Татьяна Полякова

Неопознанный ходячий объект

* * *

— Это черт знает что такое! — заявила Женька, и я удрученно кивнула в знак согласия. — Что он себе позволяет? — продолжила подружка. — Нет, спускать такое с рук никак нельзя, себе дороже.

Я вздохнула и даже шмыгнула носом от обиды и отчаяния, потому что Женька была права по всем статьям: и с рук спускать нельзя, и себе дороже.

Однако Женьке хорошо говорить, а каково мне, ведь речь идет о моем муже? Роман Андреевич, бравый полковник спецназа, в самом деле время от времени позволял себе… я хочу сказать, иногда он вел себя как распоследняя свинья, прошу прощения… Взять, к примеру, вчерашний случай. Разумный человек сначала бы выяснил, в чем дело, а уж потом бы начал столы кувыркать, хотя, по моему мнению, разумному человеку столы кувыркать вовсе ни к чему. Впрочем, зная характер мужа, стоило предупредить его, что я иду в ресторан с двумя типами, то есть не я иду, конечно, мне-то они даром не нужны, идет Женька, а я ее сопровождаю. Но подружка сказала, что предупреждать Ромку не стоит, не то он непременно разволнуется и начнет воспитывать, лучше, мол, сходим по-тихому, он даже ничего не узнает. По-тихому не получилось, то есть получилось совсем наоборот, даже очень громко, так что лучше бы он нас воспитывал, а не столы в ресторане кувыркал.

Вспомнив об этом, я пунцово покраснела и тяжко вздохнула уже который раз за утро. Женька, нахмурив брови, посмотрела на меня и заметила:

— Гнать его надо. В шею.

— Как это? — испугалась я. Прежде всего сама идея показалась мне крайне сомнительной в плане претворения ее в жизнь: Роман Андреевич — мужчина очень крупный, и гнать его в шею весьма затруднительно. А потом, что значит «гнать»?

— Ну не разводиться же мне с ним? — испуганно спросила я и даже поежилась.

Конечно, Ромка иногда ведет себя ужасно, потому что патологически ревнив. Хотя с какой стати ему ревновать, а главное, к кому, я постигнуть не в состоянии. Тут я невольно поморщилась и вдруг подумала: «Вечно я иду на поводу у подружки, от этого все мои неприятности», — тут же устыдилась такому предательству по отношению к Женьке и ни с того ни с сего заревела.

— Анфиса, — протянула Женька, обняла меня и тоже заревела. — Ну, что ты? Помиришься ты со своим Ромкой, нашла о ком слезы лить.

— Дело не только в этом, — прохныкала я.

— А в чем?

— Во многих вещах. Из-за его выходки ты лишилась…

— Наплюй, — перебила меня подружка и махнула рукой. — Найду еще спонсоров, а не найду — не велика потеря, мир вполне способен выстоять и без моих рассказов о собаках и кошках.

— А стыдно-то как, Женечка, — всхлипнула я.

— Подумаешь, покидал мужик столы. Если уж быть точным, пострадал всего один стол. Наш. И Ромка за все расплатился. А эти хмыри в ресторане пусть не делают вид, что такое им в диковинку. В этом кабаке в прошлом году Жора Самсонов пальбу устроил. Народ натурально залег, а Жорка полтора часа держал оборону и даже орал: «За Родину, за Сталина», когда спецназ вызвали.

— Мне Ромочка рассказывал, — кивнула я.

— Ну… Жора немного отдохнул в психушке и сейчас в «Лютеции» любимый клиент.

— При чем здесь психушка? — испугалась я. Женька только рукой махнула.

— Ромку твоего в психушку не отправят, он же не орал: «Родина-мать зовет» — и стрельбу тоже не устраивал, хотя, если б кто поинтересовался моим мнением, я б посоветовала твоему муженьку валерьянку пить. Лучше ведрами. Уж очень он у нас возбудимый.

Мы дружно вздохнули и замолчали. Я жалобно взглянула на Женьку и вздохнула еще раз, выходило, что подружка пострадала больше всех. И хоть она сейчас храбрится, но наверняка здорово переживает. Дело в том, что Евгения Петровна пишет рассказы, главными героями коих являются животные, и печатает их в воскресных номерах газеты, в которой работает уже лет пять. Ее произведения печатались под рубрикой «Окно в природу». Рассказов накопилось уже немало, и Женька решила выпустить их отдельной книжкой. Я активно поддержала эту идею и предложила свою помощь. Если честно, мне хотелось сделать Женьке подарок: издать на свои средства книгу тиражом экземпляров в триста, зато на хорошей бумаге и с иллюстрациями местного художника Петровского, который тоже очень любил животных… Но подружке моя идея пришлась не по вкусу.

— Издавать книжку на свои деньги — это белая горячка, — сурово отрезала она. — Если ты решила потратиться, лучше на день рождения резину мне купи.

Лето, а на моей тачке ездить нельзя, менты цепляются. А чтоб книжку издать, я спонсоров найду, можешь не сомневаться.

В Женьке я никогда не сомневалась, подарила ей комплект резины, а она занялась поисками спонсоров, и таковые в самом деле не замедлились объявиться.

Женька позвонила мне накануне и похвастала:

— Слышь, Анфиса, дело, считай, в шляпе. Один хмырь готов раскошелиться.

Соловьем пел… Но ты должна мне помочь. У хмыря друг совершенно помешался на детективах, причем на твоих в особенности. Просто жаждет познакомиться. Я так думаю: если мы правильно себя поведем, мои рассказы выйдут на мелованной бумаге в сафьяновом переплете. — Если честно, местоимение «мы», употребленное Евгенией Петровной, меня насторожило, но возражать я не — рискнула, утешив себя мыслью, что нет ничего плохого в том, чтоб познакомиться с каким-то хмырем, то есть другом хмыря, и тем самым помочь подруге. — Короче, сегодня вечером идем в «Лютецию».

— Я не могу, — запаниковала я, — Роман Андреевич…

Но подружка сурово перебила:

— Роман Андреевич сегодня дежурит, так что не вкручивай…

— Хорошо, — пошла я на попятный, — я с ним поговорю.

— Еще чего, он сто предлогов изобретет, чтоб тебя из дома не выпустить.

— Ничего подобного, — попробовала я вступиться за мужа, но Женька вновь перебила меня:

— Не вздумай ему рассказать. И помни, ты моя самая близкая подруга и просто обязана думать о моем благополучии. Так что Ромке о ресторане помалкивай, подгребай к шести часам к зданию цирка, там мы тебя и заберем.

Мы тепло простились, но через пятнадцать минут Женька опять позвонила, и мы стали совещаться: что надеть вечером и какую следует сделать прическу.

Впрочем, вопрос о прическе касался только меня, свои волосы Женька месяц назад обкорнала, так что теперь могла о них не беспокоиться до тех пор, пока они хоть немного не отрастут. Волосы, в знак протеста против различного рода истязаний, на Женькиной голове произрастали весьма неохотно. Должно быть, с отчаяния она взяла да и выкрасила те, что еще украшали ее макушку, в синий цвет и стала выглядеть сногсшибательно в буквальном смысле слова. Так что когда Женька, рассказывая об очередном своем знакомом, произносила фразу «Он совершенно остолбенел», мне и в голову не приходило усомниться в этом.

Мы благополучно закончили переговоры, и в 18.00 я появилась возле здания цирка, где меня поджидал роскошный «БМВ», из которого вышли двое молодых мужчин и моя подружка. Мужчины выглядели абсолютно счастливыми и рассыпались в комплиментах. Занятая знакомством и улыбками, я совершенно не обращала внимания на то, что происходит по соседству. И совершенно напрасно, как выяснилось. По соседству в тот момент проезжал Роман Андреевич и мог наблюдать с расстояния в несколько метров, как я загружаюсь в «БМВ» с помощью молодого человека, который демонстрировал свой восторг моей персоной со всей страстью души, на какую только был способен. Супруг, забыв об очередном боевом задании, проследовал за нами до «Лютеции». Не успели мы устроиться за столом, как в зале возник Роман Андреевич, и… вспоминать, что было дальше, совершенно не хотелось. Ромка вел себя как неандерталец, не обращая внимания ни на мои объяснения, ни на Женькины отчаянные вопли. Но это еще не все. Он привез меня домой и там устроил повторный скандал. Говорил мне гадости, топал ногами (у нас третий этаж, а у Ромки — комплекция). Бедные соседи под нами наверняка решили, что началось землетрясение. И только когда я в отчаянии запустила в него чайником, согласился выслушать мои объяснения. Тут подоспела Женька, которая все это время утешала пострадавших бизнесменов и своих несостоявшихся спонсоров, и слово в слово повторила то, что десять минут назад поведала я.

Немного успокоившись, но все еще подозревая нас во всех смертных грехах, Роман Андреевич принялся за наше воспитание, но ногами не топал, и это было уже хорошо. Однако, как всегда в таких случаях, муженек перегнул палку, и очень скоро я начала чувствовать себя не виновницей семейной ссоры, а жертвой чудовищного насилия со стороны тирана-супруга, и мы вновь принялись скандалить.

Женька убежала, я лишилась поддержки, и в результате Роман Андреевич запер меня в ванной, как он заявил, «до полного прояснения в мозгах». Я была выпущена только около полуночи, после чего сама заперлась в спальной, пригрозив, что, если Роман Андреевич не прекратит ломиться в дверь, я воспользуюсь балконом, чтобы перебраться к соседям. Мы с мужем неплохо знали друг друга — он угомонился, и я смогла лечь спать. А проснувшись утром, обнаружила себя запертой в квартире, причем ключи мои из сумки исчезли.

Я сразу же позвонила Женьке, и она согласилась со мной, что это черт знает что и надо бороться. Воспользовавшись балконом соседей (сказать по чести, это было и не трудно, и не опасно), я смогла вырваться на волю. Женька поджидала меня во дворе на своих «Жигулях», мы обнялись, всплакнули и поехали к ней — думать, как жить дальше, что и делали до сих пор.

Наше молчание несколько затянулось, мы обменялись взглядами, и Женька мрачно заявила:

— Если ты его простишь, как следует не помучив…

Я испуганно моргнула и машинально схватилась за сердце, но нашла в себе силы проявить твердость.

— Думаешь, я должна подать на развод? — леденея от своей решимости, а заодно и от отчаяния, спросила я. Если честно, разводиться с Ромкой мне не приходило в голову, даже в самые неприятные минуты нашей совместной жизни. На мой взгляд, у мужа имелись неоспоримые достоинства, которые перевешивали кое-какие недостатки. Женька тоже моргнула, дернула плечом и потерла нос, после чего ответила:

— Ну… проучить его все ж таки надо.

— Надо, — согласилась я, и мы уставились друг на друга в ожидании дельных предложений.

Тут выяснилось, что у меня их нет и у Женьки, судя по всему, тоже. Это тут же сказалось на нашем энтузиазме, мы загрустили, начали вздыхать все чаще и горше и поспешно отводили глаза друг от друга.

— Да-а, — неопределенно заметила Женька, а я вдруг подумала, может, не стоило мне сбегать из квартиры через соседский балкон? В конце концов, я могла бы немного посидеть в квартире, заодно занялась бы уборкой, давно собиралась…

А Ромка, вернувшись с работы, непременно бы подобрел. А если б я еще на жизнь пожаловалась да заревела, и вовсе стал бы каяться, сделал бы для меня что-нибудь приятное, например, взял бы недельный отпуск, и мы поехали бы вдвоем куда-нибудь отдохнуть, погода, кстати, очень к этому располагает.

Однако высказывать крамольные мысли вслух я не рискнула, Женьке это вряд ли понравится. Опять же, подружка права, Ромка ведет себя по-свински, лишь только дело касается мужчин. А . самое неприятное — начинает действовать прежде, чем я успеваю что-то объяснить. И хотя в этот раз Женькины спонсоры не очень-то пострадали, я имею в виду увечья. В основном пострадали их костюмы, но об этом горевать глупо, в конце концов, люди они не бедные и недостатка в костюмах не испытывают.

Тут у меня зазвонил сотовый, мы с Женькой разом вздрогнули и уставились на телефон, который лежал на столе рядом с сахарницей.

— Это он, — почему-то шепотом сказала подружка, я взглянула на экран, где высветился номер, и согласно кивнула:

— Он.

— Выключи, — заволновалась Женька. Мой телефон прекратил дребезжать, зато сразу зазвонил Женькин. Подружка не шелохнулась, испуганно косясь на перламутрово-зеленый аппарат, тут включился автоответчик, и мы услышали Ромкин голос.

— Женька, — рявкнул муженек, — Анфиса у тебя? Я сейчас подъеду. И не вздумайте дурака валять, не то мало не покажется.

— Что же делать? — пролепетала я, тоже переходя на шепот.

— Бежать, — заявила Женька и устремилась к окну. Честно говоря, я здорово испугалась, потому что у Женьки третий этаж. Но оказалось, что подружка просто обозревает двор, желая убедиться, что Роман Андреевич еще не появился там. — Собери самое необходимое, — зашептала она.

— В каком смысле? — растерялась я, Женька нахмурилась, должно быть, злясь на мою бестолковость, вновь выглянула в окно и принялась чертыхаться:

— Вот он. Опоздали.

Мы бестолково метались по Женькиной кухне, пока подруга, ухватив меня за руку, не бросилась прочь из квартиры, но побежали мы не вниз, что было бы неразумно, раз мы не собирались встречаться с моим благоверным, а понеслись вверх по лестнице. Дом у Женьки пятиэтажный, и вскоре мы достигли пятого этажа.

— На чердак, — скомандовала она, и через пять минут, прильнув к чердачному окну, мы с некоторым трудом смогли разглядеть машину Романа Андреевича, которую он бросил возле мусорных баков. — А тачка смотрится неплохо, — немного невпопад заметила подружка. — Что значит новая.

— У тебя тоже новая, — напомнила я.

Женька нахмурилась:

— Была.

Конечно, после двух столкновений с воротами гаража, в который Женька пыталась заехать, назвать ее машину совсем новой язык не поворачивался, но с предыдущей Женькиной машиной было еще хуже, так что с этой ей, считай, повезло.

— Хорошо, что я тачку в гараже оставила, — пробормотала Женька, чутко прислушиваясь к тому, что происходило в подъезде. — Может, этот гад решит, что нас нет дома? Как думаешь, он дверь не будет выламывать?

Я подумала, что Женьке не мешало бы выйти замуж и вдоволь называть гадом своего мужа, но промолчала, лишь сведенными бровями и неодобрительным взглядом давая понять, что направление, которое принял наш разговор, мне не по душе. Тут хлопнула подъездная дверь, и через минуту мы смогли лицезреть Романа Андреевича, который вышагивал к своей машине.

— И ничего он выламывать не собирался, — удовлетворенно заметила я, хотя за пару секунд до этого клясться в том ни за что бы не стала.

— Слава богу, — вздохнула Женька. — Дверь у меня хлипкая, и, по большому счету, ее не жалко, пусть бы крушил на здоровье, но ведь потом мороки… Ну что, раба божья Анфиса, потопали?

— Куда? — поинтересовалась я.

— Не знаю… — Женька еще раз выглянула в чердачное окно. Роман Андреевич как раз покидал двор. — Ромка твой хоть и без царя в голове, но жутко хитрющий, ему ничего не стоит занять позицию где-нибудь по соседству, чтоб хорошо просматривалась дверь подъезда, и выследить нас.

— Что же делать? — испугалась я, перспектива сидеть целый день на чердаке меня совершенно не прельщала.

— Пойдем через третий подъезд, — скомандовала Женька, — и сразу в кусты.

— Какие кусты? — Не знаю, что на меня нашло в тот день, но соображала я в самом деле неважно.

— Анфиса, соберись! — рявкнула подружка. — Кусты рядом с подъездом, уходим через парк. В гараж за тачкой заходить нельзя, он нас там может перехватить, значит, будем прорываться к остановке.

— А что потом, Женечка? — проблеяла я.

— Потом я еще не придумала. За мной. Чихая от поднятой нами пыли, мы прошли к третьему подъезду и выбрались на лестничную клетку. Немного поглазели в окно, впрочем, без всякого толка, после пятиминутной подготовки, покинув подъезд, юркнули в кусты и что есть духу припустились к остановке.

Ромкиной машины видно не было, это меня успокоило, я перестала втягивать голову в плечи и даже рискнула спросить:

— Куда теперь?

Женька, сидя в тени афишной тумбы, размышляла никак не меньше пятнадцати минут.

— Ни к кому из девчонок тебе нельзя. Найдет. Слушай, Людка говорила, что у нее родители на Дачу укатили, на все лето.

— Говорила, — кивнула я.

— Вот и отлично. Значит, квартира пустует, у нее и спрячемся.

— Тебе-то чего прятаться? — с легкой обидой заметила я.

— Если Ромка меня поймает, я могу проболтаться, — мрачно заметила Женька. — У каждого человека есть запас прочности. Свой я еще не проверяла, и, честно говоря, даже не хочется, если будут допрашивать с пристрастием, боюсь, могу не выдержать.

— Кто тебя будет допрашивать? — перепугалась я.

Женька задумалась, потом махнула рукой и заявила:

— Звони Людке на работу. Людка поначалу нам обрадовалась, потом растерялась, а затем начала волноваться.

— Да что случилось-то? — испуганно воскликнула она, Женька отобрала у меня трубку и начала излагать:

— Ромка вчера поколотил моих спонсоров, Анфиса на него сильно осерчала и решила наказать. Но ты же Ромку знаешь, если Анфиса вступит с ним в контакт, с его воспитанием очень скоро будет покончено, потому она должна держаться от него подальше. Мы тут прикинули: самое подходящее для этого место — квартира твоих родителей. Ромка о ней точно не знает. Мы укроемся там на пару дней.

Думаю, за это время в мозгах у него прояснится, он все осознает, а мы сможем вернуться домой.

— Хорошо, — согласилась Людка, — подъезжайте к пяти часам.

Мы трижды сказали «спасибо» и отключились, а потом загрустили. До пяти было еще довольно много времени. Поразмышляв немного, мы отправились в парк культуры и отдыха, где с приятностью провели часа полтора и даже смогли пообедать в кафе под открытом небом.

— У Ромки твоего совещаний не намечается? — некоторое время сосредоточенно над чем-то поразмышляв, спросила Женька.

— Завтра, в девять утра, — пожала я плечами, гадая, зачем ей Ромкино совещание.

— Это хорошо. Мне на работу прорваться надо. Предупредить, чтоб не ждали, и все такое. Еще и причину надо придумать… Хорошо бы творческую командировку.

— Думаю, ты преувеличиваешь. Не будет тебя. Ромка целыми днями выслеживать. А на звонки не отвечай, попроси кого-нибудь брать трубку и спрашивать, кто тобой интересуется.

— Как же, и твоим Ромкой этот номер не пройдет, — покачала головой подружка.

— Не драматизируй, — нахмурилась я, — он обзвонит всех наших и угомонится, будет названивать на мой сотовый, пока я не отвечу.

— А ты когда отвечать думаешь?

— Дня через два, — трезво оценивая свои силы, заявила я.

Но вскоре стало ясно — двумя днями никак не обойтись. К тому моменту Роман Андреевич развил бурную деятельность, буквально терроризируя моих подруг.

Когда позвонила Верка с рассказом, как Ромка ворвался к ней в магазин и учинил форменный скандал, я расстроилась. А после четвертого звонка уже пылала праведным гневом и поклялась, что подобные выходки очень дорого ему обойдутся, и увеличила срок до недели, а потом в приступе отчаяния и до двух недель. Тут Женька меня остановила, посоветовав не увлекаться.

Мы взяли такси и поехали к Людкиным родителям. Сама Людка поджидала нас, сидя на балконе. Она вручила нам ключи и уехала, так как торопилась в детский сад за дочкой, а мы с подружкой сели пить чай на кухне. Разговаривать мне не хотелось, и я по большей части молчала, время от времени односложно отвечая на Женькины вопросы.

— Чего нос повесила? — спросила она.

— А чему радоваться? Из дома я через балкон сбежала, и теперь у меня даже одежды нет.

— Я тебе свою одолжу, — осчастливила меня Женька, а я закатила глаза, демонстрируя бурный восторг и заодно пытаясь вспомнить, что из Женькиных вещей я могла бы надеть без того, чтоб самой себе не казаться чокнутой. Вкусы у Женьки такие, что облачиться в ее тряпки мог только человек совсем отчаянный.

Подружка с синим цветом волос чувствовала себя совершенно естественно, а одеваться предпочитала «оживленно», причем, до такой степени, что в глазах рябило.

В общем, жизнь не особенно радовала не только меня, но и Женьку. Мы попробовали смотреть телевизор — не помогало. Порылись в чужой библиотеке, в основном состоящей из любовных романов. Подружка выбрала «Джейн Эйр» и стала читать роман вслух. Наверное, ей стоило остановиться на другом произведении.

Вместо того чтобы отвлечься и на некоторое время забыть, с какой такой стати я сижу в чужой квартире и тоскую, я вдруг мысленно вернулась к нашей с Романом Андреевичем совместной жизни, и она мне показалась чистым сахаром. И чем дальше Женька читала, тем сахарнее она становилась, так что сам Роман Андреевич представлялся мне прекраснейшим молодым человеком без намека на недостатки, душевным, чутким и страдающим из-за моей черствости и нежелания его понять. Я совершенно неожиданно заревела, потому что теперь сидение в чужой квартире казалось не только глупым, но и преступным (это ведь преступление — разбить сердце достойнейшему человеку), и Женька вдруг тоже заревела, обняла меня и сказала:

— Вот за что я люблю тебя, Анфиса, так это за чуткую душу: ты можешь переживать чужое страдание как свое. Не многие теперь на такое способны. — Подружка вздохнула и, давясь слезами, принялась читать дальше, а я заревела еще горше, потому что после Женькиных слов поднимать вопрос о возвращении к Роману Андреевичу было как-то неловко.

Однако где-то в половине двенадцатого, когда подуставшая Женька закончила чтение и начала готовиться ко сну, я пробралась в ванную с сотовым в кармане и, включив воду, чтоб подружка меня не слышала, позвонила домой.

Автоответчик моим голосом сообщил, что хозяева отсутствуют.

— Ромка, — позвала я, — возьми сейчас же трубку.

Ответом мне было молчание. Несколько обескураженная, я набрала номер сотового мужа и узнала, что он находится в зоне недосягаемости. Интересно, где эта самая зона. Забыв о конспирации, я точно фурия вылетела из ванной и завопила:

— Его нет дома!

— Естественно, — ничуть не удивилась Женька ни моему появлению из ванной, ни отсутствию Романа Андреевича. — Он носится по городу и ищет тебя.

— У него сотовый отключен.

— Если он весь день в бегах, вполне возможно, что он забыл его подзарядить.

— Ничего подобного, он делает это нарочно.

— Ты думаешь? — нахмурилась подружка. — Бегает по городу и вместе с тем от тебя прячется?

— Вот именно. Ты Ромку плохо знаешь, это такой иезуит! — с отчаянием воскликнула я и примерно час рассказывала Женьке о возмутительных чертах характера мужа до тех самых пор, пока не заметила, что та, повернувшись на правый бок, спит, сладко посапывая.

Я вздохнула и улеглась рядом с ней, но уснула лишь под утро, сон мой был чуток и облегчения не принес. В половине девятого Женька отбыла в родную редакцию, а в двенадцать уже вернулась с внушительного вида чемоданом в руке.

— Вот, — сказала она, поставив его посреди прихожей, — собрала нам кое-что. Думаю, даже на двоих барахла вполне хватит. Рядиться особо не придется, потому что мы с тобой отправляемся в российскую глубинку. Ты начнешь писать бестселлер, а я пару статеек забацаю.

— В какую глубинку? — насторожилась я.

— В Липатове.

Название ничего моему разуму не говорило.

— А где это?

— В ста двадцати километрах от нашего славного города, и при этом сплошь глухие леса и болота.

— А зачем нам в Липатове? — усомнилась я в надобности моего присутствия среди лесов и болот.

— По большому счету делать там, конечно, нечего, — почесав в затылке, сообщила Женька. — Но, во-первых, не худо проветриться и ненадолго убраться из города, чтоб твоего Романа Андреевича в чувство привести, во-вторых, сейчас в моем бизнесе мертвый сезон: выборы прошли, народ по дачам разъехался и ни о чем, кроме нового урожая, слышать не желает. В это время хорошо идут рассказы о всякой чертовщине, переселении душ, НЛО и прочее.

— А что, в этом Липатове НЛО приземлился или кто-то переселился?

— Может, и не НЛО, но чертовщина там точно водится. В редакцию оттуда письма идут с регулярностью часового механизма. И одно другого затейливее.

Сегодня опять депешу получили, меня начальство командирует разобраться с чертовщиной, так сказать, на месте.

— И что? — не очень уверенно спросила я.

— Анфиса, — вздохнула Женька, — чего на тебя опять накатило? Я имею в виду бестолковость. Начинаю думать, что это врожденное.

— Вот сейчас получишь по носу, — рассвирепела я, — и думать вовсе перестанешь.

— Ладно, не злись, — смилостивилась подруга, — ехать так и так придется. Говорю, сейчас не сезон, а газетка наша выходит регулярно, и ее надо чем-то заполнять. Хочешь не хочешь, а глубинки не миновать. Так чего ж мне одной страдать, давай за компанию.

С моей точки зрения, страдать за компанию было довольно глупым занятием, с другой стороны, коварство Романа Андреевича рождало в душе оторопь.

А если я продолжу сидение в чужой квартире, да еще в одиночку, надолго меня не хватит, начну звонить супостату, а то и того хуже: домой поеду. И вместо воспитательного мероприятия выйдет черт знает что. Женька права, надо ехать.

День, два я способна выдержать в глубинке, опять же природа и погода располагают, а больше двух дней Женьке не понадобится, чтоб разобраться с чертовщиной.

Воодушевленная такими соображениями, я кивнула и заявила:

— Едем в глубинку.

— Отлично, — невероятно обрадовалась Женька. Как видно, идея путешествовать в одиночку ее совершенно не прельщала.

— Когда отправляемся? — уточнила я.

— Сейчас. Я на машине. Загружаемся в мою тачку, завезем Людке ключи — и вперед, навстречу мечте.

— Какой мечте? — нахмурилась я.

— Ладно, Анфиса, — опять вздохнула Женька, — собирайся.

— Интересно, что ты имеешь в виду; — съязвила я, — раз у меня вовсе ничего нет.

— Ты, главное, подзарядное устройство от телефона не забудь, не хотелось бы остаться без связи.

Женькина машина стояла под окнами. Я покосилась на чемодан, который она с трудом приволокла в квартиру, и задала вполне здравый вопрос:

— Почему ты его в машине не оставила?

— А вдруг сопрут! — нахмурилась подруга. — Машину свистнут, так хоть барахло останется. Я покачала головой и первой вышла из квартиры, игнорируя чемодан, хоть и предполагалось, что вещи в нем собраны на двоих. Жалобно вздыхая, подружка плелась следом, била себе чемоданом по щиколоткам, время от времени тоненько охая, но я осталась глуха к чужим мольбам.

Наконец мы пристроили чемодан в багажник и поехали к Людке на работу, чтобы вернуть ключи. Мы поведали ей о творческой командировке и ровно через полчаса покинули город.

Путешествия меня всегда вдохновляли, я наблюдала мелькающий за окном пейзаж, стараясь не раздражаться Женькиной манерой водить машину, и размышляла о красотах среднерусской природы.

Женька некоторое время помалкивала, потом толкнула меня в бок и заявила:

— Не спи. Лучше письмо прочитай. Оно в «бардачке».

Потратив пять минут на поиски, я смогла-таки обнаружить конверт, на котором было наклеено с десяток марок, причем так затейливо, что адрес с трудом уместился на оставшемся пространстве. Конверт выглядел изрядно помятым, к тому же имел странный желтый цвет, а когда я стала изучать его внимательнее, выяснила, что некоторая желтизна скорее всего имела место от древности, так как конверт был произведен восемнадцать лет назад. Это меня немного озадачило, и я не без трепета извлекла листок бумаги в клеточку, исписанный крупным округлым почерком. Ни знаков препинания, ни заглавных букв автор не признавал, так же как и правописания, поэтому я потратила довольно много времени, постигая содержание послания.

"Уважаемая редакция. Пишут вам жители села Липатова, газет у нас никто не выписывает, потому что дорого и до нас все равно ничего не доходит, так как с нашей стороны мост снесло, о чем мы сообщали в предыдущем письме, а с другой стороны — район не наш и тамошнее начальство говорит, что раз мы не ихние, так никто нам не обязан почту доставлять, потому что почта у нас своя, а в самом деле так и есть, почта в селе Заручье, но к нему как раз через мост, а он с прошлого половодья уплыл, то есть его этим самым половодьем снесло, и мы теперь, можно сказать, отрезаны от цивилизации. Телевизор тоже не кажет, не совсем, конечно, врать не будем, иногда кое-что просматривается по первому каналу, но, когда есть картинка, нет звука, так что самим приходится додумывать, в чем там дело, и не всегда угадываем, хотя некоторые наши жители здорово поднаторели, и у них получается даже интереснее, а когда звук пробивается, картинка исчезает, и тогда новости мы слушаем, но смотреть кино нет никакой возможности, и наши бабы уж который месяц в недоумении, что там в любимом сериале происходит, раз все говорят одинаковыми голосами. Мнения разделились, а решить, кто прав, трудно, хотя летом это много проще, чем зимой, потому что летом приезжают городские и у них можно спросить. Но и городские у нас из-за моста теперь редкость, а если кто приезжает, так мужики на рыбалку или охоту, а они в сериалах мало что смыслят, и толку от них никакого. К начальству мы обращались, но нам сказали, сигнал не доходит, потому что мы далеко — и раньше он шел из соседней области, а сейчас не идет, потому что у них что-то там сгорело, и свои без сигнала сидят, так что не до нас. Правда, приезжал к нам перед голосованием Коробочкин и обещал сигнал дать и мост наладить, мы все дружно за него проголосовали, но пока нет ни того ни другого, хотя времени прошло не так уж много и надежды мы не теряем. Но обращаемся мы к вам совсем по другой причине. В связи с тем, что в нашей деревне наблюдается некоторая оторванность от окружающего мира, участились случаи разгула нечистой силы. Она нас и раньше изрядно донимала, а сейчас нет никакой возможности жить спокойно, шастают чуть ли не днем и почти что по домам. У бабки Анны лешак сожрал всех кур, живет в бане, которую по этой причине топить не дает, а чуть что грозится спалить деревню. Мужики не могут в лес отлучиться, пропадут дня на три, а Василий неделю отсутствовал и до сих пор не отошел от белой горячки, потому что его с утра до вечера спаивали русалки. Но Василий легко отделался, а вот осенью были приезжие из Москвы, так сгинули все четверо и по сию пору не найдены, только машина их стояла, пока в апреле месяце ее наконец не забрали московские родственники. Зимой было тихо, а с весны опять началось. Участковый хотел разобраться, пошел на болото, хоть мы одному идти не советовали, но не послушал, и ничего хорошего из этого не вышло. Поутру нашли его с пробитой головой и в беспамятстве. С той поры он все больше молчит, а за околицу выходить опасается. Третьего дня ушел сосед в лес присмотреть кое-что по плотницкой части, так как хотел строить баню, и вернулся только сегодня и тоже в белой горячке. А с болота ухает и колокол бьет, люди видели огни, и ночью хоть лезь в погреб, до того страшно. В деревне нас осталось пятнадцать человек.

И так как мы теперь всеми покинутые, вся надежда, что приедет из города грамотный человек и наведет здесь порядок. Ждем помощи, посылаем сигнал SOS, потому как, возможно, лето пережить не удастся, ухает уже возле крайнего дома.

До свидания. Житель села Липатова Иван Бородин по поручению Августы Поликарповны Игнатовой, Героя Социалистического Труда и заслуженного работника сельского хозяйства, в настоящее время на пенсии".

Дочитав до конца, я перевела взгляд на Женьку и грозно спросила:

— Ты что, издеваешься?

— Ничего подобного, — замотала она головой.

— И твое начальство, прочитав все это, отправило тебя разбираться?

Значит, это не ты, а твое начальство спятило, — разволновалась я и стала высматривать, где нам удобнее всего развернуться, так как продолжать путешествие не было никакого смысла.

— Ты, Анфиса, подожди гневаться, — ласково заговорила Женька, чем еще сильнее разволновала меня. Таким тоном обычно обращаются к детям или слабоумным, когда хотят их в чем-то убедить. — Все не так просто. Письмо, конечно, заслуживает, чтобы его напечатали в авторской редакции под рубрикой «Смех сквозь слезы», но наш редактор, человек большого ума и проницательности, навел справки и выяснил, что люди в районе деревни Липатове действительно бесследно исчезают, по крайней мере, есть заявления родственников и прочее. В милиции только руками разводят, мол, там рядом болото и по пьяному делу… В общем, труп могут вовсе никогда не найти.

— Чей труп? — насторожилась я.

— Соберись, Анфиса. Люди просто так не пропадают. Что-то там происходит.

— Ты сама говоришь: по пьяному делу… болото… По-моему, все и так ясно.

— Не скажи. Вот взять, к примеру, участкового. Если все просто, тогда чего ж мужик боится за околицу выйти?

— Откуда ты знаешь, что боится?

— Так в письме написано.

— Это письмо — сплошное недоразумение.

— Неужто тебе не интересно разобраться? — усмехнулась Женька, хитро на меня поглядывая.

— В чем разобраться? — тоже усмехнулась я.

— Ну… есть нечистая сила или нет.

— Прекрати говорить глупости. Это даже неприлично. Нечистая сила…

Произошел несчастный случай… понятное дело, жители этого самого Липатова сидят без телевизоров, газет и прочих достижений цивилизации, вот и лезет поневоле всякая чушь в голову. А ты зачем глупости повторяешь?

— Постижение тайны — одно из завоеваний человечества. Возможно, самое главное завоевание, — с умным видам заявила подружка, а я насупилась. Ясно было, что Женька дурака валяет, а потакать ей в этом мне не хотелось.

В общем, мы замолчали и до ближайшего райцентра не промолвили ни словечка. Там выяснилось, что Женька запаслась картой области. Она расстелила ее на коленях, долго сидела нахмурившись, потом ткнула пальцем в едва заметную точку и заявила:

— Вот.

Без особого желания я взглянула на ее палец. Надо сказать, Липатове действительно находилось вблизи границы области. Судя по обильной зелени, места там лесистые. Затейливо вьющаяся нитка реки брала деревню в полукольцо. Ничего похожего на обозначение автомобильной дороги я при всем своем старании обнаружить не сумела.

— Да-а, — сказала я, косясь на Женьку. Та выглядела чрезвычайно деятельной.

— Сейчас выедем из города и направо, а там по прямой километров шестьдесят. Поехали.

Я пожала плечами, Женька сложила карту и тронулась с места. Направо мы свернули и километров двадцать ехали вполне сносно. Далее начались трудности.

Дорога неожиданно исчезла, то есть, въезжая в село Красине, мы распознавали ее еще вполне отчетливо, но на выезде смогли лицезреть только слабое подобие, посыпанное щебнем, затем и подобие кончилось, и дорога стала… как бы это выразиться, труднодоступной. Лично меня это не удивило, раз никакой дороги на карте не было вовсе, но Женька начала злиться.

— Что за черт? — ворчала она, подпрыгивая на очередном ухабе, к сожалению, вместе со мной. — Хоть бы вешки поставили, чтоб с пути не сбиться.

Преодолев таким образом километров пятнадцать, мы выехали на шоссе, но обрадовались рано. На указателе справа значилось «Медведеве», на указателе слева «Лощина», а нам надо было на Липатове, если верить карте. Мы притормозили в крайнем недоумении, но, потосковав некоторое время, увидели милицейский «газик». Женька выпорхнула из машины и отчаянно замахала руками.

«Газик» остановился, левая дверь открылась, и появился мужчина почтенного вида с усами и погонами капитана. На Женьку, ее машину и меня, выглядывающую в открытое окно, он смотрел с интересом.

— Извините, — разулыбалась подружка, — как нам в Липатове проехать?

— Никак, — подумав немного, степенно ответил капитан и тоже улыбнулся, еще немного подумал и добавил:

— Мост снесло.

— Про мост мы знаем. А вот где это самое Липатово находится? В какой стороне?

— А вам зачем? — Капитан потер нос и с хитрецой посмотрел на нас.

— Мы из газеты. — Женька сунула ему под нос свое журналистское удостоверение, дядька взглянул без особого интереса и кивнул, точно с чем-то соглашаясь, потом ткнул пальцем через плечо куда-то за свою спину и сообщил:

— Липатове там.

Я вытянула шею, но никакого подобия дороги в том направлении разглядеть не смогла и заволновалась.

— Как там? — изумилась Женька, заглядывая за спину капитана. — Там нет ничего. В смысле дороги.

— Дороги нет, — согласился он. — Вы направление спросили, я вам показал.

— Так как же нам туда добраться? — начала терять терпение Женька, а я ничуть не удивилась, услышав:

— Отсюда никак. Если хотите в Липатове проехать, вам надо в райцентр вернуться и брать влево, а не вправо. И прямиком на Вяхиреве. Потом свернуть на Ермолино и до моста. — Он почесал нос, вздохнул и осчастливил:

— До Буланова доедете точно, а там на вашей машине вряд ли. Трактора колею набили, хрен проскочишь. Хотя, может, колею запахали, но я бы на это особо рассчитывать не стал.

— А сколько от Буланова до Липатова? — проявила интерес Женька.

— Километров двадцать будет. Может, меньше. Пятнадцать точно.

— А до Буланова этого сколько?

— От райцентра сто тридцать километров.

— Как же так? — изумилась Женька. — Ведь отсюда до Липатова по карте двадцать пять километров?

— Так по карте, а вам в объезд придется через соседнюю область.

Я заскучала и потеряла интерес к разговору. Женька решила проявить настойчивость и выспрашивала дальше:

— Но ведь как-то в Липатове люди попадают?

— Конечно. Кто как. Вам можно до Заручья, оставите машину и с кем-нибудь из местных договоритесь, чтоб через реку на лодке перевезли. Тогда к вечеру там будете.

— А до Заручья как добраться?

— До Заручья от райцентра тоже надо было влево брать.

— Как влево, когда мы по карте смотрели, дорога вправо и…

— Так то карта, — вздохнул капитан, — мало ли что там нарисуют. Дорога и на карте есть, и так вроде есть, но проехать по ней не каждый может. Если интересуетесь, то на первом повороте налево.

— Налево? — на всякий случай переспросила Женька.

— Налево, — кивнул капитан и указал рукой направление до первого поворота, после чего загрузился в «газик» и отбыл, а Женька вернулась в кабину.

— Ну, что делать будем? — вздохнула она с таким видом, точно это я во всем виновата.

— Вернемся в райцентр.

— По такой-то дороге?

— А ты что предлагаешь?

— Давай до поворота доедем, глянем, чего там. Может, есть шанс проскочить?

Я пожала плечами, не желая брать на себя ответственность, чтоб потом Женька не могла все наши неудачи свалить на меня, и мы поехали до поворота. Он возник километра через два, указатель сообщил, что Заручье в двенадцати километрах отсюда, при этом оставалось только догадываться, как до него добраться, потому что указатель был, а дороги не было, в привычном понимании этого слова я имею в виду. Мы видели съезд с шоссе и заросли ивы впереди.

— А что? — почесав в затылке, неуверенно заметила Женька. — Вполне можно проехать. Попробуем?

Я опять дипломатично пожала плечами. Малой скоростью мы миновали заросли и за ними обнаружили песчаную дорогу. Золотистой лентой она вилась среди полей и выглядела очень живописно.

— Класс, — вздохнув полной грудью, заметила Женька, и мысленно я с ней согласилась.

Продвигались мы весело и вскоре на пригорке увидели церковную колокольню, между деревьев мелькнула оцинкованная крыша церкви, а вслед за этим — деревенские домики вразброс, скрытые растительностью.

Только я хотела спросить, «чего этот мент дурака валял?», как слова замерли у меня на кончике языка, дорога пошла с горы, и очам нашим предстала гигантская лужа. В полуметре от нее мы остановились и вышли из машины.

— Да-а… — заметила Женька и поджала губы. Преодолеть лужу не было никакой возможности и объехать тоже. Зеленый лужок на поверку оказался болотистым, стоило сделать несколько шагов, как под ногами зачавкало. Женька, закатав джинсы и сняв туфли, добросовестно все облазила и осталась недовольна.

— Неужто возвращаться? — с отчаянием спросила она, обращаясь, по-видимому, к луже, так как стояла ко мне спиной.

Возвращение меня не вдохновляло, тем более что до церкви на пригорке, казалось, рукой подать, а лужа, возможно, не такая уж и глубокая. Поэтому возражала я довольно вяло, когда Женька предложила рискнуть.

Мы рискнули и через минуту застряли строго посередине лужи. Попытки из нее выбраться привели к тому, что мы изрядно выдохлись, выпачкались и почувствовали себя глубоко несчастными.

— Что ж делать-то? — устраиваясь на обочине в трех метрах от машины, задала я риторический вопрос, потому что ответа на него не было. Женька посмотрела в сторону деревни и вздохнула:

— Нужен трактор. Ты здесь сиди, а я пойду искать тракториста.

Я молча кивнула. Женька пошла, а я с грустью смотрела ей вслед, пока она не скрылась с моих глаз, свернув за перелесок. Сказать по чести, сидение на обочине не показалось мне особенно утомительным, солнышко светило, и вообще погода благоприятствовала тесному общению с природой. Если б не боязнь застрять в проклятой луже до самой ночи, я бы, пожалуй, и вовсе осталась довольна.

Извлекла из багажника покрывало, которое Женька так и возила со времен майского пикника, и с удобством расположилась по соседству с машиной, не забывая зорко поглядывать по сторонам — вдруг повезет и появится кто-то, чтобы помочь нам.

Появился трактор. Сначала я услышала характерный треск, затем увидела и саму технику. Женька, улыбаясь во весь рот, махала мне рукой, сидя в кабине рядом с водителем. Уже через десять минут «Жигули» были извлечены из лужи, тракторист получил на бутылку и пообещал, что до Заручья мы доберемся без приключений. Так и оказалось.

Заручье хоть и считалось селом и имело почтовое отделение, ни количеством домов, ни особой оживленностью похвастать не могло. Мы доехали до магазина, расположенного в центре села, встретив из живых существ только кур с красавцем петухом. Возле магазина с огромным замком на двери спал беспородный пес, на наше появление он никак не отреагировал. Почтовое отделение располагалось в доме напротив, но на его дверях тоже был замок. Женька пробормотала:

— Они здесь все вымерли, что ли? — И тут мы увидели колодец, а возле колодца женщину в синем халате, она тоже обратила на нас внимание, отставила ведра и смотрела в нашу сторону из-под ладони.

Женька притормозила, и мы вышли из машины.

— Здравствуйте, — громко поздоровалась подружка, я тоже поздоровалась, а женщина кивнула. — Мы из газеты «Ведомости губернии» по поводу бедственного положения в Липатове. Не подскажете, как туда попасть?

— В газету нажаловались? — спросила женщина и опять кивнула:

— Правильно. Люди вторую неделю без света.

Мы переглянулись, и Женька задала еще вопрос:

— Почему без света?

— Как почему? Провода с четырех пролетов срезали. Вот и сидят впотьмах.

— А кто срезал?

— Так кабы знать, уж верно бы башку оторвали. Участковый два дня рыскал, да что толку, разве сыщешь, давно в утиль сдали, а деньги пропили.

Ужас, что творится. Сегодня у Липатова провода срезали, а завтра у нас. А начальству до этого никакого дела.

— Где вашего участкового можно увидеть? — продолжила расспросы подружка.

— Участковый в Тимофееве живет, село большое, в семи километрах отсюда, только его дома вряд ли застанете, час назад протарахтел куда-то на мотоцикле, а обратно не возвращался.

— Ага, — вздохнула Женька. — У кого-нибудь из местных лодка есть, чтоб в Липатове перебраться?

— У Витьки точно есть, это вон в том доме с петухом. Но Витьку вы тоже сейчас в доме не застанете, он на покосе. Вроде еще у Ивана есть, но твердо не скажу. У Ивана мальчишка должен дома быть, он и перевезет, если мать разрешит.

— А где найти дом Ивана?

— Чего его искать, дом каменный, прямо у реки. На машине не проедете, а вот по этой тропинке пройдете.

Оставив машину возле магазина, мы отправились по тропинке и вскоре вышли к кирпичному дому, окруженному забором, который в нескольких местах завалился и в целом выглядел как-то неубедительно. Калитки мы не нашли, поэтому Женька, углядев очередную прореху в ограждении, внедрилась на чужую территорию и зычно крикнула:

— Хозяева…

Немедленно из-за угла дома появился упитанный ребенок лет десяти, вихрастый, веснушчатый и очень деятельный. Взглянув на нас, он кивнул и спросил, понизив голос:

— На ту сторону хотите?

— Хотим, — пребывая в некотором недоумении, ответила Женька.

— Сто рублей, — вторично кивнул ребенок.

— Сто рублей? — скривилась Женька. — Это что ж за расценки? В Питере за такие деньги целый час на катере катают.

— Вот и двигайте в Питер, — пожал плечами отрок, посмотрел на нас и добавил:

— Здесь всего две лодки, батина да еще у Витьки. Но у Витьки лодка с пробоиной, и залатал он ее кое-как. Неизвестно, доберетесь ли до берега.

Узнав о такой перспективе, Женька поскребла в затылке и печально сказала:

— Ладно, вези за сотню.

— Через час подходите вон к тому месту, — ткнул отрок пальцем куда-то вниз, — и ждите. Я как освобожусь, сразу подойду.

Мы вяло согласились и побрели прочь. Деятельный ребенок, выждав полминуты и, как видно, придя к выводу, что мы с Женькой выглядим достаточно придурковато, крикнул:

— Тетя, вы б аванс дали.

Не оборачиваясь, Женька показала ему кукиш.

— Через час, — напомнил мальчишка, а я покачала головой:

— Что делается… такой маленький…

— И уже бизнесмен, — подсказала Женька. — И это в глубинке. Да, не истощилась еще земля русская на самородков.

— Самородка бы ремнем не помешало…

— Ремнем непедагогично, — вздохнула Женька. Я оглядела окрестности и спросила:

— Чем займемся?

— Надо машину пристроить, — опять вздохнула она, а я нахмурилась, очень возможно, что расценки здесь столичные и за стоянку автотранспорта нас обдерут как липок.

Тут взгляд мой упал на церковную колокольню, и я предложила:

— Давай в церковь заглянем. — Женька смотрела выжидающе, а я продолжила:

— Местному батюшке должно быть что-то известно о нечистой силе.

Если она тут есть, логично обратиться к священнику.

— Точно, — согласилась Женька, и мы направились к церкви.

Божий храм, недавно отремонтированный, был обнесен невысокой металлической оградой. Слева находились хозяйственные постройки, справа открывался прекрасный вид на реку, луг и лес, который отсюда казался совершенно непроходимым, девственная природа, да и только.

Церковь была закрыта, возле хозяйственных построек стоял «Москвич» с поднятым капотом, и мы побрели туда. Поблизости от машины людей тоже не оказалось, мы деликатно покашляли, в сарае наметилось какое-то движение, я в него заглянула и увидела священнослужителя, который торопливо что-то прятал в стеклянной банке. В сарае попахивало табаком, но я на это вряд ли бы обратила внимание, если бы не излишняя суетливость батюшки. Он повернулся, увидел меня, пробормотал: «Тьфу, пропасть», — и нахмурился, после чего шагнул навстречу, степенно поздоровавшись, а я сделала вывод, что батюшка прятался в сарае с намерением предаться пороку, то есть покурить в тишине и спокойствии, но наше появление всю малину ему испортило.

— Здравствуйте! — радостно завопила Женька. Батюшка вздрогнул, после чего поздоровался повторно, а я принялась его разглядывать.

Лет ему было не больше тридцати, высокий, довольно деликатного телосложения, он изо всех сил старался выглядеть солидно. Этому сильно препятствовал тот факт, что лицо батюшки солидностью похвастать никак не могло, так как он был конопат, рыжеватые волосы густотой не радовали, бороденка тоже не впечатляла. По этой причине или по какой другой глаза священника имели страдальческое выражение.

— Простите, что побеспокоили, продолжала излучать сияние Женька и полезла в сумку за своим удостоверением. — Мы из газеты…

Тут из-за церкви появилась старушка в белом платочке и крикнула:

— Отец Сергей…

Тот недовольно махнул рукой, и бабку как ветром сдуло, из чего я сделала вывод, что, несмотря на забавную внешность, батюшка держит паству в строгости. Он заглянул в Женькино удостоверение, кивнул, но продолжал хмуриться, как видно, очень переживал, что мы застукали его за неблаговидным делом.

— Это Анфиса, — немного невпопад заявила Женька, ткнув в меня пальцем.

— Мое имя вы видели, то есть…

— Отец Сергей, — влезла я, — мы к вам вот по какому делу. В редакцию пришло письмо от жительницы деревни Липатове.

Лицо отца Сергея скривилось, точно от зубной боли. Думаю, батюшка бы плюнул в досаде, но сдержался и только спросил с отчаянием:

— Игнатова писала?

— Игнатова, — кивнула Женька.

— Все никак не угомонится, — вздохнул отец Сергей.

— Что, часто пишет? — проявила интерес Женька.

— Часто. И помногу. Владыке три письма отправила. Даром что до почты никак не доберешься, она внука за тридцать километров посылает, а его и за десять метров отпускать нельзя, потому что… Сами увидите… Одно беспокойство всей округе.

— А на что Игнатова владыке жаловалась? — спросила Женька.

Батюшка недовольно взглянул на нее и не без язвительности спросил:

— А в газету на что?

— На нечистую силу, — брякнула я. Батюшка закатил глаза с досады и тяжко вздохнул, а подружка ткнула меня локтем в бок.

— Вот что, пойдемте в дом… присядем, — без особой охоты предложил отец Сергей, и мы гуськом по песчаной тропинке обогнули церковь и вышли к добротному дому с резным крылечком, на котором в настоящий момент сидела старушка в платочке. При нашем приближении она вскочила, а батюшка сказал:

— Евдокия, напои гостей чаем.

— Не беспокойтесь, — затараторила Женька, но батюшка был непреклонен, и вскоре мы устроились на веранде за круглым столом, украшением которого был медный самовар.

Тут бы и приступить к беседе, но нас с Женькой здорово отвлекло одно обстоятельство. Не успели мы устроиться на веранде, как дверь, ведущая в дом, приоткрылась и в проеме возникла веснушчатая физиономия девчушки лет девяти с тонкими косичками, я ей подмигнула, девчушка хихикнула и исчезла, но через мгновение появилась вновь, и не одна. Рядом с первой мордашкой возникла другая, очень похожая на первую. Я опять подмигнула, и они исчезли, после чего я. смогла лицезреть уже трех девчонок, надо полагать, погодок. Через пять минут я насчитала шестерых детишек женского пола и на отца Сергея глянула по-другому, с большим пониманием. Когда появился годовалый карапуз в платьишке с чужого плеча, отец Сергей обратил внимание на эту делегацию и грозно шикнул, после чего девичий табунок удалился и больше нам на глаза не показывался. Зато на веранду вышла дородная женщина со смешливыми глазами, круглолицая, симпатичная и с младенцем на руках. Нараспев сказала: «Здравствуйте» — и устроилась на диванчике.

Отец Сергей попытался глазами выказать недовольство, но не преуспел.

Супруга, которую звали Ольга Юрьевна, твердо вознамерилась узнать, что мы за гости, а узнав, приняла в беседе самое деятельное участие. После приветствий и знакомства речь поначалу зашла не о Липатове, а о детях, потому что, кивнув на младенца, мирно посапывающего на руках матери, я спросила:

— Мальчик?

— Девочка, — весело сообщила Ольга, — одни девчонки… — Она хихикнула и сморщила нос, а мы с Женькой заулыбались, точно находили в данном обстоятельстве что-то чрезвычайно забавное.

Батюшка едва заметно вздохнул, мы немного развили тему детей, но особо увлекаться нам не позволила Женька. Она достала из сумки письмо. Игнатовой, которое прихватила специально для этой цели из машины, и зачитала его вслух.

Отец Сергей болезненно морщился, а матушка слушала внимательно и время от времени кивала, точно соглашаясь.

— Ну, тетка Августа, — без всякого пастырского смирения проворчал батюшка, — такое в газету понаписать… Греха не боится.

— Так что же, все не правда? — усмехнулась Женька.

— Почему все? — вздохнул отец Сергей. — Мост в самом деле снесло, и начальству до этого дела нет. Липатове точно на острове, и, чтоб туда попасть, такой крюк делаешь, да и то не на всякой машине проедешь. Речка хоть и плохонькая, но ведь через нее не перепрыгнешь, а у местных лодок нет, раньше без надобности были, а теперь где же их взять? Это ведь не гвоздь, в магазине не купишь. И со средствами массовой информации тоже беда по причине все той же труднодоступности. А теперь еще и провода срезали, так что все Липатове без электричества осталось. Живут там люди пожилые и… В общем, все, что там о нечистой силе, — это глупость, сами понимаете, а также самообман, происходящий от злоупотреблений…

— Каких злоупотреблений? — не поняла я. Батюшка вздохнул, а матушка весело пояснила:

— У них там в каждом доме самогонку производят, а сбывать ее некуда.

Вот русалки мужикам и мерещатся, всей деревней чертей гоняют, господи, прости… — Матушка торопливо перекрестилась, виновато косясь на супруга.

— Вот оно что, — озадачилась Женька. — А участковый, он тоже пьет?

— Нет. Не скажу. Выпивает, конечно, но на общем фоне можно сказать — совершенно не злоупотребляет.

Формулировка мне показалась довольно затейливой, что значит, к примеру, «на общем фоне»? Но лезть с такого рода вопросами я поостереглась и ждала, что дальше скажет отец Сергей, но батюшка замолчал.

— Так случай, описанный в письме, имел место? — спросила Женька.

Отец Сергей пожал плечами:

— Василия Ивановича, участкового то есть, липатовские совершенно замучили. Он пошел проверить, да, видно, заплутался на болоте.

— Это он вам рассказал?

— Он у нас молчун и особо ничего не рассказывал. Но и так ясно.

— А люди действительно в тех краях пропадали?

— Пропадали, — покаянно кивнул отец Сергей. — Только вы поймите, там с трех сторон река, а с четвертой болото. Летом дачники кто за клюквой, кто за черникой, а с болотом шутки плохи. И леса здесь такие, ого-го, заплутать не трудно. И лихие люди, к несчастью, тоже нас стороной не обошли. Святотатство форменное: часовню ограбили, икону украли, с девятнадцатого века в ней находившуюся. Церковную кружку унесли, позарились. Срам, да и только.

— А еще Петра Наумовича убили, — вздохнула матушка.

— Кто такой Петр Наумович? — насторожилась Женька.

— Как же, Петр Наумович Холмогорский… Фамилия показалась мне знакомой, я перевела взгляд на Женьку, на лице которой отобразился напряженный мыслительный процесс.

— Неужто не знаете? — ахнула матушка. — Он ведь человек очень известный.

— Как же, как же, — обрадовалась Женька, — художник, писатель, краеведением занимался?

— Точно. Очень много полезного для людей сделал. Церковь помогал восстановить, да и вообще… Вот скоро три года, как погиб. До сих пор убийцы не найдены.

— Нельзя ли об этом поподробнее? — сощурила зеленые глазищи подружка.

Батюшка вздохнул, но его супруга приступила к рассказу с большой охотой:

— Петр Наумович жил в Красном Селе, на той стороне реки, от Липатова километров десять будет. Дом у него на отшибе стоял, большой дом, прямо на холме, бывшая помещичья усадьба. Петр Наумович его отреставрировал на свои средства. Музей мечтал создать, быт русской усадьбы. А еще галерею, он ведь картины коллекционировал, очень ценные. Его уговаривали их в столицу перевезти, а он отвечал, что в столице и так музеев много, а в провинции тоже люди. Здесь его родные места, он сам-то родом из Фрязина, вот и радел за земляков, хотел о себе светлую память оставить. Человеком он был уже в преклонных летах, о душе много думал. И у кого только на него рука поднялась… — с горечью покачала головой матушка, а батюшка кивнул и добавил:

— Да-а…

— И никаких следов?

— Нет. Хотя наше милицейское начальство старалось и из Москвы людей присылали, но все впустую. Убийцы как в воду канули, хотя уйти им, если верить начальству, некуда.

Я слушала Ольгу и пыталась припомнить обстоятельства той трагедии. Дело действительно вышло громким, потрясшим не только две соседствующие области. Ему много уделяли внимания средства массовой информации. Однако ничего толком я вспомнить не могла и удвоила внимание, решив позже выспросить Женьку, у нее память получше моей, авось что и расскажет.

Матушка еще раз вздохнула и замолчала. Неожиданно история меня заинтересовала, и я надеялась на продолжение.

— И что потом? — не очень вежливо спросила я.

— Ничего, — пожал плечами батюшка. — Музей, конечно, открыли, назвали именем Петра Наумовича, а его похоронили в парке, рядом с домом, как он завещал, в музее теперь за хозяйку его жена, очень хорошая женщина и верующая.

Помогает всем, чем может, а похищенные ценности до сих пор не найдены, и нас всех это очень удручает. Выходит, лучше б Петр Наумович их в свое время в столицу отдал, там охрана надежнее, да и вообще…

Женька почесала нос и, должно быть, решив, что мы довольно далеко отошли от первоначальной темы разговора, спросила:

— Значит, отец Сергей, ничего противоестественного в Липатове не происходит?

— Для меня противоестественно, что люди бога не боятся, — нахмурился он, голос его зазвучал сурово. — А местные власти… — Он рукой махнул в досаде. — Нет нигде порядка.

Тут Женька взглянула на часы, и я тоже. Если мы думали воспользоваться услугами юного бизнесмена, стоило поторопиться.

Мы поблагодарили за чай и вскоре простились с хозяевами, которые вышли проводить нас. Подружка, окинув взглядом просторный двор, смекнула, что батюшке ни к лицу дух стяжательства, и спросила:

— Нельзя ли у вас машину оставить? Она у нас возле магазина стоит…

Насчет лодки мы договорились, а бросать имущество без присмотра…

— Конечно, конечно, — заволновался батюшка, — хотя у нас. в селе случаев воровства не наблюдалось, бог миловал, но в это время приезжих много, так что осторожность не повредит. Перегоните к сарайчику…

Далее последовали благодарственные слова, взаимные заверения, после чего Женька отправилась за машиной и вскоре на ней вернулась. Мы оставили «Жигули» возле сарайчика, извлекли из багажника чемодан и, простившись с гостеприимным семейством, направились по тропинке к реке.

Отрок ждал нас, сидя на корме лодки. Суденышко показалось мне на редкость хлипким и совершенно не подготовленным к путешествию по воде с большим чемоданом. Я плавала хорошо и за наши жизни не очень переживала, а вот чемодан плавать не умеет, и мы его скорее всего лишимся, об этом следовало подумать. Но только не Женьке. Для нее все это мелочи, а о мелочах она не думает.

— Здорово, — поприветствовала она предприимчивого ребенка.

— Я уж решил, что не придете, — проворчал он, помог Женьке забраться с чемоданом в лодку, вставил весла в уключины, дождался, когда мы устроимся, и вдруг потребовал:

— Деньги покажите.

— Какие? — слегка прибалдели мы.

— Сотню, — удивился отрок.

Женька возмущенно приоткрыла рот, но вместо того, чтобы сделать зарвавшемуся ребенку внушение, достала сотню, повертела ею перед его лицом и сунула в карман джинсов.

— Вези аккуратней.

Мальчишка оттолкнул лодку от берега, ловко запрыгнул в нее и подхватил весла. Река хоть особой мощью похвастать и не могла, не широка и не величава, но зато оказалась капризной, делала в этом месте поворот, и течение здесь было довольно бурным. Несмотря на все старания мальчишки, лодку сносило по течению.

— Чемодан у вас тяжелый, — заметил он, изрядно запыхавшись.

— Греби, отрок, и без критики, — хмыкнула Женька.

Он еще немного поработал веслами и не выдержал:

— Вы бы мне помогли, тетя…

— Ага, умный нашелся. Подрядился, так работай.

— Далеко снесет, вам же ножками топать.

— Ничего, прогуляемся.

— А чемодан? Он ведь тяжелый.

— Шантажист, — возмутилась Женька, между тем лодку все заметнее сносило течением. — Помогу, только стольник пополам.

— Это всего пятьдесят рублей, — обиделся мальчишка.

— «Всего», — передразнила Женька и презрительно отвернулась.

В конце концов парень сдался, и мы с Женькой заняли его место, памятуя, что ребенку еще предстоит возвращаться назад и ему стоило поберечь силы.

Работали мы не очень слаженно, но бодро и вскоре пристали к берегу. Мальчишка вытащил наш чемодан, получил полсотни и, объяснив, как пройти в Липатове, отчалил. А мы стали подниматься по крутому берегу.

Подъем с чемоданом нас не воодушевил. Выбравшись наконец на ровное место, мы огляделись. Метрах в двадцати выше, где из воды торчали сваи снесенного моста, начиналась песчаная дорога, мы потопали к ней. Чемодан решили нести по очереди, и сейчас была очередь Женьки, я шла впереди, пытаясь среди деревьев различить какие-либо строения. Отрок уверял, что до деревни километра три, не более, но теперь в правдивость его слов я не очень-то верила, местность казалась мне какой-то необитаемой.

А между тем день клонился к вечеру, то есть вечер к ночи. Я взглянула на часы — время позднее, а мы только-только выбрались на дорогу. Тут я некстати вспомнила о разгуле нечистой силы и невольно поежилась, солнце садилось за реку, и через полчаса будет темно, а здесь ни фонарей, ни света в деревне, чего доброго пройдем мимо…

— Зря мы на ночь глядя сюда отправились, — заметила я ворчливо. — Можно было в Заручье переночевать. Мир не без добрых людей. Матушка бы не отказала.

Женька заметно поежилась и почему-то понизила голос:

— Думаешь, в самом деле что-то может быть?

— Что «что-то»? — не поняла я.

— Ну… Ухает или воет, не помню, что там в письме.

— Не говори глупостей, — возмутилась я. — Батюшка намекал, что твоя Игнатова личность, как бы это выразиться, не вполне надежная в смысле информации. Банника, к примеру, отец Сергей вовсе комментировать отказался, а выть могут собаки.

— Я и собак боюсь, — заявила Женька; — Они кусаются.

— С чего им кусаться?

— Не знаю, может, бешеные. Слушай, Анфиса, твоя очередь чемодан нести.

— Еще чего. Половина пути не пройдена.

— А как ты узнаешь, что уже половина?

— Узнаю, — отрезала я.

Идти по дороге было совсем не трудно и даже приятно, она петляла от одного перелеска к другому, и я с томлением ожидала, когда покажется Деревня.

По моему мнению, половины пути мы так и не прошли, а уже стемнело. Впрочем, песчаная дорога хорошо была видна в темноте, и заблудиться мы не боялись.

Другое беспокоило меня. Кому доводилось идти ночью через поле, тот знаком с тревожным чувством, которое возникает как бы без всякой причины. На бескрайнем небе, которого в городах просто не бывает, засверкали звезды, ночь выдалась безлунной, и это тоже почему-то пугало. Женька, пыхтя из-за своей тяжкой ноши, старалась держаться рядом со мной, то и дело вглядываясь в темноту.

— Ты трусишь, что ли? — не выдержала я.

— Чего мне трусить? — обиделась подружка и тут же добавила:

— Где эта чертова деревня?

— Не поминай на ночь, — шикнула я. Женька испуганно охнула и перекрестилась, а я смилостивилась и взяла у нее чемодан.

— Думаешь, половину прошли? — спросила она, я лишь пожала плечами.

— Ты вот что, — решила я отвлечь ее от глупых мыслей, — расскажи мне про убийство Холмогорского, если сама чего знаешь.

— Давай я тебе лучше утром все расскажу, — вздохнула она. — Вспоминать покойников к ночи тоже не очень хорошо.

— Да что на тебя нашло? — разозлилась я.

— Сельская местность не является для меня привычной средой обитания, — обиженно заметила подруга. — А ты правда ничего не боишься или выпендриваешься?

— Я боюсь в темноте деревню проглядеть, — ответила я. — Не забывай, люди без света сидят, да и время для деревенских уже позднее.

— Надо быть внимательнее, — согласно кивнула она и пошла веселее.

Впереди возникло что-то темное, судя по очертанию, еще один перелесок, мы прошли мимо, и тут Женька заорала что есть мочи, а я с перепугу выронила чемодан и хотела тоже заорать, но нашла в себе силы спросить для начала:

— Ты чего, чокнутая?

Подружка ткнула пальцем за мою спину и невнятно пробормотала:

— Удавленник.

Я посмотрела в ту сторону и от неожиданности вздрогнула, а потом здорово осерчала на подругу.

— Женя, ты дура, — сказала сурово. — Это журавль.

— Журавль? — растерялась она.

— Колодец.

И в самом деле, в нескольких шагах от нас находился колодец, на длинной цепи, свисая с длинного наклонного шеста, темнело ведро и чуть заметно раскачивалось с неприятным скрипом.

— Ох, господи, — перекрестилась Женька, — не поверишь, сердце в пятки улепетнуло, что за придурок до такой конструкции додумался?

— Надо знать родную историю.

— А ты знаешь?

— Частично. — Судя по вредности, которая рвалась наружу, о душевном спокойствии подруги можно больше не волноваться. — Идем, — позвала я. — Если есть колодец, значит, деревня всего в трех шагах, а может, мы уже в деревне, просто еще не поняли.

Женька воодушевилась, сделала несколько шагов по дороге и ткнула пальцем куда-то в сторону.

— Свет.

И точно, слабое сияние пробивалось из темноты. Не задумываясь, мы свернули с дороги и заспешили на огонек и вскоре чуть не уперлись носами в бревенчатое строение с крохотным оконцем, на котором стояла свеча, пламя слабо подрагивало, а я завороженно таращилась на него.

Между тем Женька уже стучала в низкую дверь, и я присоединилась к ней.

И только после этого сообразила, что бревенчатое сооружение — это баня и ломиться сюда, как бы это выразиться, не совсем прилично. Однако хозяева выбрали не совсем подходящее время, чтобы попариться.

Послышались шаги, затем дверь распахнулась, и мы увидели… уж не знаю, что на меня нашло, но заорала я еще громче Женьки. Перед нами стояло существо, смутно похожее на пожилого мужчину, в беспалой лапе оно держало стакан со свечой, освещавшей снизу его лицо, заросшее рыжей щетиной, с черными глазками-пуговками и кустистыми бровями. Существо ухмылялось, демонстрируя два желтых жуткого вида клыка, на самые его брови была надвинута шапка-ушанка с торчащими в разные стороны ушами, грудь покрыла густая растительность, одежда отсутствовала. Существо премерзко хихикнуло и глумливо сообщило:

— Заждался.

Женька, слабо охнув, стала заваливаться вправо, а я заорала еще громче.

Это привело подругу в чувство, и она присоединилась ко мне, но моих вершин достичь не могла. Не сговариваясь, мы резко развернулись и, бросив чемодан, понеслись в темноту не разбирая дороги. Я обо что-то споткнулась и грохнулась на мокрую от росы траву, Женька упала рядом, хрипло дыша.

— Анфиса, что это было? — с ужасом пролепетала она, оглядываясь. Никто за нами не гнался, лишь журавль поскрипывал рядом.

— Откуда мне знать?

— Этот… банник, да? Ты же литератор, должна знать народные обычаи и обряды.

— При чем здесь обряды? — возмутилась я.

— Он за нами не побежал, — продолжала разглагольствовать Женька. — Видно, покидать свой объект ему не положено. Интересно, много тут таких объектов? Я знаю домового, лешего, теперь банника, конечно, а ты кого?

— Женя, ты дура, — второй раз за вечер сообщила я, но взволнованной Женьке было на это наплевать, она и глазом не моргнула. — Банник — это суеверие. — Отдышавшись, я поднялась на ноги, Женька тоже встала.

— Ага, — усмехнулась подруга, — суеверие, а кто первый заорал?

— Конечно, оно выглядело необычно.

— Кто «оно»? — вредничала Женька.

— Ну… человек, естественно.

— Человек? — усмехнулась она. — Тогда пойдем за чемоданом.

Я вглядывалась в пугающую темноту ночи и совершенно отчетливо поняла, что возвращаться за чемоданом в настоящий момент не могу ни за какие коврижки.

Этому решению сильно способствовал и тот факт, что чемодан был не моим, а Женькиным. Я сказала:

— Надо легко расставаться с вещами.

— То-то, — удовлетворенно заметила Жень — боишься, потому что сомневаешься, что оно местный житель, я имею в виду… короче, ты поняла, — вздохнула подруга, ухватила меня за руку и задала вполне здравый вопрос:

— Что делать-то будем?

— Надо к людям, — нервно оглядываясь, заявила я.

— Надо, — затосковала Женька, — знать бы еще, где они.

Тут за нашей спиной что-то хрустнуло, мы подскочили, вцепившись друг в друга, и бросились бежать куда глаза глядят. В основном они глядели в темноту по причине отсутствия какого-либо света, и вдруг мир вокруг точно свихнулся, совсем рядом что-то ухнуло, в другом конце что-то завыло, и началась такая катавасия, что не приведи господи.

Не знаю, чем бы все закончилось для моих нервов, если б мы с Женькой со всего маха не влетели в забор. Он оказался ветхим, а сила, которая несла нас по деревне, могучей. В общем, мы влетели в забор, он не выдержал и с жутким хрустом и скрипом рухнул, причем вместе с нами. Руки обожгло, и я сообразила, что лежим мы в зарослях крапивы. Ухать перестало, а вой действительно имел место и для моей расшатанной нервной системы звучал неприятно, но ничего потустороннего в нем не было.

— Женя, это собака, — как можно спокойнее сообщила я, приподнимаясь.

Гнилые доски забора подо мной затрещали, а я чертыхнулась, боясь пораниться — в таких заборах обычно полно гвоздей. Я все-таки поднялась и попыталась поднять Женьку, она лежала без движения и громко стучала зубами. — Это собака, — здорово разозлившись, повторила я. Ясно, что от Женьки толку никакого, придется брать инициативу в свои руки.

— Ты меня успокаиваешь, — не поверила подружка.

— Прекрати немедленно, вставай. — Мне все-таки удалось заставить ее подняться. — И пойдем к людям.

— Да-да, — кивнула подружка, — к людям. А куда идти, ты знаешь?

— Это забор, — ткнула я пальцем в рухнувшее сооружение, правда, рухнувшее частично. — Мы пойдем вдоль него и выйдем к дому.

Она кивнула и, вцепившись в мой локоть, сделала первый шаг. Идти вдоль забора оказалось делом непростым: прежде всего пришлось пробираться сквозь крапиву, которая в некоторых местах достигала нашей груди, дважды путь нам преграждали самые настоящие заросли, преодолеть которые было делом немыслимым, и их пришлось обходить, при этом я страшно переживала, что в темноте мы собьемся с курса и потеряем наш забор. К счастью, этого не случилось. Наконец, забор кончился, и мы вышли ко двору. За двором последовал и дом. Вскоре мы уже стояли на высоком крыльце и робко стучали в окно.

Некоторое время ничего не происходило. Ни звука, ни шороха, только наше учащенное дыхание. Затем в крохотном оконце рядом с дверью мелькнул огонек, а мы с облегчением вздохнули, дверь со зловещим скрипом открылась, и мы увидели банника, то есть, может, теперь это был и не банник, а кто-то еще, домовой, к примеру, но выглядел он точной копией первого, в той же шапке, с той же ухмылкой и с теми же клыками, в беспалой руке держал свечу, и свет ее отбрасывал на его физиономию причудливые тени, глаза жутко блестели… в общем, это было совершенно непереносимо.

— Наконец-то, — хихикнуло существо, на этот раз, по-моему, во что-то одетое, а мы с Женькой Скатились с крыльца и бросились прочь, но без воплей, так как вопить сил уже не было. Банник что-то кричал нам вслед, но либо он невнятно произносил слова, либо мы их не понимали, разобрать нам ничего не удалось. Преодолев не меньше километра, мы рухнули на колени возле каких-то зарослей и попытались отдышаться.

— Прости меня, Анфиса, — вдруг сказала Женька, — я не должна была тебя сюда привозить. Если б я сейчас была одна, то хоть за тебя не беспокоилась бы.

— Женя, — совершенно не обращая внимания на покаянные слова подруги, которые сильно смахивали на исповедь перед последним причастием, твердо начала я, — всему есть простое и логичное объяснение. Сейчас ни ты, ни я логически мыслить не способны, значит, надо дождаться утра и разобраться со всей этой галиматьей.

— До утра еще далеко, — пожаловалась Женька.

— Летом ночи короткие, — утешила ее я. — Смотри, заря занимается, скоро рассвет.

— Где? — обрадовалась Женька.

— Что? — не поняла я.

— Заря, естественно.

Я наудачу ткнула пальцем, так как, будучи сугубо городским жителем, мало смыслила в таких вещах, но определенно помнила, что есть заря, за которой следует рассвет, и, говоря по чести, не мешало бы им поторопиться.

— Заря должна быть на востоке, раз солнце там восходит, а это не восток, а север, — проворчала подружка.

— Откуда тебе знать? — возмутилась я.

— Как откуда? Я же карту смотрела. От города мы ехали на юг, точнее, на юго-запад, а город за нашей спиной.

— С чего ты взяла?

— С того. Там река. Слышишь, плещется. Я ничего не слышала, но порадовалась: если Женька начала вредничать, значит, все в порядке, от страха не умрет.

— Река тут с трех сторон, — не сдавалась я. — И вообще: сказано тебе, скоро рассвет, вот и жди.

— Анфиса, — охрипшим голосом вдруг позвала Женька, я настороженно замерла и услышала шаги, а затем увидела… Первой мыслью было — волк.

Огромный, страшный, он возник в паре метров от нас и замер, глядя зрачок в зрачок. — Я этого не вынесу, — заволновалась Женька и закрыла глаза, а я подумала: мне здорово повезет, если я лишусь сознания. Ничего подобного. Женька клацала зубами, зверь сидел напротив, а я таращилась на него. — Анфиса, что же это? — пискнула Женька. — Волк?

— Сиди, не шевелись, — пробормотала я.

— А глазищи-то… Анфиса, вдруг это не собака вовсе? Здоровый-то какой…

— Заткнись, говорю. Это собака… Собачка, — позвала я наудачу и даже посвистела немного:

— Шарик, Дружок, Полкан… — Фантазия моя на этом истощилась. Пес, или кто бы он ни был, сел копилкой и завыл, да так, что у меня буквально волосы встали дыбом.

— Нет, я больше не выдержу, — охнула Женька, и я мысленно с ней согласилась. Потратив на сольное выступление никак не меньше пяти минут, зверь, не обращая на нас никакого внимания, спокойно развернулся и вскоре растворился в темноте. — Фильм ужасов, да и только, — с заметным облегчением вздохнула Женька.

Мы поднялись с земли и сделали несколько робких шагов в неизвестном направлении. Женька обо что-то споткнулась и едва не упала, я подхватила ее, больно ударилась коленом и тут поняла, что перед нами скамейка, сделала еще несколько шагов и, можно сказать, уперлась носом в палисадник. В трех метрах от места, где мы стояли, находился дом. Темный и, честно сказать, жутковатый, потому не очень-то мы и радовались.

— А вдруг здесь опять этот? — прошептала Женька.

— Дом точно другой, — не спеша с заключениями, сообщила я. — Здесь крыльцо низкое и еще палисадник, там палисадника не было.

— А если они тут во всех домах? Знаешь что, Анфиса, может, мы с тобой до утра на скамейке посидим? Сама говоришь, недолго осталось.

— Не болтай глупостей, — не приходя в восторг от собственной отваги, ответила я. — Идем.

— Чего-то у меня нога не шагает, подвернула, наверное, — сообщила Женька. — Ты иди одна, а я здесь посижу.

Я презрительно фыркнула и направилась к крыльцу. Откуда-то сбоку выскочила собака и истошно залаяла. Не успела я насмерть перепугаться, как сообразила, что собака на привязи и до меня не дотянется, но и мне к крыльцу не пройти. Я вздохнула, на всякий случай отступая, и с некоторым удивлением, оглядевшись в очередной раз, поняла, что стало светлее, а я нахожусь на деревенской улице, потому что напротив тоже дом и дальше еще дома, правда, темные и как будто нежилые, но это ничего не значит, раз сейчас ночь, люди по ночам спят, к тому же граждане остались без электричества.

— Кто там? — перекрикивая лай собаки, осведомился женский голос. Звучал он без страха, но сурово, точно здесь поджидали непрошеных гостей.

— Простите, пожалуйста, — заторопилась я, . но тут подскочила Женька и взяла инициативу в свои руки.

— Мы ищем Игнатову Августу Поликарповну. Не подскажете, где она живет?

Мы из газеты, она прислала письмо в редакцию, мы приехали вечером и заблудились. Оттого так поздно…

Дверь распахнулась, и мы увидели крупную женщину в темной юбке, шерстяной кофте, мужских носках и тапочках, в руках она держала керосиновую лампу, которую тут же подняла повыше, чтоб разглядеть нас, и шикнула на собаку:

— Тише. — Пес тут же умолк. — Из газеты, говорите? — спросила она Женьку, пристально в нас вглядываясь.

— Да.

— А письмо с собой?

— Конечно. И удостоверение… — Женька полезла в сумку, но женщина махнула рукой.

— Что толку в бумажках. Ладно, заходите, только по одной. — Мы сделали шаг, а она шепнула собаке:

— Нюхай, Терминатор.

Что там нюхал Терминатор, судить не берусь, но, как только мы сделали шаг, пес заинтересованно приблизился к нам, правда не выказывая никакой антипатии. Мы вошли в дом, но наши испытания на этом не закончились. Дверь за нами тут же захлопнулась, кроме обычной задвижки, ее заперли на огромный засов, а я, к своему ужасу, обнаружила в трех шагах от себя жуткого вида мужика. В руках он держал средних размеров кол, заостренный с одного конца. Никого не предупредив, Женька плюхнулась на пол, мужик бросился к ней, а я схватилась за сердце. Но ничего не произошло, мужик подхватил Женьку и куда-то поволок, а женщина, держа меня за локоть, увлекла вслед за ними, и через несколько секунд мы оказались в деревенской кухне. Здесь горела еще одна лампа и было гораздо светлее. Женька вроде бы очухалась и таращила глаза на свет, мужик с колом замер у двери, а тетка спросила, обращаясь к нам:

— Крест носите?

— Да, — пискнула я. Мама еще на восемнадцатилетие подарила мне золотой крестик на цепочке, и я с тех пор всегда носила его. Женька предпочитала что-нибудь из экстравагантных украшений, потому я здорово удивилась, когда она с энтузиазмом кивнула и извлекла на свет божий медный крест на белой тесемке.

Выходит, Женька основательно подготовилась к экспедиции.

Видя такое дело, я тоже продемонстрировала свой крест, тетка кивнула на угол и грозно сказала:

— Перекреститесь.

В углу, как и положено, находились иконы Спасителя, Богородицы, Николы Чудотворца и целый набор иконок поменьше, .горела лампадка, слегка чадя, с одной стороны этого иконостаса. торчала ветка вербы, с другой — березовая ветка, должно быть, еще с Троицы. Мы с Женькой торопливо перекрестились, после чего тетка подобревшим голосом сообщила:

— Я вас святой водой спрысну. — И достала из шкафа трехлитровую банку.

К тому моменту мы были готовы на все.

Оказалось, что выливать на нас три литра воды никто не собирался, тетка набрала в рот святой водицы и спрыснула сначала меня, я потом и Женьку, после чего убрала банку, села на стул возле допотопного стола с верхним выдвижным ящиком и с облегчением вздохнула.

— Слава богу, Василий, убирай кол, это наши, — обратилась она к мужику, который все это время здорово меня нервировал, а в особенности его „оружие.

Василий убрал кол за шкафчик, стоявший возле входной двери, и устроился на лавке.

— Садитесь, — сказала тетка, — милости просим. Видите, какие у нас дела творятся?

Мы плюхнулись на две табуретки: я в состоянии, близком к беспамятству, а в Женьке тем временем неожиданно проснулось любопытство, которое она явно вознамерилась удовлетворить, поэтому сразу взяла быка за рога и спросила:

— Какие дела?

— Вы ж письмо читали. Разгул нечистой силы. Ни одной ночи с самой весны не спим спокойно. Зимой не шалят, врать не буду, а как потеплеет, просто беда.

Дошло до того, что из дома, как только стемнеет, выйти боимся. Меня, к примеру, хоть убей, а выйти не заставишь, разве что на крыльцо. У меня Терминатор, на всякую нечисть натасканный, с ним не страшно, враз учует. Ночью бодрствуем, потому как все равно уснуть не дадут, то завоют, то в окошко стукнут, то в колокол бьют, а днем отсыпаемся. У меня огород лебедой зарос, и все через это дело.

— А кто воет и стучит? — влезла я в ее рассказ.

— Кто ж знает, — пожала тетка плечами. — Нечисть всякая, поди разбери, какой они породы. Как ухнут, так и сердце в пятки.

— А кол на кого? — кивнула на шкаф Женька, чрезвычайно заинтересованная.

— На упырей.

— Что, и упыри есть? — насторожилась я такому изобилию фольклорных персонажей.

— А пес их знает, держим на всякий случай. Иван Иваныч объяснял, что на упырей только кол воздействовать может, на оборотня — серебряная пуля, серебра у нас нет, и пулю взять неоткуда, а вот кол держим. Давайте знакомиться, — без перехода предложила тетка. — Я Августа Поликарповна Игнатова, а это сосед мой, Василий. Вы как мой дом нашли?

— Если честно, мы к вам случайно постучали.

— Значит, бог привел, — кивнула тетка Августа и перекрестилась на икону Спаса. — Как звать-то?

— Я Евгения, а это Анфиса.

— Значит, из газеты прислали? Лучше бы, конечно, мужиков поздоровее, у нас тут не каждый выдержит. Главное, девоньки, все как есть пропишите, чтоб начальство зашевелилось и ударило по нечистой силе на всех фронтах. Обнаглели совершенно. И так точно в тайге глухой живем, а теперь еще и без света.

— Свет тоже нечисть?.. — усомнилась Женька, а Августа ответила:

— Нечисть не нечисть, но без нее не обошлось, это уж точно. Вот что, девоньки, давайте я на стол соберу.

— Нет-нет, — сказали мы в два голоса, потому как лично у меня после ночных приключений начисто пропал аппетит, а мужик вдруг ожил и застенчиво сказал:

— Августа, девкам бы стресс снять, да и нам…

— Точно, — кивнула она. — Давай. Мужик поднялся и ходко направился к газовой плите рядом с печью, только тогда я обратила внимание на странный агрегат, стоявший там бачок с краном, из которого в пол-литровую банку что-то капало. Чувства ко мне понемногу возвращались, и я сообразила, чем в кухне так пахнет, а далее стало вовсе просто: странное техническое устройство — самогонный аппарат, и воняет так отчаянно ею, родимой.

Василий взял банку, заполненную наполовину, поменяв ее на пустую, и устроился за столом. Из печи появилась картошка, еще теплая, из шкафа хлеб, из подпола огурцы и холодец. Тетка Августа достала четыре стопки, наполнила их пахучей теплой жидкостью и сказала:

— За нашу победу.

После чего все выпили, даже я, потому что за победу грех не выпить.

Василий приналег на холодец, Августа на картошку, а мы с Женькой закусили огурцом. Нервам лучше не стало, зато желудок возмутился, теплый самогон пить мне ранее не приходилось, и первый опыт никакого удовольствия не доставил.

— Хороший у тебя самогон, — заметил Василий, с улыбкой глядя на хозяйку.

— Хороший, но с тебя на сегодня хватит.

— Ну, Августа…

— Ничего не ну… Кто забор обещал подправить? То-то… И не лезь с глупостями, мне надо с умными людьми поговорить.

— Вы нам про банника расскажите, — брякнула Женька. — Мы тут встретили одного.

Она поведала о наших мытарствах. Хозяева выслушали наш рассказ со вниманием, после чего принялись гадать, чья это может быть баня.

— Если рядом с колодцем, значит, либо Тимохиных, либо Вовки Татарина, — сообщил Василий, с вожделением поглядывая на банку, Августа проигнорировала его взгляды и спросила:

— А как он выглядел?

— Кто, банник?

— Ну да, мужик этот.

— В шапке-ушанке, два клыка, глаза блестят, а еще лапа без пальцев, то есть они вроде есть, но не человеческие.

— Вова Татарин, — удовлетворенно кивнула хозяйка. — Он лет десять назад по пьяному делу пальцев лишился, а в ушанке он зимой и летом ходит, говорит, темечко мерзнет.

Я с облегчением вздохнула, ну вот, как я и предполагала, никакой нечистой силы, все понемногу начинает проясняться. Женька же данным обстоятельством вроде бы осталась недовольна.

— Как же так, ведь вы про банника в редакцию писали…

— С банником вот что вышло, — немного стыдясь, начала Августа. — Это Веркин муж оказался, он восемь лет назад сбежал, а тут вернулся. Она его в бане и прятала, чтоб мать свою постепенно к этой радости подготовить. Бабке девяносто лет, и она могла не пережить. А Федька, он и раньше на человека особенно похож не был, а тут бродяжил, да и в бане немного одичал. В общем немудрено было его с нечистью перепутать. А он по пьяному делу по всем баням шарахался и целую деревню вводил в заблуждение, измучились с ним до невозможности и Веркину баню решили спалить. Верка напугалась, вот тогда и покаялась. Мать ее в больницу свезли, а Федька в дом переместился, но все равно, если его на улице ближе к вечеру встретишь, жуть берет. Верка его при свете разглядела как следует и выгнала, все равно толку нет, раз всегда пьян так, что лыка не вяжет.

— А давно у вас нечисть балует? — заметно повеселела Женька.

— У нас всю жизнь места беспокойные. Болота, лес. То леший водит, то на болоте огни. Иван Иваныч говорит, на острове в стародавние времена святилище было, идол стоял, ему жертвы приносили человечьи. Кровью мазались и прыгали вкруг него. Страсть. Вот с тех времен нечисть и шалит. Идола давно нет, а мерзкий дух остался.

— А где этот остров? — спросила Женька.

— На болоте. Кругом болотина, а на острове благодать. А ягод сколько.

Раньше ведрами таскали и на дорогу. Как ягодный сезон, так мы с копеечкой.

Теперь моста нет, дороги нет, и за ягодами никто из наших не ходит. А дачники пошли и сгинули, хоть говорили им: нечего там делать, на острове огни мерцали, а это не к добру. Последний раз такое было перед войной. Живем как на вулкане, а тут еще связи с цивилизацией никакой, может, вправду война, а мы и не узнаем, пока на голову бомбу не сбросят. Что хоть там по телевизору говорят?

— Все как обычно.

— И то хорошо… В общем, на остров ходить стало опасно. Там вешки и сто раз хожено-перехожено, а ты вдруг раз — и в воде по пояс. Вот и бросили туда ходить. Ну, Вова Татарин или вот Васька могут на остров и без вешек, но им без надобности. А Вова на той неделе говорил: на болоте нечисто. А Вова знает.

Иван Иваныч с исследовательской целью туда собирался и едва не погиб. Просто чудом спасся, в самую жижу угодил, хорошо, Василий недалеко оказался, крики услышал и вытащил Иван Иваныча, спас от гибели.

— А кто такой Иван Иванович? — спросила Женька.

— Дачниц. Живет в крайнем доме. Выдающегося ума мужчина во всех областях человеческих знаний. Особенно, историей интересуется. Мы каждый вечер у него собирались в лото играть. Но как свет кончился, пришлось прекратить.

Магазин далеко, а керосин экономим, у кого со старых времен остался. Свечи дело пустое, на час не хватает, горит неровно, и света мало…

Женька продолжила расспросы, но я перестала обращать внимание на дальнейший разговор и вроде бы даже задремала, что и неудивительно, учитывая позднее время, то есть раннее, потому что за окном заметно светлело.

— Ну, вот, — вздохнула Августа, выглянув в окно, — ночь пережили, слава богу. Пойдемте, я вас в сенях спать уложу.

Я с трудом поднялась и последовала за хозяйкой.

Сенник оказался маленькой комнатой с низким потолком, бревенчатыми стенами и крохотным оконцем. Там стояли две кровати с железными спинками и горой подушек, некрашеные полы были застелены полосатыми половиками. В целом все выглядело очень мило и к чести хозяйки — опрятно. Я рухнула на ближайшую постель и мгновенно уснула.

Пробуждение было не из приятных. То есть я проснулась, вспомнила, не открывая глаз, где я и что со мной произошло вчера, с тоской подумала о неблагодарном, никогда не любившем меня так, как любила его я, Романе Андреевиче, едва не заревела с досады, посоветовала себе не раскисать, потом решила позвонить Ромке, просто чтоб проверить его наличие в этом мире, а в контакт, естественно, не входить, открыла глаза и… увидела жуткую физиономию.

Кто-то смотрел на меня, прижавшись к оконному стеклу.

— О господи, — охнула я и закрыла глаза, подождала и еще раз взглянула на мир. Жуткая физиономия исчезла. Я пощупала свой лоб, не горячий и не холодный, затем посмотрела на часы: половина одиннадцатого, потянулась и позвала Женьку. Подружка тут же подняла голову и пожаловалась:

— Всю ночь чертовщина снилась, то я за кем-то бегу, то кто-то за мной.

А под конец козел приснился, и вроде не козел даже и на задних лапах. Скажи, к чему такое?

— К дождю, наверное, — философски ответила я.

— Надо бы сонник приобрести, — вздохнула Женька, — давно собираюсь и все никак.

— Женька, ты сейчас никого не видела? — подумав, спросила я.

— Где? — сразу насторожилась подруга.

— Ну… может, в окно кто заглядывал?

— Анфиса, ты меня пугать завязывай, я с ночи пуганая. Как вспомню… — Договорить она не успела, в дверь громко постучали.

— Девчонки, — позвала тетка Августа, — выспались?. Идемте завтракать.

Мы торопливо оделись и покинули сенник. Вошли в кухню. За столом похмелялся Василий. Августа стояла возле плиты, а на скамейке сидел белобрысый подросток, именно его физиономию я и видела в окне несколько минут назад.

— Здравствуйте, — разулыбался он, — это я бабе сказал, что вы проснулись.

— Внук мой, — кивнула на белобрысого Августа, тот поднялся и заявил:

— Иван Семеныч Бородин.

— Очень приятно, — ответила несколько озадаченная Женька, а я нахмурилась.

— А я знаю, как вас зовут, баба сказала, — радостно сообщил подросток.

Я задумалась: что-то в ребенке было не так, то есть все вроде бы нормально, руки-ноги на месте и голова, но как раз с головой что-то не в порядке, в смысле выражения лица, да и радовался он чересчур бурно для своего возраста, если учесть, что особого повода для радости не было.

Белобрысый опустился на лавку и весело гукнул, а мы с Женькой насторожились.

— Ваня, поди-ка к Татарину сбегай, чемодан гостей принеси, он возле его бани должен находиться. — Мальчишка убежал, а хозяйка, накрывая на стол, сообщила:

— Внук у меня не в себе малость, папаша хронический алкоголик, да и мать, если честно, не намного лучше. А он парень добрый, опять же жалко, вот и взяла его к себе. Что ему в городе делать, одни тычки да насмешки, а здесь на свежем воздухе и не обидят.

Мы с Женькой кивнули, и я перевела взгляд на самогонный аппарат, он все еще функционировал, банка заметно наполнилась.

— Давайте за стол. — Под моим напряженным взглядом тетка Августа взяла банку и принялась разливать жидкость в стопки.

— Давайте, — вдумчиво сказал Василий. — За то, чтоб еще раз встретить солнце.

Мы выпили, но я твердо пообещала себе, что это в последний раз, и покосилась на Женьку. Покосилась, честно сказать, со злостью. Ночные страхи теперь казались мне несусветной глупостью, и стало ясно, что приехали мы сюда напрасно, батюшка прав: все здешние беды от самогонных аппаратов.

Только мы приступили к трапезе, как дверь хлопнула, я повернулась и от неожиданности вздрогнула. В кухне в сопровождении Ивана Бородина появился вчерашний банник. Это был мужичок неопределенного возраста, в шапке-ушанке, с рыжими патлами и небритый. Он весело скалился, демонстрируя два оставшихся у него зуба, крупных, желтых и в самом деле здорово похожих на клыки. Однако, несмотря на это, мужик устрашительно не выглядел, а даже наоборот, комично, и теперь я терялась в догадках, с какой такой стати мы вчера так перепугались.

С заметным трудом дядька внес наш чемодан и пристроил его в трех шагах от порога.

— Здравствуйте, — радостно приветствовал он нас, косясь на стол, украшением которого являлась пол-литровая банка с самогоном.

— Здравствуйте, — недружно ответили мы.

— Садись, — кивнула гостю Августа. — Рассказывай, как вчера моих девок напугал.

Вова Татарин выпил, закусил, весело ухмыляясь, после чего принялся рассказывать:

— Я вчера поздно вернулся, Зинка за керосином посылала. Я на мотоцикл — и вперед, выполнять задание, заехал к куму, выпили малость, вот я и припозднился, забыл, что Зинке обещал воды натаскать для полива. Она разгневалась, а я, чтоб ей глаза не мозолить и в грех не вводить, ушел в баню.

Вдруг слышу шаги, идет кто-то, а так как с некоторых пор в деревне у нас подозрительные дела творятся, решил взглянуть. Выхожу. Мать честная, никак русалки. Увидели меня и в разные стороны — прысь. Я сначала заволновался, потому что по ночам добрые люди не ходят, а у нас нечисть шалит. Думаю, не иначе видение мне было, и думал так до тех самых пор, пока чемодан не увидел.

Тут ясно стало, кого-то на ночь глядя из города принесло. Взял я чемодан, в бане спрятал, чтоб вещи не пропали, а сам домой пошел. Не успел раздеться, слышу стук в окно… Думаю, девки, наверное, так и есть, а они врассыпную, сказать ничего не успел. — Вова хихикнул. Августа нахмурилась, Василий молчал, а я чувствовала себя дура дурой. Женька, должно быть, ощущала себя не лучше, на лице подруги отчетливо читалось недовольство. — Вещи в целости и сохранности, — сообщил Вова и подмигнул нам. Мы поблагодарили его, а Василий снова стал разливать, начав с нас, но Женька этому воспрепятствовала, убрав наши стопки.

— Извините, — сказала она сурово, — мы на работе. Нам надлежит разобраться, что у вас тут происходит.

— Да уж, разберитесь ради Христа, — закивала Августа, — никакого житья не стало.

Женька взглянула на Вову Татарина и решила, как видно, учинить ему допрос.

— Августа Поликарповна говорит, вы всю округу хорошо знаете?

— Знаю, — порадовал он.

— и болота?

— И болота.

— И на острове были?

— На острове давно не был. Хоть Иван Иваныч и уговаривает, но не пойду.

— Почему? — насторожилась Женька.

— Там Кукуй поселился, — совершенно серьезно ответил Вова.

От такого ответа мы малость оторопели, я продолжала пребывать в недоумении, а Женька быстро очухалась и спросила:

— Какой Кукуй?

— Обыкновенный. Он не хочет, чтоб люди на остров шли. Кто идет, того в трясину заманивает. Оттого и гибнут. Небось слыхали, сколько у нас народу пропало? А все оттого, что на остров шли, а я предупреждал: нельзя.

— Этот Кукуй, он кто вообще такой? — подозревая подвох, продолжала расспрашивать Женька. — То есть к какой религии он относится?

Вова задумался, но ненадолго.

— Кукуй, он и есть Кукуй, а к чему относится, я вам не скажу, сам не знаю. Он очень древний, раньше Христа и Магомета, и вообще был здесь раньше, чем сюда люди пришли. Так Иван Иваныч говорил. Он где-то в книжках читал. А тесть, когда жив был, имел свои приметы, — глянет утречком в сторону болота и скажет: «Сегодня туда нельзя, Кукуй не хочет», а в другой день можно. Меня тоже кое-чему научил. И я вам скажу: на болото никак нельзя. Кукуй не хочет. Слышь, Августа, вчера возвращаюсь на мотоцикле, стемнело, гляжу, а на острове огонь, махонький, но я углядел, и что ты думаешь, как пошло меня водить, три раза к Марьиной горе возвращался.

— Ничего удивительного, — пожала плечами тетка Августа.

— Да уж. — Все дружно вздохнули, но я рассказом Вовы не прониклась, и никакой Кукуй на меня ни малейшего впечатления не произвел. Может быть, потому, что за окном уже вовсю жарило солнце и всякой нелепице там не было места.

— Спасибо за завтрак, — сказала Женька, поднимаясь, и я встала вслед за ней. — Пойдем по деревне пройдемся, поговорим с жителями.

— Пройдитесь, — кивнула Августа, — только к Верке не ходите, она через дом живет по нашей стороне, уж до чего язык у бабы поганый… не передать.

— Поблагодарив за напутствие, мы покинули дом, правда, перед этим затащили чемодан в сенник, переоделись и привели себя в порядок.

Иван Бородин, поджидавший нас на крыльце, увязался с нами. Не успели мы сделать и десяти шагов, как заметили группу женщин, они сидели на скамейке возле соседнего дома и что-то горячо обсуждали. Мы приблизились, разговоры разом стихли, все четверо выжидающе смотрели на нас, мы поздоровались, нам вразнобой ответили, и женщина лет шестидесяти в белом платочке, спросила:

— Это вы из газеты?

— Мы, — покаялась Женька.

— Насчет электричества?

— И насчет электричества тоже. Как у вас вообще дела в деревне?

Женщины сдвинулись на широкой лавке, давая нам место, и та, что в белом платочке, заговорила:

— Без света сидим. Симаковы, два брата, провода срезали, четыре пролета. Это ж в какие деньжищи нам встанет свет провести, страх подумать. А Симаковым хоть бы что, ничего не докажешь, хоть и точно знаем, что они.

— Зачем они провода срезали? — встряла я и удостоилась изумленных взглядов.

— Как зачем? Оба пьяницы, нигде не работают. А нам теперь что делать?

Участковый говорит, свет нам провести обязаны, только я в это не верю. У местного начальства денег нет, вот и выйдет сказка про белого бычка. Вы уж в газете напишите про нашу беду, может, тогда обратят внимание.

— Обязательно напишем, — кивнула Женька. — А вот Августа Поликарповна утверждает, что в вашей деревне, кроме отсутствия электричества, происходит много чего нехорошего.

— Это про нечисть, что ли? — хмыкнула женщина в платке. — Гутька с утра опохмеляться начинает, а как у Васьки жена померла и он к Гутьке, считай, перебрался, так они вовсе не просыхают, вот и гоняют чертей. А еще Иван Иваныч сказки рассказывает. В том году внучке моей таких страстей наплел, она из дома выйти боялась. А ведь взрослый человек. Нехорошо это…

— А кроме рассказов, ничего не беспокоит? — нахмурилась Женька.

— Как же, вон у Валентины ложки украли. Кто-то в дом влез, пока она в огороде была, и ложки утащил.

— Ложки? — не поняла я.

— Ага, — кивнула женщина в синем рабочем халате. — Серебряные, от мамы достались. Надо было их Симке отдать, дочери. А я не сообразила, теперь вот нет ложек. Две штуки, маленькие такие, красивые, и Иван Иваныч говорил, чистое серебро… этот… антиквар… Больших денег стоили.

— Кого-нибудь из местных подозреваете? Или в деревне чужие были?

— Кого ж подозревать, кто в окошко полезет? — вздохнула Валентина. — На детей подумать, так в деревне один ребятенок, вон Ванька, а на что ему ложки?

Сказала участковому, он только рукой махнул, говорит, ищи лучше. Может, и впрямь куда сама засунула да и забыла.

Рассказ о ложках на Женьку никакого впечатления не произвел, и она вновь подступила с расспросами.

— А люди на болотах действительно пропадают?

— Это точно, — кивнули все четверо. — На болотах нечисто. Как не пойдешь за ягодой, так непременно водить начинает. И водит, и водит, я один раз уж решила, все, сгину в болотине, не знаю, как и выбралась.

— Водит, — согласились остальные женщины, — а раньше дети по вешкам ходили, и ничего. Редко-редко кто пожалуется, а теперь и мы не ходим, боимся.

За деревней ягод наберешь, а чтоб на остров — ни-ни.

— А кто водит? — нахмурилась я.

Женщины пожали плечами.

— Как ни назови… у нас говорят Кукуй… — Я невольно поморщилась, ну вот, пожалуйста, опять Кукуй этот глупый. — Как люди пропадать стали, мы и вовсе туда ни ногой. Участковый пошел проверить, да только чудом не погиб.

Обратились к батюшке, в том году крестным ходом вокруг деревни ходили, не помогло. Отец Сергей говорит, это вам наказание за то, что часовню ограбили, за чудотворную икону и кружку. Наверное, так и есть.

— Деньги из кружки Вова Татарин взял, — вздохнула одна из женщин, — ему на чекушку не хватало.

— Это он сказал? — заинтересовалась Женька.

— А что ему говорить, он в тот день с перепоя маялся, у Зинки выпить просил, а она ни в какую и бабам наливать ему не велела. А кто ж с его Зинкой свяжется, вот и не наливали. Вовка исчез, а к вечеру Люська пошла в часовню свечку задуть, боимся, не сгорела бы часовня, на ночь запираем и огонь гасим, а кружки нет. Там было-то двенадцать рублей. Татарин и спер. Он один у нас басурман, опять же здорово мучился. Но икону Вова не брал, зачем ему икона? И пропала она вечером, а он вечером у кума был и вернулся только к утру. Икона чудотворная, от дедов-прадедов, а как пропала, так не стало порядка. С болота вой идет, люди огни видели…

— И на старой мельнице ночами светится, — кивнула Валентина. — Своими глазами видела, малюсенький огонек, и вроде кто шепчет что-то.

— А где эта мельница? — насторожилась Женька.

— За деревней, прямо на реке, километра полтора отсюда. Посмотреть хотите?

— Надо бы взглянуть, — пожала Женька плечами. Мы еще немного поговорили… Тут к одной из сидевших женщин подошла собачонка, пятнистая дворняжка, ткнулась носом в ее руку, устраиваясь рядом, а я спросила:

— У кого в деревне большая собака? Серая или черная. Лохматая, вроде кавказца.

Женщины в недоумении переглянулись.

— У наших одни дворняжки, больших собак никто не держит.

— Как же так, — не поверила я, — мы ночью видели…

— Может, прибежала откуда? — пожали плечами женщины. — Хотя вряд ли…

— Зимой Зинкину собаку задрали, — напомнила Валентина, — говорили, волк.

— Для волка слишком крупный, — вслух подумала я, хотя, если честно, имела весьма смутное представление о волках. Тут я обратила внимание, что Иван Бородин, до того момента устроившийся в сторонке прямо на земле, жующий какую-то травинку и не обращавший внимания на наш разговор, вдруг насторожился.

Уставился на меня, приоткрыв рот, вроде бы даже испуганно.

— Это не собака, — заявил он, — оборотень. Он с болота ходит, кувырк через голову — и поминай как звали. Я его чуть не выследил, но он бегает быстро. А на болото идти за ним страшно, надо здесь ловить.

Мы некоторое время молчали, переваривая информацию, затем Валентина сказала, махнув рукой и обращаясь к Ивану:

— Да будет тебе…

А у меня возникла настоятельная потребность прогуляться. Мы с Женькой направились по деревенской улице, и Иван с нами.

Никого из жителей мы больше не встретили, поднялись на пригорок и оказались возле небольшой часовни. Сообразив, куда мы идем, наш сопровождающий исчез, не говоря ни слова.

Часовня была деревянной, увенчана луковицей, выкрашенной в голубой цвет. Двустворчатая дверь заперта на задвижку. Оглядевшись и никого не обнаружив поблизости, мы открыли дверь и заглянули в часовню. Если честно, в ней не было ничего интересного: ниша, должно быть, предназначенная для иконы, ныне пустовала, лампадка, большой подсвечник, две стеклянные вазы, на полу половичок в пеструю полоску. Без иконы часовня выглядела сиротливо. Мы дружно вздохнули, заперли дверь и устроились в трех шагах на зеленой травке.

— Что скажешь? — спросила Женька.

— Икону свистнул кто-то из приезжих. Свои вряд ли бы рискнули, секреты здесь не держатся, а за чудотворную икону могут и по шапке дать.

— Ага, — вяло согласилась подружка. — А в остальном?

— Что ты имеешь в виду? — удивилась я.

— Разгул нечистой силы, естественно, — сказала она, даже не улыбнувшись.

— С нашей хозяйкой все ясно, — ответила я. — Батюшка прав, подрыв экономики, то бишь госмонополии на водку, свое дело сделал: Августа Поликарповна предалась фантазиям. Вова Татарин тоже всегда пьян, как и Василий.

— Но прочие бабки на запойных не похожи, — задумчиво произнесла Женька, оглядываясь.

— Ну и что? Люди живут без электричества, места глухие… только не говори, что ты веришь во всю эту чепуху… Кукуй по болоту водит… надо же придумать такое. Могли бы назвать его как-то поприличнее.

— Да, имя у чертовщины не впечатляет, фольклор здесь еще в цене, это ясно. Давай прикинем, что мы имеем. Есть деревня, довольно интересно расположенная, есть болото, на котором остров, с некоторых пор труднодоступный.

На болоте и в старой мельнице видят огни, а началось все это примерно в одно время с исчезновением чудотворной иконы.

— Это за уши притянуто, — возмутилась я. — Не можешь же ты всерьез решить, что здесь замешано нечто потустороннее. Я понимаю твое желание наскрести материала хоть на крошечную заметку, но Кукуй — это неприлично. Из-за него не стоило тащиться за полторы сотни километров. Напиши о бедственном положении сельчан, оставшихся без света. В конце концов, попытайся добиться, чтоб эти братья Симаковы понесли заслуженную кару… Слушай, я так и не поняла, зачем им понадобилось провода срезать?

— Ты, Анфиса, совершенно темная, — вздохнула подружка. — Провода — это цветмет, денег стоит. Сдали во вторсырье…

— Но ведь люди, которые у них вторсырье принимали, должны были видеть, что берут…

— Анфиса, не тревожь меня, — взмолилась Женька. — Ты словно первый день на свете живешь. Конечно, видели и наверняка знали или догадывались, что цветмет свистнули. Ну и что? Им на это начихать.

— Вот об этом и напиши, — возмутилась я.

— Об этом никому не интересно, это и так все знают, — вздохнула Женька.

— Давай вернемся к нашим баранам, то есть к Кукую. Ты веришь, что в Липатове что-то происходит?

— Я тебе уже сказала, твой дурацкий Кукуй никуда не годится. Даже для детских сказок.

— А собака? — покусав губу, спросила Женька.

— Какая собака?

— Про которую ты сама спрашивала.

— Ты же слышала, собака могла прибежать из другой деревни.

— Через болото?

— Может, здесь еще дороги есть, мы же не спрашивали. Точно есть, раз Вова Татарин к куму на мотоцикле ездил, выходит, и собачка вполне могла…

Женя, надо искать лодку и возвращаться. Желательно до темноты.

— Значит, ты считаешь, ничего здесь нет?

— В смысле чертовщины? Конечно. И ты так считаешь, просто злишь меня и валяешь дурака.

— Конечно, Кукуй — ужасная глупость, — . вздохнула подружка, — но что-то во всем этом есть. Я пока сформулировать не могу. Люди не просто так исчезли…

— Женя, здесь болота…

— Слышала, бабка сказала: на болоте вешки, дети запросто бегали, а теперь Вова Татарин плутает.

— Вова Татарин, с его привычкой пить с утра, может плутать меж двух сосен.

— Конечно, я и сама так думаю, — не стала спорить Женька, что в общем-то было странно. — Однако чувствую: что-то в этой деревне происходит.

Нормальные люди, пусть и любители выпить, по ночам с кольями сидят.

— Они сами себя пугают.

— Ага. А еще этот Иван Иванович. Не мешало бы с ним познакомиться.

Историк и фольклорист. Не оттуда ли уши растут.

— Хорошо, — пожала я плечами. — Давай познакомимся с этим типом. Хотя лично я поговорила бы с участковым.

— К участковому тоже заглянем. Мне кажется, что стоит задержаться здесь на пару деньков.

Предложение не показалось мне особенно заманчивым. Я понятия не имела, что мы будем здесь делать столько времени, но у подружки было такое выражение лица, что возражать я не стала.

Что-то Женьку беспокоило. Если честно, и меня тоже. Я немного покопалась в себе и пришла к выводу: мучает меня ночная собака. Хотя с какой стати? Но мучает. Не она, конечно, а то, что Женька права: взяться ей в общем-то неоткуда, карту я изучила тщательно, выходило, либо живность шла через болота, что, с моей точки зрения, маловероятно, либо сделала гигантский крюк.

Интересно, зачем ей это понадобилось? «Анфиса, прекрати ломать голову над всякой чепухой», — сказала я себе, но это не подействовало. Подозреваю, то же самое происходило с Женькой, вид у нее был несчастный, и у меня, наверное, не лучше. В общем, я согласно кивнула, все равно домой торопиться не стоило, кто меня там ждет? А если ждет, пусть немного помучается, ему полезно… Я вдруг заскучала и почувствовала желание зареветь. Чтоб избавиться от нахлынувших эмоций, я попросила:

— Расскажи мне про Холмогорского.

— Про убийство? — подняла брови Женька и широко улыбнулась. Меня это разозлило.

— Чего ты лыбишься?

— Да брось ты, Анфиса, — сморщила она нос. — Я понимаю, это профессиональное, ты же автор-детективщик, убийство — твой хлеб. Но рассказывать особо нечего. Холмогорский был неплохим художником, книги писал, в основном автобиографические, детство его прошло в этих местах. Когда ему было чуть больше двадцати, он оказался за границей и решил там остаться. Как ни странно, за границей он преуспел, но не на художественной ниве, а на сугубо коммерческой, и, как часто случается с русским человеком, чем больше богател, тем ему больше хотелось смысла жизни. Сколотив весьма солидное состояние, он в преклонных летах вернулся на родину. Жена у него к тому времени умерла, детей не было. Сам себе хозяин, оттого и затеял создать здесь музей своего имени, дворянскую усадьбу, каковая действительно имела место быть, но к моменту появления здесь Холмогорского выглядела крайне плачевно. Десять лет назад в усадьбе был дом инвалидов или дурдом, как говорят местные, но даже их перевезли куда-то из-за ветхости помещений. У Холмогорского с властями наметилось полное взаимопонимание. Старинный дом он отремонтировал, парк расчистил, пруд углубил, мосты через него возвел заново. В общем стало не хуже, чем в Михайловском. Этим Холмогорский всегда гордился. Но не только отреставрированной усадьбой он надумал порадовать земляков. Сам художник, он всю жизнь коллекционировал картины. В основном русских мастеров. Особых шедевров в его коллекции, сказать справедливости ради, не было, но имена известные и коллекция серьезная, практически весь русский девятнадцатый век представлен. Особенно интересны были усадебные портреты из имения Салтыковых. Кое-что чудом сохранилось в запаснике музея. Постоянно бывая в музее, Холмогорский нашел там свое счастье, то есть женился на женщине, которая уже двадцать пять лет работала в музее искусствоведом. Она ему очень помогала. Открытие музея действительно обещало стать событием не только в культурной жизни области. Чтобы разместить все задуманные экспозиции, срочно отреставрировали бывшие конюшни и ряд подсобных помещений. Работа шла без перерыва, и жизнь там била ключом. Три года назад, на октябрьские праздники, рабочие разъехались, супруга Холмогорского находилась в Москве по делам, а он остался в доме в обществе сторожа, тоже весьма почтенного старца. Ничто, как говорится, не предвещало беды. Дом хоть и недалеко от села, но стоит на отшибе, к тому же окружен парком. Короче, никто ничего не слышал и не видел, пока утром кто-то не обратил внимание, что в усадьбе горит свет.

Кинулись туда всем селом и нашли Холмогорского в его кабинете с проломленным черепом возле открытого сейфа. Вскоре обнаружили и труп сторожа в саду, под кустами. Должно быть, старик что-то услышал ночью и вышел проверить. — В доме были ценности? — спросила я. — Я не картины имею в виду…

— Были, — кивнула Женька. — Реставрация дело дорогое, хозяин расплачивался наличкой, а хранил ее в сейфе. Сколько там было, точно неизвестно, но по прикидкам никак не меньше двухсот тысяч долларов. — Я присвистнула, а Женька кивнула. — Вот-вот. Сейф хозяин открыл сам, должно быть, под угрозой смерти. Вместе с деньгами исчезли двенадцать наиболее ценных картин, холсты просто вырезали из рам.

— И что, в доме не было сигнализации?

— Не было. Ни сигнализации, ни охраны, собаки и той не было. Только сторож. Правда, на окнах решетки и дверь внушительного вида… Дело в том, что места здесь глухие, все люди на виду, никто не ждал такого поворота событий.

Все дороги в районе были немедленно перекрыты, Холмогорского здесь любили и уважали, схватить убийцу стало делом чести. Как он или они ушли, уму непостижимо. В обход нельзя — кругом болота, да и операцию по поимке преступников проводили не для отмазки. Работали собаки, след потеряли возле шоссе, которое, кстати, вело в Липатове. И все. Преступники как в воду канули.

Украденные картины, кажется, до сих пор нигде не всплыли, хотя это ни о чем не говорит. А доллары и вовсе не проследишь.

— И что, никаких следов? — не поверила я.

— Никаких.

— Так не бывает. Прежде всего, убийцы были хорошо осведомлены о том, что хозяин в доме один, да и о том, что в сейфе доллары, должны были знать наверняка.

— Само собой, — кивнула Женька. — Менты здесь носом землю рыли, но… вроде подозревали одного из рабочих, однако доказать ничего не смогли. Целых полгода здесь сыскари сидели, по ходу дела столько преступлений раскрыли, от угона скота до кражи магнитол из машин, но на след убийц Холмогорского так и не вышли. Музей стараниями его жены открыли, но сама она по понятным причинам здесь не живет, хотя со всем рвением продолжает дело мужа. В общем, детектив ты из этого вряд ли сляпаешь.

— Это уж точно, — кивнула я, поднимаясь с травы.

— До чего ж здесь места красивые, — вздохнув полной грудью, мечтательно заявила Женька.

Не согласиться с ней было невозможно. Места действительно красивые.

Река, часовня на холме, слева поля с перелесками, сзади сплошной стеной лес, а над всем этим голубое небо, яркое солнце плюс пение жаворонка и прочие сельские удовольствия.

— Если уж мы решили здесь остаться, не худо бы жилище себе подыскать, — заметила я.

— Чем тебе у Августы не нравится? — усмехнулась Женька.

— Я по ночам спать привыкла, а у нее заняться этим нет никакой возможности. К тому же тетка явно спятила, меня просто дрожь берет от заостренных кольев, и еще одного окропления святой водой я могу просто не выдержать.

— Давай попробуем найти что-нибудь получше, — согласилась Женька. — А сейчас я бы наведалась к Ивану Ивановичу.

И мы зашагали к деревне.

Женщины все еще сидели на скамейке, правда, теперь уже втроем.

— Прогулялись? — спросила нас Валентина. Мы кивнули, а она продолжила:

— Вы к нам надолго?

— Пока с вашим Кукуем не разберемся, — засмеялась Женька. Женщины тоже засмеялись, я хихикнула из солидарности и тут почувствовала чей-то взгляд, повернула голову и успела заметить на крыльце молодого человека: узкое лицо, борода клинышком, колючий взгляд. Он торопливо прикрыл дверь, и видеть его я больше не могла. Непонятно, с какой стати, но эта встреча мне не понравилась, более того, я почувствовала нечто напоминающее страх. Нет, в самом деле что-то не так в этом Липатове. — Ты видела? — шепотом спросила Женька, едва мы немного удалились от дома.

— Ты имеешь в виду этого типа?

— Конечно. Рожа, по-моему, на редкость противная.

— Рожа как рожа, — не стала я преувеличивать, — но взгляд мне не понравился. Надо бы выяснить, что это за тип.

— Выясним, — кивнула Женька.

Деревенская улица сделала плавный поворот, мы свернули, и вскоре очам нашим предстал дом с колоннами и верандою, издалека похожий на постройку девятнадцатого века. Приглядевшись, я поняла, что построен он не так давно, примерно в шестидесятых годах, может, чуть раньше. Дом окружала ограда на кирпичных столбах, которые не мешало подновить, глаз радовали ворота, распахнутая настежь калитка и парк. С такого расстояния ничего больше разглядеть не удавалось, до усадьбы было довольно далеко.

— Что это такое? Дом Ивана Ивановича? — выдвинула я предположение.

— Нет, — серьезно ответила Женька. — Больше похоже на санаторий.

Правда, я ни о каком санатории не слышала.

— Я тоже, — кивнула я в ответ, и мы затоптались на месте, вожделенно оглядываясь в поисках живой души, способной просветить нас.

Окно дома по соседству распахнулось, и мы узрели старушку, которая, не говоря ни слова, внимательнейшим образом принялась нас разглядывать.

— Здравствуйте, — дружно сказали мы. Старушка кивнула улыбаясь, а мы продолжили:

— Не скажете, где дом Ивана Ивановича?

— А вон он, — кивнула бабка, мы посмотрели в том направлении и увидели добротный дом, стоявший чуть в стороне рядом с небольшим прудом, в котором в настоящий момент плавали утки. — Только его дома нет, — сообщила старушка, — полчаса как ушел. К болоту. Ему там точно медом намазано. Все чего-то ищет, фотографирует. А вам он зачем?

— Поговорить хотели, — уклончиво ответила Женька.

— Это вы к Гутьке Игнатовой приехали? Из газеты?

— Мы.

— Нечисть гонять? Тогда вам точно к Иван Иванычу, он с ними дружит.

— С кем? — заинтересовалась я разговором и направилась к словоохотливой старушенции, Женьке ничего не осталось, как последовать за мной.

— С нечистью, — совершенно серьезно ответила старушка. — Чего б ему тогда на болото шастать? Да еще ночью. Ночью добрый человек спит, а этот, точно филин, бродит, бродит и ночь напролет свет в доме палит. Видно, черти мучают.

Как он этот дом купил, так в деревне порядку не стало.

— Какого порядка? — не зная, как разговорить бабку, спросила я.

— Человечьего. На болоте нечисто. Это каждый знает. Конечно, Гутька — пьяница, и с головой у нее не все ладно, потому что с Иван Иванычем этим дружбу водит, но она права: от бога люди отвернулись, и теперь нам наказание. И скоро в Липатове жить станет невозможно.

— Почему от бога отвернулись?

— Часовню ограбили. Раньше нас чудотворная икона берегла, а теперь вся нечисть с болота поперла. По ночам как возьмется выть, страх… А то в колокол бьют. Третьего дня я на улицу вышла, чтоб кошку впустить, сидит проклятущая в палисаднике и орет на разные голоса, вдруг вижу, с болота бежит чего-то огромное, шерсть дыбом и глаза горят. Я в дом и про кошку забыла, а она жалобно так завизжала, и все, тихо в деревне, а потом как завоет… Кошка пропала, сожрал, наверное.

— Кто?

— Кто с болота прибегал.

— Простите, — влезла я, — то, что вы видели, было похоже на большую собаку?

— На сатану оно было похоже. Как вспомню… — Бабка торопливо перекрестилась. — И кошка пропала. Такая умница, крысоловка…

— А что это за здание ближе к реке? — перешла Женька с дел сатанинских на дела людские.

— Там? Раньше дача была районного партийного начальства. Потом отобрали. Детскую санаторию сделали. Теперь не пойми чего. Живут разные приезжие, кому дома заняться нечем. Дочка моя там кухарит. Сходите ради прогулки. Там красочно…

Мы поблагодарили и направились по тропинке в сторону бывшей дачи.

Насчет красочности бабка не обманула, вид отсюда открывался великолепный, я бы даже сказала, захватывающий. Однако стоило нам войти в калитку, как в глаза бросились следы запустения. Сама калитка висела криво и препротивно скрипнула, тропинка, когда-то посыпанная галечником, во многих местах заросла травой, прекрасный парк тоже не мешало бы привести в порядок, слева под огромными липами стояла копна сена, видно, кто-то решил использовать пустующее место по-своему, дом при ближайшем рассмотрении выглядел жалко: облупившаяся штукатурка, сломанные перила" выщербленные ступеньки. К нам была обращена открытая веранда, на которой в настоящий момент отдыхал молодой человек. Он сидел в плетеном кресле и читал журнал «За рулем». Услышав шаги, поднял голову и теперь с интересом следил за нашим приближением. Когда мы оказались возле ступенек, поднялся и пошел нам навстречу.

— Добрый день, — сказал он радостно, демонстрируя свою улыбку, настолько шикарную, что поневоле закрадывалась мысль: зубы у него ненастоящие.

Женька слабо охнула и тоже принялась улыбаться, а я нахмурилась. Парень был блондином, а подружка по ним с ума сходит. Этот к тому же был на редкость симпатичным блондином. Женька разом поглупела, а я опечалилась — теперь ее из Липатова за уши не вытащишь. Я вздохнула и решила получше присмотреться к парню. Он был выше среднего роста, подтянутый, с хорошей фигурой и приятным открытым лицом. Тонкий нос, светлые глаза, красивые зубы и, как назло, подбородок с ямочкой. Надо же, воплощенная Женькина мечта о красавце-мужчине.

Одет красавец был в спортивный костюм, долларов эдак за триста, и в кроссовки, которые тоже стоили немало денег. Женька в этом разбирается лучше меня и наверняка уже строит планы по oxмурению блондина, потому что не теряет надежды выйти замуж за богатого человека. На руке парня блестели дорогие часы, а обручальное кольцо отсутствовало. Глаза Женьки загорелись нездоровым блеском, так что я вынуждена была вернуть ее к действительности негромким покашливанием, однако подруга не обратила на него ни малейшего внимания, всецело сосредоточившись на предмете своей мечты.

— Какой сюрприз, — сказал парень. — Не ожидал встретить здесь подобных красавиц. Только не говорите, что вы проездом и просто сбились с дороги.

Само собой, парень мне не понравился, ни его несколько насмешливая интонация, ни комплимент, весьма сомнительный, с моей точки зрения.

— Вам повезло, — ответила Женька, — мы надолго.

И оба засмеялись.

— Думаете здесь устроиться? — спросил парень.

— А это возможно?

— Конечно. Сейчас здесь живут только трое, я и писатель с женой, так что места более чем достаточно. — Кстати, зовут меня Валера. Валерий Сергеевич Беляев.

— Евгения Петровна, — представилась Женька. — А это Анфиса Львовна.

Люди мы демократичные, так что можно без отчеств.

— Слава богу, я тоже демократ… присаживайтесь. Марьи Павловны, которая здесь всем заведует, сейчас нет, отправилась за продуктами. После того как мост приказал долго жить, это теперь настоящий подвиг.

— Как же доставляют продукты? — спросила я.

— По-разному. Иногда на лодке. Говорю, это подвиг. Лодка, например, выглядит так, что к ней и подойти страшно, но Марья Павловна — женщина отчаянная, энтузиаст своего дела, так сказать. Хотя понять ее можно, если б не ее энтузиазм, данный пансионат давно пришлось бы закрыть, а он дает работу не только Марье Павловне, но и еще нескольким гражданам, которые, кстати, тоже добираются сюда героически. Сейчас отдыхающих всего трое, но с вами будет уже пятеро. Думаю, Марью Павловну это порадует.

— Вы выбрали для отдыха довольно необычное место, — заметила я.

Валера усмехнулся и ответил:

— Вы тоже.

— Мы ничего не выбирали. Приехали по поручению газеты, в которой работает Женя. Одна из местных жительниц написала письмо, и нам надлежит разобраться кое в каких фактах…

— Вот оно что… Это по поводу моста и срезанных проводов?

— Да, — не стала особо распространяться Женька. — А как вы без электричества обходитесь?

— Здесь с электричеством полный порядок, — усмехнулся Валерий. — Своя подстанция армейского образца. Прежние хозяева не любили зависеть от случайностей. Горячая вода тоже есть, правда, душевые общие, на весь этаж.

Бассейн отсутствует, а жаль. Местная речка чистотой не блещет, и дно илистое.

Но я сегодня все равно купался, отыскал одно местечко…

— А вы давно здесь?

— Со вчерашнего дня.

— А раньше вам в Липатове приходилось отдыхать? — спросила я. Валерий засмеялся.

— Раньше нет. Приятель был здесь года три назад, очень нахваливал местные красоты. Вот я и решил взглянуть. Я, видите ли, несостоявшийся художник. Закончил училище, но потом жизнь распорядилась так… В общем, моя сегодняшняя работа никакого отношения к живописи не имеет. Но по старой памяти тянет…

— Выходит, приехали не столько отдохнуть, сколько поработать? — спросила я.

— Помилуйте, такая работа для меня лучший отдых. Общество здесь довольно занятное: писатель с женой… Вчера был какой-то чудак, очень забавный человек с совершенно невероятными идеями. Кажется, живет здесь, в Липатове.

— Иван Иванович? — подсказала Женька.

— Да. Вы знакомы?

— Нет. Но уже наслышаны. И что у него за идеи?

Ответить Валера не успел, на веранде появилась женщина лет тридцати в белых брючках и короткой кофточке, на голове белый шарф, в руках она держала длинный мундштук с незажженной сигаретой. Лицо ее было неприятным, может, из-за выражения глаз, близко посаженных, темных, с избытком косметики на веках, то ли из-за глубоких складок возле капризных губ, придававших облику женщины что-то страдальческое.

— Валерочка, — защебетала было она, но, заметив нас, нахмурилась и, помедлив, сказала:

— Не ожидала застать здесь такую компанию.

— В нашем полку прибыло, — засмеялся Валера, глядя на женщину не то чтобы насмешливо, но как-то чересчур игриво. — Знакомьтесь, это Лидия Артуровна Бороднянская. Красивая женщина и при этом на редкость самоотверженная. Как декабристка. Те за мужем в Сибирь, а она в это богом забытое место.

— Где водится Кукуй, — вдруг хихикнула Лидия Артуровна, а я тяжко вздохнула, похоже, Кукуй преследует меня на каждом шагу.

— Вот-вот, — кивнул Валера. — А это наши новые постояльцы: Анфиса Львовна и Евгения Петровна. Журналисты. Приехали помочь местным жителям разобраться с их проблемами. Я правильно понял?

— Более или менее, — кивнула Женька. Она уже заметила, что Валера бросает на Лидию Артуровну, я бы сказала, весьма фамильярные взгляды, а между тем, по собственным словам, прибыл лишь вчера. Шустрый парень. Женька шустрых не жалует, особенно если шустрят на стороне, и я порадовалась: глядишь, блондин существенного урона нам не нанесет, как бы Женька их ни любила, себя она любит много больше.

— Не сомневаюсь, что теперь от местных проблем останутся лишь воспоминания, — усмехнулась Бороднянская. Зря она так. Женьку надолго не хватит, и тогда гражданочке мало не покажется. Подружка изобразила на лице радость, близкую к блаженству, и спросила:

— Валера нам сообщил, что ваш муж писатель. У него другая фамилия или он пишет под псевдонимом?

Леди дважды поморщилась, первый раз, когда Женька назвала нашего нового знакомого Валерой, второй — при слове «писатель».

— Мой муж пока не издал ни одной книги, — скороговоркой выпалила Бороднянская, — если вы это имеете в виду. Сейчас хорошему писателю очень трудно пристроить свою вещь.

— Не сомневаюсь, — хмыкнула Женька. Лидия Артуровна нервно задвигала губами, но сочла за благо промолчать. Между прочим, правильно.

— Здесь собираетесь остановиться? — спросила она без намека на приветливость.

— Конечно. В деревне электричества нет.

— Ах, да… эта ужасная история. Что ж, встретимся за ужином. — Лидия Артуровна сошла со ступенек и добавила, обращаясь к блондину:

— Я решила покататься на лодке. Не желаете составить компанию?

— Что вы, здешние лодки вызывают у меня ужас. К тому же кто-то должен развлекать наших гостей до появления Марьи Павловны. А супруг вам компанию не составит?

— Он после обеда ушел побродить немного. У него творческий кризис.

О творческом кризисе Бороднянская говорила как о насморке. В общем, женщина показалась мне довольно странной, неестественной, что ли, точно играла роль, которая была ей не по силам.

— Очень милая дама, — заметил Валера, когда она скрылась за деревьями.

— По-моему, она ужасно скучает, но терпит, надеясь, что пребывание здесь поможет мужу.

— Творческий кризис — штука суровая, — вздохнула Женька.

— Что, если нам немного прогуляться? — предложил Валера, мы согласно кивнули и не спеша отправились в сторону реки. Парковая ограда во многих местах рухнула, и мы, не заметив, как покинули территорию дачи, оказались в лесу. Идти по тропинке можно было только вдвоем, оттого я поотстала, не особо прислушиваясь к разговору, который вели между собой Женька и Валера. Неожиданно я споткнулась о торчащий камень, оглянулась и заметила, как возле дома мелькнуло что-то белое. Я присмотрелась и увидела Лидию Артуровну, она торопливо прошмыгнула к веранде. Как видно, в одиночестве ей на лодке не каталось.

Лес совершенно неожиданно кончился, перед нами открылось пространство, почти сплошь заросшее высокой травой с белыми соцветиями. Выглядело это очень нарядно. Слева и справа кустарник, чуть дальше какие-то мрачноватые заросли, я сделала еще несколько шагов и убедилась, что почва дальше болотистая, кочки, а между ними поблескивает вода.

— Болото? — спросила Женька. Валера кивнул:

— Да. Говорят, тянется километров на пятнадцать. Где-то там есть остров с хорошей почвой, но в основном, как видите, бросовая земля. Наша хозяйка мне рассказывала, что виной всему мелиорация. Хотели осушить болота, но вместо этого… — Он вдруг сбился, пристально вглядываясь в заросли напротив. Я тоже взглянула в том направлении и вскоре смогла увидеть мужчину, который поспешно двигался через болото в нашу сторону, перескакивая с кочки на кочку.

Завидев нас, он замер, точно прикидывая, стоит ли идти дальше, потом возобновил свои скачки, правда, гораздо медленнее. Улыбка исчезла с лица Валеры, теперь он выглядел озабоченным и едва ли не хмурым.

— Это Бороднянский, — точно опомнившись и поспешно улыбнувшись, сообщил он. Мужчина уже приблизился к нам, и я могла хорошо его рассмотреть. Невысокий, лет тридцати с небольшим, худой, с узким лицом. Его можно было бы назвать симпатичным, если бы не угрюмое выражение лица. Одет он был в спортивный костюм и ветровку, на ногах резиновые сапоги. — Странное место вы выбрали для прогулок, — крикнул Валера, широко улыбаясь.

Мужчина махнул рукой и криво усмехнулся.

— Хотел взглянуть на остров. После вчерашних разговоров любопытство замучило. Здравствуйте, — поздоровался он, с интересом поглядывая на нас с Женькой.

— Наши новые постоялицы, — сообщил Валера. — Анфиса и Евгения, журналистки. А это Владислав Петрович, писатель, с его супругой вы уже познакомились.

— Писатель, слишком сильно сказано, — улыбнулся Владислав Петрович. — Пытаюсь сделать кое-что, но пока без особого успеха. — Он протянул руку и совершенно по-мужски пожал руку мне, а потом и Женьке. — А вы с экскурсией? — спросил он.

— Да. Решили прогуляться.

— Мария Павловна еще не вернулась?

— Ждем.

— Если не возражаете, я пройдусь с вами.

— Конечно.

Владислав Петрович снял ветровку и теперь нес ее в руках, оставшись в футболке с короткими рукавами, а я подумала, что насчет худобы дала маху, в кости он был неширок, но мускулатуру имел внушительную, то есть буграми мышц не потрясал, но в его длинных руках чувствовалась недюжинная сила.

— Как продвигается ваша работа? — спросил Владислав.

Валера поднял брови, вроде бы удивляясь.

— Работа? Никак. Даже багаж не распаковывал, бездельничаю, к местным красотам присматриваюсь. А ваши успехи? До острова добрались?

— Куда там. Километра два пройти можно, а дальше топь. Там вешки, местные ими пользуются, но я не рискнул.

— Кукуя не встретили? — засмеялся Валера.

— Кукуй должен быть на острове, а я до него не добрался. Как вы думаете, во всех этих россказнях есть хоть что-то… Я имею в виду…

— Не знаю, — ответил Валера. — Если честно, я не в состоянии поверить ни в пресловутого Кукуя, ни в русалок, ни в прочую нечисть. Хотя насчет огней и дикого воя утверждать категорично не берусь. Здесь болото, значит, есть торф, он может загореться в сухую погоду, а воют обычно собаки, да и волки, отчего бы им здесь не водиться, леса впечатляют.

— Да-да, — поспешно кивнул Владислав. Тропинка стала уже, идти пришлось цепочкой, и разговор прекратился.

Вскоре мы вышли к реке, постояли на берегу, наблюдая за плавным течением и щурясь на солнце. Возвращались мы другой дорогой, она оказалась намного короче. Подходя к дому, услышали женский голос с характерным оканьем.

— Ну вот и наша хозяйка вернулась, — сказал Валера.

Мы ускорили шаг. На веранде в компании Лидии Артуровны сидела очень полная женщина с веселыми глазами и круглым румяным лицом. Ей было около пятидесяти, свободное цветастое платье, шарф на голове, женщина обмахивалась лопухом и что-то рассказывала.

— …когда кончится это безобразие, — услышала я конец фразы. Женщина заметила нас, широко улыбнулась и сказала нараспев:

— Здравствуйте, гости дорогие. — Далее последовала короткая процедура знакомства. — Значит, это вы по Гутькиному письму приехали? — весело спросила Мария Павловна. — Вот уж ей радость. Она куда только не писала, наконец-то внимание обратили. Деревню спасать надо, если мост не восстановят, погибнет Липатове. На эту зиму уже никто не останется, а уж без света вовсе беда.

— Без света беда, — кивнула Женька, — вот и хотим к вам перебраться.

Приютите?

— С радостью. Вещи ваши где?

— У Игнатовой.

— Я за ними Колю пошлю. У него мотоцикл, он привезет.

— Неудобно как-то, надо хозяйку предупредить.

— Что ж, отправляйтесь вместе с Колей. Коля! — громко позвала она, перегнувшись через перила открытой веранды.

Из-за угла появился молодой человек, а я, признаться, вздрогнула от неожиданности, узнав в нем парня, которого не так давно видела в деревне.

— Здравствуйте, — буркнул он.

— Коля, привези от Гутьки вещи новых постояльцев. Я вам комнату выделю солнечную; с балкончиком. Или вы отдельно хотите?

— Нет-нет, нас вполне устроит вдвоем.

— Тогда отправляйтесь за вещами, а я все подготовлю.

Мария Павловна поднялась с удивившим меня проворством, а мы пошли к ожидавшему нас Николаю. Мотоцикл у него оказался с коляской, мы в него загрузились (причем Коля не проронил ни слова и даже не смотрел на нас) и по песчаной дороге покатили в деревню.

Августа Поликарповна спала в кухне, с удобствами устроившись на диване.

Будить ее мы сочли неудобным. Агрегат не прекращал свою работу, из крана капала целебная жидкость. Мы взяли чемодан и собрались уходить, но я остановила Женьку.

— Надо тетке Августе записку написать; не то решит, что чемодан черти слопали, а нас самих Кукуй уволок.

Я написала несколько строк и оставила записку на видном месте, после чего мы вернулись к мотоциклу. Коля ждал нас, устроившись на корточках по соседству. Дорога заняла всего несколько минут, но за время нашего отсутствия Мария Павловна успела подготовить для нас комнату. Если не считать выцветших обоев и заметных подтеков на потолке, выглядела она очень мило — две кровати, шифоньер, два кресла, стол посередине, на маленьком балкончике два плетеных кресла.

— Нравится? — спросила она. Мы с Женькой заверили, что о лучшем и не мечтали, и услышали, что ужинают здесь в 17.30. Рановато, но это потому, что повару еще добираться до дома надо.

Далее пошли сетования на отсутствие моста и прочее в том же духе. Я улучила момент и спросила:

— А Коля, он кто, ваш родственник?

— Нет, что вы. Он здесь шофером работает. Живет в городе, но сейчас все больше в Липатове, с, у него здесь бабушка, Валентина Филипповна, у нее и ночует. Он у нас холостой… — В этом месте мы удостоились улыбки и подмигивания.

Как видно, Мария Павловна решила, что поездка за чемоданом произвела на нас неизгладимое впечатление. Наконец хозяйка вышла, а мы с Женькой занялись вещами.

— Забыла спросить, где у них здесь туалет, — спохватилась я.

— Думаю, найти его будет нетрудно. Заодно узнай, где ванна! — крикнула мне Женька вдогонку.

Я шла по коридору, поглядывая в широкие окна. Внизу, на веранде, сидел Валера с журналом в руках. Писателя и его противной жены не было. Я как раз обнаружила вожделенную дверь и устремилась к ней. Мне предстояло миновать широкий балкон, дверь на который была прикрыта неплотно. Я сбавила шаг, залюбовавшись открывающимся отсюда видом, и вдруг услышала:

— Ты проверила?

— Нет. Дверь не смогла открыть. Он ее запер.

— Вот черт. Попробуй во время ужина.

— Хорошо.

Владислав Петрович и его супруга замолчали, а я почувствовала себя крайне неловко, вдруг они меня заметят? Чего доброго решат, что я подслушиваю.

Я на цыпочках вернулась назад, а затем затопала, как слон, в направлении туалета и даже что-то принялась насвистывать, стараясь выглядеть непосредственной. И, судя по всему, переигрывала.

Парочка на балконе замолчала и вообще не подавала признаков жизни, пока я не прошла мимо. Ванная комната находилась рядом с туалетом, три душевые кабины, что меня порадовало, выстраиваться с утра в очередь не придется.

Убедившись в наличии горячей воды, я вернулась в комнату. Подружка заканчивала развешивать вещи.

— Ну как? — спросила она. Я поплотнее прикрыла дверь.

— Я случайно услышала разговор Владислава Петровича с женой. Очень странный разговор.

— Решали, где спрячут труп?! — хихикнула Женька.

— Не смейся. По-моему, они в чем-то подозревают Валеру.

Женька нахмурилась и с полминуты глазела на меня с полнейшим недоумением.

— В чем подозревают? — наконец спросила она.

— Откуда мне знать?

Далее я слово в слово передала подслушанный мною разговор.

— Выходит, эта мадам намеревалась попасть в комнату Валеры?

— Выходит.

— И, если ты ничего не напутала, она повторит попытку за ужином. Смотри в оба.

— Не сомневайся, — заверила я. Вот скажите на милость, зачем нам все это, то есть чужие тайны, подслушанные разговоры и тому подобное?

Но так уж мы с подружкой устроены, нас хлебом не корми, дай сунуть нос в чужие дела.

Женька призадумалась. Вид она имела сосредоточенный и ответственный, как собака, идущая по следу, но о цели нашего визита в Липатове, даже несмотря на появление блондина, не забывала.

— Сегодня ночью спать не будем, — Заявила она.

— Почему?

— По деревне прогуляемся.

В моей памяти еще свежа была вчерашняя прогулка, потому я нисколечко .не воодушевилась.

— Зачем?

— Понаблюдаем. И не строй из себя дуру, — категорически заключила Женька, так что задавать дополнительные вопросы мне сразу расхотелось. Я устроилась за столом, извлекла лист бумаги и карандаш, разложила карту и принялась вычерчивать схему. — Это чего такое? — заинтересовалась Женька, присаживаясь рядом.

— Вот смотри, — стала объяснять я. — Деревня, река, болота. Если верить рассказам, опасность исходит от этих самых болот. Там находится таинственный остров и осточертевший мне Кукуй. Далее: подозрительно, с точки зрения местных, выглядит старая мельница, ныне заброшенная, она стоит вот здесь, как раз в том месте, где река делает петлю. От деревни далековато, опять же рядом болота.

Теперь часовня. Чудотворная икона исчезла, вместе с ней церковная кружка, которую, по мнению граждан, свистнул Вова Татарин как единственный нехристь в округе. Чему нас учит диалектика? Вчерашнее святое место может стать сосредоточением зла, если место сие осквернено. Итак, три точки, где постоянно что-то происходит. Соединяем их и получаем треугольник.

— Бермудский, — хмыкнула Женька.

— Липатовский, — поправила я. — В его центре как раз находится наша деревня.

Женька потерла нос, потом поскребла в затылке и спросила:

— Думаешь, это что-то значит? , — Пока не уверена. Но именно на эти три Объекта я бы обратила внимание прежде всего.

— Вот сегодня и обратим, — заявила Женька. Не могу сказать, что это меня сильно обрадовало, однако я с готовностью кивнула.

До ужина мы с Женькой приняли душ и немного прогулялись по округе с ознакомительной целью, чтобы вечером, когда стемнеет, не плутать и не заходиться в крике при виде колодца и прочих сооружений.

— Мы так и не побеседовали с Иваном Ивановичем, — нахмурилась Женька, когда мы возвращались с прогулки.

— Если верить Валере, он здесь частый гость. Возможно, и сегодня явится, а нет, так мы к нему завтра нагрянем. Или сегодня после ужина.

Мы подошли к веранде и увидели Валеру с неизменным журналом в руках.

— Как прогулка? — крикнул он.

— Отлично.

— Вы как раз вовремя, нас зовут ужинать. Мы зашли в туалетную комнату вымыть руки и в сопровождении Валеры отправились в столовую. За овальным столом возле большого окна, завешанного тюлем, уже сидели писатель Бороднянский и его жена, теперь она облачилась в вечернее платье с открытыми плечами, а черный шарф намотала на голову, соорудив что-то вроде тюрбана.

— У мадам проблемы с волосами, — шепнула мне Женька, с удовольствием проведя рукой по Своей ярко-синей шевелюре. Никакие Женькины эксперименты до сих пор не смогли нанести ей существенного урона — волосы у нее были густые.

— Прошу вас. — Валера пододвинул стул сначала Женьке, потом мне и сел между нами, напротив мадам Бороднянской.

На ужин была рыба с картофельным пюре и салат из помидоров и огурцов.

Лидия Артуровна с заметным отвращением ковырялась в тарелке вилкой, мы с Женькой с утра, кроме самогонки, не имевшие во рту маковой росинки, смели все, оставив тарелки практически чистыми, чем заслужили снисходительную улыбку мадам.

— Вы давно здесь отдыхаете? — спросила Женька, обращаясь к Владиславу Петровичу.

— Третий день, — ответил он и заявил:

— Любопытно, Иван Иванович к нам сегодня пожалует?

— Непременно, — засмеялся Валера. — Человек он общительный, а здесь две лишние пары ушей. Не забывайте, что бедняга лишен всех благ цивилизации, а у нас хоть электричество есть.

Подали чай, разговор как-то не клеился, хотя мы с Женькой и старались его поддержать. Владислав Петрович переместился на диван, закурил и уткнулся в газету недельной давности. Валера изо всех сил делал вид, что ему с нами очень весело, Лидия Артуровна откровенно позевывала.

— Сейчас бы неплохо искупаться, — заявила Женька, зазывно поглядывая на Валеру. — Вы говорили, что где-то нашли место для купания?

— Вас комары сожрут, — заметила Лидия, глядя на Женьку с таким видом, точно желая сказать: «Все я, милочка, вижу, и все твои мысли бабьи прекрасно знаю».

— У меня специальный лосьон есть, — обрадовал Валера. — С утра, по крайней мере, комары от меня шарахались.

Через двадцать минут мы отправились купаться, но не успели отойти от дома и на сотню метров, как я охнула, замерла и попыталась покраснеть. С последним, кстати, не вышло.

— Ты чего? — проявила ко мне интерес Женька. Избегая взгляда Валеры, я торопливо зашептала ей на ухо о своей беде, подружка хмыкнула. — У меня должна быть булавка в кошельке. Тебя подождать?

— Вы лучше скажите, где будете купаться, я вас найду.

Валера довольно толково объяснил, как пройти к тому месту, где он купался, а я, кивнув в знак того, что все распрекрасно поняла, понеслась назад к дому. Правда, неслась недолго — как только скрылась с глаз своих спутников, притормозила, а потом и вовсе отступила в кусты и к дому пробиралась крайне осторожно, стараясь не привлекать к себе внимания. Мы с Женькой успели изучить план бывшей дачи, и теперь я воспользовалась боковым входом: небольшой дверью, ведущей в кухню. Все служащие, в том числе и Мария Павловна, уже покинули рабочие места, кухня пустовала, в коридоре лампочка не горела, и пробираться по лестнице пришлось практически на ощупь. Внизу в холле, возле камина, в обшарпанном кресле сидела Лидия Артуровна и, вытянув шею, напряженно вглядывалась в пейзаж за окном. Мне сразу стало ясно: дама на посту, следит за тем, чтоб мы не свалились как снег на голову. Хорошо, что профессиональные навыки у нее отсутствуют и еще про одну дверь она просто забыла. Где пребывает супруг, оставалось лишь догадываться. На всякий случай я заглянула в столовую: ни души, а в кресле брошенная Владиславом газета.

Прошмыгнув мимо Лидии Артуровны, очень занятой ролью дозорного, я босиком, держа в руках шлепанцы, поднялась по лестнице и увидела Владислава Петровича, который стоял спиной ко мне возле двери, находящейся слева от нашей, и что-то там с ней проделывал. Подозреваю, он пытался ее открыть.

Я громко кашлянула, Владислав Петрович обернулся, а я с улыбкой сообщила:

— Валера ушел купаться, — точно Владислав Петрович этого не знал.

— Вот как, — глядя на Меня без намека на любезность, ответил он, а я вдруг подумала, что мы во всем доме втроем: он, я и его препротивная супруга, взгляд у парня многообещающий, и я сваляла дурака, вот так бросаясь ему навстречу. — Хотел одолжить у него бритву, — хмуро сообщил Владислав Петрович и направился по коридору, а я вошла в свою комнату и заперла ее на задвижку.

"Ну и что я узнала? То, что писателя чем-то привлекает комната Валеры, совершенно ясно. Вопрос, что он там надеется найти? Золото, бриллианты?

Довольно глупо везти с собой их в эдакую глушь. Тогда что?" Размышляя над этим, я вышла на балкон и огляделась. До соседнего балкона рукой подать. Почему бы не попробовать?

Перекрестившись, я перелезла через перила, шагнула над пропастью и вцепилась рукой в перила соседнего балкона. Дальше стало легче. Теперь я думала не столько о безопасности, сколько о том, чтобы остаться незамеченной. Присев на корточки, я выждала некоторое время и лишь потом приступила к осмотру. Дверь на балкон была заперта, но форточка открыта. Сама форточка была забрана сеткой, крепилась она при помощи обыкновенных канцелярских кнопок. Я легко вытащила их, просунула в форточку руку и нащупала задвижку, предварительно подергав дверь и убедившись, что закрыта она лишь на один верхний запор.

Через секунду я вошла в комнату. Она была точной копией нашей. В углу стоял рюкзак, рядом мольберт и еще какое-то приспособление, состоящее из медных трубок, брезента и крючков. Я заглянула в рюкзак. Краски, бутылка с подозрительного вида жидкостью, в общем, ничего интересного. Оставив рюкзак в покое, я огляделась. В таком столе хранить ничего невозможно, остается шифоньер и тумбочка.

В тумбочке бритвенные принадлежности, зубная щетка, паста, лосьон, две расчески и фен для сушки волос. Я перешла к шифоньеру. Куртка с подкладкой в клетку, два свитера, нижнее белье, две рубашки, стопка носовых платков.

Совершенно ничего интересного.

В крайней досаде я закрыла шифоньер, и тут взгляд мой упал на нижний выдвижной ящик. Максимально выдвинув его, я встала на колени и смогла увидеть, что задняя стенка у шифоньера в этом месте отжата, я сунула туда руку, фанера легко отошла, а я нащупала между стеной и шкафом сверток. Нечто тяжелое было завернуто в плотную тряпку. Еще не развернув сверток, я знала, что увижу, и не ошиблась: в руках у меня был пистолет. Или револьвер? Нет, пистолет. Роман Андреевич, уличив меня в очередной ошибке во время прочтения моей новой повести, битый час втолковывал мне, чем отличается пистолет от револьвера. У кого-то из них должен быть барабан, только я сейчас не помню у кого, от волнения, наверное, хотя Роман Андреевич говорит, от бестолковости.

— Тоже мне толковый, — пробормотала я. Как всегда, при воспоминании о муже я почувствовала себя сиротой. А домой-то как захотелось, не высказать.

Я торопливо завернула оружие в тряпку и положила на место, стараясь вычеркнуть из сердца Романа Андреевича и всецело сосредоточиться на своей миссии, как я ее представляла в ту минуту. Ящик я закрыла и, почесав затылок для улучшения мыслительного процесса, вернулась к одежде.

Под курткой на вешалке висела барсетка. Я открыла ее и увидела паспорт, водительское удостоверение, двести долларов и пачку отечественных денег — все купюры по пятьсот рублей, икона Николая Чудотворца в конвертике, и больше ничего. Отступать было обидно, я тщательно осмотрела барсетку еще раз и была вознаграждена за настойчивость: в ней имелось еще одно отделение, которое вот так сразу и не заметишь. Заглянув в него, я вытащила на свет божий документ и задумалась. Удостоверение сотрудника частного охранного агентства «Феникс»

Беляева Валерия Сергеевича, которому, между прочим, разрешалось иметь при себе оружие.

Пока я уясняла для себя этот факт, раздался стук. Я едва не подпрыгнула с перепугу, прежде чем сообразила, что стучат вовсе не в комнату Валеры, а в соседнюю. Скорее всего в нашу. Я вернула барсетку на место, попыталась скрыть следы своего вторжения и выпорхнула на балкон. Однако, чтобы запереть дверь, закрепить сетку на форточке, потребовалось время, стук усилился, а затем я услышала голос Лидии Артуровны.

— Анфиса Львовна, вы дома? — почти кричала она. — С вами все в порядке?

К тому моменту я уже вернулась на свой балкон, но подавать голос не спешила. Придется ведь как-то объяснять мою неожиданную глухоту. Лидии надоело стучать, послышались удаляющиеся шаги, я прокралась к двери и отперла ее, но покидать комнату сочла неблагоразумным: этой мымре ничего не стоило затаиться где-нибудь в коридоре.

Я вышла на балкон и без всякого энтузиазма огляделась. Конечно, спуститься можно вон по тому выступу, держась за балкон, а затем за лепнину с изображением то ли колосьев, то ли пучка розог. Тяжко вздохнув, я в третий раз махнула через перила и вскоре спрыгнула в высокую траву, после чего бегом припустилась к реке.

Женьку с Валерой я нашла без труда. Только вышла из леса, как услышала их голоса. Они плескались в нескольких метрах от берега и, судя по всему, были счастливы, то есть не нуждались в моем обществе. Не привлекая к себе внимания, я разделась и вошла в воду. Вода была теплой, дно хоть и вязким, но не настолько, чтоб отбить охоту к купанию, а моим нервам требовалась передышка. Я проплыла метров десять против течения, затем легла на спину и стала наблюдать за облачком. Словом, расслабилась как могла и получала удовольствие до тех самых пор, пока Женька не окатила меня водой, начав колошматить руками и ногами, отчаянно брызгаясь.

— Сумасшедший дом какой-то, — проворчала я.

— Ты давно вернулась? — спросила она.

— Давно. Просто не хотела вам мешать. Тут из воды показалась голова Валеры, он отдышался, отбросил волосы с лица и заявил:

— Осторожнее, здесь коряга. Женя, нам пора выходить, у тебя губы синие.

Так, значит, пока меня здесь не было, они зря времени не теряли. Женька с Валерой выбрались на берег, а я еще немного поплавала и присоединилась к ним.

Мне не терпелось рассказать Женьке о своей находке, оттого Валера здорово действовал на нервы, хоть я и старалась быть с ним любезной. Женька, видя, как я страдаю, потащила меня в кусты переодеваться и спросила, хмуря брови:

— Ну?

— Писатель пытался проникнуть в его комнату.

— Проник?

— Нет. Но зато проникла я.

— И чего? — насторожилась Женька.

— У него оружие и удостоверение сотрудника частного охранного агентства «Феникс».

— Что за мура такая?

— Откуда мне знать?

— Агентство это в Москве?

— Ничего подобного, в нашем городе. И теперь я припоминаю, что видела вывеску на Верхне-Ямской… Да, точно.

— Ага, значит, парень дует в уши, что из Москвы, а сам наш земляк.

— Земляк не земляк, а прописан действительно в Москве.

— Чепуха получается. Чего ж, ему в столице работы не нашлось?

— Не это меня волнует, — перебила я, — а то, зачем он сюда приперся.

Ведь явно с какой-то целью.

— Думаешь, как и мы — на Кукуя охотится?

— Ничего смешного. Ты сама говорила: в Липатове что-то происходит. А тут парень с пушкой… Есть о чем подумать.

— Ладно, Анфиса, считается, что мы переоделись, потопали, а то как бы этот фрукт нас не заподозрил.

— Не вздумай в него влюбиться.

— Ты же знаешь, сердцу не прикажешь, — вздохнула Женька, чем очень меня огорчила.

Мы вернулись к Валерию, который терпеливо ждал нас на берегу, и побрели к дому, решив, что самое время выпить чаю. Эти двое о чем-то болтали, а я, поотстав, размышляла, почему писателя так тянет в комнату Валеры? Что это, нездоровое любопытство, как у нас с Женькой, или у него есть причина кого-то или чего-то опасаться?

Владислава Петровича с женой мы обнаружили на веранде, выходящей на другую сторону дома, веранда эта была застеклена, в углу стоял диван, в центре круглый стол, вдоль стен штук шесть кресел, возле двери на столике электрический самовар, посуда и нехитрое угощение в стеклянном шкафу.

— Перебрались сюда? — спросил Валерий, потрогал самовар и удовлетворенно кивнул:

— Горячий.

— Там комары замучили, — капризно ответила Лидия Артуровна. — А у нас гость.

— Иван Иванович пожаловал?

— Пожаловал. Сейчас руки моет. Будет угощать брусничным вареньем. Как прошло купание?

— Отлично, — ответила за всех Женька. Лидия, сверля меня взглядом, спросила:

— Я заходила к вам в комнату, но не застала. Как вы вышли?

— Обыкновенно, через дверь, — удивилась я. В этот момент в комнату вошел мужчина в светлом костюме, рубашка в серую клетку, без галстука, бородка, пышные волосы. Надо сказать, он был здорово похож на Антона Павловича Чехова, только пенсне не хватало. К тому же в отличие от классика Иван Иванович был довольно упитан, что не мешало ему демонстрировать прямо-таки необыкновенную подвижность.

— Боже, какие красавицы, — воскликнул он, глядя на нас с Женькой и сложив руки на груди. — Позвольте ручки… — Ручки мы позволили и познакомились. Дядька мне скорее понравился, чем нет, пенсионер, которому скучно ковыряться на своем участке, вот он и придумал себе хобби, болтает всякую чепуху о Кукуе и учит тетку Августу бороться с вампирами. Безобидный чудак. — О вашем приезде говорит вся деревня, — сообщил он. — Не успел с болота вернуться, прибежала Августа и поведала мне о вашем чудесном явлении среди ночи.

— Да уж, явление было что надо, — засмеялась Женька. — Сначала нас до смерти напугал один местный житель, потом огромная собака…

— Огромная собака? — заинтересовался Иван Иванович, фамилия которого, кстати, была Горемыкин. — Вы видели собаку?

— Да. По-моему, кавказца.

— У местных таких собак нет, здесь одни дворняжки. Странно, — он покусал губу, глядя куда-то вбок, повторив:

— Странно. — И задумался.

— А вы что на болоте делали? — вдруг спросил писатель. Горемыкин не сразу сообразил, что обращаются к нему, Владиславу Петровичу пришлось повторить вопрос дважды.

— На болоте? Да так, знаете ли… хотел разгадать, нельзя ли пройти на остров.

— Ну и как?

— В одном месте ухнул по самую грудь, хотя шел строго по вешкам. Хорошо хоть вода, а не трясина. Испугался и вернулся.

— Я сегодня тоже пытался пройти, с тем же успехом, — засмеялся писатель.

— А почему вас так тянет на этот остров? — влезла я в разговор.

— Ах, Анфиса Львовна, неужели в вас нет ни капли романтики?

Любопытства, в конце концов?

— Есть у меня любопытство, — обиделась я. — И на ваш остров я, кстати, не прочь попасть. А чем он знаменит, кроме Кукуя?

— Мне удалось проследить историю этого края до седых времен, — начал Горемыкин, потирая руки. — И знаете, здесь всегда было… неблагополучно, что ли. Прежде всего, местные жители активно сопротивлялись крещению, вспыхнул бунт, который, естественно, был подавлен, но и после принятия христианства вера в старых богов была исключительно сильна. На острове находилось капище, с весны до поздней осени там устраивались моления с жертвоприношением, иногда жертвами служили соплеменники.

— Мне неизвестно о человеческих жертвоприношениях у славян, — возразила я.

— Ничего удивительного, — снисходительно кивнул Иван Иванович. — Летописи об этом умалчивают, ведь летописцы-монахи жили в монастырях за каменными стенами, откуда им было знать, что творится на таких вот болотах?

— Не скажите, слухами, как говорится, земля полнится, а человеческое жертвоприношение не утаишь. У страха глаза велики, так что не только бы зафиксировали, но еще и преувеличили бы изрядно.

— Возможно, вы правы, не буду спорить, скажу лишь, что, обращаясь к специальной литературе, доподлинно установил — человеческое жертвоприношение не такая уж редкость для наших предков.

— Простите, а кто вы по профессии? — спросила Женька.

— Инженер-технолог, но всю свою жизнь интересовался вопросами истории и антропологии и теперь на заслуженном отдыхе могу посвятить своей страсти остаток жизни. Так вот, о нашем острове. Как я уже сказал, здесь было капище, и существовало оно до начала девятнадцатого века. Да-да. Местные упорно верили в духа болот, прозванного Кукуем. В архиве музея я обнаружил любопытное свидетельство: в 1747 году тогдашний владелец усадьбы, прознав о мерзких обрядах, что совершаются на болоте, приказал своим людям разорить капище.

Однако потребовалось три года, чтобы найти путь на остров.

— Как же так, он что, перемещался по болоту? — удивилась я.

— Вряд ли. Скорее всего, не желая уничтожения идола, верующие в него крестьяне постарались, чтобы к острову было трудно пробраться. Не забывайте, с трех сторон он окружен болотом, с четвертой — непроходимый лес, правда, сейчас, благодаря мелиораторам, там тоже болото. Современная техника отсутствовала, так что неудивительно, что им удавалось три лета водить за нос своего господина.

— А что, зимой пробраться на остров нельзя?

— Болото опасно в любое время года, а в ту пору зимой экспедиции не предпринимались. Так вот, мерзкое идолище наконец было повержено и сожжено, и что вы думаете? В ту же осень князь погибает на охоте, причем как раз вблизи болот. Конь вернулся без седока, а труп так и не был найден.

— Обычный несчастный случай, — пожал плечами Валера. Владислав Петрович хмурился, а Лидия слушала, чуть приоткрыв рот, так дети слушают любимую сказку.

Иван Иванович явно имел в этот вечер успех.

— Вскоре его подросшие сыновья стали владеть землей в округе, но их словно преследовал злой рок. Двое были обвинены в государственной измене, а третий упал с лошади и стал калекой. Эта ветвь рода прервалась, а имение после смерти инвалида перешло к его сестре. Она рано овдовела и скучала одна в большом доме. Однажды в конце лета она прогуливалась вблизи болот и встретила молодого охотника. Он представился и сообщил, что приехал к приятелю в соседнее имение. Завязалось знакомство, а потом и дружба, переросшая в любовь.

По мнению близких друзей молодого человека, назовем его К., он был юношей исключительного благородства и достоинств, лишь одна странность водилась за ним: он рано отправлялся спать, никогда не участвовал в ночных развлечениях, а главное, в комнате, где он жил, часто обнаруживались на мебели следы длинных когтей.

— Он был вампиром? — в волнении спросила Лидия Артуровна. Стало ясно, Иван Иванович заменял ей телевизор.

— Ничего подобного, — заявила я, потому что поняла, что за историю пересказывает наш Иван Иванович, как видно рассчитывая на пробелы в нашем образовании. — Вампиры в русском фольклоре не прижились. Молодой человек оказался обыкновенным медведем, то есть необыкновенным, конечно, — поправилась я, — а оборотнем.

— Волком, — с улыбкой заявил Иван Иванович. — Он оказался волком.

Молодой человек сделал наследнице этих мест предложение руки и сердца, и она согласилась, но, когда они вошли в церковь, все свечи разом потухли, а батюшка словно онемел. И тут в церкви появилась старуха и, ткнув пальцем в невесту, произнесла: «Сие свершится», — а потом исчезла. — Иван Иванович вздохнул, а я, представив себе сцену в церкви, тоже вздохнула: что ж, эффектно, но вот куда потом деть старуху, надо, чтобы она как-то с достоинством из церкви удалилась, ведь не могла же она в самом деле просто взять и исчезнуть? Впрочем, для детектива данная сцена не годится, так что нечего голову ломать.

— И что было дальше? — нетерпеливо спросила Лидия;

— Свадьбу отпраздновали, молодые приехали в имение, и тут началась гроза. Гости собрались внизу, не в силах находиться в своих комнатах, . такой жуткой им казалась гроза, а утром пошли будить молодых. Невеста лежала в постели с перегрызенным горлом, а ее избранник бесследно исчез.

— Только темными ночами люди слышали волчий вой на болоте, — добавила Женька и виновато улыбнулась, сообразив, что испортила финал. В этот момент электрическая лампа под абажуром вдруг как-то неестественно ярко вспыхнула, а потом потухла, № весь дом погрузился в темноту.

На счастье, за окнами было не настолько темно, чтобы мы не смогли различать предметы в комнате, но эффект получился сногсшибательным, мы дружно охнули, а Лидия Артуровна громко вскрикнула.

— Лампочка перегорела, — виновато сказал Валера и вышел из комнаты, но тут же вернулся. — Кажется, свет погас во всем доме. Кто-нибудь в состоянии с этим разобраться?

Энтузиастов не нашлось.

— А что, никого из персонала по вечерам здесь не бывает? — спросила Женька.

— Должна быть дежурная, но, так как сейчас постояльцев немного, ее заменяет сторож. Как правило, он появляется вечером или утром, — порадовал нас Иван Иванович. — Один из сторожей ваш знакомый, Вова Татарин.

— Тогда все ясно, — вздохнула Женька.

— Здесь должны быть свечи или керосиновая лампа, — сказал Валера. — Стоит посмотреть на кухне.

— Я думаю, разумнее всего отправиться спать, — внес предложение Владислав Петрович. — А завтра попросить Марию Павловну на всякий случай оставлять нам свечи или керосиновую лампу.

— Как же я пойду в ванную? — захныкала Лидия Артуровна.

— Я провожу тебя, дорогая. В конце концов, у меня есть зажигалка.

Ничего умнее никто придумать не мог, и мы стали прощаться. Оказалось, что писатель с женой занимают комнату на первом этаже справа от нашей, мы проводили их до двери и вышли из дома вместе с Иваном Ивановичем, с намерением прогуляться с ним до калитки.

— И все-таки молодой человек был медведем, — хихикнула я. — Действие происходило где-то в Литве, и мишку звали Локис. Но все равно история впечатляет.

— «Ибо нет ничего нового под солнцем», — процитировал Иван Иванович. — Ваше замечание свидетельствует о том, что подобные случаи не редкость и они запечатлелись в народной памяти. Откуда все эти истории об оборотнях и тому подобном? Общеизвестно, человек не в силах придумать то, чего он никогда не видел.

— Честно говоря, в применении к данной истории звучит не очень убедительно, — заметил Валера. — Лично я не могу поверить ни в волка, ни в медведя-оборотня.

— А вот и напрасно, — совершенно серьезно сказал Иван Иванович. Мы как раз достигли калитки. — Благодарю покорно, что проводили, — добавил он, махнул нам рукой на прощание и торопливо зашагал по дороге.

— Занятный тип, — заметил Валера, закрывая за ним калитку.

Оказавшись в комнате, мы заперли дверь и прислушались. В доме царила тишина.

— Ну, что? — сказала Женька, опускаясь на кровать. — Выждем полчасика и пойдем на разведку?

— Как ты думаешь, свет погас случайно? — поразмышляв немного, спросила я.

— В каком смысле? — насторожилась Женька.

— Может, эту подстанцию, или как она там называется, специально испортили?

— Чтобы финал рассказа об оборотне выглядел более впечатляющим?

— Не валяй дурака, я вовсе не это имела в виду.

— А что?

Я разозлилась и перестала отвечать на дурацкие вопросы.

— Анфиса, — позвала Женька минут через десять, — ладно, не злись.

Лучше скажи, что ты думаешь об этом Горемыкине?

— Безобидный чудак.

— Чудак — это конечно. Только так ли уж он безобиден? Дядька чрезвычайно увлечен всеми этими глупостями о духах, оборотнях и прочей нечести и вполне способен состряпать собственное привидение, только чтобы доказать другим их существование.

— Ты думаешь?

— Думаю. По крайней мере, тетке Августе мозги он запудрил основательно, а сейчас писателя обрабатывает с его супругой.

— Писатель, кстати, жутко подозрительный, напомнила я.

— Ага. Да и Валерка тоже. Что он тут делает с пистолетом и дурацким удостоверением? Красоты природы готовится запечатлевать?

— Оружие он мог взять на всякий случай, все-таки места здесь глухие…

А вот почему писателя так волнует его появление? Честно говоря, у меня большие сомнения, что он на самом деле писатель.

— Супруга сказала, что ни одного шедевра мы еще не опубликовали.

— Не в этом дело. Скажи мне, ты когда-нибудь встречала творческую личность, которая была бы способна за весь вечер и словом не обмолвиться о своих свершениях?

— А ведь верно, — задумалась Женька. — Дядя молчит, как рыба. А писателя хлебом не корми, дай поболтать о литературе.

— Я не удивлюсь, если он и не писатель вовсе, — брякнула я скорее из упрямства, но, поразмышляв немного, пришла к выводу, что в самом деле подозреваю Владислава Петровича в даче заведомо ложных показаний или попросту вранье. Вопрос, зачем человеку врать?

— Должна быть причина, — вздохнула Женька., — Допустим, ему нужно быть в этом месте. Почему нужно, он афишировать не желает, однако свое присутствие объяснить должен. Назваться художником не всякий может, надо хотя бы акварель от эстампа отличать, а писатель — очень удобно. А чтоб не лезли, сказал, что пока не печатался.

— И зачем ему нужно быть здесь?

— Откуда мне знать? Он сегодня на болото ходил, тоже Кукуем интересуется.

— Допустим, ты права, он мог соврать, что писатель. Рядовому туристу вряд ли придет в голову отдыхать здесь в условиях, близких к прифронтовым, надо тягу к дикой природе объяснить, его интерес к болоту тоже следует принять во внимание. При этом дядя явно чего-то опасается, и Валера у него на подозрении.

Нечто мне подсказывает, что Валера здесь по той же надобности, что и писатель.

Круг основных персонажей уже очерчен, надо ждать развития событий.

— За что я тебя уважаю, — хихикнула Женька, — детектив ты сочиняешь в два счета. Не хватает только трупа. — Я испуганно ойкнула, а подружка запоздало спохватилась:

— Извини, вырвалось.

— Язык у тебя, — заметила я со вздохом, думая о том, что слово не воробей и так далее… А эти трупы, будь они неладны, имеют ужасную особенность: не успеешь подумать, что вот, мол, ситуация детективная, только трупа не хватает, и нате вам, труп тут как тут. Это я уже на своем горьком опыте усвоила и потому упоминания о них совершенно не выношу.

Чтобы отвлечь меня от печальных мыслей, Женька поднялась с кровати, выглянула в окно и сказала:

— А туман-то какой… жуть… Пойдем, Анфиса, самое бесовское время.

Если сегодня оборотня не увидим, значит, они и не водятся.

Мы переоделись, стараясь производить как можно меньше шума, и направились к двери.

— Дверь запирать не будем, — прошептала я. — Прятать нам нечего, при случае так и заявим, что по ночам не спим, так как выслеживаем местного Кукуя, а вот если ключ потеряем, вернуться будет затруднительно.

Женька согласно кивнула, и мы, прижимая кроссовки к груди, выскользнули из дома через парадную дверь, которая запиралась изнутри. Не успели мы сделать и десятка шагов, как услышали жуткий вой. В сочетании с туманом, поднимавшимся с болота, это было крайне обременительно для моих нервов. А тут еще Женька схватила меня за руку и горячо зашептала:

— Ты видела?

— Что?

— Не знаю. Мелькнуло что-то, потом вроде за угол спряталось.

— Вот что, — вздохнула я. — Прошлой ночью мы едва не спятили от страха, а что в итоге? То-то. Прекрати бояться и меня не пугай. Пошли, туман — это природное явление, собакам положено выть, а ночью человек чувствует себя беззащитным, оттого, и боится, вот и все.

— А это точно собака? — спросила Женька. — Я имею в виду — воет?

— Нет, оборотень, — хмыкнула я, завязала шнурок на кроссовке потуже и первой отважно зашагала по тропинке.

Мы благополучно покинули территорию дачи и вскоре оказались в лесу.

— Куда теперь? — спросила Женька.

— У нас три объекта, — начала рассуждать я. — Ночью на болото только псих сунется, часовня с той стороны, а мельница совсем рядом. Вот с нее и начнем.

— А ты знаешь, как до нее добраться?

— Она где-то на стыке реки и болота. Пойдем вдоль речки, чтобы с пути не сбиться. — И мы направились к реке.

Я вышагивала довольно бодро и, честно говоря, радовалась, что отправилась с Женькой в командировку, сидела бы я сейчас дома или в лучшем случае на балконе, а тут природа, свежий воздух…

— Анфиса, — начала приставать запыхавшаяся Женька, — должна тебе сказать, что ты женщина выдающейся отваги, вот только не пойму, это у тебя от природы или от глупости?

— Ты договоришься, будешь Кукуя ловить в одиночестве.

— Да ладно, ты чего, шуток не понимаешь? Я махнула рукой, сделала еще несколько шагов и настороженно замерла. Рядом кто-то был, точнее, кто-то поднимался от реки в нашем направлении, Человек шел не торопясь, печатая шаг.

— Слышишь? — прошептала я Женьке, та навострила уши и загнусила:

— Ты меня нарочно пугаешь, чтоб я не вредничала.

— Да послушай ты… — Шаги приближались, теперь Женька просто не могла не услышать их. — Идет кто-то…

— Ага. Вот что, давай отдохнем вон в тех кустах.

Мы свернули с тропинки, притаились за кустами и стали ждать. Казалось, прошло никак не меньше пяти минут, хотя это, конечно, ерунда, просто ожидание было чересчур утомительным. Шаги неожиданно стихли. Я подумала: человек затаился, может быть, тоже слышал наши шаги, а теперь гадал, куда мы исчезли. И тут из тумана возникла огромная фигура. Сапоги, штормовка, капюшон, надвинутый на самое лицо, шел он чуть наклонившись вперед, и, ей-богу, казалось, что его ноги в огромных сапогах не касаются земли. Он был гораздо выше нормального человека, невероятно широк в плечах, руки держал в карманах, лица, скрытого капюшоном, было не разглядеть, хотя прошел он совсем близко, метрах в трех от нас. Собака на болоте вновь завыла, протяжно и страшно. Человек замер, прислушиваясь, затем задрал голову и тоже завыл, вой на болоте мгновенно смолк, а человек довольно хихикнул и зашагал дальше. Когда я увидела его сбоку, то решила, что он горбун, и только потом, когда он исчез в темноте, сообразила, что на правом плече у него висел рюкзак. Однако кто бы ни был этот тип, напугал он меня изрядно. Я покрылась испариной и тяжело дышала, точно загнанная лошадь.

Тут я сообразила, что Женька ведет себя странно, то есть не подает признаков жизни, повернулась и увидела, что подружка сидит в траве с наиглупейшим видом и готовится потерять сознание.

— Эй, — позвала я, — это просто кто-то из местных, припозднился и возвращается домой. Мы, кстати, в деревню тоже ночью заявились и перепугали людей.

— Так я тебе и поверю, — пробормотала Женька.

— Не валяй дурака, — попробовала я вернуть ее к реальности, но в настоящий момент это было делом нелегким.

— Это не человек, — твердо заявила Женька. — Слышала, как он выл?

— Может, он так развлекается или настроение плохое. Вот что, идем за ним, он пошел в деревню, сама убедишься, это обыкновенный человек…

— Хорошо, — неожиданно легко согласилась Женька, мы выбрались на дорогу и бегом припустились по ней, в темноте различить ее было нетрудно.

Я рассчитывала вскоре увидеть огромную фигуру в капюшоне, твердо вознамерилась окликнуть мужчину и, по возможности, выяснить, чего ему ночью не спится, и все это исключительно из желания сохранить Женькино душевное здоровье. Но воющий тип в штормовке как сквозь землю провалился. Мы уже вошли в деревню, а его так и не увидели.

— Его здесь нет, — вздохнула Женька.

— Он уже в доме, — бодро заверила я.

— Ничего подобного, он на болото ушел, его позвали, он ответил — и туда прямым ходом… Чего ему в деревне делать?

— Женя, я тебя умоляю. На болоте ночью ему тем более делать нечего. Он вошел в дом.

— В какой?

— Откуда мне знать? Он шел быстро и…

— Мы вообще бегом бежали и просто обязаны были его догнать… Хорошо, — видя мое перекошенное от злости лицо, мрачно кивнула Женька. — Если человек в дом вошел, там должен гореть свет…

— Не забывай, в деревне нет электричества.

— Неважно, человек должен с кем-то заговорить… В общем, должно быть движение…

И мы занялись совершенно невообразимым по глупости делом: начали обследовать дома на предмет наличия в них света и шума. Свет был лишь в двух домах, у Августы и у Ивана Ивановича, но у того и другой тихо, похоже, гости их не посещали.

— Это ничего не доказывает, — разозлилась я.

Женька выглядела задумчивой, тихой и даже отрешенной. — Кстати, Ивана Ивановича стоило бы проверить, интересно, чем он по ночам занят, — заявила я.

Подружка кивнула и поплелась за мной. Как выяснилось, Иван Иванович по ночам спал, короткие занавески на окнах были задернуты, но, взгромоздившись на скамейку в палисаднике, я смогла заглянуть в комнату и увидела в свете керосиновой лампы господина Горемыкина, который мирно посапывал на диване, укрывшись пледом в клеточку.

— А дядька темноты боится, — вдруг хихикнула Женька и поежилась, после чего спрыгнула с лавки и не без удовлетворения заметила:

— Ну что, убедилась? В деревне его нет.

— Ничего подобного. То, что в домах тихо, еще ничего не значит, может, он не хотел никого будить.

— А на чем он приехал? — спросила Женька.

— На лодке, естественно.

— Значит, лодка должна быть у берега.

— Это если дядька прибыл один, а если вдвоем, например? Его спутник мог назад вернуться.

— Мы бы услышали плеск, а мы не слышали, — упрямилась Женька.

Кончилось тем, что мы вернулись к реке и тщательно обследовали берег в том месте, где встретили мужчину.

— Только не вздумай сказать, что он ниоткуда не приезжал, а просто здесь рыбу ловил, — заявила мне Женька. — Удочек у него не было.

— Не было, — вынуждена была согласиться я, — но это ничего не значит.

— Как же, — хмыкнула Женька. — Завтра в деревне спросим, к кому гости пожаловали, парень приметный, росту в нем метра два, и в плечах косая сажень.

— Слушай, — не выдержала я, — дался тебе этот мужик. Мало ли кто здесь ходит…

— Нечисто здесь, — переходя на шепот, заявила Женька. — И этот дядька вовсе не дядька…

— А кто? — хмыкнула я. — Оборотень с болот? — Она не ответила, но загрустила. — Утром тебе будет стыдно, — подвела я итог. — Ладно, бог с ним, с этим типом, идем к мельнице, вон сколько времени потеряли.

— Слушай, может, это… домой вернемся? У меня ноги промокли, и вообще…

— Хорошо, иди домой, — как можно спокойнее заявила я.

— А ты?

— А я взгляну на мельницу. И я зашагала вдоль берега. Женька, задумавшись на несколько секунд, припустилась за мной.

Я шла и мурлыкала что-то себе под нос, это для того, чтоб меньше бояться, потому что, говоря по правде, идти к мельнице мне совсем не хотелось, но надо же разобраться с местными тайнами, не то так бог знает до чего додуматься можно. В самом деле начнешь таскать с собой осиновые колья и неумеренно есть чеснок. Женька прислушивалась к моему мырлыканию, а потом присоединила к нему свой голос, после чего мы взялись за руки и зашагали веселее.

Мельница возникла из темноты как-то неожиданно. Точнее, она выплыла из тумана. Тропинка давно кончилась, и мы пробирались по колено в траве, джинсы намокли, кроссовки тоже, и путешествие особо приятным не казалось. Я то и дело поглядывала в сторону реки, боясь сбиться с курса, однако приблизиться к реке тоже не рискнула, в такой туман немудрено и свалиться. Одним словом, на досужие размышления времени не было, и тут темной массой перед нами выросла старая мельница. Первое, что пришло в голову:

Дон Кихот не такой уж и дурак, мельница в настоящий момент очень походила на сказочное чудовище: огромные крылья, которые чуть поскрипывали, крыша терялась в темноте, крохотные оконца…

— Что-то в ней жужжит, — тихо сказала Женька. Я прислушалась, звук действительно был какой-то странный… И тут… признаться, я этого никак не ожидала, может, оттого и перепугалась: в оконце мелькнул огонек. — Там кто-то есть, — вцепившись в мою руку, горячо зашептала Женька.

— Ну и что? — отважно спросила я. — Сейчас посмотрим кто…

— Ты ведь не хочешь туда войти? — заволновалась подружка. — Мы не можем так сразу… А вдруг их там много? Надо провести разведку.

— Хорошо, — кивнула я, упорно не желая пугаться, хотя держалась из последних сил. Но уж очень мне хотелось убедить Женьку, что никакой нечистой силой здесь и не пахнет, ну и самой убедиться, конечно. — Давай к окошку, вон к тому, что пониже.

Мы подобрались поближе, и тут стало ясно, до окошка слишком высоко.

— Вот черт, — выругалась я, Женька вздрогнула и укоризненно посмотрела на меня. — Придется тебе меня подсадить, — игнорируя ее взгляд, сказала я.

— Может, завтра, — заныла подружка, — прихватим лестницу, Валеру возьмем.

— Твой Валера — темная лошадка… С таким только в разведку и идти.

Тут до меня донесся голос, я не сразу сообразила, что кто-то скороговоркой бормочет «Отче наш», только как-то по-чудному, то есть слова вроде те же, но произносились в другой последовательности. Женька, привалившись к стене мельницы, выпучила глаза и вдруг заявила:

— Черная месса.

— Чего? — не поняла я.

— Того… Анфиса, валим отсюда.

— Прекрати, — повысила я голос, но, вовремя спохватившись, перешла на шепот:

— Подставляй руки.

Женька слабо застонала, но руки подставила, сцепив ладони замком.

Придерживаясь за стену, я поставила ей на руки правую ногу и, подтянувшись, уцепилась за оконную раму. Стекло внизу было выбито, и я едва не вскрикнула, порезав руку, но любопытство было сильнее, не обращая внимания на боль, я заглянула в окно и едва не заорала в голос.

Помещение мельницы тонуло в темноте, лишь в дальнем углу горело две свечи, отбрасывая на стены причудливые тени и освещая икону, висевшую прямо напротив, перед ней стояло что-то черное, без головы, с раскинутыми в стороны руками, и громко повторяло:

— Приди и вселися в ны…

— Мама… — пискнула я, и тут Женька заорала, я повернулась и увидела, как из темноты появился огромный зверь, то ли волк, то ли собака. Женька расцепила руки, я шлепнулась на траву и на всякий случай потеряла сознание, то есть закрыла глаза и посоветовала себе ни на что не реагировать. Зверь в несколько прыжков преодолел открытое пространство и скрылся в тумане, а мы с Женькой понеслись в прямо противоположную сторону.

К чести моей, в панике я пребывала недолго. Где-то через километр я начала успокаиваться, и даже рассуждать. Этому сильно способствовал тот факт, что мне требовалось отдышаться, потому что мы с Женькой побили все рекорды по скорости, а между тем не худо бы уяснить, в какую сторону мы бежим.

— Стой! — охнула я. Женька остановилась, перегнулась пополам и, опершись руками в колени, замотала головой.

— Что ж это делается… — сказала она жалобно, потом повернулась ко мне и спросила:

— Чего там было?

— Где? — пытаясь выиграть время задала я вопрос.

— Не дури, — обиделась Женька. Мне очень не хотелось рассказывать ей, что я видела, но и врать я тоже не могла.

— Не разглядела как следует. Кто-то в черном, две свечи, икона…

— Икона? — насторожилась Женька. — Какая?

— Ну… я не разглядела. Точно икона. Ни на что другое это просто не похоже. А перед ней фигура… как будто в черном балахоне и… все.

— И фигура читала «Отче наш» не по-христиански, потом сказала: «Приди и вселися в ны…», и появилось это чудовище… Анфиса, мы присутствовали при черной мессе. Кто-то вызывал дьявола. — Женька испуганно перекрестилась. — И провалиться мне на этом месте, если не вызвал. Какие дела здесь творятся?..

О черных мессах я, конечно, читала, в основном в романах, и вынуждена была признать, что в словах Женьки что-то есть. Конечно, в дьявола я упорно не хотела верить, называла зверя собакой, каковой она и была на самом деле, потому что таких крупных волков в природе нет, но все остальное я видела своими глазами. Значит, кто-то этот спектакль устроил, причем с какой-то целью.

— Черная месса, говоришь? — отдышавшись, спросила я. — Тогда пошли в деревню.

— Зачем? — насторожилась Женька.

— Затем, что здесь только один человек, свихнувшийся на чертовщине.

— Ты думаешь… Иван Иванович? Но он ведь спал…

— Ага, и нарочно оставил зажженную лампу, чтобы мы могли в этом убедиться.

— Он что, по-твоему, знал, что мы придем проверить?

— Он знал, зачем мы здесь. Мы ведь не скрывали, что собираемся покопаться в местных тайнах. Предположить остальное нетрудно.

— Вот сукин сын! — возмутилась Женька. — Идем скорее…

Однако скорее не получилось, прежде всего потребовалось время, чтобы сообразить, где мы. На счастье, Женька услышала тихий плеск, и мы смогли выйти к реке. Дальше было проще. Миновав деревенскую улицу без единого огня (от этого деревня выглядела жутко), мы вышли к дому Горемыкина. Свет у него горел по-прежнему, в этом мы смогли убедиться, едва завидели дом. Я нахмурилась, так как это шло вразрез с моей теорией, казавшейся мне единственно верной. Мы вошли в палисадник, взгромоздились на скамейку и заглянули в окно. Диван, где недавно почивал Горемыкин, был пуст.

Я спрыгнула с лавки и направилась к дому. Дверь, выходящая на крыльцо, была заперта изнутри, но имелась еще одна дверь в сенях, и она была открыта.

— Хочешь войти? — облизнула Женька губы.

— Хочу.

— А если он в доме?

— Его там нет.

Я вошла и позвала громко:

— Иван Иванович. — Ответа не последовало, что меня совершенно не удивило. — Давай осмотрим дом, — переходя на шепот, предложила я.

— Анфиса, ты спятила. Вдруг он вернется. Как мы объясним? Между прочим, это подсудное дело.

Я махнула рукой, собираясь выполнить задуманное, и тут под окнами послышались шаги, затем кто-то осторожно постучал по стеклу, а мы с Женькой попятились к выходу.

— Иваныч, — позвал мужской голос. — Ты спишь, что ли?

Мы выскользнули в сени и благополучно покинули дом, пока нам не перекрыли дорогу к отступлению. Мы обогнули строение и вскоре смогли увидеть фигуру мужчины в чем-то длинном и светлом, наверное в плаще. Мужчина стоял возле палисадника горемыкинского дома и оглядывался, точно что-то искал. Судя по зимней шапке с торчащими в разные стороны ушами, это был Вова Татарин.

— Налицо явный заговор, — волновалась Женька по дороге к пансионату. Я не возражала, радуясь, что подруга перестала забивать себе голову потусторонними бреднями и занялась людскими интригами. — Помешавшись на всяких там Кукуях, Горемыкин терроризирует всю деревню: днем рассказывает гражданам идиотские сказки, а ночью устраивает черные мессы. Слушай, а не его мы у реки видели?

Ее желание свалить все на Горемыкина было мне понятно, однако следовало придерживаться фактов. Человек, встреченный нами, был гигантского роста и на пухленького невысокого Ивана Ивановича никак не походил. Об этом я и напомнила Женьке.

— Что будем делать дальше? — напомнила подружка.

— Надо бы вернуться к мельнице и взять этого гада с поличным, — ответила я. — Боюсь только, он уже успел улизнуть оттуда.

— Ага. И с поличным его брать надо, когда он людей стращает. А так выйдет, что дядька предавался на мельнице детским забавам и это не он нас, а мы его напугали. Опять же не нравится мне эта собачка. Такой если взбредет в голову кусаться…

— Собака, — хмыкнула я и даже замерла от неожиданной догадки. — Ну, конечно, это его собака. Днем он ее где-то прячет, а ночью выпускает. Она своим воем пугает всю округу, а дядьке радость. Эх, жаль, дом не осмотрели, уверена, мы смогли бы обнаружить подтверждение моей догадки. Собаку ведь надо кормить…

— Ничего, проверим завтра, — кивнула Женька. — Ну, Горемыкин, ну, сукин сын, какую кашу заварил. Стивен Кинг, мать его, ну подожди, дядя, мы тебе покажем, как людей пугать, — ворчала Женька, а я радовалась, не тому, конечно, что какой-то чокнутый пенсионер людей пугает, а тому, что Женька стала отважной и нечистую силу даже не вспоминает.

Несмотря на усталость, мокрую одежду и кроссовки, которые весили теперь килограммов по десять, шли мы бодро и были довольны жизнью. Туман в некоторых местах начал отступать, а мы мечтали о том, что сейчас вернемся в пансионат, примем душ и завалимся спать… И тут впереди мелькнул огонек. Сначала его увидела я, а потом и Женька.

— Может, в пансионате подстанцию починили? — спросила она.

— Не похоже.

Я сделала шаг по направлению к огню. Он как-то странно мерцал — погаснет, вспыхнет, точно подавал сигнал.

— Да это азбука Морзе, — перешла на шепот Женька.

— Ты знаешь азбуку Морзе? — не поверила я.

— Это каждый знает — точка, тире… ну и так далее…

Мы сошли с тропинки и направились к кустам, откуда шло свечение.

— Он вроде удаляется, — опять зашептала Женька. И в самом деле, огонек удалялся. Мы достигли кустов, и тут он совсем погас.

— Куда он делся? — испугалась я.

— Не знаю… вон… опять.

Уже не таясь, мы бросились бежать в ту сторону. Под ногами вдруг зачавкало, но я не сразу оценила возможную опасность, пробежала еще метра три.

Моя нога неожиданно скользнула между кочек, и я провалилась в вязкую жижу по самую грудь.

— Анфиса! — закричала Женька и бросилась ко мне.

— Стой, где стоишь, — рявкнула я, — не подходи близко. Осторожно вернись к кустам и найди длинную палку.

— Анфиса…

— Ты поняла? И не паникуй. На воде, при пожаре и на болоте люди гибнут прежде всего из-за паники.

— Ага, — пролепетала Женька. — Пошла за палкой. А ты вообще-то как?

— Нормально, — ответила я, решая, сейчас заорать во всю мощь легких или еще немного потерпеть.

Женька скрылась в направлении кустов, а я, стараясь не делать резких движений, огляделась. Огонек исчез. «Господи боже, да нас нарочно заманили в болото; — подумала я, — а мы такие дуры…»

— Женька! — отчаянно закричала я. — Женя, будь осторожней.

Звук моего голоса как-то странно расходился в разные стороны, от этого почему-то сделалось еще страшнее. Впереди у кустов кто-то странно всхлипнул, и сделалось тихо, я, боясь пошевелиться, прислушалась. Стояла жуткая тишина, слышно лишь мое собственное дыхание, затем вскрикнула птица у реки, и вновь тишина. Я не выдержала и позвала:

— Женька! — Она не ответила. Я позвала еще раз, с тем же успехом. Как бы подружка ни трусила, бросить меня в болоте она не могла, это я знала доподлинно, оттого похолодела от страха, хотя и до того момента мне было совсем не жарко. Стало ясно: с Женькой случилась беда.

Воображение рисовало мне картины одна страшнее другой, Женьку медленно затягивает трясина, а она даже закричать не может, парализованная ужасом. Мысль о моей непутевой подруге заставила меня действовать. Надо срочно спасаться самой и спасать Женьку.

— Главное, не спешить и не дергаться, — наставительно изрекла я, уцепившись руками за ближайшую кочку, она показалась мне крепкой, я ухватилась другой рукой за соседнюю кочку и начала медленно подтягиваться. Дело это оказалось не таким уж и трудным. Выбравшись наполовину, я легла на бок и смогла чуть откатиться в сторону, передохнула, затем нащупала кочки по соседству и откатилась к ним. Я помнила, что шли мы сюда с правой стороны, туда и следует перемещаться. Только почувствовав под собой твердую почву, я рискнула встать на ноги. Дышала я с трудом, колени сгибаться не желали, кроссовки увеличились в массе в несколько раз, то ли вода, то ли жидкая грязь стекала с меня ручьями, но мысль о подруге придала мне сил, и я припустилась по тропе в сторону кустов, именно там скрылась подружка, когда я видела ее в последний раз.

Я осторожно приблизилась к кустам и позвала:

— Женя…

Она не ответила. Стараясь вновь не угодить в топкое место, я на ощупь сделала несколько шагов. Не похоже, чтобы здесь было болото… Что же тогда приключилось с Женькой? Я выскочила из кустов, обо что-то споткнулась и полетела на землю. Рядом со мной кто-то застонал. Я встала на четвереньки и вскоре нащупала джинсы, свитер и волосы ежиком.

— Женечка, — прошептала я, тут подружка пришла в себя и заголосила:

— Анфиса… — И вцепилась в мои плечи обеими руками. — Живая… выбралась, слава тебе господи.

Мы наконец-то поднялись с земли, и я спросила:

— Что с тобой случилось?

— Не знаю, — как-то растерянно ответила Женька. — Видно, споткнулась, очень уж я торопилась, и башкой, наверное, ударилась, когда падала. Искры из глаз посыпались. Только и успела, что о тебе подумать. — Женька захлюпала Носом, а я повлекла ее к дороге, на которую через минуту мы благополучно и выбрались. Женька истово крестилась, продолжая благодарить господа за наше чудесное избавление от опасности, а я задумалась. Женька считает, что споткнулась в темноте и ударилась головой… Возможно, так оно и было. А если не споткнулась, то есть споткнулась отнюдь не случайно и головой ударилась тоже не просто так? Я начала тревожно оглядываться и ускорила шаги. Женька едва поспевала за мной. Наконец мы вошли в калитку пансионата, и я с облегчением вздохнула.

Дом был погружен в темноту, не доносилось ни звука, мы поднялись по ступенькам, дверь легко открылась. Выходит, никто ее не проверял и нас, соответственно, не хватился.

Мы поднялись на второй этаж, я пошла в комнату за полотенцами, а Женька сразу юркнула в ванную. Мыться в абсолютной темноте занятие не из самых приятных, к тому же вода была теплой, а отнюдь не горячей, но грязь с себя мы все же смыли. Обмотавшись полотенцами, вернулись в комнату и обессиленно рухнули в постели.

— Мама моя, — пробормотала Женька и вскоре отключилась, а вот мне не спалось.

Я крутилась с боку на бок, размышляя о наших ночных приключениях. Чем больше я о них думала, тем меньше они мне нравились. Одно дело пугать людей всякими глупостями, и другое — заманить на болото, где они вполне могли погибнуть. Это уже не шутки. Я села, поглядывая в окно. Близился рассвет, но в парке из-за деревьев было еще темно. Я подумала, что неплохо бы закурить.

Который год я героически борюсь с вредной привычкой и почти победила ее, но бывают такие моменты, когда без сигареты никак нельзя. У Женьки такие моменты тоже бывают, но в отличие от меня она к ним готовится, значит, в сумке у нее должна быть пачка сигарет. Так и есть — сигареты, зажигалка. Я открыла балконную дверь, решив покурить на свежем воздухе, чтобы дым не шел в комнату.

Я как раз вышла на балкон и чиркнула зажигалкой, когда услышала внизу шорох.

Видимо, сказалось напряжение сегодняшней ночи, забыв про сигарету, я тут же опустилась на четвереньки и замерла в не совсем удобной позе.

Внизу в самом деле кто-то шел, точнее, не шел, а пробирался, то и дело осторожно замирая: три шага, пауза, опять три шага. Я боялась пошевелиться, чтобы тот, что крался внизу, меня не услышал. Однако любопытство пересилило страх, я начала потихоньку приподниматься, подумав:

«Господи, если там опять кто-нибудь в балахоне, я не выдержу, честно, не выдержу…» Я подняла голову над перилами, когда внизу раздался стук, кто-то легонько постучал по стеклу.

Человек внизу замер, и я замерла, прислушиваясь. Вновь стук, затем какой-то шорох, открылась рама (открывали ее осторожно, но рама была старая, давно не крашенная, и сделать это беззвучно не смогли). Голос Владислава Петровича звучал испуганно:

— Кто здесь?

— Я.

— Ты что, спятил? — Страх из его голоса исчез, теперь в нем слышалась злость и раздражение чужой глупостью. — Какого черта ты сюда приперся?

— А куда мне прикажешь деваться?

— Мы же договорились…

— Ничего мы не договаривались. Ты сидишь здесь уже несколько дней…

— Я же тебе объяснял, туда невозможно пройти.

— В прошлый раз это было совсем нетрудно.

— Хорошо, попробуй сам, если не веришь мне. Тебе ничего не стоит поселиться здесь и…

— Ладно, не кипятись.

В этот момент я перегнулась через перила, пытаясь разглядеть человека, с которым разговаривал Владислав Петрович. Проклятая зажигалка выскользнула у меня из рук и полетела в траву.

— Тихо, — сказал Владислав Петрович. — Вот что… — Он перешел на шепот, а я вновь оказалась на четвереньках и при всем старании ничего не услышала.

Пятясь точно рак, я внедрилась в комнату и попыталась привести свои чувства в порядок. Женька, переворачиваясь на бок, вдруг открыла глаза и испуганно отпрянула.

— Это ты?

— Конечно, я. Только говори тише.

— Почему?

— У нас гость… Точнее, у нашего писателя.

— Слушай, может, тебе стоит отдохнуть? — забеспокоилась подружка.

— Может, — кивнула я, забралась под одеяло и дала себе слово ни о чем не думать.

Когда я открыла глаза, в окно вовсю жарило солнце. Дверь на балкон была распахнута настежь, а Женька отсутствовала. Я взглянула на часы. Половина одиннадцатого. Что ж, пора встречать новый день. Позевывая, я встала, накинула поверх пижамы халат и побрела в душевую. Стоило мне щелкнуть выключателем, как вспыхнула лампочка над дверью, выходит, вчерашние неполадки уже устранили.

Приняв душ, я почувствовала себя проснувшейся и почти бодрой. Вдруг почему-то вспомнила Романа Андреевича и приуныла. Интересно, чем он занят? Мог бы, кстати, позвонить. Правда, сотовый у меня отключен, но все равно мог бы… не знаю как. Если мужчина любит женщину, он должен быть способен на поступок. А Ромка не звонит, потому что меня не любит, ну ни капельки. Я вытерла набежавшую слезу и вернулась в комнату.

Женька ставила поднос под белой салфеткой на стол.

— Привет, — сказала она, улыбаясь во весь рот. — Здесь завтракают рано.

Я тебя будить не стала. Тебе вчера так досталось, что ты под утр заговариваться начала. Вот я и подумала, не худ бы тебе выспаться, а завтрак попросила оставит Хочешь кофе в постель?

— Хочу, — кивнула я, укладываясь на постель.

— Пожалуйста. — Женька пристроилась рядом. — А чего ты кислая такая?

Ромку вспомнила?

— Очень надо мне его вспоминать, — презрительно усмехнулась я.

— Да ладно…

— При чем здесь «да ладно»?

— Я просто…

— Мне неинтересно…

— Да угомонись ты, Анфиса, — жалобно попросила Женька. — Ромка твой поди места себе не находит. Ты его малость помучай и прощай. Он больше не будет. Я имею в виду…

— Заткнись, а? — сказала я печально, и подружка замолчала.

— Как кофе? — поинтересовалась она минут через пять.

— Нормально.

— Ну, слава богу. А я вчера башкой здорово тюкнулась. Когда голову впотьмах мыла, не обратила внимания, а сегодня стала расчесываться… Вот, посмотри. — Женька сунула мне под руку свою голову с синей шевелюрой и ткнула пальцем в затылок, затем схватила мою руку, и я смогла нащупать здоровенную шишку.

— Ничего себе, — сказала я уважительно.

— Вот-вот, не зря я в отключке лежала. Тут я нахмурилась, потому что совершенно отчетливо помнила подружку, отдыхающую около кустов. Лежала она, кстати, на животе, подогнув под себя ноги, и одной рукой как будто закрывала голову. Перевернуться она не могла, а удариться при падении затылком тем более.

Выходит…

— Женька, а ведь нас вчера хотели убить, — брякнула я.

— За что? — спросила она, хотя любой другой на ее месте спросил бы:

«Почему ты так решила?»

— За что, пока не знаю, но догадываюсь. Давай вспомни, что было перед тем, как мы отправились чертей ловить?

— Свет выключился. — Нет, до этого.

— До этого мы слушали страшные сказки в обработке Горемыкина.

— До этого я поймала нашего писателя возле комнаты Валеры.

— И поэтому он решил нас убить?

— Звучит глупо, но это потому, что мы еще не знаем всех обстоятельств дела. Он здесь не просто так, и вчерашний визит это подтверждает.

— Какой визит? — насторожилась Женька, а я принялась рассказывать.

Когда я закончила, Женька продолжала сидеть, поджав губы, напряженно сдвинув брови. Так она обычно думает.

— А у нас новый жилец, — вдруг заявила она. — Прибыл в семь утра, как раз к завтраку. Говорит, с первым автобусом до Фрязина, а оттуда пешком.

Заядлый рыбак. Другого места ему не нашлось.

— Удочки привез?

— Чего-то похожее на них имело место, — вздохнула Женька. — Да, Анфиса, видно, мы в очередной раз вляпались. Правда, пока неясно, во что.

— Разберемся, — заверила я со знанием дела.

— А как же, — согласилась Женька без особого энтузиазма.

— Этот новенький, как он? — задала я вопрос.

— Обыкновенный дядька. На мента похож.

— Почему на мента?

— Не знаю. Похож, и все. Но говорит, что автослесарем работает. Если судить по рукам, может, и не врет. Докладываю: зовут Геннадий Степанович Иванов, на вид лет сорок, может, больше. Рост выше среднего, плотного телосложения, брюнет, волосы густые, курчавые, носит усы. Лицо широкое, нос крупный, рот обыкновенный, глаза карие. Из особых примет: на правой руке татуировка «Гена». Все.

Я внимательно слушала Женьку, пытаясь понять, подходит описание к ночному гостю или нет. Беда в том, что видела я его не больше секунды при этом он прижимался к стене и было еще слишком темно. Может, повезет и я узнаю его по голосу?

Я быстро оделась и, горя желанием вывести на чистую воду всех жуликов, в сопровождении Женьки спустилась вниз. Однако здесь меня ожидало разочарование: на веранде пила чай одна Лидия Артуровна:

— А где мужчины? — с улыбкой спросила я.

— Владислав Петрович решил до обеда поработать, Валера отправился к реке заниматься живописью, а наш новый постоялец ушел на рыбалку.

«Занятно», — подумала я. Если честно, более всего на меня произвело впечатление неожиданное трудолюбие писателя. Может, Владислав Петрович просто не спешит встретиться со своим приятелем, оттого и укрылся в комнате? Я подмигнула Женьке и сказала как бы между прочим:

— Пойду немного прогуляюсь. Ты со мной?

— Вот еще, комаров-то кормить, — фыркнула Женька.

Я покинула веранду и не спеша прошла по дорожке до угла дома, после чего поспешно скрылась в кустах и далее пробиралась, как индеец-Разведчик. Моей целью была комната Владислава Петровича, точнее, ее окно. Устроившись в кустах напротив, я исправно наблюдала за ним что-тo около часа. Тюлевая занавеска задернута, так что увидеть происходящее в комнате я не могла. Денек выдался отличный, но, несмотря на это писатель работал при закрытом окошке, правда форточка была распахнута настежь. Что ж, о вкусах не спорят.

Терпеливо сидя в кустах, я надеялась, что ночной гость, сообразив, что встречи с ним избегают, явится сам и для меня кое-что прояснится. Томительное ожидание начало здорово действовать мне на нервы, а окном, кроме меня, никто не интересовался. Пострадав еще немного, я решила проверить, чем заняты остальные мужчины, и направилась к реке.

Лишь только я поднялась на пригорок, как заметила одного из них: он сидел с удочкой, лениво отмахиваясь от комаров. Когда он повернулся ко мне в профиль, я обратила внимание на пышные усы. Выходит, это и есть Геннадий Степанович. Судя по всему, он очень увлечен рыбалкой и никакие окна его не интересуют. Меня это вроде бы даже огорчило. Что ж, попробуем отыскать Валеру.

Я пошла вдоль берега, изо всех сил изображая даму на прогулке, то есть шла, что-то мурлыча под нос, но при этом стараясь ничего не упустить из вида.

Валера в поисках натуры ушел довольно далеко от пансионата. Другая бы на моем месте отказалась от поисков, но только не я. Комары уже по-настоящему донимали меня, а я упорно обследовала берег, пока не вышла к болоту. И вот тут-то в трех шагах от зарослей ивы увидела мольберт. Надо сказать, Валера выбрал довольно странное место для работы: болото выглядело отнюдь не живописно. Еще занятнее то, что Валеры рядом с мольбертом не оказалось, я огляделась и даже позвала его, но без всякого толка.

На всякий случай я прошла еще метров пятьдесят и увидела вешки, то есть я решила, что это и есть вешки: обычные палки возвышались над кочками на расстоянии в несколько десятков метров. Недолго думая, я пошла в том направлении, стараясь не терять вешки из виду. Ничего особенно сложного. Я и не заметила, как отошла довольно далеко от того места, где стоял мольберт. Я старалась не терять заросли из виду, чтобы на болоте у меня был хоть какой-то ориентир. В некоторых местах идти было совсем легко, точно по проселочной дороге, в других приходилось перебираться с кочки на кочку, под ногами начинало чавкать. Но даже мне, человеку сугубо городскому, было ясно, что это еще не настоящее болото, не то пугающее, что с ним обычно ассоциируется и называется словом «трясина», вязкая жижа, которая в мгновение ока затягивает страдальца…

Вешки шли дальше, насколько хватало глаз, ко многим из них были привязаны тряпки, должно быть, для того, чтобы их было легче разглядеть. Я прошла еще с полкилометра и оглянулась. Заросли остались далеко позади, сухие участки попадались все реже, ясно, что я основательно углубилась в болото.

Где-то там пресловутый остров, разумеется, никакого Кукуя я увидеть не ожидала, но неизвестно, насколько мое путешествие в одиночку может быть безопасным.

«Пожалуй, стоит вернуться», — решила я и тронулась в обратный путь.

Надо сказать, возвращаться было труднее, заросли упорно не хотели приближаться. Наконец я смогла их достигнуть и честно скажу: вздохнула с облегчением, все-таки болото не самое подходящее место для прогулок.

Мольберт стоял на месте, а Валера по-прежнему отсутствовал. Что, если вешки его тоже заинтересовали, он отправился на болото и с ним что-то произошло?

— Валера, — стала звать я. Совершенно неожиданно он откликнулся совсем рядом, а затем появился из зарослей.

— Анфиса, — сказал он с улыбкой, пошарил вокруг взглядом и спросил:

— Вы одна, а где Евгения?

— Пьет чай на веранде, насколько мне известно. Я увидела мольберт И забеспокоилась…

— Я немного прогулялся. На вешки обратили внимание? — спросил он, понизив голос. — Довольно занятная штука. Вон там дальше тоже есть проход через болото, я смог преодолеть примерно километр и увидел впереди зеленую лужайку, хотел выбраться туда и вдруг… Анфиса, у вас никогда не возникало чувства, что за вами наблюдают?

— Нет, — нахмурилась я.

— У меня раньше тоже не возникало… А сегодня… я просто уверен, кто-то следил за мной. И знаете, — нервно хихикнул Валера, — я заплутался.

Битый час кружил среди этих вешек и не мог выбраться, все время выходил на одно и то же место.

— Ничего особенного, так бывает. К тому же на болоте сбиться с пути совсем не трудно, никаких ориентиров.

— Я шел по вешкам… И еще. Возможно, вы решите, что я… фантазирую, но я видел человека на болоте, на той самой лужайке. Мужчина огромного роста, кажется, в штормовке, с нахлобученным на голову капюшоном. Я его окрикнул, но он не ответил, просто стоял и смотрел на меня. Представляю, как нелепо это звучит… у него не было лица. Да-да, — торопливо кивнул Валера, заметив, что у меня от этакой новости глаза на лоб полезли, — вместо лица какое-то черное пятно. И… мне стыдно, но я никогда в жизни так не боялся. Хотел бежать, не разбирая дороги. С большим трудом взял себя в руки и выбрался из болота.

Рассказывая все это, Валера выглядел вполне искренним и даже испуганным. Чтобы перепугать взрослого мужчину, надо здорово постараться.

Конечно, мы с Женькой тоже испугались до смерти, увидев Вову Татарина, но ведь это было ночью, а белым днем совсем другое дело… Я посмотрела в сторону болота: тихо, спокойно, но, честное слово, в тишине и спокойствии таилась угроза. Может, это какой-то массовый психоз? Мы наслушались дурацких рассказов, а теперь пугаем друг друга?

— Вот что, — вздохнула я, — идемте домой.

Валера кивнул, собрал свои вещи, и мы зашагали к пансионату.

Женька все еще сидела на веранде в компании Лидии Артуровны, правда, теперь к ним присоединился Горемыкин, он что-то рассказывал. Его голос было слышно издалека.

— Пойду переоденусь, — сказал мне Валера. Я кивнула, дождалась, когда он войдет в дом, и припустилась к окну комнаты писателя. Разглядеть, что происходит в комнате, было по-прежнему невозможно. Я вздохнула и довольно громко постучала в окно. Затем огляделась, взгромоздилась на подоконник, и тут выяснилось, что окно не заперто, просто плотно закрыто.

Я заглянула в форточку и убедилась, что комната пуста. Спрыгнула в траву и пошла на веранду.

— Добрый день, — приветствовала я Горемыкина. К этому моменту Валера тоже появился на веранде. — А Владислав Петрович все еще работает?

— Да, — кивнула Лидия Артуровна. — Не хочу ему мешать, вот и сижу здесь все утро. Хорошо, что Евгения Петровна составила мне компанию, не то умерла бы от скуки.

Меня просто распирало от любопытства, чем же занят наш писатель? Вряд ли он находится в доме. Тогда где? В деревне? На болоте? Что ему там понадобилось?

— Комары замучили, — сказала я немного невпопад. — Пойду приму душ.

Я направилась в холл, но тут же через боковую дверь выскользнула на улицу и, надо же такому случиться, нос к носу столкнулась с парнем, который перевозил в пансионат наши вещи. Он одарил меня недобрым взглядом и буркнул что-то под нос, а я, мысленно чертыхнувшись, свернула за угол и тут увидела Владислава Петровича. Перебежками, точно на учениях, он пробирался к своему окну.

Я прижалась к стене, очень рассчитывая, что он не обратит на меня внимания. Благополучно достигнув окна, он толкнул раму, легко вспрыгнул на подоконник, после чего исчез с моих глаз.

— Что ж это такое? — с возмущением пробормотала я. Возмущение относилось не к тому факту что Владислав Петрович лазит в окно, меня очень нервировало, что я не могу понять, зачем ему это понадобилось.

Покачав головой, я хотела было вернуться на веранду, но вместо этого приблизилась к его окну. Оно осталось открытым. Тюлевую занавеску ветерком вынесло на улицу, я заглянула в комнату: она была пуста. Не очень раздумывая над последствиями, я взобралась на подоконник и спрыгнула на пол, затем на цыпочках прошла к двери и заперла ее на задвижку, после чего огляделась. Возле двери стояли болотные сапоги, валялись джинсы и куртка, именно в ней Владислав Петрович возвращался из своего похода.

— Он ходил на болото, — пробормотала я и, косясь на дверь, прошла к столу. Стол здесь в отличие от нашей комнаты был письменный, я торопливо выдвинула ящики. Пачка машинописной бумаги, но ни пишущей машинки, ни компьютера в наличии не было. Впрочем, может, Владислав Петрович работает по старинке и пишет от руки? Так и есть. Десяток исписанных страничек. «Глава первая», — пробормотала я. Меня поразил почерк, размашистый, со множеством загогулинок, но явно не мужской. Хотя я, конечно, не графолог. Судя по всему, Владислав Петрович писал фантастический роман. Какой-то Эр Гул дал приказ бомбить штаб объединенных л. Я убрала листки на место и торопливо огляделась.

Рыться в шифоньере я все же не рискнула, хозяева могли это заметить. К тому же следовало поскорее покинуть комнату, я сделала шаг к двери и обратила внимание на книгу, лежавшую на тумбочке. «Звездный путь». Что-то вроде догадки шевельнулось в моем мозгу. Я взяла книгу, торопливо полистала, на одной из страниц мелькнуло имя Эр Гул. В этот момент кто-то толкнулся в дверь, само собой, она не подалась, Владислав Петрович толкнул ее еще раз, пробормотал:

«Черт», — и зашагал по коридору. Я подошла к двери, открыла задвижку, стараясь сделать это бесшумно, захлопнула дверь на английский замок, затем бросилась К окну и спешно покинула комнату.

Через пять минут я уже была на веранде.

— У тебя есть ключ? — как раз в тот момент спрашивал Владислав Петрович свою супругу.

— Нет, — удивилась она, — зачем мне ключ, раз ты весь день в комнате?

— Я подумал, может, ты прихватила его случайно. Я пошел в душ и, кажется, захлопнул Дверь. Надо найти кого-то, чтоб ее открыли.

— Может, проще влезть в окно? — поинтересовался Валера.

— Да, наверное, — кивнул Владислав Петрович и вдруг одарил меня недобрым взглядом. Неужто догадался?

Писатель удалился, а минут через пятнадцать вернулся на веранду, в шортах и рубашке навыпуск.

— Как работалось? — спросил Валера.

— Нормально, — пожал он плечами. — Если честно, я человек суеверный и не люблю говорить о работе пока она не закончена. А как ваши успехи?

Валера усмехнулся:

— Искал подходящее место для работы и, знаете, кажется, повстречался с привидением.

— Да неужели? — в тон ему спросил Владислав Петрович. Я тоже проявила интерес к их разговору, потому что Валера добавил:

— По крайней мере, Иван Иванович утверждает, что это одна из местных достопримечательностей.

Иван Иванович, услышав, что говорят о нем, поднялся с дивана, где сидел рядом с Лидией Артуровной, и подошел к нам.

— Полагаю, речь идет о Зеленом охотнике? «О ком?» — мысленно скривилась я, оборотни, Кукуй, а теперь еще охотник… зеленый.

— Это очень интересная легенда, — заверил нас Горемыкин.

…

— Иван Иванович, расскажите нам ее, — захлопала в ладоши жена писателя, изображая маленькую девочку, что выглядело довольно комично.

— Данная местность чрезвычайно богата легендами, — не выдержала я.

— Вот именно, — обрадовался Горемыкин. — Как вы думаете, почему?

— Понятия не имею.

— На самом деле все просто, — расхаживая по веранде и сунув одну руку в карман пиджака, заговорил Иван Иванович, теребя другой рукой свою бородку. — Близость болот, вот основная причина. Здесь постоянно происходят трагические, а подчас и непонятные события, которые народная фантазия преобразует в легенды.

— Ага, — кивнула Женька со своего места. — Расскажите о Зеленом охотнике.

— История эта произошла в середине прошлого века, как раз перед самой войной. Два местных парня влюбились в одну девушку. Оба были хороши собой, и она не знала, кого предпочесть. Однажды молодые люди вместе отправились на охоту. Прошло два дня, а они все не возвращались. Односельчане забили тревогу, и вскоре вся деревня отправилась на их поиски. Одного парня вскоре нашли, оборванного, потерявшего ружье… Он рассказал, что они с другом заплутались на болоте, он подвернул ногу, а его товарищ ушел искать дорогу и пропал. Тогда он попытался выбраться самостоятельно. Неизвестно, удалось бы ему это, не найди его односельчане. Отправив молодого человека в деревню, спасатели продолжили поиски, но так и не нашли второго юношу. Вскоре стало ясно, что он погиб.

Прошло какое-то время, боль утраты притупилась, спасшийся молодой человек сделал девушке предложение. — В этом месте Горемыкин понизил голос, а я не выдержала и спросила:

— Хотите, дальше я расскажу? — Все с неодобрением посмотрели на меня, даже Женька. Один Иван Иванович вполне искренне заинтересовался:

— Что ж, попробуйте…

— А чего тут пробовать? — вздохнула я. —В самый разгар свадьбы вдруг распахнулась дверь и вошел пропавший молодой человек, ткнул пальцем в своего дружка и произнес: «Ты убил меня, чтобы жениться на ней». Или ткнул пальцем в невесту: «Он убил меня», что в принципе значения не имеет. Есть еще вариант: убитый приходит не просто так, он держит под мышкой свою голову, а потом кладет ее на стол, голова открывает глаза, а затем начинает говорить. Невеста падает замертво, а ее несостоявшийся супруг кается в убийстве, и бывший друг уводит его с собой. — Я замолчала, и все дружно, уставились на Горемыкина, он же смотрел на меня, и глаза его сияли.

— Вы тоже интересуетесь фольклором? — спросил он.

— Как вам сказать? В детстве меня отправляли к тетке в деревню, где большой популярностью пользовался так называемый костер. То есть дети каждый вечер собирались где-то неподалеку от деревни, на берегу реки или просто на поляне, пекли картошку, пели песни под гитару, а те, кто постарше, баловались выпивкой. Так вот, ни один костер не обходится без таких вот страшилок. Малыши дрожат от страха, а потом пугают ими друг друга. Вы говорите, ваша история произошла незадолго до войны, значит, есть люди, которые помнят имена участников любовного треугольника. В деревне всего-то десяток домов, а забыть такую историю трудно, однако я абсолютно уверена, узнать их имена невозможно.

— Вот-вот, — обрадованно закивал Горемыкин. — И что интересно, липатовские старожилы считают, что произошло все это в Ново-Фролове и Зеленый охотник оттуда, но в Ново-Фролове говорят, что он из Липатова или Курьянихи.

Понимаете?

— Еще бы, — вздохнула я, пытаясь отгадать, почему Иван Иванович так радуется. — Потому что в реальности этих людей не существовало и не могло существовать. Это просто детские сказки.

— А вот тут вы не правы, — заволновался Горемыкин. — Множество людей видели Зеленого охотника, и их описания его внешности всегда совпадают: огромного роста, гораздо выше человеческого, то ли в ветровке, то ли в плащ-палатке, но обязательно в капюшоне, лица разглядеть невозможно, и это самое главное: у Зеленого охотника нет лица. Понимаете? Он носит капюшон, но под ним ничего нет, свою голову он прячет, ибо считается, если похоронить голову Зеленого охотника, душа его наконец-то обретет покой и покинет болота.

Разумеется, злые силы, которым он подвластен, этого не хотят.

— Само собой, — не выдержала я, — смерть его на конце иглы, игла в яйце и так далее…

— Конечно, — улыбнулся Горемыкин, — в этом мире все связано, и то, что у вас вызывает улыбку, на самом деле свидетельствует о том, что люди ничего не выдумывают, все это существует. Ирреальный мир. И вместо того, чтобы попытаться понять его, мы отделываемся насмешками.

Я внимательно посмотрела на Горемыкина и пришла к выводу, что говорит он совершенно серьезно.

— То есть вы предлагаете изучать нечистую силу? — брякнула Женька.

— Мы имеем дело с другим миром, — горячо заговорил Иван Иванович, но я решила вернуть его к первоначальному предмету разговора.

— Чем знаменит Зеленый охотник?

— Что? — растерялся он. — Ах, вот вы о чем… Обычно он появляется ночью или в сильный туман. Как я уже сказал, это огромный человек в чем-то зеленом. Заметьте, без ружья, ведь по болотам его дух начал бродить после предательства Друга, когда ружья при нем уже не было. Его всегда видят на значительном расстоянии. Как я уже сказал, его лица не разглядеть. Человек, встретившийся с ним, начинает плутать и обязательно попадает на болото. То, что Валерий Сергеевич встретил его днем в ясную погоду, просто удивительно. Я не слышал о таких случаях. Значит, теперь и днем… — пробормотал Горемыкин себе под нос, но я услышала.

Женька сидела с мрачным видом, уставив взгляд куда-то в пол. Я прекрасно знала, о чем она думает. Не далее как вчера мы лично встретили Зеленого охотника, который шел от реки к болоту, туман, конечно, тоже присутствовал, а также вой (волчий или собачий, поди разбери), на который наш Зеленый друг ответил и вскоре растворился в тумане.

— Иван Иванович, вы ведь серьезно в это не верите? — попробовала воззвать я к всеобщему здравому смыслу, хоть и обращалась к Горемыкину. — Кто-то бродит по болоту, держа голову под мышкой?

— Я не видел Зеленого охотника, — вздохнул он, — то есть я не видел его земное воплощение, но неоднократно видел огни. Мерцающий огонек, который точно манит тебя, и ты вдруг оказываешься в трясине.

— Это тоже проделки Зеленого охотника? — задала я вопрос.

— Да-да. И я сам видел эти огни. Я только вздохнула. Не верить Горемыкину у Меня повода не было, раз я сама их видела. Я поймала Женькин взгляд, в котором читалась растерянность, а Горемыкин продолжил:

— Обратите внимание: Валерий Сергеевич человек здесь новый, о Зеленом охотнике ранее никогда не слышал и вдруг увидел его сегодня на болоте, после чего с трудом смог оттуда выбраться. При всем желании вы не можете утверждать что это его воображение, подогретое моими рассказами. Ведь увидел он не волка, не русалку, не черта, в конце концов, а именно мужчину в чем-то зеленом, у которого не было лица.

— Это и был мужчина, — разозлилась я, — которому что-то понадобилось на болоте, и лицо у него, разумеется, было, просто с такого расстояния Валера его не разглядел.

— Там было что-то черное, — нахмурился Валера. — Абсолютно точно.

Что-то черное.

— Например, москитная сетка, — обрадовалась я неожиданной догадке, — ведь на болоте полно комаров. Вот и все.

— И что он там делал, на болоте? — спросил Валера.

— А что там делали вы? Иван Иванович? Я, наконец? Его могло привлечь любопытство, как всех нас, или какие-нибудь хозяйственные соображения.

— Занятный у нас разговор получился, — заметил со своего места Владислав Петрович, доселе молчавший, и засмеялся:

— Две точки зрения: материалистическая, которую проповедует Анфиса, и, так сказать, идеалистическая, которую представляет Иван Иванович. Я думаю, разрешить спор нам не удастся. Для этого как минимум нужно, чтобы Зеленый охотник появился вот здесь, на веранде, с головой под мышкой.

«Подождите, — зло подумала я, — я вам этого шутника доставлю. С головой или без нее. Он у меня узнает, как шастать по болотам и людей пугать», а вслух сказала:

— Иван Иванович, вас очень удивил тот факт, что кто-то увидел Зеленого охотника днем. Как вы думаете, с чем связано его появление?

Он посмотрел на меня очень серьезно, перевел взгляд на остальных, которые, услышав мой вопрос, насторожились, помолчал немного, словно прикидывая, следует ли отвечать, и, понизив голос, наконец сказал:

— Я думаю, что-то происходит. Что-то важное. Какой-то временной сдвиг.

— Что? — Может, я малость бестолкова, но бьюсь об заклад, что и остальные не очень-то поняли, что же имел в виду Иван Иванович под временным сдвигом.

— Тот и этот миры стали ближе друг другу, — счел нужным пояснить он; видя мое искреннее недоумение. — Я имею в виду их взаимопроникновение. Здесь что-то готовится.

— Я не опоздал к обеду? — зычно поинтересовался мужской бас, мы невольно вздрогнули и уставились на вошедшего. Геннадий Степанович, а это именно он вернулся с рыбалки, растерянно моргнул, видя, какой произвел эффект, и спросил Уже тише:

— Еще не обедали?

— Нет-нет, вы как раз вовремя, — защебетала Лидия Артуровна.

И в самом деле через десять минут нас пригласили в столовую.

— Рассказывай, — плюхнувшись на постель сказала Женька. Я коротко поведала о своих разысканиях.

— Писатель вовсе не писатель. На кой-то черт переписывает фантастический роман малоизвестного автора.

— Ты уверена?

— По крайней мере, у него в столе два десятка исписанных от руки листков , и еще книжка, в обоих случаях речь идет о каком-то Эр Гуле. Согласись, имя довольно редкое. Знать бы еще, зачем ему это надо? Может, он так писать учится? Тогда лучше попробовать переписывать более достойного автора.

— Зачем, как раз ответить несложно, — почесав нос, задумчиво сказала Женька. — Считается, что Владислав Петрович у нас писатель, к тому же прибыл сюда поработать в спокойной обстановке, вдали от суетного мира и так далее.

Люди в основе своей любопытны и рассуждают так: есть писатель, значит, должно быть что-то им написанное, продукт труда, так сказать. В противном случае легенда будет выглядеть подозрительно. Думаю, обыска наш писатель не ожидал, но для горничной, которая убирает в комнатах, листочки оставил. А чтоб самому мозги не напрягать, купил по дороге сюда книжку, вот и сдувает оттуда по несколько страниц в день. Говоришь, почерк похож на женский? Возможно, сдувает мадам, пока он бог весть где бродит.

— Бродит он на болоте, — заверила я. — Сапоги, мокрые джинсы… Скорее всего поход был неудачным, он где-то здорово нырнул, рубашка тоже вся в грязи.

Да и особо счастливым по возвращении он не выглядел. Вопрос, что ему нужно на болоте? Неужто Кукуя ловит?

— Заметь, не ему одному нужно, — подняла указательный палец подружка.

— Вспомни ночного гостя. Гражданам желательно попасть на остров. Четвертый день писатель пытается проделать это и пока, судя по всему, без всякого толка. Ты голос Геннадия Степановича слышала?

— Конечно, — пожала я плечами.

— Ночью именно он с писателем разговаривал?

— Не знаю, — честно ответила я, — ночью он говорил шепотом, да и вообще…

— Ладно, — вздохнула Женька, — мы здесь скоро двое суток, время идет, а толку, в смысле прояснения ситуации, никакого. Надо что-то делать.

— Что? — нахмурилась я.

— Ну… не знаю. Давай план, как нечистую силу ловить.

Конечно, проще всего было послать Женьку с ее планами куда подальше.

Однако, сказать честно, местные события к тому моменту начали здорово меня донимать. Сплошное глупое суеверие. Опять же следовало учитывать, что кто-то очень старался суеверия поддержать и всячески способствовал их распространению.

Мало того, нас с Женькой пытались вывести из игры (не буду говорить: хотели убить, может, и не хотели, но некто явно заинтересован в том, чтобы мы после ночного купания в болоте и шишки на Женькином затылке бросились из этих мест сломя голову, а если люди идут на преступление, значит, дело не только в глупых суевериях, тут что-то посерьезнее.

В милицию с такими рассказами не пойдешь засмеют (один Кукуй чего стоит), а разобраться необходимо, вот и выходит, что Женька права А нужен план борьбы с нечистой силой.

— Начнем с Горемыкина, — сказала я. — Обыщем дом на предмет содержания там собаки. Может, еще чего интересное найдем. Далее, писатель. Личность исключительно подозрительная. Надо бы выяснить, что он за фрукт. Эх, жаль, с Ромкой поссорились, он бы через свои каналы…

— Обойдемся без Ромки, — отмахнулась подружка, — у меня свои каналы есть, ты что, забыла? Говори, что конкретно надо?

— Все, — подумав, ответила я. — Я пока сама не знаю, что может пригодиться. Было бы отлично разнюхать, не связывает ли данных лиц что-то такое со здешними местами. Может, проживали здесь ранее… ну ты понимаешь…

Женька кивнула:

— Я понимаю. Кем конкретно интересуемся — В первую очередь Горемыкиным. Потом писатель и новый постоялец. Ну и твой Валера, — со вздохом добавила я, понижая голос.

— Я вот что думаю: Валерка здесь на задании. Сама говоришь: он за писателем следит. Так, может, стоит объединить усилия? По болоту шастать в твоем обществе чего-то боязно. Опять же, мужское плечо и все такое… По затылку меня уже треснули.

— Просто он блондин, — мрачно изрекла я.

— Что плохого в том, чтобы быть блондином? — принялась иезуитничать Женька.

— Ничего. Но когда речь идет о блондинах, ты перестаешь быть объективной, а это может плохо сказаться на нашем общем деле, возможно, даже трагически… А ну как по голове тебя стукнул он? Все эти охранные фирмы жутко подозрительные, мне Ромка рассказывал…

— Заколебала ты меня со своим Ромкой. Не хочешь помощи со стороны молодого симпатичного мужчины, так и скажи: хочу все сама, своими руками, потому что от природы, как осел, упрямая. А то начинает мне уши сиропом заливать: по башке меня он… С какой стати — он? Если Валерка следит за писателем, ясно, что человек он хороший, то есть на нашей стороне, потому как писатель явно отрицательный персонаж.

— Это тебе сорока на хвосте принесла? — съязвила я. — А все потому, что писатель брюнет. Конечно, дураку ясно, если брюнет — то отрицательный, если блондин — положительный. А вдруг все наоборот? Вдруг писатель человек благородный, как и мы, пытается установить истину, пусть и придумал себе не очень удачную легенду. Я имею в виду это писательство, а твой Валера хочет сорвать его планы.

— А ночной гость? Этот чего хочет?

— Отвяжись, — устало махнула я рукой. Женька шмыгнула носом, помолчала немного и заявила:

— Ладно, с Валеркой малость подождем, вдруг правда отрицательный.

Сказать по правде, не очень-то мне везет с блондинами. Как белобрысый — так непременно сукин сын.

— Вот-вот, — порадовалась я здравомыслию подружки. — Значит, включаем его в список.

Паспортные данные должны быть в регистрационном журнале. Думаю, добыть их нетрудно. И мы пошли добывать паспортные данные. К нашему удивлению, мы обнаружили на месте администратора, которое обычно пустовало, молодую девушку.

— Я Марина, — радостно сообщила она. — Если есть вопросы…

Вопросы были. Выяснилось следующее: раз постояльцев прибавилось, решено было вызвать людей из неоплачиваемых отпусков на работу.

— Через неделю из Москвы сразу семнадцать человек приедут, — порадовала девушка.

— А как вообще сюда люди добираются? — спросила Женька и, видя, что Марина взирает на нее с недоумением, торопливо пояснила:

— Мы вот из Заручья на лодке…

— А… так ведь дорога есть. Из соседней области. Дорога так себе, но проехать можно.

— Владислав Петрович на машине приехал?

— И Владислав Петрович, и Валерий Сергеевич. У обоих джипы, им наши дороги не страшны. А я вот до Фрязина на автобусе добираюсь, а потом пешком. Не очень удобно, но с работой сейчас трудно… Сутками дежурить будем. Никак нельзя без администратора. Вчера, к примеру, свет погас, а сторожа на месте не оказалось. В результате постояльцам сплошные неудобства.

— Это точно, — согласно кивнула Женька. Я во время их разговора вожделенно поглядывала на журнал регистрации, который лежал на столе, и сделала подружке знак, мол, надо что-то делать. — Марина, вы говорите, Валера с Владиславом Петровичем на машинах приехали, что-то я никаких машин не вижу.

— Так ведь у нас гараж. Кирпичный, рядом со складом.

— Вот оно что. Это с красной крышей?

— Нет, с красной крышей бывший склад, там и сейчас склад, просто… — Девушка поднялась со своего места, чтобы показать Женьке, где же находится гараж, который так ее интересовал. Но из окна его не было видно, по крайней мере, Женька не увидела и увлекла Марину сначала к двери, а затем и вовсе вывела на улицу, что дало мне возможность не только заглянуть в журнал, но и списать данные всех постояльцев.

Когда они закончили с гаражом, я уже выбралась на веранду, где отдыхающие собрались в полном составе (не считая Женьки, но и она появилась вслед за мной). Горемыкин тоже присутствовал здесь и, как всегда, тешил публику страшилками.

Необычным было то, что в центре открытой веранды теперь стоял мольберт, а за ним трудился Валера. Пока мы с Женькой строили планы по поимке нечистой силы, он зря времени не терял. Одного взгляда на его работу было достаточно, чтобы понять: за плечами у парня как минимум несколько лет хорошей художественной школы. Может, талантом он и не блещет, но с техникой Работы маслом хорошо знаком.

Мы переглянулись, подружка улыбнулась и принялась нахваливать пейзаж, а мне Валера показался еще более подозрительным, уж не знаю почему. Остальные с заметным интересом наблюдали за работой мастера. Женька вроде бы тоже пристроилась по соседству, но я сказала:

— Давай прогуляемся, после обеда необходимо размяться.

И она покорно потрусила следом за мной. Дело в том, что воспользоваться сотовым, находясь в пансионате, не было никакой возможности, относилось ли это к очередным проделкам нечистой силы или нет, но связь отсутствовала. Я собралась выяснить, распространяется ли это на всю округу или здесь место какое-то особенное. Мы поднялись на ближайший холм, и связь, как по волшебству, появилась.

— Слава богу, — порадовалась подружка. — Я боялась, в Заручье плыть придется, чтоб по телефону позвонить.

Я вручила ей листок бумаги с данными подозреваемых в связи с нечистой силой, и Женька сделала несколько звонков, после чего с чувством выполненного долга вернула телефон мне. Я взглянула на трубку, и сердце мое тревожно забилось, очень хотелось позвонить Роману Андреевичу. Подружка гнусно ухмылялась, наблюдая за мной, и я, собрав волю в кулак, убрала телефон в сумку с равнодушным видом.

— Когда будут результаты? — деловито спросила я.

— Когда будут, тогда сообщат. На всякий случай надо позванивать, чтоб люди о нас не забыли. Между прочим, Анфиса Львовна, Горемыкин утверждает, что никаких гостей в деревне нет. Лично меня это не удивило.

— Пока Горемыкин соловьем на веранде разливается, самое время осмотреть его дом, — заметила я, стараясь не думать о Зеленом охотнике.

Сделав изрядный крюк, чтоб не возвращаться к пансионату, мы вышли к деревне, задами достигли дома Ивана Ивановича и огляделись. Не похоже, чтобы кто-то, кроме нас, проявлял к нему интерес.

Мы пробрались к задней двери, соблюдая всю возможную конспирацию, припали к ней ухом и прислушались. В доме царила тишина, близкая к могильной.

— Надо постучать, — прошептала я, и Женька раза три грохнула кулаком по двери. Реакции не последовало. Мы удрученно переглянулись.

— Будь в доме собака, — вздохнула Женька, — непременно бы залаяла.

— Если бы собака имела возможность лаять, когда ей вздумается, ее присутствие не было бы тайной, — вразумила ее я.

— То есть ты считаешь, лаять собачка по какой-то причине не может?

— Скорее всего так.

— Интересно. Надеюсь, носиться по дому она тоже не имеет возможности, потому что встречаться с этим зверьком мне совсем не хочется.

— Мне тоже, — вспомнив о размерах собачки, кивнула я.

На всякий случай я подергала дверь, она была заперта, что и неудивительно, раз хозяин в гостях, да еще предполагается, что ему есть что скрывать.

— Давай окна проверим, — предложила я.

Женька кивнула, затем с интересом стала рассматривать над дверью, где был небольшой козырек, закрывающий вход от непогоды, и что-то вроде узкой полки, с которой свисал синий шнурок. Женька потянула за него, и на ладонь ей упал ключ.

— Патриархальные нравы меня умиляют, — хмыкнула она, открывая дверь, мы вошли в сени, но тут я решила проявить благоразумие.

— Вдвоем нам идти нельзя, он может вернуться в любой момент. Кто-то должен наблюдать за домом.

— Стоять на шухере, — кивнула подружка.

— Не имеет значения, как это называется, — вздохнула я. — Главное, не проглядеть Горемыкина и предупредить о его приходе заранее.

— Тогда на шухере стою я, — заявила Женька, — а ты собачку ищи.

— Почему ты?

— Потому что ты натура творческая, — хмыкнула подружка. — Задумаешься о вечном и проглядишь все царство небесное.

— Как же, — усмехнулась я, — просто ты трусишь дом обыскивать, а на шухере и дурак постоит.

— Вот я и постою.

— Вот и постой, — разозлилась я и вошла в дом.

Был он небольшим (обыкновенный пятистенок), и беглый осмотр ничего интересного не Принес. Дом как дом. На дворе две большие железные бочки (пустые) и поленница дров. Туалет (самый что ни на есть примитивный), далее сени, терраска и собственно сам дом. Возле печи имелся лаз в подвал.

Тяжко вздохнув, я подняла крышку и заглянула туда. В крохотное оконце пробивался свет, достаточный для того, чтобы убедиться — никакой живности в подполе нет. Заметно осмелев и успокоившись, я обследовала дом более тщательно.

Тайных помещений, укрытий и прочего здесь не наблюдалось.

Я заглянула в шкафы и стол на кухне. Ничего такого, что указывало бы на наличие собаки в доме. Судя по всему, Иван Иванович был вегетарианцем и питался исключительно молоком, майонезом и яйцами. Правда, имели место супы быстрого приготовления и сгущенка в количестве тридцати двух банок., Я прошла в переднюю, она тоже меня не порадовала. Собачку здесь не спрячешь. Я уже собралась уходить, когда мое внимание привлек шкаф. В самом шкафу не было ничего необычного, хотя его вполне можно было причислить к антиквариату — добротный, из красного дерева и с личиной в двери, отделанной затейливой резьбой. Шкаф был двухметровый, узкий, неглубокий и запертый на ключ. Ключ отсутствовал. Подтащив стул, я пошарила наверху — ключа нет, а ведь чего проще обнаружить его там, памятуя, как легко мы вошли в дом.

Поиски ключа результатов не дали. У меня было три варианта: либо ключа нет вовсе (потерялся, к примеру), либо он есть, но хозяин его тщательно прячет, либо вообще носит его при себе. В то, что ключ просто потерялся, верилось с трудом, давно бы нашли замену, если же ключ прячут, значит, есть причина, и существенная.

Теперь вы можете представить, как мне захотелось заглянуть в горемыкинский шкаф. Я вооружилась маникюрными ножницами, которые были у меня в сумке, затем пилкой для ногтей затем перешла на нож, который принесла с кухни, но мои поползновения на лавры вора-домушника потерпели полный провал, проклятый шкаф так и не открылся. Тут хлопнула входная дверь, и Женькин голос позвал:

— Анфиса, долго мне еще на шухере стоять? Меня соседская бабка приметила, как бы чего не заподозрила.

Я взглянула на часы и пришла к выводу, что в самом деле задержалась в чужом доме, и спешно его покинула.

— Там что-то есть, — как только мы заперли дверь и вернули ключ на место, заявила я.

— Что есть? — испугалась Женька. — Собака?

— Нет. В шкафу что-то есть.

— А шкаф большой?

— Ну… не очень.

— Но собаку там спрятать можно? — Заподозрив, что подружка издевается, я одарила ее суровым взглядом, но Женька выглядела совершенно невинно, и я пояснила гораздо спокойнее:

— Он что-то прячет в этом шкафу. Вряд ли собаку. — Что за странная фантазия, в самом деле. Хотя черт его знает. Большой собаке там страшно неудобно, ей бы пришлось стоять на задних лапах, вытянувшись во весь рост, поэтому мысль о собаке я отвергла, но там что-то интересное и наверняка проливающее свет на здешние события.

— Что это может быть? — чрезвычайно заинтересовалась Женька.

— Не знаю… что-то его компрометирующее. Плащ-палатка, например.

— При чем здесь плащ-палатка? — обиделась Женька. — Когда мы видели Зеленого охотника, он был в штормовке и с рюкзаком. Слушай, а что если он носит в рюкзаке свою голову? — нервно хихикнула подружка. — Согласись, в этом что-то есть.

— Женя, — обиделась я, — я говорю совершенно серьезно. В шкафу хранится что-то ценное, — в этом месте я скисла и добавила:

— Вот именно, — потому что в голову мне пришла вполне здравая мысль. — Там могут быть деньги и документы.

— Постой, ты же говорила, там что-то проливающее свет…

— Не доставай, а? — попросила я, чувствуя себя законченной дурой при воспоминании о. том, как старательно орудовала пилкой для ногтей.

— Значит, собаки у него нет, — вздохнула Женька. К тому времени мы выбрались к чьей-то бане и устроились под яблоней на узкой скамеечке.

— Нет, — сморщилась я, — то есть ее нет в доме, что вполне понятно: если там держать большую собаку, трудно рассчитывать, что сумеешь сохранить это в тайне.

— Но ты по-прежнему уверена, что собака принадлежит ему?

— Как я могу быть в этом уверенной? Я считаю это вполне вероятным.

— Не цепляйся к словам, скажи попросту, чего ждать от жизни?

— Ладно, — вздохнула я, соглашаясь с тем, что злюсь на Женьку совершенно несправедливо, не ее вина, что шкаф заперт и никаких следов собачки в доме. — Я по-прежнему считаю, что вся местная чертовщина, или ее существенная часть, дело рук Горемыкина. На сегодняшний день мы имеем Зеленого охотника, собаку-оборотня, точнее, собаку, которая его изображает…

— Не забудь про черную мессу и огни. И еще кто-то двинул мне по затылку.

— Итак, — согласно кивнув, продолжила я, — на человека, который готов хладнокровно убить другого человека, Горемыкин все-таки не похож, потому я предлагаю следующую версию: чертовщина — его рук дело, так как он на суевериях попросту помешан, а к покушению на нас он рук не прикладывал, это работа других субъектов, пока неизвестных. И тут под подозрение попадают все, в том числе и твой блондин. При этом события каким-то образом завязаны на болотах, раз уж буквально все ими остро интересуются. Значит, ответив на вопрос о нечистой силе, точнее, о том, кому выгодно ее появление, мы приблизимся к другой разгадке: кто нас хотел укокошить.

— Вот за что я тебя уважаю, Анфиса, так это за толковые объяснения. Я, правда, мало что поняла, но чувствую…

— Если ты такая умная, — презрительно перебила я, — давай свою версию.

— Не принимай близко к сердцу, я ж так, дружески критикую, от кого еще правду услышишь, как не от меня?

— Нужна мне твоя правда…

— Ладно, давай развивай идею, больше перебивать не буду. Честно.

— Я думаю, собака есть, и она принадлежит Горемыкину. Только держит он ее не в доме, а где-то неподалеку. Возможно, на той же мельнице. Надо поговорить с местными. В конце концов, тебя прислали, чтоб ты с народом общалась. Думаю, Зеленый охотник — это тоже Горемыкин. То, что он по ночам не спит, а где-то бродит, нам с тобой доподлинно известно.

— Ты ж сама говорила, это вряд ли Горемыкин. Рост неподходящий, — напомнила Женька.

— Может, это какой-то фокус. Ни плащ-палатки, ни штормовки я не видела, но они могут висеть в запертом шкафу или вообще спрятаны вне дома. Короче, предлагаю следующее: сегодня начнем тотальную слежку за этим типом. Собаку надо кормить, а еще спускать ее и вновь сажать на цепь. Если она будет свободно носиться днем, от нее толку, то есть страха, совсем ничего. Собака и собака.

— Да поняла я, — нахмурилась Женька. — Меня что смущает: если мы тотально следим за Горемыкиным, то автоматически теряем из виду художника и остальных подозрительных. Или ты предлагаешь разделиться? — не без испуга спросила подружка.

— Разделяться, пожалуй, неразумно, — подумав, ответила я. — Чувствую, это небезопасно. Что там за дела у писателя, нам неведомо, но он вполне может и подождать, а нечистая сила мне уже надоела. Надо с ней решать вопрос.

— Хорошо, — с готовностью согласилась Женька, поднимаясь со скамейки. — Идем опрашивать граждан.

Опрос занял довольно много времени. Надо сказать, что население Липатова, не считая Горемыкина, состояло из старушек в возрасте от шестидесяти до восьмидесяти семи лет, двух мужчин — Василия и Вовы Татарина, и одного подростка — Ивана Бородина. На вопросы граждане отвечали охотно, правда, слегка пугаясь Женькиного диктофона, который она в конце концов убрала в сумку.

Население волновало несколько вопросов. Первый, и самый насущный, — электричество, второй — мост, третий — телевизор, то есть трансляция передач, конечно. Далее: автолавка, которая прекратила свое существование одновременно с мостом, прибавка к пенсии и повышение цен на электроэнергию. Были и еще вопросы, но менее существенные. По поводу нечистой силы удалось узнать следующее: Гутька Игнатова и кое-кто еще общаются с ней регулярно, потому что пьют до чертиков; на болото стало ходить опасно, там «водит». На вопрос «кто?» отвечали пожатием плеч и виноватой улыбкой:

«Кто водит, Кукуй, конечно, по-вашему, леший». О Зеленом охотнике слышали от Ивана Ивановича, он о чем только ни рассказывал, когда к нему в лото играть ходили. Большую собаку видели трое, оба раза в темноте, таких собак здесь сроду не водилось, может, сбежала откуда… Вой с болота слышали все, колокол тоже. И огни видели. С прошлого лета на болоте нечисто, и ходить туда боязно, оттого и не ходят. Иван Иванович человек хороший, но чудной, собаки у него точно нет. Внук Валентины — Николай — два года назад развелся с женой, а так как работает в пансионате, то с весны по осень живет у бабки.

Он в прошлом году едва на болоте не утонул, выбрался чудом и что-то видел, хоть и молчит, потому что молчун с детства. И вообще — парень себе на уме, но бабке дал понять, что к болоту ходить опасно и приезжих следует предупреждать заранее, чтоб не было беды. Последнее .меня очень заинтересовало.

Может, гневный взгляд парня при первой встрече был вызван нашим праздным, с его точки зрения, любопытством?

Я сидела рядом с Женькой и слушала разговоры, иногда лезла с вопросами и сама себе казалась идиоткой. Ладно Женька, ей за командировку деньги платят, а я-то чем занята? Однако, несмотря на самокритику, возникала и другая мысль: есть, есть в Липатове какая-то тайна. То ли хранят ее крепко, то ли мы, люди городские и мыслящие стереотипно, не в силах нащупать разгадку, наверняка несложную и, возможно, даже лежащую на поверхности, совсем рядом, стоит лишь руку протянуть. И от этого становилось почему-то обидно.

В общем, опрос жителей закончился, а похвастать нам с Женькой было нечем, хотя мы и покидали Липатове с ощущением, что сделали все возможное.

— Но мы ведь всерьез и не надеялись, что вдруг сразу все узнаем? — виновато сказала подружка, и я согласно кивнула. — Что теперь? — спросила она.

— Пошли ужинать. А после ужина к мельнице и к болотам прогуляемся, благо, что темнеет поздно. Еще не худо бы фонарик раздобыть, раз ночью нам предстоит выслеживать Горемыкина.

— Где ж мы его раздобудем?

— Это уж твоя забота, — нахмурилась я.

— Почему моя? — насторожилась Женька.

— Раз я мозговой центр, ты должна заняться материальным обеспечением, — резонно рассудила я.

Женька подумала и кивнула:

— Я попробую. Уверена, у Марии Павловны фонарик есть, а если нет, так его в селе купить можно. А зачем он нам, я как-нибудь объясню, найду что соврать.

В чем в чем, а в этом я ни капельки не сомневалась.

Иван Иванович остался ужинать. Оказалось, что никакой он не вегетарианец, кушал с аппетитом, без конца благодарил Марию Павловну, которая сама подавала на стол. Настроение у хозяйки было отличное, она похвалилась ожидавшимся наплывом отдыхающих и порадовалась, что дела потихоньку налаживаются. Женька тут же попросила фонарик, сославшись на вчерашние неудобства, и с легкостью его получила. Словом, все складывалось просто отлично.

После ужина новый постоялец ушел на речку, Лидия Артуровна осталась на веранде с Горемыкиным, который говорил без умолку, а Валера заканчивал пейзаж (думаю, жена писателя по этой причине и сидела здесь как приклеенная), «писатель» отправился «поработать». Валера через десять минут после этого вместе с мольбертом покинул веранду, где стало «мало света», и выбрал место, где света, по моему мнению, было еще меньше, зато отлично было видно окно комнаты писателя.

Сомнения меня оставили: Валера следит за Владиславом Петровичем, хотя пытается весьма неловко это скрыть. Лидия Артуровна, в свою очередь, изо всех сил соблазняет Валеру, даже не очень стараясь делать это тонко и незаметно.

Настоящий змеиный клубок, да и только. Да еще Валера явно охмуряет мою Женьку, поглядывая на нее со значением и прямо-таки засыпая комплиментами. Моя дуреха слушала и сияла, как тульский самовар. Само собой, я нервничала и не чаяла, как покинуть веранду.

— Нам пора, — устав придумывать подходящий предлог, заявила я.

— Должен заметить, Анфиса Львовна, вы очень деятельный человек, — смеясь, сказал Валера. — На месте вам не сидится.

— Между прочим, мы сюда работать приехали, — ответила я. — Нам надо встречаться с людьми, проникнуться их проблемами.

— Да, пойдем в самом деле, проникнемся, — покорно ответила Женька, и мы направились к калитке, постепенно ускоряясь.

Мы как раз достигли забора, когда Женька повела себя странно: ни с того ни с сего замерла навытяжку, укрывшись за кирпичным столбом, и зашептала:

— Иди, не обращай на меня внимания. Легко сказать, не обращай. Я сделала несколько шагов, пытаясь понять, чего это Женька ведет себя точно в белой горячке. Подружка через полминуты присоединилась ко мне, но вместо того, чтобы все объяснить, схватила меня за руку, увлекла в ближайшие кусты, хлопнулась там на зеленую травку и, стоя в странной, я бы даже сказала, неприличной позе, принялась что-то рассматривать, напряженно вытянув шею.

Я хотела задать вопрос, вполне естественный в данной ситуации: «А не спятила ли ты, дорогая?», но Женька зло отмахнулась, не поворачивая головы в мою сторону. Понять, что происходит, мне очень хотелось, поэтому я тоже опустилась на четвереньки и осторожно выглянула из кустов.

Вот тут и выяснилось, что не только у Женьки признаки белой горячки, те же симптомы демонстрировал наш знакомый — Коля, внук Валентины и сотрудник пансионата: в настоящий момент он затаился за столбом и выглядывал оттуда с самым идиотским видом.

С минуту ничего не происходило, затем Коля вышел из-за столба, посмотрел в направлении кустов, нахмурился, перевел взгляд на дорогу, а потом стал вертеть головой во все стороны, затем чертыхнулся и бросился к деревне.

Так как он пронесся буквально в двух метрах от нас, нам с подружкой пришлось залечь.

Выждав время, мы поднялись и отряхнулись, — Видела? — сурово насупив брови, спросила Женька. Я кивнула.

— Этот тип за нами следит.

— Вот-вот. Смотри, что делается. Его-то как привязать ко всей этой истории? Я имею в виду, где мы ему дорогу перешли, что его так разбирает?

Я призадумалась, в самом деле, с какой такой стати Коле следить за нами? Разумного объяснения не находилось. Однако сейчас мне не хотелось менять намеченные планы (я считала, что они у нас есть), чтобы гоняться за этим типом, поэтому я заявила:

— С ним потом разберемся, идем к мельнице.

И мы пошли.

При дневном свете сие сооружение выглядело совершенно безопасно. Просто старое здание. Правда, крылья впечатляли, Женька не удержалась и толкнула одно, со страшным скрипом крыло качнулось, но почти тут же замерло.

— Да-а, — протянула Женька, как видно, теряясь в догадках, что это мы ночью так перепугались. Я прошла к двери и убедилась, что она заперта на здоровенный замок. Само собой, ключ от него нам оставить никто не потрудился.

Женька на всякий случай подергала замок и убедилась, что держится он крепко. — Что скажешь? — спросила она.

— Скажу, что, если у людей есть тайны, разумнее всего держать их под замком.

— Это что, каламбур?

— Отвяжись, — попросила я и со вздохом добавила:

— Давай хоть в окно заглянем.

Женька, пожав плечами, с готовностью сцепила руки замком, и я смогла дотянуться до рамы. Окна были небольшими, оттого на мельнице царил полумрак.

Однако света было достаточно, чтобы убедиться: передо мной просто большое, пыльное помещение. Ни свечей, ни икон, вообще ничего такого, что бы хоть как-то намекало на наше ночное приключение.

— Пусто, — вздохнула я, спрыгивая на землю. — Будь у нас какая-нибудь железяка, могли бы высадить раму, она совсем сгнила, и залезть внутрь…

— Прежде чем залезть, надо решить, как вылезти обратно.

Мы переглянулись и дружно вздохнули: да, тайны сегодня не торопились приподнимать свои покровы.

— Пойдем на болото? — невесело спросила Женька.

— Пойдем, — кивнула я.

На болоте нам повезло больше. Выйдя к кустам, где я встретила Валеру, мы осмотрели вешки по соседству и даже прошли по ним метров десять, после чего по моей настоятельной просьбе вернулись. Вспомнив рассказ Валеры, я прошла еще немного и смогла убедиться, что с той стороны тоже болото. Женька, потеряв к происходящему всякий интерес, устроилась в густой траве и жевала с разнесчастным видом какой-то стебелек.

Перестав обращать на нее внимание, я с завидным упрямством продолжала рыскать по пятачку земли, пока не догадалась заглянуть в кусты. Первое, что я увидела, была тропинка. Она замысловато вилась в зарослях ивняка, и я, отважно вступив на нее, минут через пять оказалась на зеленой лужайке. Справа росли высокие деревья, значит, болота там нет, потому что мне доподлинно известно, что деревья на болоте не растут, а слева торчали вешки. Посмотрев в том направлении, я увидела Женьку, которая по-прежнему сидела в траве.

— Женя! — крикнула я, подружка оглянулась, а затем вскочила.

— Ты как прошла? — прокричала она, и я ответила:

— В кустах тропинка.

Женька скрылась с моих глаз, чтобы вскоре выйти навстречу.

— Это что ж такое? Не надо никаких вешек, есть отличная тропа. Слушай, а куда мы попали? Это что, остров, где Кукуй живет?

— Нет, — пришлось мне огорчить ее. — Остров, насколько мне известно, гораздо дальше, в направлении деревни Фрязино. — Я неопределенно махнула рукой, потому что сама точно не знала, где это Фрязино расположено.

— Жаль, — вздохнула Женька, оглядываясь.

— Валера находился возле кустов, — деловито принялась я рассуждать вслух, — и оттуда видел Зеленого охотника. Тот стоял примерно там, где сейчас стоим мы.

— Думаешь, у него здесь лежбище, то есть логово?

— Давай посмотрим, — пожала я плечами. На открытом участке осматривать было нечего, мы направились к деревьям и под высокой березой обнаружили шалаш, обычный шалаш, который сооружают деревенские мальчишки из подручного материала: колышек, веток и травы. Жилище делали с пониманием, получилось оно добротным и вполне уютным. Вход загораживал кусок мешковины. В шалаше не было ничего интересного, точнее, там вовсе ничего не было. Рядом след костра и два пенька, которые использовали как стол и стул.

— Здесь кто-то останавливался, — с умным видом заявила Женька.

— Разумеется. Таинственный незнакомец, которого Валера принял за Зеленого охотника. Рыболов или что-то в этом роде, то есть самый обычный человек, на лице у него была мазь от комаров или москитная сетка, а Валере со страха привиделось бог весть что, или он все нарочно выдумал.

— Зачем?

— А вот этого я не знаю. Зато мне доподлинно известно, что у граждан, в том числе и у Валеры, нездоровый интерес к болотам.

— И что теперь? — вздохнула Женька.

— Не худо бы нам навестить остров, глядишь, и разобрались бы на месте.

— Ценная идея. И как мы к острову пройдем? По вешкам? Я с тобой и в огонь, и в воду, и в болото, если хочешь, но должна напомнить: здесь и местные плутают, а кое-кто пропал без вести.

— Одним идти неразумно, — кивнула я, соглашаясь с Женькиными доводами.

— Нужен проводник.

— И кого ты видишь в роли проводника?

— Пока не знаю. Кого-нибудь из местных. Кстати, пора нам встретиться с участковым. Как считаешь?

— Допустим, я согласна. Сейчас встречаться пойдем?

— А чего ты вредничаешь? — обиделась я. Женька махнула рукой и отправилась обследовать заросли кустов прямо за шалашом.

Я пошла за ней. Высокие деревья вскоре сменили деревца поменьше, затем вовсе чахлые, и под ногами опять зачавкало. Пришлось возвращаться.

— Шалаш сделали недавно, — заметила я, потому что молчание тяготило.

— Ага, — кивнула Женька. — Ну что, возвращаемся? — И добавила с обидой:

— Ничего мы здесь не найдем.

Вообще-то я была с ней согласна.

По тропинке мы вскоре вышли к кустам, отчаянно воюя с комарами. Надо сказать, они здорово нас донимали, несмотря на то что мы с Женькой буквально с головы до ног вымазали себя средством, на тюбике которого было написано, что ни один комар к нам и близко не подлетит. К моменту нашего возвращения в пансионат руки у меня чесались от комариных укусов, да и лицу, как я подозревала, был нанесен кое-какой урон.

— Истинную красоту никакие комариные укусы не испортят, — порадовала Женька, наблюдая за моими попытками уберечься от кровососов.

Мы как раз сворачивали к пансионату, когда увидели Вову Татарина в неизменной шапке-ушанке и телогрейке, из-под которой выглядывала тельняшка, резиновых сапогах с заправленными в них штанами, он потрясал рукой и грозно выговаривал кому-то:

— Поллитру пожалел, гляди-ко, укорил. Должен я ему… Может, и должен… Да, должен. И что? Должен… А ты мне не должен? Подожди у меня, вот как заявлю куда следует, чем ты на острове занимаешься, тогда и узнаем, кто кому должен. Поллитра пожалел, сукин сын, — пробормотал Вова, извлек из кармана телогрейки початую поллитровку, взглянул на нее, как на врага, и, мотнув головой, сделал несколько глотков прямо из горлышка. Сунул бутылку в карман и, нетвердо ступая, пошел по тропинке вдоль берега, проговорив с обидой:

— Укорил…

Слова, произнесенные Вовой Татарином, чрезвычайно меня заинтересовали, особенно те, что касались острова. Но в настоящий момент меня еще больше интересовало, к кому Вова обращался. Переглянувшись с Женькой, мы бросились к ограде, но ни одной живой души обнаружить не смогли. Выходит, Вова высказывал наболевшее в пустоту.

Все еще не теряя надежды, мы проникли через пролом в стене, которым, скорее всего, воспользовался Вова Татарин, и оказались на хозяйственном дворе, тоже совершенно пустом. Слева, возле гаража, что-то скрипнуло, я резко повернулась и успела заметить какое-то движение, говоря просто, некто торопливо спрятался за угол. Мы с Женькой бросились в ту сторону и нос к носу столкнулись с Горемыкиным. Увидев нас, он здорово перепугался и принялся озираться с диким .видом.

— Возвращаетесь с прогулки? — с натужной улыбкой спросил он, сообразив, что исчезать, как дурной сон, мы не собираемся.

— Да… — кивнула Женька и в свою очередь поинтересовалась без особой любезности:

— Вы Вову Татарина видели?

— Я? Нет… А в чем дело?

— Просто нам показалось, что он с кем-то поссорился.

— Я ничего не слышал, — поспешно заверил Горемыкин и вдруг покраснел, что слегка меня удивило. С такой реакцией организма надо с враньем быть поосторожней.

— Ну-ну, — сверля его взглядом, покивала подружка, и мы направились к пансионату, а Горемыкин выбрался через дыру в заборе и вроде бы направился в деревню. Мы с Женькой вытянули шеи, пытаясь увидеть, куда он свернет, но старикан пошел вдоль забора и исчез из нашего поля зрения. Зато в кустах возле дороги что-то хрустнуло. — Там кто-то прячется, — заявила Женька, а я вздохнула, происходящее с нами все больше напоминало белую горячку. — Проверим?

— предложила подружка, пылая энтузиазмом.

Лезть в кусты, где наверняка полно комаров, мне не хотелось, и я решила с этим повременить, потому что мы как раз достигли гаража. Я вспомнила разговор с Мариной и решила взглянуть на машины наших соседей по пансионату.

Ворота были закрыты, но рядом в стене имелось небольшое окно, к нему я и направилась. В гараже я без труда разглядела два джипа и старенький «уазик», прозванный в народе «буханкой». За ним стояла легковушка, но она пребывала в таком состоянии, что определить, какая именно, возможным не представлялось.

— Запиши номера машин, — сказала я Женьке. Та покорно записала. Я отлепилась от окна и вслух подумала:

— Надо узнать, на чье имя зарегистрированы машины.

— Ты думаешь… — начала Женька, а я вздохнула:

— Ничего я не думаю. Просто хочу знать.

— Как скажешь, — шмыгнула носом подружка. — Комиссар Мегрэ у нас ты…

Больше нам здесь делать было нечего. Мы пошли к веранде, решив кое-что уточнить, но она пустовала. Мы заглянули в холл и увидели Марину, она листала журнал — А где все? — спросила Женька весело.

— Пошли отдыхать.

— Что-то рановато, — заметила я.

— Да…

— А Иван Иванович давно ушел?

— Где-то с полчаса.

Мы с Женькой вновь вышли на веранду, и она горячо зашептала:

— Все ясно: это Горемыкин. Вова Татарин ему разоблачением грозил.

Интересно, что любитель фольклора прячет на острове? Собаку, которой людей пугает, или кое-что похуже?

— Чего гадать, надо найти Вову и спросить.

— Думаешь, он ответит?

— Если будет в состоянии. А начнет упрямиться, пообещаем ящик водки.

Это должно подействовать.

— Ладно, пошли, — кивнула Женька.

— Пошли, — согласилась я, хотя у меня и были кое-какие сомнения: бутылку Вова наверняка уже допил, и сможет ли он воспринять наши вопросы, бабушка надвое сказала.

Однако найти в деревне Вову Татарина не удалось. Домой он, по словам жены, не возвращался. Как ушел после обеда за водой, так его и нет, одни ведра стоят у колодца. На вопрос: «Где он может быть?» — мы услышали: "Да где угодно.

В какой-нибудь канаве валяется. Или в луже. Очухается, придет. А не очухается сегодня, значит, придет завтра". Получив исчерпывающую информацию, мы побрели к дому Горемыкина, чтобы убедиться, что старикан в самом деле у себя. Так и оказалось: Иван Иванович в компании двух старушек сидел на скамейке возле соседского дома и с увлечением что-то говорил.

— Решили еще погулять? — крикнул он нам. Мы ответили, да, мол, решили, и он помахал нам рукой.

— А вот и Коля, — пробормотала Женька, стараясь особо не выказывать своего интереса, я осторожно огляделась, но Коли не увидела. — Он в огороде, — подсказала подружка.

И точно. В огороде, рядом с домом его бабки, я увидела шофера пансионата, он шел к калитке, глядя себе под ноги, и почему-то казался очень злым. Вдруг он увидел нас и притормозил, должно быть, надеясь остаться незамеченным, но сообразив, что мы его уже увидели, направился к крыльцу.

Хлопнула входная дверь, и женский голос спросил:

— Коля, это ты?

— Я.

Голоса стихли. Мы удалились от дома на приличное расстояние, дошли до конца деревни, тщетно разыскивая Вову.

— Надо было за ним сразу идти, — кусая губы, заметила я.

— Подумаешь, поговорим с ним завтра. Один день ничего не решает, — утешила меня Женька.

— До завтра он успеет забыть, что кричал сегодня, — расстроилась я.

— Вполне возможно, что и сегодня не вспомнит. — Женька пыталась смотреть на ситуацию философски, но я-то видела, что она огорчена не меньше меня.

Выждав немного, мы вновь вернулись к дому Вовы Татарина, но он так и не появился.

— Придется ждать до завтра, — вздохнула я.

— Девчонки, — услышали мы в этот момент, обернулись и увидели Августу Поликарповну, которая шла от колодца с двумя полными ведрами. Мы с Женькой торопливо направились к ней и взяли ведра из ее рук. — Ну как? — спросила она тяжело дыша, хотя шли мы довольно медленно. — Разобрались, что у нас тут за дела творятся?

— Пока нет, — покаялась Женька. — Однако уже убедились, что в самом деле творятся.

— Да? — вроде бы испугалась Августа Поликарповна. — А что случилось?

— На мельнице кто-то черную мессу служит.

— Это что такое? — заволновалась пенсионерка.

— Вроде церковной службы, но наоборот, то есть поклоняются отнюдь не господу.

— Святые угодники… — Августа Поликарповна перекрестилась. — И еще удивляемся, что у нас телевизор не кажет да мост смыло. Удивляться надо, как живы до сих пор. И кто ж ее служит, эту мессу?

— Пока не выяснили, дверь была заперта, а в окошко многого не разглядишь. Анфиса видела человека в чем-то черном. Августа Поликарповна, мы вот что узнать хотели, вы за Горемыкиным ничего странного не замечали?

— Так вы думаете?.. Нет, Иван Иваныч человек богобоязненный, в Троицу вместе в храм ездили, на коленях всю службу выстоял… Какая уж тут черная… забыла слово… Он чудак, конечно, но добрый.

— А почему чудак? — влезла я.

— А чего городскому человеку у нас делать? Скука. Добро бы запасливым был: грибы там, а ягоды, но ведь он всем этим не интересуется. Живет один, ест суп из пакетиков. Разве ж это дело? A теперь надумал на зиму остаться. Да здесь зимой и привычный человек волком воет.

— Ну… вдруг у него проблемы, семейные, к примеру, — хитро предположила Женька.

— Какие проблемы? Вдовец он, а сын с семьей за границей живут. У Иван Иваныча в Москве квартира и пенсия хорошая. Я так думаю, он решил зимой на остров идти. Чтоб, значит, взглянуть на Кукуя.

— Что значит взглянуть? — не выдержала я. — Неужто Иван Иванович всерьез полагает, что на острове сидит какой-то Кукуй… — Женька скорчила зверское лицо, и я замолчала, мы поднялись на крыльцо дома, где жила Августа Поликарповна. Хозяйка пожала плечами, пропуская нас вперед.

— Может, и не сидит, а может… Кто знает? Женька пристроила ведра на широкую лавку в сенях, и Августа Поликарповна предложила нам выпить чая. Мы отказались, так как я боялась проглядеть Ивана Ивановича, который казался мне все более подозрительным. Тут за моей спиной что-то грохнуло, я вздрогнула и увидела, как из терраски, дверь которой выходила в сени, появился Иван Бородин.

— Привет, — сказала Женька, мальчишка вздохнул, пряча глаза, а бабка заметила:

— Чего молчишь, поздоровайся с людьми… Иван Бородин замер, глядя куда-то в пол, а потом зажмурился, точно видеть нас было для него совершенно невозможным делом, после чего жалко пискнул и со всех ног бросился вон из Дома.

— Да ты чего? — крикнула ему вдогонку бабка и покачала головой:

— Вот уж правда говорят, ума нет… Вы на него не обижайтесь…

— Что вы…

— Пойду поищу мальчишку, — вздохнула Августа Поликарповна, и мы вместе с ней спустились с крыльца и тут увидели Василия, он как раз шел к дому соседки. — Вася, ты моего мальца не видел?

— К мельнице побежал, точно за ним черти гонятся. А что?

— Да ничего. Нашло на парня. То тихий, точно ангелочек, то вдруг пуганый какой-то. Придется осенью опять к врачу идти. Надо таблетки успокоительные.

— Это конечно, — кивнул Василий, косясь на нас; — Я чего зашел-то…

Нет ли у тебя взаймы бутылки?

— Найдем…

Повеселевший Василий начал подниматься на крыльцо, а Женька спросила:

— Вы Вову Татарина не видели?

— Сегодня? Видел раз пять. По деревне мотался, выпить искал. Я с сеном возился, вот теперь с устатку…

— А давно вы его видели?

— Да уж больше часа, как он. в пансионат пошел.

— Зачем?

— Говорю, искал, где бы выпить. Жена его — баба неплохая, зря говорить не стану, но уж очень скандальная и бабкам нашим строго наказала Татарину взаймы не давать и не наливать соответственно. После того как они со Степановной возле колодца крупно поговорили, никто и не дает, вот Вовка и мается.

— А в пансионате он у кого думал денег занять?

— Откуда ж мне знать? Может, у вас.

— Он ничего по этому поводу не говорил?

— Так я не спрашивал, смотрю, потрусил в ту сторону, понятное дело, худо человеку… — Василий кашлянул, должно быть тем самым намекая, что разговор затянулся и ему, между прочим, тоже худо, но я решила не обращать на это внимания.

— Василий, мы с Евгенией Петровной хотели бы попасть на остров. Вы не могли бы нас туда проводить?

— Раньше мог, а второе лето — нет. Водит на болоте.

— Кто водит?

— Кукуй, естественно. Не пройдешь. Участковый сунулся, еле жив остался.

Не нужен вам этот остров, делать там совершенно нечего.

— Как нечего? А Кукуй? — возмутилась Женька.

— Так вы его поймать хотите? — Василий хихикнул, покачал головой:

— Если б можно было, уж, верно, давно бы поймали. Вы, девки, на болото не лезьте, болото штука опасная, был человек и нет человека, а вы молодые, вам жить да жить.

— А вы на острове сами когда в последний раз были? — спросила я. Тут на крыльце появилась Августа Поликарповна и сказала:

— Идите в дом, чего на крыльце стоять? Василий повеселел и первым занял место у стола, выпил, мы все это время терпеливо ждали, закусил капустой и наконец ответил:

— Позапрошлой осенью с дачниками за ягодой ходил. Ну и на остров зашли.

Зимой делать там нечего, а с весны водить начало.

— Как это «начало»? — не выдержала я. — Ни с того ни с сего?

— А это уж вы у Кукуя спросите, — хмыкнул Василий, хитро поглядывая на нас.

— Но ведь много лет туда люди ходили, и ничего.

— Точно. А теперь водит. Я сам часа два плутал, не чаял выбраться, а непривычному человеку и вовсе не выйти. Слыхали, у нас здесь сразу четверо сгинули? Одна машина осталась. Здоровые мужики и как в воду… то есть в болото, конечно. А вы чего? Вас комар укусит и то беда. Нет, держитесь от острова подальше.

— Значит, вы нас к острову не поведете? — хмуро спросила я.

— Нет. И Вова не поведет. Никто из наших шагу туда не ступит. И не просите.

— Послушайте, но ведь Августа Поликарповна письмо в редакцию написала, чтобы мы приехали и разобрались, а вы нам помочь не хотите.

— Помочь мы всегда рады, а вот вести вас на верную погибель — это не помощь, а совсем наоборот. Вы про беды наши в газетке пропишите, чтоб мост восстановили, дорогу подлатали, да чтоб телевизор хоть одну программу путно показывал. И Кукуй на своем болоте затихнет и людей губить перестанет. Это я вам авторитетно говорю. Так что на болото не лезьте, а заставьте начальство местное шевелиться.

Поняв, что разговор окончен, мы простились и покинули дом Августы Поликарповны.

— Он что-то знает, — тревожно зашептала я.

— Дураку ясно. Только вот что? Уверена, на болоте чертовщиной не пахнет, там кое-что похуже.

— Что похуже? — нахмурилась я.

— Ну, не знаю, — пожала плечами Женька. — Но идти туда он боится вовсе не из-за Кукуя.

— Точно. И намекнул, если б не оторванность деревни от окружающего мира, этого безобразия здесь не было бы.

— Что ж там такое? — нервно кусая губы, бормотала Женька. — Как на этот остров пробраться, хоть бы одним глазком взглянуть…

— Надо поговорить с участковым, — решила я. — Он при исполнении, и ему всякую чушь про Кукуя говорить неприлично, а местность он должен знать. Вот и отправимся с ним.

— А может, здесь какая-то сатанинская секта? — выдвинула предположение подружка. — Окопались на острове и не хотят, чтоб об их тайнах кто-то знал?

— Нечего гадать, надо сходить и проверить. Завтра с утра поедем к участковому.

— Как? — поморщилась Женька. — Ты ж знаешь, у местных ни одной лодки.

Надо двигать пешком до Фрязина, а там автобусом до райцентра, потом опять автобусом до другого райцентра и уж только оттуда в Заручье. Хорошо, если к вечеру доберемся.

— Ну и что, назад можно на твоей машине.

— Я у Маринки спрашивала, от Фрязина проедешь только на джипе, а еще лучше на гусеничном тракторе.

— Мы можем попросить лодку у Марьи Павловны.

— Ты что, забыла, она перед ужином сказала, что лодка совсем никуда не годится, а новой взять негде. Еще жаловалась, что хлеб подмок, а починить лодку некому.

— Хорошо, — теряя терпение, кивнула я. — В конце концов, мы можем просто переплыть речку, сложив вещи в пакет, и…

— Я плохо плаваю, а здесь течение.

— Не болтай глупостей. Течение так себе, а плаваешь ты вполне прилично.

— Ну, ладно. Завтра видно будет.

Между тем мы достигли дома Ивана Ивановича и смогли лицезреть его самого, теперь он сидел за столом возле окна и пил чай. Мы устроились в кустах напротив, расположившись с возможными удобствами, предполагая, что ждать придется не один час. Вскоре стемнело, и деревня точно вымерла. Иван Иванович зажег керосиновую лампу и вновь устроился у окна с книгой в руках.

— Он нас засек, — заволновалась подружка.

— Почему ты так думаешь? — испугалась я.

— Неужто не ясно, он нам нарочно демонстрирует, вот он я, дома сижу и никуда не собираюсь. Уверена, ночью, когда ты в окно мельницы заглядывала, он тебя видел и теперь насторожился.

— Вот черт, — выругалась я, решив, что Женька, пожалуй, права.

Почитав с полчаса, Иван Иванович убрал очки в футляр, исчез в глубине комнаты, где-то минут через пять вновь появился, чтобы задуть лампу.

Деревня окончательно погрузилась во тьму, а мы с Женькой стали ждать, что. будет дальше. Время шло, а ничего не происходило. Тишина, лишь дерево над нами тихонько поскрипывает, а темень такая, что не приведи господи… Вдруг из-за туч выглянула луна, но от этого стало еще хуже, то есть жутко стало до невозможности. И тут с болота послышался вой, тягучий, долгий, а мы с Женькой вцепились друг в друга, больше всего на свете боясь, что заорем от страха и перепугаем всю округу.

— Как он на луну-то реагирует, — заметила Женька.

— Ага, — пискнула я в ответ, решив не уточнять, кто такой «он». Вскоре луна вновь исчезла, вой как по волшебству прекратился, а мы немного приободрились. Но не надолго. Сделалось прохладно, и хоть мы прихватили с собой свитера, но все равно начали жаться друг к другу, а Иван Иванович, точно издеваясь, не хотел покидать дом.

Высунувшись из кустов, Женька сообщила:

— Кажется, дождь собирается.

И в самом деле, поднялся ветер; и в воздухе чувствовалось нечто, указывающее на приближение дождя.

— Что ж делать-то? — вздохнула я. — Домой пойдем, так ничего и не узнав?

— Вряд ли этот гад под дождем куда-то отправится, — подумав, заметила Женька.

— Ничего подобного, дождь для него самое удобное время. Вот что, ты здесь сиди, а я сбегаю за куртками и зонтом. Или предпочитаешь сама сбегать, а я покараулю?

— Нет, иди ты, — вздохнула подружка, и я, выбравшись из кустов, припустилась в сторону пансионата.

Я уже пересекла луг и вышла к перелеску, когда обратила внимание на мельницу. Вне всякого сомнения, в одном из окон мелькнул свет. Я замерла, таращась на еле приметный огонек, и пыталась сообразить, что делать дальше.

Выходит, Горемыкин нас провел, пока мы сидели в кустах, он незаметно выбрался из дома и занялся любимым делом: чертям служит на мельнице.

— Господи, прости, — торопливо перекрестилась я и побежала назад к Женьке.

Та сидела в кустах, наблюдая за домом, но видела ли что, еще вопрос.

— Горемыкин выходил? — зашептала я.

— Нет, — покачала головой Женька и тут же спросила:

— Ты что так быстро вернулась?

— Этот гад нас перехитрил, он давно на мельнице.

— Откуда знаешь? — насторожилась Женька.

— Огонь видела.

— Слушай, Анфиса, может, там не Горемыкин, может, еще кто? Дядька точно из дома не выходил.

— Ты уверена? — .накинулась я на нее. — У него дверь из сеней прямо в огород выходит, в темноте мы могли его и не заметить.

Женька подумала и кивнула.

— А если это отвлекающий маневр? Кто-то на мельнице свет зажег, чтоб мы туда кинулись, а Горемыкин ускользнул?

— Что ты предлагаешь? — спросила я.

— Кому-то надо здесь остаться, чтоб за домом следить.

— И ты одна пойдешь на мельницу? — не поверила я.

— Нет, — честно ответила Женька, — я здесь останусь. А ты иди.

— Ага, нашла дуру.

— Ты же в нечистую силу не веришь?

— Конечно, не верю. Но там может быть кто-то похуже нечистой силы. Не забывай, Василий и тот очень боится.

— И кто там, по-твоему?

— Сидя в кустах, этого не узнаешь. В конце концов, это твоя творческая командировка. Я сейчас вообще возьму и спать уйду, а завтра вплавь и домой, с Ромкой мириться.

— Ты же говорила, две недели…

— А ты говорила, надо разобраться, что здесь происходит. Говорила?

— Ладно, — поднялась с облюбованного ею пня Женька, — пошли вместе. Не худо бы проверить, в доме этот хмырь или удрал, — заметила она, когда мы уже удалились от дома.

— Думаю, удрал. Вчера со светом спал, а сегодня огонь потушил.

— Надо было разделиться и обе двери держать под наблюдением, теперь вот гадай…

— Если мы застукаем его на мельнице, то и гадать не придется.

Мы шли через луг, когда Женька пугливо прошептала:

— Светится…

— Конечно, светится, — согласилась я, изо всех сил стараясь быть храброй. Однако чем ближе мы подходили к мельнице, тем храбрости становилось меньше. В конце концов, она вообще куда-то улетучилась; а тут еще дождь разошелся, мелкий, надоедливый.

— Я подхвачу воспаление, — заныла Женька, но я не стала обращать на это внимание, потому что прекрасно понимала: если поддамся страху, то завтра буду чувствовать себя дура дурой. С этой черной мессой надо разобраться, и побыстрее, не то шутник, догадавшись о нашем к нему интересе, перестанет появляться здесь и тайна останется нераскрытой.

Когда мы, миновав перелесок, вышли к реке, все окна мельницы были черными.

— Опоздали, — с досадой сказала Женька, за минуту до того отчаянно трусившая.

— Это ничего не значит, вдруг мы перехватим его по дороге, — возразила я, выходя из кустов, и едва не столкнулась с человеком. Впрочем, не берусь утверждать, что это точно был человек. Нечто темное неожиданно явилось моему взору, я вскрикнула, а Женька заорала. Человек, или кто бы он ни был, резко повернулся, намереваясь сбежать, а я, должно быть, в припадке безумия, попыталась его схватить. Пальцы заскользили по чему-то мокрому, не в силах ни за что ухватиться, пока я не нащупала какую-то веревку, уцепилась за нее, и заорала:

— Женька, помоги, я его держу!

Надо отдать Женьке должное, продолжая голосить, она кинулась мне на помощь. Существо оказалось очень юрким, вывернулось из моих рук и бросилось в кусты. В руках у меня осталась то ли сумка, то ли рюкзак, сразу не разберешь.

Женька бросилась в погоню, но, оказавшись в кустах, споткнулась в темноте и упала мне под ноги, конечно, я тоже упала прямо на нее, и мы дружно заорали, потому что перепугались.

— Прекрати орать, — первой пришла в себя я и села. Стало ясно: преследовать неизвестного дело пустое: времени мы потеряли достаточно, к тому же в темноте он ориентируется гораздо лучше, чем мы. — Где у тебя фонарик? — вздохнула я. Женька ничего не ответила, но вскоре вспыхнул свет, и я могла лицезреть ее разнесчастную физиономию.

— Ушел? — спросила она, нервно озираясь.

— Конечно, ушел.

— А это чего такое? — Луч света вырвал из темноты рюкзак. Взглянув на него, Женька принялась нервно хихикать. — Анфиса, а тебе не кажется, что мы до смерти напугали человека? Кто-то шел по своим делам и вдруг…

— Кто это здесь шел? — отмахнулась я. — Василия и Вову не напугаешь, а больше ходить здесь некому.

— А вдруг кто-то из приезжих? — не унималась Женька.

— Хватит гадать, лучше посмотрим, что в рюкзаке.

Не стоило нам этого делать, но кто же знал… Я развязала рюкзак, Женька исправно светила, и мы увидели в рюкзаке большой целлофановый пакет. Не вынимая его, попробовали разобраться с содержимым, стянули пакет и… В первое мгновение я даже не поняла, что там такое. Женька вдруг сделалась серой и со всего маха приложилась к земле затылком с подозрительным стуком, после чего признаков жизни уже не подавала.

— Женя, — охнула я, подобрала фонарь и на четвереньках приблизилась к ней, чтобы попытаться оказать подружке первую помощь. Потом перевела луч света на нашу находку, и до меня наконец дошло: в пакете лежала голова. Человеческая голова, принадлежавшая мужчине, темные волосы, усы, глаза плотно закрыты. — Ой, мамочка, — тихо сказала я и хлопнулась рядом с Женькой, В чувство меня привел дождь, он ни на шутку разошелся, холодные капли били мне по лицу. Я с неохотой приподнялась и огляделась: это не сон, я лежу в кустах, рядом Женька без чувств, и где-то здесь отрезанная голова. Господи, зачем я очнулась?

Однако, если очнулась, лежать под дождем глупо. Я попыталась отыскать фонарик, стараясь не думать ни о злополучной голове, ни о том, что Женька лежит рядом и упорно не подает признаков жизни. Фонарик нашелся, свет зажегся, и это было странно, потому что выходило, что, падая, я его как-то выключила. Борясь с искушением направить свет на рюкзак, я все-таки решила сначала привести в чувство подругу. Я приподняла ее голову, и Женька вдруг спросила:

— Ты жива?

— Как ты меня напугала, — охнула я.

— Она там? — не обращая внимания на мои слова, задала она еще вопрос.

— А куда ей деться, — вздохнула я.

— Это правда голова? — захныкала Женька. — Самая настоящая?

— Не очень-то я ее разглядывала. Давай приходи в чувство, пойдем в пансионат, возьмем сотовый и ментам позвоним. Голова — это уже не шутки. Это убийство. И о нем надо поскорее сообщить.

— Конечно, убийство, — неизвестно чему обрадовалась Женька. Она села, взяла у меня из рук фонарь и сказала:

— Анфиса, ты не могла бы ее… ну, прикрыть. Я вот что подумала, тащить ее в пансионат не имеет смысла, менты должны осмотреть на месте… Ее нет, — совершенно неожиданно закончила она. Я заставила себя повернуться, и в самом деле, ни головы, ни пакета, ни рюкзака рядом с нами не было.

— Куда же все делось? — растерялась я, шаря в кустах и при этом напрочь забыв о своем желании никогда не видеть проклятую голову. Теперь я так старательно ее искала, точно от этого зависела моя дальнейшая жизнь.

Надо отдать должное подружке: она присоединилась ко мне, и мы тщательно осмотрели кусты, близлежащую местность и даже дорогу, по которой шли сюда.

Никакого намека на рюкзак и голову. Следов, само собой, тоже не осталось, потому что шел дождь. Вывод напрашивался сам: либо хозяин головы вернулся за ней, когда мы лежали в беспамятстве, и забрал рюкзак, либо вовсе никакой головы и даже рюкзака не было, а все дам только привиделось.

— Такого быть не может, — подумав, заявила я. — И ты, и я отчетливо помним одно и то же. Выходит, нам одновременно приснился один и тот же сон, а так не бывает. Значит, рюкзак был…

— И голова была? — вздохнула Женька.

— Не знаю, — растерялась я. — Может, в самом деле привиделось?

— Знаешь, что я тебе скажу, Анфиса, — запечалилась подружка, — пойдем-ка спать. Что-то мне наше состояние не нравится. Галлюцинации — штука опасная, так и до психушки рукой подать.

Насчет психушки я была согласна, меня хоть сейчас туда отправляй на профилактическое лечение. Мы ходко затрусили в сторону пансионата. Когда уже достигли ограды, Женька вдруг спросила:

— Неужто правда померещилось? — Я пожала плечами, а она горячо зашептала:

— Анфиса, вдруг нас леший водил? То есть, я хотела сказать, может, такое и называется «водил»? Галлюцинации там и прочее…

— Может, — отмахнулась я и тут весьма некстати вспомнила страшилку о Зеленом охотнике, который носит свою голову не на плечах, а под мышкой, слабо пискнула, а Женька схватила меня за руку.

— Ты чего?

— Ничего, — пролепетала я, не хватало только еще и ее напугать.

На счастье, мы уже поднялись на крыльцо и постучали. Дверь открыла Марина.

— Я уж беспокоиться начала, — сонно щуря глаза, сказала она, а мы принялись оправдываться:

— Задержались в деревне, потом дождь…

— Так вы от деревни без провожатых шли?

— Конечно.

— Страсть какая… Сегодня на болоте точно все черти собрались, такой вой устроили Словно в подтверждение ее слов, с болота донесся протяжный вой. Мы все трое машинально перекрестились.

— Вода горячая есть? — неизвестно почему перешла я на шепот.

— Есть, — кивнула Марина, и мы с Женькой стали подниматься по лестнице.

— Что скажешь? — спросила она.

— О чем?

— Обо всем происходящем.

— Ничего.

— Но ведь должно же у тебя быть мнение, хоть какое-нибудь?

— Мое мнение: нам спать пора, а будешь разговорами допекать, получишь по носу Проснулась я с первыми лучами солнца. Женька еще сладко спала, а я, уставясь в потолок, попыталась проанализировать происходящее. Назвать эту свою попытку особо успешной я не могла, потому что исходных данных было маловато.

Как я отвечу на вопрос: совершено убийство или нет, если наверняка не знаю, видели ли мы ночью голову или все это проделки Кукуя?

Пострадав еще немного, я поднялась и растолкала Женьку. Она охнула, села в постели и посмотрела на меня безумными глазами. Потом прижала руку к груди и молвила:

— Ох, напугала до смерти… всю ночь кошмары снились.

— Когда кошмары снятся, человек спит чутко, а ты как лошадь…

Женька взглянула на часы и нахмурилась:

— Ты что, с ума сошла? Поднимать человека в такую рань.

— Не забывай, тебя сюда послали с нечистой силой бороться, а не бока отлеживать.

— Ты что-то придумала, — порадовалась Женька.

— Вот что, черная месса и отрезанная голова — звенья одной цепи, и все это дело рук Горемыкина.

— Почему? — пробормотала подружка.

— Потому что голова понадобилась Горемыкину для пущего эффекта, чтобы придать истории с Зеленым охотником необходимый драматизм.

— Точно, — охнула Женька. — Он ведь нам рассказывал, что Зеленый охотник голову в рюкзаке носит… Анфиса, а вдруг это правда…

— Что правда? — взъелась я.

— Ну… в каждой легенде есть доля истины.

— Лучше не зли меня. Говорю, Горемыкин спятил, и голову эту…

— А где он ее взял? — нахмурилась подруга. — Ведь голова такой предмет… на дороге не валяется… я имею в виду…

— Конечно. Поэтому мне абсолютно ясно: совершено преступление. Нам нужно срочно найти голову и звонить в милицию.

— Почему бы просто так не позвонить, без головы?

— Без головы они с места не сдвинутся. Пойми ты, для того чтобы менты зашевелились, нужен труп. А у нас что? Рассказы о голове в рюкзаке, ничем, кстати, не подтвержденные.

— Я все понимаю, — вздохнула она. — Только знаешь что… не хочется мне ее искать, то есть видеть…

— Тогда собирай вещи и поехали отсюда, нет никакого смысла в том, чтобы здесь торчать…

— Ладно, — перебила она, — пошли искать голову. Ты уже знаешь, куда за ней идти?

— Я хочу проверить мельницу. Вчера мы там видели огонь, так? И этот тип с рюкзаком встретился нам в нескольких метрах от мельницы. Я думаю, он шел с этой службы и столкнулся с нами, ведь свет к тому моменту уже погас.

— И ты считаешь, что он вернулся на мельницу и там ее спрятал?

— Если, конечно, не утопил в болоте, то скорее всего так и есть. Не домой же он ее поволок. А если на мельнице ее случайно кто-то и найдет, то, связать с Горемыкиным не сможет.

— В этом что-то есть, — подумав, кивнула Женька. — Идем. А как мы проникнем на мельницу, там же замок?

— Найдем какую-нибудь железку и выломаем раму.

— Может, лучше сходить в деревню и узнать, у кого ключ?

— Горемыкин сразу насторожится и, чего доброго, сбежит.

— Ладно, пошли искать железку. Мы быстренько оделись, прокрались в умывальную, стараясь не шуметь, и вскоре выскользнули из дома, воспользовавшись тем, что Марина крепко спит.

Зашли на хоздвор и немного пошарили в поисках подходящей железки. Двор, как на грех, выглядел образцово-показательно: чистота, порядок и никакого тебе металлолома.

— Сарай, по-моему, открыт, — кивнула Женька на низкую пристройку возле гаража. Мы направились туда, потянули на себя дверь, из темноты сарая послышалось грозное рычание. Мы замерли, как по команде. Глаза привыкли к полумраку, я начала различать предметы в сарае, и тут Женька сказала с досадой:

— Тьфу, пропасть… — А я увидела рыжую собачонку, которая, опасливо пятясь от нас, грозно рычала. — Вот ведь что значит нервная система взволнованная, — заметила подружка, проходя в сарай и перестав обращать внимание на собаку. Та тоже потеряла к нам интерес, выскочила за дверь, справила нужду, пробежалась по двору и улеглась возле ворот гаража с самым довольным видом.

— Я не знала, что здесь есть собаки, — словно оправдываясь, заметила я.

— Может, из деревни приблудилась, а может, вправду держат так, на всякий случай. Не думаю, что от нее много толка.

Пошарив в сарае, заваленном всяким хламом, мы обнаружили железку, с нашей точки зрения вполне подходящую для взлома, и отправились к мельнице. По росе идти не очень-то приятно, и я в который уже раз пожалела, что мы не прихватили из города резиновые сапоги, на будущее надо знать, что в сельской местности это наиважнейшая вещь.

Эти мысли немного отвлекли меня, и я не заметила, как мы вышли к мельнице. Туман у реки только-только начал редеть, и мельница выглядела довольно зловеще. Я перевела взгляд на Женьку, на лице ее читалось нечто подозрительно похожее на отчаяние. Вздохнув, я преодолела оставшиеся несколько метров и оказалась перед запертой на замок дверью. Женька предложила попробовать сбить замок. После первой попытки стало ясно, что это нам не по силам. Пришлось вернуться к первоначальному замыслу, и мы направились к окну.

Женька сцепила руки замком, я приподнялась и поддела железкой сгнившую раму. Минут через пять моими усилиями она была выставлена, а я с Женькиной помощью влезла в окно, подождала, когда глаза привыкнут к полумраку, и спрыгнула. Помещение оказалось довольно большим, пыльным и, судя по всему, каким-то опасным. Доски во многих местах сгнили. А лестница, ведущая наверх, сохранила всего несколько ступенек, так что все это сооружение в любой момент могло рухнуть мне на голову.

Я затосковала: найти здесь что-либо будет непросто, а находиться долго в этом мрачном месте желания никакого. Вздохнув, я приступила к более тщательному осмотру. Первое, что привлекло мое внимание, был газовый баллон, без вентиля и с пробоиной, к нему был привязан металлический брус. Я хмуро прикидывала, что бы это могло быть, взяла и легонько стукнула бруском по баллону. Раздался звук наподобие колокольного.

— Что там? — заволновалась Женька, и я увидела в окне ее физиономию.

Подружка здорово запыхалась, что неудивительно, ведь окно находилось довольно высоко над землей. Я порадовалась, что она в хорошей физической форме.

Увидела в углу какие-то ящики и подтащила их к окну. Ящики хоть и выглядели подозрительно, но подо мной не развалились, когда я взгромоздилась на них, чтобы помочь Женьке. Через пару минут она уже стояла рядом со мной и оглядывалась.

— Чего это бухнуло? — спросила Женька тихо.

— Идем. — Я подвела ее к газовому баллону. — Вот тебе первая разгадка: звук колокола якобы с болота. Примитивно, но действенно. Ночью звук расходится далеко, его деревенские и слышали.

Женька усмехнулась и вроде бы повеселела, а мы продолжили осмотр. В деревянном ящике, прикрытом листом фанеры, обнаружили церковные свечи, крест, выпиленный из куска дерева, кстати, довольно умело, и черный балахон, который, оказался женским демисезонным пальто.

— Это что ж такое? — возмутилась Женька, глядя на все эти предметы. — Горемыкин, наверное, спятил.

— Может, и не Горемыкин, — нахмурилась я.

— А кто? — спросила Женька.

— Давай здесь все как следует осмотрим, — не стала торопиться я с ответом.

Дальнейший осмотр поначалу не дал ничего интересного. Многочисленные ящики оказались пустыми, в уголке стояла банка с огарками свечей, у стены три самодельных подсвечника, слепленных из глины, опять же не без мастерства. В противоположном углу мы обнаружили дырявую кастрюлю с остатками пирога в ней, пластиковую бутылку с водой и старое одеяло с подушкой, наволочка была расшита крестиком. Мы с Женькой переглянулись и дружно хмыкнули.

— Если б не голова, в существовании которой я теперь сильно сомневаюсь, я бы решила, что мельницу облюбовали детишки, — заметила Женька.

— Точно, — кивнула я, — учитывая, что здесь только один ребенок…

— Постой, но Иван Бородин… как бы это выразиться… не совсем здоров.

— Вот-вот, а бабка ему остатки мозгов всякой ерундой забивает.

Оборотни, прочая чертовщина… Неизвестно, как это сказалось на бедном ребенке.

— Ты думаешь, он мог… я имею в виду эту голову…

— Нет, — испугалась я, — он же все-таки ребенок. Я хочу сказать, у него просто сил не хватит…

— Насчет сил неубедительно. Мне случай рассказали: привезли в психушку паренька лет семнадцати и до прихода врача заперли в комнате. Так он за два часа разломал железную кровать, причем так, что собрать ее уже было невозможно.

— А санитары куда смотрели?

— Не знаю. Но в Липатове санитаров точно нет. Чего делать-то будем?

Если пацан ни при чем, лишняя душевная травма ему ни к чему, а если… — Она горько вздохнула.

— Возьми пальто, попробуем выяснить, чье оно, — кашлянув, сказала я и направилась к лестнице.

— Ты что задумала?

Не спеша отвечать на этот вопрос, я внимательно осмотрела ступени.

— По ней кто-то поднимался, — сказала я тихо.

— С чего это ты взяла? — спросила Женька, подходя ближе.

— На ступеньках совсем нет пыли, а вон в том углу ее полно.

— Хочешь подняться?. — без энтузиазма поинтересовалась она.

— Хочу.

— А выдержит?

— Ну, если выдержала кого-то до нас…

— Хорошо. Давай попробуем.

Перила выглядели крайне подозрительно, я поднялась на первую ступеньку, которая вообще-то была четвертой, и с трудом дотянулась до следующей.

— Как он здесь лазит, — ворчала подружка за моей спиной. Дальше стало легче, ступеньки здесь сохранились в большем количестве, и мы без увечий достигли второго этажа.

Слева пол был проломлен, в крыше зияли многочисленные дыры, а справа лежали какие-то доски. Мы приблизились, каждую секунду ожидая, что пол под нами рухнет, и почти сразу поняли, что за досками тайник. Женька сунула в пространство между досками и стеной руку, немного пошарила и извлекла какой-то предмет, завернутый в пеструю тряпку. Мы торопливо развернули тряпку и увидели икону без оклада. Я начала рассматривать ее, а Женька заглядывала мне через плечо и громко сопела.

— Борис и Глеб, — сказала я.

— И что?

— Думаю, это чудотворная икона, пропавшая из часовни.

— Говорили, ее Вова Татарин свистнул. Неужто это он создал здесь очаг культуры?

— Вряд ли. Вова Татарин больше самогоном интересуется, чем местными суевериями. Пошли вниз. — Завернув икону в тряпку, я спустилась первой и подождала Женьку.

Используя ящики, мы благополучно выбрались через окно, и здесь Женька спросила:

— Пойдем в деревню?

— Конечно. Прежде всего надо вернуть икону. Или по крайней мере убедиться, что это та самая. Найти Вову Татарина, узнать, с кем он вчера выяснял отношения, ну и поговорить с Иваном Бородиным, — последнее я произнесла несколько неуверенно.

— Боюсь, разговора с ним может не получиться, — запечалилась Женька. — К тому же меня голова эта смущает. Знать бы наверняка, была она или нет, а так выходит одна блажь и умственное расстройство.

В общем-то, я с ней была согласна и оттого отвечать не стала, просто пожала плечами. Мы шли к деревне по тропинке, Женька вздыхала за моей спиной, пока наконец не произнесла:

— Неужто взаправду кого-то убили?

— Если была голова, выходит, взаправду.

— А кого? — не унималась она, хотя мне, по понятным причинам, обсуждать этот вопрос совсем не хотелось, лучше пусть этой головой милиция займется.

— Не знаю, — отмахнулась я. — Местные все на виду, да и приезжий человек очень даже заметен. Следовательно, его исчезновение должно обратить на себя внимание.

— Ты же слышала, здесь рыбаков да охотников полно. Допустим, человек отсюда уехал, а домой не вернулся.

— Допустим, но даже в этом случае человека должны искать, те же родственники, к примеру. Предположим, он никому не сказал, куда поехал, и его сейчас действительно ищут, но совсем не там…

— И все-таки я бы у местных поспрашивала… Анфиса, а ты не обратила внимания, голова, она, того… свежая? Ну, как она выглядела?

— Ты думаешь, я ее разглядывала?

— Значит, ничего определенного сказать не можешь? Жаль. Я ее тоже не разглядела, хотя, обрати мы на это внимание, было бы гораздо проще. К примеру, если голова свежая…

— Да заткнись ты! — не выдержала я. Женька испуганно втянула голову в плечи и замолчала. Мы вышли к деревне, и первой, кого увидели, была Зинаида, жена Вовы Татарина.

— Ваш муж вернулся? — бросилась к ней Женька.

— Нет, — равнодушно ответила та. — Должно быть, где-то дрыхнет. Придет.

А зачем он вам?

— Да мы хотели его попросить проводить нас на остров, — с ходу нашла я причину.

— Он на болото не пойдет. Говорит, нельзя, там леший водит. И вам там делать нечего. Этот остров ничего из себя не представляет, просто клочок твердой земли среди болота. Там штольня, десяток деревьев и луг. Смотреть не на что.

— Какая штольня? — спросила я.

— Как же… там раньше уголь брали. Потом он кончился, оказалось, немного его и было.

— Подождите, а как же уголь доставляли? — не поняла я.

— На лошадях, потом машиной… Но машиной недолго, он как раз и кончился.

— Так это что же получается, на остров есть дорога?

— Была. Раньше. Еще лет пять назад как была. А потом пришли мелиораторы, принялись осушать болото возле Фрязина да чего-то напутали, и вышло так, что и там не осушили, и вокруг еще больше разболотилось. Проехать сейчас нельзя.. Если только на мотоцикле. Мой-то когда-то ездил. В тех местах брусники море… А в прошлом году уже не проехал, говорит, сплошное болото, хотя, может, и врет…

— А пройти, пройти туда можно? — заволновалась я.

— Так говорю, леший водит. По вешкам никак нельзя. А со стороны Фрязина, может, и можно, только это далеко, да и кому надо? У фрязинских своих ягод девать некуда, а как сделали объездную дорогу, так ягоду и не продашь…

На рынок ехать себе дороже… А что это у вас в тряпке? — без перехода спросила она, уже некоторое время с любопытством поглядывая на сверток.

— Нашли на мельнице.

— А тряпка-то моя, — удивилась Зинаида. — Это мое платье было, порвалось, так я им в огороде руки вытирала. Еще Вовку облаяла, куда тряпку дел, а он меня облаял, мол, не знаю, где твои тряпки… Как же она на мельнице очутилась? — Я развернула тряпку и протянула женщине икону. — Вот паразит, — ахнула она и торопливо перекрестилась. — Значит, он ее из часовни уволок… А еще божился, матерью клялся… Одно слово, нехристь. — Она в досаде плюнула, вновь испуганно перекрестилась и вернула нам икону. — Надо бабам сообщить да батюшку из Заручья позвать, чтоб заново часовню освятил. — Зинаида бросилась к ближайшему дому, застучала в окно и зычно позвала:

— Михайловна, приезжие девки икону нашли на мельнице, в мое платье завернутую. Не иначе как Вовка, пьяница проклятый, ее утащил из хулиганства, чтоб ему пусто было…

Пока мы шли по деревне, Зинаида таким образом успела оповестить всех жителей. Вскоре а возле колодца собрались пятнадцать старушек и. Василий, который, судя по всему, успел заглянуть к Августе Поликарповне, потому что на ногах стоял с заметным напряжением. Старушки иконе обрадовались, а я продемонстрировала Зинаиде пальто, обнаруженное на мельнице, и спросила:

— Это тоже ваше?

Она отрицательно покачала головой, внимание собравшихся переключилось с иконы на пальто, и вскоре тетка Августа с некоторым удивлением узнала в нем свою собственность.

— Мое пальто. Я еще в Заручье работала, когда его пошила. Нас в область посылали на семинар для работников сельского хозяйства, вот я там драп и купила, а шила в районе, в ателье, оно лет двадцать в чулане висит. Как же оно на мельнице оказалось?

У нас с Женькой на этот счет были свои соображения. Мы молча переглянулись, а Женька решила выступить в роли сыщика. Как видно, мысль о голове, которую мы нашли, а потом потеряли, не давала ей покоя.

— Мы вот что узнать хотели, не было ли у кого в гостях мужчины с усами?

Вопрос поверг присутствующих в раздумье. Если честно, спроси меня такое, я бы тоже не могла ответить, однако сельчане оказались на высоте.

— У меня сын усы носит, — сообщила одна из жительниц, — приезжал картошку сажать. А чего?

— Ничего, — торопливо ответила я, боясь, что Женька спросит: «А жив ли ваш сын в настоящий момент?» — и доведет субтильную старушку до инфаркта.

Общими усилиями вспомнили еще четверых усатых, но нам от этого было ни жарко, ни холодно, раз проверить невозможно, живы они сейчас или нет, то есть проверить можно и даже нужно, но заниматься этим должна милиция, а нам за самодеятельность, чего доброго, еще и по шеям надают. Женька все-таки не удержалась и спросила:

— А никто недавно в округе не исчезал? — Бабки дружно переглянулись, после чего уставились на нас с непониманием в лицах. — Ну… может быть, кто-то уехал и до сих пор не вернулся?

Я кашлянула, давая понять подруге, что увлекаться не стоит, и, когда она замолчала, спросила тетку Августу:

— Иван дома?

— Зачем он вам? — насторожилась она.

— Хотели у него про мельницу спросить, мальчишки народ приметливый, может, заметил кого?

— Да я его с вечера не видела, убрел куда-то. Слышу, дверью хлопнул часов в одиннадцать, а уж утром встала, терраса пустая. Он там обычно спит.

Есть захочет, явится.

— А у кого хранятся ключи от замка на мельнице? — Мой вопрос удивил женщин.

— Так мельницу никто и не запирал…

— Может, участковый? — выдвинул идею Василий. — Чтоб, значит, кто из детни не залез и шею не свернул. Хотя какая у нас детня… — Тут он нахмурился, посмотрел немного осмысленнее и спросил:

— А замок какой?

— Обыкновенный, — ответила я, мало что соображая в замках.

— Ключ снизу вставляется? — не унимался Василий.

— Да… кажется.

— Так у меня замок пропал вместе с ключами. Валялся на верстаке, а тут Гутя попросила замок, чтоб баню закрыть, а его и нету… Может, мой замок?

— Может, — пожала я плечами.

— Пойду взгляну. — Василий устремился в сторону мельницы без видимых признаков недавних возлияний. Как видно, мысль о замке, точнее его возможном возвращении к Хозяину, подействовала на него самым благоприятным образом.

Женщины продолжили разговор, решая, как сообщить зарученскому батюшке о чудесном обнаружении иконы, а мы с Женькой вспомнили, что в пансионате начался завтрак, и поспешили туда — после утренних приключений очень хотелось кушать. Я шла впереди, пытаясь понять, что меня так беспокоит, пока Женька не сказала:

— Странно, что Вова Татарин до сих пор дома не появился.

Я сбилась с шага и уставилась в глаза подруги.

— Ты думаешь?..

— Ой, — пискнула она, — я не думала, а теперь, когда ты спросила… Но ведь голова была не Бовина?

— Не Бовина, — почти уверенно кивнула я. — Отсутствие Ивана Бородина меня тоже очень тревожит. После завтрака пойдем их искать.

— Может, мы напрасно драматизируем? — забегая вперед, заговорила подружка. — Вова в самом деле может спать в канаве, а Иван Бородин — ребенок, у детей обычно много дел. Гуляет где-нибудь. Ты знаешь, Анфиса, я была бы рада, если б нам голова просто привиделась с перепугу.

— Мне вот что пришло в голову. Вчера у тетки Августы парень вел себя странно. Вроде чего-то испугался.

— Чего ему бояться?

— Думаю, он нас ночью на мельнице увидел, оттого вчера и не обрадовался нашему приходу, опасался, что мы его узнали и бабке нажалуемся.

— Анфиса, как считаешь, с рюкзаком Иван был? Зеленый охотник должен быть гигантского роста. А тот, который нам встретился?

— Чего ты меня спрашиваешь, ты же рядом стояла, — Стояла, — согласилась Женька, — но с перепугу не разобрала.

— Если честно, я тоже. Одно очевидно, на гиганта встреченный нами тип не тянет, не то мы бы с ним справиться не смогли.

— Это точно, — с грустью согласилась Женька. Мне ее чувства были понятны, кому ж приятно думать, что убийство совершил ребенок, хоть и слабоумный. — Может, померещилось, — вздохнула она, и далее мы шли молча.

Когда мы с Женькой появились в столовой, там уже собрались все постояльцы.

— Как ваша статья? — спросил Валера, едва мы успели поздороваться.

— Собираем материал, — ответила Женька, а я вдруг подумала, что со всеми бесовскими делами мы забыли о наших подозрительных соседях.

— Где вы пропадаете? Я вчера собирался пригласить вас на чашку чая…

— Беседуем с местными жителями, . — пожала плечами Женька.

— Вот оно что… А я подумал, может, вы Кукуя ловите?

— Чтобы поймать Кукуя, надо добраться до острова, — совершенно серьезно ответила Женька, словно не замечая иронии. — Потому что именно там Кукуй и живет, если верить местной мифологии. Попасть же на остров — дело чрезвычайно сложное. Я думаю, местные там что-то прячут, вовсе не Кукуя, а что-нибудь прозаическое. Сбили вешки, чтоб туда никто пройти не смог, и провожатыми быть отказываются. Я уверена, попасть на остров не так трудно, если знаешь дорогу, другое дело, что жители не хотят, чтобы туда проник кто-то из посторонних.

— И что там, по-вашему? — спросил Владислав Петрович. — Золото, бриллианты?

— Вряд ли. Может, какой-нибудь подпольный спиртзавод или что-то в этом роде. Сегодня мы намереваемся встретиться с участковым. Возможно, он прольет свет на нежелание местных граждан открывать свои секреты.

Я слушала Женьку и ухмылялась до тех пор, пока не обратила внимание вот на что: сотрапезники восприняли ее речь очень серьезно, я бы даже сказала, чересчур серьезно, если учесть, что их интерес к острову и всему, что с ним связано, носит чисто спортивный характер. Если заядлый рыбак Геннадий Степанович навострил уши, услышав о спиртзаводе, то Владислава Петровича Женькина догадка повергла в мрачные раздумья, его супруга, косясь на него, сидела с растерянной и несчастной физиономией, а Валера нахмурился, наблюдая реакцию соседей. Ну, с этим-то ясно, он сюда явился, чтоб за писателем следить, небось сейчас прикидывает, чего это Владислава Петровича так разбирает…

За столом повисло молчание, оно тяготило всех, кроме нас с Женькой.

Геннадий Степанович попытался завязать разговор, но попытка успехом не увенчалась, сотрапезники были слишком увлечены собственными мыслями. Тут из парка донесся отчаянный собачий лай, затем мы увидели через распахнутое настежь окно нашу недавнюю знакомую рыжую собачонку, которая отважно наскакивала на пса раза в два крупнее ее, тот злобно рычал и пятился, что-то держа в зубах.

— Вот Моська, знать, она сильна… — начал декламировать Валера, тут в парк спустилась Мария Павловна и грозно крикнула:

— Пошли отсюда, фу… — И замахала руками.

Вместо того чтобы угомониться, псы предприняли попытку окончательно разобраться друг с другом. Рыжая, почувствовав поддержку в лице хозяйки пансионата, бросилась с заливистым лаем на противника, тот отпрыгнул, оскалил пасть, выронив при этом свою добычу, огрызнулся, попытался вновь подхватить ее с земли, но Мария Павловна вооружилась палкой, и пес, поджав хвост, бросился с территории, а рыжая, проводив его немного и убедившись, что победа осталась за ней, вернулась к хозяйке. Между тем Мария Павловна наклонилась, что-то разглядывая на земле, затем вскрикнула, схватилась рукой за сердце и начала оседать на землю.

— Ей плохо, — первой сообразила Женька и бросилась на помощь.

Мария Павловна сидела на земле с бледным лицом и дрожащими губами, глаза ее смотрели испуганно, она пыталась что-то произнести, тыча пальцем в землю. Между тем рыжая собачонка, схватив добычу, побежала на хоздвор, а Мария Павловна, закатив глаза, рухнула на руки подоспевшему Геннадию Степановичу.

— Мария Павловна, дорогая… — суетилась Лидия Артуровна. — Позовите кого-нибудь из персонала.

— Ее надо на кушетку положить и вызвать врача. Анфиса, быстрей на гору, отсюда сотовый не возьмет.

Услышав о враче, Мария Павловна замотала головой и, глубоко вздохнув, отчетливо произнесла:

— Милицию, участковому сообщите и отнимите ее у собаки.

— Что отнять? — нахмурился Валера. Мария Павловна заплакала и Махнула рукой. Я побежала на пригорок вызывать «Скорую», беспокоить милицию я поостереглась, понятия не имея, что должна им сказать, то есть что так напугало Марию Павловну. Так и не дозвонившись до «Скорой», я увидела, что Валера машет мне руками, предлагая вернуться. Я поспешно спустилась к пансионату, поднялась на веранду, где застала следующую картину: Мария Павловна лежала на диване, рядом с ней сидела девушка, сменившая Марину, а остальные носились по двору за рыжей собачонкой. Сказать честно, выглядело это комично.

Собачонка в гонках явно побеждала, первым не выдержал Геннадий Степанович и, тяжело дыша, взошел на веранду, вскоре к нему присоединились Лидия Артуровна и Женька, а затем Владислав Петрович. Самыми стойкими оказались Валера и Коля, которые, заслышав шум, тоже приняли участие в погоне, но и они в конце концов выдохлись.

Некоторое время на веранде царило молчание, было слышно лишь тяжелое дыхание бегунов, затем раздались осторожные шаги, и на веранде появилась рыжая собачонка. Замерла у входа, и все замерли вместе с ней, напряженно ожидая, что будет дальше. Рыжая сделала еще несколько шажков, опустила на пол. свою добычу, тявкнула и не спеша засеменила с веранды, а мы дружно кинулись взглянуть на то, что она принесла.

У всех из горла вырвалось дружное «ох», Женька зажмурилась, а Лидия Артуровна сделала попытку упасть в обморок, но, так как на это решительно никто не обратил внимания, осталась стоять на ногах.

Я во все глаза пялилась на то, что лежало у моих ног, силясь привести в порядок свои мысли. Если честно, упасть в обморок мне тоже очень .хотелось, потому что на полу лежала человеческая рука, то есть не вся рука, а кисть, но и этого было вполне достаточно, чтобы спятить от страха.

— Черт возьми, — пробормотал Валера, высказывая всеобщее мнение на этот счет, Лидия Артуровна испуганно посмотрела на мужа и вдруг смертельно побледнела, лицо писателя точно окаменело, а взгляд, устремленный к отрубленной руке, очень мне не понравился. Растерянности или страха в нем не было, скорее ненависть.

— По-моему, нам действительно придется вызвать милицию, — заметил Валера.

В общем, я опять взобралась на пригорок и позвонила по 02. Дальнейшие свои телефонные мытарства описывать не буду, в конце концов мне удалось дозвониться до районного отделения милиции, где моему звонку не обрадовались и сообщили, что раньше чем к вечеру приехать не смогут. Во-первых, сейчас нет машины, во-вторых, если машина к обеду и появится, то радость небольшая, потому что все равно нет бензина, а в-третьих, если даже он найдется, то добираться к нам предстоит через соседнюю область, раз мост снесло, а это крюк в сто километров, а может, и больше, потому что там тоже дороги не сахар.

— В Заручье есть лодка, — не выдержала я, — вы могли бы добраться на ней, и бензина не нужно. В конце концов, речь идет об убийстве.

— А труп есть? — вздохнули на том конце провода.

— Есть кисть руки, — свирепея, ответила я. — Этого что, мало?

— Чтобы возбудить уголовное дело по факту убийства, нужен труп, — а рука не считается. Может, мужик какой ее по пьяному делу оттяпал или там бензопилой… всякое бывает, а вы уж сразу убийство… А нам лети сломя голову… поспрашивайте у местных, не покалечился ли кто…

С родной милицией я и раньше имела дело, не приходя от этого в восторг.

Опять же, муж у меня почти что мент, и тоже ничего хорошего, но такого мне слышать еще не доводилось, и я, признаться, растерялась. Пробормотала «извините» и отключилась.

Когда я вновь появилась на веранде, там царило молчание. Мария Павловна уже пришла в себя и горестно качала головой, дежурившая девушка испуганно жалась к ней, точно ища защиты, остальные пребывали в глубокой задумчивости.

Все дружно посмотрели на меня, а я пожала плечами:

— Сказали, скоро не ждать, у них бензина нет.

— Черт знает что такое, — возмутился Владислав Петрович, но мне показалось, что в его возгласе прозвучало больше удовлетворения, чем досады.

— Пожалуй, надо домой собираться, раз такие дела, — подал голос Геннадий Степанович.

— Нет, — встрепенулась Женька, — никому уезжать нельзя. Речь идет об убийстве и…

— Вы что же, кого-нибудь подозреваете? — усмехнулся Владислав Петрович.

— При чем здесь это? Я точно знаю: если совершено убийство, все должны оставаться на местах до окончательного прояснения.

— Возможно, и нет никакого убийства, — вступил в разговор Валера. — Насколько мне известно, существуют определенные правила…

Он еще что-то говорил, но я не слушала, углубившись в собственные мысли. Если с утра я еще сомневалась в существовании отрубленной головы, считая ее то галлюцинацией, то чьей-то глупой шуткой (шутник вполне мог натянуть резиновую маску, например, на футбольный мяч, а мы в темноте да с перепугу вообразили невесть что), так вот, если с утра я еще сомневалась в ее существовании, то теперь была абсолютно уверена: мы видели настоящую голову, раз к ней еще прибавилась и кисть руки, самая что ни на есть настоящая. Вон она лежит на подоконнике, завернутая в тряпочку. Выходит, мы имеем дело с убийством, причем с изощренным и совершенным с особой жестокостью.

Допустим, кто-то кого-то убил (к сожалению, такое не редкость), но зачем же отрубать руки и голову, а потом расхаживать с этой головой по болоту?

И тут на ум приходит черная месса, россказни про Зеленого охотника и прочее в том же духе… Логично предположить, что убийство совершил человек психически ненормальный, увлеченный местными страшилками, в связи с чем возникает кандидатура Горемыкина с его неуемной тягой к фольклору. К сожалению, есть и второй кандидат — Иван Бородин. Этому с ума сходить не надо, у него и так большие проблемы, а то, что слабую голову ребенка бабка умудрилась забить всякой чушью, в которую сама свято верит, известно доподлинно.

— Как вы думаете, это долго продлится? — громко спросил Геннадий Степанович. — У меня через два дня отпуск кончается, и вообще…

— Это вы в милиции узнайте, — с усмешкой заявил Владислав Петрович. Он о чем-то сосредоточенно размышлял, а Валера исподтишка наблюдал за ним. Мало мне печали с отрубленными головой и кистью, так еще эти двое ведут себя крайне подозрительно.

Внезапно возле веранды послышались шаги, и вскоре нашим очам предстал улыбающийся Иван Иванович. Правда, улыбка вскоре сползла с его физиономии, и он с тревогой спросил:

— Что случилось?

— Собака принесла кисть руки, — сообщил Валера, пожимая плечами.

— Какую кисть? — не понял Горемыкин. Я бы, кстати, тоже не поняла, если б мне сказали такое.

— Человеческую, — вторично пожал плечами Валера. — Желаете взглянуть?

Она на подоконнике.

— Это что, шутка? — нахмурился Иван Иванович.

— И рады бы шутить, но… что есть, то есть. Ждем милицию, обещали к вечеру приехать.

Иван Иванович вытер ладонью вспотевший лоб и тяжело опустился в плетеное кресло.

— Выходит… совершено преступление? — помедлив, спросил он.

— Если хозяин кисти не найдется живым и здоровым — выходит. Но лично я не верю, что найдется. Мне почему-то кажется, что обнаружить такую потерю не так сложно и о несчастном случае мы бы уже знали. Маловероятно, что собака принесла кисть издалека, значит, пострадал кто-то из местных. Так как о несчастном случае нам до сих пор ничего не известно, значит…

— Что — значит? — точно очнулся Владислав Петрович.

— Значит, руки лишился человек, не проживающий здесь постоянно.

Приезжий, турист, рыбак… не знаю кто… — Не успел Валера договорить, а по спине моей уже побежал холодок, и .вспыхнула догадка. Мой взгляд встретился с Женькиным, и я поняла, что думает она о том же. Я легонько кивнула. Мы стали перемещаться ближе к выходу и в конце концов незаметно покинули веранду.

— Это ночной гость, — взволнованно шепнула она, — разговор которого с писателем ты подслушала.

Я кивнула, но, не желая, делать поспешных выводов, заметила:

— Разговаривали они вполне мирно.

— Это ничего не значит. Заманил дядю куда-то ближе к болоту, головку, ручки оттяпал, и привет. Очень это на писателя похоже. Жутко подозрительный тип. А ведь нам до сих пор неизвестно, что ему тут понадобилось.

— Мы же думали, что ночной гость — это Геннадий Степанович. Кстати, ты заметила, происходящее ему здорово не нравится и он даже решил уехать.

— Ну и что? Мне происходящее тоже не нравится. А то, что решил уехать… Ты считаешь, ему есть что скрывать?

— Не знаю.

— И все-таки я думаю, что убитый — тот самый ночной гость. Хотя… Вот беда, знать бы точно про голову, а то сунешься с ней к ментам, а потом выйдет сплошное посмешище.

— Вот что, — подумав, сказала я, — надо как следует все здесь осмотреть. Прежде всего желательно узнать, где собачка нашла руку. Может, в том месте еще чего лежит… — Я закатила глаза, приходя в отчаяние от подобной формулировки.

— Идем, — согласно кивнула Женька, — отыщем собачку, может, она нас приведет куда следует? — Мы направились на хоздвор, так как предполагали, что рыжая живет там. По дороге Женька продолжала мыслить:

— Меня вот что смущает, допустим, писатель укокошил ночного гостя, но зачем руки-то отрубать? И голову, если это та голова… в общем, ты понимаешь. Хотел труп расчленить, чтобы легче спрятать? Но ведь мы не в городе, чего ж проще, раз здесь кругом болота.

Женькины слова навели меня на интересную мысль. Я замерла, посмотрела на подружку и кивнула:

— Голова и руки — это совсем не так глупо, как кажется. И насчет болота ты, конечно, права. В болоте труп ни за что не найдут. В этом случае что-либо отрубать глупо. Но мы имеем отрубленную кисть… от головы пока отвлечемся.

Значит…

— Значит?

— Напряги извилины. Значит, убийство произошло довольно далеко от болота, и убийца не хотел рисковать, путешествуя с трупом пару километров.

— Конечно, — обрадовалась Женька, но тут же сникла. — Допустим, до болота далеко, но река вот она, рядом.

— Рядом. И здесь мы вновь возвращаемся к тому, что труп был расчленен.

По крайней мере, его лишили рук (одной-то уж точно) и, возможно, головы. Это тебе второй вопрос.

— Ну, конечно, — с жаром заметила Женька. — В воде труп могли найти, верно? И опознать. А как опознать человека, если у него ни лица, ни отпечатков пальцев? Только по характерным приметам на теле, а далеко не у всех они есть.

— Само собой. Из этого делаем сразу два вывода. Первый: убийство произошло либо неподалеку от деревни, либо рядом с пансионатом. И второй убийца справедливо опасается, что, если труп опознают, выйти на него будет несложно.

— То есть убитый и убийца — близкие люди?

— Возможно, не такие уж близкие, но что-то их связывало, и связь эту нетрудно проследить.

— Значит, надо любыми путями найти голову, чтобы можно было опознать убитого. Я просто уверена: это дело рук писателя.

— А я — нет. Не забывай про местные страшилки. Для меня Горемыкин все еще подозреваемый номер один.

— Слушай, все ведь довольно просто, — воодушевилась Женька. — Мы столкнулись с головой, то есть с типом, который ее вчера нес, когда Горемыкин спал…

— Вовсе не факт. Он мог улизнуть у тебя из-под носа.

— Хорошо, хорошо. Давай установим, кто около часа ночи отсутствовал в пансионате, и если окажется, что писатель в это время…

— Как ты это узнаешь? — хмыкнула я.

— Спросим у Марины.

— Писатель мог выбраться в окно, у него первый этаж. И Валера тоже мог незаметно спуститься с балкона. Если я смогла, то ему это проще простого.

— Валере-то зачем кого-то убивать? — нахмурилась Женька.

— Откуда мне знать? — огрызнулась я. — Но твой блондин тоже ужасно подозрительный.

Тут мы сообразили, что уже довольно давно стоим возле сарая, злобно шипя друг на друга, а в нескольких метрах от нас лежит Рыжая и с интересом за этим наблюдает.

— Песик, — позвала Женька, наклонилась, протягивая руку, словно намереваясь угостить животное, и глупо улыбаясь при этом. Рыжая поставила уши торчком и вроде бы насторожилась. Женька сделала шаг вперед, собака вскочила и отпрыгнула в сторону. — Песик, — повторила Женька, добавив в голос меда. Собака немного понаблюдала за ее перемещениями, затем тявкнула и бросилась бежать в сторону парка. Конечно, мы бросились за ней.

Почему мы с подружкой решили, что Рыжая приведет нас к месту преступления, ума не приложу, однако мы исправно носились за собакой, избравшей замысловатый маршрут. Наша бурная деятельность была замечена с веранды. Лидия Артуровна подошла к перилам и громко спросила:

— Еще что-нибудь нашли?

Я отчаянно замотала головой и припустилась за Женькой и Рыжей.

Собака, покинув территорию пансионата, развила прямо-таки фантастическую скорость. Мы с Женькой тут же отстали, а через несколько минут вовсе потеряли ее из вида. Сели возле кустов и попробовали отдышаться.

— Вот вредная животина, — пожаловалась подружка. — Слушай, если менты догадаются привезти собаку, то вторую руку найти будет не трудно, как считаешь?

Я пожала плечами.

— Вчера дождь был.

— А если ей дать понюхать первую руку, она вторую найдет? Даже после дождя?

— Откуда мне знать? Я никогда никому ничего нюхать не давала.

— Упущение, — заметила Женька, — Такие вещи знать просто необходимо.

— Очень надо забивать голову всякими глупостями.

— Глупость не глупость, а сейчас здорово бы пригодилось.

— Вот что, давай взглянем на то место, где мы нашли голову, — подумав, предложила я.

— Зачем? Сама говоришь, дождь и…

— Идем, — поднялась я.

Женька тоже встала и начала приставать, вместо того чтобы идти себе молча и дать мне возможность подумать.

— Анфиса, если у тебя какая догадка, ты в себе не держи, одна голова хорошо, а две лучше.

— Много прока от твоей головы, — отмахнулась я.

— И все же…

— Меня терзают смутные сомнения, — решила я порадовать ее. — Допустим, мы правы: убийца совершил преступление довольно далеко от болот, труп бросил, предположим, в реку, а для головы и рук решил найти место понадежнее. Что бы ты выбрала?

— Ну… я бы их закопала.

— Закапывать надо глубоко, в деревне собаки, а чтобы вырыть глубокую яму, нужен инструмент, например, лопата.

— Лопаты здесь не редкость, — хмыкнула Женька.

— Конечно. Но ее все-таки нужно достать, а потом желательно вернуть на место, чтоб не вызвать лишних разговоров.

— Тогда проще утопить их на болоте.

— И я так думаю. Но типа с рюкзаком мы встретили прямо возле мельницы, и направлялся он в сторону деревни. Так?

— Так.

— Скажи, зачем ему это нужно?

— Должно быть, все-таки пошел за лопатой…

— Глупость.

— Почему глупость? — обиделась Женька.

— Да я не тебя имею в виду, а происходящее. Сплошная чепуха и нестыковки.

К этому моменту мы выбрались к кустам, где ночью столкнулись с Зеленым охотником. Трава вокруг была примята, но ничего стоящего мы обнаружить не смогли, как ни старались.

— Зря только тратим время, — вздохнула Женька, устраиваясь рядом со мной на траве. — Пока мы лежали в отключке, этот гад забрал голову и утопил в болоте. Либо зарыл, и нам ее теперь ни в жизнь не найти. Вот что, Анфиса, — помедлив, со вздохом продолжила Женька, — надо решать, говорить ментам о том, что она была, или нет?

— Не знаю, — честно ответила я. — Рука на них впечатления не произвела, и за голову они нам спасибо не скажут, особенно если продемонстрировать ее мы не сможем.

— Так что ж теперь, молчать?

— Вот приедут, тогда и посмотрим. Не очень-то они торопятся.

— Это уж точно… — Женька неожиданно приподнялась, замерла и пробормотала:

— Никак Горемыкин. И куда это он так торопится?

Тоже приподнявшись, я смогла увидеть Ивана Ивановича, который, несмотря на солидные лета, бежал по тропинке сломя голову. Почему он выбрал тропинку, а не пошел по дороге, меня тоже заинтересовало. Если он спешит домой, то и по дороге, и по тропинке расстояние примерно одинаковое, но идти, а уж тем более бежать, по дороге гораздо удобнее.

— Давай за ним, — скомандовала я, и, не теряя Горемыкина из виду, мы побежали ему наперерез, время от времени залегая в густой траве. Как заправские индейцы, мы смогли подобраться к своей жертве на близкое расстояние, оставаясь незамеченными. Правда, стоит добавить, что на окружающую действительность Горемыкин практически внимания не обращал и несся как угорелый;

Тропинка заканчивалась возле пруда. Не доходя до него, Иван Иванович свернул к своему дому и, отважно пробираясь сквозь заросли крапивы у навозной кучи, вышел к задней калитке своего огорода. Здесь он немного отдышался, пробормотал: «Господи боже…» (мы сидели за той самой навозной кучей и все видели и слышали) — и вошел в калитку. Бежать сил у него, очевидно, уже не было, и по огороду он перемещался странными прыжками, совершенно не подобающими человеку его благообразной внешности. Через минуту он скрылся в доме, а мы переглянулись.

— И чего? — спросила Женька с таким видом, точно я обязана знать ответ на ее дурацкий вопрос.

— Зачем-то он несся сюда сломя голову?

— А как мы узнаем зачем?

— Тебе стоит сходить и спросить об этом у Горемыкина, — не выдержала я.

— Почему мне? — обиделась Женька, высунулась из-за кучи и принялась глазеть на дом. — Может, подберемся ближе и в окно заглянем? В конце концов, и зайти можно. Шли мимо… Почему бы и нет? — В общем-то, Женька права, почему бы в самом деле не зайти по-соседски? Обсудить новости, а главное, хоть одним глазком заглянуть… — Он идет, — перешла Женька на шепот, сползая в крапиву и болезненно морщась. — У него в руках мешок.

Я осторожно выглянула и убедилась, что ей не померещилось: Горемыкин шел по огороду с мешком в руке. Достигнув калитки, он закинул мешок на спину, опасливо огляделся, вышел, запер калитку на засов и направился вдоль своего огорода в противоположную от деревни сторону. Стало ясно: Горемыкин желает остаться незамеченным, избегает чужих глаз. Так и есть, он скрылся за кустами, посмотрел, нет ли кого на луговине, которая отделяла деревню от леса, и не спеша пошел через нее, таща мешок волоком. В высокой траве мешок не было видно, так что сразу и не поймешь, с ношей идет Иван Иванович или прогуливается налегке.

Перед самым лесом он ускорил шаг, юркнул в кусты и опять огляделся. Мы с Женькой вынуждены были сделать приличный крюк, чтобы он нас не заметил, и теперь залегли метрах в пятнадцати левее. Горемыкин взвалил мешок на плечо и зашагал напрямую через лес, игнорируя многочисленные тропинки. Мы перемещались от одного куста к другому, ни на минуту не теряя его из виду. Очень скоро Иван Иванович вышел к реке. Берег здесь был высокий и крутой. Спрятав мешок в кустах, он зачем-то спустился к воде, на какое-то время исчезнув из поля нашего зрения.

— Давай в мешок заглянем? — предложила Женька. Если честно, мне тоже очень хотелось заглянуть туда. Я с большим трудом поборола искушение.

— А если не успеем?

— Ну и что? Скажем, гуляли, нашли мешок… В конце концов, нас двое, а он один.

— Мешок не очень тяжелый, — вслух подумала я, — с тяжелым мешком особо не побегаешь.

— Ну что, идем?

— Идем, — кивнула я, и в этот момент над берегом показалась голова Ивана Ивановича, а затем и он сам. Мы с Женькой залегли в траве.

— Чего это он? — хмуро прошептала Женька.

Я приподняла голову.

Горемыкин катил камень, довольно большой и, наверное, тяжелый, видимо, за ним и спускался к воде. Он подтащил мешок к обрыву, закатил в него камень, связал концы мешка веревкой и сбросил его в воду, после чего, воровато косясь по сторонам, торопливо скрылся в лесу.

— Это то, что у него в шкафу было спрятано, — проявила я чудеса сообразительности.

— Ага, — шепнула в ответ Женька. — Интересно, что там?

— Доказательства совершенного преступления.

— Думаешь, там… тело?

— Что толку гадать, давай спустимся и посмотрим.

— Как посмотрим, если он мешок утопил?

— Надо его достать.

Женька взглянула на меня с сомнением, но отправилась следом. Мы спустились к кромке воды, я стала раздеваться, а Женька принялась тревожно оглядываться.

— Вдвоем в воду лезть нельзя, — высказала она ценную мысль, — а ну как этот гад вернется. Кто-то должен стоять на шухере.

— Хорошо, — съязвила я, — я постою.

— Почему ты?

— А почему бы и нет?

— Ты лучше плаваешь. Ты ж сама говорила, что я нырять не умею, что у меня задница самопроизвольно всплывает.

— Я говорила?

— Ты, ты, — закивала Женька. — Как же я с такой задницей мешок отыщу?

— Это уж точно.

Что ж, за сказанное частенько приходится расплачиваться, в следующий раз с критикой надо быть поосторожнее.

Пристроив свои вещи на травке, я шагнула в воду. Дно было вязкое, а место для утопления мешка Горемыкин выбрал правильно: глубина начиналась прямо от берега. Я немного проплыла и пару раз нырнула, чтобы освоиться. Из-за вязкого дна видимость в воде была так себе, но мешок не теннисный мячик, и шансы на успех у меня были. Я взглянула на берег, прикидывая, куда примерно должен был упасть мешок, а затем принялась нырять всерьез.

Мне повезло, я нашла его очень быстро, но одно дело найти, другое — поднять. Для начала я попробовала развязать мешок. Однако от этой идеи пришлось отказаться, должно быть, Иван Иванович когда-то служил на флоте, развязать узел под водой не было Никакой возможности. Я попробовала приподнять мешок и преуспела в этом, но дотащить его до берега не смогла и крикнула Женьке.

— Ты нашла его? — обрадовалась она.

— Нашла. Помоги вытащить.

Женька мигом разделась и плюхнулась в воду. Я нырнула, и она вслед за мной, забыв, что у нее что-то самопроизвольно всплывает. Вдвоем мы Подхватили мешок и вынырнули. До берега было всего несколько метров, но мы здорово выдохлись, прежде чем смогли выбраться из воды. Пока я пыталась отдышаться, Женька вожделенно ползала вокруг мешка, ощупывая его для начала.

— Здесь какие-то деревяшки, — заявила она с обидой. — Точно, деревяшки… Скажи на милость, зачем он их утопил?

— Отстань от меня, — отмахнулась я. Женькино поведение казалось мне глупым, чего гадать, раз можно заглянуть в мешок. Правда, с этим наметились проблемы. Женька попыталась справиться с узлом, но он и на берегу развязываться не хотел.

— Мешок лучше разрезать, — вздохнула она.

— А есть чем?

— Нет.

— Жаль.

— Что ж тогда делать? За ножом бежать в пансионат?

— Лучше за ножницами, они в моей сумке.

— Маникюрные?

— Разумеется.

— Что можно сделать маникюрными ножницами?

— Многое. А если ты свистнешь нож на кухне, это покажется подозрительным. Не забывай, на веранде лежит…

— Помню я, что там лежит, — буркнула Женька.

— Вот-вот, люди могут принять тебя за маньяка. Беги, а я буду сторожить мешок.

— Почему это мне бежать?

— Потому что бегаешь ты отлично и никаких Проблем с задницей.

— Иногда ты бываешь такая вредная, такая вредная, что я тебя терпеть не могу.

— Я тебя тоже.

Огрызаясь, Женька все-таки торопливо оделась и стрелой помчалась к пансионату. Я не сомневалась, что она побьет все олимпийские рекорды. Женька была чудовищно любопытной. Если уж я изнывала от желания узнать, что там в мешке, представляю, каково было ей.

Я немного прошлась по берегу, чтобы согреться, затем оделась и стала ждать подружку. Вскоре над моей головой послышался шум, Женька, тяжело дыша, спускалась к воде.

— Менты до сих пор еще не приехали, — торопливо сообщила она, протягивая мне ножницы.

— Ничего удивительного, они же к Вечеру обещали, — пожала я плечами.

— Менты нам сейчас очень бы пригодились, — косясь на мешок, заметила она.

Я опустилась на колени и занялась веревкой. Женька лезла мне под руку и здорово действовала на нервы, но я терпела, понимая ее состояние.

Наконец мы справились с веревкой, приподняли мешок и в недоумении переглянулись: в мешке лежал скелет. Мы потянули его за ноги и вскоре извлекли на свет божий. Женька сунулась в мешок, но, кроме камня, там больше ничего не оказалось.

— Это что ж такое, — растерянно пробормотала она, а я хмуро разглядывала скелет у своих ног. Конечно, скелет немногим лучше трупа, потому что, как ни крути, тоже труп. Но этот был с головой и руками. Женька подняла нашу находку и со вздохом заметила:

— Скорее всего мужчина… рост где-то метр восемьдесят. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… тот дядька, с которым писатель разговаривал, был какого роста?

— Ты хочешь, чтобы я его опознала? — кивнув на скелет, осведомилась я и принялась внимательно рассматривать находку. — Мне кажется, что он, так сказать, фабричного производства, — через некоторое время изрекла я. — Собран очень аккуратно, две кости сломаны, но их, скорее всего, раздавило камнем при падении.

— Ты чего мне голову морочишь? — разозлилась Женька. — Что значит фабричного производства?

— Ну… такие вещи изготавливают для школ и прочих учебных заведений, где изучают анатомию человека. Скелет можно приобрести в магазине «Наглядные пособия».

— В нашем магазине скелета нет, только глобус.

— Это в каком? На Малой Ильинской? А на Васильевcком проспекте стоял, я сама видела.

— Ну, хорошо. Предположим, этот чокнутый Горемыкин купил его в магазине, чтобы изучать анатомию. Но тогда какого хрена он его утопил? Да еще камень в мешок сунул…

— А вот это мы и узнаем, — кивнула я.

— Как узнаем?

— Спросим Горемыкина, с какой стати он решил утопить скелет?

— Значит, ты считаешь, у него должна быть причина?

— Логично предположить, что у любого человека, совершающего тот или иной поступок, есть причина.

— А я вот что считаю. Никакой он не фабричный, дядя кого-то убил, потом… ну… как бы это выразиться…

— Сварил мертвеца, — подсказала я, а у Женьки глаза буквально полезли на лоб.

— Как это сварил?

— Чтобы кости отделить от мяса, именно так и поступают, желая изготовить скелет.

— Господи, тебе-то откуда знать?

— Я классику читаю. И тебе советую.

— В какой это классике написано, как скелет варить?

— В «Соборянах» Лескова.

Женька «Соборян» не читала и обиделась.

— Вот вернемся домой, покажешь, где там о таком рассказывается.

— Покажу, — охотно согласилась я. — Ладно, хватит дискутировать. Давай засунем скелет обратно в мешок и спрячем в воде. Не то кто-нибудь его найдет и чего доброго помрет от страха.

— Только спрятать надо в другом месте, — кивнула Женька, — чтоб Горемыкин его не смог перепрятать.

Это показалось мне разумным. Мы сунули скелет в мешок и потащили его дальше по берегу. Нашли подходящий камень и утопили.

— Место бы не забыть, — пробормотала Женька.

— Вон куст торчит прямо на берегу, так что найти будет нетрудно.

— Пойдем к Горемыкину?

— Ага.

Мы выбрались на крутой берег и зашагали к деревне.

— Вот ты умную из себя строишь, говоришь, что он фабричный, а если нет?

— начала зудеть Женька. — Если этот Горемыкин форменный маньяк? Здесь ведь люди пропадали, так? Вот он их того… варил. Может, не всех, может, остальные в подполе зарыты, а этого сварил.

— Слушай, не могла бы ты заткнуться? — не выдержала я.

— Мы идем к нему, а ведь это может быть опасным. Конечно, с виду он старичок не сильно впечатляющий. Я хочу сказать, похож на безобидного чудака, но только дураки по внешности судят. Может, нам кого предупредить о скелете и о том, что мы к этому маньяку идем?

— Кого ты собираешься предупредить?

— Ну, не знаю… Валеру, к примеру.

— Вот уж кому я бы ни в жизнь не доверилась.

— Просто у тебя предубеждение против блондинов.

— Возможно, — не стала я спорить. Женька обиделась и замолчала, что позволило мне в тишине и спокойствии добраться до деревни.

Все жители, как один, собрались возле колодца и обсуждали новости.

Точнее, новость была одна: та самая кисть руки, которую принесла собака. Мы приняли деятельное участие в обсуждении, были внимательно выслушаны, как свидетели происшедшего, но сами ничего ценного не узнали. Новость в деревню принес не Горемыкин, как я поначалу предположила, а Коля, внук Валентины.

Завидя нас, он исчез в доме, и это показалось мне странным, в том смысле, что парень явно нас невзлюбил, иначе трудно понять его поведение. В конце концов, мы с ним ровесники, без лишней скромности скажу, далеко не дурнушки. Лично я на его месте постаралась бы познакомиться с нами поближе, а не одаривать злобными взглядами и поспешно прятаться. Впрочем, может, у него несчастная любовь или он вообще женоненавистник.

Горемыкин в толпе граждан отсутствовал. Я заметила, что среди собравшихся нет также ни Ивана Бородина, ни Вовы Татарина. Оказалось, что Вова до сих пор не появился, но его супругу сие обстоятельство беспокоило мало. Она лишь рукой махнула: «Небось к сыну в район подался. Чтоб у него водка-то поперек горла встала…» Августа Поликарповна на мой вопрос ответила, что Иван домой заходил, поел и опять куда-то отправился. Может, на рыбалку, а может, в «гнезде» сидит. «Гнездом» оказалась солидная с виду домушка, сколоченная Иваном на вековой липе.

Сооружение впечатляло размахом инженерной мысли, опять же претворение ее в жизнь тоже вызвало уважение. К липе была приставлена лестница, мы ею воспользовались, но Ивана Бородина в «гнезде» не обнаружили. В общем, так ничего и не выяснив, мы отправились к Горемыкину.

В дом вошли без стука и нашли хозяина в кухне, он сидел и пил чай с видимым удовольствием, должно быть, отдыхал от трудов праведных. Увидев нас, сначала удивился, но тут же заулыбался, точно мы были долгожданными гостями.

— Здравствуйте, — нараспев сказал он и поднялся, демонстрируя гостеприимство.

— Так вроде виделись, — не особенно любезно ответила Женька.

— Ах, ну да, конечно. Присаживайтесь, вот сюда, пожалуйста. Чай горячий, варенье, угощайтесь.

Я села за стол, и Женька, подумав, тоже взяла предложенную чашку, при этом она впилась пристальным взглядом в лицо Горемыкина, отчего тот начал беспокойно ерзать.

— Вы зачем скелет утопили? — не стала я играть в прятки.

Горемыкин подавился, закашлялся и покраснел. Женька треснула его по спине, он охнул и беспомощно огляделся, словно ища поддержки в родных стенах.

— Вы только дурака не валяйте, мы нашли мешок, — вздохнула я.

— Вы… вы не так все поняли, — пролепетал он. — Этот скелет… я его у соседа купил, за триста двадцать рублей. Он ему не нужен, и жена постоянно нервничала, вот он и предложил, а л купил, так как интересуюсь анатомией.

— Тренировались на беззащитном скелете ручки-ножки отрубать? — влезла Женька.

Горемыкин сделался из красного серым и схватился за сердце.

— Да вы с ума сошли! Какие ручки-ножки, что , за бред…

— Иван Иванович, — вздохнула я, — вы зачем скелет утопили? Вы же его у соседа купили, за триста двадцать рублей. Если сию минуту не объясните, в чем дело, встретимся у прокурора.

— Я так и думал, — чуть не плача, сказал он и горестно закивал. — Я так и думал…

— Чего вы думали?

— Что скелет вызовет подозрения. Вот и поспешил от него избавиться.

— У кого вызовет?

— У милиции, естественно. Ведь если нашли руку, должно быть и все остальное… А здесь скелет. На расправу у нас скоры…

— Чего ж вам бояться, если ваш скелет с обеими руками? — удивилась я.

Горемыкин обиженно насупился.

— Кому надо разбираться? Был бы повод…

— Вы меня, Иван Иванович, не убедили, — проявила я суровость. — Или есть еще что-то, сильно вас беспокоящее?

Он думал не меньше минуты.

— У меня топор пропал, — сказал он тихо. — Лежал на дворе, дверь на двор почти всегда открыта, взять у меня совершенно нечего… Утром я обратил внимание: топора нет. Это меня обеспокоило. Сам не знаю почему. Я его искал, думал, возможно, убрал куда-то и забыл, хотя это глупость, конечно, память у меня отличная. Нигде не нашел. На всякий случай спросил у Василия.

Он часто заходит и вообще интересуется инструментом. Но он сказал, что топор не брал. Мне это очень не понравилось. Кому он мог понадобиться? А когда сегодня я пришел к вам и узнал… Меня охватила паника. А что, если преступление совершено моим топором? Что, если его найдут, а тут еще и скелет… Вот я и… Конечно, глупо, но я плохо соображал в те минуты, и мне казалось… Я только сделал хуже, навлек на себя подозрение, — кусая губы, заключил он.

— Допустим, мы вам верим, — выждав немного, кивнула я.

— Хотя история, скажем прямо… — тут же влезла Женька, презрительно морщась.

— Я вам клянусь, все рассказанное мною правда.

— Допустим, — повторила я. — У меня к вам вопрос: что такого особенного на острове? Почему местные не желают там никого видеть?

— Но я понятия не имею…

— Не торопитесь. Я вам свою мысль поясню: с моей точки зрения, убийство, а то, что мы имеем дело с убийством, для меня совершенно очевидно, так вот, убийство напрямую связано с островом, точнее, с тайной этого острова.

Так как вы активно поддерживаете все суеверия, более того, буквально насаждаете их здесь, у меня есть повод считать, что вы в этой тайне заинтересованы. Так вот, не желаете все рассказать нам, расскажете в другом месте. На размышления у вас ровно минута.

— Но я вас уверяю… я клянусь… я ничего не знаю об этом острове. Я сам хотел на него попасть, но это совершенно невозможно. По вешкам не пройти, я пробовал и едва не погиб, а никто из местных провожать не хочет. То, что я так увлечен фольклором… что в этом плохого? И ни в каких тайнах я вовсе не заинтересован.

Надо признать, говорил Иван Иванович горячо и вполне искренне. Если честно, я не особенно надеялась, отправляясь сюда, раскрыть все тайны, но все равно было обидно. Женька, сообразив, что ничего мы не распутали, похлопала ресницами и обиженно засопела, но я не позволила ей открыть рот, задав очередной вопрос Горемыкину:

— Вчера мы с вами встретились возле хоздвора. Помните?

— Конечно, прекрасно помню.

— Это вы разговаривали там с Вовой Татарином?

— Ничего подобного, — замотал он головой. — Я отправился домой и хотел сократить путь, вдруг услышал крики. Каюсь, я любопытен, очень захотелось взглянуть, с кем это Вова ссорится, вот я и пошел… Но Вова уже покинул территорию пансионата, и никого, кроме вас, я не увидел.

— Значит, вы нам не хотите помочь, — вздохнула Женька.

— Я очень желал бы помочь, но я действительно ничего не знаю. Ничего.

— Ну, хорошо, — неохотно согласилась я. — Давайте поговорим о нечистой силе. Неприятности начались два года назад?

— Да, именно так.

— И шалит нечистая сила только в теплое время года?

— Если верить местным…

— Зимой черти в спячку впадают, — скривилась Женька.

— И вся чертовщина сконцентрирована в районе болот?

— Вот именно. Я лично видел огромную собаку. А еще огни на болоте. И слышал звук колокола. Точно похоронный звон.

— Этот ваш колокол — на мельнице. Газовый баллон и железная палка, — сообщила я.

Судя по выражению лица Горемыкина, новость произвела на него впечатление.

— Вы шутите… Но я ходил на мельницу, точнее, я много раз проходил мимо. На двери замок…

— Но, несмотря на это, некто устроил там себе пристанище. Есть подозрение, что это Иван Бородин. Вы хоть раз подумали, какое влияние могут оказать ваши глупые россказни на его слабый рассудок? Скорее всего, чудотворную икону тоже он стащил, зря грешат на Вову Татарина. По крайней мере, нашли мы ее на той же мельнице.

— Что вы говорите? Но зачем он взял икону?

— Об этом лучше у него спросить, но со вчерашнего дня парень нас активно избегает. А что вы скажете о Коле, вашем соседе?

— Внуке Валентины Ивановны? Обычный молодой человек. Неразговорчив…

Я, собственно, с ним никогда не общался, ограничиваясь приветствием.

— Ясно, — вздохнула я, поднимаясь со стула. Женька растерянно переводила взгляд с меня на Горемыкина, должно быть, не веря, что я собралась уходить. — Что ж, спасибо за содержательную беседу, — поблагодарила я и направилась к двери. Женьке ничего не осталось, как идти за мной.

— Вы так и не сказали, — всполошился Иван Иванович, — что же мне делать?

— В каком смысле?

— Ну… стоит ли сообщать о скелете?

— Это вы сами решайте, — ответила я. Подружка не удержалась и заглянула в комнату.

— А что у вас в шкафчике? Вон в том, на ключик запертом?

Горемыкин с готовностью распахнул шкаф.

— Ничего. Пуст, как видите.

— А что раньше было? — полюбопытствовала она, и Иван Иванович со вздохом ответил:

— Скелет. Я не хотел, чтобы посторонние… В общем, несолоно хлебавши мы покинули его жилище и отправились в пансионат.

— Надо было как следует нажать на этого типа, он бы раскололся…

— Чего ему раскалываться, раз он ничего не знает.

— Сколько времени впустую потратили с его дурацким скелетом. И на обед опоздали… Я взглянула на часы, что верно, то верно.

— Вот что, — внезапно остановилась я, так как в голову мне пришла одна мысль. — Позвони своему приятелю, пока связь есть. И узнай, что он смог накопать. А еще сообщи номера машин, на которых сюда приехали отдыхающие, пусть проверит.

— С чего это вдруг? — насторожилась она. — То есть почему вдруг такая спешка?

— У меня было две версии, — принялась пояснять я, зная Женькин безотвязный характер. — Первая версия: некто свихнулся на чертовщине и творит свои черные дела. Основной подозреваемый — Горемыкин. Теперь я почти уверена, он просто чудак и скорее всего мухи не обидит, не говоря уже об убийстве.

Значит, остается вторая версия: все происходящее каким-то образом завязано на острове, точнее, на том, что там находится. И здесь подозреваемых пруд пруди, но самый подозрительный — писатель, которого неудержимо тянет на болото. И твоего Валеру, между прочим, тоже.

— Почему моего? Кстати, не такой уж он и блондин. Волосы у него скорее русые, а русый и есть русый, при чем здесь блондин? Ты как считаешь?

— Так же. Звони. — Я протянула Женьке телефон, она поспешно набрала номер, произнесла слова приветствия и вскоре начала гневаться. Разговор вышел эмоциональным, хоть и занял не более двух минут.

— Вот гад, — в досаде сообщила Женька, — у него, видите ли, времени не было. Ну, ладно… Теперь у него со временем будет полный порядок, об этом я позабочусь.

— Когда ему можно позвонить?

— Завтра.

— А завтра он порадует нас сведениями?

— Если нет, то лучше ему скоропостижно скончаться.

Зная' Женьку, я была согласна: в самом деле лучше.

Мы ускорили шаг и минут через десять уже входили в калитку. Сразу стало ясно: в пансионате что-то происходит. С веранды доносились возбужденные голоса, я заметила Колю и Василия, устроившихся на ступеньках, а затем и остальных обитателей. Тут выяснилось, что об обеде забыли не только мы, но и гостеприимная Мария Павловна. И тому было две причины: первая — появление у нас участкового, вторая — обнаружение второй руки, то есть кисти. Она лежала в тряпочке на подоконнике вместе с первой. Заметив нас, подошел Валера и шепнул:

— Степаныч смылся.

— Что? — растерялась я.

— Ушел к себе вздремнуть, собрал вещички и сбежал.

— Думаете, он…

— Это вон ему думать надо, — ткнул Валера пальцем в пожилого мужчину в милицейской форме, который, сидя в плетеном кресле, обливался потом, с тоской глядя на пеструю тряпку на подоконнике.

— Как нашли вторую руку? — шепотом спросила я.

— Решили прочесать все в округе, и Коля нашел ее под кустом совсем недалеко от ограды пансионата, в рюкзаке.

— Место показать сможете? — быстро спросила я.

— Конечно, — поднял брови Валера и тут же спросил:

— А зачем вам?

— Интересно. Мы же журналисты.

— Я думал, вы Кукуя ловите.

— Кукуй нас тоже интересует, — не стала я спорить. На этом разговор пришлось закончить, так как Мария Павловна, заметив нас, сказала:

— А вот и девочки. Василий Иванович, девочки пришли, журналистки из областного центра. Василий Иванович с трудом оторвался от лицезрения конечностей, завернутых в тряпку, и взглянул на нас.

— Здравствуйте, — дружно сказали мы.

— Здравствуйте, — без энтузиазма кивнул он.

Женька предъявила свое удостоверение, а я пошла в комнату за паспортами. Минут через десять, завершив процедуру знакомства, мы приступили к беседе. Василий Иванович задал нам стандартные вопросы, на которые мы вполне стандартно ответили, заранее договорившись с Женькой молчать о голове. Прежде всего до сих пор неясно, была она или нет, к тому же возникал вопрос: если мы видели голову, отчего же сразу не сообщили в милицию? И не отговоришься, что позвонить не могли, раз о наличии у нас телефона участковому известно доподлинно. О Горемыкине тоже умолчали, потому что скелет его — глупость страшная. А так как в милиции у нас особыми талантами не блещут, то сдуру вполне могут вплотную заняться Горемыкиным, что, безусловно, уведет следствие в сторону.

Разговор с участковым много времени не занял. Между тем к веранде подтянулись все жители деревни и теперь хмуро взирали на участкового. Тот упорно избегал взглядов и выглядел задумчивым. Милиция из района сюда не торопилась, вот и выходило, что отдуваться придется участковому, который гадал, что ему теперь делать с руками, а главное с жителями, которые требовали от власти ответа: что ж это такое творится?

Порыскав в толпе взглядом и в очередной раз не обнаружив Вову Татарина, я подошла к участковому и сообщила о его исчезновении. Василий Иванович оживился и попросил Зинаиду, жену Вовы, взглянуть на кисти. Зинаида долго собиралась с силами, но в конце концов взглянула и твердо заявила, что руки не мужнины, эти хоть и страшные, но чистые, а у мужа руки сроду чистыми не бывали, даже после бани под ногтями черно, к тому же на правой руке у Вовы отсутствовало два пальца, и это каждый знает, а здесь они на месте. Участковый слегка смутился, наверное, потому, что о Бовиных пальцах, точнее об их отсутствии, забыл и теперь чувствовал себя виноватым.

— Выходит, кто-то из чужих, — изрек Василий Иванович.

— Так чужих в деревне не было — загалдели бабки. — Кто был, все на месте.

Тут одна из женщин вспомнила, что Семен Кулибин, когда вчера вез ее в район, рассказывал, что накануне подвозил мужика до Фрязина и тот вышел у развилки и отправился в Липатове. Мужик городской, здоровый и с усами. Семен поинтересовался, к кому тот приехал, и получил ответ, что ни к кому, просто слышал, что места там заповедные и есть где остановиться. Семен подтвердил, что есть пансионат, который то работает, то нет и сейчас скорее всего не работает, потому что в Липатове ни моста, ни света, так что какой дурак туда поедет? Но мужик твердо вознамерился попасть в пансионат и пошел в сторону деревни, причем Семен решил, что места наши мужику знакомы, потому что дорогу он не спросил, а их, как известно, на развилке три, и если он пошел по той, что ведет к нам, значит, знал, куда идти. Василий Иванович выслушал, достал из своей папки листок бумаги и авторучку и все подробнейшим образом записал. В это время остальные гадали, куда делся мужик, если он шел в Липатове. Семен говорил, было это в девятом часу вечера, стало быть, еще светло и вряд ли мужик заблудился, но если в пансионат он не пришел, выходит, кто-то его по дороге убил и руки точно его.

Тут принялись гадать, кто убил, и не смогли найти ни одной подходящей кандидатуры. А главное, не могли ответить, зачем мужика убивать? Вряд ли денег у него много, раз решил отдыхать в такой глуши, да еще без телевизора, хотя бывает, что убьют за милу душу и вовсе без причины. Но с самого убийства Холмогорского бог миловал и было тихо. Люди пропадали, это да, спорить никто не будет, и если б этот пропал, то совсем бы не удивились, но отрубленные руки другое дело, и тут уж не просто убийство, а черт-те что, и как жить дальше, если оторваны от всего мира и никакой защиты?

Василий Иванович как мог пробовал успокоить граждан и обещал защиту, но ему мало кто поверил. Сошлись на том, что руки точно приезжего мужика и надо ждать милицию, чтоб нашли остальное, но и это сомнительно, раз вокруг болота.

Далее начались догадки, зачем кому-то понадобилось отрубать руки. Василий Иванович тяжко вздыхал, а я все это время наблюдала за писателем. Он сидел с совершенно непроницаемым лицом и к происходящему отнесся философски. Валера выглядел более заинтересованным и даже напомнил о поспешном отъезде Геннадия Степановича. Участкового это тоже заинтересовало, и он попросил у Марии Павловны его данные, при этом писатель недовольно поморщился. А я ломала голову: если ночной ГОСТЬ — Геннадий Степанович и у них какие-то неблаговидные дела с писателем, тогда его отъезд вполне понятен, но в этом случае очевидно, что к рукам он никакого отношения не имеет, раз сидел за столом рядом с нами и руки у него были целы.

Если же Геннадий Степанович сам по себе, а ночной гость, поговорив с писателем, здесь останавливаться не стал, тогда вполне возможно, что Семен в самом деле его подвозил (по времени подходит), а писатель с ним разделался и теперь сидит себе как ди в чем не бывало. Правдоподобнее казалась вторая версия, но было ясно: пока у нас с Женькой нет на руках никаких данных, мы с этим не разберемся. Я в очередной раз пожалела, что поссорилась с мужем. Роман Андреевич в два счета узнал бы все, что мне нужно. Впрочем, зная его характер, вполне логично предположить, что он спешно увез бы нас из Липатова, заявив, что не наше дело гонять чертей по болоту, а также ловить убийц. Убедить его в обратном — дело трудное.

Время между тем шло, милицейские чины не появлялись, народ притомился и начал расходиться, а Мария Павловна вспомнила, что сегодня не обедали.

Участковый отправился обедать с нами, и за столом разговор о преступлении продолжился, но у меня большого интереса не вызвал.

Закончив обедать, Василий Иванович устроился покурить в тенечке, и я, воспользовавшись его одиночеством, сразу же возникла рядом.

— Василий Иванович, — добавив в голос твердости, начала я, — мне необходимо с вами поговорить.

— Слушаю, — вздохнул он, как видно, предстоящий разговор энтузиазма у него не вызвал.

— Мы здесь уже несколько дней, и некоторые события дают нам возможность предполагать, что данное преступление каким-то образом связано с островом на болоте. — Участковый посмотрел на меня с недоумением, точно я сморозила глупость, но возражать не стал, а я продолжила:

— Если мы составили себе правильную картину событий, все выглядит так: плутать на болоте начали с прошлой весны, местные идти на остров категорически отказываются и нам не советуют, Вова Татарин в разговоре с неизвестным лицом обещал вывести его на чистую воду и тоже упоминал остров. Я уверена, что на этом острове что-то происходит, — заключила я и мысленно поморщилась. Когда я произносила эту речь, она казалась мне безупречной по части аргументов, а теперь стало ясно, что никаких аргументов нет, а есть детский лепет. Я даже покраснела от досады, но отступать была не намерена. — От местных я знаю, что вы в этом году пытались пройти на болото и с вами случилось… что-то случилось. Не могли бы вы рассказать, что?

Василий Иванович тяжко вздохнул, хмуро посмотрел на меня и покачал головой, после чего опять вздохнул, закурил и, глядя на меня с печалью, спросил:

— Значит, считаете, на острове что-то прячут? А что, к примеру?

— Ну… спиртзавод подпольный или что-то в этом роде.

— Спиртзавод? — усмехнулся он. — Да здесь в каждом доме спиртзавод.

Сколько себя помню, у местных самая твердая валюта — самогон.

— Допустим, кто-то поставил это на широкую ногу. Не бутылку, ни десять, а огромные партии.

— Для этого техника нужна…

— Не обязательно, — отмахнулась я, вспомнив бессмертный фильм «Самогонщики». — Самый простейший агрегат…

— Ну, хорошо, допустим. Но ведь для самогона нужны сахар, вода, дрожжи… Все это надо доставить на остров. А готовая продукция? Ее нужно вывезти. На чем? Я уж молчу, что кто-нибудь непременно заметит грузовики, что к болоту катаются и дорогу за лето набили бы будь здоров, но ведь дороги нет: там болото. Оттого остров островом и зовется. — Он махнул рукой, точно израсходовал на меня все жизненные силы и теперь жалел об этом, а я задумалась. Конечно, насчет машин он прав, не заметить усиленное движение в таких заповедных местах просто невозможно. Либо все жители в сговоре, либо то, что я тут нагородила, чушь собачья.

— Спиртзавод — это. одно из предположений, — вздохнула я, — я же чувствую, что-то там есть… Сами подумайте: огни, которые видели многие. Вы ведь не верите, что это нечистая сила? Кто-то эти огни зажигает? А для чего? И еще собака. Здоровая, у местных таких нет. И прячется где-то на болоте.

— Вы ведь детективы пишете? — вдруг спросил Василий Иванович. — Я правильно понял?

— Правильно, — здорово разозлившись, кивнула я. — Ну, пишу я детективы, что с того? Знаете, — пробормотала я немного растерянно от внезапно вспыхнувшей догадки, — что, если эти собаки что-то охраняют?

Василий Иванович полминуты смотрел на меня в изумлении, и вдруг выражение его лица изменилось.

— Охраняют? — переспросил он. — Что там можно охранять?

— Не знаю, — зло ответила я, потому что понятия не имела, что на это сказать. — Чего проще: пойти на остров и все на месте осмотреть.

— А ведь… — Василий Иванович почесал затылок, огляделся, точно боялся, что нас подслушают, и заговорил тише:

— Я собак тоже видел. Вроде кавказцев. Здоровые, лохматые.

— Когда видели?

— Когда на остров пошел. Смотрите, если в газете напечатаете… я в суд подам, чтоб на посмешище не выставляли.

— Какая газета? — ахнула я. — Расскажите, что тогда произошло.

— Я один пошел, — еще больше понизив голос, начал рассказывать Василий Иванович. — То есть сначала были со следственной бригадой. Вы же знаете, пропали москвичи, ушли на болото, и с концами. Стали искать. Толку нет. Потом уж, когда снег выпал, вспомнили про остров, мол, вдруг люди к нему вышли, а назад выбраться не смогли. И пошли, то есть доехали до Фрязина, потом до развилки. Там ведь как, тропинок море, народ за клюквой ходит, а потом болото, конечно, пройти можно, но несведущий человек… Снег уже выпал, и тел на острове мы не нашли. Значит, либо засосало трясиной, либо чего похуже, убийство, к примеру, только без тел убийства нет, есть без вести пропавшие.

— Так вы остров хорошо осмотрели?

— Хорошо. Там и смотреть-то нечего. Деревья, луг, голо и пусто. Но что-то мне тогда не понравилось…

— Что? — перешла я на шепот.

— Не знаю. Ни тогда, ни сейчас. Что-то было не так. Я всю зиму мучился, думал часто и вообще… А весной, как местные принялись болтать всякую чушь… короче, решил сходить. Но все времени не было. И пошел уж в июне, отсюда, от Липатова, хотя от Фрязина удобнее. Но ведь туда добраться надо, а дорогу после дождей размыло, и пришлось бы такой крюк делать… — Ну, я по вешкам. А идти по ним нельзя, ногой вступишь, трясина, вроде как без ума они понатыканы. Болото, оно ведь как живое. Движется. Сегодня здесь пройдешь, а завтра, смотришь, уже нет. Я в этих местах вырос и пацаном всю округу облазил, так что до острова я дошел, правда, измучился и времени много потерял, совсем забыл про время-то. А как вышел… — Василий Иванович вздохнул, а я замерла, ожидая услышать что-то невероятное. — Вдруг… собака с ног сбила, я отбиваться стал, горло закрываю и вижу, идет что-то… Лица нет, одни глаза, огромные, красные, и то ли перья, то ли волосы в разные стороны. Я его всего секунду видел, а потом в голове вспыхнуло, и все. Очнулся возле Кислеева, это тридцать километров отсюда. Лежу под кустом, весь в грязи… Время к обеду, голова раскалывается, а в памяти только морда эта, да еще будто трясли меня, вверх подкидывали. Не помню, как выбрался к деревне. На голове шишка, мутит, думал, может, сотрясение, врач сказал — обошлось, но голова у меня еще долго болела, и общее самочувствие… вроде как отравился чем. Я вот что подумал: может, я на болоте плутал, а там какой-нибудь газ ядовитый, ведь бывает такое… Отравился, и все мне привиделось?

— И вы еще раз не попытались?

— Говорю вам, там какой-то газ, вот голова-то и болела. Оттого и с пути сбился, только к полудню и добрался, ведь этот путь по болоту пройти надо.

— Василий Иванович, — заволновалась я, — мне необходимо срочно попасть на остров.

— Если со мной такое… а я здесь с малолетства, то вам и вовсе там делать нечего. Сгинете, а мне отвечай.

— Но если вы пойдете с нами…

— Куда мне идти или забыли? Вон в тряпице такой ужас, народ перепуган, а вам на остров приспичило.

Чужая бестолковость здорово раздражала, и я собралась с силами, намереваясь настоять на своем, но тут к нам подошла Мария Павловна и попросила куда-нибудь убрать «это», потому что ходить мимо невозможно. Василий Иванович ушел на веранду, а я сообразила, что давно не вижу Женьку. Мало того, пробежавшись по пансионату, я не смогла ее отыскать и здорово перепугалась.

Валера, который с интересом наблюдал за моими перемещениями, на мой вопрос, не видел ли он Женьку, ответил, что нет, и я понемногу начала впадать в панику.

Когда я, бестолково снуя в парке пансионата, уже готова была поднимать народ на поиски подруги, Женька тихо окликнула меня:

— Анфиса… — И вскоре появилась из близлежащих кустов.

— Где ты была? — возмутилась я. Подружка сделала мне знак молчать, и я перешла на шепот:

— Где ты была? Я же беспокоюсь.

— Извини, не могла тебя предупредить. Дело срочное.

— Какое еще дело?

Женька тревожно огляделась и увлекла меня в кусты.

— Как тебе Коля, внук Валентины?

— В каком смысле?

— В прямом. Мысли какие-нибудь есть?

— По-моему, подозрительный парень.

— Вот-вот. Этот подозрительный, заметив, как ты к участковому направилась, полез в кусты подслушивать, о чем у вас пойдет разговор. Я тоже полезла, правда, с другой стороны, чтоб внимания не привлекать. Как только ты заговорила о подпольном спиртзаводе, его точно ветром сдуло. Сильно разволновался парень и бегом припустился к деревне. Само собой, я тоже припустилась. Он прибежал к бабке и, даже не заходя в дом, прыг на мотоцикл и полетел сломя голову. Не имея мотоцикла, в погоню я отправиться не могла. Зато слышала, как Валентина, высунувшись в окно, поинтересовалась, куда внучок собрался, а он ей крикнул: «В город». И был таков. Преследовать этого хмыря на своих двоих толку мало, я заглянула к Валентине и горько посетовала, что не знала, что внучок в город собрался, надо бы письмо отправить… Мы разговорились. Сказать честно, ничего особо ценного бабка не сообщила. Городом они называют соседний райцентр, до которого шестнадцать километров вполне приличной дороги, то есть дорога от Фрязина, а до Фрязина рытвины, ухабы и проехать можно либо на джипе, либо на мотоцикле, а еще лучше на тракторе.

Внучок развелся с женой, с которой жил в нашем городе, она там и осталась, а он к родителям вернулся в тот самый райцентр. Но с ..родителями не живет, купил квартиру этой зимой, хорошую. А летом у бабки, потому что в пансионате работает. На зиму пансионат закрывают, и парень остается на бобах, но, что интересно, жизнью доволен. Если верить бабке, работу ему предлагали в райцентре хорошую и денежную, но он благородно отказался. Какие будут мнения на этот счет?

— Значит, Коля довольствуется сезонной работой, явно к тому же не особенно привлекательной в смысле зарплаты…

— Ага. Дето живет у бабки, в условиях прифронтовой полосы. Что за любовь к пансионату, скажи на милость? Парень энтузиаст своего дела…

— И на чахлую зарплату, которую получает пять месяцев в году, купил в городе квартиру?

— Вот-вот. Я у бабки уточнила, чем он зимой занимается, говорит, всем помаленьку, кому квартиру отремонтирует, кому машину починит.

— Жить на это можно, скромно, конечно, но купить квартиру…

— Как думаешь, что у них там, на этом острове?

— Не знаю, но что-то должно быть в высшей степени интересное. И этот гад куда-то улепетнул, чтоб следы замести, это яснее ясного. Испугался, что участковый на остров пойдет… Женя, нам необходимо срочно туда попасть.

— Само собой, — поморщилась подружка. — Только не забывай: там болото и одни мы не пройдем. Проводник нужен.

— Идти надо с участковым.

— Ему сейчас не до этого.

— Тогда надо уговорить Василия.

— Тоже вряд ли. Опять же Василий на подозрении. А что, если они в сговоре? Не забывай, Василий весьма активно поддерживает идею о том, что Кукуй не хочет, чтоб к нему на остров шастали.

— Ты думаешь?.. — испуганно пролепетала я.

— Не удивлюсь, если здесь все одной веревочкой повязаны.

— Но как же мы тогда узнаем?..

— Узнаем, не беспокойся. Просто торопиться не надо и пугать их раньше времени.

— Но Коля уже испугался и уничтожает следы преступления.

— Все равно мы сейчас ничего не сделаем, — горестно заключила Женька, и мне пришлось с ней согласиться. — Менты не явились? — спросила она, когда мы уже выбрались из кустов на дорожку.

— Нет, насколько мне известно.

— А чего участковый рассказал?

Я пересказала Женьке нашу беседу, и обе мы почувствовали, что находимся на правильном пути.

— На острове что-то прячут, — волновалась Женька. — Коля вроде сторожа, следит, чтоб народ туда не совался. Собак держат для охраны, одна у них сбежала и шастала по деревне. Если собака смогла пересечь болото, значит, и человек сможет. Эти гады что-то намудрили с вешками, и из-за них погибли люди. А может, на остров они все-таки попали и их просто убили. Соображаешь? Вполне возможно, что Коля бродит по болоту в обличье Зеленого охотника, пугая жителей, и все затем, чтоб на проклятый остров никто и сунуться не смел. И неизвестного, чьи конечности теперь лежат на веранде, тоже убили, потому что он. проник в тайну острова. А руки отрубили, чтобы страха нагнать и запудрить людям мозги дурацкой мистикой.

— Подожди, — нахмурилась я, чувствуя, что Женька несколько увлеклась. — Мы же решили, что убитый — ночной гость писателя и что тот сам его…

— Мало ли что мы решили. Это была одна из версий. Писатель, может, вовсе ни при чем. Ну, поговорил с человеком, а с какой стати ему кого-то убивать? Поверь мне, это Коля, не один, конечно, а с сообщниками.

— А как же нападение на нас в ту ночь, когда мы в пансионат заселились?

— не отступала я.

— Мы ведь что тогда решили? — принялась втолковывать Женька. — Нападение следствие того, что ты видела, как писатель пытался проникнуть в комнату Валеры. Так?

— Так.

— А ты подумай, что еще в тот день было? А было вот что: мы болтали налево-направо, что приехали с чертовщиной разбираться, и активно интересовались островом.

— Так ты думаешь, Коля, узнав об этом, решил от нас избавиться?

— Конечно.

— По-твоему, он хотел нас убить?

— Ну, может, только напугать, чтоб убрались восвояси и малину ему здесь не портили.

— Надо дождаться районную милицию, все им рассказать и срочно отправляться на остров, — заявила я.

Но Женька встретила мою идею без энтузиазма.

— Я ментов хорошо знаю, пока гром не грянет, они не перекрестятся и нас попросту слушать не станут. Вот если бы нам какое доказательство, ..

— Но не побывав на острове, доказательств. мы не добудем, а одни туда не пройдем. К тому же, если ты права, предприятие это очень опасное, так что без милиции не обойтись… Слушай, а что, если позвонить Ромке?

Подружка презрительно скривилась.

— Так и скажи, что ищешь повод, чтоб пойти на попятный. Дождешься, твой мент тебя вообще под замком будет держать.

— И вовсе нет, то есть я хочу сказать, никакого повода я не ищу, просто о деле беспокоюсь. — И тут меня озарило. — Мы с тобой думали, что Вова Татарин поссорился с Горемыкиным, а ведь его собеседником вполне мог быть Коля.

— Точно, — ахнула Женька. — Ему на хоздворе самое место. А когда мы за Горемыкиным следили, кто-то юркнул в кусты и к реке направился.

— Вслед за Вовой, — добавила я, и мы с Женькой уставились друг на друга, приоткрыв рот.

— О господи, — первой пришла в себя подруга, — Вовы Татарина с тех пор никто не видел.

Не сговариваясь, мы бросились в деревню. Однако прием, оказанный нам Зинаидой, слегка охладил наш пыл.

— Ну и что, что его нет? — поливая огурцы, спросила она. — Подумаешь, ночь не ночевал… Да он, бывает, на неделю пропадет. Может, у кума или у сына пьет. Я хоть от его пьяной рожи отдохну маленько.

— А если с ним что-нибудь случится? — робко поинтересовалась я.

— Что с ним случится? По болоту он с Закрытыми глазами пройдет, машин тут нет, чтоб под колеса угодить. Ну, зимой, понятное дело, мог по пьянке замерзнуть, а сейчас чего? Обопьется до кровавого поноса и явится, потом еще будет сказки рассказывать, что русалки спаивали. — Она плюнула в досаде и пошла за водой, а нам с Женькой ничего не осталось, как убраться восвояси.

Мы шли по деревне, и я обратила внимание на дерево, где Иван Бородин устроил себе гнездо. На этот раз оно было явно обитаемо. Мальчишка тоже нас заметил, мгновенно спустился по лестнице и скрылся с глаз за ближайшими кустами, когда мы только-только преодолели половину пути до его убежища. Мы попытались найти его, звали, обещая все блага земные, от шоколадки до велосипеда, но Иван Бородин остался глух к нашим мольбам. Потратив на поиски никак не меньше двух часов, мы вернулись в пансионат.

К ужину, конечно, опоздали, но добрейшая Мария Павловна оставила его нам в кухне. Мы поели без аппетита и отправились на веранду, где, по обыкновению, собрались все жильцы. Милиция так и не появилась, участковый ушел в деревню, где у него была родственница. Его оставляли в пансионате, но он отказался, наверное, решил, что для деревенских спокойнее, если участковый будет рядом.

Горемыкин присоединился к отдыхавшим на веранде. Поначалу, увидев нас, он смутился, но потом, сообразив, что черных мыслей на его счет мы не держим, приободрился и, по обыкновению, принял самое деятельное участие в беседе.

Было заметно, что за время нашего отсутствия между постояльцами пансионата что-то произошло. Теперь я очень сожалела, что мы оставили их без присмотра и сейчас, так сказать, не в курсе. Первое, что бросилось в глаза:

Лидия Артуровна перестала заигрывать с Валерой, — они подчеркнуто не обращали внимания друг на друга. Второе, что произвело на меня впечатление: ни писатель, ни Валера даже не пытались делать вид; что привело их сюда желание поработать.

Они безвылазно сидели на веранде, вроде бы чего-то ожидая. Конечно, этому могло быть объяснение: совершено преступление, и тут уж, как говорится, не до работы, но меня такое объяснение почему-то не устраивало.

В общем, посетовав про себя на то, что мы с Женькой пропустили много чего интересного, я с удвоенным рвением принялась наблюдать за постояльцами.

— Неужели убийца Геннадий Степанович? — вопросила Лидия Артуровна, закуривая очередную сигарету. — Такой милый человек. Не могу поверить.

— Однако он сбежал, и выглядит это подозрительным, — усмехнулся Валера, Писатель задумчиво покусал губу и изрек:

— Что, если нет никакого убийства?

— О чем ты говоришь? — возмутилась его супруга. — Конечно, убийство.

Эти руки… откуда они могли взяться?

— Понятия не имею. Возможно, это чья-то глупая шутка.

— Шутка? — вмешалась в разговор Женька. — В каком смысле шутка?

— Допустим, кто-то позаимствовал их… в морге.

— А зачем, как вы думаете?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Возможно, речь идет об очередной легенде, о каких-нибудь черных руках и прочей чепухе…

— Но позвольте, — возмутился Горемыкин, до той поры с интересом прислушивающийся к разговору, — вы намекаете на то…

— Да ни на что я не намекаю, — отмахнулся Владислав Петрович. — Пока нет трупа, говорить об убийстве можно лишь предположительно.

— А труп искали? — влезла Женька. Все присутствующие дружно с изумлением посмотрели на нее.

— Конечно. Чем вы заняты целыми днями? — весело поинтересовался Валера.

— Все еще Кукуя ловите? — Валера хихикнул, а Лидия Артуровна выдала презрительную улыбку. Женька собралась было высказаться, но сдержалась, чему я порадовалась — под горячую руку подружка могла сказать лишнее.

— Пойду приму душ, — немного невпопад сообщила я и кашлянула, Женька поняла меня правильно и тоже решила принять душ. Как только мы остались одни, я заявила:

— Между ними что-то произошло.

— Ты тоже заметила? — обрадовалась Женька.

— Да… — неуверенно кивнула я, неуверенность относилась к тому, что конкретизировать свои впечатления я не могла, и Женька, к сожалению, тоже.

После душа мы переоделись и отправились на веранду, договорившись «смотреть в оба», то есть никакого плана у нас не было, и это тяготило. Веранда оказалась пуста, девушка, дежурившая в холле, сообщила, что вся компания отправилась на прогулку.

— Пойдем и мы, — предложила Женька. Мы отправились к реке. Вскоре из-за ближайших деревьев показался Валера и с радостной улыбкой присоединился к нам.

— Не возражаете, если я пройдусь с вами?

— Конечно, нет. А где остальные?

— Писатель решил поработать, его супруга вздремнуть, а Иван Иванович ушел к себе. По-моему, он на что-то обиделся.

Само собой, речь зашла об убийстве, то есть о предполагаемом убийстве, раз уж труп не найден. Мы повозмущались работниками милиции, которые до сих пор не соизволили приехать, и Валера высказался в том духе, что Горемыкин каким-то образом причастен к происходящему в Липатове, хотя, почему он так думает, объяснить не смог. Чем дольше я его слушала, тем настороженнее становилась, а потом мне и вовсе пришла в голову мысль: вот мы с Женькой решили получше приглядеться к соседям, а не с той ли целью Валера увязался за нами?

Приглядеться и выведать, что нам известно о происходящем? Правда, нам ничего не известно, но все равно, парень жутко подозрительный.

Словом, мы приглядывались друг к другу и занимались этим до позднего вечера, впрочем, без особых успехов с обеих сторон.

Валера проводил нас до дверей комнаты и ушел к себе. Мы слышали, как он бродит у себя, чем-то скрипит, наконец затих, должно быть, лег спать. Нас с Женькой в отличие от других постояльцев переполняла жажда деятельности.

— Интересно, Вова Татарин не вернулся? — вслух подумала она, а я кивнула:

— Еще не худо бы поговорить с внуком тетки Августы. Ближе к ночи они на осадном положении, и сейчас внучок должен быть дома.

— Заодно узнаем, не приехал ли Коля. Держа кроссовки в руках, мы выбрались из комнаты и через кухню вышли на улицу. В окне комнаты Валеры свет не горел, а вот писатель, как выяснилось, бодрствовал. Мы не смогли удержаться от искушения и подобрались к окну. Сквозь тюлевую занавеску было видно, что Владислав Петрович лежит на постели с книгой в руках, а Лидия Артуровна нервно расхаживает по комнате.

— Когда это кончится? — вдруг спросила она, останавливаясь перед кроватью.

— Заткнись, — спокойно ответил он и добавил, пожав плечами:

— Тебя здесь никто не держит.

Закусив губу, Бороднянская подошла к окошку, отодвинула занавеску, вглядываясь в кусты напротив, мы с Женькой замерли, а потом сочли за благо удалиться, хотя я бы с удовольствием послушала разговор супругов, о чем и сообщила Женьке.

— Подслушать бы стоило, — согласилась она. — Но, во-первых, писатель, по-моему, говорить не расположен, а во-вторых, если нас застукают… — Женька сморщила нос и пожала плечами. Я кивнула, и мы потопали к деревне. Было еще светло, оттого шли мы быстро и без опасений.

Деревня выглядела вымершей, суровые условия жизни приучили жителей рано ложиться спать. На крыльце одного из домов сидел участковый и курил, мы подошли и спросили, не вернулся ли Вова Татарин. Оказалось, нет.

— А Коля?

— Какой Коля? — не понял Василий Иванович.

— Внук Валентины.

— А он куда уезжал?

— Не знаем, уехал на мотоцикле, еще днем.

— Значит, вернулся. Вон мотоцикл стоит. И в самом деле, возле крыльца Валентины мы увидели мотоцикл.

— Знать бы, куда он ездил, — пробормотала Женька.

— А вдруг мы все напридумывали? — вздохнула я. — Вдруг этот Коля вовсе ни при чем?

— Как же ни при чем, — начала злиться Женька и рукой махнула. — Пошли к Августе.

В кухонном окне горел огонек. Постучав, мы услышали голос Василия:

— Кто?

— Мы это, Анфиса и Евгения. — Через минуту дверь открылась, мы поднялись на крыльцо и увидели тетку Августу. — Иван спит? — спросила Женька.

Августа пожала плечами:

— Должно быть, спит.

Спал Иван Бородин на терраске, и мы, воспользовавшись замешательством тетки Августы, рванули туда. Дверь была заперта на крючок изнутри, мы постучали, но ответа не дождались, постучали громче, и тут Августа начала волноваться.

— Ванька, ты что придуриваешься? А ну открой, кому говорят! Или натворил чего? — Иван молчал, и мы устремились на улицу, чтобы проверить окно терраски. Оно было прикрыто неплотно, а постель пуста.

— Куда ж он делся-то? — испуганно пролепетала Августа, а мы с Женькой полезли к ней с вопросами.

— Есть у него какие-нибудь излюбленные места?

— Гнездо…

— А кроме гнезда?

— Бывшая весовая. Куда ж он ночью-то? Совсем с ума сошел.

— Вы не беспокойтесь, — попробовала я утешить Августу Поликарповну. — Мы его отыщем.

— Никогда ночью-то из дома не выходил, — бормотала она, но я, сказать по чести, теперь в этом сильно сомневалась.

Василий к происшедшему отнесся спокойно, махнул рукой, заявив:

«Найдется», — и идти с нами не захотел, что и неудивительно, раз на столе стояла банка с самогоном. Августа тоже не решилась отправляться на поиски. В итоге мы отправились вдвоем, выяснив, что за весовая такая и где ее следует искать.

Так называемая весовая — шаткий навес, готовый рухнуть в любую минуту, — находился за деревней, причем довольно далеко. Рядом размещались строения из кирпича, которые когда-то были фермой, далее нечто высокое и странное по конструкции. Женька, которая лучше меня разбиралась в сельском хозяйстве, сообщила, что это как-то связано с зерном. Я кивнула, понимая, что в настоящее время ни о каком зерне и речи быть не может, вокруг царили упадок и запустение, на полях обильно произрастала крапива, и нога человека давно здесь не ступала.

Последнее утверждение оказалось ошибочным. Едва мы миновали весовую, как заметили слабое свечение, идущее от ближайшего кирпичного здания. Мы подошли и поняли: в развалинах горит костер. В стене зияла большущая пробоина, точно после артобстрела, к ней мы и направились. И тут нам не повезло, под ногами валялся всякий мусор, осколки кирпича и прочее, пройти здесь бесшумно было невозможно. Мы уже достигли отверстия, как кто-то совсем рядом бросился в противоположную сторону.

— Там ворота, — сообразила я и побежала вдоль стены, не обращая внимания на крапиву, но споткнулась и упала. Обошлось без увечий, однако к воротам я выбралась поздно: убегавшего и след простыл. Впрочем, ему ничего не стоило залечь по соседству и наблюдать за нами.

— Анфиса, — позвала Женька, и я вошла в здание бывшей фермы. В дальнем конце ее горел костер, Женька сидела перед ним на корточках и что-то разглядывала. — Посмотри, — ткнула она пальцем. Я нахмурилась, не сразу сообразив, что передо мной. Прежде всего я увидела брусок из глины с коническим отверстием посередине, формой напоминающий крохотную ракету, затем чугунок, стоящий на кирпичах, под которым и был разложен костер. В чугунке оказалось что-то твердое и явно несъедобное. Женька сбила чугун ногой на землю, перевернула, после чего откатила в сторону, теперь мы смогли рассмотреть его содержимое как следует.

— Это ложки, — первой догадалась я. — Скорее всего серебряные, те самые, что пропали у Валентины.

— Он хотел отлить пулю, — кивнула Женька и добавила:

— Бедный ребенок…

Мы беспомощно огляделись. Ивана надо было срочно найти. Что-то подсказывало мне: мальчишке известно многое из того, что здесь происходит, потому что по ночам он не спит, как считает его бабушка, а бродит по округе и мог что-то увидеть, следовательно, стать свидетелем, а это всегда опасно.

— Иван, — дружно крикнули мы, — пожалуйста, выходи…

Тут мы одновременно вспомнили, что парень не в себе и неизвестно, как отнесется к нашей просьбе.

— Иван, — выразительно посмотрев на меня, начала Женька сольное выступление, — мы на твоей стороне. Слышишь? Мы тоже ищем оборотня. И почти уже поймали. Нам нужна твоя помощь. У нас есть ружье в городе, твоя пуля без ружья еще ничего не значит. И втроем мы его скорее одолеем, ведь он очень хитрый, и выслеживать его придется долго… Ох, бред какой, — тихо пожаловалась Женька и опять возвысила голос:

— Мы будем дежурить по очереди, двое спят, один на посту, и выследим его. Помоги нам, пожалуйста.

— А какое у вас ружье? — спросили из-за моей спины.

— Не оборачивайся, — шепнула Женька, и я замерла. Подружка скроила мне физиономию, мол, не стой как пень, ответь человеку, и я брякнула первое, что пришло в голову:

— «Винчестер».

— Откуда у вас «винчестер»? — насторожился мальчишка.

— У меня муж — полковник спецназа. Если хочешь, я тебя с ним познакомлю.

— «Винчестер» — это хорошо, — пробормотал парнишка, влезая в окно. — А я хотел у дяди Васи ружье взять. Но у него ружье старое, он его в сундуке прячет…

— О ружье не беспокойся, — встряла Женька, — ты лучше скажи, как идут дела… В смысле, как ты думаешь пулю отливать? На костре вряд ли получится, нужна высокая температура.

— Уголь нужен, — кивнул Иван Бородин. Бедный парень не имел ни малейшего представления ни о диаметре пуль, ни о технологии их изготовления, впрочем, я тоже об этом представления не имела, так что нечего умной прикидываться.

— Давай поговорим об оборотне, — предложила я.

Женька сделала недовольное лицо, и я испугалась, что все испортила, но Иван Бородин, присев у костра на стопочку кирпичей, кивнул:

— Вы его видели?

— Огромный такой, похож на волка, только очень лохматый?

— Ага. Воет, жуть.

— А в человечьем обличье ты его встречал?

— Конечно.

— Когда?

— Давно.

— Вчера? Два дня назад? — продолжила я допытываться, но мальчишка повторял:

— Давно. — И стало ясно: представление о времени у него свое собственное, и «давно» может быть как неделю назад, так и год.

— А как он выглядит, когда человеком становится? — зашла я с другого края.

— Человеком, — подумав, ответил Иван.

— А рост, волосы?

— Он разным бывает. Каким захочет, таким и будет.

— Ясно, — сказала я, хотя никакой ясности в ситуацию это не внесло.

Мальчишка наверняка встречал в своих странствиях людей, с его точки зрения, подозрительных, а его фантазия всех их преобразила в оборотней.

— Он ходит в плаще с капюшоном? — додумалась спросить Женька.

Мальчик нахмурился, посмотрел за свою спину, точно проверял, не стоит ли кто там, и перешел на шепот:

— Нет. Это Зеленый охотник.

— Его ты тоже видел?

— Ага.

— На него серебряная пуля нужна? — задала я вопрос, боясь, что парень замкнется.

— Нет. Он больше не появится.

— Почему ты так уверен?

— Потому. Он затаился.

— И ты знаешь где?

— Знаю, — ответил мальчишка, а мы переглянулись.

— Он что, и сейчас там?

— Конечно. Куда ему теперь деться?

— А где это место, показать сможешь?

— Я туда не пойду.

— Почему?

— Страшно. Я видел, он там сидит. Пусть сидит, он теперь ходить не будет.

— Хорошо, ты не пойдешь показывать, где он, а просто объясни, мы найдем. Хотим убедиться, что это действительно Зеленый охотник, а не кто-то другой.

— Ладно, — подумав, согласился мальчишка и стал объяснять, где найти логово Зеленого охотника. Затем мы уговорили его отправиться домой, потушили костер, спрятали чугунок с ложками и проводили мальчишку до дома, а сами отправились разбираться с Зеленым охотником.

Если верить Ивану, логово находилось как раз по пути следования из деревни к пансионату, что нас, признаться, насторожило. По моим представлениям, Зеленому охотнику стоило оборудовать себе нору на болоте, раз его местопребывание связывают именно с болотом. Однако в этом были и свои плюсы, не надо на ночь глядя тащиться бог знает куда. Не найдем логово, так хоть в пансионате поскорее окажемся. Поэтому шли мы по лесной дорожке весело, ничего особо пакостного от судьбы не ожидая.

Надо сказать, как найти Зеленого охотника, Иван объяснил нам довольно толково, в чем мы вскоре смогли убедиться.

— Так, поворот, — сказала Женька, извлекая из кармана фонарик, который не забыла прихватить. Кстати, в лесу уже было темно, и до сих пор мы обходились без фонаря только потому, что песчаная дорога хорошо просматривалась и сбиться с пути мы не боялись. Теперь, конечно, фонарь понадобится, если мы не желаем свернуть себе шею. Женька щелкнула фонариком и продолжила:

— Ищи поваленную сосну.

— Вот она, — обрадовалась я. — Теперь куда?

— Он сказал — прямо.

— Ага. Идем прямо. Следующий ориентир две березы, сросшиеся вместе.

— Фиг их найдешь в такой темноте, — водя фонариком, пожаловалась Женька. Ступали мы очень осторожно, а сойдя с дороги, поняли: только дураки суются ночью в лес. Надо было дождаться утра, а уж потом искать логово.

И тут очам нашим предстала береза, точнее, две, причем затейливо переплетенные. Выходило, что местоположение Зеленого охотника не Ванькины фантазии, оттого мы продолжили поиски с удвоенным рвением.

— Так, поворачиваем к деревне, и шагов сто в сторону.

— Кажется, здесь.

— Он сказал, возле сосны заросли, а там яма. Ты видишь сосну?

— Наверное, раз мы в лесу… Вот кусты. Похоже это на заросли?

— Вполне.

— Тогда давай проверим.

Мы опасливо приблизились к кустам, раздвинули ветви и увидели что-то вроде ямы. Должно быть, здесь когда-то росло большое дерево и его вырвало с корнем, с той стороны выросли деревца, кусты надежно защищали яму от посторонних глаз. Не зная наверняка, заметить ее было трудно.

Свет фонарика переместился вниз, и мы издали дружный стон. В яме, спиной к нам, кто-то сидел. Женька едва не выронила фонарь, но я успела его перехватить. Так и есть. Мужчина.

В штормовке с поднятым капюшоном. Он сидел, привалившись к земле правым плечом, и был абсолютно неподвижен.

— Может, это какой-то фокус? — пискнула Женька. — Кто-то напялил штормовку на палку…

Данное утверждение прибавило мне отваги. Я спустилась чуть ниже и как следует осмотрела сидевшего. Вне всякого сомнения, это был человек. Я видела ногу в резиновом сапоге, смущало одно: человек точно застыл.

— Анфиса, пошли отсюда, — пробормотала подружка, — позовем участкового.

Пусть он на него посмотрит.

Я была с ней полностью согласна. Живой человек так сидеть не мог… А если он просто хитрит? Мы приблизились, и… в этот момент я обо что-то споткнулась, ноги заскользили по глинистой земле, и я, буквально съехав вниз, уперлась ногами в спину Зеленого охотника. Он начал заваливаться назад, я попыталась отползти в сторону, а он, лишившись опоры, упал, и мы с Женькой заорали во всю мощь легких: у него не было головы. Окровавленная штормовка была застегнута на все пуговицы, а вот капюшон пуст.

— Я этого не вынесу, — громко сказала я и попыталась лишиться чувств.

Ничего подобного. Женьке это тоже не удалось. Она сидела на краю ямы и громко стучала зубами.

— Может, там ничего нет, — переведя взгляд на меня, выдала она ценное замечание. Это, как ни странно, вернуло мне решительность.

— Чего нет? — грозно спросила я.

— Ну… там… в штормовке. Анфиса, скажи мне честно, это труп?

— Труп, — пробормотала я, и мне стало как-то легче. — Это труп, — повторила я, — тот самый, что сегодня искали. Есть кисти рук, есть труп, а это значит, что голова тоже была, то есть что мы ее действительно видели. — Конечно, радоваться тут было нечему, и в тот момент я ощущала душевный подъем вовсе не от удовлетворения, что нашла то, чего другие не могли найти, а оттого, что все происходящее вновь приобрело логические очертания. Никакой мистики.

Никаких галлюцинаций. Есть преступление, и есть преступники, которые мутят здесь воду, а с преступниками мы уж как-нибудь справимся. — Так, — выбравшись к Женьке, перешла я на шепот. — Надо срочно сообщить участковому.

— Ага, — кивнула она, и мы уже сделали несколько шагов, когда я схватила ее за руку.

— Его нельзя оставлять.

— Почему? — перепугалась Женька.

— Ну… мало ли что…

— Анфиса, не надо меня щадить, пусть самое страшное, но правда. Ты считаешь, он того… может улизнуть?

— Так бы врезала, — не выдержала я. — Что ты дурака валяешь?

— Почему ж тогда нельзя? — еще больше перепугалась Женька.

— Потому что кто-то может его перепрятать. Скажи на милость, почему, как только стемнеет, ты становишься дура дурой?

— Кто его перепрячет? — не обращая внимания на мое замечание, спросила она.

— Убийца, кто же еще?

— А почему до сих пор не перепрятал?

— Откуда мне знать.

— О господи… Идем быстрее за участковым.

— Кто-то должен остаться.

— Я не могу, — торопливо заверила Женька, — и одна в деревню тоже идти не могу, и не надо на меня так смотреть…

— Я смотрю в другую сторону.

Если честно, оставаться мне очень не хотелось, а вдруг убийцу вовсе не испугает мое присутствие, а даже наоборот?

— Давай заорем погромче, — предложила Женька. — Может, кто услышит? — И приготовилась орать, но вдруг издала какой-то булькающий звук и схватила меня за локоть. — Там кто-то есть.

— Прекрати… — начала я, но Женька, выхватив у меня фонарь, направила его луч в темноту, и я на мгновение увидела две темные тени, они мелькнули и исчезли за деревьями, только тени вовсе не были бесплотны, я отчетливо слышала шаги.

И тут мы с Женькой заорали. А потом бросились бежать, крик наш постепенно перешел в повизгивание, а мы наконец-то ворвались в деревню. К чести участкового, спал он чутко. Когда мы подлетели к его дому, он стоял на крыльце одетый и вглядывался в темноту ночи.

— Василий Иванович, — задыхаясь от счастья, крикнула Женька, — мы труп нашли. Безголовый. Идемте скорее, в лесу кто-то есть, боимся, как бы труп в болоте не утопили.

Василий Иванович лишних вопросов задавать не стал, бросился в огород и вскоре вернулся с собакой, довольно крупной для дворняжки. Я порадовалась его сообразительности, собака не помешает.

Мы ходко заспешили к лесу, по дороге растолковав, откуда узнали про труп, как нашли его, главное, про подозрительные тени, мелькнувши в луче фонаря.

— На болото труп вряд ли потащут, — поде лился своими соображениями участковый. — К реке ближе… — Честно говоря, я вздохнула с облегчением, слова эти свидетельствовали о том что Василий Иванович нам верит, а я, признаться, сама себе верила с трудом.

Мы достигли леса и сразу пошли медленнее, чем ближе подходили к двойной березе, тем беспокойнее мне становилось. Собака глухо зарычала, участковый расстегнул кобуру и достал оружие, а Женька схватила палку, отчаянно выстукивая зубами дробь. Я подумала и тоже взяла пал покрепче, благо, что недостатка в них не было.

Вот кусты, яма… совершенно пустая, что меня не удивило.

— Ну-ка, посвети мне, Анфиса, — попросил Василий Иванович, присел и стал изучать траву под ногами. — Волоком тащили, труп, он ведь тяжелый, особливо если затвердеть успел. Дружок, давай, не подведи… нюхай.

Если честно, в Дружка я не очень верила, не похоже, чтобы пес заслужил благодарность уголовного розыска. Одно хорошо — несмотря на отсутствие трупа, Василий Иванович не сомневается, что он был. Тут я подумала, что милицию наш рассказ вряд ли убедит, даже если участковый с нами согласится. Им либо подавай улики, либо… Додумать я не успела, Дружок заспешил в направлении реки, и мы бросились за ним. Время от времени Василий Иванович останавливался и обследовал землю. След на траве был отчетливо заметен, но это ночью, а утром, когда роса высохнет, трава поднимется… «Ни черта мы не докажем», — в сердцах решила я.

Собака вывела нас на высокий берег реки и отчаянно залаяла.

— Так и есть, — пробормотал сильно запыхавшийся Василий Иванович. — В воду сбросили… Завтра вызовем водолазов и найдем. Говорите, злоумышленников двое было?

— Утверждать не берусь, — ответила я раньше, чем Женька принялась фантазировать. — Мы здорово испугались. Мелькнуло что-то вроде теней, а потом шаги… — Тут в голову мне пришла одна мысль: если предположить, что преступников двое и явились они из пансионата (а с того места, где мы стояли, до него подать рукой), на ум приходит только одна пара: писатель с женой.

Неужто они? А если все-таки Николай? Привез с собой сообщника… тому даже необязательно в деревне появляться. Нет, лучше мне о своих догадках помалкивать, навру с три короба, а людям неприятности, пусть в милиции сами разбираются.

— Идемте-ка в пансионат, — заявил Василий Иванович, как видно, имея свои мысли насчет преступников.

Через пятнадцать минут мы уже входили в холл, сонная дежурная сообщила, что все давно спят, но на нас данное утверждение впечатления не произвело.

— Василий Иванович, — зашептала я ему на ухо, — вы всех в холле соберите, а я пройдусь по комнатам, если кто-то из них сейчас выходил, обувь должна быть мокрой…

— Молодец, Анфиса, — кивнул он. Женька перестала дрожать и с видимым облегчением устроилась в кресле.

Через несколько минут в холл спустился Валера, затем Владислав Петрович, сонно щурясь, последней появилась Лидия Артуровна, выглядела она очень недовольной.

— Что за шум? — спросила она капризно.

— Произошло ЧП, — заявил участковый. — Я хотел бы знать, кто из вас покидал дом в течение последнего часа.

— Шутите? — поднял брови Валера. — Кому придет охота гулять в эту пору?

— Тут взгляд его остановился на нас с Женькой, надо сказать, выглядели мы занятно, как, впрочем, и Василий Иванович. Джинсы мокрые до самых коленей, на них налипла какая-то трава, собачник и просто грязь. — Да что случилось-то? — испуганно спросил Валера.

— До прибытия милиции вынужден умолчать. Анфиса, у вас есть телефон? — обратился он ко мне, достал бумажку из кармана и протянул со словами:

— Вот, позвоните срочно.

Позвонить я не могла, так как из-за местоположения дома связи не было и приходилось подниматься на гору, о чем я Василию Ивановичу рассказывала, вряд ли он это забыл, значит, имел в виду другое.

— Хорошо, — кивнула я, направляясь к лестнице. Писатель проводил меня настороженным взглядом, его жена откровенно враждебным.

Обе комнаты, и Валеры, и писателя, были открыты. Впрочем, если бы они позаботились запереть их, отправляясь по тревоге в холл, это само по себе выглядело бы подозрительным. Я вошла в комнату писателя и быстро все осмотрела.

У мадам обуви немного: босоножки, туфли на высоченном каблуке и кроссовки (сухие), у самого писателя ботинки и резиновые сапоги, на первый взгляд в них сегодня не выходили, однако. рифленая подошва говорила об обратном, она была влажной. Скорее всего сапоги заботливо вытерли сухой тряпкой, проделать такое с подошвой затруднительно. Значит, либо Владислав Петрович не так давно выходил в этих самых сапогах, либо решил их вымыть на ночь глядя. Я перебралась в комнату Валеры, но здесь меня постигло разочарование: ничего такого, что позволило бы уличить его в том, что он тайно покидал комнату.

Я вернулась в холл и услышала, как писатель раздраженно говорит:

— Да, я выходил ночью. Мне не спалось, и я немного прогулялся в саду, это что, запрещено?

— Нет, — торопливо заверил Василий Иванович. — Я просто хотел узнать, не заметили вы чего-нибудь подозрительного или, возможно, что-то слышали?

— Я ничего не видел и не слышал, — отрезал писатель.

Дальнейший разговор никаких результатов не дал. Обычная вещь: никто ничего не видел и не слышал, завтра прибудет милиция, и как бы нам с подружкой при таком раскладе в дураках не остаться. Труп видели только мы и голову тоже… Чего доброго — менты решат, что мы и есть преступницы, а воду мутим, чтоб отвести от себя подозрение.

От этой мысли мне сделалось так нехорошо, что продолжение разговора я даже не слышала, а в себя пришла, только когда Женька ткнула меня локтем в бок, и я сообразила, что в холле остались мы вчетвером: участковый, дежурная и мы с подругой. Девушка подтвердила, что Владислав Петрович действительно выходил в парк и гулял минут пятнадцать, она лично за ним дверь запирала.

— Это ничего не значит, — заметила Женька. — Он мог выйти на пятнадцать минут, вернуться, затем выбраться через окно и преспокойно стащить труп.

Я поведала ей о своих исследованиях и горестно вздохнула:

— В лесу как будто были двое. Но мадам и Валера, похоже, комнат не покидали.

— А если кто-то из них не стал рисковать и свою обувь просто выбросил?

— Тогда мы должны ее найти, — недовольно заметила я.

— Обувь? — вытаращила глаза Женька. — И где ее искать?

— Не знаю.

Все это время Василий Иванович стоял рядом и взирал на нас с интересом.

— Насчет обуви — это хорошо, надо бы ее найти. Еще предложения есть?

— Есть предложение выпить чаю, — вздохнула Женька, и мы пошли на кухню.

Пока закипала вода, я с потерянным видом таращилась в окно и вдруг глухо простонала от неожиданной догадки.

— Ты чего? — испугалась подружка.

— Женя, я дура…

— Ну, что ж теперь…

— Да заткнись ты и послушай. Нам Иван Бородин что сказал?

— Он много чего говорил.

— Про Зеленого охотника. Напрягись. Он сказал, что тот из логова не выйдет, если быть точной, он выразился так: ходить не будет. А почему?

— Почему?

— Вспомни легенду, то есть страшилку эту дурацкую.

Женька сначала поморщилась, злясь на то, что я заставляю ее шевелить мозгами в два часа ночи, затем вытаращила глаза и даже схватилась за сердце.

— Потому что похоронили его голову…

— Ну, конечно.

— Господи, так ты думаешь…

— Разумеется, если Иван так уверен, это. значит одно: он эту голову и похоронил.

— Мама моя, так это мы тогда с ним возле мельницы столкнулись? Он с перепугу рюкзак выронил, а когда мы лежали в отключке, стащил его и голову закопал. Неужто он того… голову, то есть… у какого-то приезжего?

— Вряд ли. У Ваньки в мозгах каша… Скорее всего он обнаружил страшную находку и со своей точки зрения вполне логично предположил, что голова принадлежит Зеленому охотнику, и он ее похоронил, чтобы тот наконец угомонился.

— Девчонки, какая еще голова? — насторожился Василий Иванович. Мы с Женькой сообразили, что о голове он ничего не знает, и принялись объяснять.

Рассказ наш у участкового вызвал шок. — Ох, как некстати, — закручинился он. — И так в районе обстановка не очень, а теперь с этим охотником нас во всех газетах пропечатают. Ладно бы просто убийство, а тут такое..; А эти сукины дети из района где? — чуть не плача, возопил он и ударил ладонью по столу.

Мне его чувства были очень даже понятны. Дядька жизнь прожил, увещевая не скандалить пьяных соседей, следил за тем, чтоб ребятня на мотоциклах по дорогам не гоняла и не крала яблоки из чужих садов. Худшее преступление — драка в клубе по пьяному делу или хищение комбикорма с фермы. И вдруг такое.

Журналисты историю состряпают причудливее «Секретных материалов», а Иванычу расхлебывай. За мистику и по шеям надавать могут за милую душу, чтоб другим неповадно было. А тут еще мальчишка несовершеннолетний и не совсем здоровый, скажут, тоже недоглядел…

— Вот что, надо с Иваном поговорить и узнать, где он зарыл голову, — заявила Женька. — Идемте.

— Сейчас? — приподнялся со своего места участковый.

— С Иваном стоит поговорить нам, — сказала я. — Увидев Василия Ивановича, он может испугаться и начнет в молчанку играть. К тому же лучше будет, если кто-то здесь останется и приглядит за постояльцами. Как бы не удрали.

Василий Иванович болезненно поморщился, не зная, что сказать на это, потом махнул рукой:

— Идите. Только поосторожней, мало ли что… В случае опасности кричите громче, — присовокупил он, чем отваги нам не прибавил.

И мы с Женькой понеслись в Липатове. Небо на востоке понемногу светлело, и, если честно, особого страха не было. В доме Августы Поликарповны горел свет, но открыли нам далеко не сразу. Хозяйка выглядела сонной и удивилась нашему приходу.

— Иван дома? — спросила я.

— Пришел. Говорю, где тебя носит, а он плетет всякую околесицу.

— А где он сейчас?

— Спит на терраске. Да зачем он вам?

— Августа Поликарповна, дело важное, Ваня должен помочь следствию…

— Какому следствию? Неужто натворил чего? Так ведь он слабоумный, с него какой спрос…

— Не думаю, что он что-то натворил, но может знать, что здесь происходит. Идемте к нему.

Иван Бородин не спал. Когда мы вошли, приподнялся на локтях и спросил шепотом:

— Видели?

— Видели, Ваня. — Я устроилась рядом с ним на табуретке, Женька присела на краешек кровати, а тетка Августа замерла в дверях, сложив на животе руки. — Он теперь неопасен, так ведь? — продолжила я, очень боясь спугнуть мальчишку. — И это ты спас деревню. Ты закопал его голову?

— Я, — кивнул он.

— А где закопал, помнишь? Там надо кол осиновый вбить, на всякий случай, чтоб он не вылез.

— Помню, — важно ответил Иван, — возле мельницы, прямо у двери. Я его камнем придавил, не выберется.

— Молодец. А как ты голову раздобыл? Он что, ее где-то оставил?

— Ага, под кустом спрятал, а я выследил.

— Расскажи, как это было.

— Я в пансионат пошел…

— Когда?

— Ночью.

— А зачем ты в пансионат пошел?

— Просто так, хотел посмотреть. Баба сказала, вы приехали, чтоб порядок здесь навести, чтоб нечести не было. Я думал, у вас ружье с серебряной пулей или еще чего.

— И ночью пошел в пансионат?

— Ну да…

— Вчера ночью? — Тут я вспомнила, что у Вани большие проблемы по части времени, но Женька пришла мне на помощь.

— Первую ночь мы у вас ночевали, так?

— Так.

— А как перебрались в пансионат, ты и решил проверить?

— Ага. И пошел. Иду, и он идет. Прямо по дороге. Я его сразу узнал, он в капюшоне был, как Иван Иванович рассказывал. Я испугался — и в кусты. А сам смотрю. Потом еще один идет и окликнул его: «Саша».

— Саша?

— Ага.

— Ты точно запомнил?

— А как же. Так и крикнул: «Саша».

— Так, и что дальше?

— Шаги слышу, а не вижу, голову боялся поднять. А тот говорит: «Здесь есть кто-то». Зеленый охотник рассмеялся: «Кто тут может быть?» А другой ему:

«Давай отойдем-ка с дороги на всякий случай, я тебя провожу…» И они в лес вошли.

— И что потом?

— Я испугался и домой побежал.

— Хорошо, но как же ты голову нашел?

— Я днем туда ходил. И охотника увидел, в логове. Но подойти побоялся.

Пошел на мельницу чтоб к иконе приложиться и сил набраться, а он болоту идет.

— Кто?

— Зеленый охотник.

— Он же в логове?

— Нет. Я его на болоте видел.

— Человека в зеленом и с капюшоном на голове?

— Ага. И с рюкзаком. Я за ним побежал, я короткий путь знаю и успел раньше. Он пришел по вешкам. А с болота оборотень…

— Собака?

— Волк-оборотень, огромный… А охотник на него топором замахнулся и упал, а рюкзак в кусты, я его и схватил.

— А что оборотень?

— Он убежал, он света не любит.

— А охотник?

— Тот в воде был. Стал выбираться…

— А лицо, лицо у него какое было? На кого Он тогда был похож?

— У него лица не было, просто пятно черное, У него же голова в рюкзаке.

— Хорошо. А дальше…

— Я рюкзак пощупал, понял, что там голова, убежал.

— Он тебя видел?

— Нет. Я хитрый, я кустами. На мельницу шел, окропил голову святой водой, у бабы взял.

— И отслужил молебен?

— Ага. Как батюшка в церкви. Меня баба водила, когда мост был. Красиво.

— Тебе очень служба понравилась?

— Ага. Я хотел батюшке помогать, но баба не пускает…

— Ты отслужил молебен и закопал голову. Днем?

— Нет, я не знал, как надо. И пошел к Ивану Ивановичу узнать. Просил про Зеленого охотника рассказать.

— Ты ему про голову сообщил?

— Да. Но он не поверил, не пошел смотреть. Я думал, думал, дождался ночи, отслужил еще раз молебен и пошел хоронить. Я возле часовни хотел.

— Но столкнулся с нами?

— Ага. Вернулся и зарыл ее возле мельницы.

— Молодец. Ты ее в рюкзаке зарыл?

— Нет. В пакете, как лежала.

— В рюкзаке еще что-нибудь было?

— Было, но я не смотрел. Страшно.

— А рюкзак куда дел?

— Выбросил. Хотел в реку, но с болота завыло, оборотень. А у меня ни ружья, ни пули. И я рюкзак под кустом спрятал.

— А собачка нашла, — пробормотала Женька.

— Чего ж теперь будет-то? — жалобно спросила Августа Поликарповна, а Иван испуганно вцепился в одеяло.

— Не думаю, что у вас возникнут неприятности, мальчик ни в чем не виноват. — На самом деле теперь я здорово опасалась за жизнь ребенка. Ведь он свидетель, хотя его показания никакой суд к сведению не примет, но убийца… — Зеленый охотник шел от пансионата, когда его догнал тот, другой?

— Ага, — кивнул Иван, но как-то вяло, стало ясно: мальчик напуган или разговор его утомил.

— А голос тебе знакомым не показался? — не отступала я. — Может, ты его раньше слышал или позднее?

— Нет, голос у него страшный, он шипел, как змея…

— Понятно, — брякнула Женька.

— Ты молодец, — сказала я мальчишке, совершенно не зная, как его ободрить.

Мы втроем покинули терраску, и я зашептала Августе Поликарповне:

— Присмотрите за Ваней, лучше если он немного дома посидит.

Я очень рассчитывала, что утром все-таки появится милиция и парень будет в безопасности. Надо было срочно сообщить участковому о разговоре с Иваном и проверить его слова.

— Неужто к мельнице пойдем? — спросила Женька, когда мы вышли на улицу.

Если честно, доставать из земли голову меня не смогли бы заставить никакие силы небесные, но, чтобы не выглядеть завтра идиотками, не худо бы убедиться, что парень не фантазировал.

— Мы только удостоверимся, что рядом с дверью лежит камень…

Женька вяло согласилась, и мы пошли к мельнице.

Камень был, огромный и плоский, и лежал в трех шагах от двери. Земля вокруг него была рыхлой, так что, возможно, недавно здесь действительно копали… — Вот тебе и нечистая сила, — косясь на Женьку, проворчала я.

— Да уж… Одно меня смущает, на болоте Иван должен был видеть физиономию этого типа, при чем здесь черное пятно?

— Москитная сетка или шапка с прорезями для глаз. И не забывай, пожалуйста, что ум у мальчика своеобразный и увиденное он интерпретирует по-своему…

— Давай прикинем, что у нас есть, — садясь на ступеньку возле двери, вздохнула Женька. — То, что убийца как-то связан с пансионатом, — не вопрос.

Если парень не путает, убийство произошло как раз в ту ночь, когда мы подслушали разговор писателя с неизвестным типом. Разговор, прямо скажем, подозрительный. Дядя уходит, и писатель следом. Догнал его в лесу и укокошил.

Спрятал в кустах, но на следующий день ему пришло в голову, что труп найдут и опознают и тогда следствие сможет выйти на убийцу. Он крадет у Ивана Ивановича топор и вновь идет в лес, лишает труп головы и рук, сует в рюкзак и двигает к болоту, чтобы там утопить улики. И тут ему крупно не везет, неизвестно откуда появляется огромная собака. Перепугавшись, он запустил в нее топором, поскользнулся и угодил в воду. А Ванька тем временем спер рюкзак. Голову зарыл, а рюкзак с кистями рук бросил в кусты, где их и нашла собачка. И в этот день писатель жаловался, что угодил в болото.

— То, что он угодил в болото, ничего не доказывает.

— Какие доказательства тебе еще нужны? Ясно как божий день, это писатель.

— Тебе ясно, а мне нет. И судье тоже будет неясно, уж можешь мне поверить. Конечно, приход ночного гостя выглядит подозрительно, но Ванька точное время указать не может, у него только два определения: давно и недавно.

Так что его слова мало что значат. Вполне возможно, что убийца — писатель, очень уж все сходится, а если все-таки нет? Допустим, его ночной гость, Геннадий Степанович, утром появился у нас, а потом исчез, едва расследованием запахло, потому что чего-то испугался. А убийцей с таким же успехом может быть Коля. Если учесть, что сегодня мы видели двоих типов, которые стащили труп, то скорее всего в самом деле Коля. Он куда-то уезжал на мотоцикле, а вернулся с сообщником, чтобы спрятать труп.

— Коля испугался, когда ты с участковым об острове заговорила…

— Одно другому не мешает.

— Что ж нам тогда делать? — заныла Женька.

— Должна быть причина для убийства. Если мы узнаем причину, то будем знать, кому было выгодно убийство.

— О господи… А как мы это узнаем?

— Очень просто. Надо установить личность убитого и понять, кому он мешал.

— Устанавливать тоже мы будем?

— Нет. Надо что-то милиции оставить. Мы подошли к калитке пансионата и замолчали. Василий Иванович курил на веранде. Выслушав наш рассказ, он долго размышлял.

— Ну, это нам не по силам, — наконец изрек он. — Тут сам черт не разберет.

Мы не стали спорить. Почему Женька не стала, врать не буду, а я потому, что хотела спать. Простившись с участковым, который решил встретить рассвет на боевом посту, мы отправились в свою комнату.

Утром прибыла долгожданная милиция. Мы проснулись от шума во дворе и спустились вниз. Трое мужчин среднего возраста разговаривали с участковым в окружении всех жителей деревни. С веранды за этим с интересом наблюдали Валера и писатель с женой. Так как нами никто не интересовался, мы переместились на веранду, поближе к писателю, вознамерившись понаблюдать за ним. Женька проделывала это очень старательно, буквально не сводила с него глаз. Кончилось тем, что я больно ее ущипнула, после чего подружка немного умерила пыл.

Коля, который был мне не менее подозрителен, вертелся возле участкового, что в общем-то особо удивительным не выглядело, если учесть, что то же самое делали пятнадцать жителей Липатова. Вскоре приехавшие во главе с участковым отправились к мельнице, а еще через полчаса на веранду прибежала Марина, которая дежурила сегодня, и сообщила, что «отрыли голову». Лидия Артуровна схватила мужа за руку и смертельно побледнела, писатель нахмурился, а Валера заявил:

— Кажется, нас ждут весьма неприятные мгновения.

— В каком смысле? — насторожилась Женька.

— Ну… теперь ясно, что совершено преступление, ведь даже ментам не придет в голову, что кто-то случайно сам себе башку оттяпал, прошу прощения…

Выходит, все мы так или иначе причастны к этому делу. Значит, начнутся допросы и…

— Мы совершенно к этому не причастны, — заявила Лидия Артуровна.

— Разумеется, — кивнул Валера. — То же самое я могу сказать о себе.

Остается лишь убедить в этом следователя.

Между тем события развивались. Вскоре к ветхому причалу пансионата подошла лодка, и все та же Марина сообщила, что будут искать труп в воде.

Однако первой находкой оказался резиновый сапог тридцать девятого размера. На него мало кто обратил внимание, но мы-то с Женькой, памятуя события прошедшей ночи, насторожились. Сапог мог принадлежать как мужчине, так и женщине, выглядел он совершенно новым, и мы задались целью узнать размер ноги Бороднянской, на что потратили полчаса, но толком ничего не выяснили, определив на глаз, что размер ноги у нее никак не меньше тридцать восьмого. Однако сапог нашли в воде, а не в комнате писателя, и наши подозрения так и остались подозрениями.

Работа на реке шла полным ходом, и вскоре на берег подняли страшную находку. Все Липатове ужаснулось, потому что труп оказался с головой и руками.

Опознать его труда не составляло:

Вова Татарин. Неожиданное появление трупа (незапланированного, так сказать) произвело на милицию впечатление: вскоре на подмогу пришли новые силы и после обеда со дна реки подняли еще один труп, без головы, с карманами, набитыми камнями. Оба трупа отправили на лодке в Заручье, где уже ждала машина.

Затем приехавшие спецы побеседовали с Иваном Бородиным, и мальчишка с бабушкой тоже отправились в город. В милиции, должно быть, рассудили, что береженого бог бережет, и рисковать не стали.

Затем в пансионате появились сотрудники милиции и занялись нами. Один из них, представившись Виктором Алексеевичем, спросил, как меня зовут, записал ответ и вдруг проявил интерес:

— Громов Роман Андреевич вам кто будет? Супруг?

— Супруг, — нахмурилась я и почему-то сразу почувствовала себя глубоко несчастной. Какой он супруг? Я уже четыре дня в этом Липатове, вокруг горы трупов, а Ромке и горя мало. Интересно, чем он вообще занят? Вопросов у следователя было немного, а отвечала я, по причине неожиданно нахлынувшей тоски, вяло, и вскоре мы расстались.

Не успела я вернуться на веранду, как писатель бросился ко мне со словами:

— Какого черта вы выдумали эту сказку?

— Что? — растерялась я.

— Какого черта вы выдумали, что ночью ко мне кто-то приходил?

С Женькой беседовали раньше, чем со мной, после нее как раз опрашивали Владислава Петровича, тут-то он и узнал от следователя о наших показаниях.

— Я ничего не выдумала, — ответила я с достоинством, по крайней мере, на это рассчитывала. — Я действительно слышала, как вы разговаривали ночью с мужчиной…

— С каким мужчиной? — удивился Бороднянский.

— Я его не видела. Только слышала.

— А я слышал, что вы вовсе не из газеты, а детективы пишете. Так вот, уважаемая, жизнь — это не литература. Из-за ваших глупых бредней у людей могут быть неприятности. Вы отдаете себе отчет?

Слово за слово, и мы многое чего успели сказать друг другу. В крайней досаде, хлопнув дверью, Владислав Петрович удалился в свою комнату. Поле битвы, таким образом, осталось за мной, что, впрочем, не очень-то и радовало. Конечно, писатель — подозрительная личность, но если все-таки к убийству отношения не имеет, то выходит, что я оклеветала человека. Впрочем, какая же клевета, если разговор я и в самом деле слышала?

Совершенно несчастная, с головной болью, я сидела возле окна и мучилась своими мыслями. К тому времени милицейские чины покинули Липатово (правда, участковый предпочел остаться в деревне), а у нас появился Горемыкин. То есть он пришел гораздо раньше вместе с жителями и все это время проявлял повышенную активность, желая быть в курсе событий. Ближе к вечеру он утомился и остался у нас ужинать. Писатель к ужину не вышел. Лидия Артуровна смерила меня гневным взглядом и заметила:

— Удивительно, как мало у некоторых людей совести.

Я неожиданно покраснела, а Женька рявкнула:

— Вы дур из нас делать прекратите. Что мы слышали, за то отвечаем. Ваши тайны нам по фигу, но здесь убийство, и промолчать мы не могли.

— Нормальная гражданская позиция, — хмыкнул Валера, и Бороднянская сразу же накинулась на него.

— А вы что зубы скалите? Моего мужа пытаются смешать с грязью, а почему? Потому что каким-то девицам что-то там послышалось. А .между тем господам из органов следовало бы обратить свое внимание на вас.

— С какой стати? — поднял брови Валера.

— А с какой стати нормальному человеку носить с собой оружие?

— Так вот почему вы так стремились в мою комнату, — засмеялся он. — При этом давали понять, что готовы к супружеской измене. Хотели порыться в моих вещах? Вынужден вас разочаровать, Лидия Артуровна, у господ милиционеров ко мне никаких претензий. Я, видите ли, состою сотрудником смежной организации, крупной охранной фирмы, которая призвана всемерно и со всей ответственностью с органами сотрудничать. Разрешение на оружие у меня есть, а прихватил я пистолет потому, что места здесь глухие, дорога дальняя, а у меня тачка дорогая. В области за последний месяц одиннадцать случаев разбойных нападений с целью захвата транспортных средств. Это первое. И второе, еще неизвестно, был ли найденный мужчина застрелен. Скорее всего, нет, раз выстрелов никто из нас не слышал. И в-третьих, очень сожалею, но в ночь заселения сюда Анфисы и Евгении я плохо спал и, каюсь, тоже проявил любопытство, оттого ответственно заявляю: разговор вашего мужа с неизвестным имел место быть. Я не сообщил о нем следователю просто потому, что успел забыть о нем, так как никакого значения этому факту не придал.

— Да вы с ума сошли, — ахнула Лидия Артуровна. — У моего мужа здесь нет знакомых. Откуда им взяться, раз мы впервые в этих местах? Нет, это какой-то заговор, — заявила она возмущенно.

— Я думаю, вам стоит поговорить с мужем, — заметила я. В какой-то момент мне стало жаль женщину, и я подумала, возможно, ей и в самом деле ничего не известно. — Если к нему приезжал какой-то знакомый, лучше сообщить об этом, не вызывая подозрений. Установлено, что в ту ночь на лесной дороге находились двое мужчин, один назвал другого «Саша» и предложил сойти с дороги, а затем, скорее всего, убил. — В этот момент что-то упало, мы дружно вздрогнули и посмотрели на Горемыкина. Он растерянно заморгал, затем виновато улыбнулся.

— Я хотел чаю… сегодня слишком много волнений. — И стал собирать с пола осколки. А мы замолчали. Лидия Артуровна поднялась и, гордо вскинув голову, покинула комнату. — Может быть, все-таки чаю? — виновато предложил Горемыкин.

— Давайте чаю, — вздохнула Женька. Чаепитие прошло в молчании. Я наблюдала за Иваном Ивановичем, который упорно избегал моего взгляда и явно волновался.

— Иван Иванович, — обратилась я к нему, — а с вами сотрудники милиции беседовали?

— Конечно.

— И что вы им рассказали?

— А что я могу рассказать? Топор мой, кстати, нашелся, за бочкой лежал.

Я ничего не видел и не слышал. Так оно и есть… То есть, если честно… я не уверен, что все это к чему-то приведет..

— Что приведет? — не поняла я.

— Вот вы сказали об этом ночном разговоре. Вы ведь не видели Владислава Петровича, а только слышали голос. Но ведь обознаться так легко, туман, звук разносится, преображается.

— Какой туман?

— Я просто к примеру. Я не уверен, что поступил бы правильно…

— Вот так всегда, — нахмурилась Женька. — Кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал, но все об этом помалкивают. В результате у нас раскрывается лишь сорок процентов преступлений. Да и те по большей части случайно.

— Вы думаете, я… вы считаете необходимым…

— Следствию надо помогать, вот что я считаю, — отрезала Женька.

Тут дверь распахнулась, и в комнату влетела Лидия Артуровна.

— Славе плохо…

— Что случилось? — первым пришел в себя Валера.

— Не знаю. Он весь белый и дышит с трудом. Мы бросились в комнату писателя. Он лежал на кровати и выглядел действительно скверно. Мы бестолково затоптались в дверях, Женька подошла к постели, взяла Владислава Петровича за руку и проверила пульс.

— Надо вызвать «Скорую», — волновалась Лидия Артуровна. — Кто-нибудь должен добраться до Заручья и вызвать «Скорую».

— Это можно сделать по телефону, — заметила я. — Вопрос, когда они приедут? Не проще ли отвезти Владислава Петровича во Фрязино? На джипе это не проблема, там наверняка есть фельдшер, и до райцентра рукой подать.

— Не надо никому звонить, — тихо сказал Владислав Петрович. — Это давление. Я немного поволновался… Я только что выпил таблетки. Уверен, через час все пройдет. Дорогая, уверяю, тебе не о чем беспокоиться. Извините мою жену, — попросил он, обращаясь к нам.

— Славик… — начала Лидия Артуровна, но он перебил:

— Все будет хорошо.

Мы вышли из комнаты, Бороднянская вместе с нами.

— Что же делать? — кусая губы, спросила она. — Я так беспокоюсь.

— Подобные приступы у него не редкость? — спросила Женька.

— Да, у него гипертония…

— Возможно, действительно стоит подождать? Лекарство есть?

— Да-да… Спасибо вам, — сказала Лидия Артуровна, пожимая руку Женьке.

— Я… я так испугалась. Хорошо, что вы оказались рядом. Я пойду к нему.

Она скрылась за дверью, а мы вернулись на веранду. Только тут я обратила внимание, что Горемыкина нет. В самом этом факте не было ничего особенного, человек ушел, так как помочь больному не мог, а путаться под ногами не хотел, но исчезновение Горемыкина почему-то меня насторожило.

Женьке пришло в голову искупаться, и Валера ее поддержал, я же после сегодняшних событий к реке подходить совсем не хотела, и они ушли вдвоем. Я сидела на веранде и листала журнал, оставленный Валерой, не обращая внимания на содержание, до того была угнетена чем-то, что затруднялась определить. При желании это можно было бы назвать предчувствием.

— Анфиса Львовна, — вдруг услышала я совсем рядом, повернулась и увидела Горемыкина.

— Иван Иванович? Так вы не ушли? — обрадовалась я.

— Я, знаете ли… я тут… прогулялся… Я бы хотел с вами посоветоваться. Знаете, я вас очень уважаю, у вас острый ум… Иногда трудно решить… в этом мире все так запутано…

— Иван Иванович, может, вы подниметесь сюда и мы поговорим? — предложила я, — Да-да… я через минуту буду… через минуту… — И он исчез за углом, оставив меня в некотором недоумении.

Минута прошла, потом прошло десять минут, а он все не появлялся. Я спустилась с веранды и громко позвала:

— Иван Иванович!

Кто-то торопливо прошел за ближайшими кустами, я бросилась туда и увидела Колю. Он направлялся к гаражу с ведром воды в руке.

— Вы Горемыкина не видели? — спросила я, почему-то испугавшись.

— Видел. Он к деревне пошел.

Не раздумывая, я выскочила на дорогу и побежала в Липатове, очень надеясь, что смогу догнать старика. Однако этого не случилось. Дома я его тоже не застала, и это всерьез меня обеспокоило. Конечно, он мог пойти другой дорогой, в конце концов, он мог вернуться и сейчас преспокойно сидит у нас на веранде, но под ложечкой у меня тревожно сосало, и мысли эти успокоения не принесли. Я бросилась искать Женьку, но они с проклятущим блондином как сквозь землю провалились. В общем, ничего не оставалось, как бежать к участковому.

Он ужинал, но, как только я объяснила, в чем дело, лишних вопросов задавать не стал, поднялся из-за стола, и мы вместе покинули дом его родственницы.

— Думаешь, Анфиса, ему что-то угрожает?

— Не знаю, Василий Иванович. Чувство у меня нехорошее… Он мне что-то сказать хотел и вдруг ушел. Странно, да? И дома его нет. Я в деревню бегом бежала и просто обязана была его догнать.

— Что ж, пойдем в пансионат. Если Горемыкина там не окажется, будем искать. В твое чувство верить приходится. Вова Татарин в воде дня два пролежал, родная жена не почуяла, а ты… идем.

Мы выбрали короткий путь до пансионата, о котором я ранее не знала.

Тропа была узкая, Василий Иванович шел впереди, а я за ним и вдруг буквально похолодела от ужаса, услышав за спиной грозный рык. Сначала я закричала, а уж потом обернулась.

Огромный пес мчался на меня из зарослей. Надо отдать должное участковому, среагировал он быстро. Раздался выстрел, и зверь упал в полуметре от меня, а я без сил опустилась на землю.

— Что это? — спросила я хрипло.

— Собака… овчарка кавказская… — Василий Иванович присел на корточки и стал рассматривать погибшего зверя. — Отощал-то как… видно, сбежал и долго бродяжничал. А может, дачники какие оставили. Прошлой осенью собаку привязали возле магазина и уехали. А ведь, поди, тоже людьми себя считают. — Он поднялся, помог мне встать и спросил участливо:

— Испугалась?

— Ага. Откуда он здесь взялся? — пробормотала я, хотя участковый в общем-то уже ответил на этот вопрос.

— Жалко псину, — вздохнул он и взял меня за руку. — Вернусь, надо будет его зарыть… Пошли, Анфиса.

Мы подходили к воротам и около них увидели Колю, он шел навстречу.

— Горемыкин здесь? — крикнула я.

— Не видел, — парень пожал плечами, сворачивая в лес.

— Домой? — спросил его Василий Иванович.

— Домой. Машину вымыл, завтра в город…

— А чего по лесу?

— Так ближе.

Парень кивнул нам и отправился дальше, а мы пошли к пансионату. Валера с Женькой сидели на веранде.

— Горемыкин здесь? — спросила я.

— Нет.

— Куда же он делся? Придется опять в деревню возвращаться.

Однако возвращаться не пришлось. Пока мы прикидывали, где его стоит искать, раздался крик, а затем в воротах появился Коля с таким лицом, что сразу стало ясно: у нас опять беда.

— Скорее, — прохрипел он, размахивая руками, и бросился в лес, мы за ним. Всего в нескольких метрах от забора пансионата лежал Горемыкин. Руки раскинуты в стороны, глаза открыты, на лице дикий ужас, а шея… Можно сказать, что шеи не было вовсе, горло точно вырвали, голова держалась только на коже.

— О господи! — дружно произнесли мы. Я опомнилась первой.

— Василий Иванович, это собака? Это собака сделала?

— Похоже на то… Псу вроде кавказца пару пустяков человеку горло перегрызть. Надо милицию вызвать, — встревоженно произнес он.

На этот раз милиция прибыла в рекордные сроки, но ничем особо не порадовала. Собаку сфотографировали, труп увезли и всех опять опросили. Жители деревни, обступив представителей власти, требовали света и охраны. Со светом ничего не вышло: ток поступает по проводам, а те, стараниями братьев Симаковых, отсутствовали, а вот двух милиционеров в помощь участковому оставили. Пожилой дядька в погонах ворчливо заметил, что от больших собак одни неприятности, и я поняла, что милицейские чины склоняются к мысли, что происшедшее с Горемыкиным несчастный случай. Впрочем, почему бы и нет? Вспомнив о своей встрече с овчаркой, я невольно поежилась. Но было еще кое-что, не дававшее мне покоя. Об этом я и завела разговор, оставшись вдвоем с Женькой.

— Это убийство, — заявила я и, как только облекла свои ощущения в слова, почувствовала себя значительно увереннее.

— Ты думаешь, кто-то специально натравил собаку?

— Специально или нет… это убийство.

— Подожди, Анфиса. Собака напала на вас.

Она вполне могла до этого напасть на Горемыкина. Я допускаю мысль, что кто-то сознательно использовал зверя…

— Послушай меня, — перебила я подружку. — Горемыкин хотел со мной посоветоваться. О чем? Логично предположить, что это касалось убийства, точнее, двух убийств, потому что в несчастный случай с Вовой Татариным я не верю. Не настолько он был пьян, чтобы свалиться в реку, особенно если учесть, что он всю жизнь пребывает в таком состоянии, да еще легко путешествует по болоту… Так вот: Горемыкина что-то мучило. Вспомни наш разговор незадолго до того, как он покинул пансионат.

— Ну…

— Что «ну»? Вспомнила?

— Так я и не забывала. Говорили о том, что надо следствию помогать.

— Вот именно. И он сказал что-то насчет того, что, не видя человека, опознать его трудно, ведь можно ошибиться. Женька, он имел в виду голос. Что-то там сказал насчет тумана и того, что голос разносится…

— Ну и что?

— А еще он выронил чайник, когда услышал Имя Саша.

— Это я помню… Мама моя, он той-ночью кого-то слышал, не видел, а слышал. И этот кто-то был ему знаком. По крайней мере, по голосу он его узнал.

— Конечно. Саша — это наверняка имя убитого. Теперь понимаешь?

— Что ж я, дура… Почему этот хмырь ничего ментам не рассказал?

— А почему он скелет утопил? Старый чудак скорее всего решил, что его ночные прогулки Для ментов будут выглядеть подозрительно. Не скажешь ведь, что Кукуя ловил, без того чтоб не прослыть чокнутым.

— Значит, убийство… Чей же голос он слышал той ночью, как думаешь?

— Первым на ум приходит писатель. Но когда я разговаривала с Горемыкиным, ни его, ни Лидии на веранде не было.

— Когда Горемыкин разбил чайник, Лидия Артуровна была с нами, потом ушла, но появилась буквально через секунду после произнесенных Горемыкиным слов и вполне могла их слышать. Так… Мы с Валерой пошли купаться, значит, в доме оставались писатель с женой и ты. Тебя я не считаю. Писатель вылез в окно и… расправился со стариком.

— Думаешь, это его собака?

— Почему бы и нет? Он сюда на джипе прибыл, мог и собачку привезти, а потом где-то спрятать… Болезнь нарочно симулировал, чтоб отвести от себя подозрение. Кто возьмется утверждать, было у него давление или это притворство чистой воды?

— А Коля? — развела я руками. — Ему держать собаку еще проще. И если Вова Татарин убит, он подозреваемый номер один: ведь Вова грозился разоблачить их махинации на острове.

— Это с таким же успехом может относиться и к писателю, — заупрямилась Женька, а я нахмурилась, в который раз подумав, что все происходящее каким-то образом связано с островом.

— Надо наконец взглянуть, что там, на этом самом острове. — твердо сказала я.

С утра пораньше мы отправились к Василию. Дом его был заперт изнутри.

Мы постучали, но ответа не дождались и решили проверить двор. Ворота оказались распахнуты настежь, однако дверь со двора в сени была заперта и тоже изнутри.

Мы пробрались в палисадник и постучали в окно.

— Наверное, всю ночь пьянствовал, а теперь дрыхнет, как лошадь, — проворчала Женька и оказалась не права.

Пока мы вертелись возле палисадника, Василий собственной персоной появился из ближайшего дома, держа что-то за пазухой. Я могла с первого раза догадаться что.

— Здравствуйте, — сказала Женька с некоторым недоумением. — А мы к вам.

— Хорошо… а я вот к соседке… голова чтой-то болит… Должно быть, к дождю.

— У вас дом изнутри заперт, — брякнула я, потому что с некоторых пор мне все казалось подозрительным.

— И со двора заперт?

— Заперт.

— Вот… Это хитрость у меня такая, подергаешь дверь особым способом, и откроется. А вы ко мне по какой надобности? — перевел он разговор на другое. А я подумала, что продолжить беседу стоило бы в доме, но Василий был далек от того, чтобы пригласить нас в гости.

— Проведите нас на остров, — с места в карьер заявила Женька. — У нас есть…

— На остров не пойду, — отрезал Василий. — Участкового просите. Он не хуже меня дорогу знает… а по башке получил за милу душу. Так что увольте…

— Но ведь вы не можете думать…

— На остров не пойду, — сурово пресек Василий мои поползновения вправить ему мозги. Что тут скажешь? Мы переглянулись и отправились восвояси.

— Девчонки, — окликнул он, — вы на остров не ходите. Опасно. Смотрите, что делается, Вова Татарин в реку свалился просто так? Нет…

— Что ж его, ваш Кукуй в реку спихнул? — разозлилась я.

— Кукуй не Кукуй, а ваше дело сторона. Вон Иваныч есть и милиционеры, что с ним приехали. Пусть ищут. А вам зачем?

Мы ничего не ответили и побрели прочь. Василий стоял возле своего палисадника и недовольно смотрел нам вслед. Дождавшись, когда мы отойдем подальше, он направился к своему крыльцу. Тут же рядом с нами распахнулось окошко, и шустрая бабуся, с которой мы уже успели свести знакомство ранее, сообщила:

— Бутылку он у Валентины купил. Видать, сильно маялся. Ночью часов до двух куролесил. Говорит, Вову Татарина поминал. Дом-то запертый держит? — перешла на заговорщицкий шепот старушка.

— Да, — растерянно кивнула я.

— Вот-вот, отродясь такого не было, как Марья-покойная померла. Да и при ней крыльцо запрут, а ворота всегда нараспашку. И вдруг заперто. И в избе у него кто-то ходит, я видела, в окне мелькнуло. И что-то не по-людски большое.

— То есть как это? — в один голос спросили мы с Женькой.

— А так… не знаю, чего он там прячет, но оно ходит.

— Надо участковому сказать, — пробормотала Женька.

— Уж вы как хотите, а я промолчу. По соседскому делу участковому не жалуются. Не ровен час… — Тут бабка перекрестилась и со стуком захлопнула окошко.

— Чудеса, — нараспев сказала Женька. — Чего делать-то будем? Может, заглянем к Иванычу, на всякий случай?

— И сообщим, что бабка видела, как что-то мелькнуло?

— Пусть проверит… когда такие дела творятся. — И, не слушая моих возражений, припустилась к дому, где остановился участковый.

Тот к ситуации отнесся с пониманием и вскоре возник в поле моего зрения (я в это время сидела на скамейке возле дома Василия), участковый постучал в кухонное окно. В окне показалась физиономия хозяина, он ткнул рукой в направлении двери, и участковый направился туда.

Ждать его пришлось довольно долго. Нетерпеливая Женька уже собралась выяснить, в чем дело, когда он появился в сопровождении Василия. Тот, кстати, запер входную дверь на здоровенный замок, такой ржавый, что невольно подумалось, будто нашел он его на помойке. Оба подошли к нам, причем Василий качал головой и хихикал:

— Ну, соседка, а еще говорит, зрение плохое, видать, от плохого зрения фантазировать начала.

— Ничего я не фантазирую, — крикнула бабка, не открывая окна. — Кого в доме прячешь?

— С ума ты сошла, что ли? — начал злиться Василий и кивнул на участкового. — Вон Иваныч проверил, никаких гостей у меня нет.

— Никаких, — кивнул тот, — весь дом обошел. Вы, Матрена Петровна, обознались.

— Может, и обозналась, — все-таки выглянула в окно бабка, — коли власть так решила.. Обозналась, обозналась… — хмыкнула она и вновь исчезла, а участковый вздохнул:

— Народ, конечно, напуган, такое дело…

— Василий Иванович, — хватая его за руку, сказала я, — нам надо попасть на остров. Срочно. Чувствую, оттуда уши торчат…

— Какие уши? А… На остров идти, считай, полдня потеряешь, а у нас… сами знаете. Вот разберемся с преступлениями, и свожу. Обязательно.

— Допустим, вы заняты, но Василий….

— Не пойду, — замотал тот головой. — Кукуя боюсь, водит. Иваныч не даст соврать, водит так, что жуть берет.

— У меня такое впечатление, что вы сознательно не хотите, чтоб мы попали туда, — ядовито заметила Женька.

— Не хочу, — кивнул Василий, — потому что беспокоюсь за вас, чтоб не сгинули. Освободится. наш участковый и проводит, может, еще кого из своих возьмет, а я ни-ни…

— Вот упрямый черт, — сквозь зубы буркнула Женька. Что еще сказать, я не знала, и простилась с обоими Василиями. — Какой гад, — продолжала возмущаться Женька. — Ведь что-то ему об острове известно. Мне почему-то туда еще больше захотелось.

— И мне, — согласно кивнула я.

— По болоту одни не пройдем, — продолжала думать вслух подружка. — Писатель пытался и ничего не добился. Что же делать-то? Может, этому гаду пообещать ящик водки? Или два?

— Идея, конечно, заманчивая, но он может и не согласиться, здесь самогона полно, а еще у него есть серьезная причина на остров не соваться. Вот что: и я, и Бороднянский пытались пройти через болото с этой стороны… А если попытаться с другой?

— С какой? — нахмурилась Женька.

— Со стороны Фрязина, естественно. А до Фрязина доберемся без проблем.

— Ага. Шесть километров.

— Марина каждый день ходит, и ничего.

— Конечно, можно попробовать. Только если окажется, что и там пройти нельзя, будет очень обидно — шесть километров для меня слишком…

— Пошли, — не раздумывая кивнула я.

— Что, прямо сейчас?

— А чего ждать-то?

— Да ты хоть знаешь, куда идти?

— Дорога на Фрязино прямо от дома Горемыкина, так что не заплутаемся, а там… Там посмотрим. — И я зашагала к горемыкинскому дому, пока Женька не начала упрямиться всерьез. Через мгновение она последовала за мной. Дорога выглядела так, точно по ней прошла танковая армия.

— Да здесь и на джипе не проедешь, — ворчливо заметила Женька.

— Валера проехал, и писатель тоже. Кстати, когда у нас появятся сведения о них?

— Надо позвонить.

— Так позвони, — сказала я, протягивая ей телефон.

Женька несколько минут беседовала со своим другом, как выяснилось, без особой пользы, то есть польза была, зато времени у друга не было.

— Давай я тебе на факс сброшу, — предложил он. — Здесь четыре страницы, читать замучаешься.

— Какой факс, я на болоте.

— Ну, тогда вечером, ладно? Сейчас, ей-богу, не могу.

— Есть что-нибудь интересное?

— Для меня нет, а для тебя не знаю. Это зависит от того, чего ты хочешь накопать. Короче, звони вечером.

— Вот что, отправь факс в редакцию, номер у тебя есть, а там кто-нибудь из наших не поленится и мне прочитает.

— Договорились, — обрадовался Женькин знакомый, которого, кстати, звали Максим. Год назад она недели две собиралась за него замуж, но потом передумала, и он женился на ее подруге, что не мешало им с Женькой испытывать друг к другу самые теплые чувства.

Женька дала отбой и посмотрела на меня.

— Интересно, что там на этих четырех страницах?

Мне тоже было интересно, так что я подумала, может, выждать время, пока Максим отправит факс, позвонить в редакцию и уж потом продолжить путешествие. И тут, точно из-под земли, перед нами возник Василий с топором на плече, мы дружно охнули и даже слегка присели, а он с улыбкой спросил:

— Вы куда это собрались?

— Да мы это… гуляем, — проблеяла Женька, хватаясь за сердце.

— Ага… Гуляете, значит? Это хорошо. А я вот за слегой пошел, забор у меня упал. Один пролет. Иду и вдруг вас вижу. Вы бы это… одни в лесу не шастали, ведь неспокойно же…

— Да мы только вдоль дороги, туда и обратно.

— Ага… Ну, давайте. — Он скрылся в кустах, а Женька, все еще держа руку на груди, пробормотала:

— Господи, чуть в могилу не свел.

— Слушай, а ведь он за нами следит, — изрекла я. Женька нахмурилась, мы осторожно заглянули за ближайшие кусты, где скрылся Василий, но никого не обнаружили.

— Как сквозь землю провалился… нечистая сила. Чего делать-то будем?

Идем на остров или в пансионат возвращаемся?

— Идем. Если Василий заволновался, значит, остров не такой уж недоступный.

Мы прошли еще с полкилометра, и я спросила:

— Стук топора слышала?

— Нет.

— И я нет. Выходит, он врал, не за тем он в лес отправился.

— Анфиса, у него топор, и я тебе сразу заявляю, топор меня нервирует.

— Постарайся о нем не думать.

— Я не могу.

— Хорошо. Давай вернемся в пансионат.

— Ладно уж, пошли. Я вообще думать не буду. В одном месте дорога была труднопроходимой из-за гигантской лужи. Если учесть, что проливных дождей не было недели две, размеры ее впечатляли. В поле успели проторить новую дорогу, следы шин отчетливо виднелись на траве, дальше виднелась яма, но потом дорога началась вполне терпимая, и мы зашагали веселей, правда, то и дело оглядываясь.

Если Василий и продолжил наблюдение за нами, то делал это незаметно.

Когда до Фрязинского шоссе оставалось не больше километра (мы это поняли по характерному звуку проезжающих машин), где-то совсем рядом затарахтел мотоцикл, мы дружно обернулись и увидели столб пыли над лесной дорогой, после чего, не сговариваясь, юркнули в кусты.

Если человек едет из Липатова (а откуда ему еще ехать), то это наверняка Коля. Так и оказалось. Через полминуты он возник на своем железном коне, протарахтел к зарослям ивы, а мы робко выбрались на дорогу.

— Эх, машины нет, — пожаловалась Женька, — могли бы проследить за этим гадом… А ведь он с дороги съехал, — вдруг заявила она.

И в самом деле, Николай продолжил путь к зарослям, и мы с Женькой бросились следом, очень надеясь, что ему не придет в голову оглядываться.

Мотоцикл исчез в кустах, а вскоре прекратилось и тарахтение. Мы пошли осторожнее, опасаясь, что можем быть обнаружены, но все равно едва не столкнулись с Колей нос к носу. Раздвинули ветки и увидели, как он, укрыв мотоцикл в кустах, направился дальше через поле, поросшее кустарником. Кусты росли небольшими группами на довольно значительном расстоянии друг от друга, но это дало нам возможность двигаться вслед за Колей, используя их в качестве прикрытия. Шел он быстро, а мы почти бежали и здорово запыхались. Я очень боялась потерять Николая из виду, а еще больше — попасться ему на глаза. В общем, путешествие было не из приятных. Вдруг он притормозил (и мы за соседним кустом тоже), посмотрел из-под ладони вперед и уверенно отправился дальше. Я тоже посмотрела: прямо напротив нас росла огромная береза, к ней Коля теперь .и шел. Выждав время, мы сделали несколько шагов следом. Я огляделась и сообразила: вокруг болото. Лужицы воды поблескивали на солнце между кочками, но Коля шел легко, точно по лугу, в высокой траве след его был прекрасно виден.

— Береза — ориентир, — пробормотала я. — Женька, он пошел на остров.

— Но, смотри, он идет, то есть это ведь не болото, верно?

— Выходит, мелиораторы свою работу до конца не довели, здесь есть проход.

— Идем, — поторопила меня Женька, но я отступила назад к кустам.

— Нет. Его следы хорошо видны, значит, и он наши увидит.

— Чего ж делать-то?

— Ждать, когда он вернется.

Сидеть в кустах оказалось делом нелегким. Прежде всего комары, хоть мы и намазались от макушки до пят суперсредством. Комары, должно быть, не знали, что оно «обеспечит нам надежную защиту», и кусались немилосердно. Влажность здесь была много выше нормы, а в сочетании с ярким солнцем это делало ожидание больше похожим на пытку. «Но даже пытка когда-нибудь кончается», — думала я.

Моя молчаливая мольба была услышана. Среди кустов мелькнул силуэт Николая, и парень начал быстро к нам приближаться. На спине он нес рюкзак, под тяжестью которого перегнулся вперед, но шел все равно быстро. Мы замерли в своем укрытии, он прошел мимо, а вскоре и шорох его шагов больше не достигал нашего слуха. Выбравшись из укрытия, мы увидели, что Николай успел дойти до того места, где спрятал мотоцикл. Через пару минут его транспортное средство затарахтело, и Коля в последний раз мелькнул между ветвей кустарника. Мы переглянулись.

— Ну, что, — вздохнула Женька, — пора нам узнать, что там за Кукуй.

Шли мы очень осторожно, след в след, и оттого медленно. Если честно, я ожидала какой-нибудь хитрой ловушки и даже вспотела от напряжения. Комары облепили нас серой тучей, и это тоже настроения не прибавило.

Я шла первой и все свое внимание сосредоточила на следах, высокую траву сменили люпины. Я едва не упала, споткнувшись о корень, торчавший из земли, и буквально в трех шагах от себя увидела огромную березу. Такие деревья на болоте не растут, это я знала доподлинно и перевела дух.

— Думаешь, мы на острове? — шепотом спросила Женька, вцепившись в березовый ствол.

— Ага. Видишь, какие вокруг деревья?

— Слушай, Анфиса, давай не будем торопиться. Неизвестно, что тут. Я имею в виду… здесь могут быть собаки, а они кусаются.

Напоминание о собаках настроило меня на пессимистический лад. Недавняя встреча с одной псиной едва не сделала меня заикой. Однако я попробовала рассуждать здраво.

— Для чего мы, по-твоему, пришли сюда? Чтоб немного посидеть у березы?

Если нам повезло и мы нашли проход, то просто обязаны…

— Я что, спорю? — поморщилась Женька. — Конечно, обязаны, только давай не будем торопиться и как следует осмотримся.

— Давай, — согласилась я, и мы немного посидели на травке, оглядываясь.

Не похоже, чтобы поблизости, кроме комаров, водились еще какие-нибудь живые существа.

— Пойдем, что ли? — вздохнула подружка, и мы направились в глубь острова. Трава здесь не была особо высокой, и Колины следы мы вскоре потеряли.

Я немного порыскала вокруг, пытаясь отыскать их, но без толку. — Тропинка, — вновь перешла на шепот Женька. Следы она не искала, а просто отошла метров на двадцать в сторону от меня и теперь стояла с растерянным видом. Я приблизилась и действительно увидела тропинку. Не сказать, что ею часто пользовались, однако и сомнений в том, что это тропа, тоже не возникало. — Пойдем? — предложила Женька, и мы пошли.

Где-то через полкилометра тропа раздвоилась. Мы постояли с умным видом и решили идти направо. Вскоре мы уперлись в заросли, плотной стеной разросшиеся на несколько метров, однако в зарослях был проход, туда и вела тропинка. Женька забежала вперед, раздвинула ветки, сделала с десяток шагов и заорала так, что я, ни секунды не колеблясь, бросилась оттуда со всех ног. Когда я выскочила из зарослей, выяснилось, что Женька по непонятной причине все еще там. Это напугало меня больше ее крика, но тут она позвала:

— Анфиса… — А я приободрилась, потом устыдилась и вновь полезла в заросли, пообещав доставить себе удовольствие и отвесить подружке хороший подзатыльник.

Женька сидела на земле, опершись на руки, спиной ко мне, и со вздохом изрекла:

— Кто ж до такого додумался?

Решив беречь себя от стрессов, я осторожно приблизилась, раздвинула ветки и собралась заорать, но так как Женька сделала подобное раньше, надобность в этом отпала, и я просто стояла, дыша ртом и пытаясь ответить на ее вопрос: кто до такого додумался?

В центре небольшой полянки, вокруг которой сплошной стеной росли высокие кусты, стоял столб, врытый в землю. В верхней части столба, обращенной к нам, была вырезана жуткая физиономия, работа грубая и сама по себе особого впечатления не производящая. Чуть ниже висела маска, сделанная из куска коры и жутко размалеванная. к ней были прицеплены длинные разноцветные полоски ткани.

Вокруг столба на вбитых в землю кольях висели тушки птиц, в основном ворон и сорок. Я насчитала двадцать штук. Деревянный идол был вымазан чем-то, подозрительно напоминающим кровь. Если б не несчастные птицы, подвешенные кто за крыло, кто за лапку, представшее нашим очам зрелище скорее бы вызвало мысль о детях, которым пришла охота поиграть в таинственный остров, дикое африканское племя и прочее в том же духе. Однако общий вид наводил на мысль о шизофрении, а отнюдь не о детских фантазиях.

Женька наконец-то поднялась с земли, и мы вдвоем приблизились к деревянному идолу.

— Это Кукуй? — спросила она, я пожала плечами, оглядела столб и с уверенностью заявила:

— Он стоит здесь недавно, может, год, может, два. Но не больше.

— Откуда тебе знать такие вещи? — нахмурилась Женька.

— Дерево гниет в земле, а это совсем новехонько.

— Неужто кто-то решил возродить древний культ и с этой целью установил здесь данное убожество?

— Какой древний культ? — поморщилась я. — Чтобы восстановить что-то, надо по крайней мере знать, как это выглядело раньше. Об идолопоклонстве у славян толком ничего не известно.

— Ты точно знаешь? Анфиса, я тебя безмерно уважаю, но образование у тебя экономическое…

— А что твое образование?

— Ну… я себя никогда особо не утруждала… Потом влюбилась, потом он мне разонравился…

— Кто?

— Антон. Я тебе не рассказывала?

— При чем здесь Антон? — начала злиться я.

— При том, что мы сходились, расходились, и я была очень увлечена этим, и основные дисциплины… как бы это выразиться… не очень-то меня волновали. Я оказалась заядлой троечницей. Славяне были белокурыми и как-то раз прибили щит к воротам Царьграда. Это все, что мне известно о предках. А тебе?

— Мне чуть больше, — вздохнула я. — Но все равно, восстановить культ невозможно, раз нет письменных источников, молитв, например, или священных книг, как Библия или Коран. Зато культ можно придумать заново.

— Вот-вот, какой-то шизик занялся этим и поставил здесь этого урода…

— А потом принялся убивать людей, чтоб сохранить наличие здесь данного урода в тайне?

— Убивать — это еще вилами на воде. Мы не знаем, кто убил, за что убил… Слушай, давай выбираться отсюда, у меня от этого страшилища голова болеть начинает, вон глазищи-то вылупил.

Я с Женькой была согласна: находиться в новоявленном капище удовольствие ниже среднего. Покидая заросли, я почувствовала что-то вроде разочарования. Я-то надеялась обнаружить разгадку всех тайн, а вместо этого деревянный болван и несчастные птички и, главное, — никакого намека, как все это связано с происходящим в Липатове.

— Но ведь Коля зачем-то приезжал сюда? — подумала я вслух.

— Значит, здесь было что-то, указывающее на его личность. Он не хотел, чтоб его уличили в поклонении идолу поганому, и заблаговременно принял меры.

Между тем мы вернулись к развилке и теперь отправились по другой тропе.

Через некоторое время она вывела нас к навесу, покоящемуся на четырех столбах, посередине стояли стол и две скамьи. Слева осколки стеклянной посуды, какой-то мусор, дальше навес пониже, три колышка с длинными цепями и с ошейниками на концах цепей. Женька испуганно замерла, приглядываясь к ним, затем подобрала один ошейник и примерила на свою шею, после чего прошептала:

— Анфиса, здесь держали пленников. Возможно, их приносили в жертву.

Но я с выводами не торопилась, присела на корточках, разглядывая находку.

— Собак здесь держали, — вздохнула я. — Вон и миски валяются.. Одного ошейника не хватает, цепь порвана..

— Собачка убежала? — сообразила Женька.

— Скорее всего именно она наводила ужас на Липатове.

— И вы повстречали ее с Василием Ивановичем.

— Бедный пес, — вздохнула я. — Носился по болоту несчастный и голодный.

— Вот-вот, несчастный, — скривилась Женька, — оттого и сожрал Горемыкина.

— Никого он не сожрал.

— Горло перегрыз. Тоже не очень хорошо.

— Это еще доказать надо.

— Ладно, собачку жалко. Что дальше, ? Скажи на милость, зачем все это?

Те же собачки? Для охраны? Идола охранять?

Женька права, как-то все это не укладывается в голове. Допустим, какие-то придурки решили поиграть в идолопоклонников. Вкопали столб, раскрасили его, ну и на здоровье, води вокруг него хороводы ночи напролет, жги костры и вой волком. Места здесь глухие, и такие развлечения мало кого обеспокоят, а если кто и обратит внимание, так и в этом случае шутникам ничего не грозит, хоть танцуй возле костра до полного изнеможения, законом это не запрещено.

Допустим, штраф дадут за уничтожение птиц, но и это вряд ли: ворон в Красную книгу никто не заносил… Тогда зачем здесь собаки? Что они могли охранять от случайно забредших сюда людей?

— Давай все еще раз как следует осмотрим, — предложила я.

Рядом с навесом начиналась березовая роща, очень красивая. Но ответ на мой вопрос она не дала. Мы миновали ее и вышли к полю, слева виднелись глыбы вывороченной земли, заросшей пустырником, и какие-то бревна. Мы направились туда. При ближайшем рассмотрении нагромождение бревен оказалось то ли разрушенной домушкой, то ли еще каким-то сооружением.

— Это вход в шахту, — сообразила я, вспомнив рассказы об острове. Мы подошли вплотную, чтобы убедиться, так ли это. Бревна, поддерживающие свод, давно сгнили, и он рухнул, так что вход в шахту был засыпан.

— Может, они здесь золото добывали? — выдвинула свежую идею Женька. — А чтоб кто попало не шастал, идола завели, ну и собачек тоже.

— И как они, по-твоему, его добывали? — усмехнулась я, кивнув на завал.

— Не знаю. Давай продолжим экскурсию. Я недовольно огляделась и метрах в двадцати выше по склону заметила что-то вроде колодца. Очень деятельная Женька припустилась туда, я пошла за ней. Подниматься было нелегко, жуткие колдобины, сплошь заросшие пустырником, переломать здесь ноги ничего не стоило.

— Колодцы принято копать внизу, а не на холме, — проворчала я, когда наконец поравнялась с подругой.

— Можно подумать, ты их когда-нибудь копала, — фыркнула Женька, заглядывая в темную дыру. Если это и был колодец, то довольно странный, прежде всего много больше обычного колодца. Сруб шел в глубину метров на десять, а дальше, кажется… да, похоже на боковой тоннель.

— Это точно не колодец, — заявила я.

— Вода могла уйти, такое бывает…

— Да не в этом дело. Не похож он на колодец, вот и все. Это скорее подъемник.

— Чего?

— Ну, есть такая штука в шахтах, вроде лифта.

— Ты как начнешь фантазировать, за тобой не угнаться, — хмыкнула Женька. — Слышь-ка, а бревнышки-то крепкие. Умели раньше строить.

— Да этой шахтой не так давно пользовались.

— Может, и сейчас пользуются. — Женька уставилась в темноту и вздохнула:

— Анфиса, я бы взглянула.

— Что?

— Я бы взглянула, что там.

— Золото, бриллианты…

— Нет, серьезно. Сама говоришь, песики что-то сторожили. Старая шахта — это весьма подходяще, будит фантазию и вообще…

— Сейчас спустимся? — хмыкнула я.

— Нет, к экспедиции необходимо подготовиться. Крепкие веревки, фонарь, лучше два, запас батареек и воды.

— Консервы…

— Чего ты вредничаешь? Ведь в самом деле интересно.

— Ты бы хоть подумала, что шахту давно забросили, опоры сгнили, сунемся и вместо приключений получим братскую могилу.

— Ты так говоришь, потому что это я предложила. Вот если б идея пошарить в шахте пришла тебе в голову, тогда бы ты нашла совсем другие аргументы.

— Хорошо, полезем в шахту. Раздобудем веревки и завтра, с утра пораньше… А сейчас пошли.

— Куда?

— Остров осматривать.

— Так мы вроде все осмотрели? Направо луг, налево луг… Анфиса, — неожиданно позвала Женька, нахмурилась и очень ходко потрусила с холма. Я пошла за ней, пытаясь понять, чем мог заинтересовать ее луг, который тянулся на добрых полкилометра. И только когда мы подошли почти вплотную, до меня дошло — это вовсе не луг, это маскировочная сетка, какие используют в армии.

— Женька, подожди, — испугалась я. — Вдруг здесь секретный объект?

— А где охрана? — попятилась она. — Должны быть парни с автоматами, вышка, шлагбаум и еще что-нибудь… А здесь ни души, и вообще, нас бы уже давно арестовали. И Коле никто бы не позволил шастать по секретному объекту, уж можешь мне поверить. Так что идем. — Подумав, я вслед за Женькой осторожно приблизилась. Сетка была натянута на колышки, а под сеткой ничего не было, то есть росла какая-то трава, довольно невзрачная на вид, и больше ничего. Мы обшарили там все вдоль и поперек и ничего подозрительного не нашли. — Ну что за глупость такая! — возмутилась Женька. — Какой дурак здесь эту сетку натянул? И ведь не лень было.

— Да, — кивнула я, сорвала стебелек, понюхала и сунула в карман рубашки. — Давай выбираться отсюда, на обед опоздали, так хоть на ужин успеем.

— Анфиса, — Женька схватила меня за руку и вдруг побледнела. — Не высовывайся…

Я хотела ее отругать, чтоб не смела нагонять страха, но как-то сразу поняла, что она совсем не шутит. Очень медленно я повернула голову… Возле кустов мелькнула огромная фигура Зеленого охотника. Штормовка, черное пятно вместо лица…

— Не дури, — зашептала я, когда он исчез. — Это человек. Это обыкновенный человек.

— Анфиса, он нас видел. Я как раз поднималась и вдруг почувствовала чей-то взгляд, оглянулась, а там он…

В том, что Зеленый охотник — человек, я ни минуты не сомневалась, однако его появление напугало меня даже больше, чем Женьку. Мы на острове, кругом болото, и неизвестно, сумеем ли выбраться, и уж совершенно точно, что никто не сможет прийти нам на помощь.

— Ползком к березам, — скомандовала я. Под прикрытием сетки мы выбрались к роще и здесь огляделись. Ничего похожего на присутствие человека.

Зеленый охотник поспешил скрыться. Выходит, в его намерения не входило попадаться нам на глаза.

Мы миновали навесы, не приближаясь к ним, и уже вскоре стояли возле огромной березы у начала болота. И тут я подумала: обратный ориентир отсутствует. Когда мы шли сюда, ориентиром служила береза, а теперь перед нами кусты и слева, и справа. Куда идти? Рассчитывать приходилось лишь на след, оставленный нами. Тут я вспомнила все страшилки о Зеленом охотнике. Встретишь его и начнешь плутать по болоту.

Вдруг эти следы вовсе не наши и мы прямиком попадем в трясину?

— Анфиса, — дернула меня за рукав Женька и кивнула на отчетливые следы рядом. Один был огромный, второй поменьше. — Их двое, — пискнула подружка и отважно устремилась через болото.

Обратный путь показался мне вечностью. Рухнув на землю возле кустов, где Коля прятал мотоцикл, я еще не верила, что все благополучно закончилось.

— Давай-ка поторопимся, — предложила Женька, и, забыв про усталость, мы побежали к дороге.

Подходя к пансионату, мы поняли, — за время нашего отсутствия что-то произошло. Жители Липатова толпились в парке, окружив участкового и еще двух мужчин, которых мы видели впервые, и эмоционально излагали свои мысли, которые можно было свести к одной фразе: «Что ж это делается?» Протиснувшись к участковому, мы вскоре узнали новости, одна другой страшнее: Вова Татарин вовсе не утонул, он был задушен, а уж потом его тело сбросили в воду. В смерти Горемыкина повинен кто угодно, но только не собака, ужасные раны на шее были нанесены ножом, а отнюдь не клыками. Расчлененный труп оказался Светловым Александром Леонидовичем, уроженцем областного центра, который лишь месяц назад покинул исправительное учреждение. О нем в деревне слыхом не слыхивали и, что ему тут понадобилось, предположить не могли. Словом, вместо одного убийства целых три, а милицейские чины лишь разводят руками.

Вдоволь наслушавшись разговоров и домыслов, мы пошли к веранде. Валера с праздным видом сидел в плетеном кресле, при нашем приближении он широко улыбнулся.

— Где вы опять пропадали? — Пока я прикидывала, стоит ли сказать правду или нет, Валера вдруг поднял брови и спросил:

— А это откуда? — И так как я не сразу сообразила, к чему относится вопрос, ткнул пальцем в растение, которое торчало из моего кармана. Я пожала плечами, а Валера засмеялся:

— Нет, серьезно, где вы это взяли?

— На острове, — ответила Женька, чем заслужила мой гневный взгляд. — Мы нашли проход…

— И там растут такие цветочки?

— Растут. Целое поле.

Валера хлопнул себя ладонью по лбу и захохотал, бормоча: «Ну, конечно», а мы взирали на него в полном недоумении.

— Анфиса, — спросил он, немного успокоившись, — а вы знаете, что это такое?

— Нет.

— Это конопля.

— Ну и что? — пожала я плечами, а он усмехнулся:

— Счастливый вы человек, ей-богу… Вы что-нибудь слышали о наркотиках?

— О господи! — простонала Женька, плюхаясь на диван. — Я ж должна была сообразить… И эта маскировочная сетка, чтоб сверху в глаза не бросалось во время цветения. Ведь цветочки-то характерные, а там целая плантация… Вот она, Колина квартира, его желание трудиться в пансионате… Теперь понятно, что охраняли собачки от досужих глаз.

Пока я приходила в себя, Женька бросилась к участковому, выхватив у меня вешдок.

Милицейская машина закрутилась. Догадки наши оказались верны. Колю арестовали. Особо стойким парнем он не был и вскоре начал давать показания, первым делом назвав своих сообщников, оба оказались его соседями по городской квартире. Об этом мы узнали от участкового. Он заглянул ближе к обеду и заметил:

— Валентина плачет… Внуку грозит по всей строгости закона лет пятнадцать.

Накануне мы с Женькой, сидя в компании писателя, его жены и Валеры, рассказывали о нашем походе на остров, поэтому спать легли поздно, и соображала я с трудом, оттого, должно быть, и спросила:

— За что?

— Ну… много всего набирается. Наркота эта — раз. Вова Татарин — два.

Тот кое о чем догадывался и шантажировал Николая, то по полтиннику требовал, а тут ему сотня понадобилась. Парень понял, что сотней дело не кончится, и того… Москвичи, кстати, что прошлым летом приезжали на джипе, его дружков работа. Приезжие-то, как бы это выразиться, из смежной фирмы были, ну и не заладилось у них что-то. Порешили всех четверых и в болото… Когда он узнал, зачем вы приехали, очень испугался. А ну как на болото сунетесь? Вы чего не рассказали, что вас в трясину едва не заманили? А Евгению Петровну по голове ударили?

— Так это Коля?

— Конечно. Думаю, и мужчина, которого без головы нашли, его работа.

Правда, Николай категорически отказывается и убийство Горемыкина на себя не берет, но, я думаю, это дело времени. Деться ему некуда, во всем сознается…

Ладно, девоньки, спасибо я вам должен сказать. Очень вы мне помогли.

— Вы на острове Кукуя нашли? — подумав, спросила я.

— А как же, — поморщился участковый. — И столб, и маску… Должно быть, в тот раз, когда я на остров по весне ходил, ее-то я и видел. Только с перепугу мне тогда рожа эта очень страшной показалась. Колька-то меня выследил, вот и устроил встречу…

— Значит, голова у вас не от болотных газов разболелась?

— Какие газы… Стукнули по башке, а пока я в беспамятстве был, наркотой накачали и перевезли на мотоцикле за тридцать километров, чтоб с толку сбить. Стервец, я ж его вот с каких пор помню, — горестно покачал головой участковый, держа руку над землей на полметра. — Валентину жалко…

— А зачем им Кукуй понадобился? — влезла Женька. — Ну, идол этот…

— Идола из озорства поставили, чтоб все как в легенде… Сколько времени людей дурили, — опять вздохнул участковый. — Надо мост восстанавливать, не то порядка здесь не будет. Отыщется умник и еще какого-нибудь Кукуя придумает.

— Рюкзак, в котором руки нашли, тоже Колин?

— Нет, рюкзак убитому принадлежал, это доподлинно установлено.

— А чем убитый Коле помешал?

— Следствие установит…

После беседы с участковым можно было покидать здешние края, тем более что Женьке пора было садиться за статью. Однако на душе у меня было неспокойно.

— О чем ты все думаешь? — спросила Женька, когда на лодке, пришедшей за участковым, мы Перебрались через реку и, простившись с Василием Ивановичем, отправились к отцу Сергею за машиной.

— Что-то тут не правильно, — пробормотала я.

— Чего не правильно?

— Не знаю. Не склеивается. Допустим, с Вовой Татариным все более-менее ясно, мы сами слышали, как он угрожал Коле вывести его на чистую воду. Но Горемыкина-то ему за что убивать?

— Тот мог как-то узнать о плантации…

— Да ничего он не знал, раз на острове ни разу не был. Нет, его смерть каким-то образом связана с трупом без головы.

— Это потому, что он чайник уронил, когда услышал имя Саша? — хмыкнула Женька. — Тебе просто не нравится, что все так незатейливо объяснилось. К тому же Горемыкин в самом деле мог услышать разговор убийцы со своей жертвой и узнать Колю по голосу.

— А писатель?

— Что — писатель? Отдыхает себе человек. Не кипятись, Анфиса. Вот мы подозревали Геннадия Степановича, считали его преступником, раз он удрал, узнав об убийстве, а у него сердце пошаливало. Почувствовал себя человек неважно, и домой… сейчас в больнице лежит. Конечно, может, его, болезнь липовая, просто испугался возможных неприятностей, но к наркоте его не притянешь ни за какие уши. Вот и остальные… Может, писатель от алиментов прячется, а ты его сразу в убийцы…

— Знаешь что, звони Максиму; пусть он наведет справки о трупе… как его… Светлов Александр Леонидович. Пока до города доберемся, может, что накопает. У ментов должно быть на него целое досье, раз он недавно освободился.

— Хорошо, — пожала Женька плечами. — У нас еще в редакции четыре листа печатного текста, правда, я не знаю, зачем нам теперь все это.

Если честно, я тогда тоже не знала, но ощущение, что меня провели, не. проходило, оттого очень хотелось разобраться.

Вернувшись в наш славный город, мы первым делом поехали не к Максиму и не в редакцию, а ко мне домой. Я объяснила это необходимостью проверить, не было ли звонков из издательства, . Женька только хмыкнула, но возражать не стала.

Дома меня ждал сюрприз — листок бумаги, прикрепленный магнитом к холодильнику, на листке крупным почерком всего два слова: «Уехал отдыхать».

Куда, интересно? А главное, с кем? Воображение услужливо рисовало то блондинку, то брюнетку, то обеих сразу.

— Вот свинья! — рявкнула я так, что Женька вздрогнула, а я заявила:

— Ноги моей больше не будет в этом доме…

— Анфиса, может, не стоит делать резких движений? Как известно, решения, принятые под горячую руку…

— Поехали в редакцию, — прошипела я. Четыре листа машинописного текста в самом деле ждали нас на Женькином столе. Прочитав их, я испытала чувство глубокого разочарования. С биографией Валеры — хоть завтра в ФСБ служить, Горемыкин и Бороднянский тоже ничем не порадовали. Писатель оказался рядовым инженером, супруга — врач… Машина была продана им по генеральной доверенности некоей Петраковой Альбиной Юрьевной. И что мне с этим делать? Женька вдруг призадумалась, а на мой вопрос ответила вопросом:

— Скажи на милость, на какого врача Лидия Артуровна похожа? На терапевта, гинеколога или отоларинголога?

— Что ты хочешь сказать? — насторожилась я.

— А чего тут говорить? Врача, как училку, за версту видно. Иногда просто по выражению лица определить можно. Ну, это, допустим, я так… Но мы с ней не один день общались. Анфиса, это туфта…

— Что туфта?

— Бороднянские вовсе не Бороднянские, провалиться мне на этом месте.

— А кто они?

— Не знаю. Поехали к Максиму. Эх, жаль, Ромки твоего нет, он бы в два счета…

— Молчи лучше, — проворчала я.

Она стала звонить Максиму, но тот в настоящее время был занят и велел приезжать часа через два. Я вырвала у Женьки трубку и горячо зашептала:

— Максим, у нас есть охранное агентство «Феникс», не мог бы ты позвонить туда, чтоб там нас хорошо приняли? Нам пару вопросов задать надо об одном их работнике. Очень надо.

— А это зачем? — нахмурилась Женька, когда я повесила трубку.

— Давай рассуждать логически. Валера следил за Бороднянским или Бороднянский за Валерой, значит, какой-то интерес они друг к другу имели. Если мы не в состоянии выйти на одного, может, это удастся сделать через другого?

— Не очень понятно, но ладно. Поехали в «Феникс», — кивнула Женька.

Охранное агентство выглядело весьма солидно. На входе нас встретил молодой человек и, спросив наши фамилии, препроводил в кабинет на первом этаже.

Из-за стола поднялся грузный мужчина, поздоровался, представился и заявил с улыбкой:

— Какие красавицы в милиции работают. — Из чего мы заключили, что Максим на наш счет особо его не информировал.

Он предложил нам сесть, выпить кофе (от кофе мы отказались) и спросил:

— Кто из наших ребят вам нужен?

— Беляев Валерий Сергеевич.

— Валера? Хороший парень… А почему он вас заинтересовал?

— Он сейчас случайно не на задании?

— Случайно нет. В отпуске. В законном. Работал он много и успешно, так что не грех и отдохнуть.

— А он что-нибудь говорил о своих планах на отпуск?

— Собирался куда-нибудь в глубинку. Он ведь у нас художник… Талант у парня. И есть в кого. Он внук Абрамова Льва Степановича.

— Да ну? — ахнула Женька, и я, признаться, тоже здорово удивилась.

Абрамов, скончавшийся лет десять назад, был очень известным художником и гордостью нашей области.

— Вот-вот, — кивнул Владимир Михайлович, хозяин кабинета, в котором мы сейчас находились, весьма довольный произведенным эффектом. — И дядя его тоже был неплохим художником.

— Это кто? — спросила Женька.

— Святозаров.

— Не помню такого.

— Ну как же, известный человек, преподавал в нашей художественной школе, усадьбу Холмогорского помогал восстанавливать. Наверное, вы слышали об убийстве? Святозаров с ним работал, а после убийства Холмогорского уже вместе со вдовой заканчивал, так сказать, труд всей жизни… Умер года полтора назад.

— А Валера давно у вас работает? Он ведь, кажется, из Москвы?

— А вот как раз полтора года. Дядя заболел, и он, получив телеграмму, прибыл, но… болезнь неизлечимая, Святозаров умер, а Валере оставил квартиру.

Шикарная квартира в самом центре. Раньше она принадлежала Валериному деду, Абрамову. А у самого Валеры в Москве кое-какие проблемы были, с женой развелся… Ну, вы понимаете. Вот и подался к нам. Рекомендации у него отличные, бывший офицер. В общем, мы с радостью приняли его в свои ряды и не пожалели об этом.

Мы с Женькой переглянулись. Я пыталась придумать, чего б такого спросить еще, и не придумала, поэтому мы откланялись.

— Валера чист, аки агнец, — усмехнулась Женька, — хоть завтра за него замуж выходи.

— Он, возможно, еще не разведен. Еще какие-нибудь ценные мысли?

— Парень — блондин, красавец и просто душка.

— То, что вдруг всплыла фамилия Холмогорского, тебя не насторожило?

— Насторожило, — кивнула головой Женька. — Не поверишь, сердце прямо екнуло…

— Ни ты, ни я в случайности не верим. Значит, Валера что-то имел в виду, появившись вблизи усадьбы Холмогорского.

— И Бороднянский интересовал его не просто так. Поехали к Максиму.

Бывший Женькин воздыхатель был завален работой. Он приткнул нас за угловым столом в своем кабинете, выложил бумаги и заявил:

— Голос подавать лишь в случае крайней нужды. Кабинет я запру, чтоб вас никто не видел. Не то как бы мне по шапке не получить за мою-то доброту.

Документы, точнее справка, касались трупа без головы — Светлова Александра Леонидовича. Освободился он полтора месяца назад, далее название колонии и статья, которая, кстати, ни о чем мне не говорила. Как выяснилось, был осужден за драку с нанесением телесных повреждений. Дело выглядело так.

Трое друзей прибыли в райцентр, где жил их приятель. На следующий день пошли в ресторан, где и устроили поножовщину с этим самым приятелем, нанесли ему повреждения, от которых тот слег в больницу, а дружки прямиком отправились в места лишения свободы. История банальная. Настораживало лишь то, что происходила она как раз в тех местах, откуда мы только что вернулись, в том самом райцентре, в одиннадцати километрах от усадьбы Холмогорского и в шестнадцати от Липатова.

— И что нам это дает? — вздохнула Женька.

— Ничего, — честно ответила я. — Светлов освобождается из тюрьмы и почти сразу приезжает в богом забытое место, где лишается головы. Что ему там понадобилось?

— Не что, а кто. Бороднянский. Ты ведь разговор слышала…

— Если Светлов тот ночной гость, то интересовало его нечто, к чему Бороднянский безуспешно пытался пробраться.

— Ага. И что его могло интересовать?

— А вдруг это как-то связано с Холмогорским? Ведь не зря Валера…

— Не сваливай все в одну кучу, — пресекла меня Женька. — Лучше послушай дальше, что здесь написано. Подельниками Светлова, то есть типами, которые вместе с ним устроили драку, были Шустов А.Г. и Петраков С.Ю. Последний, между прочим, родом из Фрязина. Как тебе это? Кстати, Петраков погиб в колонии.

Несчастный случай.

— Очень интересно. Один погибает в результате несчастного случая, другой лишается головы, не успев оказаться на воле. Там ничего не сказано, Петраков случайно не отбывал срок в одной колонии с Шустовым?

— Отбывал…

— Дай-ка справку, — перебила я Женьку, схватила бумагу и, найдя нужную строчку, усмехнулась. — Занятно… Джип-то у нас на имя Петраковой Альбины Юрьевны.

— Она что, однофамилица погибшего?

— Вряд ли, раз здесь сказано, что Петраков был женат. Инициалы те же.

— Думаешь, это Лидия Артуровна?

— Думаю. Муженек в колонии сгинул, а она решила что-то с этого поиметь и на время сделалась Бороднянской. Джип нужен был, чтобы в Липатове добраться, вот и возникла эта генеральная доверенность.

— Так, выходит, Бороднянский — это…

— Шустов. Я почти уверена. Подавай голос, нам нужна его фотография.

Через несколько минут я уже имела возможность гордиться своей интуицией. Человек, недобро глядевший на нас с фотографии Шустова, был Владислав Петрович Бороднянский.

— У .меня голова кругом идет, — вздохнула Женька. — Шустов, то есть Бороднянский, освобождается, зачем-то убив в колонии дружка, затем является к его вдове…

— Или она к нему…

— Ну, хорошо, она к нему… Лишает головы второго дружка, который не замедлил приехать в Липатове… Все более-менее понятно, даже то, зачем он эту Лидию-Альбину с собой потащил: семейная пара всегда вызывает меньше подозрений.

Вопрос: зачем все это? Из тюрьмы он вышел, статья у него такая, что о дележе добычи и речи нет… Боялся, узнают, что он имя сменил, под чужой фамилией живет? Ну, узнают, что с того? Допустим, этого ему не хотелось, но дружка по такой причине убивать…

— О причине я тебе скажу, если кое-что проверим. Подавай голос.

— А что проверяем?

— Видишь, что в биографической справке? Шустов учился в нашей художественной школе.

— Ну и что?

— Надо проверить, не был ли его преподавателем Святозаров. Кстати, может, он с твоим Валерой встречался раньше, к примеру, в той же школе?

Выяснить это оказалось делом не простым, таких сведений в милиции не было. Пришлось идти в школу. В школе нам повезло. Мы смогли застать преподавателя, который прекрасно помнил Алешу Шустова. Тот в самом деле учился у Святозарова и после окончания школы поддерживал с ним отношения. Как ни странно, о самом Святозарове преподаватель отозвался без особого уважения.

— Художник неплохой, а человек так себе. Когда он из школы ушел, мы не огорчились.

А вот с Валерой я дала маху: парень родился, вырос и учился в Москве и с Шустовым никак встречаться не мог, разве что совершенно случайно.

— Допустим, Шустов знал Святозарова, — морща нос, сказала Женька, — Но ведь это не объясняет, с какой стати он людей убил.

— А ты подумай, может, и ответ найдешь, — хмыкнула я. — После убийства Холмогорского менты весь район и даже область перекрыли. Подозрительных граждан задерживали, машины обыскивали…

— Хочешь сказать, Бороднянский с дружками Холмогорского убил?

— Не только Холмогорского, но еще и сторожа. Похитили картины и деньги.

С долларами проблем меньше, а вот картины… Я думаю, было так. Шустов узнал от бывшего учителя о ценностях, имеющихся в усадьбе, и решил их умыкнуть. С двумя дружками он является в райцентр (появиться в усадьбе было бы неосторожно), Петраков родом из Фрязина, и какой-нибудь завалященький друг у него в райцентре должен был найтись. Вот они и свалились ему как снег на голову.

Выпили, а когда друг крепко спал, отправились в усадьбу. Может, они надеялись обойтись без убийств, но… В общем, выбраться с добычей оказалось делом невозможным, мало того, они в любой момент могли попасть в поле зрения милиции, ведь городок совсем маленький. И тогда Петраков вспоминает об острове, и добычу до лучших времен прячут там.

— А драка в ресторане? Зачем им понадобилось в тюрьму садиться? Или они что-то не поделили?

— Может, конечно, драка случайность, нервничали люди после совершенного убийства, выпили лишнего… А может, кто-то из них рассудил, что лучший способ избавиться от сурового наказания — сесть в тюрьму за менее тяжкое преступление.

Менты там носом землю рыли, и доказать, что убийство дело рук этой троицы, по свежим следам особого труда не составило бы.

— За Холмогорского, учитывая все обстоятельства, они бы схлопотали лет по пятнадцать. А здесь надеялись получить год… Правда, получили два. Не повезло. И Шустов решил компенсировать нервные затраты долей дружков?

— Почему бы и нет! Сначала скончался один, а потом и другой.

— А Валера? Ему-то что там понадобилось?

— Дядя мог подозревать бывшего ученика…

— Но промолчал о своих подозрениях в милиции?

— Разные бывают обстоятельства… — пожала я плечами. — Может, он решил покаяться на смертном одре и все рассказал Валере.

— Тот дождался возвращения Шустова и стал за ним следить?

— Точно. Надеялся, что тот приведет его прямиком к, сокровищам.

— Я не поняла, Валера у нас положительный персонаж или нет?

— Понятия не имею. Но мое сердце подсказывает, что отрицательный.

— А мое сердце, что положительный. Поздравляю, Анфиса Львовна, голова у тебя, что Государственная дума. С вашего разрешения, я подаю голос и катим задерживать особо опасного преступника…

Но с этим пришлось подождать. Максим, выслушав наш сбивчивый рассказ, хмыкнул и спросил:

— И все это вы узнали, просидев полдня в моем кабинете? А доказательства у вас есть? Или только фантазии?

— Да ты что…

— Все, Евгения Петровна, я ваше любопытство удовлетворил, потому что ваше полное удовлетворение — моя большая забота вот уже два года, но в остальном — ни-ни. В следственную работу лезть не сметь, не вашего ума дело.

Следствие ведется, Бороднянского наши товарищи проверят, и если выяснится…

Женька повысила голос, это имело лишь один результат: нас тихо, но твердо удалили из кабинета.

— Ты о нем плохо не думай, — вздыхала Женька, садясь в машину. — Максим что надо сделает, указания даст, шевелиться заставит. Враг будет разбит, победа будет за нами.

— Зная расторопность этих деятелей…

— Считаешь, нам следует держать ситуацию под контролем?

— Считаю, — кивнула я.

— Тогда поехали в Липатове.

В пансионат мы прибыли поздно вечером. Дверь нам открыла Марина и тут же сообщила:

— Все разъехались. Я одна, Вове Татарину замену не нашли, сидеть здесь жуть берет, хорошо, что вы вернулись. Писатель с женой уехали после ужина, а Валерий Сергеевич следом за ними.

Я не сомневалась, куда они направили стопы. Однако хоть мы и опоздали, кое-какие шансы поймать преступников у нас были. Женька возлагала надежды на Валеру, а я на то, что сунуться на остров без предварительной разведки Бороднянский не рискнет — после истории с наркотой немудрено на милицию нарваться. Объясняй тогда, что тебе там понадобилось. Участковый с милицейскими чинами Липатове покинули, так что выходило, на остров нам придется отправляться вдвоем.

— Давай хоть Василия возьмем, теперь он Кукуем не отговорится, — вздохнула я, — да предупредим в деревне, куда пошли.

— Давай, — кивнула Женька, сладко зевая, а я пожелала себе спокойной ночи.

В шесть утра мы уже были возле дома Василия. Дом был заперт изнутри, хозяин на стук не реагировал. Зато отреагировала соседка. Окно открылось, и бабка сообщила:

— К Нефедовой побежал, к Марье. Совсем спятил. Пьет ведрами. И в доме у него кто-то шастает, вот что хотите со мной делайте. Шастает и пьет, как лошадь, потому что Ваське столько ни в жизнь не выпить, он на вино слабый.

Бутылка — и с копыт долой, а здесь так и мелькает, так и мелькает… А вы к нему зачем?

— Мы на остров хотели…

— Наркотики смотреть? Так участковый сказал, все уже изничтожили.

— Нет, мы по другому делу…

— Ага… Ну-ну… ждите Ваську, только он еле на ногах стоит.

— Что делать-то будем? — вздохнула Женька, когда окно захлопнулось. — О своем путешествии мы, считай, деревню оповестили. Пойдем, что ли?

— Пойдем, — кивнула я.

Конечно, это было глупо и опасно, но ведь так хотелось проверить свои догадки. И на Максима я, признаться, рассчитывала, он не подведет, и милиция в скором времени появится на острове.

Миновав кусты, мы увидели ориентир: высокую березу, но и без нее место прохода на остров найти было нетрудно, здесь успели протоптать целую дорогу.

— Анфиса, — шагая впереди, позвала Женька, — писателю попасть на остров было проще простого. А если мы встретимся?

— Главное, ему на глаза не попадаться. Нам бы только узнать, куда он награбленное дел.

— А ты как думаешь, куда?

— Закопал, наверное.

— Представляю, как он злился, когда приехал сюда и не мог пройти на остров из-за того, что за это время кто-то сообразил устроить здесь плантацию наркоты. Если он не знал об этом проходе, значит, в прошлый раз они шли по вешкам. А вешки, с которыми Коля намудрил, вели в болото… Должно быть, писатель в самом деле решил, что его Кукуй водит. Вот непруха…

— Ты помалкивай лучше, к острову подходим, следует соблюдать осторожность.

Женька тут же замолчала.

Мы выбрались к березе, и у нас возник вопрос: «Что делать дальше?» Я предлагала спрятаться и наблюдать за дорогой, Женька согласилась со мной, но посоветовала для начала проверить остров. Вдруг они уже там? Светает сейчас рано… Мы направились в глубь острова, осмотр .много времени не занял, под навесом ничего не изменилось, а вот маскировочная сетка исчезла, посевы были уничтожены. Может, из-за этого местность выглядела как-то неприютно.

— Не похоже, чтоб здесь кто-то был, — сказала подружка, оглядываясь.

Внезапно физиономия ее приобрела выражение, которое появляется у человека в момент озарения свыше. — Надо было взять веревку, — пробормотала она.

— Зачем?

— Эта штуковина… как ее… подъемник. Помнишь, какие там бревна?

Мужик в случае необходимости запросто спустится и поднимется без подручных средств.

— И что?

— Анфиса, тащить сюда лопату, чтоб награбленное в землю зарыть, довольно затруднительно, а ну как на прохожего нарвешься, а без лопаты клад не спрячешь.

— Ты хочешь сказать, они оставили его в подъемнике?

— Ну… туда вряд ли кто полезет, потому что будут рассуждать, как ты: это опасно, раз опоры сгнили…

— Но ведь действительно опасно…

— Конечно. Возможно, тогда у них просто не было выхода. Идем скорее…

— Куда идем? Веревки у нас все равно нет, так что спуститься мы не сможем.

— Давай хоть посмотрим.

Разубеждать Женьку смысла не было. Мы пошли к подъемнику, и первое, что увидели, подойдя к нему, это веревку, она была привязана к железному кольцу, вбитому в верхнее бревно. Веревка спускалась до самого дна и тихо покачивалась.

Я испуганно огляделась и потянула Женьку за руку.

— Они здесь, — пискнула я, и тут что-то обрушилось на мой затылок.

Колени подогнулись, и я упала, в последний миг увидев удивленное Женькино лицо.

Беспамятство мое длилось недолго, всего несколько мгновений, потому что, когда я открыла глаза, Женька как раз шлепалась рядом со мной.

Потом я услышала женский голос, чуть повернула голову и увидела Лидию Артуровну Бороднянскую с внушительного вида поленом в руках, точнее сказать, с внушительной частью бревна. Одета дама была в спортивный черный костюм, выражение лица у нее было решительное и даже злорадное. Тут над подъемником возникла макушка, а затем и голова писателя. Он легко выбрался, подмигнул мне и стал вытягивать веревку. Так как он прилагал к этому немалые усилия, стало ясно: на том конце веревки что-то есть.

На том конце веревки оказалась спортивная сумка, длинная, темно-синего цвета с белыми полосками и явно новая.

— Ну, вот и все, — сказал Владислав Петрович. — Я вижу, вы обе уже пришли в себя… — Тут я взглянула на Женьку и убедилась, что так оно и есть. — Теперь вам необходимо спуститься вниз. Веревку мы вам, конечно, оставить не сможем, но как-нибудь выберетесь, дамы вы шустрые. Итак, Евгения Петровна, прошу.

Женька поднялась, и Бороднянская ткнула ее в спину поленом, подталкивая к подъемнику. Писатель шагнул ко мне, схватил за плечи, и в горло мне уперлось острие ножа.

— Побыстрее, если не хотите, чтобы ваша подруга лишилась глаза…

— Или языка, — злобно хихикнула Бороднянская.

Женька пожала плечами, вздохнула и приготовилась спускаться.

— У нас мало времени, поживее, — торопил писатель, — не то придется отправить Анфису Львовну на скоростном лифте головой вперед.

Такая перспектива пришлась мне не по вкусу, и я очень надеялась, что Женька постарается и спустится быстро. Бороднянский и его липовая супруга таращили глаза на Женьку, и я тоже. По этой причине на то, что творится вокруг, никто не обращал внимания. Но я-то понятно, а вот Бороднянскому следовало быть внимательнее.

В кустах послышался шорох, а потом раздались два негромких хлопка, сначала один, потом второй. Бороднянский внезапно ослабил свою хватку, качнулся и бухнулся мне под ноги, а вслед за ним упала и его мадам. Женька робко выглянула из подъемника и выбралась на грешную землю, а я увидела Валеру, который шел к нам с пистолетом в руках с длинным-предлинным стволом. Как я поняла, ствол был таким из-за глушителя.

Валера счастливо улыбался и, смеясь, сказал:

— Какая встреча…

— Ты очень вовремя, — затарахтела Женька, — мне жуть как не хотелось туда спускаться. Я же в отличие от нее радоваться не спешила.

— Бороднянский еще куда ни шло, а вот женщину зачем застрелили?

— Ну… знаете, Анфиса Львовна, ей бы при любом раскладе не повезло.

Шустов не стал бы с ней делиться. Где-нибудь в болоте по дороге от-. сюда мадам бы скончалась.

Валера подхватил сумку, и Женька тоже перестала радоваться, должно быть, дошло до дурищи, что благородные рыцари так себя не ведут.

— Мы здесь вообще ни при чем, — кашлянув, сказала она.

— Конечно, — вздохнул Валера. — Знаете, мне очень жаль, но я не могу оставить вас в живых. Мне нужно время, чтобы смыться.

— Значит, дядюшка ваш был соучастником ограбления? — догадалась я., — И после этого вы хотите, чтоб мы разошлись как в море корабли? — присвистнул он.

— Чтоб я еще хоть раз взглянула на блондина, — горестно пробормотала Женька, и вдруг лицо ее вытянулось, а рот приоткрылся, как будто она вознамерилась заорать. Валера инстинктивно обернулся, и я вместе с ним, после чего физиономия у меня тоже вытянулась.

В трех шагах от Валеры каким-то образом возник Зеленый охотник. Валера еще только приходил в себя, а Зеленый выбил у него из рук оружие и уложил на землю лицом вниз. Причем проделал это с легкостью, что, впрочем, неудивительно при такой-то комплекции.. Вывернув ему руки за спину, лихо щелкнул наручниками и заявил:

— Лежи тихо, падла, не то шею сломаю. Лицо у меня вытянулось вторично, потому что говорил Зеленый Ромкиным голосом.

— Никак наш полковник, — обалдела Женька.

— Ага. — Ромка стянул с головы капюшон, а вместе с ним и москитную сетку.

— Ромочка, — пискнула я и хотела броситься к нему на шею, но вовремя опомнилась и посмотрела на него довольно сурово. Он тоже нахмурился и демонстративно отвернулся.

— Ты это… давно здесь? — полезла Женька к нему с вопросами.

— Давно.

— А где жил, то есть… где ты все это время находился?

— У Василия, — презрительно хмыкнула я, — самогонку пил, за версту несет.

— У Василия я обосновался недавно. Самогонку пил, конечно, но для этого был повод.

— А до Василия где? Ромка, — повысила голос подружка, — ты как вообще здесь оказался?

— Объясняю: узнал, что вас нелегкая сюда потащила, и приехал. На следующий день, точнее, было это ночью. Пришлось речку вплавь преодолевать.

— Так это его мы у реки встретили, — ахнула я. — Это ты волком выл?

— Завоешь с такой-то женой.

— Ты нас нарочно пугал.

— Еще чего. Откуда мне было знать, что вы по кустам шастаете. Завыл я из мужской солидарности, мол, терпи, братан, мне тоже тошно.

— И ты жил на болоте?

— Ну… я там рядом шалаш построил, но кормить комаров мне быстро расхотелось, и я вернулся в город. И тут читаю в сводке об убийстве. Зная ваш дерьмовый характер, я сразу же вернулся и поселился у Василия. Человек он одинокий…

— Ты его за нами послал следить?

— Не следить, а приглядывать. Потому что в противном случае… Сегодня Василий сопровождать меня не смог по причине усталости, но местные болота я и сам успел изучить вдоль и поперек. Ну, вот, у нас опять трупы… Жизнь, как говорится, продолжается, но, к сожалению, ничего в ней не меняется к лучшему.

Анфиса, скажи, когда это кончится?

— Что?

— Твоя самодеятельность. Нормальная-то женщина, увидев труп, собирает вещички и деру со всех ног… А ты? Тебя хлебом не корми, дай свой нос сунуть.

Мало того, мы еще ужас как рисковать любим'…

— Ребята, — кашлянула Женька, — вы бы это… поцеловались, что ли?

— Он меня не любит, — всхлипнула я.

— Это я тебя не люблю? — возмутился Ромка. — Да я…

— Анфиса Львовна, — вдруг подал голос Валера, — я чувствую, это надолго. Не могли бы вы для начала вызвать ментов. Мне так лежать неудобно.

Content

Татьяна Полякова
Неопознанный ходячий объект

* * *