатого века. Говорят, славилась она когда-то колокольным звоном. В советские времена в церкви устроили мастерскую по изготовлению надгробий, но в последние годы в прессе появилось много публикаций по поводу этой церкви, мастерской нашли более подходящее место, а колокола вернули. Несмотря на то, что кладбище находилось в черте старого города, посещали его редко, потому что, как верно заметила супруга участкового, там давно уже никого не хоронили. Пожалуй, это действительно идеальное место для наших целей: я остаюсь в городе, но ни одному человеку не придет в голову искать меня там.

— Хорошо, — сказала я. — Если ваш племянник возражать не будет, я согласна. Родионов кивнул и поднялся с пола.

— Пойду покажусь начальству. Я с тобой свяжусь, — сказал он мне на прощание и ушел.

— Мне домой надо, — засуетилась я. — Вещи собрать.

— С вещами придется обождать, — вздохнул Петрович и почему-то перешел на шепот:

— Людмила Федоровна к тебе попозже сходит и все, что надо, соберет, а я доставлю. А до вечера тебе из квартиры лучше не выходить… Большие у меня опасения.

— Да что за опасения, Петрович? — не выдержала я.

— Как же, Дарья, дело нешуточное, вон Сашка говорит — Интерпол и тот здесь. А если нешуточное, так лучше поаккуратнее. Ладно, садись телевизор смотреть, а Люся пока к племяннику съездит, предупредит.

Людмила Федоровна начала поспешно собираться, а мы с Сенькой в самом деле устроились возле телевизора и только тут сообразили, что нас мало, в том смысле, что явно кого-то не хватает. Петрович кинулся к шкафу в прихожей, мы за ним — открыли дверь и увидели, что Васька спит в обнимку с Кузей. Пес приоткрыл глаза и посмотрел с сожалением: мол, что вы такое вытворяете?

— Извини, — смутилась я. Ваську решили перенести на диван, но он тут же проснулся, вскочил на ноги и начал задавать вопросы. Вопросов у него было много, а что ответить, я не знала, потому что сама толком не понимала, что происходит. Вот от кого мы, к примеру, прячемся? То ли от Синего, то ли от Колесникова…

— Отстань, Васька, — махнула я рукой. — Без тебя тошно. Такую кашу заварили…

Где-то часа через два вернулась Людмила Федоровна, все это время мы смотрели телевизор, Кузя вздыхал, а Петрович на цыпочках бродил от окна к двери и прислушивался. Такая жизнь кого хочешь вгонит в тоску, я косилась на мальчишек и прикидывала: может, стоит махнуть к сестре в пустыню? Васька, натура деятельная, быстро заскучал в четырех стенах и наотрез отказался не только от пустыни, но и от кладбища.

— Мне-то чего прятаться? — резонно рассуждал он. — Меня никто не знает, и Синему, и дядьке этому на меня наплевать. Мы с Кузей лучше во двор вернемся, авось чего приметим. Кузя у нас глазастый, да и от меня толк есть. Ты мне составь описание Синего, мы в кое-каких местах потолкаемся, глядишь, и отыщем его.

— Я тебе потолкаюсь, — разозлилась я. — Тебя в лагерь для чего отправили? Чтобы ты отдыхал. Там питание трехразовое и культурная программа. Вздумал по улицам таскаться. Никакого толку от этого нет, только мне беспокойство, а ну как вас в самом деле черт сведет?

— Так в том-то и дело, что он меня не знает.

— В лагерь, — заявила я и ткнула пальцем куда-то в угол, предполагая, что именно там он и находится.

— Ладно, Дарья, — поморщился Чугунок. — В лагерь так в лагерь. Не ори только. Как начнешь орать, так у меня просто звон в ушах. Вот мы все разбежимся, а как же Кузя?

— Что ты выдумываешь? — покачала я головой, поражаясь нежеланию Чугунка видеть явную для себя пользу в отдыхе в оздоровительном лагере. — А то за собакой присмотреть некому. Между прочим, он не твой лично и не мой, а дворовый, и то, что ты его везде за собой таскаешь, нечестно по отношению к другим жителям. Верни Кузю на место. Кузя посмотрел на меня, на Ваську и вздохнул, как видно, сделать выбор ему было нелегко. Видя томление собаки, я разозлилась еще больше, потому что ясное дело: они друг на друга дурно влияют, и конца этому не будет, если их не разлучить… на время. — В лагерь! — рявкнула я, Васька подпрыгнул, а Кузя зажмурился.

— Меня назад не возьмут, — решил зайти с другого бока Чугунок.

— Возьмут, — улыбнулась я. — Еще как возьмут. Я записку напишу, а Петрович тебя завтра отвезет.

— Отвезу, — охотно кивнул он. — Все равно в ту сторону ехать, сестру проведать. Боюсь, как бы Упырь ее слишком не разволновал…

На том и порешили. Людмила Федоровна, которая в продолжение всей этой баталии спокойно чистила картошку, заявила:

— С племянником договорилась, он нас ждет. Сказал, место тихое, безопасное, вы там будете как у Христа за пазухой.

Когда стемнело, Петрович подогнал «Москвич» к подъезду и, оставив дверь не запертой, присел на скамейке покурить. Во дворе было довольно многолюдно, но возле самого подъезда жильцов не наблюдалось, и это давало нам надежду остаться незамеченными. Первым из подъезда выпорхнул Сенька и шмыгнул в «Москвич», через минуту то же самое проделала я, Петрович докурил, объяснил соседям, что решил под вечер съездить за ключевой водой, надеясь, что в это время на ключике народу поменьше.

— Съезди, — хихикая, посоветовали старушки-соседки. — Ты у нас теперь пенсионер, одна забота осталась: дела себе придумывать.

Петрович крякнул, нахмурился и поспешил к машине, но, несмотря на намеки соседей, где-то на середине пути расправил плечи и выглядел молодцом. Людмила Федоровна осталась дома, а Васька с Кузей ушли за час до этого, окончательно измучившись и извертевшись, — не помогли ни телевизор, ни пироги хозяйки. По дороге к кладбищу я пробовала обдумать, правильно ли поступаю. Этот вопрос особенно мучил меня, когда я вспоминала сестру (ей пришлось наврать, что мы решили махнуть на рыбалку) и возложенную на меня воспитательно-оздоровительную миссию по отношению к племяннику. Дураку ясно, что ребенку на кладбище совершенно нечего делать и разумнее было бы отправить его вместе с Васькой в лагерь, но где гарантия, что он оттуда не сбежит с тем же Васькой? Да и мне как-то спокойнее, когда он на глазах. Некстати вспомнились фильмы, в которых детей похищали, а затем шантажировали родственников. Я ухватила Сеньку за руку и больше ее не выпускала. Заметив мое беспокойство, племянничек придвинулся ближе и сказал:

— Все будет хорошо.

— А все твоя дурацкая фотография, — не удержалась я и тяжко вздохнула.

— Ну вот, — заметил Петрович, останавливая машину на стоянке возле высокой беленой стены. Слева был вход на кладбище, справа магазин «Ритуальные услуги». Мы прошли к чугунным воротам, они были заперты, но калитка рядом распахнута настежь.

На кладбище уже царила ночь, возле входа стоял фонарь, но по неизвестной причине не горел, так же как фонари на аллее, ведущей к церкви.

— Вот темнотища-то, — проворчал Петрович и заметно поежился, Сенька крепче сжал мою руку, а я с удивлением посмотрела сначала на одного, потом на другого, потому что сообразила: оба отчаянно трусят. — Говорят, на кладбище после захода солнца ходить нельзя, — заметил бывший участковый, точно оправдываясь.

— Как же твой племянник здесь живет?

— Почем я знаю? Может, он вечером из дома не выходит.

Мы очень быстро дошли до церкви. Колокольня свечой поднималась в небо, в свете фонаря прямо над входом в колокольню хорошо была видна площадь перед церковью, ровные ряды старинных памятников, терявшихся в темноте, стены церкви, заключенные в леса и многочисленные следы проводимого здесь ремонта на асфальте: пятна побелки, цемент, куча песка и доски, сложенные штабелями. Домик, где жил племянник Людмилы Федоровны, находился метрах в двухстах от церкви, одноэтажный, из беленого кирпича, с четырьмя окнами по фасаду и низким деревянным крылечком. К нему между могил вилась узкая тропинка. Вековые липы взметнулись высоко над головой, а ворона, вдруг сев на надгробие в трех шагах от нас, громко каркнула. Мы разом вздрогнули, я перекрестилась, а бывший участковый чертыхнулся.

— Дарья, ты верующая? — спросил он.

— Частично, — подумав, ответила я.

— Это как же понимать? — удивился Петрович.

— А как хочешь, так и понимай. Бабка у меня, кстати, она здесь похоронена по одиннадцатой линии, вон там, ближе к ограде… Так вот, бабка моя из поповских, и фамилия соответствует: Благонравова. А отец мой научный атеизм в пединституте преподавал. Вот такая штука со мной вышла: отец «3абавную Библию» читал, а бабка тайком в церковь водила. Только ни в какую чертовщину я не верю, если ты об этом спрашиваешь, ни в привидений, ни в упырей, ни в прочую чушь.

— Да кто в нее верит, — хмыкнул Петрович. — Это ж сказки для самых маленьких. А как бабка здесь оказалась, если тридцать лет как кладбище закрыто?

— Здесь ее муж и мать похоронены, она и себе место рядом с ними приготовила, вот и положили…

Тут от одного надгробия отделилось что-то темное, огромное и низким голосом молвило:

— Здравствуйте, люди добрые. — А мы влетели на крылечко, тревожно оглядываясь, — я вновь перекрестилась, а Петрович зашептал, нажимая кнопку звонка:

— Вот если есть примета не ходить ночью, так и нечего шастать…

Раздались поспешные шаги, дверь открылась, и приятный мужской голос произнес:

— Проходите, пожалуйста. Одну минуту, дверь в кухню открою, здесь в сенях лампочка перегорела, а поменять забыл.

Мы вошли в кухню, на ходу здороваясь. Кухня была просторной и светлой, беленькие занавески на окнах, на полу половики, каких я не видела лет двадцать: полосатые, ручной работы.

— Музей, — прошептал Сенька мне на ухо, а я его сурово одернула:

— Цыц…

— Вот, знакомьтесь, — начал Петрович, — это отец Сергей, родственник Людмилы Федоровны, а это Дарья Сергеевна и племянник ее Семен.

Несмотря на то, что отец Сергей доводился жене бывшего участкового племянником, он казался старше своей тетушки. Некогда темные волосы его почти сплошь поседели и изрядно поредели. Батюшка не чурался мирских слабостей и маскировал наметившуюся лысину, борода, тоже с проседью, должно быть, была гордостью хозяина, такой ухоженной она выглядела. Роста отец Сергей был среднего и средней комплекции, карие глаза смотрели весело, а сам батюшка радостно улыбался нам. Мы начали улыбаться в ответ и вскоре сели пить чай, разговор пошел непринужденный и легкий, чему способствовал тот факт, что история наша отцу Сергею уже была известна и объяснять наше странное желание пожить на кладбище не пришлось.

Петрович, выпив чашку чаю, засобирался домой, но, собравшись, начал мяться у порога. Сообразив, в чем дело, я предложила:

— Давай я тебя до ворот провожу. — Сенька вроде бы тоже хотел пойти со мной, но на крыльце передумал. До ворот мы добрались без происшествий, простились, Петрович припустил к «Москвичу», а я, вспомнив наказ отца Сергея, заперла калитку и направилась к дому.

Над церковью повисла луна и высыпали звезды. Я задрала голову и немного постояла, туг что-то коснулось моих волос, с шумом рассекло воздух, а я от неожиданности вскрикнула, медленно повернула голову и в нескольких шагах от себя на высоком белом надгробие увидела что-то темное и… страшное.

— Не может быть, — пробормотала я, закрывая глаза, причем чего такого быть не может, я и сама толком не знала и напомнила себе, что ни в какую чертовщину не верю. Приоткрыла один глаз, затем другой и уставилась на надгробие: ничего. Совершенно ничего. Белое мраморное надгробие, лунный свет, легкое покачивание ветвей над головой и… вновь что-то прошелестело совсем рядом, а я выругалась:

— Это летучие мыши, — сказала я громко и от звука собственного голоса малость приободрилась. — Летучие мыши всегда садятся на белое. Их здесь, надо полагать, целые полчища. И никакой чертовщины… — «Только дурак нечистого поминает ночью, да еще на кладбище», — пронеслось в моей голове, я ускорила шаг, но очень скоро вновь замерла: в полночной тишине отчетливо слышались шаги, кто-то шел следом за мной по тропинке. Я резко повернулась: никого, постояла, прислушиваясь, и вскоре вновь услышала шаги, они как будто удалялись, а я что есть силы припустила к дому, на ходу размышляя: калитку я заперла, но здесь есть еще две калитки, и открыть их при желании нетрудно. А может, они и вовсе не запираются? Кто угодно мог оказаться на кладбище, например, чтобы напрямую выйти с площади Свободы на проспект Ленина. В обход минут тридцать будет, а здесь… Я влетела в дом, заперла дверь и отдышалась, после чего уже не торопясь вошла в кухню. Сенька и отец Сергей мирно беседовали, сидя у окна.

— Вы, наверное, устали? — ласково спросил хозяин. — Идемте, я покажу, где устроиться. Места у нас, слава богу, хватает.

И действительно, с виду небольшой дом оказался довольно просторным: сразу после кухни шла комната хозяина, затем небольшая спаленка с полукруглым окном, которую я сразу же выбрала для себя, а дальше еще две комнаты, в одну из них дверь была закрыта, в другую распахнута настежь. В соседней комнате стоял диван, шифоньер, низкий столик и два кресла. Имелся даже телевизор, что как-то не вязалось с кладбищем. Сенька решил обосноваться здесь. Мы умылись, племянник ушел спать, пожелав нам спокойной ночи, я вымыла посуду и тоже отправилась на покой, а отец Сергей остался в кухне с какой-то толстенной книгой, должно быть, духовного содержания. Поглазев минут пять в окно, на то, как в лунном свете блестят мраморные надгробия, я покачала головой и легла. Но уснуть у меня не получилось: то ворона каркнет, то ветка стукнет, то луна светит слишком ярко. Повертевшись с боку на бок, я решила попытаться найти какую-нибудь книгу или газету, на худой конец, и занять себя чтением, раз уж: мне не спится. Тут дверь в мою комнату приоткрылась, и Сенькин голос позвал:

— Дарья, ты спишь?

— Нет, — ответила я, садясь в постели, Сенька прошмыгнул в комнату и сообщил виновато:

— Дарья, там кто-то ходит.

— Где?

— Под окном. Я выглянул, никого… А кто-то ходит.

— Ясно, — вздохнула я. — Тащи сюда постель, устраивайся на полу.

Сенька исчез и вернулся через несколько минут, расстелил постель, лег на правый бок и почти мгновенно уснул. Порадовавшись за него, я тоже сомкнула глаза, Сенька сопел, а я улыбалась, присутствие племянника успокаивало. Сквозь дрему я отчетливо услышала звук шагов прямо под окошком. Человек, или кто бы там ни был, постоял немного, прошел еще несколько метров и вновь замер. Я встала, распахнула окно и выглянула. Луна скрылась, и тьма была такая, хоть глаз выколи, фонарь возле церкви горел, но свет сюда не доходил. Так что совершенно напрасно я вскакивала с постели. Оставив окно открытым из принципиальных соображений, я легла, настоятельно рекомендуя себе уснуть немедленно. Мне это как будто удалось, но и во сне я видела надгробья, церковь, белой свечкой устремленную в небо, и летучих мышей. Над самым моим ухом захлопали крылья, и кто-то ворчливо произнес:

— Вот, дьявол… Господи, прости грешного раба твоего.

На этом мои ночные мучения не закончились. Прошло несколько минут, в кустах где-то слева от дома зашуршало, затем раздался тяжкий вздох, что-то со звоном разбилось, а мужской голос заявил досадливо:

— Ну и хрен с ней.

Я прислушалась и вскоре могла насладиться чьим-то пением. Могучий бас громко вывел «Степь да степь кругом…», а я вздохнула с облегчением: все ясно, никакой мистики, подвыпивший мужичок пробует свои силы в искусстве вокала. С шумом распахнулось соседнее окно, и отец Сергей громко позвал:

— Данила, ты что ж вытворяешь, окаянная сила, есть у тебя совесть в таком месте песни распевать, антихрист? — Окошко захлопнулось, и стало тихо, как в могиле. Я хмыкнула и мгновенно уснула.

Разбудил меня легкий шорох, я открыла глаза: в окно светило солнце, Сенька спал, разметавшись и сбив одеяло на пол, а возле окна стояла бабка в белом платочке и с любопытством меня разглядывала.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Доброе утречко, — ответила она и шмыгнула носом, мгновенно став похожей на кикимору из сказки. — Долго спите. Уже одиннадцать часов.

— Да? Вчера легли поздно.

— Вы отцу Сергею родственница?

— Да, родственница.

— А мальчишечка ваш?

— Племянник.

— Погостить приехали?

— Да.

— А я по хозяйству помогаю. И в доме… ну и в церкви, конечно. Вас как звать-то?

— Дарья. Племянника Семен.

— А я Пелагея Ивановна. Пойдемте чай пить. Батюшка в доме, сегодня воскресенье, рабочих не будет, а служба уже кончилась. Вам-то службу пропускать негоже, осудят люди, или вы в церковь не ходите?

— Почему же… — уклончиво ответила я, стало ясно: бабка язва и житья от нее не будет никакого. Дождавшись, когда Пелагея отойдет от окна, я оделась, решив не будить Сеньку, прошла в ванную (надо сказать, что дом, несмотря на некоторую экзотичность, имел все блага цивилизации), умылась, недовольно покачав головой при виде своей помятой физиономии, и на выходе из ванной столкнулась с Пелагеей, которая шла по коридору, вооружась щеткой на длинной ручке.

— Ты б повязалась, — заметила бабка. — Нехорошо простоволосой-то… Идем, я тебе платок дам.

Мысленно чертыхаясь, я пошла за ней, прикидывая, как бы половчее дать понять старушенции, что в ее мудрых замечаниях я не нуждаюсь. Но платок все-таки повязала, поблагодарила за заботу и направилась в кухню, где очам моим предстала совершенно фантастическая картина. Отец Сергей сидел за столом и читал все ту же толстенную книгу, а неподалеку от него, под образами, стоял на коленях мужик устрашающих размеров, бился лбом о некрашеный пол, норовя попасть между половиками, отчего стоял чудовищный стук, широко крестился и причитал со слезой:

— Прости, батя, ради Христа…

Я замерла на пороге, не зная, что меня больше потрясло: богатырское сложение богомольца или его несколько фамильярное обращение к господу. Через минуту выяснилось, что хоть он и бил поклоны перед иконой, но взывал к отцу Сергею.

— Прости, батя, — зарыдал мужик, развернулся на коленях и вновь тюкнулся лбом, попал в половик, оттого стук не вышел особенно впечатляющим.

— Стыдился бы ты, Данила, — оторвавшись от книги, покачал головой батюшка. — Что творишь? Ночью на кладбище песни распеваешь? В пьяном виде на надгробие спишь. Богохульник.

— Бес попутал, — всхлипнул Данила. — Стыжусь, батя. Вот не поверишь, как стыжусь, хоть сквозь землю провалиться от срама. Истинно говорю тебе, в последний раз. Больше ни-ни… в завязках я, даже видеть ее не хочу, проклятую, через нее все мои несчастья. Прости, батя.

— Бог простит, — вздохнул отец Сергей, Данила быстренько поднялся и тут увидел меня. На его широкой физиономии с носом-картофелиной и смеющимися карими глазами расцвела улыбка, и Данила пробасил:

— Это кто ж такая?

— Дарья Сергеевна, — ответил батюшка, глядя на Данилу без одобрения. — Родственница, погостить приехала с племянником, я тебе вчера рассказывал. Или забыл?

— Помню, батя. Дарья Сергеевна, значит? Очень приятно. А я Данила Дьяконов. — С этими словами он подошел ко мне, слегка пританцовывая, и протянул руку.

Батюшка покачал головой и в сердцах заметил:

— Горбатого могила исправит, верно говорят.

Пожимая руку Даниле, я имела возможность рассмотреть его как следует. Роста он был огромного, что-то около двух метров, комплекции богатырской, а некоторые особенности его физиономии, цвет лица например, прозрачно намекали на сильную тягу к горячительным напиткам.

— Прошу к столу, — на гусарский манер прогнулся Данила, одарив меня сияющей улыбкой, отец Сергей прикрикнул:

— Изыди… — И Данила, заметно ссутулившись, бочком выпихнул себя с кухни и торопливо прикрыл дверь.

— Садитесь чай пить, Дарья Сергеевна, — позвал батюшка. — На охламона этого не смотрите. Человек он безвредный, бывает, выпьет… Строжу его, только без особого толка. Однако все мы не без греха.

— А он кто? — устраиваясь за столом, проявила я интерес.

— Человек, — пожал плечами отец Сергей. — Как церковь восстанавливать стали, так он и прибился. Зима, мороз, а он в туфлишках на босу ногу… С тех пор и живет. Как вам спалось на новом месте?

— Спасибо, хорошо, — немного погрешила я против истины.

— Данила полночи хороводился. И где он водки раздобыл, ведь не даю ему ни копейки, чтоб душу не смущать. Бывает, целый месяц держится, и вдруг — на тебе… Слабый человек, что поделаешь, такова природа людская.

В открытом окне возникла физиономия Данилы, он посмотрел на нас с тоской и пробормотал отчаянно:

— Батя, душа горит, сил нет. Кагорчику бы, батя, чтоб голова не трещала.

— Изыди, я сказал, — всплеснул руками отец Сергей. — Изыди, бесовское отродье. Мысли твои грешные да глупые, и меня в грех вводишь.

Данила еще немного постоял, вздохнул и поинтересовался:

— А Пелагея где?

— Зачем тебе Пелагея?

— Может, по дому помогу чем. — Данила отошел от окна, а батюшка кинулся к двери и позвал:

— Пелагея. — Бабка не замедлила явиться. — Даниле похмеляться не давай, как бы ни упрашивал…

— Так ведь батюшка… — начала бабка, но отец Сергей перебил:

— Смотри, посадит тебя по пьяному делу на крышу, я снимать не буду. Потакаешь его слабостям, вот и страдай. — Пелагея потупила глазки, тяжко вздохнула и удалилась.

День прошел спокойно. В половине пятого началась служба в маленькой часовне, тут же на кладбище. Сенька взирал на все с огромным интересом, а я, осеняя себя крестным знамением, втайне надеялась, что молитва положительно скажется на моей психике и ближе к ночи вчерашние страхи меня не посетят. Впрочем, как я и предполагала, таинственным шорохам, звуку шагов и даже теням на надгробиях нашлось разумное объяснение: пьяный Данила вчера гулял по кладбищу. Отцу Сергею помогал служить молодой священник со смешной косицей. На кладбище он приехал на красной «Оке», после службы пил у нас чай, а потом удалился. Молящихся было человек двадцать, старушки почтенного вида и двое нищих мужского пола и неопределенного возраста, явно страдавших с перепоя и с нетерпением ожидающих, когда закончится служба. Как только она закончилась, оба пристроились в дверях церкви и, без конца кланяясь, зачастили:

— Подайте, Христа ради…

— Бог подаст, — степенно отвечали бабки, выходя из церкви и крестясь, а мужички в досаде плюнули и потрусили по аллее к выходу с кладбища.

После ужина мы с Сенькой сидели на скамейке возле церкви и болтали о всякой чепухе, чепуха эта была с историческим уклоном и в основном касалась знаменитостей, похороненных на кладбище.

Еще днем мы посетили могилы бабушки и дедушки и решили, что ограду стоит заново покрасить. Мы уже собирались идти в дом, когда появился Данила, присел рядом с нами и заявил:

— Батя сердится. Огорчил я его сильно: пал столь низко прошлой ночью в безбожии своем.

— Так ведь он простил вас, — напомнила я.

— Простил, — вздохнул Данила, — но говорил без ласковости. Выходит, сердится. Ох, грехи мои тяжкие, прав батя, не доведут они меня до добра.

— Слушайте, а вы кто? — глядя на него с некоторой подозрительностью, решилась я задать вопрос. Данила попеременно казался мне то забавным чудаком, то отменным прохвостом.

— Грешник я, — в ответ вздохнул он. — Гореть мне в геенне огненной… А если вы интересуетесь, кто я есть в этой жизни по меркам людским, то отвечу вам, Дарья Сергеевна. Жизнь моя полна была разнообразных событий, так что я иногда думаю, найдись какой писатель, чтоб описать эту мою жизнь, забавная бы книжка приключилась.

— Вы в семинарии учились? — нахмурилась я, потому что с русской классикой была знакома, а речь Данилы здорово отдавала литературщиной, что лишний раз заставляло думать, что он хитрый сукин сын, а возможно, и жулик.

— Нет, в семинарии учиться судьбой мне было не дадено, о чем сокрушаюсь, — с тяжким вздохом сообщил он. — По молодости учился в Рязани, в военном училище.

— В десантном? — встрепенулся Сенька, который к форме, погонам и прочей военной атрибутике испытывал слабость.

— Точно, — кивнул Данила. — Окончил с отличием, был дважды ранен, комиссован по состоянию здоровья… — В этом месте я с подозрением на него покосилась, пытаясь определить, что ж у него за хвороба такая? — А на гражданке заскучал, — точно стыдясь, сообщил он. — Ну и запил. Года полтора пил, чувствую, что уж и лишнее, а остановиться никак не могу. Пил я так, пил и совсем лишился облика человеческого, как вдруг однажды встретил старого дружка Федю. Я, значит, у пивнушки стою, стену подпираю, а он на машине мимо катит и, поверите ли, узнал меня, из машины вышел, обрадовался, обнял, руку трясет, а мне хоть сквозь землю провалиться, до того стыдно стало. Посадил он меня в машину, к себе привез, всю ночь мы с ним проговорили, а утром он заявляет: хватит, говорит, Данила, дурака валять. Пойдешь ко мне работать, дури-то, глядишь, и поубавится, ты за мной, а я за тобой присмотрю. И стал я у него шофером и охранником. — Данила замолчал и начал разглядывать свои ноги. Уже совсем стемнело, и что он там видит, было не ясно.

— А дальше что? — подал голос Сенька.

— А дальше убили Федю. И стал он ко мне каждую ночь являться, встанет в дверях, грустно так улыбается и говорит: «Что ж ты, Данила, меня не сберег?» А я плачу и прощения прошу, потому что был грех, крепко я накануне выпил. Может, оттого все и вышло. Вот я опять и запил, да так, что уж и понять не мог, где явь, а где бред горячечный. Как-то зимой пошли мы с Федей… кажись, за бутылкой, идем, и вроде какое-то гулянье, смеются все, а мне не весело и в сон клонит, я и в самом деле уснул, а очнулся, вижу — ночь темная, кладбище и волки воют.

— Откуда ж волки? — насторожилась я.

— Почем я знаю? Слышу, что волки, а откуда взялись, мне неведомо. Все, думаю, конец мне пришел. И только я хотел отдать богу душу, как увидел впереди огонечек махонький, поднялся и пошел к нему из последних сил. Вижу дом, а в том доме свет. Стал я в дверь стучать, и открыл мне отец Сергей. Вот с тех пор возле него и спасаюсь.

Мы настороженно замолчали, и Данила молчал. Потом вздохнул, перекрестился, глядя на колокольню, и ласково обратился ко мне:

— Дарья Сергеевна, не будет ли у вас двадцати рублей? Взаймы. На днях должен получить пенсион, верну непременно.

Я с облегчением извлекла из кармана деньги, отсчитала двадцатку и отдала Даниле.

— Вы ж не хотели батюшку огорчать, — не удержавшись, напомнила я.

— Так ведь он не узнает. Предстану пред ним в наилучшем виде. Не беспокойтесь. И спасибо вам преогромное, очень выручили. — Данила поднялся и ходко потрусил по аллее.

— Как думаешь, он все выдумал? — спросил Сенька.

— Кто ж его знает? — пожала я плечами.

Утро началось с жуткого вопля под окнами.

— Батя, опять роют! — вопил Данила. Сенька, который спал в моей комнате, испуганно вертел головой, а я торопливо оделась и пошла в кухню узнать, в чем дело. Отец Сергей пил чай, а Данила носился по кухне, которая из-за его огромных размеров казалась крохотной, и, размахивая руками, ораторствовал:

— Нет, батя, так нельзя… возмущает меня это, возмущает так, что выговорить не могу.

— Нельзя давать волю своему гневу, — наставительно изрек батюшка, но как-то неуверенно. — Властям виднее, и не твоего ума дело в их соображения входить.

— Да какие тут соображения? — кипятился Данила. — Дали в лапу, вот и все соображения. Дождутся они у меня, обегать будут наше кладбище за тридевять земель.

— Данила, — возвысил голос отец Сергей, тот повернулся к иконе, перекрестился и пробормотал:

— Прости меня, грешного… и все же, батя, надо бороться.

— Ты лучше чаю выпей и скажи, где всю ночь болтался? Дарья Сергеевна, вы ему денег не давайте, он с пенсии, конечно, вернет, но духом слаб, и беречь его надобно от соблазнов, чтоб легче ему было себя превозмочь. — Я покраснела, устраиваясь за столом, избегая батюшкиного взгляда. — И рассказов его не слушайте. Ведь все врет. Хотя врет складно и даже жалобно. Данила, что вчера Дарье Сергеевне врал и зачем деньги выпросил, ведь сказано было: терпи, преодолей себя, а ты опять в опохмелку.

— Батя, две могилы разом роют, надо в колокола бить.

— Ополоумел, что ли? Зачем же в колокола?

— Народ собирать, чтоб прекратить надругательство над святой землей. У меня два дружка здесь неподалеку живут, втроем мы с этими…

— Умолкни, — нахмурился отец Сергей. — Не греши и меня в сомнения не вводи. — Батюшка покачал головой и перекрестился.

— А что случилось? — рискнула я задать вопрос.

— Бандюков хоронят! — рявкнул Данила.

— Ну и что? — растерялась я.

— Как что? На кладбище давно хоронить запретили, а этим на новом кладбище не лежится, им сюда надо, чтоб с одной стороны граф, а с другой князь. Вот и выправляют разрешения, вроде здесь родственники и к ним под бок эти… А чиновники наши за деньги какую хошь родню найдут, пусть даже и на кладбище… Тьфу, одно слово — христопродавцы.

— Выходит, кто-то получил разрешение похоронить здесь близких? — начав соображать, спросила я.

— Не кто-то, а бандиты. Пойдем, — неожиданно позвал Данила. Мы вышли из дома и направились по аллее. Возле склепа купца Мордасова мы свернули на асфальтированную тропинку, прошли метров триста, и Данила сказал:

— Вот, полюбуйся, аллея бандитской славы.

Поначалу не поняв, что он имеет в виду, я внимательнее пригляделась к памятникам. Вне всякого сомнения, поставлены они были недавно, хотя могли бы поспорить великолепием со старинными надфобиями. Черные мраморные кресты в человеческий рост, склоненные ангелы, тяжелые цепи. «Корольков Сергей Георгиевич», — прочитала я на близлежащем камне, даты указывали, что скончался он в возрасте двадцати семи лет. Сосед его был еще моложе. Ангел из белого мрамора безутешно лил слезы, а внизу была выбита надпись: «Спи спокойно, брат».

— Да, — протянула я, оглядываясь. Насчитала одиннадцать памятников и увидела почти под самой липой двоих рабочих, они рыли могилу, другая рядышком уже была готова.

— Креста на вас нет! — крикнул им мой спутник и погрозил кулаком.

— Что ты орешь? — начал урезонивать его дядька лет шестидесяти в старой спецовке. — Мы, что ли, виноваты? Начальство разрешило, а нам что? Где сказали, там и роем.

— Кого хоронить будут? — подходя ближе, спросила я.

— Кого, — невесело хмыкнул дядька, — дружков, должно быть. Вон их сколько в землю слегло, наверное, скучают.

— Вы что, газет не читаете? — вступил в разговор его напарник, мужчина лет тридцати. — У нас два почетных трупа: первого в машине взорвали, а второго пристрелили в собственной квартире.

— Ничего такого я не слышала, — пробормотала я, вдруг сообразив, что застреленный, возможно, Турок. — Когда похороны?

— Одного сегодня в час дня хоронить будут, а другого завтра…

— Как же можно их здесь хоронить? — начал кипятиться Данила. — Пусть бы себе лежали на новом кладбище, никто бы не возражал, и даже наоборот. А за что ж им такая честь, чтоб рядом с графьями да князьями и по соседству с церковью?

— Надоел ты, Данила, — вздохнул молодой. — Нам от этих похорон ни жарко, ни холодно, всех радостей-то, что по бутылке дадут. А копать здесь одна морока, не развернешься. В тот раз на жмурика наткнулись, пришлось левее брать, вышла не могила, а хрен знает что… Сказано копать, значит, копаем. На то начальство есть. Говорят, у убиенного бабка здесь лежит, вон там. — Парень ткнул пальцем за свою спину, где за покосившейся некрашеной оградой из земли без холмика торчал железный крест.

— А где написано, что тут его бабка?' — в два прыжка достигнув ограды, возопил Данила. — Где? Здесь ни одной буковки. Могила лет двадцать как брошена, вон заросла вся.

— Значит, по номеру установили. Вот уж бабка сегодня порадуется, что внучек под боком.

Данила продолжал возражать, рабочие начали злиться, и я с трудом увела его, подхватив под руку.

— Нет, я это дело как-нибудь прекращу, — тряс головой Данила Дьяконов и, оглядываясь на свежевырытую могилу, грозил кулаком. — Они у меня отсюда точно горох посыплются.

— Кто? — насторожилась я.

— Все, кто незаконным путем… — Мы уже выбрались к церкви, где вовсю шли строительные работы. Батюшка стоял возле колокольни и беседовал с мужчиной в джинсах и белой футболке. Данила дождался, когда мужчина отойдет, и бухнулся отцу Сергею в ноги.

— Благослови, батя.

— На что благословения просишь? — насторожился тот.

— На подвиг. Пора, батя, пора, чувствую, время мое пришло.

— Ты с утра, что ли, пьян? Исчезни с моих глаз. Что ты с собой вытворяешь, Данила?

— Ни капли в рот, — грохнув по груди кулаком, взревел коленопреклоненный Дьяконов. — И с этого дня… все, одним словом. Начну миссию выполнять, ибо чувствую: возложил на меня господь…

Батюшка вздохнул и отвернулся.

— Ты хотел в притворе помочь, — напомнил он.

— Помогу, — сказал, поднимаясь, Данила. — Вот пошел уже. А ты, батя, запомни этот день. Вот так прямо и запиши: Данила Дьяконов был призван господом для искоренения…

— Один грех с тобой, — рассердился батюшка и зашагал ко входу в церковь, а Данила припустил следом.

Углубленная в свои мысли (в основном они относились к предстоящим похоронам), я вошла в дом. В кухне Пелагея была занята готовкой.

— Где Сенька? — спросила я.

— Гулять ушел.

— Гулять? Я ж не велела ему уходить с кладбища.

— И я про то напомнила, а он сказал, здесь будет.

Это меня насторожило, и я решила отыскать племянника. Нашелся он довольно быстро, лежал на зеленой травке возле салтыковского склепа с книжкой в руках. Книжка была открыта на двадцать третьей странице, на обложке значилось: "Ф. Достоевский. «Идиот». Единственное, что меня смущало: Сенька заметил меня раньше, чем я его, и торопливо перевернул книжку, так что выходило, что до этого момента читал он ее вверх ногами.

— Читаешь? — спросила я.

— Ага. Интересная книжка. А конец у нее хороший?

— Как тебе сказать…

— Ясно. Не правильно это, когда книжка плохо кончается… — Сенька стал развивать свою мысль, а я поглядывала по сторонам. — Ты чего головой вертишь? — удивился он.

— Так… смотрю. Ты один здесь?

— С Салтыковыми, — кивнул на склеп племянничек.

— Пойдешь домой?

— Я лучше здесь побуду, почитаю, и вообще, здесь много интересного. Хочу некоторые надгробия срисовать.

— Да? Ну что ж… — Я отправилась домой, пытаясь поняты что меня так беспокоит. Как бы Сенькина мать мне по ушам не навешала за эту кладбищенскую романтику. С другой стороны, ребенок выглядит абсолютно нормально, любовь к классике надо приветствовать, рисует Сенька действительно очень хорошо, а подозрительный интерес к надгробиям можно объяснить дурной наследственностью: в конце концов, у него отец и мать археологи.

После обеда я мыла посуду (вместе с нами обедали рабочие, было их восемь человек, и посуды набралось много), Вытирая тарелки, я услышала траурный марш. Не удержалась и пошла взглянуть на похороны. Если честно, я надеялась, что среди провожавших Турка может оказаться и Синий пиджак, поэтому не стала выходить на аллею, а пристроилась неподалеку, делая вид, что занята уборкой возле одной из могил. Но хоронили вовсе не Кольку. Покойного звали Гена, и, видимо, это он взорвался в собственной машине, потому что хоронили его в закрытом гробу. Провожавших было человек тридцать, в большинстве мужчины. Мордастый парень произнес речь, обращаясь к усопшему, которая в основном свелась к просьбе: мол, ты тут лежи себе спокойно, а мы разберемся, что к чему, и уж после этого чертям тошно станет. Не приметив ни одного знакомого лица, я вернулась в дом. Часа через два пришел Сенька, но почти тут же исчез и вновь явился, когда стемнело. Если верить закладке (книга была заложена фантиком), Сенька освоил сто пять страниц. Я провела с ним беседу и убедилась, что с содержанием он знаком, но беспокойство все равно меня не отпускало. В десять он собрался ложиться спать.

— Может, телевизор посмотришь? — спросила я.

— Ну его, надоел. Завтра с утра пойду склеп срисовывать. Данила обещал бумаги дать, а карандашей у батюшки сколько угодно.

— Может, тебя лучше в лагерь отправить? Или в санаторий? Хочешь в Анапу?

— Не хочу. Мне здесь очень нравится, Познавательно… И вообще я решил за лето всего Достоевского прочитать и Толстого, если успею.

— Ну-ну, — только и нашла я что ответить.

Батюшка отдыхал в своей комнате, Данила ушел провожать Пелагею, которая сегодня задержалась, а я читала в кухне, чтобы не мешать Сеньке, он все еще спит в одной комнате со мной. В окно кто-то осторожно постучал, я распахнула створку и увидела Родионова.

— Случилось что-нибудь? — ахнула я.

— Ничего такого, чтобы пугаться, — ответил он.

— А чего ж так поздно?

— В целях конспирации. Выходи на крыльцо, поболтаем.

Мы устроились на скамейке возле церкви, и я спросила:

— Какие новости?

— В подвале, где тебя Синий держал, все тщательно осмотрели и кое-что нашли. Там прятали наркоту. Соображаешь? — Я кивнула, на самом деле соображала я довольно туго. Видимо, поняв это, Родионов решил пояснить:

— Если там прятали наркоту, значит, Синий имеет отношение к хозяевам дома. В чужом подвале просто так дорогую вещь не оставишь. Ведь надо быть уверенным, что она не попадет на глаза кому не надо. Сейчас самым тщательным образом проверяют всех родственников и знакомых хозяйки. Думаю, среди них окажется Синий.

— А по-моему, это глупо, — заявила я, Родионов нахмурился, а я продолжила:

— Синий оставил меня там, надеясь, что я скончаюсь от жажды. Хорош подарок для родственников: труп в подвале. Нет, он меня там бросил, потому что не собирался использовать подвал, я имею в виду, как склад. Он был уверен, что, когда меня найдут, с ним этот подвал никак связать не сумеют.

— Но оба замка отпирали ключом.

— Как ты можешь быть уверен в этом, раз Петрович дверь выламывал и замки покорежил? — вновь усомнилась я.

— И все-таки он среди родственников. Или друзей.

Спорить я не стала.

— Завтра Турка хоронят, — вспомнила я и вздохнула. — Здесь, на этом кладбище.

— За что ж ему такая честь?

— Вроде бы у него тут бабка.

— Бабка, дедка… Ну надо же… Ты эту аллею видела?

— Конечно. Кремлевская стена. Только мавзолея не хватает.

— Мороза шлепнут, и будет мавзолей.

— А что, его шлепнуть собираются?

— Откуда мне знать? Да и что толку: шлепнут одного, тут же второй появится.

— Работаете плохо, — проворчала я.

— Само собой. Все шишки на нас. Ты вот скажи лучше, какой гад дал разрешение хоронить здесь Турка? Ведь явно человечек немаленький в городской администрации.

— Сегодня одного уже похоронили. Говорят, в машине взорвался…

— А-а… Гена Блинов. Чего там хоронить-то. И он, значит, здесь? Удостоили?

— Здесь. Хочу завтра глянуть на похороны, вдруг Синий решит соратника проводить. Родионов задумался.

— Что ж, стоит попробовать.

— Еще новости есть? Как там Чугунок? Петрович отвез его в лагерь?

— Нет, — помявшись, ответил Родионов. — Сбежал, чертенок. Петрович его периодически встречает, но отловить пока не может. И вот еще что: Упырь пропал.

— Как пропал? — испугалась я.

— Видно, заскучал в деревне и смылся.

— А где же он теперь?

— Кто знает? Ищем.

— А если Синий?..

— Почему сразу Синий? Надоело парню в деревне с бабкой сидеть, вот и удрал. Появится.

— Появится, — передразнила я. — Он свидетель, и Синий об этом прекрасно знает.

— Я твоему Упырю не нянька, — разозлился Родионов. — Это вы с Петровичем его от милиции прятали, вот и результат.

Я хотела возразить, но ссориться с Родионовым было глупо, тем более что в его словах была правда, и я замолчала. Он тоже молчал, положил свою руку на мою и на небо поглядывал, затем вдруг спросил:

— У вас на кладбище бомжи живут?

— Не знаю. А что такое?

— Иду от боковой калитки со стороны Красномилицейской, а кто-то по тропинке среди деревьев — шмыг. Все-таки странное место кладбище, вроде бояться совершенно нечего, а жуть берет.

— Это Данила Дьяконов, батюшкина родня, пошел Пелагею провожать, — отмахнулась я. Впрочем, если это был Данила, то зачем ему идти к боковой калитке, Пелагее на троллейбусную остановку надо, а она в трех шагах от центральных ворот.

Словно в ответ на мои мысли, в свете фонаря возле колокольни возник Данила.

— Вон он возвращается, — кивнула я.

— Это не он, — возразил Родионов. — Мой худой и длинный, совсем на него непохожий.

Данила подошел ближе, поздоровался, а я спросила:

— На кладбище бомжи живут?

— Нет, чего им здесь делать? Милостыню собирают, но чтоб жили…

— Значит, кто-то просто проходил, — кивнула я.

— Если просто проходил, — заупрямился Родионов, — чего ему тогда в темноте по тропинкам плутать, когда есть асфальтированная аллея?

— Где видел-то? — хмыкнул Дьяконов. — Возле боковой калитки, ближе к склепу с большим крестом на макушке?

— Да, — кивнул Александр Сергеевич.

— Ясно. Опять бродить начал.

— Кто? — в два голоса спросили мы.

— Салтыков, а который точно, не скажу, их здесь пять человек мужского пола и три женского, но бабы не шалят, а вот Салтыков, один или все пятеро, бывает, бродят.

— Что ты болтаешь? — возмутилась я.

— Ничего я не болтаю. Батя тоже не верил, пока со мной не пошел. Стали мы его, шатуна то есть, выслеживать. Появился он со стороны бандитской аллеи, видно, со свеженькими беседовал, новости узнавал. Идет, мы за ним, подошел к склепу и испарился. Дверь заперта, ни скрипа тебе, ни шума, коснулся камня, и все… Батя за упокой души отслужил — пропал. А теперь, видно, опять за старое взялся, не лежится ему спокойно.

— Ты все это нарочно выдумываешь? — разозлилась я.

— Вот тебе крест! Хочешь, спроси у бати. Батя не соврет. Своими глазами видел: был, и нет его. Человек так не сможет.

Мы с Родионовым переглянулись, и он засобирался домой. Мы с Данилой вызвались его провожать. Пошли по центральной аллее. Александр Сергеевич сказал, что до своей машины доберется, пройдя в обход по Красномилицейской, там хоть фонари есть, а на кладбище налетишь на какую-нибудь корягу и лоб расшибешь, а голова у него после встречи с Синим и так болит. Проводив Родионова и возвращаясь к церкви, мы как раз выходили на центральную аллею, когда Данила вдруг замер, потом всплеснул руками и заявил:

— Вот, сама убедись: шастает. От дружка возвращается. Я приметил, любит он возле склепа с двумя ангелами отираться, а как нагостится, к себе вон той тропинкой двигает.

— Прекрати меня пугать, — разозлилась я.

— Ничего я не пугаю, или не видела, как он меж деревьев мелькнул? Когда твой Родионов к нам шел, Салтыков к дружку намылился, а теперь, видно, возвращается.

— Не вздумай этакое при Сеньке врать, запугаешь мне ребенка…

— А пожалуй, поймаю я графа… — подумав, заявил Данила.

— Как же ты его поймаешь? — съязвила я.

— Должны быть какие-то средства… Непутевый он у нас, шастает, видно, нагрешил много. У кого душа спокойна, те по кладбищу не бегают.

— Глупости и сказки, а ты, Данила, дурак, если во все это веришь.

— Еще как поверишь. Федя, дружок мой, уже после того, как его схоронили, приходит однажды, стукнул в окно, я окно-то открыл и говорить с ним начал. И так мы душевно беседуем, даже выпили чуток, уж не меньше часа прошло, пока я сообразил: как же Федя за окном стоит, если у меня девятый этаж?

— Ладно бы только этаж, — хмыкнула я, — а то еще и белая горячка. — Мы уже поднялись на крыльцо, и бояться я не собиралась. — Спокойной ночи, — пожелала я насмешливо. Дьяконов воззрился на небо с первыми звездами и сказал:

— Пожалуй, я все-таки покараулю. Уж больно мне интересно.

— Карауль, — согласилась я, решив, что Данила где-то раздобыл денег и поимка графа не более чем повод не возвращаться домой.

Утром Данила пил чай с батюшкой и Пелагеей и докладывал:

— А у нас новый нищий. На подходе к церкви притулился. Самое удачливое место: все окрест видать. Говорит, глухонемой.

— Что ты мелешь? — вздохнул батюшка. — Как же говорит, если глухонемой?

— Ну, показывает. Глухонемой и жутко несчастный, язва у него на руке, не взглянешь. Небось поддельная. Андрюшка, с утра похмелившись, с лесов хрястнулся прямо в песок, а глухонемой вздрогнул, видно, думал, никто не заметит. А я Андрюшку пошел из песка вынимать и нарочно доску сбросил, а он, значит, сидит, спина напряженная, виду не показывает, а уши навострил. Думаю я, батя, поддельный у нас глухонемой.

— Не боятся люди греха…

Я тоже решила выпить чаю, устроилась рядом с Данилой и спросила:

— Как прошла ночь? Выследил Салтыкова?

— Нет, — покачал он головой.

— Сегодня пойдешь?

— Да бог с ним. Кому он мешает, пусть шастает. Я перевела взгляд на отца Сергея.

— Молебен надо отслужить за упокой души, напомни мне, Данила.

Выпив чаю, я отправилась искать Сеньку. С раннего утра он где-то шлялся, и это становилось подозрительным. Сенька общительный парень, и его странствия по кладбищу в компании Федора Михайловича выглядели, мягко говоря, необычными. Бредя по кладбищу, я совершенно неожиданно вышла к склепу, о котором вчера мне говорил Данила Дьяконов. Два склоненных ангела замерли по сторонам кованых дверей, у одного недоставало части крыла, у другого головы, но все равно склеп выглядел очень внушительно. Рядышком вилась тропинка. Я прошла по ней и оказалась возле крохотной деревянной калитки в стене. Вокруг вздымались заросли крапивы. Выходила калитка к кирпичным сараям, слева виднелась помойка, дальше шли железные гаражи. Еще метров через сто тропинка обрывалась во дворе двухэтажного дома, построенного сразу после войны. Двор был веселый, с цветами в палисадниках, кладбищенскую стену отсюда не увидишь, ее скрывали сараи и два огромных тополя. Я вернулась назад, усмехаясь про себя. Данила вчера сказки рассказывал, а я струхнула. Кто-то из жильцов близлежащих домов о калитке знает и ходит напрямую через кладбище. И все же, поравнявшись со склепом, я еще раз внимательно огляделась, а затем по тропинке направилась к месту успокоения Салтыковых. Расположены склепы на одной линии, чтобы пройти от одного к другому, надо миновать аллею бандитской славы, как окрестил ее Данила. Могила, подготовленная для Турка, выглядела как-то сиротливо и уж совсем не страшно. Рядом с ней свежий холмик, обложенный венками, я подошла и прочитала на деревянной табличке: «Блинов Г.П.», дата и номер. Тропинка свернула вправо, и я вместе с ней, отсчитала сто шагов и оказалась возле салтыковского склепа, обошла его по кругу и вернулась к массивным дверям. Они были заперты. Я присела и стала разглядывать личину замка. Вроде бы ее пытались открыть: на замке заметны царапины. Ну и что? Привидениям ключи подбирать не надо, они и в замочную скважину протиснутся.

«Глупость все это»? — подумала я. Тут сзади хрустнула ветка. Сердце у меня ушло в пятки. Я резко повернулась и увидела Сеньку.

— Дарья, ты чего? — спросил он шепотом, тараща глаза.

— Ничего, — разозлилась я. Сенька подошел, присел рядом на корточки и тоже уставился на замок.

— Хочешь заглянуть внутрь?

— Зачем? — нахмурилась я.

— Ну, не знаю. Может, тебе интересно.

— Что интересного может быть в склепе?

— Вдруг там клад?

— Не забивай себе голову. Если и был клад, то его давно свистнули. Не одному тебе мудрые мысли в голову лезут. Посмотри на дверь, личину несколько лет назад меняли.

— Кому это надо? — удивился Сенька.

— Например, родственникам Салтыковых, очень может быть, что они еще есть. Или кто-то из сторожей увидел, что двери распахнуты, и, чтоб ребятня не лазила, врезал замок.

— А-а… — Сенька моим объяснением остался недоволен, сморщил нос и все же спросил:

— И тебе не хочется заглянуть?

— Куда?

— Туда, — ткнул он пальцем в склеп. — Узнать, что внутри…

— Там просто большой подвал. Скорее всего пустой. Очень сомнительно, что гробы остались. Говорят, во время войны на кладбище прятали иконы из местного музея. Может быть, в этом склепе. Темное и мрачное складское помещение, вот и все.

— Понятно, — кивнул Сенька и вроде бы обрадовался. — Домой пойдешь или еще немного здесь посидишь?

— С какой стати мне здесь сидеть? — отряхиваясь, проворчала я.

Вдруг раздался автомобильный сигнал, да не один. Казалось, будто не меньше десятка машин взбесились и дружно взвыли.

— Чего это? — насторожился Сенька. Звук приближался, разрастался, давил на перепонки, а я наконец сообразила:

— Турка привезли.

И в самом деле, вскоре на центральной аллее появилась похоронная процессия, она поражала своим размахом, я бы даже сказала, шиком. Никак не меньше ста человек торжественно шли за гробом, который несли на руках шестеро молодцов в темных костюмах с траурными повязками на рукавах. Венки из живых цветов, дамы в шляпах с вуалями, а впереди оркестр, и не какой-нибудь там задрипанный, а личный, губернаторский.

— Класс, — сказал Сенька, тараща глаза, а я только вздохнула. Среди провожающих я сразу узнала братьев Турка: старший Олег хмурился, младший чувствовал себя не в своей тарелке. Рядом с ними, сложив руки на объемистом животе и слегка склонив голову с видом тихой грусти, шел мужчина лет тридцати пяти. Справа от него бритый здоровяк пристально косился по сторонам, еще двое, особо не мудрствуя, держались как можно ближе к хозяину, я только диву давалась: как это они ухитряются не наступить ему на ноги?

— Кто это? — заинтересовался Сенька. — Вон тот дядька с браслетом на руке?

— Мороз, — ответила я, оценив Сенькину глазастость: браслет я приметила не сразу.

— А вчера его на похоронах не было…

— Значит, Блинов не заслужил. А Коля, как говорят, был его лучший друг и правая рука. Правда, у Родионова есть версия, что Мороз Колю и укокошил, чтоб, значит, концы в воду. Не сам, конечно, а наш приятель — Синий… Впрочем, Родионов ужасный путаник, не очень-то я ему и верю. — Не успела я договорить, как Сенька дернул меня за рукав.

— Вон он.

— Кто?

— Родионов.

И в самом деле: голова Александра Сергеевича мелькала над оградами неподалеку, а затем он показался целиком на ближайшей к нам тропинке. Вскоре стало ясно: половина милиции нашего города прибыла на кладбище, чтобы удостовериться, что Турок благополучно предан земле. Не думаю, что сей факт их особо тревожил, скорее всего господа милиционеры, так же как и я, надеялись увидеть что-нибудь интересное. К примеру, Синего. Но его среди многочисленных провожающих не было.

— Смотри, дядя Витя, — вновь дернул меня за рукав Сенька.

Колесников в сопровождении худенького белесого мужчины, чем-то неуловимо похожего на Дзержинского, несмотря на отсутствие бороды, прошелся вдоль аллеи, с интересом поглядывая по сторонам. Провожавшие не могли не заметить оживленного гуляния на кладбище правоохранительных органов и, должно быть, поэтому презрительно ухмылялись. Гроб поставили на принесенные табуретки, появился священник в богатом облачении, а я только сейчас обратила внимание на то, что Турка хоронили в закрытом гробу. Понятно — вчерашний парень: Родионов утверждал, что хоронить там вовсе было нечего. Но ведь Колю не рванули в собственной машине. И когда я видела его в последний раз, он неплохо сохранился… тьфу ты, прости господи.

Прощание вышло трогательным, но недолгим. Грянула музыка, затем все стихло, вчерашние мужички закопали могилу, обложили ее венками, и народ потянулся к выходу.

— Что-то тут не так, — сказала я.

Я сидела на зеленой травке недалеко от склепа Салтыковых, Сенька вертелся рядом и выглядел обеспокоенным.

— Пойдем к дому, — позвала я. — Надо Данилу найти.

— Зачем тебе Данила? — насторожился племянничек.

— Вопросы накопились… Что-то на этом кладбище не так.

— Думаешь, в самом деле привидения ходят?

— Может, и не привидения, но с людьми здесь явно что-то происходит. Вот ты, к примеру, запоем читаешь Достоевского…

— Ты ж сама говорила…

— Говорила, причем всегда, а читать ты начат только здесь. — Сенька насупился и всю дорогу до церкви молчал.

Дьяконова я обнаружила в компании бригадира строителей, они устроились на скамейке в тени сирени и пили пиво.

— Данила, — позвала я. — Иди сюда. Дело есть. — Он торопливо поднялся и, вытирая рот рукой, спросил с готовностью:

— Что за дело?

— Склеп хочу открыть, — сказала я. Данила с Сенькой переглянулись.

— Какой?

— Салтыковский.

— Привидение ловить надумала? Пустое это дело. Я пробовал, оно точно знает, что его стережешь: не высовывается.

— Хватит болтать, — разозлилась я. — Поможешь дверь открыть? У меня сил не хватит замок сломать. — На последней фразе я понизила голос до трагического шепота, боясь, что кто-нибудь из рабочих услышит и сообщит батюшке — ему моя затея вряд ли придется по душе.

— Зачем же ломать? — пожал плечами Данила. — У бати ключи есть.

— От склепа? — не поверила я.

— Конечно. Один ключ, универсальный, подходит ко всем замкам. Идем в дом.

Ключ висел в сенях, длинный штырь с зубчиками и большим кольцом. Данила снял его с гвоздика, и мы направились к склепу Салтыковых, стараясь не привлекать к себе внимания рабочих, Сенька шел первым по тропинке и что-то громко декламировал, сбивая подобранной где-то палкой крапиву. Прислушавшись, я разобрала следующее: «Мы идем ловить привидение, ля-ля, вот сейчас мы его поймаем, и оно никого не будет пугать, трепещи, привидение, мы идем». «Сенька нервничает», — подумала я и решила держаться к нему поближе, мало ли что, он еще ребенок…Данила вставил ключ в замочную скважину и без труда открыл дверь, ржавые петли заскрипели так, что зубы свело. Мы оказались перед входом в подвал. Три ступеньки вели вниз.

— Ну? — вздохнула я. — Идем?

Сенька достал фонарик (признаться, о фонаре я от волнения даже не подумала) и осветил ступени, а затем низкие своды из белого камня. Луч скользнул по стене вниз, и тут стало ясно: это не склеп, а помещение перед ним, выражаясь проще, что-то вроде предбанника. Сообразив, что ни гробов, ни костей здесь не будет, я отважно спустилась вниз и осмотрелась. «Предбанник» выглядел внушительно: квадратная комната примерно три на три метра, впереди еще одна дверь. Я подошла ближе и убедилась, что кто-то проявил заботу о том, чтобы в склеп нельзя было проникнуть: дверь была заварена со всех четырех сторон. Человек сквозь такую дверь не пройдет, значит, искать надо в «предбаннике». В углу виднелись какие-то ящики и коробка из-под телевизора. Отдав Сеньке фонарь, чтобы светил, я принялась их обследовать. Данила Дьяконов сидел на ступеньке возле распахнутой двери и насвистывал, а я подумала, что, если бы он убрался оттуда, я бы вполне могла обойтись без фонаря. Открыла коробку и увидела свернутое одеяло и подушку без наволочки, рядышком стояли древняя керосинка и пластиковая бутылка, наполненная какой-то жидкостью, понюхав, я определила: керосин. Нашлось еще кое-что: например, ковш и чайник с ручкой, перетянутой изолентой, все это указывало на то, что в склепе не так давно обретало отнюдь не привидение. Тут мое внимание привлекли ящики, сложенные у стены. Я пригляделась повнимательнее и поняла: сооружение похоже на импровизированную лестницу. Встала на нижний ящик, задрала голову и сказала Сеньке:

— Выключи фонарь.

Так и есть: слабый свет пробивался откуда-то сверху, я поднялась выше, протянула руки, и свод потолка в этом месте легко подался, а я увидела солнечный свет.

— Это доски, — сообщила я желающим услышать — свод обвалился, и его прикрыли доской. Дыра довольно внушительная, взрослый человек запросто пролезет, так что дверь ему без надобности.

— Ага, — отозвался Данила.

— Теперь понял, кто твой граф? Обыкновенный бомж, он то живет здесь, то нет, наверное, у него есть место и получше, а исчезает таинственно вот в эту самую дыру: Хоп — и нет его.

— Должно быть, так оно и есть, — согласился Данила. — Будешь еще осматривать?

— Не буду, — отмахнулась я. — Ведь знала прекрасно, все это глупые сказки…

Мы покинули склеп, Данила запер дверь и вдруг нахмурился: взор его был обращен к могиле Турка, до которой отсюда было рукой подать.

— Они у меня дождутся, — неожиданно завопил он и потряс кулаком. Сенька, подхватив свою палку, зашагал по тропинке, а мы двинулись за ним.

Неподалеку от церкви, там, где сходились три аллеи, сидел сгорбившись человек в чем-то коричневом и невероятно грязном. Он разглядывал асфальт у своих ног и раскачивался, увеличивая амплитуду, и казалось, что вот-вот он непременно свалится со своего ящика.

— Новый нищий, — сообщил Данила. — Глухонемой.

Мы поравнялись с нищим, он поднял голову и посмотрел на нас, а я поморщилась: даже Чугунок, возвращаясь домой после дневных странствий, не был столь чумаз. Такое впечатление, что мужик не мылся лет двадцать, а время, свободное от сидения на ящике, проводил в навозной куче. Он протянул руку, что-то невнятно мыча, и я увидела омерзительную язву на тыльной стороне ладони. Сенька испуганно сунул нищему рубль, тот опять замычал, а мы зашагали дальше.

— Что скажешь? — хмыкнул Данила.

— Вид у него точно у блаженного из фильма об Иоанне Грозном, а язва эта… просто мерзость.

— Вот и я бате сказал… жулик из жуликов, по морде видно.

Не знаю, что видел Данила, я ничего, кроме грязи, разглядеть не успела, но нищий мне показался ужасно подозрительным своей театральностью.

— Так он сегодня появился? — спросила я.

— Ага. С утра пораньше. Заступил, так сказать, на пост.

Я замерла, пытаясь вспомнить: что такое пришло мне в голову и мгновенно исчезло… Нищий на посту… а Турка, непонятно почему, в закрытом гробу хоронили.

— Что-то тут не так, — сказал а я вторично в этот день.

То же самое я повторила вечером, когда появился Родионов.

— Почему Турка в закрытом гробу хоронили? — напустилась я на него.

— Так братья решили. Говорят, заморозку сделали не правильно, Коля ночь дома стоял и малость того… а день сегодня жаркий, тридцать два в тени. Решили, что он своим внешним видом испортит людям праздник, вот и простились дома, а здесь крышку снимать не стали. Что не так?

— Все так, только подозрительно… Сегодня с утра склеп Салтыковых осматривала.

— Ну и как тебе склеп?

— Склеп как склеп, ничего особенного… там бомж живет. Я вот что думаю: уволочь чужой героин — мероприятие опасное, и похитителю эта затея может выйти боком. Вот если бы ты решил спрятать его до лучших времен, какое бы место выбрал?

— Склеп, что ли? — фыркнул Сашка.

— Склеп тоже неплохо. Но можно еще надежнее. Там, где никто искать не станет и где наркота пролежит полгода или даже год, пока все не утрясется. И тогда Мороз, или кто там все это затеял, спокойненько извлечет ее на свет божий и реализует. Наркота, как золото, надежное вложение капитала.

— Ну и?.. — хмыкнул Родионов.

— Подумай.

Он думал минут пять.

— Хочешь сказать… — начал он насмешливо, посмотрел на меня и замолчал.

— Хочу, — кивнула я. — Надо вырыть гроб Турка и проверить. Только и всего.

— И кто его вырывать будет? — насторожился Сашка.

— Милиция, разумеется, — обиделась я. — Кажется, это называется эксгумация.

— Да ты спятила?

— Может быть. В таком месте, как это, спятить немудрено. Вон Сенька уже Карамазовых читает, скажи, это нормально? Говорю тебе: героин в гробу Турка. Вот помяни мое слово. А пока милиция дурака валяет, очень может быть, что его оттуда переправят в другое место. Так что поторопись.

Сашка вскоре ушел, а я еще немного посидела на скамейке, размышляя, затем отправилась в дом. Сенька перебрался в комнату по соседству, и это тоже наводило на определенные мысли. Я, открыв окно настежь, лежала на своей постели, чутко прислушиваясь, вместо того чтобы спать. Где-то ближе к полуночи раздался тихий скрип, затем шаги. Кто-то открыл нашу калитку, а теперь удалялся по асфальтовой дорожке. Не включая света, я быстро натянула джинсы и заранее приготовленную черную футболку и вышла из комнаты. Заглянув к Сеньке, я убедилась, что племянник крепко спит, свесив с кровати руку и лежа на животе, вернулась к себе, постояла возле окна, по-прежнему не включая свет, затем села на подоконник и бесшумно спрыгнула на землю. Тишина была, как… на кладбище. Слегка пригнувшись, я направилась по тропинке в сторону церкви, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Очень скоро к биению моего сердца прибавился еще один звук: кто-то так же, как и я, осторожно шел по дорожке, то замирая, то вновь начиная двигаться. Сообразив, что этот кто-то может меня услышать, я сошла с асфальта и, обнаружив тропинку между могил, направилась по ней. Вот так мы и продвигались, не видя друг друга. Любопытство прямо-таки распирало меня. Мы как раз достигли места, куда доходил свет фонаря возле церкви, темная тень отделилась от ближайшей ограды, и я увидела высокого широкоплечего мужчину. Стараясь держаться в тени, он сделал несколько шагов, а я, подобрав с земли камень, швырнула его на асфальт. Мужчина вздрогнул и обернулся, а я увидела его лицо… Если быть точной, я увидела грязь на его лице и сразу сообразила: новый нищий. Постояв немного и прислушиваясь, он, вдруг решившись на что-то, резко повернул к церкви. Чем ближе он подходил к фонарю, тем ниже и согбеннее становился. А Сашка еще сомневается, — проворчала я себе под нос и надумала возвращаться. Конечно, интересно, чем занят нищий на кладбище, но я только что могла убедиться: он далеко не такой хилый, каким представляется, и возможная встреча с ним не сулит мне ничего хорошего. Я добралась до своего окна, посидела немного, глядя по сторонам и все еще прислушиваясь. Что же мне делать? То есть разумнее всего, конечно, лечь спать, но как раз этого не хотелось. Я сидела на подоконнике, дрыгала ногами, а время шло, и глаза понемногу начали слипаться. И тут я заметила свет, он шел со стороны аллеи бандитской славы. Робкий такой лучик, сверкнул пару раз, точно кто-то неловко выронил фонарь, а затем быстро поднял, но и этого хватило, чтобы всю мою дрему как ветром сдуло. Я спрыгнула на землю и, согнувшись в три погибели, бросилась в ту сторону. Мелькнула мысль: не худо бы разбудить Данилу, но возвращаться я не стала, нетерпение гнало меня вперед со страшной силой. Небо затянуло тучами, было прохладно, но футболка моя липла к телу от пота. Ветви деревьев сплетались вверху, и темень стояла такая, что разглядеть можно было лишь надгробия, да и то, когда утыкаешься в них носом. По этой причине двигалась я медленно, и где-то на середине пути меня застал дождь. Робкий, тихий вначале, он постепенно расходился и, выбираясь к аллее, я понадеялась, что из-за дождя мои шаги не услышат. И тут случилось неожиданное: я заплуталась. Тропинка оборвалась, а я оказалась зажатой между трех оград. Минут десять я потратила на то, чтобы выбраться оттуда, обогнула аллею бандитской славы и вышла к ней как раз со стороны свежих могил. Ни света фонаря, ни какого-либо движения здесь не наблюдалось, лишь потревоженная мною ворона злобно каркнула. «Почудилось», — решила я, имея в виду недавнее свечение, постояла немного в темноте и собралась выйти на аллею, чтобы добраться до дома более удобным путем. Я сделала несколько шагов, споткнулась, пролетела вперед, нелепо размахивая руками, и приземлилась животом на груду земли, приподнялась — и тут волосы у меня на голове буквально встали дыбом. Я лежала у разверстой могилы: слева веночки, справа веночки, а подо мной чернела яма. Я даже не пыталась заглянуть в нее, зажмурилась, начала читать «Отче наш»., сбилась на третьем слове и, вскочив, как сумасшедшая кинулась к дому, мысленно повторяя: «Свят, свят». Я перемахнула через подоконник, заперла раму, в темноте налетела на стул и вместе с ним грохнулась на пол. Не знаю, сколько после этого прошло времени, но, когда я вновь пришла в себя, никакого дождя и в помине не было, тучи рассеялись, показалась луна, и комната моя тонула в ее свете. Я села, дико таращась по сторонам, затем пробралась к окну и выглянула: кладбище как кладбище, покойники не толпятся возле дома, тишина, и никаких огней. «А может, мне все привиделось?» — подумала я, плюхнувшись на стул. Надо сходить за Данилой и вместе проверить, привиделось или нет. Но я никуда не пошла, тупо сидела возле окна в состоянии прострации, пытаясь понять, как такая чертовщина могла произойти со мной? Надо отдать мне должное, просидев так некоторое время, я начала успокаиваться, и совершенно иные мысли пришли мне в голову. Если я и видела разрытую могилу, то с какой стати решила, что это дело рук покойников? Все, что происходит на этом кладбище, никакого отношения к потусторонним силам не имеет. Чем больше я об этом думала, тем больше злилась и в конце концов рассвирепела до такой степени, что шагнула к окну, бормоча себе под нос: «Никому не позволю себя запугивать». Открыв раму, я вновь вспомнила про Данилу, но, немного помедлив, пошла на разведку в одиночестве: хороша же я буду, если никакой разрытой могилы не окажется и все это плод моего воображения. Не стану утверждать, что я не боялась: шататься ночью по кладбищу не входит в число моих любимых занятий. Но злость была сильнее страха, и, чувствуя, как бешено стучит мое сердце, я отчаянно пробормотала:

— Ну, погодите.

Теперь при свете луны идти было значительно легче, приблизившись к аллее, я осторожно выглянула из-за вековой липы. Одиннадцать памятников сверкали под луной, рядышком притулились две могилы, обложенные венками. Я открыла рот от изумления и простояла так минут пятнадцать, не меньше.

— Что же такое творится? — примерно через это время прошептала я, обошла аллею и оказалась в том самом месте, что и в первый приход сюда. Могила выглядела совершенно невинно. Я сориентировалась (чего не могла сделать с перепугу в прошлый раз) и сообразила, что это могила Турка, взяла чуть левее и на всякий случай пригляделась к его соседу, то есть к месту его упокоения, конечно. Второй холмик, обложенный венками, выглядел обыкновенно, не похоже, чтобы кто-то орудовал здесь лопатой. С другой стороны, после дождя наверняка ничего не скажешь. «Неужели мне все привиделось?» — испугалась я за свое здоровье и даже пощупала лоб: лоб как лоб.

Вернувшись в свою комнату, я в крайней задумчивости немного посидела на постели, затем, трижды перекрестившись, легла спать.

Утро началось с разговора под моим окном.

— Данила, — звал батюшка. — Андрюша никак веревки не найдет, те, что в ведре лежали. Не видел ли ты веревки, Данила?

— Сейчас найдем, батя.

— Мне все приснилось, — громко сказала я, имея в виду ночные приключения, и запретила себе даже думать об этом. Но уже к обеду запрет нарушила. Обедали мы вместе с рабочими, Данила на обед опоздал, а сев за стол, начал ерзать и смотреть с томлением, так что батюшка не выдержал и сделал ему замечание.

— Если что сказать хочешь, так говори.

— Я потом, батя, чтоб умы в соблазн не вводить. — Отец Сергей нахмурился и покачал головой, а Даниле все не сиделось, точно в его стуле торчал гвоздь. Едва рабочие ушли из дома, как он выпалил:

— Покойничек у нас гуляет…

— Да что ты говоришь-то? — перекрестился батюшка. — Как тебе не стыдно богохульничать?

— А вы сами посмотрите, — насупился Данила. Мы с Сенькой с готовностью вскочили, а батюшка досадливо махнул рукой, но пошел с нами. Само собой, мы вышли все к той же аллее. — Вот, — ткнул Данила пальцем в могилу Турка. — Полюбуйтесь.

Могила ничуть не изменилась. Я нахмурилась, мне уже все это поднадоело, но вдруг я увидела следы. Они начинались от самой могилы и выходили на асфальтированную дорожку, где и терялись. Вокруг земля была ровненькой, без единой отметинки, и следы в самом деле выглядели подозрительно.

— Вот, — повторил довольный Данила, а батюшка рассердился:

— Следы, ну и что ж такого? Мало ли кто могилу навещал?

— Так следы-то в одном направлении, батя.

— Пустой ты человек, Данила. Одна суета в тебе. И не волнуй меня глупостями. — Отец Сергей зашагал по аллее, Данила плелся рядом и повторял:

— Молебен бы надо, батя, а то начнет шастать, как наш граф, никакого покоя не будет.

Мы с Сенькой замыкали шествие, переглядываясь.

— Думаешь, он вправду вылез? — спросил племянничек.

— Кто?

— Турок, конечно.

— Что за глупость? — возмутилась я и задумалась, вспомнив ночные события.

Два дня ничего не происходило, даже Родионов не показывался. Сенька целыми днями пропадал на пару с Федором Михайловичем Достоевским, а я помогала Пелагее по хозяйству. На третий день я мыла посуду после обеда, когда прибежал Сенька и заявил:

— Мороз приехал, возле Турковой могилы ходит, а с ним еще двое.

Я бросила посуду и понеслась к аллее, хотя объяснить, чего это меня так разбирает, я и самой себе не могла. Мы укрылись в кустах по соседству и смогли лицезреть Мороза, который в некоторой задумчивости стоял возле могилы дружка. Две личности внушительной комплекции замерли поодаль и гневно посматривали по сторонам, как видно, таким нехитрым способом намекая на свою готовность защитить хозяина, а может, просто пытались убедить его в своей нужности. В общем, ничего интересного не происходило, бросать посуду нужды не было. Через пять минут Мороз отбыл, а я путем нехитрых подсчетов выяснила, что сегодня девять дней, как Коля помер, и навестить его по православным традициям лучший друг был просто обязан.

— Ну и что? — ворчала я когда мы с Сенькой возвращались. — Приехал и приехал, чего ты меня взбаламутил?

— Мороз могилой интересовался, — сообщил племянничек. — Венки снимал, а могила-то чудная стала, будто просела.

~ Ты себе голову ерундой не забивай, не бери пример с Данилы. А могила просела совершенно естественно… Ладно, лучше Достоевского читай.

Ближе к вечеру наконец-то прибыл Родионов.

— Какие новости? — накинулась я на него. — Эксгумацию проводить будут?

— Нет оснований.

— Как нет? — возмутилась я. — Говорю, в гробу героин, неужели не ясно? Сегодня господин Мороз приезжал, наверное, хотел убедиться, что его добро в надежном месте, надежнее, чем в банке.

— По городу странные слухи ползут, — хмурясь, сообщил Родионов. — Будто Турок вернулся.

— Как это? — опешила я. — Турок же того… по соседству зарыт?

— Может, для кого и зарыт. Один человечек сообщил, что звонили Морозу домой, и звонил вроде бы Турок.

— Зомби, что ли? — еще больше растерялась я.

— Может, и зомби.

— Глупости. Я Колю лично видела…

— Ага, — кивнул Александр Сергеевич. — Я тоже видел. А еще патологоанатомы, многочисленная родня и дружки.

— Значит, это глупая шутка.

— Может, и не шутка, и вовсе не глупая. Говорят, Турок Мороза в своей смерти обвинил: мол, ты убил меня, а мне без дружка невесело, и я, пожалуй, тебя с собой прихвачу.

— Да это черт знает что такое, — возмутилась я. — Чепуха, кто в нее поверит?

— Не знаю. Говорю, что слышал. Народ слегка занервничал, и очень может быть, что у некоторых людей к вашему кладбищу интерес появится. Так что поаккуратнее.

Слова Родионова весь вечер не давали мне покоя, да и ночью спала я плохо и все к чему-то прислушивалась. Ровно в половине первого раздался тихий свист. Поначалу я подумала: может, это птица какая в тишине вскрикнула? Затем заскрипела половица в сенях, а я подняла голову от подушки: тишина. Полежав минут десять и сообразив, что уснуть не получится, я оделась и вышла из комнаты, постояла в коридоре и, решив проверить кое-какие догадки, направилась к комнате Данилы. Мое внимание привлекло окно в конце коридора, я подошла и убедилась, что оно было плотно закрыто, но не заперто. Я без стука распахнула дверь в комнату Дьяконова и замерла: Данила горой возвышался на диване и, судя по всему, сладко спал, при этом даже похрапывая. Пожав плечами, я закрыла дверь и направилась к себе, притормозила возле Сенькиной комнаты и, аккуратно приоткрыв дверь, заглянула. Через миг я распахнула ее настежь и влетела в комнату: постель была пуста, на подушке лежал том Достоевского. «Бесы», — прочитала я, хотела рявкнуть в сердцах, но передумала: как-никак я в гостях и должна вести себя прилично. Через пять минут я была уже вблизи церкви и вертела головой во все стороны, стараясь отгадать, куда мог деться Сенька. Нечто темное мелькнуло возле колокольни, и я бросилась туда, но на всякий случай держалась в тени. Осторожно выглянула и смогла убедиться, что воровски крадется вовсе не племянничек, а новый нищий, которому так приглянулось кладбище, что он здесь днюет и ночует. Присматривая за ним, я двигалась в том же направлении, стараясь не производить шума. Вдруг нищий исчез, точно сквозь землю провалился, а я выругалась. «Ну и черт с ним, — решила я. — Надо Сеньку найти и прекратить это ночное хулиганство». В то же мгновение луна (было полнолуние, и луна с вечера выплыла такая, хоть волком вой), так вот, в то же мгновение луна спряталась за тучку, сделалось темно, а я, глядя на ковш Большой Медведицы, подумала: «Все как нарочно, кладбище большое, где мне искать Сеньку, да еще в темноте?»Печалилась я недолго, призвав на выручку свою врожденную гениальность: если учесть, что все последние события так или иначе крутятся вокруг могилы Турка, там скорее всего и стоит посмотреть. И я направилась к аллее, которая успела осточертеть мне прямо-таки до изжоги. Шла я осторожно, не желая спугнуть племянничка, и вскоре услышала шаги: кто-то весьма торопливо двигал по тропинке, идущей со стороны калитки на Красномилицейской. На всякий случай я свернула с дорожки и, держась поближе к надгробиям, чтобы в случае надобности укрыться за ними, прошла еще метров двадцать. Внезапно впереди вспыхнул огонек зажигалки и низкий мужской голос сказал:

— Дураки, фонарь не взяли.

— Зачем он тебе? — ответил другой мужской голос. — Лунища такая…

— Ну и где твоя лунища?

— Сейчас выглянет.

— Давай подождем.

— Чего ждать-то? Тут три шага осталось.

— Три шага, — передразнил первый голос, явно нервничая. — Без фонаря ночью шею свернешь.

— Фонарь заметить могут.

— Кто?

— Здесь на кладбище дом, священник живет.

— Спятил он, что ли?

— Откуда я знаю? Может, ему положено здесь жить, вон церковь, значит, должен быть поп, вот и живет.

— Я б ни за какие деньги на кладбище жить не стал.

— Покойников боишься? — хихикнул второй, и тут третий голос совсем рядом спросил с грустью:

— А чего нас бояться?

Стало очень тихо, а я, приглядевшись, увидела в конце тропинки силуэты двух мужчин, они стояли неподвижно с лопатами в руках.

— Слышал? — трагическим шепотом спросил один.

— Почудилось, — отмахнулся другой, но безо всякой уверенности. — Побыстрее сделаем дело и свалим отсюда.

— Сделаем… без фонаря… а темень…

— Отвяжись… Зажигалкой не чиркай, вдруг у. попа телефон? Вызовет ментов… не хватает только, чтобы они нас здесь застукали.

Парни свернули к салтыковскому склепу, а я сообразила: путь они держат к заветной могилке, а зачем им лопаты, гадать не надо. Пора вызывать милицию и брать их с поличным, но для начала следовало убедиться, что догадки мои верны.

Я ускорила шаг; в темноте налетела на поваленный могильный камень и шлепнулась на землю, а лбом изловчилась к этому самому камню приложиться.

— Ой! — взвыла я, забыв про конспирацию. Потрясла головой, пошарила вокруг руками и уже встала на колени, как вдруг моего локтя коснулось что-то влажное и холодное. Я вторично тюкнулась лбом в камень, бормоча «святые угодники», и, разом припомнив все кладбищенские страшилки, собралась отдать богу душу. Рядом что-то задышало часто-часто, а моего лица коснулось нечто шершавое и на сей раз теплое. Шершавое и теплое — это, вне всякого сомнения, язык собаки, следовательно, холодное и влажное — ее нос.

— Кузя, — выдохнула я и, проверяя свою догадку, протянула руку: так и есть, конечно, Кузя. Значит, и Чугунок где-то по соседству. Пес еще раз меня лизнул, а я сердито зашептала:

— Тебе не стыдно? Ладно эти шельмецы, у них ума нет вовсе, а ты, серьезный пес, и бродишь по кладбищу, как привидение. — Кузя слабо тявкнул, а я, зажав ему пасть, поднялась и сказала:

— Пошли. — Сделала пару шагов и позвала тихонечко:

— Васька, Сенька, идите сюда, глупо прятаться, у меня Кузя.

Никто не ответил, повторять свои просьбы громче я не рискнула, двое с лопатами могли услышать, в этом случае взять их с поличным вряд ли удастся.

На все эти глупости я потратила довольно много времени, парни успели скрыться, и теперь я почти бежала. Кузя несся рядом и ужасно сопел.

— Потише ты, — проворчала я и, потеряв бдительность, едва не наткнулась на парней с лопатами. Они стояли на узком пятачке возле склепа Салтыковых и разговаривали.

— Здесь кто-то есть, — бормотал один.

— Вот придурок.

— Говорю тебе, есть.

— Идем, чего тут стоять.

— Куда идти-то, не видишь, с тропинки сбились, кругом одни ограды, вот чертово место.

В этот момент из-за облака как по заказу выплыла луна, парни повернули головы, высматривая путь, и дружно сказали:

— Ой… — А я чертыхнулась: прямо передо мной на фоне бело-розового мрамора салтыковского склепа сидел Упырек. В свете луны физиономия его казалась серой, уши вроде бы еще больше заострились, а обычно красные глазки прямо-таки горели огнем. Он улыбнулся и явил миру самые настоящие клыки. Тут из темноты вынырнуло еще одно существо, чумазое и невероятно похожее на чертенка, давно не мытые волосы стояли дыбом, наподобие рожек. Впрочем, для Чугунка это было обычным делом. Ко всему прочему, мерзавец приделал себе хвост и ненавязчиво им помахивал.

— Привет, — сказал Упырь весело. — Копать надумали?

— Угу, — промычали в ответ парни, так что неясно было: пришли они в себя или еще больше тормозят.

— А дружок-то ваш тю-тю. Уж три дня как ушел. Так что если вы к нему, то опоздали.

— Ты кто? — вполне членораздельно спросил один из парней, а Серега Клюквин честно ответил, вроде бы даже обидевшись:

— Упырь.

— Полнолуние, — вздохнул рядом с ним Васька-негодник. — Граф на охоту выйдет. Слышь, Упырек, может, нам того… спрятаться на всякий случай?

— А вот и граф, — испугался Упырь, а на аллее возникла огромная тень и начала приближаться. Двое с лопатами все еще стояли без движения, но очнуться могли в любой момент, чего доброго с перепугу стрелять начнут и дурацкая шутка дорого обойдется.

— Вперед, — приказала я Кузе. Он в два прыжка достиг тропинки, но кинулся вовсе не на парней, как я просила, а рванул за таинственной тенью, потом, словно опомнившись, жалобно заскулил и повернул назад, Упырь с Чугунком к этому моменту растворились под землей, а парни, побросав лопаты, кинулись по дорожке. Они бежали в одну сторону, а я в другую, очень мне хотелось поймать с поличным шатуна-графа. Но ни его самого, ни даже его тень догнать не удалось. Очень сильно разозлившись, я вернулась к салтыковскому склепу. За это время Кузя тоже исчез, и я даже догадывалась куда. Нащупала на земле возле склепа доску, приподняла ее и крикнула в темноту:

— Немедленно вылезайте оттуда, Кузя, слышишь, хоть ты будь человеком. Чугунок, я тебя под замок посажу, а Кузю на цепь. А ты, Упырь… вылезьте немедленно.

— В ответ ни звука. Я была уверена, что мальчишки внизу, и даже видела мысленным взором, как Васька прикрывает пасть собаке, чтобы та ненароком не залаяла, однако лезть без фонаря в склеп поостереглась и в крайней досаде отправилась к дому. Завтра я найду этих мерзавцев и такое им устрою… чертям тошно станет. Подойдя к дому, я увидела, что почти во всех окнах горит свет, а на крыльце стоят батюшка и сонный Данила.

— Чего случилось-то? — спросил Данила испуганно.

— Понятия не имею, — покривила я душой. — Огни увидела вон в той стороне, пошла взглянуть. Вроде кричал кто-то. Вы слышали?

— Слышали, — крестясь, ответил батюшка.

— А ты где был? — как бы между прочим спросила я Данилу.

— Как где? — удивился он. — Спал. Меня батя разбудил.

— Ага, — хмыкнула я. — А Сеньку не видели?

— Семен спит, — ответил батюшка. Сенька в самом деле спал. Я ухватила его за плечи, встряхнула пару раз и предупредила:

— Ты уже проснулся, если, конечно, это сон, а не глубокий обморок, в этом случае я отправлю тебя в больницу на все каникулы.

Сенька открыл глаза и заявил:

— Я ребенок, и так обращаться со мной антигуманно.

— Хорошо, гуманист, спи дальше. Завтра поговорим. — Я перевела взгляд на открытый том Достоевского и в сердцах добавила:

— Совести у тебя нет. — После чего покинула комнату.

Батюшка с Данилой все еще стояли на крыльце, а я сказала:

— Пожалуй, стоит позвонить Родионову.

— Хочешь, с тобой пойду? — предложил Дьяконов, но я от предложения отказалась, мысленно обозвала его лицемером и потрусила к центральным воротам, там неподалеку, на троллейбусной остановке, был телефон-автомат. Родионов спал, что неудивительно, но это почему-то показалось мне обидным.

— Турка пытались вырыть, — заявил а я. — Только благодаря детям и собаке удалось этого избежать. Будет эксгумация или вы дождетесь, что героин свистнут?

— Какие дети? — обалдел Александр Сергеевич.

— Упырь с Васькой. Подозреваю, что Сенька с Данилой с ними в сговоре.

— Как Упырь? Откуда он взялся?

— Он здесь и был. — Тут я, кстати, вспомнила, что всего несколько дней назад на мой вопрос: «Ты где прятался?», Упырь ответил: «На кладбище», я еще удивилась, и совершенно напрасно, как выяснилось. Тайна шатуна-графа разгадана. А кто ж сегодня подвизался в этой роли, если Данила, как он утверждает, спал в доме? Эта мысль так меня занимала, что я решила не тратить времени на глупые разговоры с Родионовым и торопливо простилась.

Итак, по-прежнему никакой мистики, склеп Салтыковых уже давно облюбовал Упырь. Данила, решив выследить графа, наткнулся на ребятню и подружился с ними (в этом у меня не было сомнений). Кстати, вот и конец еще одной загадки: увлечение Сеньки классикой теперь понятно. Он очень весело проводил время в компании дружков, а я даже… В этот момент я как раз вышла к церкви и надумала проверить, чем занят наш таинственный нищий. На аллее его не было видно, я укрылась в тени и немного понаблюдала. Площадка перед церковью пуста. Где-то слева хрустнула ветка, я направилась в ту сторону и вскоре могла лицезреть обладателя жуткой язвы, он сидел на скамейке возле одной из могил и, по обыкновению, раскачивался с закрытыми глазами. Услышав шорох, он начал раскачиваться интенсивнее, тут что-то вылетело из его рукава и упало на землю, он приоткрыл один глаз и быстро наклонился, но я сделала то же самое еще быстрее. Подобрала трубку сотового, обдула ее со всех сторон и вернула нищему со словами:

— Вы потеряли.

— Черт-те что творится на этом кладбище, — бормотала я, отходя ко сну.

Утром Сенька прятал глаза, краснел, невнятно мычал, категорически отказывался объяснить свое поведение и твердил как заведенный:

— Ничего не знаю.

Я сильно разгневалась, велела убраться с глаз долой и из комнаты до особого распоряжения не выходить. С видом праведного мученика Сенька удалился. Не успела я успокоиться после неудачного допроса, как на нашем крыльце появился рабочий с воплем:

— Отец Сергей, там могилу роют!

— Новую роют? — вздохнув, спросил батюшка.

— Нет, старую разрывают.

— С ума сойти, — поражаясь чужой наглости, пролепетала я, батюшка пробормотал:

— Антихристы. А Данила рявкнул:

— Ну я им… — И мы бросились за рабочим, который указывал дорогу. Пелагея тоже бросилась за нами, следом Сенька и вся бригада. Само собой, и нищий пристроился. Но волновалась я совершенно напрасно: орудовали лопатами на могиле Турка вовсе не ночные гости, это подоспела долгожданная эксгумация.

Заметив Родионова, я сбавила обороты, а потом спряталась за памятником, прихватив с собой и Сеньку: прямо возле сложенных в сторонке венков стоял Колесников.

— Совершенно ни к чему нам встречаться, — пробормотала я.

Батюшка с Данилой подошли к могиле, и Колесников им начал что-то втолковывать. Батюшка кивал, а Данила хмурился. Вслед за ним вскоре начал и хмуриться и остальные. Двое мужчин давно скрылись в яме, и только комья земли, выбрасываемые оттуда, указывали на то, что работа идет полным ходом. Наконец все столпились возле могилы и замерли в некотором недоумении, а затем начали переглядываться.

— Данила, — позвала я, убедившись, что Колесников сильно занят и ему не до меня. Данила подошел, а я спросил а:

— Что там?

— Ничего, — развел он руками.

— Что значит «ничего»?

— А то и значит: ничегошеньки в могиле нет. Пустая.

— Как? — растерялась я. — А гроб?

— И гроба нет, покойничек тю-тю и гробик с собой прихватил. — Данила нахмурился, перекрестился и добавил:

— Прости, господи.

Я сжала кулаки в отчаянии, так как была совершенно уверена в правильности своей догадки, в гробу точно была наркота, ее на время спрятали, а потом извлекли, и появление на кладбище здоровячков с лопатами тому подтверждение. И вовсе не сон мне снился, когда я видела разверстую могилу, скорее всего в ту ночь героин и свистнули.

— Растяпы, — пробормотала я, испепеляя взглядом сотрудников правоохранительных органов. Правда, им на это было наплевать, пустая могила произвела на них такое впечатление, что ничего вокруг они уже не замечали. Если учесть, что оба — и Колесников, и Сашка Родионов — присутствовали при погребении Турка, их чувства были мне вполне понятны. Теперь-то они наверняка уверились в моей правоте, я могла злорадствовать сколько душе угодно, только что толку, раз героин-то тю-тю…

Через несколько минут могилу стали зарывать, вскоре вновь появился могильный холмик, который обложили венками.

— Сумасшедший дом какой-то, — прорычала я, и в этот момент с соседней липы что-то грохнулось на землю, два клубка раскатились в разные стороны, причем один клубок был довольно большой, а другой поменьше и невероятно грязный. Сенька охнул, а я заорала:

— Стой, куда… — И предприняла попытку броситься следом, но от излишней торопливости споткнулась и хрястнулась на землю, бессильно погрозила кулаком и едва не заревела от обиды.

— Дарья, ты как? — наклонясь ко мне, спросил Сенька. Рядом с ним стоял Данила и с любопытством поглядывал на меня.

— Немедленно в свою комнату, — заявила я племяннику. — И только посмей из нее выйти: сразу же в пустыню. — Я начала отряхивать джинсы и тут кое-что заметила в траве: это «кое-что» было рыжее с белыми пятнами. — Выходи, — сказала я Кузе, он не шевельнулся. Раздвинув траву, я ухватила пса за ошейник. — И не стыдно тебе? — принялась увещевать его я. — Ты же приличный пес, а ведешь себя как… авантюрист. — Услышав такое, пес зажмурился и прикрыл лапой морду. — Что, стыдно? — язвительно поинтересовалась я. — Идем, будешь на цепи сидеть, пока не перевоспитаешься. Твои дружки дурно на тебя влияют. — Кузя поднялся и, тихонько поскуливая, побрел за мной. Увидев Данилу, потерся головой о его ноги и опять вздохнул, что навело меня на кое-какие мысли. Пока я их формулировала, Данила хлопнул себя ладонью по лбу и пробасил:

— Меня же в церкви ждут. — И бросился туда со всех ног.

Батюшка был возле дома, сидел на скамейке с Родионовым. Я попросила разрешения приютить собаку, а потом, несмотря на тяжкие Кузины вздохи, определила его во дворе дома, за неимением цепи посадив на веревку. Сенька исчез в своей комнате и остаток дня старался не попадаться мне на глаза.

— Зачем кому-то гроб понадобился? — дождавшись, когда я сяду рядом, начал размышлять вслух Родионов.

— Не гроб, а героин, — обиделась я.

— Зачем же с собой гроб тащить?

— Понятия не имею. Зато точно знаю, что вы растяпы.

Александр Сергеевич хотел было что-то возразить, но я, небрежно махнув рукой, скрылась в доме, на просьбы вернуться не реагировала, и он в конце концов покинул кладбище. Потолковав на кухне с Пелагеей на тему «Что ж это делается», я решила во что бы то ни стало отыскать Ваську с Упырем и устроить им хороший нагоняй. Надо сказать, жажда деятельности буквально переполняла меня.

Для начала я вышла на центральную аллею и покричала:

— Васька, Серега!..

Откликнуться они не пожелали, а я прямо-таки рассвирепела. Решила было устроить на них охоту, использовав для этой цели Кузю, но, вовремя вспомнив, что пес может переметнуться на их сторону, вернулась в дом, схватила Сенькин фонарь и универсальный ключ, после чего бросилась к салтыковскому склепу, размахивая руками и изрыгая проклятия. Оказавшись перед железной дверью, я малость поумерила свой пыл, потому что усомнилась: смогу ли ее открыть. Однако ключ легко повернулся в замке, дверь открылась, а я, включив фонарь, вошла в склеп, то есть во все тог же «предбанник», где не так давно обнаружила следы пребывания человека, которого поначалу приняла за бомжа, а теперь была уверена: это Упырь. Сразу же стало ясно: к моему визиту подготовились, ничто в мрачном подвале не указывало на то, что здесь кто-то проживал или прятался. Склеп был совершенно пуст, даже ящики исчезли. Постояв и поглазев несколько минут на голые стены, я вздохнула, вышла на свет божий, заперла дверь и огляделась, нисколечко не сомневаясь, что Упырь с Васькой в настоящий момент наблюдают за мной. Наверняка они остались чрезвычайно довольны своей хитростью.

— Ну, ладно, — заявила я, все еще пылая гневом и жаждой мести.

Не желая тратить времени понапрасну, я устремилась к ближайшему склепу, к тому самому, на фасаде которого были два ангела: бескрылый и безголовый. Я вставила ключ в замочную скважину и тут услышала за своей спиной покашливание, оглянулась и смогла лицезреть Данилу Дьяконова.

— Ты чего здесь? — спросила я.

— А ты? — удивился он.

Презрительно фыркнув, я открыла дверь, включила фонарь, сделала несколько шагов и замерла с открытым ртом — прямо передо мной стоял гроб: добротный, полированный, с бронзовыми ручками. Если мне не изменяет память, именно в таком хоронили Турка.

— Святые угодники, — пролепетала я. Дьяконов, который вошел в склеп следом за мной, торопливо перекрестился.

— Вот он, значит, где, — сказал он, тараща глаза. — А они его там искали. А он и не там вовсе, а здесь… А чего это он здесь, а, Дарья?

— Бегом в милицию! — рявкнула я. — Нет, лучше звони Колесникову, я телефон дам. И пока от него не приедут, никому ни слова. В гробу может быть… что-то ценное, — выдохнула я. Данила ошарашенно попятился из склепа, я выскочила следом, заперла дверь и испуганно огляделась. — Ну что ты стоишь как пень? — накинулась я на Дьяконова. — Беги быстрее и помалкивай.

Данила что есть духу побежал к центральной аллее, а я прижалась к железной двери спиной, держа в одной руке фонарик, в другой — тяжеленный ключ. Потом немного подумала и придвинула ногой поближе к себе здоровенный булыжник. Все время до появления милиции я не чувствовала покоя, больше всего на свете боялась, что проклятый гроб возьмет да и исчезнет. Хорошо же я буду выглядеть! Надо отдать должное Колесникову, он со своими ребятами появился в рекордно короткие сроки. Приметив его фигуру между надгробий, я открыла дверь и на всякий случай заглянула в склеп: гроб не испарился, я с облегчением вздохнула и уже гораздо спокойнее стала поджидать Колесникова.

— Что ты здесь делаешь? — выпучил он глаза, едва увидел меня.

— Сторожу, чтоб он опять не смылся.

— Кто?

— Гроб, естественно. Он вон там. — Я распахнула дверь и ткнула в темноту пальцем, одумалась и включила фонарь. Колесников уставился на гроб, потом перевел взгляд на меня и опять спросил:

— Что ты делаешь на кладбище?

— Говорю же…

— Не сейчас делаешь, а вообще? — неизвестно чему разозлился он.

— А-а… местный священник мой родственник, дальний… я провожу у него свой отпуск.

— Черт-те что, — рявкнул Виктор Васильевич и вошел в склеп. А я так и не поняла, что он имел в виду.

Я устроилась на скамеечке неподалеку. Данила, не замедливший явиться, устроился рядом и начал вздыхать.

— Чего ты все охаешь? — не выдержала я. — Лучше скажи, где мальчишки?

— Какие мальчишки? — встрепенулся он, но под моим взглядом быстро сник и вновь принялся вздыхать. Через несколько минут из склепа вышел Колесников. Я кинулась к нему, ухватила за руку и спросила:

— Нашли?

— Нашли, — кивнул он.

— Героин?

— Турок.

— Как Турок? — не поверила я. — Что здесь Турок делает?

— Он ничего не делает, он просто лежит, как ему и положено.

— Святые угодники… А как же героин? Неужто ничего не нашли?

— Ничего, — покачал головой Колесников.

— Но если героина нет, зачем он сюда забрался?

— Кто?

— Турок, то есть гроб… то есть они вместе? — Колесников закатил глаза, а потом отвернулся. — И что теперь? — не унималась я. — Назад гроб положите?

— Куда?

— В могилу, естественно. Чего ему в чужом склепе стоять?

— Вот что, Дарья. — Виктор схватил меня под руку и зачем-то отвел в сторонку. — Тебе надо отдохнуть.

— Я в отпуске, — согласно кивнула я.

— Только псих отдыхает на кладбище, — повысил он голос.

Я подумала, подумала, но соглашаться не спешила.

— Ну, не скажи… — заметила потом как бы между прочим. Виктор нахмурился, не выпуская моей руки, и очень неохотно заговорил вновь:

— Что-то все это значит, понимаешь?

— Нет, — честно ответила я, глядя в его глаза и изо всех сил напрягая свои извилины.

— Если он здесь, значит, это кому-то нужно, — продолжил Виктор. — Поэтому лучше все оставить как есть. А мы посмотрим, что из этого выйдет. О находке молчок… Кто еще знает, что гроб в склепе?

— Данила. — Услышав свое имя, тот поднялся со скамейки и зачем-то поклонился. Колесников подошел к нему, о чем-то пошептался и вернулся ко мне.

— Полное молчание, — заявил он таинственно. Я кивнула, боясь, что, чего доброго, грохнусь в обморок — так я волновалась.

Мы пошли по аллее, Виктор извлек из кармана фотографию, точнее не саму фотографию, а ксерокопию, протянул ее мне, а я замерла как вкопанная: с фотографии на меня смотрел Синий собственной персоной. Колесников, понаблюдав за произведенным эффектом, спросил:

— Узнаешь?

— Конечно. Это Синий пиджак. Так вы его нашли?

— Не совсем. Мы активно интересовались связями хозяев дома, в подвале которого тебя держал Синий, и обнаружили кое-что интересное. Племянницу хозяев, в прошлом наркоманку, дважды видели в компании молодого человека, которого она называла Котя. Удалось установить, что это некий Котеночкин Валентин Петрович. Вот его-то ты и видишь на этой фотографии.

— Это Синий, — перешла я на трагический шепот. — Его надо немедленно арестовать.

— К сожалению, это затруднительно. По месту прописки он уже неделю не появлялся. Подруга не знает, где он в настоящее время. Объявлен розыск…

«Ничего они не найдут, — неожиданно зло подумала я. — Героин проворонили, и Синего проворонят». Занятая этими мыслями, я совершенно не слушала Колесникова, а потом, не скрывая сарказма, заявила:

— Ты б сказал своему человеку, чтобы он руки вымыл. Его язвы ни на что не похожи. Это смешно, в конце концов.

— Какие язвы? — обалдел Виктор.

— Те, что у него на ладонях… поддельные. К тому же нищий с сотовым никуда не годится.

— Какой нищий? — вытаращил он глаза, а я испугалась.

— Разве не ваш человек бродит по кладбищу, изображая глухонемого?

— Какой человек? — Тут мне стало совершенно понятно, что я жестоко заблуждалась; очень может быть, что героин с Турком — дело рук липового нищего, потому что, ясное дело, никакой он не сотрудник правоохранительных органов, а самый настоящий жулик, а может, кто и похуже.

— Караул! — заголосила я.

Виктор схватил меня в охапку, зачем-то закрыл мне ладонью рот, я с перепугу укусила его, он взвыл, а потом рявкнул:

— Какой, к черту, нищий?

В конце концов я смогла успокоиться и объяснить, что к чему. Мы кинулись искать нищего, прочесали все кладбище, потратив на это несколько часов, но проклятый «язвенник» как сквозь землю провалился.

Поздно вечером я ворочалась в своей постели с боку на бок и пыталась понять, что здесь все-таки происходит. Я была уверена, что нищий из отдела по борьбе с организованной преступностью, но Колесников о нем знать не знает. Выходит, он из противоположного лагеря. А зачем бандиту рисовать на руках жуткие язвы и бродить грязному по кладбищу? Ясно, что не просто так, должна быть цель… Конечно, он сторожил сокровище, то есть наркотик, чтобы его кто-то ненароком не свистнул. Героин был в гробу Турка… Стоп, неувязочка: в гробу Турка был сам Турок. Может, был еще один гроб? Один зарыли, а другой спрятали в склепе? Незаметно доставить гроб на кладбище дело нелегкое, а вот вырыть гроб из могилы и перетащить его в склеп по соседству вполне возможно. Но тогда чепуха получается: если в гробу Турок, зачем его выкапывать и тем более зачем нищему его сторожить? И тут в голову мне пришла потрясающая идея: покойников-то было двое. И первого тоже хоронили в закрытом гробу… Я вспомнила про случай, о котором говорил Родионов: якобы кто-то звонил Морозу и утверждал, что Турок жив. Кому это надо, еще вопрос, но ясно, что конкуренту Мороза. И гроб свистнули, чтобы придать этим заявлениям достоверность. Если я права, то интерес Мороза к могиле дружка вполне понятен, так же, как и появление на кладбище ребят с лопатами. А что, если все еще более запутанно, к примеру, кто-то весьма ловко водит Мороза за нос, а он не знает, где героин? Я вскочила и бросилась вон из дома к троллейбусной остановке, где был телефон. Само собой, Родионов спал и мне совершенно не обрадовался.

— Чего тебе не спится? — спросил он обиженно.

— Я знаю, где наркотик, — заявила я. — Он во втором гробу.

— Еще один гроб? — вздохнул Сашка.

— Конечно, ведь покойников было двое, Турок и тот, кого взорвали в машине. Спорю, что он тоже из команды Мороза. — Ну…

— Героин в его гробу, а всю эту кашу с Турком заварили, чтобы сбить нас с толку. В общем, так, нужна еще одна эксгумация. Чем скорее, тем лучше, иначе второй гроб тоже свистнут, и тогда героин уже никогда не найдем. — Тут я сообразила, что героин — это вовсе не Сашкина забота, а Колесникова, чертыхнулась, повесила трубку и набрала номер Виктора. Отозваться он не пожелал. — Работнички, — рычала я еще с полчаса, танцуя у телефона и набирая номер безо всякого толку, после чего, ругая на чем свет стоит родную милицию, отправилась спать.

Разбудил меня Кузя. Он жалобно скулил во дворе, а мне в голову полезла всякая чушь, а ну как пес запутался в веревке? На привязи он сидеть не привык, далеко ли до беды? Кое-как одевшись, я выскочила во двор и смогла убедиться в том, что пес жив-здоров, а скулит и рвется к калитке, должно быть, от скуки. Увидев меня, Кузя утроил рвение, а я покачала головой.

— Вот уж действительно: с кем поведешься, от того и наберешься. Веди себя прилично, — сурово прикрикнула я и вернулась в комнату. Пес не унимался и поэтому все в доме поднялись раньше обычного.

— А где Данила? — удивился батюшка, когда мы втроем сели пить чай. Я заглянула к Даниле: комната пуста, кровать выглядит так, что вряд ли на ней отдыхали этой ночью. — Неужто опять загулял? — разволновался отец Сергей, вышел на крыльцо и принялся звать:

— Данила…

Услышав это имя, Кузя пришел в неистовство, лаял и бросался на калитку. Сенька подскочил к нему, отвязал веревку от ошейника. Кузя одним прыжком преодолел препятствие в виде палисадника и бросился по аллее, точно за ним гнались все кладбищенские привидения. Сенька припустился за ним, а мне ничего не осталось делать, как бежать за Сенькой. «Кузя спятил, — с тоской думала я. — С чего бы приличной собаке так вести себя?» Я-то думала, что пес решил покинуть кладбище, оттого и летит сломя голову, желая вырваться на свободу (Васькино дурное влияние), но Кузя неожиданно свернул к аллее бандитской славы и начал вести себя еще более странно. Замедлил бег, то и дело оглядывался на нас и громко скулил. Через минуту стало ясно, отчего его так разбирало: возле склепа с ангелами лежал Данила. Пес подскочил к нему, ухватил за рукав ветровки и принялся трясти, а я, приказав Сеньке: «Стой, где стоишь!» — кинулась к Дьяконову, бормоча про себя: «Не дай бог, покойник».

Данила лежал, уткнувшись лицом в землю, волосы на его затылке покрылись коркой, и я, сообразив, что это кровь, приготовилась орать «караул», но тут Данила громко сказал:

— Ох, блин. — А я перекрестилась:

— Слава тебе, господи, обошлось.

К нам уже спешили батюшка и невесть откуда взявшаяся Пелагея. Вчетвером мы подняли Данилу и, точно бревно, поволокли к дому. Он то стонал, то давал ценные советы, как ловчее себя нести, и я абсолютно уверилась, что жить он будет.

Уложив Дьяконова на кровать в его комнате, мы с Пелагеей, отправив Сеньку вызывать врача, промыли рану на голове и смогли констатировать, что хотя крови он потерял предостаточно, но в худшем случае отделается сотрясением мозга. Данила продолжал стонать, а я настолько успокоилась, что решила задать вопрос:

— Что случилось?

— А пес его знает… — вздохнул Дьяконов. — Под утро на крыльцо вышел, что-то не спалось мне. Пойду, думаю, покурю, подышу свежим воздухом, как вдруг вижу, от калитки идет кто-то…

— От какой калитки? — нахмурилась я.

— От той, что на Красномилицейскую выходит.

— И ты ее с нашего крыльца увидел? — съязвила я, а Данила обиженно засопел:

— Ну, был грех. Вчера одному мужичку мебель помог разгрузить, дал он мне на бутылку. Я-то думал, Богородице свечей к празднику поставлю, но человечье естество во мне верх взяло над духовными соображениями, и я повлекся…

— За бутылкой, — подсказала я.

— Истинно так, Дарья, о чем сожалею и лью горькие мои слезы. Возвращаясь из гастронома, я и заметил подозрительную личность и устремился за ней. Но личность эта, достигнув склепа господ Плодомасовых, вдруг чудесным образом испарилась… А сразу после этого кто-то мне по башке — тресь! — и я в отключке. А бутылку рядом со мной не нашли?

— Нет.

— Значит, этот гад забрал…

— Ох, что делается, — запричитала Пелагея. — За бутылку водки готовы человека угробить.

— Портвейна, — подняв палец, поправил Дьяконов, из чего я заключила, что таинственную личность он повстречал в свой второй, а может, и третий в ту ночь поход.

Пока мы все это выясняли, приехала «Скорая». Молодая женщина-врач, осмотрев голову Данилы, появилась в кухне и заверила нас, что до отпевания еще далеко. Отец Сергей приблизился к ней и с выражением крайнего смущения на лице попросил:

— Не могли бы вы, голубушка, его немного припугнуть? Ведь ежели ему сейчас сказать, что ничего у него, слава господу, сотрясения там или еще какой неприятности нет, так он уже к вечеру начнет куролесить. А для здоровья его физического и душевного будет много лучше, если он пару деньков в постели полежит и о душе своей грешной подумает.

Женщина с улыбкой согласилась и, сказав: «О душе всегда полезно подумать», — отправилась к Даниле, побыла у него минуты две и уехала. Отец Сергей перекрестился, опустившись на колени перед иконой, а я пошла взглянуть на Дьяконова. Не знаю, что ему сказала врач, но выглядел он, по меткому определению батюшки, «сокрушенным».Невинная хитрость отца Сергея вызвала самые неожиданные последствия. Дьяконов лежал тихий, точно к чему-то готовился, затем призвал к себе батюшку и торжественно произнес:

— Хочу исповедаться.

Я удалилась в свою комнату и, распахнув окно, принялась вертеть головой с намерением обнаружить племянника. Он сидел на лужайке перед домом и вслух читал «Бесов». Единственным его слушателем был Кузя, с видом величайшего внимания он взирал на Сеньку и время от времени кивал головой, точно с чем-то соглашаясь.

— Сумасшедший дом, — зажмурившись на мгновение, произнесла я, вздохнула и устроилась в кресле возле окна, твердо решив не дать Сеньке ни одного шанса смыться, и тут услышала душераздирающий вопль, подскочила и опрометью кинулась из комнаты.

Вопли раздавались из комнаты Данилы, но вовсе не его голос причитал, а батюшкин:

— Да как же ты мог, безбожник, мертвое тело из земли вырыть? Да знаешь ли ты, что это есть грех, который приведет душу твою заблудшую прямой дорогой в ад?

Я припала ухом к двери, боясь что-нибудь пропустить, и даже дверку слегка приоткрыла. Отец Сергей то крестился, то отмахивался от Данилы, точно от нечистой силы, а я, глядя на это, вспомнила, как Дьяконов клялся, что отвадит бандитов от нашего кладбища.

— Антихрист! — рявкнул батюшка и в сердцах плюнул, а Данила, забыв про то, что полчаса назад собирался отдать богу душу, вдруг вскочил и ломанулся в открытое окно. — Вернись, — охнул батюшка, но Данилы и след простыл.

Я же подумала о племянничке и бросилась на улицу, но беспокоилась я напрасно: проводив взглядом улепетывавшего Дьяконова, Сенька продолжил чтение, Кузя беспокойно завозился, завидев меня, но голос подать не рискнул.

— Мертвое тело… — начала я, обращаясь к племянничку, — тьфу… Турка, Данила вырыл? — Сенька нахмурился, с особым усердием уставившись в книгу, но я ее захлопнула и положила рядом. — Он батюшке исповедался, боялся, что помрет. Так это он гроб в склеп перетащил?

— Он, — кивнул Сенька, пряча глаза.

— Зачем?

— Он говорит, не по рангу бандюкам с князьями да графьями…

— Что он говорит, мне известно. Ну, утащил он гроб, и что?

— Позвонил Морозу, — вздохнул племянничек.

— Как позвонил? Откуда номер?

— Васька у соседей телефонный справочник свистнул, в нем и нашли. Там три Мороза, второй наш оказался.

— Так… У Данилы ума нет вообще. Он весь свой ум пропил, а ты, неужто ты тоже мертвое тело перетаскивал?

— Не-а, мы думали, он шутит, когда сказал, что Турка вырыл. А он правда вырыл.

— Завтра же в пустыню, — начала я, но только рукой махнула. — Где Упырь с Васькой?

— Их нет на кладбище, тебя испугались, говорят, с Кузей ты их сразу отыщешь. Они у нас дома скрываются.

— В моей квартире? — держась за сердце, уточнила я.

— Ага, — вздохнул Сенька.

— А ключ?.. Ну, племянничек… — Погрозив Сеньке и Кузе кулаком, я скрылась в доме, выпила три чашки чаю и хотела звонить Родионову, но передумала: неизвестно, как в милиции отнесутся к Даниловым шуткам. А ну как за выкапывание гробов специальная статья есть? В Уголовном кодексе я не сильна, и лучше мне в него не лезть.

Родионов сам явился ближе к вечеру и сообщил, понизив голос до шепота:

— Вторым трупом заинтересовались… Слышал краем уха — будет эксгумация.

— Слышал, — передразнила я. — Да у вас полкладбища вынесут, а вы и не заметите.

— Я-то здесь при чем? — разозлился Сашка. — Мое дело убийцу искать, так и то по рукам дали: не велели беспокоиться: мол, без вас найдутся люди, сделают все в лучшем виде.

— А когда эксгумация будет? — нахмурилась я.

— Должно быть, завтра, — пожал плечами Родионов и неожиданно заявил:

— Нечего тебе здесь делать. Ехала бы в самом деле в Анапу…

— В Анапу… не могу я отсюда уехать, должен кто-то гроб сторожить. — Родионов с беспокойством посмотрел мне в глаза, а я поспешно отвернулась.

Пелагея отправилась домой, а с ней и Сашка, пообещав подвезти ее. Сенька находился под домашним арестом, а батюшка беспокоился за Дьяконова.

— Что-то Данилы не видно, — вздыхал он. — Неужто опять сорвался? Надо было с ним помягче… Но ведь грех-то какой? Мертвое тело из земли вырывать. — Батюшкино беспокойство только нарастало. Несколько раз он выходил на крыльцо и звал:

— Данила… — И, не получив ответа, опять вздыхал. — Как бы чего не вышло, — приговаривал он при этом.

Стемнело, а Дьяконов так и не вернулся. Само собой5 мне опять не удалось уснуть в эту ночь. Я в отличие от батюшки не считала, что Данила умрет от угрызений совести. Скорее всего он, раздобыв денег, заливает грусть-тоску где-нибудь по соседству. Но, несмотря на это, я прислушивалась: не пройдет ли кто мимо. Спустя какое-то время входная дверь скрипнула, кто-то прокрался по коридору, а вслед за этим ко мне постучали.

— Входи, — шепотом сказала я, и в комнату вошел Дьяконов.

— Дарья, — позвал тихонько. — У нас гости.

— Какие гости? Ты пьян, что ли?

— Могилу раскапывают.

— Турка? — Я села в постели, а Данила отчаянно затряс головой.

— Нет, соседскую.

— Ох ты, черт. — Я натянула джинсы, забыв о присутствии мужчины в комнате, и ринулась к двери. — Ты милицию вызвал? — опомнилась я.

— Нет. А вдруг это и есть милиция? Уж больно нахальные.

Вопрос поставил меня в тупик: а что, если Данила прав? Родионов что-то там говорил про эксгумацию… С какой стати проводить ее ночью? Может, не хотели граждан травмировать: одну могилу раскапывают, потом другую?

— Пойдем-ка посмотрим, — в замешательстве кивнула я. Только мы вышли в коридор, как обнаружили Сеньку: в трусах и футболке он стоял возле своей двери и первым делом спросил:

— Вы куда?

— Данила кого-то на кладбище видел. Хотим проверить.

— И я с вами.

— Зачем?

— Затем. Даниле уже раз по голове дали, чем больше народу, тем спокойнее. — Не обращая внимания на мои возражения, Сенька оделся, а выйдя на улицу, отвязал Кузю. — С нами пойдет.

Конечно, Кузя мог залаять от избытка энтузиазма и выдать наше инкогнито. С другой стороны, если там милиция, так ничего страшного в нарушении инкогнито я не вижу. А если там бандиты, то собака не помешает.

— Следи за ним, чтоб не тявкал, — предупредила я Сеньку, и мы устремились друг за другом к аллее бандитской славы.

— Днем-то я малость выпил, — торопливо рассказывал Данила, — потому как обидно стало. Я ж как лучше хотел, а батя — грешник, грешник… Пошел к дружку на Вокзальный спуск, засиделись малость, возвращаюсь я через боковую калитку, а впереди меня народ двигает, и прямиком к той могилке, веночки в сторону и принялись копать. А уж как батя выговор мне сделал, не рискнул я ничего предпринимать, с умным человеком не посоветовавшись.

Мы свернули на тропинку, и я сделала знак молчать. Вскоре я смогла убедиться, что «могилокопатели» Даниле не привиделись: свежий холм земли слева, отброшенные в сторону венки и силуэт человека на фоне белого мрамора, человек тревожно поглядывал по сторонам, возле его ног лежал фонарь, луч которого был направлен в яму, в которой находились его сообщники. Никто не произнес ни слова, и определить, что за публика орудует на кладбище, весьма затруднительно.

— Есть, — вдруг послышался голос снизу, а я забеспокоилась: чего доброго, уведут героин из-под носа, а потом ищи виноватых.

— Сенька, — шепнула я. — Бегом звонить.

И тут ярко вспыхнули три мощных фонаря, парень возле могилы закрыл лицо руками, а суровый мужской голос произнес:

— Внимание, всем оставаться на местах… — ну и так далее. В общем, родная милиция подоспела.

Увидев среди вновь прибывших Колесникова, я устремилась к могиле, двое парней уже вылезли из ямы и теперь стояли по соседству со своим дружком. Подойдя вплотную, я заглянула им в лица: Синего среди них не было. Между тем гроб подняли на специальных веревках и открыли крышку. Лица у троих парней вытянулись, Колесников выругался, а я едва не рухнула в обморок: гроб был пуст, то есть совершенно, белая обивка и больше ничего. Простонав: «О господи», — я бросилась к дому, совершенно не желая объясняться с Колесниковым. Судя по лицам ночных гостей, то, что в гробу пусто, было для них такой же новостью, как и для меня. Выходит, что-то они там ожидали найти и, уж конечно, не труп погибшего от взрыва дружка. Значит, это «что-то» у них увели.

— Ничего нельзя доверить, — вздыхала я горестно. — Видно, героин вчера свистнули, тот самый неизвестный, который тюкнул по голове Данилу. Ищи теперь ветра в поле. — Вернулся Сенька с Дьяконовым и сообщил, что гроб вернули на место, могилу закопали, а парней арестовали. — К утру выпустят, — съязвила я, потому что сильно злилась на соответствующие органы.

«Уеду в Анапу», — подумала я, ложась спать, и строго-настрого запретила себе думать о гробах и героине.

Кажется, Анапа мне и приснилась, по крайней мере, море плескалось у моих ног, я любовалась пейзажем, и тут… в окно постучали, я вскочила с постели как ошпаренная, выглянула в окно и испуганно отшатнулась: с той стороны в предрассветных сумерках к стеклу прижималась жуткая физиономия, бледная, с острым подбородком… Я распахнула створку и позвала:

— Упырь!

— Я, — зашептал он, сунув голову в комнату.

— Ты чего здесь делаешь? — тоже перешла я на шепот.

Тут окно по соседству тоже открылось, и появился Сенька, одновременно в кустах что-то хрустнуло, впрочем, я и так знала, что там Чугунок, и тихо, но зло позвала:

— Васька, вылазь.

Он вылез и сел на корточках, глядя на меня, как Кузя, когда тот выпрашивает сосиску.

— Ну и что вы здесь делаете? — грозно начала я. — А еще врал, — повернулась я к племянничку, — что их на кладбище нет. Не стыдно тебе?

— Нас и не было, — торопливо заговорил Упырь. — Васька малость по собаке соскучился, решил на кладбище заглянуть. В проулке автобус заметил, из него дядьки вышли, в масках, с оружием. Ну Васька сразу за мной, интересно ведь. А когда парней Мороза повязали…

— Почему Мороза? Откуда знаешь? — перебила я.

— Так мы их до автобуса проводили, разговоры слышали… Хотели домой идти, а Васька мне: давай Кузю возьмем, он на привязи сидит, жалко. Мы пошли, а на крыльце Данила курит, Васька говорит, подождем, пока он в дом уйдет, а то, говорит, ему от Дарьи достанется. Он сел ждать, а я в салтыковский склеп заглянул, курнуть страсть как хотелось, а у меня там заначка. Сунулся через дыру, а там…

— Еще один гроб? — насторожилась я.

— Нет… пойдем, лучше сама посмотришь.

Я вылезла в окно, и Сенька тоже, хотя я и сказала: «Дома сиди», и мы вчетвером отправились к салтыковскому склепу. Упырь поднял доску, спрыгнул первым, а потом помог спуститься мне и Ваське (Сенька слез сам), чиркнул зажигалкой и указал в угол. Я сделала пару шагов, приподняла черную клеенку и вытаращила глаза: пакеты с белым порошком.

— Героин, — дружно выдохнули мы.

Лично я героина сроду не видела, но в правильности своей догадки ни секунды не сомневалась. В этот момент скрипнула железная дверь за нашей спиной, и знакомый голос сказал:

— Ну вот, все и собрались.

Я обернулась и безо всякого удивления обнаружила Синего. Конечно, героин его работа. В руке у парня блеснул пистолет, а мы даже Кузю не догадались взять.

— Не будешь же ты в детей стрелять? — сказала я. — К тому же по всему кладбищу милицейские засады, выстрелишь, минуты не пройдет, как тебя поймают.

— Спасибо, что предупредила, — поблагодарил Синий и, достав из кармана глушитель, стал его привинчивать. Затем пакостно хмыкнул и поднял оружие. Грохнул выстрел, мы испуганно подпрыгнули, а Синий, выкатив глаза, кувыркнулся со ступенек, пистолет отлетел в сторону, я схватила его и только после этого сообразила, что произошло: в дверях стоял мужчина с пистолетом в руках и, безбожно коверкая слова, крикнул:

— Все в порядке, вы в безопасности. — Сделал шаг нам навстречу, а я с удивлением узнала в нем липового нищего. Вздохнув, я пробормотала:

— А это что за черт? И услышала в ответ:

— Интерпол.

Вот так закончилась история с фотографией. И хоть на этот раз никакого сосуда от милиции я не получила, но словесную благодарность мне все-таки выразили, правда, звучала она несколько двусмысленно и в основном свелась к известному афоризму о сапожниках и пирожниках. Ну и ладно, я не в обиде.

Лето промелькнуло быстро. С отпуском всегда так: ждешь его ждешь, а как дождался, не успеешь глазом моргнуть, он уже и закончился. Тридцатого августа Сенька уезжал домой. Перед отправкой на вокзал мы выпили чаю (присутствовали я, Сенька, Чугунок и, само собой, Кузя). Вещей племянничек собрал предостаточно, и я решила вызвать такси, чтобы не мучиться. Только я сняла трубку, как Чугунок, выглянув в окно, сообщил:

— Глянь-ка, Дарья, участковый приперся.

Я выглянула и в самом деле на скамейке возле подъезда обнаружила Андрюху Коломейцева. Две недели назад его выписали из больницы, и с понедельника он приступил к исполнению. Не успела я решить, стоит ли его звать пить чай или перебьется, во дворе появилась развалюха, которую Родионов упорно называл «Жигулями», и затормозила возле моего подъезда; Андрюха подобрался, а Родионов, заметив его, из машины выходить не стал, только дверь распахнул. Через минуту рядом возникла «Волга» Колесникова (он купил ее неделю назад, о чем хвастал мне по телефону), а я положила трубку: глупо тратиться на такси. Пока мы таращили глаза, в поле нашего зрения появился белый «Порше» и лихо затормозил прямо напротив кухонного окна.

— А это кто? — заволновался Васька.

— Интерпол, — порадовал его Сенька. — Он у нас вчера в гостях был… и позавчера.

— А чего это они? — Васька не договорил, тревожно глядя на меня, а Сенька, почесав за ухом, начал приставать:

— Дарья, а ты замуж собираешься? Если что, бери «Порше», я к тебе на каникулы приеду…

— Зачем ей замуж? — разволновался Чугунок. — Она еще молодая. И ничего там нет хорошего… Вон, Люська Сечкина, из пятой квартиры, уж как ей замуж хотелось, а теперь говорит, не иначе черт попутал.

Я еще раз обозрела родной двор и сказала:

— Берите вещи и за мной. — Но устремилась не к входной двери, а в маленькую комнату, распахнула окно, выходящее на улицу, и пробормотала, подсаживая Кузю:

— Ну их к лешему, в самом деле…

Мы торопливо двигались по направлению к остановке, когда услышали автомобильный сигнал. В трех шагах от нас замер «Мицубиси-Паджеро», дверь распахнулась, и Паша Пельмень весело поинтересовался:

— Куда это ты намылилась, Дарья?

— Да вот племянника провожаю, — ответила я.

— Садись, подвезу

— Мы с собакой.

— Садись с собакой.

Васька забрался на переднее сиденье, а мы устроились сзади.

Всю дорогу до вокзала Пельмень пел соловьем, и вообще чувствовалось, что жизнью он доволен. А я вдруг вспомнила слова Колесникова, что после смерти Турка Пашу повысили в звании, был он большой человек, а стал еще больше. Только я хотела чертыхнуться по привычке, как тут же подумала, что коли у Паши большая радость, так с ремонтом столовки у меня проблем не будет, и повеселела.

До отправления автобуса осталось две минуты, мы начали прощаться

— Я к тебе на осенние каникулы приеду, — сказал Сенька. — И на зимние.

— И на весенние, — подсказала я.

— Ага. А как лето начнется, в первый день же сразу сюда.

— Здорово, — кивнул Васька, а я скривилась:

— Вот уж счастье привалило… — Затем извлекла фотографию, которую обнаружили в вещах Синего, и протянула Сеньке. — Держи.

Фотография, сложенная пополам, выглядела довольно плачевно. Сенька взглянул на любимую девушку и покраснел.

— Я тебе соврал, — сказал он тихо. — Я ее даже не знаю.

— Кого? — обалдела я.

— Девчонку эту. Фотографию я нашел, а с собой таскал так просто… выпендриться хотелось.

— Садись в автобус! — рявкнула я.

Мы с Васькой махали руками на прощанье до тех пор, пока автобус не скрылся за поворотом. Домой возвращались пешком, путь наш лежал через парк, и я с удивлением заметила:

— Смотри-ка, фонтан включили. И в самом деле, фонтан весело шумел, солнце светило, а чистенькие аллеи радовали глаз.

— Послезавтра в школу, — вздохнул Васька.

— Ага. А мне на работу.

Мы поравнялись с беседкой, в которой, как всегда, сидел Упырь с компанией. Я подняла руку и крикнула:

— Привет!

Мы шли по аллее, а вдогонку нам неслось громкое, на весь парк:

— Здорово, Дарья!…

Content

Татьяна ПОЛЯКОВА
ИНТИМ НЕ ПРЕДЛАГАТЬ

* * *