Татьяна ПОЛЯКОВА

ОВЕЧКА В ВОЛЧЬЕЙ ШКУРЕ

* * *

Врач выглядел озадаченным.

— Когда вы попали в аварию? — спросил он, разглядывая рентгеновский снимок.

— Год назад, — сглотнув, ответила я. Наш разговор мне все больше и больше не нравился: что он увидел на этих снимках, не говорит, а вопросов задает слишком много. — Что-нибудь серьезное? — спросила я. Вышло это у меня как-то испуганно.

Он взглянул из-под очков и профессионально улыбнулся, затем накрыл мою ладонь своей и ласково сказал:

— Анна Ивановна, мы здесь для того, чтобы разобраться, почему вас мучают частые головные боли. После аварии вы лежали в больнице «Скорой помощи»?

— Да, то есть нет. Я действительно находилась в больнице «Скорой помощи», — злясь на саму себя, вздохнула я, — но в Екатеринбурге. В то время мы жили там. А сюда переехали уже после аварии.

— А медицинская карта у вас сохранилась?

— Нет. Видите ли, мы отправляли вещи железнодорожным контейнером, и он куда-то запропастился. А когда прибыл по назначению… в общем, все наши вещи исчезли. — Он смотрел на меня с сомнением, а я неожиданно покраснела, хотя говорила чистую правду; все так и было: именно по этой причине (я имею в виду пропавший контейнер) у нас с мужем не было не только медицинских карт, но даже ни одной старой фотографии, никаких дорогих сердцу безделушек, милых сувениров на память, которыми непременно обзаводится любая семья.

— Расскажите мне об этой аварии, — вдруг попросил врач, а я смутилась: ничего о самой аварии я не помнила, так же как и о том, что ей предшествовало. О двадцатичетырёхлетнем периоде своей жизни я знала исключительно со слов мужа. Но посвящать в это сидящего напротив человека я не собиралась, он и так смотрел на меня с подозрением, точно я шпион, террорист или наемный убийца из сериалов. Впрочем, я скорее всего преувеличиваю и интерес его действительно профессиональный. Я вздохнула и неуверенно начала:

— Авария произошла год назад, в мае. Я возвращалась с работы, уже стемнело. Я сворачивала к своему дому и влетела в «КамАЗ», оставленный кем-то возле тротуара, Несколько дней находилась без сознания. Перенесла две операции. В общей сложности полгода провела в больнице. Извините, наверное, не это вас интересует, но в медицине я не сильна и… — Он кивнул и улыбнулся, как-то странно глядя на меня. Черт возьми, что он там увидел на этих снимках? Полчаса назад я вертела их в руках, усмехаясь и качая головой: не скажешь, что я выглядела красоткой. Однако ничего интересного на снимках я не обнаружила. Правда, я понятия не имела, как на рентгеновских снимках должна выглядеть здоровая голова, а как такая, как моя.

— Вы делали пластическую операцию? — спросил он, а я почувствовала мягкое беспокойство, точно что-то кольнуло в сердце. Почему меня так испугал его вопрос? Я не знаю, делали мне пластическую операцию или нет, зато точно помню свое ощущение, когда впервые после аварии посмотрела в зеркало. Такой же укол в сердце и странная тоска, будто вовсе не свое лицо я видела, будто мне поменяли тело… Конечно, это ужасная чепуха, Андрюша объяснял мне, что это результат стресса, есть даже специальный медицинский термин, только я его не запомнила. В конце концов, если я умудрилась забыть свое имя, почему бы мне не забыть, как я выглядела до того, как влетела в этот проклятый «КамАЗ»?

Тут я сообразила, что врач все ещё вопросительно смотрит на меня, а свой вопрос он задал никак не меньше минуты назад.

— Извините, — пролепетала я и зачем-то соврала:

— Мне действительно делали пластическую операцию, я ведь ударилась головой и на лице остались шрамы… — «Какого черта я вру?» Если он спрашивает об операции, то скорее всего неспроста, что-то он там увидел на этих снимках. Андрюша должен знать, была операция или нет… Как странно, что я ничего, совершенно ничего не помню. Когда я задумываюсь над этим, мне делается страшно и никакие медицинские термины не помогают. Бессчетное количество раз я пыталась вспомнить, я повторяла слово «мама», искренне надеясь, что увижу её лицо перед своим мысленным взором, и ничего не видела, сплошная белая пелена. Когда мы говорили с мамой по телефону, я вслушивалась в её голос и вновь пыталась представить её лицо, но ничего не получалось. Видно, дела мои совсем плохи, иначе как ещё объяснить такое?

Мои родители живут в Екатеринбурге. Весь месяц после аварии, пока я лежала в реанимации, они неотступно находились рядом. Затем меня перевели в клинику, в другой город (кстати, какой, я до сих пор не знаю), и родители вместе с Андрюшей сопровождали меня. Потом папа вернулся в Екатеринбург, чтобы продлить отпуск, и тут сказалось напряжение последних дней (я у родителей единственный ребенок), в дороге у него случился инфаркт. Его сняли с поезда на каком-то богом забытом полустанке, мама бросилась туда. Словом, когда я окончательно пришла в себя, мы с мамой так и не встретились: она не могла оставить отца, которому врачи рекомендовали покой (слава богу, чувствовал он себя неплохо), из санатория муж привез меня в этот город (Андрюшу перевели сюда из Екатеринбурга за два месяца до аварии). Одну меня он в Екатеринбург не отпускал, а с отпуском у него были проблемы. Впрочем, в августе он точно возьмет отпуск и тогда мы поедем, а пока раз в неделю болтаем с мамой по телефону…

— Вас что-то мучает? — Еще один странный вопрос.

— Нет, почему? — испугалась я.

— Анна Ивановна, кроме частых головных болей, есть ещё что-то?

— Что вы имеете в виду?

— Депрессия, сонливость?

— Нет, ничего такого… Я очень хочу ребенка, — брякнула я, глядя ему в глаза. — То есть я и мой муж, мы очень хотим ребенка. У меня были проблемы после аварии, я сейчас прохожу курс лечения у гинеколога, она интересовалась, как я себя чувствую, я пожаловалась на головные боли, и она направила меня к невропатологу, а он к вам.

— Да-да, я понял, — кивнул он. — Что ж, надеюсь, вы скоро станете мамой. — Улыбка у него вышла какой-то кривой, а я испугалась:

— Скажите, что со мной?

— В каком смысле? — поднял он брови.

— Это что, какая-то неизлечимая болезнь? Я могу умереть, да?

— К сожалению, мы все… как бы это выразиться… мы смертны, одним словом, но у вас столько же шансов дожить до глубокой старости, сколько у любого другого человека. Вы получили серьезную травму, а головные боли — её последствие. Будем надеяться, что они пройдут. — Он стал что-то писать в моей карточке, затем заполнил рецепт и протянул мне. — Всего хорошего.

— До свидания. — Я покинула кабинет, занятая своими мыслями. В коридоре я взглянула на часы. Через двадцать минут у Андрюши обеденный перерыв — если я возьму такси, то успею перехватить его у проходной.

Я приехала даже раньше, устроилась на скамейке, откуда были хорошо видны массивные двери, достала зеркало, подкрасила губы, рука с губной помадой неожиданно замерла, а я со странным чувством принялась разглядывать свое лицо. Короткий нос, пухлые губы с красивым рисунком, едва заметная ямочка на подбородке, высокий лоб, большие глаза медового цвета с темными крапинами ближе к зрачку. Муж говорит, глаза у меня рысьи, наверное, так оно и есть… Длинные волосы, темные брови и ресницы, прибавьте довольно смуглую кожу, в начале лета она выглядит так, будто я только что вернулась с курорта в тропиках. Косметикой я не пользуюсь, у меня и так слишком яркое лицо. Слишком яркое, слишком правильное, слишком красивое… Стоп, о чем это я? Допустим, мне делали пластическую операцию. Ну и что? Допустим, немного подправили то, что было отпущено мне богом… Как я выглядела раньше, какой я была? Хотя бы раз увидеть свое лицо… Что за глупости, вот оно, мое лицо. Я даже толком не знаю, была пластическая операция или нет, и нечего фантазировать.

Я торопливо убрала зеркало и в тот же миг увидела своего мужа, он как раз выходил из дверей, замер на крыльце и быстро огляделся. Он всегда так делает. Когда я обратила на это его внимание, он засмеялся и сказал, что это профессиональное. В Екатеринбурге муж работал в спецподразделении по борьбе с организованной преступностью, а здесь устроился охранником в Горводоканале. Конечно, работа для него совершенно неподходящая, но он утверждал, что она ему нравится, а главное — график позволял нам много времени проводить вместе. Официального обеденного перерыва у него нет, поэтому он не приезжает домой, а обедает в кафе, прямо напротив Горводоканала. Сейчас он направился туда.

— Андрей, — окрикнула я, он обернулся, а я бросилась ему навстречу.

Светлые, коротко стриженные волосы, крупные черты лица, темные очки. Казалось, лицо его высечено из гранита, впечатление усиливал высокий рост и сложение боксера-тяжеловеса (Андрей в самом деле занимался боксом, правда, довольно давно, он даже выиграл какое-то первенство. Жаль, что все его призы потерялись с тем контейнером). Андрей улыбнулся, увидев меня, снял очки, и лицо его мгновенно переменилось: ярко-синие глаза смотрели на меня с нежностью.

— Привет, малыш, — сказал он. — Ты откуда?

— Из больницы, — ответила я, хватая его за руку. — Пообедаем вместе?

Он торопливо взглянул на часы, а потом перевел взгляд на стоянку, где была наша машина.

— Давай-ка домой.

— Там только пельмени, — предупредила я. — Я с десяти утра в больнице и…

— Я обожаю пельмени, — кивнул он, и через пять минут мы уже выезжали на проспект. — Ты была у врача? — спросил он.

— Да.

— Есть новости?

— Пока нет… — Я неожиданно смутилась, отвела взгляд, Андрей повернулся, весело подмигнул и поцеловал меня в висок.

— Все будет хорошо, — сказал он уверенно.

— Врач то же самое говорит…

— Вот видишь.

Мы въехали во двор и вскоре тормозили у подъезда, лифт не работал. Бегом мы поднялись на второй этаж, Андрей распахнул дверь, втолкнул меня в прихожую и торопливо обнял.

— Я соскучился, — сказал он с улыбкой.

— А как же пельмени? — усмехнулась я.

— Ну их к черту…

— Андрюша, мне делали пластическую операцию? — спросила я, торопясь приготовить ему бутерброды. Он пил кофе из большой чашки, одновременно стараясь попасть ногой в ботинок.

— Что? — спросил он.

— После аварии мне делали пластическую операцию? — Голос мой дрогнул, и взгляд я отвела, хотя изо всех сил старалась, чтобы вопрос прозвучал как бы между прочим.

— Пластическую операцию? — Андрей выглядел озадаченным. — После операции у тебя на лице оставалось несколько шрамов, их убрали. Я не знаю, можно это назвать пластической операцией?

Он оставил в покое ботинок, вернулся в кухню, швырнул в мойку чашку и обнял меня за плечи.

— Почему ты спросила?

— Я очень изменилась после операции? — Он пристально смотрел мне в глаза, словно хотел прочитать мои мысли.

— Что случилось? — легонько тряхнув меня за плечи, спросил он.

— Ничего, Андрюша, в самом деле ничего.

— Тогда откуда вдруг этот вопрос?

— Не знаю, — соврала я, неизвестно чего испугавшись. — Иногда мне кажется, это вовсе не мое лицо.

— Чепуха. Что значит — не твое?

— Ты не ответил на мой вопрос: я очень изменилась?

— Стала ещё красивее, вот и все.

— Я очень изменилась? Поэтому у нас нет ни одной фотографии?

— О господи, Аня, у нас нет фотографий, потому что они были в контейнере, я тебе сто раз рассказывал…

— Извини, — пролепетала я. — Бутерброды готовы.

— К черту бутерброды. И что это за дурацкое «извини»?

— Я вижу, не стоило мне спрашивать… Пожалуйста, прости меня… Представляю, как тебе надоели мои вопросы и… — Слезы брызнули из моих глаз, и я пробормотала отчаянно:

— Я ничего не помню. Я совершенно ничего не помню, так не бывает, Андрюша.

— Тихо, тихо, тихо, — зашептал он, прижимая меня к груди. — Ты все вспомнишь, это вопрос времени. Ты обязательно все вспомнишь. Ты говорила об этом с врачом?

— Я хотела, но… все это так по-киношному, точно мелодрама какая-то, я ничего ему не рассказала.

— Ему? Разве твой врач не женщина?

— Меня направили к травматологу, я пожаловалась на головные боли и… — Муж взглянул на часы.

— Подожди секунду. — Прошел к телефону, торопливо набрал номер. — Саша, подмени меня с обеда… да… жена плохо себя чувствует…

— Я хорошо себя чувствую, — вздохнула я, когда он вернулся в кухню.

— Да? Значит, я постараюсь, чтобы ты чувствовала себя ещё лучше. — Он подхватил меня на руки и слегка подбросил, а я взвизгнула от неожиданности. — Я люблю тебя, — шепнул он. — Почему ты ничего не сказала мне об этом травматологе?

— Что о нем говорить? Жанна Ивановна направила меня к нему, а он стал расспрашивать меня об аварии.

— Когда направила?

— Вчера. Он принимал с одиннадцати. Я сразу же пошла. Мне сделали снимки.

— А это зачем? — Андрей опустил меня на диван и сам устроился рядом.

— Господи, Андрюша, он травматолог, как, скажи на милость, он ещё может узнать, что там с моей головой?

— Послушай, детка, у тебя отличный врач, он вот уже полгода тебя наблюдает, а ты идешь к какому-то коновалу и даже не удосужилась поставить меня в известность.

— Он только пичкает меня таблетками и…

— А этот твой травматолог, он что, излечивает наложением рук?

— Ты опять сердишься, — испугалась я.

— Разумеется. Речь идет о твоем здоровье. Ты знаешь, что я пережил полгода затяжного кошмара. Если угодно, твое здоровье — это мой пунктик. Почему бы тебе не считаться с этим?

— Я его боюсь, — совершенно неожиданно для себя заявила я.

— Кого? — опешил Андрей.

— Твоего Эдуарда Витальевича.

— Что значит — боишься? — Муж взял меня за подбородок, должно быть, с намерением заглянуть мне в глаза, но толку от этого было мало, я упорно отводила взгляд. — Что значит — боишься? — повторил он, теперь его голос звучал очень нежно. Я устроила голову на его плече и вздохнула.

— Просто боюсь, — ответила я, потому что он ждал моего ответа.

— Он что, сказал что-то такое…

— Нет-нет…

— Приставал к тебе?

— О господи, нет…

— Тогда что?

— Не знаю, Андрюша. Он так странно на меня смотрит, точно я муха под микроскопом.

— Все эти светила медицины немного чокнутые, не стоит обращать внимание. — По тому, как он это сказал, я поняла: муж успокоился, все, что я говорю, для него теперь не более чем капризы взбалмошной женщины. — Лучше всего послать всех врачей к чертям собачьим. По-моему, ты совершенно здорова. Разве нет?

— Конечно, — согласилась я. — Ты знаешь, почему я пошла в больницу…

— Послушай, детка. — Теперь он посадил меня к себе на колени и гладил по голове, точно я была несмышленым ребенком. — Я очень люблю тебя, и мне кажется… нам ведь хорошо вдвоем, верно? — Я кивнула, пряча глаза, но не выдержала и спросила:

— У меня не будет детей? Никогда? Ты это точно знаешь, поэтому так говоришь?

— О господи, Аня… Ты совершенно здорова, и дети у нас будут, с какой стати им не быть? Прошу тебя, не забивай голову всякой ерундой, ты вполне можешь стать матерью-героиней, если захочешь. — Он засмеялся, но смех вышел натянутым, торопливо поцеловал меня, устроился поудобнее на диване и потянул меня за руку, чтобы я легла рядом с ним. — Мне не нравится, что ты так много думаешь об этом. У тебя какая-то навязчивая идея. Ты сама себя пугаешь. Это глупо. В конце концов, нам совершенно некуда торопиться. Ты успокоишься, и все придет само собой, никакие врачи не понадобятся. Я очень люблю тебя, — прошептал он, а я улыбнулась.

На работу в тот день он так и не пошел. Мы отправились в парк, где прогуляли до самого вечера. Вернувшись, я стала готовить ужин, а Андрей устроился с газетой в лоджии, но в одиночестве ему не сиделось, и он вскоре перебрался на кухню. Несколько раз я ловила на себе его настороженный взгляд.

— Хочешь, поужинаем в ресторане? — спросил он.

— Что? — Я не сразу сообразила, что он спросил, занятая своими мыслями. — Извини… Нет, не стоит идти в ресторан, у меня уже все готово… Все-таки это странно, что я ничего не помню, — вздохнула я.

— Ради бога, не начинай все сначала, У тебя была тяжелейшая травма, просто поразительно, что ты осталась жива. Пять дней в коме, две операции… Ты сама все прекрасно знаешь…

— Не знаю, — покачала я головой.

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Андрей.

— Андрюша, все, что я знаю о себе, я знаю из твоих рассказов. Это так странно. Двадцать четыре года абсолютного небытия, иногда мне кажется, что меня и не было вовсе, как будто ты слепил меня из глины…

— Из ребра, — засмеялся он. — Я смастерил тебя из своего ребра, как Адам Еву, правда, Адаму помогал господь… Впрочем, мне тоже… Только благодаря его милости ты осталась жива. — Последние слова он договорил, уже поднявшись, и обнял меня. — Не забивай себе голову. Эдуард Витальевич убежден, что память к тебе вернется. Пройдет время, ты успокоишься…

— Я думаю, если бы у нас сохранились какие-то фотографии, мне легче было бы вспомнить. Ведь у мамы наверняка есть мои фотокарточки?

— Разумеется.

— А наши свадебные фотографии у неё есть? Мне бы очень хотелось…

— Наверное, есть. — Голос его звучал слегка недовольно. Я хорошо знала своего мужа и научилась распознавать его настроение по малейшим изменениям в интонации.

— Расскажи, как мы познакомились? — попросила я. — Вдруг я что-нибудь вспомню?

— Никакой романтики, — хохотнул он. — Мы каждое утро садились в один троллейбус, четырнадцатый номер. Ты всегда вставала у окна на задней площадке, а я на тебя смотрел. Однажды мы встретились вечером, ты возвращалась домой от подруги, а я с работы. Я набрался смелости, подошел и сказал: «Здравствуйте, меня зовут Андрей», а ты засмеялась и ответила: «А меня Аня», и я пошел тебя провожать. Возле подъезда мы столкнулись с твоей мамой, она шла из магазина и пригласила меня пить чай. Я ушел от вас где-то в одиннадцать, а на следующий день встречал тебя из института. Через два месяца мы поженились. Затем я получил назначение в этот город и уехал, а ты осталась в Екатеринбурге. А потом… потом ты знаешь. — Он тяжело вздохнул и стал смотреть в окно. — Твоя мама позвонила мне на работу, первым же самолетом я вылетел в Екатеринбург. Я не знал, что меня ждет, застану ли я тебя живой… Извини, я больше не хочу рассказывать. Я рад, что есть сегодня, понимаешь? Есть ты, я, и мы вместе. Все остальное не имеет значения.

— Конечно, — улыбнулась я и поцеловала его, а потом он меня, и мы на некоторое время забыли про ужин.

Следующие два дня мы провели за городом на даче Андрюшиного друга. Друг Андрея сам ездил сюда очень редко, и дача практически была в нашем полном распоряжении, маленький двухэтажный домик на окраине деревушки, затерявшейся в лесу. Весь день шел дождь, мы сидели на веранде обнявшись и были абсолютны счастливы.

— Хочешь почитать или посмотреть телевизор? — поинтересовался Андрей.

— Нет, — покачала я головой и спросила, помедлив:

— Тебе не скучно со мной?

— Мне? — Он так удивился, что мне на какое-то мгновение стало стыдно. — Что за вопрос?

— Ты ушел с хорошей должности, работаешь охранником. Разве тебя может устраивать такая работа?

— Меня очень устраивает график. Сутки отдежурил, двое дома. Я хочу быть с тобой, ты не знала? — Опять его голос изменился, точно я сказала что-то обидное.

— У нас нет друзей… по крайней мере, к нам никто не приходит, и мы за эти полгода ни разу ни у кого не были. У меня нет подруг…

— По-моему, у тебя неплохие отношения с Валентиной (это наша соседка).

— Неплохие, — согласилась я. — Она иногда заходит, и мы с ней пьем чай… Но это ведь совсем не то.

— Я понял. Ты выздоровела и хочешь жить нормальной жизнью. Мне стоило раньше об этом подумать и…

— Андрюша, — позвала я, он замолчал, настороженно глядя в мои глаза. — Андрюша, я думаю… — Я на мгновение зажмурилась, но решила договорить до конца:

— Я думаю, дела мои плохи, ты действительно любишь меня, я знаю… и… я скоро умру?

— Что? — Глаза его расширились от изумления, несмотря на трагизм ситуации, выглядел он комично, я едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. — Что за сукин сын тебя надоумил? — Он вскочил с дивана, отшвырнул стул и так посмотрел на меня, что я на какое-то мгновение испуганно замерла, а потом принялась оправдываться.

— Прости меня, врач вел себя так странно… и я подумала… Андрюша, ты такой добрый, нежный, ты так терпелив со мной, я решила, что ты… как бы это сказать, ты хочешь, чтобы я была счастлива…

— Вот именно, — ввернул он.

— Нет, я имею в виду, ты жертвуешь собой, чтобы я в свои последние дни… — И тут он сделал то, что разом отбило у меня охоту продолжать всю эту чушь: он расхохотался, он хохотал так весело и заразительно, что я мгновенно поверила: моя близкая кончина отменяется.

— Я твоему травматологу морду набью, — заявил он, сел рядом, обнял меня и вздохнул. — На самом деле все гораздо проще. Когда случилась авария, я точно спятил, полгода жуткого страха, от которого невозможно избавиться. Все кончилось хорошо, но страх никуда не ушел. Он всегда со мной. Я боюсь, что, если оставлю тебя хоть на несколько часов одну, непременно что-нибудь случится. Я извожу себя этими мыслями и не могу думать ни о чем другом. Ты сама знаешь: с работы я звоню каждый час, просто замечательно, что я сторож, на какой ещё работе потерпели бы такое? Я хочу быть с тобой, по возможности, всегда, и мне никто больше не нужен, мне хорошо, когда ты рядом, спокойно и хорошо, и я совершенно не нуждаюсь в дружеских компаниях… Конечно, это чистой воды эгоизм, я прекрасно понимаю, но мне, как и тебе, нужно время, все это пройдет само собой, и тогда мы ничем не будем отличаться от других. А пока…

— Я так люблю тебя, — сказала я и в этот миг была совершенно счастлива.

* * *

В пятницу в десять утра раздался звонок, звонил тот самый врач-травматолог.

— Анна Ивановна?

— Да, — испуганно отозвалась я.

— Простите, что беспокою вас. Не могли бы вы подойти ко мне в понедельник? Я принимаю с двух часов.

— А что случилось? — Мой голос звучал так тонко, что вовсе не походил на мой обычный голос.

— Ничего страшного, уверяю вас. Я показал ваши снимки очень хорошему специалисту, и у нас возникли вопросы.

— Какие вопросы? — Я совершенно ничего не понимала и оттого начала злиться.

— Вы уверены, что попали в аварию? — Сердце у меня застучало так часто, что на мгновение перехватило дыхание.

— Что вы имеете в виду? — справившись с собой, спросила я.

— Вы помните, как произошла авария? — тщательно выговаривая слова, точно забивая гвозди, задал он очередной вопрос.

— Что вы имеете в виду? — повторила я, голос сорвался, я тряхнула головой и опустилась в кресло.

— Пожалуйста, не волнуйтесь, — очень ласково заговорил он, как будто видел мое состояние. — Это самые обычные вопросы. У вас была травма головы, иногда после этого наступает частичная амнезия, потому я и спрашиваю: вы помните саму аварию?

— Нет, — подумав, ответила я. — Я помню, как очнулась в больнице.

— В Екатеринбурге?

— Да.

— Хорошо. — Я мрачно усмехнулась, прикидывая: чего хорошего он усмотрел во всем этом. — Анна Ивановна, я вас попрошу о нашем разговоре пока никому не рассказывать.

— Что вы имеете в виду? — Я опять перепугалась.

— Вы живете с мужем, так? Не стоит лишний раз его беспокоить, пока мы не разберемся со всем этим. Я жду вас в понедельник. Всего доброго.

Короткие гудки надоедливо повторялись, а я сидела в кресле, не в силах пошевелиться.

— Господи, что это такое? — пробормотала я, потом, точно очнувшись, набрала код Екатеринбурга. Мама сняла трубку после второго гудка.

— Анечка? Здравствуй, дочка. — Голос её звучал нежно. Я зажмурилась, изо всех сил пытаясь представить свою мать. Я знаю, она невысокого роста, седые волосы (сказались обрушившиеся на неё переживания), карие глаза, смуглая кожа (Андрей говорит — мы похожи). Я просила её прислать фотографию, но мама не может надолго оставлять отца, и на то, чтобы сфотографироваться, у неё просто нет времени. «Идиотская отговорка», — прошелестело в моем мозгу. Впрочем, какая разница: есть фотография или нет? Это моя мама.

— Мамочка, — начала я, вышло у меня как-то испуганно, — пожалуйста, расскажи мне об аварии.

— Что случилось, деточка?

— Ничего. Я просто хочу знать.

— Аня, мне так тяжело вспоминать все это… Ну хорошо… Что тебя интересует?

— Как это произошло?

— Андрюша уехал, а ты взяла вашу машину. Возвращалась от подруги поздним вечером, сворачивала к нашему дому. Темнота, ни один фонарь не горел. Возле тротуара стоял «КамАЗ» без габаритных огней. Скорость у тебя была приличная… О господи, Аня, это так ужасно. От удара тебя выбросило в окно, тебя нашли в нескольких метрах от машины. Ко всему прочему, ты упала затылком на высокий поребрик, отделяющий тротуар от проезжей части. Это чудо, что ты осталась жива. Мы с папой каждый день благодарим бога.

— Мама, это точно?

— Что? — растерялась она.

— Все действительно так и было?

— Деточка моя, это случилось в трех шагах от нашего дома, Я прибежала раньше, чем приехала «Скорая», наши соседи ехали следом… Я держала тебя на коленях…

— Мама, прости, прости, пожалуйста. — Она немного помолчала, затем сказала:

— Мне ещё очень больно, как будто это случилось только вчера… Аня, почему ты заговорила об этом? Разве ты сама не помнишь, как возвращалась домой? Почему такая странная фраза: точно ли была авария?

Я прикусила язык. То, что я абсолютно ничего не помню о своей прошлой жизни, мы с Андреем решили держать от родителей в секрете.

— Я просто не правильно выразилась. Я была у врача, меня беспокоит, что я не могу забеременеть, и я подумала…

— Анечка, все будет хорошо, поверь мне, главное, ты жива и здорова. Хочешь поговорить с папой? Правда, он только что прилег…

— Не тревожь его. Просто передай ему от меня привет.

— Конечно. Как у вас с Андрюшей? Всё хорошо?

— Да.

— Тебе очень повезло с мужем. Поцелуй его за меня.

— Мама, ты разыскала Лиду? (С Лидой мы вместе учились в институте, о ней я тоже узнала от мужа.)

— Я звонила, мне сказали, что она вышла замуж за военного, и они уехали куда-то на север.

— Кто-нибудь из школьных или институтских друзей звонил?

— Нет, деточка. Ты же знаешь, как бывает, у всех своя жизнь, свои заботы…

Мы простились. Я закусила губу и несколько минут пялилась на телефон, затем вновь сняла трубку и позвонила в бухгалтерию Горводоканала. Женский голос сердито отозвался:

— Бухгалтерия.

— Извините, мой муж работает у вас в охране. Вы не могли бы сообщить, какая у него зарплата?

— Оклад охранника семьсот шестьдесят рублей, — коротко сказала женщина и повесила трубку. Цифра вызвала у меня шок. Конечно, я не ожидала, что муж получает сумасшедшие деньги, тем более что он сам подсмеивался над своей работой и называл себя не иначе как сторожем. Но семьсот шестьдесят рублей… Конечно, мы живем довольно скромно, по магазинам в основном ходит Андрюша, но я ведь не совсем дура и цены в этих самых магазинах мне известны. Мы тратим денег по меньшей мере в шесть раз больше. Откуда они?

Я взглянула на часы и торопливо начала собираться. Я хотела увидеть мужа, надо все это как-то прояснить, слишком много вокруг загадок, и они меня пугают.

Через полчаса я была возле проходной, но, против обыкновения, не стала устраиваться на скамейке, а прошла чуть дальше и замерла на углу магазина. Время тянулось страшно медленно, я начала считать до тысячи, сбилась на первой же сотне и немного прошлась, неотрывно глядя на стрелки своих часов. Они точно замерли, а я вдруг подумала о том, что разговор с Андреем не сулит мне ничего хорошего, его возмутят мои подозрения, и правильно… Он замечательный муж, нежный, заботливый, он любит меня, а я как будто за ним шпионю. Кому это понравится? В конце концов, у нас могли быть какие-то сбережения… Я просто хочу спросить, что в этом особенного?

Я сделала ещё два шага и увидела мужа, он только что вышел из проходной и по привычке оглядывался, затем не торопясь пересек улицу и вошел в кафе, а я бросилась следом, но в большом зале кафе Андрея не обнаружила. Впрочем, он мог пройти в туалет… Вместо того чтобы устроиться за одним из столиков и терпеливо дожидаться появления мужа, я неожиданно для себя прошла мимо стойки в узкий коридор, буфетчица отсутствовала, и на мое вторжение никто не обратил внимания, рядом с кухней виднелась ещё одна дверь — она выходила на улицу. Я распахнула её и увидела заасфальтированный пятачок с мусорными баками, рядом с ними стоял «БМВ» зеленовато-серого цвета, на заднее сиденье которого как раз садился мой муж. В то же мгновение машина тронулась с места и вскоре исчезла за поворотом.

— Вам чего? — услышала я за своей спиной, повернулась и увидела женщину лет тридцати в белой куртке и косынке, она с подозрением разглядывала меня.

— Извините, — пролепетала я, выскочила на улицу, свернула за угол и начала вертеть головой во все стороны, но «БМВ» точно испарился.

«Ну и что тут особенного, — утешала я себя, пешком возвращаясь домой. — Мой муж сел в чью-то машину… Это я сижу дома и ни с кем не общаюсь, а у него есть знакомые, друзья… по крайней мере, один друг, на даче которого мы отдыхаем. Мало ли с кем он мог встречаться в свой обеденный перерыв?»

Но странное беспокойство не отпускало меня, и вместо того чтобы свернуть на проспекте в сторону дома, я направилась к универмагу, прекрасно сознавая, что в четырех стенах квартиры мне сейчас просто не высидеть.

Я переходила дорогу, когда меня точно ударило в спину, а в висках застучало: «опасность». Я выпорхнула на тротуар, сделала три шага в сторону, наклонилась, поправляя босоножку, и осторожно огляделась. Темный «Фольксваген» свернул к универмагу, очень медленно, точно выжидая. Я выпрямилась и пошла по тротуару, разглядывая витрины, «Фольксваген» притулился у тротуара, но на автостоянку возле универмага въезжать не стал.

Я уставилась в витрину, делая вид, что рассматриваю выставленные в ней игрушки. Из «Фольксвагена» никто не появился, только чуть приоткрылось окно, а я направилась в сторону кафе, которое было по соседству с универмагом. «Фольксваген» плавно свернул в переулок и вскоре вновь возник за моей спиной.

Я вошла в кафе, купила мороженое и устроилась возле окна, но интересующую меня машину больше не увидела. Через несколько минут в кафе вошел молодой мужчина. Джинсы, футболка, короткая стрижка, темные очки, делавшие его каким-то безликим… Он огляделся, задержал на секунду взгляд на мне и устроился за соседним столиком. Я чувствовала, что он смотрит мне в спину. Поднялась и взяла ещё мороженого, чтобы как следует разглядеть парня. Я возвращалась к столику, когда он меня окликнул:

— Ксения. — Это было вовсе не мое имя, но я почему-то вздрогнула, резко повернулась и, глядя на него, спросила:

— Вы мне?

— Конечно, — улыбнулся он.

— Вы ошиблись, — стараясь скрыть испуг, сказала я. — Меня зовут Анна.

— Ах да, конечно. — Улыбка у него вышла кривой и чересчур насмешливой. — Простите, я ошибся. Конечно, Анна.

Я устроилась за столом спиной к нему, но он тут же возник рядом, подвинул стул и вновь принялся ухмыляться.

— У вас что, такой способ знакомиться с женщинами? — нахмурилась я, он засмеялся, а я добавила:

— Я замужем, если это вам интересно, и, извините за грубость, мой муж вам свернет шею. Особо крепким парнем вы не выглядите, а мой муж чемпион по карате.

— Надо же, как не повезло. Хотелось бы на него взглянуть, вдруг он не такой уж и страшный.

— Не советую, — сказала я, поднялась и взяла сумку.

— Кончай дурить. — Он схватил меня за руку. — Не могла же ты меня не узнать. Это просто смешно.

Я резко опустилась на стул, глядя в его лицо, а он, точно желая помочь мне, снял очки и бросил их на стол.

— Ну, теперь узнала?

— Как вас зовут?

Он хмыкнул и дурашливо пропел:

— Анатолий. Еще вопросы есть?

— Да. Мы знакомы?

— О господи… конечно, мы знакомы. У тебя что, память отшибло?

— Да, — кивнула я, глядя на него.

— Что? — хмыкнул он.

— У меня отшибло память. Если вы хотите, чтобы я вас вспомнила, расскажите, когда и где мы встречались.

— Ах вот как. — Он засмеялся. — Здорово. Это, наверное, очень удобно, когда память отшибает.

— Это вы были на синем «Фольксвагене»?

— Я.

— Вы следили за мной?

— Почему следил? Я неожиданно увидел женщину, которая исчезла из моей жизни несколько месяцев назад, и решил узнать, как у неё деда.

— Почему вы назвали меня Ксенией?

— Просто так, — пожал он плечами. — Шутка.

— Вы сумасшедший, — поднимаясь из-за стола, сказала я. — Если произнесете ещё хоть одно слово, я позову милицию.

— Разумеется, милицию. Знаешь, это было бы забавно. Ты Шульгина Анна Ивановна, так? Двадцать четыре года, место рождения город Екатеринбург. Вроде бы ничего не напутал?

— Мы что, действительно знакомы? — насторожилась я.

— Точно. — Он схватил меня за руку, больно сжал. — Я тебе больше скажу, у тебя есть наколка, так? Очень миленькая такая штучка на внутренней стороне бедра. Подожди-ка, дай вспомнить, на левой ноге или на правой? На левой, точно. Угадал? — Я густо покраснела и выдернула руку.

— Кто вы? — спросила я зло, а он рассмеялся:

— Я — твоя недремлющая совесть. Устраивает?

— Я думаю, вы сумасшедший сукин сын. — Голос мой не дрожал, и даже особого волнения я не испытывала, только злость. — Я не знаю, откуда вам все это известно, но если вы ещё раз попытаетесь заговорить со мной…

— Я понял, можешь не ораторствовать. Ты — это вовсе не ты, совсем другой человек. Замужняя женщина, которая мечтает о ребенке.

Не помню, как я выскочила из кафе, и смогла прийти в себя, только оказавшись дома. «Я так и не увиделась с Андреем», — думала я, глядя на телефон. Точно угадав мои мысли, муж позвонил, я подпрыгнула, услышав звонок, и поняла, как напряжены мои нервы.

— Привет, детка, — сказал Андрей. — Где ты была? Я звоню в третий раз.

По привычке я собралась сразу же все рассказать ему, но вдруг споткнулась на первой фразе и сказала:

— Я хотела увидеться с тобой в обед.

— Да? И что?

— Не застала тебя в кафе.

— Я уезжал по делам.

— По каким делам? — помедлив, спросила я.

— Вернусь домой, расскажу. У тебя печальный голос. Скучаешь?

— Нет. Я глажу белье и смотрю телевизор. — Какого черта я соврала?

— Отлично, тогда до встречи. — Он повесил трубку, а я заметалась по квартире. «Почему я ему не сказала? — думала я, переставляя посуду на кухонной полке. — Например, о звонке травматолога… Врач усомнился в том, что я попала в аварию, но что же ещё могло произойти со мной? Да все, что угодно. Я ведь действительно ничего не помню. И эта встреча в кафе, какой-то сумасшедший Анатолий… Откуда он может знать о моей татуировке?»

Татуировка у меня действительно была. Очень странная, на мой взгляд, да и место для неё я выбрала, мягко говоря, необычное. Андрей рассказать о ней ничего не смог, утверждая, что на момент нашего знакомства она уже была, а её происхождение я держала в секрете. Если я сама не вспомню, это навсегда останется тайной. И вдруг появляется человек, который знает об этой татуировке. Что ещё ему известно обо мне? Следовало бы его расспросить… Тут я вспомнила его взгляд и усмешку и поняла, что дело это безнадежное. Теперь главное: рассказать Андрею об этом парне или нет? Если рассказать о встрече, придется сообщить и о татуировке. И что тогда подумает мой муж? То же, что и я минуту назад: этот самый тип с гнусной ухмылкой и злыми глазами когда-то был близким мне человеком… до моего замужества, разумеется. Я даже мысли не допускаю, что могла бы изменить Андрею. А что, если сам Андрей решит иначе? Господи, что же мне, молчать? Еще эта авария… А что, если в действительности не было никакой аварии, а было что-то постыдное, мерзкое, что-то связанное с этим типом в кафе? Что-то такое, о чем мой муж предпочел забыть из благородства, простив меня? Чушь. Мелодрама какая-то… Если бы я могла вспомнить, хоть что-нибудь, хоть какой-то отрывок, зацепиться за него и тянуть, как за ниточку: воспоминание за воспоминанием…

Я ничего не скажу Андрею, пока не пойму, что происходит (а что, собственно, происходит?), по крайней мере до тех пор, пока не встречусь в понедельник с врачом и не выясню все, что касается моей травмы.

Я понемногу успокоилась и даже смогла заняться кое-какими домашними делами. Вечером позвонил Андрюша и пожелал мне спокойной ночи. Я легла спать и впервые увидела сон, то есть впервые с того момента, как все о себе забыла. Должно быть, раньше сны мне снились, потому что я знала, что такое сны.

Сон приснился мне уже под утро… Захлебываясь от крика, я проснулась в холодном поту, в спальню влетел вернувшийся с работы Андрей, который в это время пил в кухне кофе, схватил меня за плечи, заглядывая в лицо и что-то шепча, а я лишь через минуту поняла, что на самом деле ничего не было, а был только сон.

— Мне приснился кошмар, — пролепетала я.

— Слава богу, — покачал головой Андрей. — Не кошмар, слава богу, разумеется… Ты так меня напугала. — Он прижал меня к груди, поглаживая плечо, спросил ласково:

— Что тебе приснилось?

— Дом, большой, с колоннами в холле…

— Дом с колоннами?

— Да, правда, я их не видела. Колонны находятся на первом этаже, а я была на втором, но я знала, что они там есть, понимаешь?

— Конечно. Во сне такое часто бывает.

— Я на втором этаже, в своей комнате…

— В своей?

— Да. Я так думала во сне. А потом вошел он.

— Кто?

— Мужчина. Он убийца.

— Ты видела во сне убийцу?

— Да. Я знала, что он убийца, он убил моего отца. У меня был пистолет, и я выстрелила, а он даже не покачнулся. И тогда я страшно испугалась… Я знала, что мне нельзя попадать в его руки. А у меня один патрон. Понимаешь?

— Да. И что дальше?

— Он засмеялся.

— А ты?

— Я закричала… и проснулась.

— Нормальный кошмар. Убийца, пистолет, один патрон… Пожалуй, тебе не стоит смотреть боевики, лучше мексиканские сериалы…

— Андрюша, я боюсь…

— Господи, маленькая, это ведь сон. Ты уже проснулась, мы сейчас поедем за город, и ты обо всем забудешь.

— Я точно знаю: он убил моего отца.

— Этот человек из сна? — Андрей недовольно нахмурился. — По-моему, ничего глупее и придумать невозможно. Позавчера я разговаривал с твоим отцом по телефону, он был жив-здоров. Но если хочешь, можно позвонить ему сейчас, чтобы ты не забивала себе голову всякой ерундой. Позвонишь?

— Нет. Конечно, это сон. Извини. Обыкновенный кошмар. Просто я очень испугалась.

— Твой убийца наверняка наш слесарь из жэка, который в прошлый раз содрал с тебя сотню, а батарею так и не заменил. Что, угадал? — Андрей засмеялся, и я улыбнулась, но ответила серьезно:

— Я не видела его лица, оно точно плавало в тумане… Было темно, свет едва пробивался из коридора в комнату, а он держался в тени… Мне надо было стрелять в голову, на нем был бронежилет…

— Что? — Андрей слегка отстранился и внимательно посмотрел на меня, я испуганно замолчала, он поднял меня с постели и сказал:

— Марш в ванную под теплый душ. Надеюсь, все твои кошмары после этого исчезнут.

В ванную мы отправились вместе, и вскоре мой сон перестал иметь хоть какое-то значение.

До одиннадцати мы провалялись в постели, затем позавтракали и решили пройтись по магазинам.

— Что за дело было у тебя вчера? — спросила я между прочим.

— Какое дело? А… Видишь ли, я тебе никогда не рассказывал, у работы сторожа есть существенный недостаток: платят сущие копейки. А я не могу себе позволить, чтобы моя жена в чем-то нуждалась. Поэтому я иногда даю консультации некоторым людям. Твой муж, детка, классный специалист, а специалисты стоят денег.

— Какие консультации ты имеешь в виду? — вдруг испугалась я и сбилась с шага.

— Эй, — усмехнулся Андрей. — Надеюсь, ты помнишь, что твой муж правильный мент и, само собой, хороший парень, из тех, что в белых шляпах. Я сотрудничаю только с государством. Подробнее объяснить не могу, не имею права.

— Это опасно? — все-таки спросила я.

— Нет, конечно. Я ведь консультирую, и ничего больше. Все равно что читать студентам лекции.

Как ни странно, его слова меня успокоили, Андрей действительно честный человек, и если он говорит, что… с какой стати я должна сомневаться? Все, хватит дурацких вымыслов, сумасшедших из кафе и кошмарных снов. Светит солнце, лето в разгаре, а я иду рядом с человеком, которого очень люблю и который любит меня.

Острое, как-то разом пришедшее ощущение счастья, оставалось со мной до понедельника, и, даже отправляясь в больницу, я не думала о предстоящем разговоре с травматологом. Проводив мужа на работу и кое-что приготовив на обед, я вышла из дома около десяти — нужно было попасть на прием к моему лечащему врачу. Хорошее настроение только улучшилось оттого, что я пришла первой, привычная очередь отсутствовала, я постучала, вошла, Жанна Ивановна сказала: «Да», подняла на меня взгляд и так улыбнулась, что сердце мое забилось в предчувствии чего-то необыкновенного.

— Анечка, — сказала она. — Хочу вас поздравить. Теперь у меня нет никаких сомнений…

Через полчаса я покинула здание больницы, забыв про травматолога, и как на крыльях полетела по улице, улыбаясь и глупо хихикая. У меня будет ребенок! Я взглянула на часы — до Андрюшиного обеденного перерыва ещё уйма времени, а мне не терпелось сказать ему. Может, позвонить? Я стала выискивать телефон, но почти сразу же отказалась от этой мысли: разве можно сообщать такое по телефону? Нет, мы встретимся, и тогда я скажу ему… Я не удержалась и заскочила в «Детский мир», где совершенно потеряла счет времени, потому на встречу с мужем почти бежала, рассердилась на себя, взвизгнула от восторга и пошла медленно, повторяя:

— Я должна думать о нем.

В результате всех этих глупостей я опоздала: Андрея в кафе не оказалось, он, наверное, опять отправился по своим таинственным делам. Я едва не разревелась с досады, а потом со всех ног бросилась домой. Он непременно позвонит, я попрошу его приехать и тогда-то сообщу кое-что ошеломительное…

Я остановила такси и через пятнадцать минут уже выходила возле подъезда. Но стоило мне оказаться на лестничной клетке, как мир вокруг разом переменился. «Опасность», — всплыло в мозгу, ощутимо и ясно, точно сработал семафор. Я тревожно огляделась, достала ключи, вошла в квартиру и прислушалась. Обычные звуки: тикают часы, работает холодильник.

— Все в порядке, — прошептала я, сделала несколько шагов в сторону кухни, заглянула в неё и отправилась дальше по коридору. Гостиная. Спина стала липкой от пота. «Здесь, здесь», — настойчиво билось в мозгу, я толкнула дверь, стремительно вошла, в ту же секунду что-то отделилось от стены слева и обрушилось на меня, но в последнее мгновение я смогла увернуться. Мне метили в голову, а попали в плечо.

Я даже не успела понять, что происходит, развернулась на пятках и резко выбросила вперед ногу, и уж только тогда увидела нападавшего, рослого парня в джинсовой рубашке. Удар пришелся ему в висок, он замер на миг, а потом рухнул лицом вниз.

Я бросилась к телефону в прихожей, с намерением звонить в милицию, сняла трубку и завороженно уставилась на ручку входной двери — она медленно поворачивалась. Я хотела закричать от ужаса, но вместо этого кинулась в спальню, торопливо открыла нужный ящик шифоньера, где лежали коробки с обувью, вытащила нижнюю, сорвала крышку: в темной промасленной тряпке лежал пистолет. Я сунула руку за батарею и извлекла коробку с патронами. На все ушло несколько секунд, оружие было заряжено и снято с предохранителя, а я испуганно подумала; «Откуда я это умею?» Я знала, где хранится пистолет, я его видела, но точно знаю, что никогда не держала в руках…

В квартиру кто-то вошел. Очень осторожно сделал несколько шагов и замер. Ступая по ковру совершенно бесшумно, я продвинулась к двери. Пот застилал глаза, я боялась, что человек, замерший в прихожей, услышит мое дыхание.

— Эй, — позвал мужской голос, — Не дури, я знаю, что ты дома. Я видел, как ты вошла. Давай поговорим.

— Кто вы? — крикнула я, испытывая странное облегчение.

— Я — твоя большая любовь, — хихикнули в ответ. — Я — твоя большая любовь, которую ты сдала в утиль. Я искал тебя тринадцать месяцев. Можешь мне поверить, найти тебя было нелегко. Я только хочу поговорить. Успокойся и выходи. Где ты, в спальне?

Я выглянула в прихожую и безо всякого удивления обнаружила Анатолия, с которым несколько дней назад встретилась в кафе.

— Как ты вошел? — спросила я, демонстративно держа пистолет в обеих руках.

— Эй, — хмыкнул он. — Убери эту штуку, нервы у тебя всегда были ни к черту, а я не хочу, чтобы ты снесла мне половину башки.

— Какие нервы? Чего вам надо, черт возьми?

— Убери пушку, и поехали отсюда. Если я смог найти тебя, то сможет кто угодно… — В этот момент он достиг дверей гостиной и увидел парня, лежащего на ковре лицом вниз. — Кто это? — В голосе слышалась тревога. — Кто это? — повторил он.

— Не знаю. Он напал на меня.

— О, черт… Уходим… — Анатолий протянул руку, с намерением схватить меня за локоть, а я, переместившись вправо, ударила его согнутым коленом, и он, матерясь, отлетел к стене. — Дура, они нашли тебя, — рявкнул он, но я уже распахнула входную дверь и выскочила на лестничную клетку. В то же мгновение открылась дверь квартиры напротив и появился наш сосед-алкоголик, как всегда, в рваном трико и футболке с сальными пятнами.

— Звоните в милицию, — крикнула я, бросаясь ему навстречу. Я надеялась укрыться в его квартире, у соседа есть телефон, а телефон сейчас — моя единственная надежда.

До его двери оставалось несколько шагов, и тут я обратила внимание на его лицо. Оно не было ни испуганным, ни привычно жалким, и я поняла, что пьяным он тоже не был, и то, что он сейчас делает, он делает сознательно, а главное, профессионально. «Профессионально», — отметил мозг как сигнал опасности. Одним движением мужчина выбил из моих рук пистолет. Нырнув вниз, я бросилась ему в ноги, он качнулся, я резко выпрямилась и ударила его в грудь. Он спиной влетел в свою квартиру, но на ногах устоял, я схватила пистолет и тут услышала, как хлопнула дверь подъезда, кто-то (несколько человек) бегом поднимался по лестнице. Алкаш это тоже услышал, он захлопнул дверь, зато дверь моей квартиры распахнулась, и Анатолий рявкнул:

— Быстро сюда. — Но я бросилась вверх по лестнице. Снизу до меня донеслись странные хлопки, а я, преодолев несколько пролетов, с ужасом увидела, что решетка на двери, ведущей на крышу, заперта на навесной замок. Чертыхнувшись, я выстрелила. Звук был такой, что казалось, перепонки не выдержали и я оглохла. Тряся головой, я поднялась на крышу. Хлопнула дверь, преследователи, должно быть, воспользовались лифтом, и я бросилась по крыше и вскоре уперлась в низкое ограждение, а потом вдруг сделала то, чего от себя никак не могла ожидать: разбежалась и прыгнула на соседнюю крышу, уцепилась руками за решетку, подтянулась и через несколько минут уже спускалась по пожарной лестнице с другой стороны дома. Самое невероятное заключалось в том, что я даже не испугалась, точно по пять раз на дню прыгала с крыши на крышу, между которыми расстояние в несколько метров. И, лишь оказавшись на земле, тревожно коснулась ладонью живота и пробормотала поспешно:

— Извини.

Я торопливо огляделась: подворотня, слева гаражи, справа мусорные баки. Выходить на улицу с пистолетом в руке чистое безумие. Мне надо торопиться, я должна позвонить в милицию, а ещё сообщить мужу… Черт возьми, что происходит? Почему так много людей разом свихнулись и накинулись на меня?

Я протиснулась в щель между мусорным баком и стеной дома и спрятала оружие, затем ещё раз огляделась и торопливо покинула подворотню.

На улице все было как обычно: машины, люди, спешащие по своим делам, но для меня все точно разломилось пополам, была я и был мир, странный, непонятный и почти нереальный.

— Мне нужно позвонить, — сцепив зубы, пробормотала я, чтобы не дать этим мыслям захватить меня, и стала высматривать телефон-автомат. Мне пришлось пересечь дорогу, я сняла трубку и грязно выругалась: телефон не работал. Я швырнула трубку и тут увидела нашу машину — она сворачивала с проспекта.

— Андрей, — закричала я, размахивая руками, прекрасно понимая, что увидеть меня он не может, потому что уже свернул во двор. Я бросилась следом, чувствуя, с какой бешеной скоростью стучит мое сердце.

Я оказалась во дворе, когда Андрей уже тормозил на маленькой стоянке у входа в пивбар.

— Андрей, — закричала я, в ту же секунду дверцы притулившегося за углом «БМВ» разом распахнулись. Точно в дрянном боевике, из машины выскочили два парня с автоматами, грохнула очередь, Андрея отшвырнуло в кусты, а я завизжала, закрыв лицо руками, очередь ударила вновь, и я поняла, что стреляют в меня, кинулась со двора, не разбирая дороги и крича во все горло:

— Помогите…

Все вокруг сделалось совершенно нереальным, время перестало что-либо значить, я даже не могла сказать, сколько я вот так бежала: час, два или одну минуту, и наконец сообразила, что стою перед милицейской машиной, колочу кулаком по капоту и повторяю:

— Помогите, помогите…

— Ты что, с ума сошла? — рявкнул молодой парень в милицейской форме, — Выскочила прямо под колеса, да я еле затормозить успел…

— Моего мужа убили, — прошептала я и заплакала.

* * *

Он очень нервничал, это было заметно, курил, хмурился, зачем-то попусту чиркал зажигалкой и вглядывался в мое лицо, точно надеясь что-то прочесть на нем.

— Где мой муж? — не помню, в который раз спросила я.

— Вы утверждаете, что видели, как в него стреляли? — спросил он, игнорируя мой вопрос.

— Конечно.

— На улице?

— Да, на стоянке возле пивбара.

— А где находились вы?

— Я вам уже рассказывала.

— Расскажите ещё раз, — нахмурился он, вроде бы обидевшись на меня за что-то.

— Вы от меня больше слова не услышите до тех самых пор, пока не сообщите, где мой муж.

— Что вы делали утром, расскажите подробнее. — Он как будто не слышал моих слов. Я молчала, глядя в окно. Окна первого этажа без решеток были расположены очень низко, районное отделение милиции размещалось в старом, давно требующем ремонта здании из красного кирпича, вид у него был скучный, как и у человека, что сидел напротив. — Вы слышите меня?

Я никак не отреагировала. Там, на улице, перед милицейской машиной я лишилась сознания, а когда пришла в себя, меня привезли вот в этот кабинет, и уже два часа тип с равнодушными глазами, в потертом костюме, нелепом галстуке и несвежей рубашке (какой, к черту, костюм, жара тридцать градусов), изводил меня вопросами, игнорируя мое единственное желание знать, что с Андреем.

В него стреляли, и я сама видела, как он упал… Нет, перевалился через кусты… пока я не увижу его мертвым, он для меня живой.

— Вы слышали вопрос? — повысил голос мужчина, я не запомнила точно, как его зовут, кажется, Виктор Егорович.

— Я плохо себя чувствую, — нахмурилась я.

— Хотите отдохнуть?

— Я хочу знать, что с моим мужем.

— Хватит! — вдруг рявкнул он и даже ударил ладонью по столу, и мне стало ясно, он не просто нервничает, он едва сдерживает бешенство. — Что вы мне сказки рассказываете? Если вас кто-то преследовал, да ещё с автоматами, как вам удалось уйти?

— Я не говорила, что меня преследовали с автоматами, я даже не видела своих преследователей. Я слышала, что за мной кто-то гонится. А из автоматов стреляли во дворе, двое парней на «БМВ», двухдверный, темно-синего цвета, номер я вам сказала.

— И в такой ситуации, когда на ваших глазах застрелили мужа, вы умудрились запомнить номер?

— Андрея застрелили? — испугалась я.

— Слушайте, все, что вы рассказали, ужасная чепуха. На вас напал в квартире неизвестный, вы поднимаетесь на крышу… Кстати, почему бы вам не обратиться к соседям и не вызвать милицию? А потом вы вдруг оказываетесь на проспекте.

— Я спустилась по пожарной лестнице.

— Я помню. Дело в том, что в вашем доме нет пожарной лестницы. Точнее, она есть, но проходит через лоджии, и предприимчивые жильцы её попросту убрали. По ней невозможно спуститься.

— Я спустилась по пожарной лестнице соседнего дома. Можете проверить, она в отличном состоянии.

— Разумеется, только как вы могли на неё попасть? Перенеслись на крыльях?

— Нет, прыгнула.

— Ага. — Он посмотрел на меня, усмехнулся и покачал головой.

— Я перепрыгнула на соседнюю крышу, — упрямо повторила я.

— Разумеется, стресс и все такое… второй раз вы этот номер уже не повторите?

— Повторю, если скажете, что с моим мужем.

— А я не знаю, — откинувшись на спинку стула, вдруг заявил он. — Понятия не имею. Он покинул свое рабочее место в 13.00, и больше его никто не видел. Автоматная очередь не пустяк, вроде бы кто-то что-то слышал, но никто, заметьте, никто из жильцов трех домов, окна которых выходят в ваш двор, не видел ни «БМВ», ни машины вашего мужа, ни вас самих. Занятно, да?

— По-вашему, я все выдумала? Зачем мне это? — спросила я, чувствуя, что для него все мои слова не имеют значения.

— А вот на этот вопрос я, пожалуй, смогу ответить, — перегнувшись через стол ближе ко мне и насмешливо щурясь, заявил он. — В 11.00 вы из поликлиники отправились домой. Так?

— Да.

— А во сколько вы были дома?

— Где-то в половине второго.

— Отлично. А вот ваша соседка утверждает, что где-то около часа слышала шум в вашей квартире. Мужчина и женщина о чем-то спорили, говоря проще: скандалили.

— Чепуха.

— Да-да. Разумеется. Так же, как труп в вашей квартире. В самом деле, подумаешь, труп.

— Труп? — Я насторожилась, парня в джинсовой рубашке я не убивала, по крайней мере, когда я видела его в последний раз, он был жив, хоть и находился в отключке.

— Труп, — кивнул Виктор Егорович, точно трупы были ему только в радость.

— Вы считаете, я кого-то убила?

— Может, вы, но скорее всего ваш муженек, оттого-то вы и придумали эту дурацкую историю.

— По-вашему, я сумасшедшая?

— Не знаю. Вовсе необязательно быть сумасшедшей, я думаю, вам очень хочется нас запутать… Это желание свойственно многим из тех, кому приходилось сидеть на стуле, который сейчас занимаете вы. Меня ваше поведение ничуть не удивляет.

— Спасибо. Так кого мы убили, я и мой муж?

— Мужчина в возрасте 30-35 лет, шатен, светлые глаза, тонкий с горбинкой нос, узкие губы, на предплечье татуировка… Дальше продолжать?

Я слушала, разглядывая крышку стола. Судя по описанию, убитый — вовсе не парень в джинсовой рубашке, который напал на меня в комнате, а неведомый мне Анатолий. Значит, те, кто гнался за мной, были его врагами, и явился он в самом деле спасти меня… Только вот от кого?

Я поморщилась, почувствовав нестерпимую боль в висках. Виктор Егорович выложил на стол фотографию:

— Вот это мы нашли в его бумажнике. Никаких документов, только деньги, очень крупная сумма, кстати, и фотография. Узнаете?

Я протянула руку, но он не позволил мне взять фотографию. Анатолий в обнимку с молодой женщиной в черном парике. Тонкий нос, капризные губы, медового цвета глаза, короткая стрижка… Трудно догадаться, что это не свои волосы, но я-то знала: это парик, и ещё я знала, женщина на фотографии в обнимку с Анатолием — я.

Комната качнулась, я почувствовала головокружение, а реальность точно провисла, вот-вот готовая прорваться и выпустить из темных углов моей памяти оборотней, вампиров и прочих монстров.

— Вы его узнали, — наблюдая за мной, заявил Виктор Егорович. — Кто этот человек? Как его имя?

— Анатолий, — ответила я.

— Отлично. А фамилия, адрес, место работы?

— Я не знаю.

— Что?

— Я не знаю. Мы познакомились в пятницу, в кафе, рядом с универмагом.

— А сегодня он оказался в вашей квартире. Вы его пригласили?

— Нет.

— Значит, он пришел сам. И тут появился ваш муж, в свой обеденный перерыв. Почему бы и нет? Женатый человек, решил заехать домой. У вашего мужа было оружие?

— Я устала, у меня болит голова.

— Анна Ивановна, у нас есть показания соседки, а ещё у нас есть труп. И, пожалуйста, не морочьте мне голову. Ваш муж скрылся. Зачем вам понадобилось выдумывать всю эту чепуху с автоматчиками на «БМВ», стрельбой, прыжками с крыши на крышу? Это же глупо, неужели вы не понимаете…

Я не слушала его, смотрела на фотографию с одной мыслью: «Это безумие». Я знаю: женщина на фотографии — я. Бдительный Виктор Егорович меня не узнал, что неудивительно. Однако я-то знаю… Я спятила. Другого объяснения просто нет.

— Я повторяю вопрос: у вашего мужа было оружие? — Я перевела взгляд за окно. — Вам знакомо такое выражение: соучастие в убийстве? — не унимался он. — Чем дольше вы молчите, тем больше усугубляете свою вину. Хотите, скажу, сколько вам грозит за это самое соучастие? Женщине с вашей внешностью совершенно нечего делать в тюрьме. Так что произошло около 13.00? — Я не ответила. Он отшвырнул фотографию в сторону. — Отлично. Будем играть в молчанку? Вам же хуже. Два трупа — это, знаете ли…

— Почему два? — насторожилась я. — Вы говорили об Анатолии…

— Об Анатолии… — Он усмехнулся. — На пороге своей квартиры обнаружен ваш сосед.

— Из двадцать седьмой квартиры?

— Из двадцать седьмой. Вы знакомы?

— Нет.

— Разумеется. Вы не знаете Анатолия, вы не знаете своего соседа.

— Какая разница, знаю я его имя или нет? Как он погиб?

— Его ударили тупым предметом… Предположительно… Да так, что буквально раскроили череп.

— И это сделала я?

— А почему нет? Вы или ваш муж. Он убил вашего любовника, а затем и соседа, потому что тот имел неосторожность оказаться в роли свидетеля.

— Ясно. Когда я видела его в последний раз, он был совершенно здоров.

— А когда вы видели его в последний раз?

— Я вам рассказывала.

— Расскажите еще. — Он что-то добавил, но я больше не обращала внимания на его слова, я прислушивалась к шагам в коридоре, в висках застучало, а ладони мгновенно вспотели. Я попробовала справиться с дыханием, расслабленно сидя на стуле, вслушиваясь в тишину за дверью. Вот они, совсем рядом… они идут… Теперь я и в самом деле различала шаги, они приближались, вот кто-то замер перед дверью. Изо всех звуков: телефонных звонков, шарканья ног по асфальту, гудков автомобилей, скрипа стула, на котором сидел Виктор Егорович, я слышала только их: шаги за дверью, которые внезапно стихли.

— Что с вами? — донесся до меня голос следователя, и тут дверь распахнулась, и в душную пыльную комнату шагнули двое: высокие мужчины в светлых костюмах и темных очках. Их физиономии поражали безликостью, а они сами какой-то театральностью, точно передо мной разыгрывали сцену из очередного боевика, сплошняком состоящего из общих мест.

Но я знала, они настоящие, и подобралась. Один из вошедших поплотнее закрыл дверь, другой прошел к столу и спросил:

— Сериков Виктор Егорович?

— Да. — Мой собеседник слегка растерянно разглядывал вошедших.

— А это Шульгина Анна Ивановна? — И, не дожидаясь подтверждения, заявил:

— Мы забираем её.

— Что значит «забираем»? — нахмурился Виктор Егорович, приподнимаясь со своего стула.

— Не волнуйтесь, у нас есть соответствующее распоряжение.

Рука говорившего исчезла в кармане пиджака, воздух рассекло нечто вроде резиновой дубинки, Виктор Егорович рухнул на стол лицом вниз, а я, схватив стул, на котором за секунду до этого сидела, запустила его в окно и нырнула следом, машинально отметив: «Стрелять они не рискнут». Они и не рискнули. Я вылетела в окно, кувыркнулась через плечо и тут же поднялась на ноги. Мало того, что я умудрилась ничего не сломать, я даже боли не почувствовала. «Я так не умею», — испуганно мелькнуло в сознании, но, перекрывая все мысли, настойчивый голос внутри меня кричал: «Бежать, бежать!» И я побежала.

Я летела, не разбирая дороги, однако успела заметить, что парни в светлых костюмах разделились: один выпрыгнул в окно (весьма неумело, поднялся не сразу и бежал, слегка припадая на правую ногу), а второй, должно быть, покинул кабинет через дверь. Где-то здесь у них машина… На своих двоих мне от машины не уйти, значит, надо отрываться дворами.

Я пересекла улицу, под истошные гудки машин влетела в подворотню, опять же машинально отметив: двор проходной и тип на машине, если он не дурак, будет ждать меня на проспекте. Я бросилась в первый подъезд, пользуясь тем, что мой преследователь поотстал и видеть меня сейчас не может. У меня было всего несколько секунд, и я очень надеялась, что мне повезет, потому что если не повезет…

Я позвонила в ближайшую ко мне дверь, через три секунды она распахнулась, и толстая тетка лет пятидесяти взглянула на меня с неодобрением.

— Вам кого?

— Извините, — пробормотала я, влетела в квартиру, оттолкнув её, и захлопнула дверь. — Кто-нибудь есть в квартире?

— Да что вам надо? — возмутилась женщина, а я сначала выбросила вперед ладонь, а уж потом поняла, что делаю.

Женщина слабо охнула, привалившись к стене, и закатила глаза, я подхватила её на руки, не дав упасть на пол. Приземление вышло плавным. Женщину надо положить на диван, но это подождет. Я торопливо прошлась по квартире. Никого. Скорее всего жила она одна. На старом телевизоре фотокарточка: молодой мужчина с ребенком на руках, ползунки, чепчик, сразу не определишь, мальчик или девочка. Скорее всего это сын женщины со своим ребенком, и живет он отдельно. Квартира однокомнатная, её осмотр занял у меня несколько секунд. Я осторожно прошла к окну и выглянула, не касаясь занавески: черная «Волга» замерла посередине двора, левая дверца была распахнута настежь, рядом с ней стоял один из типов в костюме и, точно робот, рывками поворачивая голову, разглядывал окна. Второго парня не было видно.

— Кто это, черт возьми? — пробормотала я, и голос внутри меня ответил: «Они». Совсем неплохо для начинающего шизофреника.

Через десять минут в дверь позвонили. Я стояла не шелохнувшись, ожидая, что будет дальше. Тот, кто стоял за дверью, позвонил ещё в две квартиры, выходящие на лестничную клетку, но никто ему не открыл. Через некоторое время я увидела, как он покинул подъезд, а потом исчез из поля моего зрения, наверное, шел близко к дому по асфальтированной тропинке, соединяющей подъезды. «Волга» тронулась с места и направилась в сторону проспекта, а я вернулась к женщине.

Лицо её слегка порозовело, нащупав пульс, я успокоилась: скоро она придет в себя. С большим трудом я перетащила женщину на диван. Телефона в квартире не было, на всякий случай я закрыла дверь на щеколду и вновь отправилась в комнату. Распахнула шифоньер. Женщина явно жила одна, на вешалках только её вещи, правда, в целлофановом мешке висел мужской костюм, лет двадцать назад вышедший из моды. Глядя на него, я почему-то подумала об Андрее и опустилась на пол, тихонько поскуливая. Где он? Кто эти люди, преследующие меня? «Если ты будешь ныть, сидя на полу, — сообщил кто-то весьма язвительно, — то вряд ли сможешь понять. Кончай скулить, давай делай что-нибудь».

Из одежды женщины мне могли подойти только спортивные штаны и футболка. Я ещё немного порылась в чужих вещах и обнаружила парик на трехлитровой банке. Парик был старый, свалявшийся, челка стояла дыбом. Я нахлобучила его на голову и кое-как пригладила расческой. Затем внимательно посмотрела на себя в зеркало. Чужая одежда и этот нелепый парик явились отличной маскировкой, штаны на резинке, футболка в горошек, фигура приобрела некую бесформенность, и в целом я сейчас здорово напоминала приемщицу посуды или теток, которые обычно взимают дань в платных туалетах. В прихожей на тумбочке я заметила помаду, накрасила губы ядовито-красным, и сходство с подобными существами сделалось абсолютным. Я сложила в пакет свои вещи и покинула квартиру.

Во дворе было довольно многолюдно, жара уже спала, жильцы отдыхали на скамейках или не спеша прохаживались, но на меня никто не обратил внимания. Я вышла на проспект, поглядывая по сторонам, замерла возле витрины, делая вид, что жду очереди к телефону-автомату. Ничего такого, что могло бы меня насторожить, я не заметила.

Куда я иду, мне стало ясно минут через пятнадцать. До этого момента я не отдавала себе отчета, что собираюсь предпринять, а свернув на Чапаевскую, поняла, что хочу попасть домой. Конечно, это очень опасно, конечно, и милиция, и неведомые враги будут скорее всего ждать меня там, но вернуться — единственный способ что-нибудь узнать. Вдруг Андрей оставил мне записку (глупость!) или каким-то другим способом… Неважно, что я придумаю, оправдывая желание вернуться в свой дом, главное — я не могу не вернуться. Вот так толково рассуждая, я приближалась к родному дому.

* * *

Дом возник из-за поворота, а я немного притормозила.

Затем, сменив траекторию движения, завернула в соседнюю подворотню и, быстро оглядевшись, приблизилась к мусорным бакам. Пистолет лежал там, где я его оставила. Не придумав ничего лучше, я завернула его в свое платье и сунула в пакет. Затем быстро поднялась по пожарной лестнице на крышу соседнего дома и где-то с час наблюдала за своим подъездом. Через этот самый час я решила, что проникнуть в дом дело несложное, вопрос в том, что или кто ждет меня в квартире. Но прежде чем что-то предпринимать, следует дождаться темноты.

Я спустилась с крыши, на этот раз воспользовавшись чердачной дверью, которая была не заперта, и немного прогулялась по так называемому техэтажу. Среди мусора, старых коробок, двух чемоданов со сломанными замками я смогла обнаружить несколько очень полезных вещей, сунула их в пакет и лишь после этого покинула техэтаж.

У меня было что-то около часа в запасе, и я завернула в пивбар, который находился по соседству. У хозяйки квартиры я позаимствовала двадцатку и теперь с кружкой пива устроилась в уголке. Никто из присутствующих моим появлением не заинтересовался. Женщина неопределенного возраста с ярко-рыжими волосами стояла за стойкой, разгадывая кроссворд, потом потянулась, поскучала, глядя на холодильник, и включила старенький телевизор, находившийся тут же на стойке. На экране возникла какая-то жуткая физиономия, затем исчезла и бодрый голос сообщил: «А вот и мы». Женщина поморщилась и переключила канал. Шли местные новости. Склонившись над кружкой, я исподлобья смотрела на экран, чувствуя, как начинают дрожать руки. И было от чего: сегодня в городе совершено три убийства. Об одном из них говорили особо. Удар, который получил Виктор Егорович, оказался смертельным, а убила его, конечно, я, после чего, выпрыгнув в окно, скрылась с места преступления. Диктор стала зачитывать мои приметы, но фотография на экране не появилась, хотя мой паспорт остался в квартире, да и раздобыть её в паспортном столе для милиции дело двух минут. Еще одна загадка… Если меня активно ищут по обвинению в убийстве капитана милиции, соваться в квартиру — дело весьма рискованное; но, как только за окном стемнело, я вышла на улицу и направилась к своему дому.

Покойный Виктор Егорович был совершенно прав, утверждая, что воспользоваться пожарной лестницей в нашем доме было нельзя, но это только в том случае, если вы решили спуститься с крыши. Подняться на второй этаж — сущий пустяк. Появляться во дворе, куда выходила наша лоджия, я не рискнула; очень возможно, что соседи с собаками ещё не разбрелись по домам и заметят меня. От проезжей части наш дом со стороны улицы был отделен двойным рядом зеленых насаждений: ближе к дороге чахлые березки, ближе к дому разросшиеся кусты боярышника. Прогуливаться в особой близости к ним вряд ли кому придет в голову. Я нырнула в кусты и с удовлетворением отметила, что в нужном мне окне, выходящем на незастекленную лоджию первого этажа, свет не горит. Я быстро забралась в лоджию, повесив пакет на руку, прикинула расстояние до второго этажа, проверила крепость бруска, на котором крепились бельевые веревки, и ловко, точно кошка, перебралась на лоджию этажом выше. На этот раз мои способности удивления у меня не вызвали, в конце концов, это не с крыши прыгать.

Лоджия нашего соседа-алкоголика тоже была не застеклена; проверив дверь, я извлекла из пакета железку с острым концом и сломанную отвертку, которые прихватила на техэтаже, и с ловкостью фокусника открыла дверь, умудрившись сделать это практически бесшумно. Достала пистолет и осторожно вошла.

Комната тонула в темноте, я немного постояла, прикрыв дверь за своей спиной, затем сделала первый шаг. Очень жаль, что нет фонарика. Прогулявшись по квартире, я зашторила окна в комнате и кухне (шторы были тяжелые и явно не дешевые, что довольно странно для одинокого, сильно пьющего человека), затем включила свет в туалете. Такого освещения было вполне достаточно, чтобы немного осмотреться. В прихожей остались пятна крови, наверное, в том месте, где лежал убитый. В комнате беспорядок, кровать разобрана, на столе перевернутая пепельница, две пивные банки. Телевизор «Сони» в углу и видеомагнитофон. На кухне батарея пустых бутылок, штук пятьдесят, не меньше. Надо полагать, алкаш в деньгах не нуждался. Я пристроилась на полу возле туалета и попробовала понять, чем мне так не нравится данная квартира. «Общее место», — хихикнул кто-то внутри меня. В самом деле: беспорядок, бутылки, даже опрокинутая пепельница — обычный фон одинокого алкаша. Шторы, видео, постельное белье… Конечно, можно предположить, что все это досталось ему от любимой жены или матери, но мужик нигде не работал, а при таком раскладе любой нормальный алкаш давно бы все пропил.

Я поднялась и немного постояла посередине квартиры, точно принюхиваясь. Что-то такое во мне происходило, точно я считывала информацию с невидимых экранов. Затем я уверенно прошла в кухню и уставилась на шкафчик под подоконником. Обычный шкаф, запертый на задвижку. Открыв его, я убедилась, что в шкафу тоже все как обычно: трехлитровые банки (а ему-то они зачем, неужто огурцы закрывать?), лук в картонной коробке, связка чеснока. Сунув руку внутрь, я провела ладонью по верхней панели, потом постучала. Это не подоконник, расстояние до него весьма приличное.

Устроившись поудобнее, я приступила к более тщательному осмотру и вскоре обнаружила проволочное кольцо, потянула его; верхняя панель беззвучно открылась, и в глубине я нащупала полку — там хранились какие-то коробки. Я извлекла их и прошла в туалет, где горел свет. В коробке из-под туалетной воды, очень дорогой, между прочим, воды, лежали четыре тысячи долларов, свернутые в трубочку и перетянутые резинкой.

— Интересный алкаш, — хмыкнула я и перевела взгляд на остальные трофеи. Это были две видеокассеты. Сбоку какие-то значки и даты. Повертев их в руках, я прошла к видеомагнитофону, включила его и вставила кассету. Не знаю, что я ожидала увидеть, а вот увидела себя. Себя в собственной кухне. Я готовила обед и что-то напевала, чувствовалось, что у меня отличное настроение, я прошла в спальную и стала переодеваться. Вне всякого сомнения, это снимали сегодня утром. Я завороженно смотрела на экран, ожидая, что будет дальше. На пленке я прошла в прихожую и покинула квартиру. Рябь, затем дверь открылась и вошел Андрей. Я невольно вскрикнула, лицо его возникло лишь на мгновение, затем рябь и вновь я, снято несколько дней назад. Я нащупала пульт и просмотрела пленку в ускоренном режиме: стало ясно, съемка велась каждый день, одну и ту же кассету использовали несколько раз. Везде я была в одиночестве. Как только появлялся Андрей, снимать прекращали (или изображение стерли позднее). Кто-то следил за мной по крайней мере несколько последних дней.

Тому, что произошло с нами, я могла найти лишь одно объяснение: Андрей перешел кому-то дорогу (он ведь говорил о каких-то таинственных делах), и неведомые убийцы начали за ним охоту (а заодно и за мной). Но эти кассеты ставили крест на моей теории, кому-то нужна была именно я. Сосед-алкаш пытался помешать мне уйти, а некто огрел его по голове (вряд ли соратник), выходит, врагов у меня предостаточно. Убитый Анатолий мог бы кое-что прояснить, но теперь надеяться на это нет смысла.

Мой муж вряд ли имеет отношение к происходящему, скорее это нечто в моей прежней жизни. Что-то ужасное, может, поэтому в нашем доме и нет свидетельств прожитых мною двадцати четырех лет. Андрей не хотел, чтобы я вспомнила? Это всего лишь мои догадки, и грош им цена. Труп Андрея не нашли, и это вселяет надежду, что он жив. Если охотятся за мной, то он в относительной безопасности, хотя есть ещё дурацкое обвинение в убийстве Анатолия. Я вновь просмотрела кассеты, а потом, прихватив с кухни спички, прошлась по квартире соседа. После его смерти все улики уничтожили, а вот о тайнике либо не знали вовсе, либо на это не хватило времени. Я оставила кассету в видеомагнитофоне, надеясь, что милицию она заинтересует, а вторую забрала с собой; очень возможно, что кто-нибудь опередит милицию и тогда я не смогу доказать, что за мной следили.

Я прошла к входной двери и прислушалась. Где-то работал телевизор (наверное, у соседей справа), ничего подозрительного. Я тихо выскользнула на лестничную клетку и приблизилась к своей двери. «Плевый замок», — подумала я, раз взглянув на него. Любопытная мысль, ещё вчера она вряд ли пришла бы мне в голову. Осторожно и особо не спеша, я извлекла из пакета металлический штырь и через несколько секунд уже входила в квартиру. Здесь основательно все перерыли, вряд ли я обнаружу что-то интересное, но попробовать стоит. Держа в одной руке пакет, а в другой оружие, я прошлась по квартире, не испытывая ни страха, ни особого волнения, только легкое недоумение, что ещё сегодня утром здесь был мой дом.

Ничего похожего на засаду. Я убрала оружие и прикинула, где, исходя из увиденного на кассете, находились камеры. Картина в гостиной, зеркало в спальне, вытяжка в кухне… если их не обнаружили милиционеры, значит, кто-то постарался до них. Между стрельбой во дворе и моим «приходом в сознание» прошло где-то около часа, вполне достаточно времени, чтобы укокошить Анатолия и уничтожить улики. Это мог сделать поджидавший меня в гостиной парень. Пришел в себя, неожиданно напал на Анатолия… Были ещё типы, что гнались за мной, и сосед — липовый пьяница. Ему не пришлось по душе развитие событий, и он поспешил уничтожить следы своей деятельности, но был недостаточно осторожен, и его убили. Одни загадки. Я порылась в верхнем ящике комода: документов не было, ни моих, ни мужа. Свой паспорт я видела лишь однажды, месяца два назад, когда впервые обратилась в поликлинику. Паспорт был новый, выданный местным РОВД, мой потерялся во время аварии. Вспомнив об этом, я неожиданно зло хмыкнула. Затем собрала кое-какие вещи и уже хотела покинуть квартиру, но что-то в моем сознании вдруг забило тревогу, и подходить к двери я поостереглась. Подхватила сумку, распахнула окно в спальне, выходящее на улицу, и огляделась. Входная дверь тихо скрипнула. «А вдруг это Андрюша?» — подумала я, прикрыла окно и нырнула под кровать, сняв пистолет с предохранителя.

Кто-то тихо прошел по коридору, мужчин было двое, вскоре я увидела их ноги, обутые в кроссовки, сначала появилась одна пара, затем вторая.

— Не дура же она, чтоб сюда явиться, — сказал один.

— Стас говорил, она ничего не помнит.

— Глупости. Как это ничего не помнит?

— Откуда мне знать? Что я, доктор?

— Ладно, посмотрели и сваливаем. Вдруг менты нагрянут?

— Не каркай.

Шаги в сторону входной двери, тихий скрип, и все стихло. "И это называется «проверить», — мысленно покачала я головой, выбираясь из-под кровати, но сочла за благо поскорее покинуть помещение. Кто-нибудь из соседей мог заметить движение возле нашей двери и сообщить в милицию. На лестничной клетке ни души, свет горит и тишина, как на кладбище, даже телевизор у соседей уже не работал. Держась ближе к стене, я спустилась на первый этаж, перехватила сумку поудобнее и пошла, приволакивая ногу, бормоча под нос:

— А Ольга-то дура… нет, в самом деле… — На мне все ещё были спортивные штаны, футболка и парик, и я надеялась, что узнать меня будет нелегко. Стукнув дверью подъезда и выругавшись, я оказалась на улице, постояла немного, нелепо озираясь, и отправилась в сторону проспекта.

Машину я заметила почти сразу. «Девятка» притулилась ближе к сараям. Ничего подозрительного в ней не было, но я знала — это они. Равнодушно мазнула взглядом по машине, оказавшись в свете фонаря, покачнулась, восстановила равновесие, бормоча ругательство, и пошла дальше. Двигатель «девятки» не заработал, значит, те, кто в ней, ничего не заподозрили. Удалившись от дома на несколько кварталов, я остановила такси и вскоре уже стояла на объездной дороге. Из города мне надо срочно выбираться, но вокзал для меня слишком опасен — там будут искать в первую очередь и милиция, и те, кто за мной охотится. Моей маскировки хватит ненадолго. Стоит первому попавшемуся милиционеру спросить у меня документы, и неприятностей не оберешься. Остается попутный транспорт. Добраться до ближайшего областного центра, а дальше в Екатеринбург. Там живут люди, способные ответить на мои вопросы и помочь разобраться в том, что происходит. Мои родители должны знать, что случилось со мной год назад…

* * *

Была ещё одна причина, по которой я так торопилась в Екатеринбург. Если Андрей жив, он позвонит моим родителям или приедет, но непременно даст знать о себе. Я даже думать не хочу о том, что он погиб.

Ночь была темной, я зябко ежилась, стоя на обочине, движение на дороге, несмотря на позднее время, было довольно оживленное, но подвезти меня никто не спешил. И тут мне наконец повезло. Старенькие «Жигули» притормозили рядом, а я, назвав соседний областной центр, удостоилась кивка пожилого дядьки за рулем, устроилась на заднем сиденье и вскоре уснула.

Мне снился тот же кошмар: темная комната, распахнутая дверь, силуэт человека и ужас, парализовавший меня. Я хочу кричать и не могу… Тут словно кто-то толкнул меня, я мгновенно проснулась, ещё до этого во сне сообразив, что машина стоит на месте. Приоткрыла глаза. Предрассветные сумерки. Мы в лесу. Мужик на переднем сиденье потрошит мою сумку. На его лбу капли пота, он завороженно смотрит на увесистую пачку долларов. Перевел взгляд на меня, облизнул губы, доллары исчезли в его кармане, а рука скользнула вниз, там под сиденьем скорее всего монтировка. Я расслабленно полулежала на заднем сиденье, выжидая, что будет дальше. Монтировкой в кабине «Жигулей» особо не намашешься… Видимо, решив так же, мужик открыл свою дверь, вышел, обогнул машину, а я подобралась. Как только он распахнул дверь с моей стороны, я обеими ногами ударила его в живот, дядька слабо хрюкнул и осел в траву, а я ударила ещё раз, теперь в голову. Выскочила из машины, монтировка валялась рядом, он попытался схватить её, но я его опередила.

— Где ты украла деньги? — пробормотал он. — Ты ведь их украла? Откуда у тебя деньги? Тебя в тюрьму посадят. — Дослушивать я не стала, ударила его по голове, и он отключился.

Я достала деньги из его кармана, затем подтащила мужика к дереву, выдернула старенький ремень из брюк и связала ему руки. Если учесть, что руками он обхватывал ствол, сидя к нему спиной, освободиться будет не просто. Пошарив в машине, я нашла полотенце и, вернувшись к незадачливому грабителю, очень ловко соорудила кляп.

Колеса на влажной траве буксовали, и я потратила минут десять, прежде чем выехала на лесную дорогу. Я понятия не имела, с какой стороны мы сюда прибыли, и отправилась наугад. Дорога вывела меня к леспромхозу. Судя по запустению, здесь либо был выходной, либо леспромхоз вообще приказал долго жить.

Я развернулась возле давно не крашенных металлических ворот и поехала назад. Через несколько минут песчаная дорога расширилась, на смену соснам пришли чахлые березки, из травы торчали пни, а я усомнилась, смогу ли выбраться из этого богом забытого места. Затормозив, вышла из машины и прислушалась: где-то совсем рядом шумело шоссе.

Я продолжила движение по единственной дороге и через некоторое время выбралась на асфальт. Ни одного указателя. Оставалось только гадать, в какой стороне мой город, а в какой тот самый, куда я желала попасть. Первый указатель появился через несколько километров, ехала я в нужном направлении, с чем себя и поздравила. Вряд ли дядька сможет быстро освободиться (места здесь не очень оживленные, да и с ремнем ему придется повозиться), но все равно: машина не лучший вид транспорта для меня. Первый же инспектор прервет мое путешествие. Однако до областного центра я добралась без происшествий, остановилась в пригороде, переоделась в машине, оставила её возле гастронома и дальше отправилась пешком.

Через сорок минут тряски на стареньком трамвае я стояла на площади со зданием железнодорожного вокзала в центре, построенном ещё при царе Горохе, давно не ремонтированном, грязным и каким-то неприютным. Здесь мне опять повезло: поезд в нужном мне направлении отправлялся меньше чем через час. Купив билет, я едва успела позавтракать в кафе, таком же обшарпанном и неуютном, как и вокзал. Еда тоже оставляла желать лучшего, но я особо не привередничала и съела все, что мне подали.

Через десять часов я опять стояла на площади, почти точной копии предыдущей, с билетом в кармане до Екатеринбурга, перекусила в ресторанчике со скромным названием «Метрополь», а ещё через два часа, лежа на верхней полке, наблюдала, как исчезают в ночной темноте редкие огни, вновь дремала, вздрагивала, чего-то пугаясь, прислушивалась к стуку колес и пыталась отгадать, что ждет меня впереди.

Солнечным днем я стояла на площади рядом с вереницей такси, смотрела по сторонам и пыталась успокоиться. Сердце билось так, что я всерьез подумала: может, стоит устроиться где-нибудь на скамейке и переждать? И тут я увидела четырнадцатый троллейбус. Он совершенно не отличался от других, прогрохотавших мимо меня, но я, разом вспомнив рассказы Андрея, бросилась к остановке и успела вскочить в него. Не знаю, на что я рассчитывала, но торопливо оглядела салон и вздохнула: наверное, всерьез верила, что увижу здесь мужа. Он так же, как и я, добрался до Екатеринбурга и, повинуясь безотчетному порыву… Три остановки я таращилась в окно, силясь прийти в себя от разочарования, затем начала приставать к пассажирам, и вскоре к разочарованию прибавилось чувство тревоги: мои родители жили в другом районе, так что добираться домой на четырнадцатом троллейбусе я не могла. Либо мои родители переехали, либо Андрей что-то напутал. Наверное, до дома я добиралась с пересадкой, ведь я понятия не имею, где находится институт, в котором училась. Из-за какого-то странного упрямства я доехала до конечной, а здесь пересела на такси.

Родители жили в сто двадцать восьмом доме, но я попросила остановить возле восьмидесятого. Очень возможно, что те, кто преследуют меня, уже здесь. Нырнув в ближайшую подворотню, я переоделась в спортивные штаны и футболку, нахлобучила на голову парик, который однажды уже выручил меня, и в таком виде достигла сто двадцать восьмого дома. Типовая девятиэтажка с застекленными лоджиями, пять подъездов, квартира родителей во втором, этаж, должно быть, третий. Я мельком заглянула во двор, проходя мимо, через два квартала свернула и вышла к дому с другой стороны только для того, чтобы убедиться: поблизости нет безопасного места, откуда я могла бы вести наблюдение за подъездом. Все осложнялось ещё и тем, что я не знала, как выглядят мои родители, и если я даже увижу их на улице… Выход один: позвонить и узнать, интересовался ли кто мной. Это тоже опасно, телефон могли прослушивать… Я должна встретиться с мамой, я должна все выяснить, мама знает, что со мной было до одиннадцатого мая прошлого года, мне никогда не разобраться одной во всей этой чудовищной ситуации. Я должна встретиться с мамой…

Тут я сообразила, что стою возле магазина «Продукты», пожилая женщина с подкрашенными голубоватыми волосами сошла со ступенек, недовольно косясь в мою сторону.

— Вы не скажете, где здесь телефон-автомат? — спросила я.

— Понятия не имею. — Голос её звучал строго, она поспешно отвела глаза, а я, не придумав ничего лучшего, вошла в магазин и выглянула в окно. Женщина не торопясь пересекла двор и исчезла в нужном мне подъезде.

Минут пятнадцать я наблюдала за просматривавшейся отсюда частью двора, прекрасно понимая всю наивность подобных предосторожностей. Они могли находиться в любой из квартир, чьи окна выходили во двор, в десятке машин, замерших на стоянке слева, в конце концов, они могли ждать в квартире родителей. Милиция так просто обязана была связаться с ними и даже устроить засаду, ведь меня обвиняют в убийстве их сотрудника…

На меня уже обращали внимание, продавец кондитерского отдела нет-нет да и косился в мою сторону. Надо решаться.

Телефон оказался за углом, я набрала номер и вскоре услышала мамин голос.

— Да?

— Мама, — вышло хрипло, так я волновалась. — Мама, это я.

— Анечка? — В её голосе зазвенела радость. — Здравствуй, дочка. Как твои дела? Я звонила вам вчера, почему-то никто не отвечал. Ты слышала мое сообщение на автоответчике?

— Нет, мама. Меня никто не спрашивал? Андрюша не звонил?

— Андрюша? Нет. А что случилось?

— Мама, кто-нибудь интересовался мною?

— У нас? Нет, а что случилось?

— Из милиции не звонили?

— Господи, Аня, что за странные вопросы? Ты меня пугаешь. Что происходит?

— Не знаю, мама. Я ничего не знаю. Мне очень страшно.

— Анна, прекрати меня пугать и объясни, в чем дело.

— Мама, я в трех шагах от твоего дома.

— Ты в Екатеринбурге?

— Конечно.

— Тогда почему ты, не идешь к нам? У тебя много вещей, ты на такси? А где Андрюша?

— Я сейчас приду, — ответила я и повесила трубку. Затем ещё раз набрала номер родителей: короткие гудки. Мама кому-то звонит или просто неаккуратно положила трубку?

Оглядевшись, я торопливо пересекла двор и вошла в подъезд, нужная мне квартира находилась на втором этаже. Внушительная металлическая дверь, обитая дерматином. Я надавила кнопку звонка, рука дрожала. Дверь открылась сразу, точно мама поджидала с той стороны, не отходя ни на шаг… Дверь открылась, и я с некоторым удивлением увидела женщину, с которой столкнулась на ступеньках магазина. Пушистые, совершенно седые волосы, оттого-то они и имели после окрашивания немного смешной голубоватый оттенок, строгое лицо, в котором не было ничего от моего, тонкие вытянутые в нитку губы, но главное, глаза: какого-то странного цвета, словно выцветшие, они смотрели сурово и даже зло, а я растерялась, и только мамин вопрос вернул меня к действительности:

— Вам кого? — резко спросила она, с явным намерением захлопнуть дверь перед моим носом.

— Мама, — позвала я жалобно, точно пытаясь избавиться от наваждения, и лишь тогда вспомнила, что я нелепо одета, в дурацком парике, и мама попросту меня не узнала.

— О господи, — пробормотала она испуганно, втянула меня в просторную прихожую и захлопнула дверь. — Анечка, что за странный маскарад?

Я стянула парик, наблюдая за ней. Выражение её лица изменилось, теперь на нем читалась тревога, и только глаза остались прежними. Она вглядывалась в меня, точно надеясь прочитать мои мысли, затем торопливо обняла меня и прижала к груди, а я удивилась: на первый взгляд она казалась хрупкой и гораздо старше своего возраста, но теперь, прижимаясь к ней, я ощутила силу, идущую от её костистого тела, к тому же мама была выше меня ростом почти на полголовы.

— Девочка моя, — прошептала она, гладя узкой рукой мою спину. — Как я рада, что ты приехала. Но почему так неожиданно? Идем выпьем чаю. Папа только что уснул, не стоит его беспокоить. Вот он удивится… — «Удивится», а не «обрадуется» почему-то резануло мне слух, и что-то похожее на тревогу, не страх перед теми, кто преследовал меня, а именно тревога шевельнулась в глубине моего сознания и начала расти. — Идем в кухню.

Кухня была небольшой, чистенькой и уютной. Я устроилась на стуле, пытаясь понять, что меня беспокоит, все казалось не правильным, нереальным, точно мне снился сон и уже во сне я знала, что сплю и все это не взаправду.

— Хочешь чаю?

— Мама, сколько мы не виделись? — спросила я, не зная, с чего начать наш разговор.

— Почти год. — Она вроде бы удивилась. — Почему ты спрашиваешь?

— Происходит что-то странное. Кто-то пытался меня убить, стреляли в Андрюшу, я даже не знаю, жив он или нет. Он не звонил?

— Андрюша? Не звонил. Ты говоришь безумные вещи. Кто хотел убить вас? С какой стати? Андрюша ведь не бизнесмен, он рядовой труженик… Ты ничего не выдумываешь?

— Мама, — позвала я в отчаянии, она поставила передо мной чашку и сказала:

— Ну-ну, успокойся и расскажи по порядку. Нам совершенно некуда торопиться. Ты ведь не на полчаса заскочила?

Я подумала: моя мама была учительницей, и этот тон, и этот пронизывающий взгляд выработан годами, это отметины профессии, и тут же мне в голову пришла другая мысль и так поразила, что я на мгновение лишилась дара речи. Я никогда не любила свою мать. И она тоже не любила меня. Ни сейчас, ни в детстве. Я была любимицей отца и любила его. Он был самым близким для меня человеком: отцом, другом, наставником, кем угодно, и в этой моей любви совершенно не было места для женщины, то есть для матери.

— Ты плохо выглядишь, — сказала она участливо.

— Где папа? — спросила я.

— Отдыхает. Не беспокой его.

— Я только взгляну.

— Он просыпается от малейшего шума. Честно говоря, мне нелегко с твоим отцом. Пусть спит. Расскажи мне о том, что произошло.

— О чем?

— Да ты меня с ума сведешь. — Ее тонкие брови сошлись у переносицы. — Ты являешься сюда, рассказываешь совершенно нелепую историю… Вы что, поссорились с Андреем?

Я потерла виски, уговаривая себя, что все это не сумасшествие, я не проснусь от собственного крика и это все взаправду: кухня, мама и я сама.

— Мама, ты слышала, что я сказала: нас пытались убить.

— Разумеется, я слышала. По-моему, это глупость. С какой стати тебя кому-то убивать?

— Я не знаю. Я ничего не помню из того, что было со мной раньше. Я помню день, когда Андрюша выписывал меня из больницы. Я лежала одна в палате, белые шторы на окнах, вошла сестра и сказала: «За вами приехал муж», а потом я увидела Андрюшу. Но это не была больница в Екатеринбурге, потому что из той больницы мы ехали на машине не больше часа, и он привез меня к нам домой. По дороге рассказывал, кто я и что произошло со мной. И от него я узнала, что я Шульгина Анна Ивановна, что мои родители живут в Екатеринбурге, что ты уехала домой, потому что у папы сердечный приступ.

— Да, так и было, — растерянно ответила мама. — Почему ты говоришь, что ничего не помнишь?

— Мама, как же так, если авария произошла в Екатеринбурге, почему я оказалась за сотни километров отсюда, в какой-то больнице…

— Это вовсе не больница, это был санаторий. У тебя были проблемы с позвоночником, и нам посоветовали отправить тебя туда. И мы поехали. Потом папа вернулся домой, чтобы продлить отпуск, и тогда с ним случился сердечный приступ.

— Меня перевезли в санаторий в бессознательном состоянии?

— Нет, конечно. Это было бы попросту невозможно.

— Но я ничего не помню. Совершенно ничего. Ни тебя, ни отца, ни врачей, ни аварию, ни своего имени. Совершенно ничего. Что со мной было и кем я была до одиннадцатого мая прошлого года?

— Невероятно, — нахмурилась мама. — Почему ты раньше мне ничего не рассказывала?

Я что-то ответила, но не мой ответ и даже не то, что говорила мама, занимало меня, а только одна мысль: я сижу в углу, прямо напротив двери в кухню, зажатая между столом и холодильником, слева окно, но что толку мне от этого окна, если мы на втором этаже? Мама устроилась рядом, и теперь, чтобы покинуть этот угол, мне придется…

— Я все-таки хочу взглянуть на папу, — пролепетала я. — Не думаю, что он рассердится, увидев меня.

— Конечно, дорогая, я совсем не это имела в виду…

Я поднялась, не дослушав её, и она вынуждена была подняться и отступить под моим напором.

— Где он?

— В спальне.

— Мама, я не помню, где у нас спальня.

— О господи, идем за мной.

Я вышла в прихожую, узким коридором достигла спальни и распахнула дверь. В кресле в профиль ко мне сидел мужчина, старый, лысый, свет от окна падал на его лицо, а я в ужасе замерла, потом сделала несколько шагов, он повернулся, а я едва не закричала.

— Здравствуй, дочка, — елейным голосом сказал он, хотя глаза его смотрели с откровенной ненавистью, а я, холодея и цепляясь за тонкую нить здравого смысла, вдруг совершенно отчетливо и неотвратимо поняла: это не мой отец. Этот человек никогда не был моим отцом. Я резко повернулась и увидела глаза матери, она прижалась спиной к двери и исподлобья смотрела на меня.

— Это не мой отец, — чеканя слова, сказала я. — Что вы сделали с моим отцом?

Человек в кресле поднялся, зло хихикнув, а та, что стояла у двери, злобно пробормотала:

— Ты сошла с ума. Разве ты ещё не поняла? Ты сумасшедшая. Ты убийца, ты убиваешь в припадке безумия. Тебе нужна помощь. Слышишь? Ты должна лечиться, ты опасна. — Она шипела, слюна скопилась в уголках рта, и оттого, наверное, женщина с бесцветными глазами напомнила мне змею. А тот, что находился сзади, все приближался. И в его походке, поджарой, тренированной фигуре не было ничего от больного старика. Они оба дышали неприкрытой ненавистью и походили на вампиров из дурного фильма ужасов. Не оборачиваясь, я ударила ногой, с удовлетворением отметив, как он взвыл от боли, стремительно развернулась на пятках и ударила ещё раз. Женщина отлепилась от двери и бросилась на меня, желтоватые ногти нацелились в лицо, удар кулаком в грудь отбросил её в сторону, но не остановил; взвыв, она бросилась ещё раз, левая рука вцепилась в мое лицо, а мне показалось, что это не ладонь, а когтистая лапа. Я ударила её очень сильно, лицо женщины посерело, она рухнула на колени, взвыв не от боли даже, а от отчаяния, я бросилась в прихожую, схватила сумку, и пока доставала пистолет, они оба уже появились в коридоре, двое нелюдей с горящими ненавистью глазами. «Таких не остановить», — с ужасом подумала я, но пистолет в моих руках все же заставил их замереть.

— Ты ведь не станешь стрелять в свою мамочку? — спросила она и даже улыбнулась, а я подумала: «Я действительно сошла с ума, по-настоящему такого не бывает». — Доченька, дорогая, мы поможем тебе, ты ляжешь в хорошую больницу, ты выздоровеешь…

— Где Андрей? — спросила я в отчаянии.

— Ты убила его. Ты всех их убила. Ты больна, тебе надо в больницу. Доверься мне, и все будет хорошо. — Она смотрела мне в глаза и шаг за шагом приближалась, и тот, что был с ней, тоже. Я отступила, щелкнула предохранителем. Что-то стекало с подбородка, я провела по лицу ладонью и обнаружила кровь на пальцах, распахнула дверь, подхватила сумку и вышла, на одно мгновение увидев свое отражение в зеркале: бледное лицо, залитое кровью, рысьи глаза, безумное, почти нечеловеческое лицо. Я захлопнула дверь и бросилась вниз по ступенькам, ожидая, что они кинутся следом или закричат, но было тихо, только мои торопливые шаги, и ничего больше.

Я открыла подъездную дверь и оказалась в узком пространстве между первой и второй дверью и только тогда подумала: «Мне нельзя на улицу». Рядом ещё одна дверь, должно быть, в подвал, я дернула за ручку, и дверь открылась, я торопливо спустилась вниз. Солнечный свет сюда не доходил, а где включатель, я не знала, да он был мне и не нужен сейчас, темнота казалась спасительной.

Я продвигалась вперед очень осторожно и прислушивалась. Вот подъехала машина, шаги на лестнице, чьи-то голоса, ребенок плачет. Слева пробивался свет, там окошко, забранное решеткой, вокруг множество дверей, номера квартир написаны мелом. Обыкновенный подвал с клетушками… Они в основном заперты, навесные замки, это мне не подходит… дверь с личиной, открыть её плевое дело… Я вошла в темный чуланчик, аккуратно закрыла дверь, заблокировала её ржавой лопатой. Сюда могут явиться хозяева, хотя в такое время года делать здесь особенно нечего — заготовки на зиму давно подъели, а клетушки эти в основном для них и существуют.

Помещение было маленьким, яма для картошки, большой ящик, в котором хранили морковь, полки вдоль стены, сейчас пустые. Я устроилась на нижней и стала ждать. Где-то за перегородкой шуршали мыши, затем к их возне прибавился ещё звук, а сердце мое тревожно забилось. Кто-то, не один, двое, нет, трое двигались по узкому коридору. Двигались почти бесшумно, мысленно я видела их напряженные лица, их вытянутые вперед руки… Сквозь щели двери на мгновение мелькнул луч фонарика, а я усмехнулась: ребята неосторожны, а может, чересчур самонадеянны?

На осмотр подвала они потратили минут пятнадцать, я слышала их удаляющиеся шаги, хлопнула дверь. Тишина. Где-то рядом должна быть их машина, а может, и две. Дом будут держать под наблюдением. Даже если они уверены, что я сбежала, все-таки рисковать не станут. Если «родители» остались в квартире, они скорее всего не ждут моего возвращения. Почему бы не навестить их и наконец кое-что не узнать?

Я поднялась с полки, на которой сидела, сунула сумку в угол, завалив её старыми мешками, сняла пистолет с предохранителя и очень осторожно открыла дверь. Длинный коридор тонул в темноте, я преодолела его минуты за две и вскоре поднималась по лестнице. Мелькнула мысль: они могли запереть дверь, но дверь в подвал оказалась открыта, я постояла в небольшом пространстве между дверью в подъезд и дверью на улицу, детский голосок что-то напевал совсем рядом. Я распахнула дверь в подъезд, поднялась на три ступеньки и оказалась перед лифтом, вошла и нажала кнопку девятого этажа. На площадке было пусто. Тишина такая, точно весь дом вдруг вымер. Я спустилась по лестнице на третий этаж. Несколько минут стояла, прислушиваясь, потом спустилась ещё на один пролет. Дверь в квартиру «родителей» была закрыта неплотно, будто кто-то нарочно приглашал меня войти, а внутренний голос отчаянно взвыл: «Опасность», но я распахнула дверь и вошла. Запах… Такой знакомый запах, вызывающий тошноту и головокружение. Я сделала несколько шагов, прежде чем увидела кровь на стене, кто-то цеплялся за стену окровавленными пальцами. Я свернула в комнату. Та, что называла себя моей матерью, лежала возле самого порога. Ковер, пол, стена, одежда на женщине — все было залито кровью. Трудно поверить, что столько крови могло содержать её сухопарое тело. Мужчину я нашла в кухне, он пытался открыть окно…

Я быстро проверила квартиру, заперла дверь и вернулась к трупам. Было странно ощущать в себе равнодушие при виде изувеченных тел. Ни страха, ни отвращения, только досада, что я опоздала. ТЕ меня опередили.

Торопливо выдвигая ящики комода в спальне, я выбрасывала их содержимое на пол, прекрасно понимая, что никаких улик здесь не найду. Они не оставляют улик, и все-таки я продолжила обыск. Одежда, какие-то бумаги, квитанции, я бегло их просмотрела: ничего. Ничего, что давало бы возможность понять: кто эти люди и почему они выдавали себя за моих родителей? Женщина сопротивлялась убийцам, её руки в порезах, она хватала нож, которым её убивали, и умерла не сразу, её ударили несколько раз. Что это за типы, которые не могли убить с одного удара? Я не верила, что ТЕ послали не профессионалов. Значит, в этом кровавом кошмаре есть смысл, это послание? Что они хотели сказать им?

Мне надо было уходить, возможно, женщина кричала, возможно, её кто-то услышал и вызвал милицию. Но уйти я не могла, я надеялась найти хоть что-то, обрывок бумаги с моим именем, фотографию, паспорта моих мнимых родителей…

В дверь позвонили, я замерла, на мгновение перестав дышать. Ну вот, я упустила свой шанс, я не должна была оставаться здесь, это глупо, глупо. Звонок повторился. Очень настойчивый. Стало ясно: тот, кто стоял за дверью, просто так не уйдет. Я оглядела комнату: истерзанное тело на полу, пятна крови на стенах, разбросанные вещи, выдвинутые ящики шкафов… Хмыкнула, покачав головой, и засмеялась. ТЕ ребята — молодцы, они лишили меня последней возможности…

Раздался страшный треск, входная дверь распахнулась, топот ног… «Зря они надеялись», — все ещё смеясь, подумала я и шагнула к окну. На то, чтобы открыть его, потребуется время. Я подхватила с пола тяжелые бронзовые часы, машинально отметив, который час они показывают, и запустила их в окно. Со звоном посыпались стекла, а я, вскочив на подоконник, шагнула вниз вперед спиной, потому что мне хотелось увидеть лицо того, кто ворвется в комнату, лицо человека из моего сна, убийцы отца, я хотела увидеть его прежде, чем умру.

— Она выпрыгнула. — закричал кто-то, а я опять едва не рассмеялась — сдали нервы, — потому что лица не увидела.

Я ударилась обо что-то спиной, зажмурилась от боли и только тогда сообразила: под окном высокие кусты, кажется, сирень, я упала на них, ветки смягчили удар, я скатываюсь вниз, вниз, вниз…

* * *

Ему было лет пятьдесят, усталое лицо, усталые глаза, на меня он смотрел с брезгливым сожалением.

— Я вас ещё раз спрашиваю: ваше имя?

— Шульгина Анна Ивановна, — заученно повторила я. Это длилось второй день, второй день я здесь. Выпрыгнув со второго этажа, я заполучила с десяток синяков и ссадин, умудрилась остаться живой и даже не сломала ни одной кости. Пролежав несколько дней в больнице, вчера я впервые встретилась с Петром Петровичем. Он устал от меня, я от него, а дело не сдвинулось с мертвой точки. Для него вообще-то все ясно: на момент ареста при мне не было документов, зато был пистолет (его нашли в кустах с моими отпечатками пальцев), в квартиру я проникла с целью ограбления и зверски убила пожилую супружескую пару. Выражение брезгливости на его лице сменяет отвращение: что я надеялась найти в квартире: золото-бриллианты? Шульгина Анна Ивановна, твержу я упрямо.

— Убитые — мои родители, Осипенко Людмила Васильевна и Осипенко Иван Иванович. Я приехала к ним в гости, вышла на несколько минут из дома, мама попросила сходить меня за хлебом, а когда вернулась, нашла их убитыми.

Он не верил ни одному моему слову, усмехался, смотрел зло, надеясь, что мне надоест все это и я скажу правду. А я твердила, как урок, одно и то же, зная, что в этом мой единственный шанс. Возможно, ТЕ вовсе не хотели, чтобы я погибла. Они хотели изолировать меня лет на десять. Занятно. И в квартиру ворвались вовсе не они, а милиция. Кто-то из соседей действительно слышал крики и позвонил.

Следователь устало ловит меня на мелочах:

— Вы пошли за хлебом?

— Да.

— В хлебнице мы обнаружили достаточно хлеба. Свежего.

— Значит, она решила иначе.

— Кто она?

— Моя мать.

— Почему же вы убили своих родителей? — Кажется, этот вопрос очень его занимал.

— Я не убивала. — Они должны проверить мои данные, запрос скорее всего уже послали. И что им ответят: убитый мною следователь, побег, труп в квартире, труп соседа на пороге. Я чувствую странное спокойствие, им придется разбираться со всем этим, чем нелепей и фантастичнее будет то, что они узнают, тем тщательнее им придется разбираться.

— Расскажите подробнее о себе.

— Я вам уже говорила: о себе я ничего не помню. Одиннадцатого мая прошлого года я попала в аварию. У меня была травма головы. Мое первое воспоминание относится к концу февраля этого года. Я сидела в кресле-коляске… Эта женщина… моя мать… сказала, что я в то время была в санатории… возможно. Так вот, вошла девушка, медсестра и сказала: «За вами приехал муж». Он взял меня на руки, перенес в машину… Я вам уже рассказывала.

— Расскажите ещё раз, — нахмурился он. И я рассказываю.

— Я хотела встретиться с матерью, чтобы её расспросить…

— Расспросили? — Голос звучит язвительно.

— Не успела. Когда я вернулась из магазина, и она, и её муж были убиты.

— А вы принялись копаться в ящиках?

— Да. Я хотела узнать что-нибудь о себе.

— Что-нибудь о себе?

— Да. Что-нибудь.

— Вы продолжаете утверждать, что вы Шульгина Анна Ивановна, девичья фамилия Осипенко?

— Это единственное имя, которое я считаю своим.

— Очень интересно. Взгляните сюда. — Он положил передо мной лист бумаги, отпечатанный на компьютере текст, строчки прыгают перед глазами.

— Что это?

— Читайте. — Я тупо смотрела в бумагу, а он, не выдержав, сказал:

— Осипенко Анна Ивановна умерла в возрасте восьми лет от лейкемии.

Я на мгновение зажмурилась, испуганно метнулась мысль: «Господи, кто я?» Но особого удивления не было. Те, что погибли в квартире, не мои родители, значит, я не их дочь.

— Может, вы действительно Шульгина Анна Ивановна, но ни в каких родственных связях с убитыми вами людьми не состояли.

— Она звонила мне не реже раза в неделю. И я звонила ей. Проверьте на телефонной станции. Эти люди утверждали, что они мои родители. — Он говорит что-то и задает свои вопросы, я уговариваю себя быть терпеливой. Здесь, за толстыми стенами с решетками на окнах, я в безопасности. Милиции придется поработать, если они хотят довести дело до суда. Это мой шанс, в одиночку мне не справиться.

Я не знаю своего имени, я не знаю, кто я и откуда, ТЕ позаботились о том, чтобы люди, способные рассказать мне об этом, исчезли: мои родители, мой муж… Я должна быть терпеливой и ждать.

Дни тянулись за днями, лицо Петра Петровича приобрело мученическое выражение, глаза пустые, вопросы прежние. Какого черта они не шевелятся? Я смотрю в лицо следователя, и во мне растет раздражение, а потом приходит страх, он пульсирует в висках, от него потеют руки, и я говорю зло:

— Они здесь.

— Что?

Чужая бестолковость доводит меня до бешенства.

— Они здесь, слышите вы, идиот несчастный. Они здесь, совсем рядом, я чувствую. Ваш коллега тоже не верил, они вошли в кабинет, а он даже ничего не успел понять, и они убили его.

— Успокойтесь, — пробормотал он, неожиданно меняясь в лице, я вскочила и заметалась по комнате, потому что чувствовала: они рядом, за этой стеной. Он, кажется, закричал, дверь распахнулась, а я бросилась к ней, истошно вопя, красная пелена застилала взор, а потом все исчезло: крики, топот ног, какие-то лица… Сделалось пронзительно тихо, а чей-то голос прошептал на самое ухо:

— Не бойся.

* * *

Своего я добилась, меня поместили в психушку. Удрать отсюда не в пример легче, правда, и ТЕМ тоже проще добраться до меня. Железные решетки, двери с «глазками», сходство с тюрьмой бросается в глаза, только вместо охранников — санитары в белых халатах. Санитарам со мной никаких хлопот, веду я себя на редкость спокойно, а вот врач, мужчина лет тридцати семи, высокий, пижонистый, с окладистой бородой и очках в золотой оправе, явно намучился: с тех пор как меня привезли сюда, я не сказала ни слова. Он что-то говорит, я слушаю, глядя ему в глаза, иногда хмурюсь, иногда улыбаюсь, но никогда не отвечаю.

Обрывки разговоров, доносящихся из коридора, несколько между делом брошенных фраз… Они и в самом деле считают меня чокнутой. Посттравматическое состояние, амнезия, приступы ярости, во время которых я способна убить, и вновь амнезия, я могу действительно не помнить, что убила. В общем, обычная медицинская чушь с заумными словечками. Одно совершенно ясно: меня запрут в психушке надолго. Это меня не пугает. Сбежать отсюда я сумею, главное, чтобы ТЕ не добрались до меня раньше.

Прошла неделя, таблетки, что мне давали, я совала под язык, а потом выплевывала. Неизвестно, чем они меня травят, окончательно съехать с катушек я не хочу. Во вторник сразу после обеда в палате появился молодой человек. Сначала я решила, что это Андрей, и едва не упала в обморок. Человек вошел, солнечные лучи падали в окно, и в этом трепетном свете он стоял, точно в огненном ореоле, рыцарь из сказки. Рост, фигура, цвет волос. Лица не разглядишь. Я еле сдержалась, чтобы не крикнуть: «Андрюша», но он сделал шаг, и сказка кончилась. Тонкий с горбинкой нос, карие глаза в сочетании со светлыми волосами — это выглядело каким-то не правильным, впрочем, сами по себе волосы не были такими уж светлыми. Приглядевшись, я поняла: скорее всего парень много времени проводил на солнце, и они выгорели. Под белым халатом джинсы и футболка. На вид мужчине было лет тридцать, узкие губы раздвинулись в улыбке, а глаза смотрели настороженно. С минуту он разглядывал меня, а я его, он показался мне искренним, и я решила: он не из ТЕХ.

Вошел мужчина один, и это было странно. Он прикрыл за собой дверь, улыбнулся, сказал:

— Здравствуйте. — А потом представился:

— Рябов Вадим Николаевич. Я бы хотел поговорить с вами, если не возражаете.

— Я ни с кем не разговариваю, — усмехнулась я, а он вроде бы растерялся, видно, не ожидал, что я вот так запросто заговорю. Это показалось забавным, я засмеялась, тихонько, чтобы санитары за дверью не услышали и не вкололи мне чего-нибудь посущественнее, дабы отбить у меня охоту шутки шутить, и, кивнув на постель, сказала:

— Садитесь. — Он сел, с некоторой опаской приглядываясь ко мне. — Надо полагать, вы посланник, — все ещё улыбаясь, сказала я.

— Кто? — встрепенулся он.

— Посланник. Считается, что я сумасшедшая, вот я и стараюсь говорить так, чтобы соответствовать. На самом деле я подразумеваю, что вы, безусловно, посланы мне судьбой. Вы из милиции?

— Да, — помедлив, сказал он, а я как-то механически отметила про себя: «Врет». Рябов Вадим Николаевич был следователем по особо важным делам областной прокуратуры.

— Значит, мое дело особо важное? Хорошо, — кивнула я.

— Что вы имеете в виду? — Он все ещё приглядывался, наверное, решал: чокнулась ли я окончательно, или ещё есть надежда. Беда в том, что я этого тоже не знала.

— Я имею в виду, если дело важное, может, в нем кто-нибудь разберется?

— Именно это я и пытаюсь сделать, — обрадовался он. — Вы мне поможете?

— С удовольствием. Хотя в данном случае «поможете» на редкость неудачное слово. К тому же не знаю, чем могу помочь. Я-то надеялась, это вы мне поможете.

— Вы Шульгина Анна Ивановна?

— В течение года; я называла себя этим именем, — хмыкнула я.

— То есть вы не уверены, что это ваше имя?

— Я ни в чем не уверена. Особенно после того, как узнала, что умерла в возрасте восьми лет. Для покойницы со стажем я неплохо сохранилась. Как вы считаете?

— Я рад, что чувство юмора вас не покинуло. — Он улыбнулся, беспокойство в его глазах исчезло, осталось только внимание. — И все же я бы хотел поговорить подробнее…

— О моем имени?

— Да.

— Это сложно. Полгода я называла себя Анной и была твердо уверена, что Анна Ивановна Шульгина — это я. А мужчина и женщина, проживающие в Екатеринбурге по известному вам адресу, мои отец и мать.

— Теперь вы думаете иначе?

— У них были дети?

— Дочь.

— Та, что умерла от лейкемии?

— Да.

— Так что же я должна думать?

— Анна Ивановна, расскажите мне, пожалуйста, вашу историю, — очень спокойно попросил он.

— А вы поверите? — Мой вопрос как будто застал его врасплох, с каждой минутой он нравился мне все больше и больше. Я была почти уверена: он тот самый человек, что так необходим мне.

— Я вам уже верю, — ответил он, глядя мне в глаза, и в тот миг говорил правду, а я, в свою очередь спросила:

— Почему?

Какое-то время мы молчали, чьи-то шаги раздались из коридора, нарушая тишину, Вадим Николаевич вздохнул и наконец сказал:

— Тут вот что… Осипенко Иван Иванович в семнадцать лет был осужден на два года лишения свободы. Потом судимость с него сняли…

— И что? — Сердце вдруг забилось в ожидании чего-то очень для меня важного.

— Отпечатки пальцев обнаруженного в квартире мужчины и опознанного соседями как Осипенко Иван Иванович не соответствуют отпечаткам пальцев тридцатилетней давности.

— А женщина?

— Вы имеете в виду вашу мать?

— Она не была моей матерью. По-моему, у меня вовсе не было матери, то есть я лишилась её очень рано. С ней ничего не связано…

— Выходит, вы что-то помните?

— Нет. Просто иногда я знаю. У меня не было матери, а мой отец убит. Я это точно знаю. Мне кажется, я все вспомню, если увижу лицо того парня…

— Какого парня? — Он опять забеспокоился, и было отчего: изъясняюсь я как сумасшедшая. Это никуда не годится. Я вздохнула.

— У меня был паспорт, я его видела. Где-то когда-то его получили для меня. Вам удалось что-нибудь узнать?

— Конечно. — Он усмехнулся, почувствовав себя увереннее, потому что я вновь заговорила о вещах, ему понятных. — Паспорт получен взамен утерянного на основании свидетельства о рождении, родилась в Екатеринбурге, родители Осипенко… и так далее. Год назад вы вступили в брак с гражданином Шульгиным Андреем Ильичом, об этом есть соответствующая запись в отделе регистрации браков.

— Здесь, в Екатеринбурге?

— Нет. Вы расписались с вашим мужем в маленьком районном городке в Белоруссии.

— Почему в Белоруссии?

— Странный вопрос, — пожал он плечами. — Вы что, никогда не видели свое свидетельство о браке?

— Нет. Оно исчезло вместе с другими документами во время переезда, а новое Андрей выправить не успел…

— А свое свидетельство о рождении вы видели?

— Нет. Паспорт выправлял Андрей, я плохо себя чувствовала после аварии.

— Занятно, правда?

— Еще как, — усмехнулась я. — Особенно после того, как меня несколько раз пытались убить. Я расскажу вам все, что знаю. Очень может быть, что я действительно спятила и не догадываюсь об этом, но в одном вы можете быть уверены: я говорю правду. Так как помню её и знаю. Несоответствие её с вашими сведениями не моя вина, и объяснить его я не могу. Ну что, будете слушать?

— За этим я и пришел, — вздохнул он.

* * *

Второй раз мы увиделись через несколько дней. Врач, удивленный нашим долгим разговором (почти уверена — он подслушивал), пытался со мной побеседовать, но успехом эта попытка не увенчалась. Записав меня в сложные пациенты, он скорее всего махнул на меня рукой… хотя, может и нет, и все, что происходило тогда, было тщательно спланированной операцией. Главное, что меня оставили в покое. Никаких уколов, никаких таблеток. Зато дали чаю с лимоном.

Ночью я изнывала от бессонницы, таращилась в потолок, на котором лежала тень от оконной рамы, и пыталась понять или вспомнить… То, что я, умерев в восемь лет, неожиданно воскресла, очень меня интересовало. Что произошло с настоящими супругами Осипенко и кто их заменил? Дублеры исправно играли моих родителей, а когда я поняла, кто передо мной, их убрали: ведь ниточка потянется от них к другим людям. Это всегда опасно, оттого от них торопливо избавились, а также ото всех бумаг. Моя предполагаемая мать, поговорив со мной по телефону, кому-то позвонила, и этот кто-то не замедлил явиться (и не один, там, в подвале, было трое). «Родители» пытались задержать меня в доме, ожидая подмоги, не предполагая, что в любом случае, сбегу я или им удастся сдать меня с рук на руки, их самих ожидает смерть. Это соображение особых эмоций не вызвало, в глубине души я вроде бы даже согласилась, что ТЕ правы, раз смерть двух пожилых людей диктовалась соображениями чьей-то безопасности.

Закрывая дверь своим телом, женщина сказала что-то о моем безумии, я убиваю, а потом забываю об этом (от такой мысли я поежилась, хотя и знала: я никого не убивала). Она хотела, чтобы я поверила в свою болезнь, обещала помочь… любопытно. Я убиваю и ничего не помню… выходит, ТЕМ известно о колоссальном провале в моей памяти? Конечно, известно, а почему нет? Но если я ничего не помню (а я действительно не помню) и они об этом знают, зачем им за мной охотиться? Какой в этом прок, ведь я не опасна?

Вряд ли я смогу ответить на этот вопрос, как не могу ответить на многие вопросы. В комнату медленно вползал рассвет, а я уснула и вновь увидела сон. Я сижу (кресло, стул, сзади окно) и жду своего убийцу. В руках пистолет с двумя патронами. Я могу убить его, человека с лицом, точно в тумане, но он не один, и тогда они схватят меня, а мне нельзя… Вот это «нельзя» заставило меня поднять пистолет… Я испуганно вздрагиваю и просыпаюсь. Еще очень рано, в коридорах тишина, я уговариваю себя, что это только ночной кошмар, и вновь засыпаю. Теперь я вижу дом, просторный холл, лестница на второй этаж, Я бегу по ней вверх, сцепив зубы, чтобы не заорать от ужаса, потому что знаю, что увижу там, наверху. Он лежит возле кресла, лицом вниз, я делаю последний шаг, вцепившись в его плечо, переворачиваю… Сердце замирает, вот сейчас я увижу лицо моего отца и все вспомню. Но лица нет, я отступаю, кричу и просыпаюсь.

В комнате светит солнце, а я трясу головой и пытаюсь избавиться от наваждения, сердце так стучит, что на мгновение я усомнилась: выдержу ли, а ну как разорвется? И вдруг понимаю: страх не исчез вместе с остатками сна, он здесь со мной, потому что ТЕ рядом. Я надеялась, у меня ещё есть время, оказалось: ошиблась.

Когда через несколько дней Рябов вошел в палату, первое, что я сказала:

— Они здесь. — И, наверное, здорово напугала его, он замер, глядя на меня с непониманием, должно быть, напомнив себе, что встретились мы в сумасшедшем доме, а так просто сюда не попадают.

— Кто? — спросил он, немного справившись с собой.

— Откуда ж мне знать? — я усмехнулась, а он нахмурился. — Они где-то рядом, я чувствую.

— Что значит — чувствуете?

— Сегодня вы чемпион по дурацким вопросам. Чувствовать — это значит чувствовать.

— Послушайте…

— Засуньте меня в какой-нибудь карцер или попросите санитаров не отходить ни на шаг… Впрочем, санитары ерунда, лишние трупы.

— Анна, что вы говорите?

Я подняла на него глаза и мрачно усмехнулась: разумеется, он считает, что я спятила. Почему бы ему и не считать так, раз я сама иногда думаю: «А не сошла ли я с ума в самом деле»?

— Ладно, — я тяжело вздохнула и решила сменить тему. — Вы что-нибудь узнали?

— Вы закончили местный педагогический институт?

— Как будто. Диплома не видела, он пропал с остальными документами. Мы собирались во время отпуска приехать сюда и выправить дубликат.

— Вы никогда не учились в пединституте, по крайней мере в Екатеринбурге. — Новость не произвела на меня никакого впечатления, я бы больше удивилась, если бы вдруг выяснилось, что я в самом деле получила здесь диплом. — Теперь по поводу вашего мужа. Шульгин Андрей Ильич действительно служил в спецназе. Пять лет назад по его просьбе был переведен в Элисту. Участвовал в военных операциях, был тяжело ранен. Получил пенсию по инвалидности, уехал в Белоруссию, где у него проживала сестра, там следы его теряются.

— Как это? — проявила я любопытство. Теперь пришла очередь вздыхать Рябову.

— Обыкновенно. Был он в Белоруссии или нет, неизвестно, у сестры не спросишь, около восьми месяцев назад она тоже исчезла. Хватились её не сразу, она одинокая.

— Отлично, — кивнула я.

Рябов раскрыл папку, которую принес с собой, и положил на стол фотографию, я взглянула мельком. Мужчина лет тридцати с широким простым лицом неодобрительно взирал с фотографии.

— Узнаете? — наблюдая за моей реакцией, задал вопрос Рябов.

— Нет, конечно. Это Шульгин?

— Да. Вас это не удивляет?

— О господи. Того, что вы рассказали, вполне достаточно, чтобы навсегда перестать удивляться. Этот человек не похож на моего мужа… Его надо найти, — помедлив, сказала я.

— Кого?

— Моего мужа. Я уверена, он сможет объяснить…

— Аня, — голос Рябова звучал как-то странно, я с удивлением покосилась в его сторону, лицо у него было какое-то потерянное. — Из того, что мы знаем, — торопливо заговорил он, — напрашивается вывод: ваш муж участвовал во всей этой мистификации и скорее всего…

— Есть ещё идея, — перебила я. — Я действительно сумасшедшая и все выдумала…

— В это трудно поверить.

— А я не верю в то, что мой муж… впрочем, это вас не касается. Тут вот что: в Андрея стреляли. Понимаете, его хотели убить. Они охотятся за ним, возможно, в этом все дело.

— То есть главное действующее лицо — ваш муж, и именно его враги преследуют вас? Тогда как объяснить, что он сознательно вас обманывал? Что он придумал всю эту сложную комбинацию с родителями?

— А у меня нет уверенности, что все это придумал он. А если даже все-таки он, у него на это могли быть веские причины. С какой-то ведь целью человек жил под чужим именем…

— Остается совсем немного, — усмехнулся Рябов. — Выяснить, кто этот человек.

— У вас есть какие-нибудь зацепки?

— Ничего. Ни одной фотографии, ни одного клочка бумаги, с которого можно начать поиски.

— Попробуйте установить, при каких обстоятельствах исчез Шульгин. Каким-то образом его документы оказались у моего мужа… — На Рябова мои слова произвели впечатление, он поморщился, а я улыбнулась:

— Извините, надо полагать, вы уже пытались выяснить… Если честно, сейчас меня беспокоит моя безопасность. Они знают, где я, и придут.

— Вы не можете этого знать. И проникнуть сюда не так просто.

— Не так просто для рядовых граждан… Но что-то подсказывает мне, мои враги — бывалые люди и работают оперативно… По крайней мере, в милиции они появились очень быстро. Они поджидали меня в этом городе, и вообще возможности у них немалые, а с моралью наблюдаются проблемы.

— Будем надеяться, что с этими стенами им не справиться, — улыбнулся Рябов, в глубине души он наверняка был абсолютно уверен, что я рассказываю ему сказки для того, чтобы вырваться отсюда.

Он ушел, а я вновь предалась своим невеселым мыслям. В половине десятого притушили свет, шаги в коридорах стихли, я лежала с закрытыми глазами и честно пыталась уснуть. Кто-то пробежал по коридору, чей-то смех. Через час вновь шаги… За окном стемнело, и вот тогда меня будто толкнули в сердце, я сразу поняла: ОНИ пришли. Поднялась с постели, быстро оглядела комнату: спрятаться негде, персонал заботился о том, чтобы предметов, которые бы я могла использовать в качестве оружия, тоже не оказалось.

Я подергала дверь, не рассчитывая на удачу, конечно, она была заперта. Оставалось ждать. Я попыталась придать кровати такой вид, чтобы могло показаться: кто-то лежит на ней, закутавшись в одеяло. Сейчас предстоит проверить, насколько эффективен старенький трюк. Прижавшись спиной к стене, я затаила дыхание. Кто-то протопал в конец коридора, потом шаги стали тише, человек шел не спеша и очень осторожно. Щелкнул замок, и дверь открылась. Человек, уже не таясь и ничего не опасаясь, сделал шаг. То, что постель пуста, он в первое мгновение не понял, в противном случае вел бы себя иначе. Молодой парень с бритым затылком (лица его я видеть не могла) направился к кровати. Шел он спокойно и даже расхлябанно, не ожидая подвоха. А чего бы ему беспокоиться? Он в психушке, на кровати сумасшедшая баба, напичканная лекарствами, которая даже не помнит своего имени. Руки его были опущены вдоль тела, ветровка сзади слегка топорщилась, оружие он скорее всего сунул за пояс джинсов. Очень неразумно, если учесть, что я нахожусь за спиной. Из коридора ни звука. Я осторожно закрыла дверь, но парень услышал, вздрогнул и обернулся. Я оттолкнулась от стены и в первое мгновение даже не поняла, что сделала, только когда парень, заполучив удар ногой в шею, грохнулся на пол, я вроде бы пришла в себя, выдернула из-за его ремня пистолет и бросилась к двери. Парень лежал без сознания, но и мое самочувствие было немногим лучше: открывающиеся во мне способности рождали оторопь в душе. Кто я, господи, если одним ударом ноги отправила в беспамятство здоровенного парня? Допустим, это какой-то хитрый прием, что-нибудь из карате или дзюдо, но откуда мне все это знать? «От верблюда», — съязвил кто-то внутри меня и посоветовал оставить умные мысли на потом, а пока сосредоточиться на спасении собственной шкуры.

Я прошла длинным коридором до решетки, отделяющей его от соседнего помещения. Обычно решетка была закрыта, открывается она автоматически с другой стороны, там слева стол, за которым дежурит санитар, у него под рукой пульт. Сейчас решетка была открыта, в глаза это не бросалось, но и сомнений у меня не вызывало.

Я приоткрыла её и осторожно выглянула: второй коридор был пуст. Это показалось странным. Ступая на носках, я обогнула стол и увидела санитара. Кто-то, не очень церемонясь, запихнул его под стол, торчала нога в наполовину слетевшей замшевой туфле. Я быстро наклонилась, пощупала пульс. Человек был мертв, те, кто пришли за мной, явно не шутили. Пора им было объявиться. Маловероятно, что парень, «отдыхающий» сейчас в моей палате, здесь один. Я продвинулась ещё на несколько метров и вдруг услышала странный звук… Впрочем, в гнетущей тишине, что стояла в коридоре, любой звук показался бы странным.

Звук повторился, и теперь стало ясно: кто-то всхлипнул за соседней дверью, приглушенно и жалко, а я сообразила, что стою перед комнатой отдыха санитаров. Проверив оружие, я ногой распахнула дверь и вошла. Трое мужчин и две женщины в белых халатах сидели на полу, у одной из женщин (кажется, это был дежурный врач) по лицу текла кровь, она неловко пыталась вытереть её локтем, но сделать это было не так просто, руки её были сцеплены на затылке. Перед ними стоял парень с автоматом в руках и хмуро разглядывал персонал больницы. Меня он заметил не сразу, а когда заметил, буквально позеленел, так его проняло.

— Автомат положи, — тихо попросила я, — и отойди к стене.

Он хотел что-то сказать, но тут взгляд его метнулся за мою спину, а я наугад ударила ногой, не особенно надеясь достать человека за своей спиной, но достала, угодив ему в колено. Парень вскинул автомат, а я выстрелила, целясь в правое плечо, его отшвырнуло к стене, он закричал, совершенно не заботясь о конспирации, и выронил оружие. За несколько мгновений до этого я, развернувшись на пятках, нанесла второй удар парню за спиной, который не совсем ещё оправился от первого тычка. Он зло матюгнулся и стал заваливаться вправо, но победу я праздновала рано, что-то со страшной силой обрушилось на мой затылок, и я рухнула на колени, успев подумать: «Не такие уж они растяпы».

Очнулась я уже в машине, микроавтобус, кажется, «уазик», трясся по скверной дороге. За окном было темно, я лежала между сидений, руки за спиной у меня были скованы наручниками, ноги связаны, рот залеплен какой-то дрянью. По соседству со мной дремал парень, как раз тот, что вошел в мою палату, лоб у него разбит, должно быть, здорово тюкнулся, когда падал. Впереди кто-то тоненько поскуливал.

— Заткнись, — где-то минут через пять потребовал мужской голос.

— Не могу, — ответили ему, — я истекаю кровью.

— Кончай фигню пороть, тебя перевязали и рана пустяковая.

— Я эту суку пристрелю, — пробормотал раненый, наверное, тот, что был с автоматом.

— Да заткнись ты, — не выдержал первый. Парень рядом со мной разлепил глаза, зевнул и сказал лениво:

— Кончайте орать.

— Ноет, точно баба, — словно оправдываясь, заявил первый, а я сообразила, что парней трое; выходит, по голове меня огрел тот, что заглядывал в мою палату, жаль, что он так быстро очнулся. Выходит, мы с ним квиты и зла держать на меня он никак не должен.

Я понаблюдала из-под полуопущенных век за пейзажем, но в темноте так и не смогла ничего разглядеть. Автобус тряхнуло ещё пару раз, водитель сбавил скорость, свернул вправо и вскоре затормозил. Не говоря ни слова, он вышел из кабины, хлопнул дверью, прошел пару метров вперед, раздался характерный звук, точно открывали железные ворота. Парень вернулся, и мы продвинулись ещё метров на тридцать, теперь вышли все трое, ворота со скрипом закрылись, а тот, что огрел меня по затылку, заглянул в автобус и уставился мне в лицо — признаков жизни я не подавала. Должно быть, зрелище показалось парню увлекательным, с места он так и не сдвинулся. Тут к нему присоединился водитель и тоже уставился на меня.

— А ты её не того? — спросил он с некоторым беспокойством.

— Вроде дышит. — Он протянул руку, пощупал пульс и остался им доволен, потому что гораздо бодрее заявил:

— Очухается. — После чего они вдвоем выволокли меня из автобуса, особо не церемонясь. Открывать глаза и вообще торопиться приходить в себя я самой себе отсоветовала и намекала на то, что жива, легким постаныванием, мы как раз достигли ступенек, и я надеялась, что меня не шарахнут головой об одну из них, а понесут осторожнее. К счастью, ступеней было всего четыре. Кто-то возился с ключом (один из парней держал меня под мышки, а мои ноги покоились на дощатом полу), открылась дверь, и меня волоком втащили в небольшое помещение. Вспыхнул фонарь, я оказалась то ли на нарах, то ли на деревянной скамейке, а хныкающий голос сообщил:

— Мне к врачу надо.

— Утром, — отмахнулся парень, который не так давно сидел за рулем автобуса.

— До утра я, может, сдохну. Смотри, кровь все идет и идет.

— Ну и чего ты предлагаешь?

— Пусть меня Юрка в город отвезет.

— Ага, такой умный? Свищ русским языком сказал: до утра сидим здесь, утром девку заберут, и мы свободные.

— Свищ сказал, — чуть не плача, передразнил раненый. — А если я кровью истеку?

— Юрка тебя перевяжет.

— Я уже перевязывал, — встрял в разговор Юрка, тот, что в автобусе сидел рядом со мной. — Говорю, рана пустяковая, жить будешь.

— Тебе хорошо говорить, а у меня рука онемела. К врачу надо. Слышь, Вова, ты мне друг или нет? А если я руки лишусь?

— Да заколебал ты со своей рукой. И крови-то вытекло совсем ничего…

— Конечно, это ведь не твоя кровь. Небось, если б из тебя хлестало, ты бы по-другому запел. А ещё друг. Не зря говорят: друзья познаются в беде.

Парень и меня уже изрядно достал, представляю, как он успел осточертеть дружкам со своим нытьем.

— Девка меня беспокоит, — заговорил Юрка, наклонясь ко мне. — Пора бы ей очнуться.

— Может, её в психушке чем-то таким накачали, что она в отключке?

— Ага. То-то она вас так уделала в этой самой отключке.

— Зато ты, как герой, в палате на полу валялся, — ехидно заметил шофер, и ненадолго все замолчали.

Послышались шаги, кто-то отодвинул тяжелый стул или лавку, звякнула посуда; воспользовавшись тем, что все трое вроде бы заняты, я осторожно огляделась. Мы находились в какой-то домушке, бревенчатые стены, два крохотных оконца. Лавки вдоль стен, у окна громоздкий стол. Я лежу на нарах, подо мной старое одеяло, подушка отсутствует. Что это может быть? Если есть ворота, значит, есть и забор. Мы в какой-то деревне? Парень сказал — за мной приедут утром. Связанного человека белым днем в машину не потащишь, вряд ли мы в деревне. Возможно, охотничье хозяйство, леспромхоз…

Тишина, за окнами темень, ни намека на огни и прочие достижения цивилизации. Скорее всего место глухое, уединенное, а до рассвета не так долго осталось…

Точно в ответ на мои мысли, раненый опять принялся канючить:

— Вовка, слышь, руку совсем не чувствую. Отстрелила мне руку, падла. Чего я без руки делать буду?

— Сёрега, очень прошу, заткнись, не то я тебе, ей-богу, башку отстрелю.

— Ну и отстрели. Лучше сразу, чем одноруким мучиться. А как болит, стерва. Слышь, у меня тут в поселке по соседству баба фельдшерица. Давай заедем. Полчаса всех делов. Баба золотая, слова никому не скажет, все сделает в лучшем виде, и мне спокойнее. Слышь, Вова?

— Да сейчас вокруг города ментов шныряет чертова прорва. А если нарвемся?

— Так нам к городу не надо, мы по проселочной дороге или сразу в село. Возьмем Юркину тачку. Полчаса туда, полчаса обратно. Самое большее через два часа вернемся. Спасать руку надо. Чего ты, связанную бабу один не покараулишь?

Наступила тишина, Вовка размышлял, раненый ерзал, Юрка демонстрировал равнодушие, а я молилась, чтобы Вовка посочувствовал дружку и согласился.

— Ладно, — наконец сказал он, раненый вздохнул с облегчением, а я мысленно перекрестилась. — Только поаккуратнее, ворон не ловите и сразу сюда. В шесть за ней приедут. Мне неприятности ни к чему, да и вам тоже. Свищу твоя рука по барабану.

— Ладно, ладно, — заторопился нытик, и все трое направились к двери. Послышался звук удаляющихся шагов, затем по соседству заработал мотор, скрипнули ворота, и через минуту вновь все стихло.

Вовка затопал на крыльце, вошел в дом и сразу же направился ко мне. Я лежала, не шевелясь и вроде бы даже не дыша, парень что-то пробубнил и пощупал у меня пульс, для этого ему пришлось перекатить меня на бок. Я застонала негромко, но выразительно, а он сказал удовлетворенно:

— Живая…

Я легла на спину и открыла глаза. Парень сидел прямо передо мной, и теперь я могла хорошо его рассмотреть. Этим мы и занимались минуты две. Парень был среднего роста, коротко стриженный, узкий шрам рассекал правую бровь пополам и терялся где-то в волосах, губы вытянуты стрункой, в глазах скорее любопытство, чем злость. Он дернул за пластырь, которым был залеплен мой рот, а я взвыла от боли.

— Вы кто? — едва выговорила я и сильно закашлялась, он не ответил. Перестав кашлять, я испуганно огляделась и спросила:

— Где я?

— В надежном месте.

— Зачем меня связали?

— Ты плохо себя вела.

— Где?

— Чего?

— Где я плохо себя вела? Ведь это не больница?

— Не больница. Ты что ж, ничегошеньки не помнишь?

— Нет, — испуганно покачала я головой. — Что случилось?

— Так. Ерунда. Потом узнаешь. Ты одному парню руку прострелила. Он здорово разозлился.

— Я прострелила руку? Чем?

Вовка нахмурился, глядя на меня с подозрением и заявил:

— Ничем. Я пошутил. — Встал и отошел в дальний угол, устроился за столом, взял бутылку пива, но то и дело посматривал на меня. А я на него. Долго он не выдержал, пиво кончилось, а занять себя в домушке было совершенно нечем, даже телевизор отсутствовал. Для такого парня, как он, это настоящее бедствие. — Чего смотришь? — спросил он, вновь подходя ко мне. Я пожала плечами, потом жалобно попросила:

— Скажите, зачем мы здесь? Почему меня связали?

— Говорю, вела себя плохо, — хмыкнул он, глядя на меня очень внимательно, теперь голос звучал иначе, да и выражение глаз менялось. Ночная рубашка на мне задралась почти до бедра, вскоре парень начал откровенно пялиться на мои ноги. Я покраснела и попыталась одернуть рубашку, дело это оказалось мне не по силам, и она задралась ещё выше. Добилась я только одного: Вовка положил руку мне на бедро и препаршиво улыбнулся. — Скучновато здесь, а? — спросил он.

— Вы меня пугаете?

— Конечно, я видел, какая ты пугливая. Ты вообще кто? Давай знакомиться.

Он ещё что-то болтал, руки его вовсю шарили по моему телу, а я таращила глаза и пыталась увернуться, чем заводила его ещё больше.

Вовка расстегнул штаны, а я злобно порадовалась человеческой глупости: несколько минут назад рассуждал он весьма здраво и был настороже, а стоило увидеть голую бабу, и на тебе: ни здравомыслия, ни осторожности. К этому моменту меня вроде бы тоже проняло, и мы сплелись в жарких объятиях. Впрочем, мне со связанными ногами и руками сплетаться было затруднительно, и Вовка это понял. Поднялся, достал нож из куртки, висевшей на стене, и разрезал веревки, стягивающие мои щиколотки.

— Руки, — пробормотала я.

— Как вести себя будешь, — хохотнул он, устраиваясь между моих ног, а я пообещала:

— Хорошо. — Приподняла бедра, вызвав у него очередную ухмылку, и обхватила ногами за шею. Ухмыляться он сразу перестал. Раздался хруст, подождав немного, я ослабила хватку и легонько толкнула парня ногой, он свалился на грязный пол, а я сосредоточилась на своих руках. Минут десять я потратила на то, чтобы пропихнуть свое тело в кольцо собственных рук. Как мне удался этот фокус, понятия не имею, но ощущение было, что проделываю я это не в первый раз. Впрочем, к этому моменту удивляться я перестала, уж очень много скрытых способностей обнаружила в себе за последние недели.

Как бы то ни было, а теперь руки у меня скованы не за спиной, а на груди. Устроившись на полу рядом с моим несостоявшимся любовником, я обследовала его карманы. Ключ от наручников оказался в куртке, я сняла их, прикидывая, сколько прошло времени с момента отъезда Юрки с нытиком. Нытик утверждал, что максимум за два часа они обернутся.

Для начала что-то следовало решить с одеждой, в ночной рубашке и босиком не набегаешься. Я стянула с парня джинсы, а потом и футболку, к сожалению, использовать его ботинки я никак не могла и решила позаимствовать только носки. Чистюлей парень не был, я скривилась и в конце концов отказалась от этой мысли. В куртке лежал пистолет, а вот какие-либо документы и деньги отсутствовали. Оставив фонарь включенным, я вышла из дома и осмотрелась. Вокруг никакого намека на человеческое жилье, только лес. Накатанная дорога в предрассветных сумерках выглядела непроезжей. Заканчивалась она как раз возле ворот, далее лес стоял сплошной стеной. Пройдя вдоль дороги с полкилометра, я не приметила ничего заслуживающего внимания и решила вернуться.

В дом входить не стала, прошла вдоль забора, устроилась на каком-то пеньке и стала ждать. Вскоре послышался неясный шум. Подождав ещё немного, я с удовлетворением констатировала, что по направлению к дому движется машина. Сверкнули фары, шум мотора стал громче, и через некоторое время белая «Нива» тормозила возле ворот, водитель нетерпеливо посигналил, хлопнула дверь, и Юрка зло крикнул:

— Не можешь ворота открыть, что ли? — Надо полагать, праведное негодование обращено было к усопшему Вовке. То, что дружок из домушки не появился, парней не удивило.

Юрка открыл ворота. «Нива» въехала во двор, Юрка пошел закрывать ворота, а нытик поднялся на крыльцо. В ту же секунду я шмыгнула к Юрке, не особенно заботясь о том, что меня услышат. Парень сюрпризов не ожидал, что-то насвистывал, накидывая толстенную цепь на засов, я с размаха ударила его пистолетом по голове, он тюкнулся лбом в собственные руки, а потом сполз на землю, а я метнулась к домушке. На крыльце как раз появился нытик. Лицо его было совершенно несчастным, натолкнувшись взглядом на пистолет в моей руке, он вроде бы охнул, а потом сделал вещь совершенно неожиданную: попытался спрятаться в доме.

— Не дури, — попросила я ласково — не то пристрелю.

— Ты чего? — Все-таки странно, что он так перепугался.

— Я? Ничего. Заходи. И помни, у меня не все дома, нормальных в психушке не держат.

Мы вошли, он впереди, я чуть поотстав, подхватила наручники с лавки и, приказав парню вытянуть руки, сковала их за его спиной.

— А Юрка где? — все-таки спросил он.

— У него дело. Срочное. Вряд ли он скоро появится.

— А Вовка?

— Чего Вовка? — удивилась я.

— Он что, мертвый?

— Кто его знает, может, очухается.

— Это ты его? — Если честно, удивление парня было мне вполне понятно, я и сама с трудом верила в то, что умудрилась все это проделать. Но умудрилась. Что ж, с этим разберемся позднее.

— Садись на пол.

Соседство с убиенным дружком здорово действовало нытику на нервы, он даже побледнел. Забавно, если учесть, какую он избрал профессию.

— Как плечо? — спросила я.

— Нормально, — весьма неохотно ответил он, заподозрив в моих словах подвох, и был прав.

— Плечо — это ерунда. Вот если колено прострелить — боль ужасная. Я сама не пробовала, но знающие люди говорили: не приведи господи.

— Ну и чего? — спросил он с вызовом, но лоб его вспотел, а взгляд затравленно метнулся. С такой отвагой я бы ему и в официанты идти не посоветовала.

— Поговорить надо, — вздохнула я. — Ты как, не против?

— О чем поговорить? — Он облизнул губы, а я удивленно развела руками:

— Обо мне, конечно.

— А чего я о тебе знаю?

— Вот мне и интересно, что ты знаешь.

— Ничего.

— Колено тебе не жалко? Ты б не злил меня, а?

— Ну… велели бабу забрать из психушки, забрали…

— Какую бабу?

— Тебя.

— А пароль?

— Какой, к черту, пароль, — разозлился он.

— Обыкновенный, имя ты не знаешь, должен быть пароль…

— А ты свое имя знаешь?

— Быть тебе инвалидом, — вздохнула я и щелкнула предохранителем. Слова из него посыпались как горох:

— Там же санитар нас встретил, как договаривались, нам только и делов, что по коридору пройти и тебя забрать, и имя нам ни к чему. Все путем было, и вдруг этот мужик откуда-то появился.

— Тоже санитар?

— Ну… А Юрка психанул, и его… Баба завизжала, вот и пошло все наперекосяк.

— Значит, планировали вывести меня тихо? Но автомат прихватили?

— Ну, на всякий случай.

— И кому я понадобилась?

— Свищ послал. Сказал, заберете бабу, а утром за ней приедут.

— Кто приедет?

— Откуда мне знать? Кто-нибудь из наших. Мне чего, докладывают? — Он тяжко вздохнул и замолчал.

— А Свищ у нас кто? — Парень презрительно хмыкнул и отвернулся. — Да, рассказал ты немного, — покачала я головой и подошла поближе. — До города далеко?

— Минут сорок.

— Ключи от «Нивы» у Юрки?

— В замке торчат. — Я на всякий случай взглянула на его обувь. Ботинок длиной с лыжу. Обидно.

— Вот что, — подумав, сказала я. — После того как очнешься, постарайся ходко-ходко свалить отсюда. Я не домишко этот имею в виду, а данную местность в областном масштабе. Что-то подсказывает мне, голова у тебя заболит, когда плечо ещё зажить не успеет.

— Чего? — испуганно вскинулся он, и получил по черепу, впрочем, ударила я не сильно, оклемается он быстро, а совету моему вряд ли захочет внять, и, между прочим, напрасно.

Я покинула дом, оттащила Юрку, который все ещё пребывал без сознания, в сторону от ворот, распахнула их и устроилась в «Ниве». Грунтовая дорога вскоре закончилась, я выехала на асфальт, километра через три появился указатель. В мои планы не входило удаляться от данной местности. Очень скоро я съехала на обочину, а затем углубилась в лес. Решив, что заметить «Ниву» с дороги будет нелегко, я вышла из машины, постояла немного, оглядываясь, а затем очень уверенно зашагала напрямую к проселочной дороге. Одним из неожиданных моих достоинств оказалось умение ориентироваться. Обнаружив дорогу, я стала двигаться вдоль нее, не теряя дорогу из вида и направляясь в сторону домушки.

Стало совсем светло. Я все чаще прислушивалась, никакой подозрительный звук тишину раннего утра не нарушал. Я вышла к дому с другой стороны и теперь осторожно двигалась вдоль забора. Вот тогда и появилась машина.

Черный «Опель-Фронтера» с заляпанными грязью номерами. Заляпаны они были так, что даже дурак не поверит, будто это вышло случайно. Джип замер перед воротами, три двери разом открылись, и появились рослые парни, двое с автоматами. Одного взгляда на троицу было достаточно, чтобы понять: ничего я у них не спрошу, а они мне ничего не ответят. Эти ребята сляпаны совсем из другого теста, нежели нытик и его дружки, мой мозг автоматически отметил: профессионалы, хотя откуда бы мне знать такие веши, черт возьми? Но вот ведь знала…

Как поведут себя вновь прибывшие, я понятия не имела и сочла за благо побыстрее убраться отсюда, вдруг у них возникнет идея прочесать лес? По-прежнему держась на значительном расстоянии от дороги, я припустила к «Ниве». Минут через пять раздался звук мотора, «Опель» мелькнул между деревьев, а я предупредительно залегла в траву.

* * *

Через час я въезжала в Екатеринбург. Накрапывал дождь, граждане спешили на работу, а я направилась к дому моих мнимых родителей, остановила машину прямо напротив подъезда, решив, что чем нахальнее я буду действовать, тем меньше привлеку внимания. Не знаю, всегда ли такой принцип срабатывает, но в этот раз мне повезло. Ни с кем не встретившись, я спустилась в подвал, изъяла спрятанную в подвальной клетушке сумку и вернулась в машину. Отъехав на два квартала, переоделась в сарафан и наконец-то обулась. В первом же обменном пункте поменяла доллары и, бросив «Ниву» в подворотне, направилась в кафе.

Уплетая яичницу и блинчики с творогом, я таращилась в окно и думала, что делать дальше. В сложившейся ситуации без помощника не обойтись, а на эту роль мог подойти лишь один человек, но ещё вопрос, захочет ли он помогать.

Покончив с завтраком, я попросила у женщины за стойкой разрешения позвонить и набрала номер справочной. Узнать номер телефона областной прокуратуры оказалось легко, а вот дальше сложнее.

— Могу я поговорить с Рябовым Вадимом Николаевичем? — начала я.

— Рябов? А куда вы звоните? — «Хороший вопрос».

— Видите ли, я знаю, что Рябов следователь по особо важным делам, мы встречались несколько дней назад, он просил меня позвонить, если чего-нибудь вспомню, я вспомнила, но номер его телефона потеряла…

— И чего? — поинтересовались на том конце провода, совсем как недавно нытик в домушке. Вот и поверишь после этого, что крайности соприкасаются.

— Надо бы мне его найти, — вздохнула я. — Наверное, вам проще узнать телефон Рябова, чем мне.

— Если я буду телефоны узнавать… — Неожиданно в трубке возник ещё один голос.

— А кто его спрашивает?

— Анна.

— Просто Анна?

— Да. Он поймет. Если не возражаете, я перезвоню через час.

Оставив деньги на стойке, я спешно покинула кафе. Целый час болтаться по улицам без всякого толка дело глупое, а для меня и опасное, оттого я перебралась в кафе-мороженое, просидела там сорок минут, а потом отправилась искать телефон-автомат. Повезло мне только через три квартала, зато, набрав нужный номер и спросив Рябова, я сразу же услышала его голос.

— Анна? — Голос звучал весело, я бы даже сказала игриво. — Куда же вы пропали?

— Я отдыхала в одном уютном местечке за городом, но мне там не понравилось, вот и решила вернуться.

— Отлично. Мы могли бы встретиться?

То, как Вадим Николаевич вел себя, вселяло определенные надежды, если он, конечно, не свихнулся вслед за мной от напряженной работы.

— Встретиться я не против. Скажем, через час. Подойдет?

— Конечно. Где?

— Город я совсем не знаю. Если не возражаете, я вам перезвоню через полчаса.

Он не возражал. Поглазев немного на телефонную трубку, я решила вернуться к «Ниве». Разумеется, раскатывать на ней по городу опасно, но если Рябов назначил встречу с единственной целью упечь меня в психушку (если честно, я в этом сомневалась), то уходить на своих двоих мне будет крайне затруднительно. В общем, я решила рискнуть.

«Нива» стояла там же, где я её оставила, и как будто никакого интереса у общественности не вызвала. Устроившись на скамейке, я немного понаблюдала за окружающими, а потом пошла звонить Рябову. Назвала улицу и номер дома, возле которого буду его ждать, вернулась к машине и устроилась на водительском месте. Стекла тонированы, а Рябов вряд ли догадается, что я приобрела транспортное средство.

Я продолжала наблюдать за улицей, пристроившись в глубине двора. Ничего подозрительного. Движение здесь небольшое, одна из машин приткнулась возле металлической ограды, а я насторожилась. Из машины вышел мужчина и исчез за углом, а через несколько минут вернулся, держа за руку мальчика лет пяти. Там скорее всего детский сад, в любом случае вряд ли сотрудники прокуратуры додумались прикрываться детьми. Еще парочка машин вызвала мое подозрение, но, как оказалось, необоснованное. Наконец появилась машина Рябова, то есть, когда она появилась, я понятия не имела, что это его машина. Он притормозил возле той самой ограды, вышел из кабины и огляделся. Взглянув на часы, Рябов медленно направился по тротуару в противоположную сторону, время от времени оглядываясь. Я завела мотор, выехала со двора и вскоре поравнялась с Вадимом Николаевичем, распахнула дверь и сказала:

— Садитесь.

Он вроде бы растерялся, но через секунду уже был в кабине, а я на приличной скорости вылетела на соседнюю улицу, поглядывая в зеркало.

— Я один, — вздохнув, сообщил Рябов.

— Почему? — задала я вопрос.

— Долго объяснять.

— А вы попробуйте покороче.

— Если совсем коротко: я вам верю.

— Да? — Я взглянула на него с усмешкой, а он нахмурился.

— Да. Я сомневаюсь в том, что вы сумасшедшая, что вы убили всех этих людей, и я хочу понять, что происходит.

— Похвально. Я тоже хочу. Так что в этом пункте наши желания совпадают.

— Не гоните так. Никто не знает о нашей встрече. Я не собираюсь вас обманывать.

Я притормозила и повернулась к нему.

— Вы знаете, что произошло в больнице? — Он со вздохом кивнул:

— Вы оказались правы. Они пришли.

— Кто они?

Он пожал плечами.

— Вам лучше знать.

— Наверное. Беда в том, что я ничего не знаю. Даже своего имени.

— Все-таки странно, — заметил он.

— Еще бы. Но если вы мне верите, то уж верьте до конца. Все, что мне доподлинно известно, идет с частицей «не». Я не Шульгина Анна Ивановна, мой муж совсем не тот человек, за которого себя выдавал, и я скорее всего никогда даже не была в Екатеринбурге.

— Почему вы так решили? — насторожился он.

— Это трудно объяснить. Я просто знаю. Никогда раньше я не видела этих улиц…

— Да, — вздохнул он, вроде бы не поверив.

— Ребятишкам, что меня похитили, в больнице помогал санитар.

Рябов поморщился.

— Мы тоже так решили, в противном случае эти типы просто не смогли бы попасть в отделение. Вычислить санитара было нетрудно, тем более что он не дождался конца смены…

— И исчез? — подсказала я.

— И исчез, — кивнул Рябов.

— Что о нем известно?

— Ничего особенного. Парень пытался дважды поступить в медицинский, устроился санитаром, подрабатывает на рынке… Поспрашивали дружков, кто-то видел его в компании одного типа…

— Свища?

— Нет, — насторожился Рябов, приглядываясь ко мне. — Откуда вы знаете о Свище? — не удержался он.

— Рассказал один из похитителей. Забрать меня из психушки приказал Свищ, а на кой черт я ему понадобилась, он сообщить забыл. Думаю, санитар знал не больше, чем этот парень.

— Как вам удалось сбежать?

— Меня привезли на какую-то дачку в лесу. Что-то вроде охотничьего домика. Один из похитителей был ранен…

— Да, я знаю.

— Он очень беспокоился о своем здоровье, дружок повез его к фельдшеру, а мы остались наедине с третьим парнем. Ему в голову пришла мысль заняться со мной любовью. Мысль оказалась удачной для меня и неудачной для него. Позаимствовав «Ниву», я уехала.

— Где этот охотничий домик, вы можете объяснить?

— Конечно. Только вряд ли туда стоит спешить.

— Думаете, там никаких следов?

— Думаю, там три трупа. Мой незадачливый возлюбленный сказал, что утром за мной приедут. И в самом деле приехали. Я их видела, трое типов на «Опеле-Фронтера», номера не разглядеть, но, если бы я их и разглядела, вряд ли бы нам это особенно помогло. Парни профи.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Рябов.

— Я имею в виду, что те, кто явился за мной, не были сопливыми пацанами, вообразившими, что они крутые. Серьезные ребята с серьезными намерениями. Такие не оставляют свидетелей.

— Господи, вам-то откуда знать?

— Это один из вопросов, который меня очень беспокоит. Правоту моих слов нетрудно проверить. Дорога до места моего заточения займет не больше часа.

— Хорошо. Только поедем на моей машине. Если нас остановит бдительный патруль, нелегко будет объяснить, что я делаю в чужой «Ниве».

— Да ещё в компании со мной.

— Да ещё в компании с вами. В моей машине вы в безопасности.

— Значит, вы намерены раскручивать это дело в одиночку? — помолчав, спросила я.

— Почему в одиночку? — удивился он. — В компании с вами. Что-то мне подсказывает: нас ждет много сюрпризов.

— Послушайте, — развернувшись и направляясь к тому месту, где Рябов оставил свою «девятку», начала я. — У меня брали отпечатки пальцев… — Вадим Николаевич посмотрел очень внимательно, кивнул и ответил:

— В банке данных ваших отпечатков нет, если вы об этом. Не привлекались. Следовательно, установить вашу личность невозможно.

Мы въехали во двор, «Ниву» решили бросить здесь и через несколько минут уже выезжали на проспект в машине Вадима Николаевича.

Дорога заняла гораздо больше времени. Пробираться на «девятке» по лесным тропам дело безнадежное, и часть пути мы преодолели пешком.

— Вы хорошо ориентируетесь, — заметил Рябов, вышагивая рядом.

— Ага. К сожалению, это не единственное мое достоинство.

— К сожалению? — усмехнулся он, а я решила кое-что прояснить, раз нам предстоит некоторое время работать плечом к плечу.

— Я сломала парню шею, причем особых усилий от меня это не потребовало.

— Парню, который хотел заняться с вами любовью?

— Точно. Стресс и все такое, но… как бы это выразиться… это все-таки несколько необычно. Я знакома с оружием. В общем, мне не терпится узнать, кто я.

— А вы не боитесь, что ответ может… потрясти вас?

— Я сверхсекретный агент, лишившийся части мозгов на очередной операции? — Я засмеялась, качая головой, а Рябов пожал плечами, и это почему-то меня испугало:

«А вдруг он знает больше, чем говорит?»

В этот момент я заметила крышу домушки и сказала:

— Ну вот. Дальше идите один, вряд ли это опасно. Я подожду здесь. У меня нет ни малейшего желания видеть трупы.

Рябов смотрел выжидающе, как видно, не совсем уверенный в том, что мне следует доверять, но все-таки направился к дому, а я устроилась в густой траве, прижалась спиной к шершавому стволу и отсюда наблюдала за его передвижениями. В руке Рябова появился пистолет. Что ж, похвальная предосторожность, через минуту он скрылся за забором, а я прикрыла глаза. Голова невыносимо болела, в правый висок точно вкручивали штопор… Скрипнула калитка, открыв глаза, я обратила внимание на то, что оружие исчезло из рук Рябова, он шел быстро, но уверенно, поравнявшись со мной, кивнул и направился к дороге.

— Все трое? — спросила я.

— Да. Один парень лежит раздетый.

— Мне пришлось позаимствовать у него одежду.

— Еще один во дворе с перерезанным горлом, другой в домике, наверное, пытался бежать, нож торчит в спине.

«Бедный нытик, — подумала я. — И фельдшерица не поможет».

— Что думаете делать? — задала я вопрос.

— Сообщить о трупах.

— А потом?

— Потом… — Рябов сбился с шага. — А потом помочь вам.

— Как? У вас есть идея?

— Нет, — усмехнулся он. — А у вас?

— С идеями и у меня не густо, но одно я знаю точно: надо как можно скорее навестить Свища.

— Думаете, он знает, кто вы?

— А почему нет? Зачем-то я ему понадобилась?

Уже подъезжая к городу, Рябов сказал:

— Я устрою вас в гостинице, а сам заскочу на работу, неплохо бы подготовиться к встрече с этим Свищом.

— Устроите в гостиницу? — переспросила я, решив, что ослышалась.

— Конечно. Не собираетесь же вы болтаться по улицам. А в гостинице вас вряд ли будут искать.

— Вам виднее, — засмеялась я.

* * *

Гостиница выглядела вполне прилично, по крайней мере снаружи. Я осталась ждать в машине, а Рябов скрылся за стеклянными дверями и появился только через полчаса.

— Все в порядке. Третий этаж, триста пятнадцатая комната. Я вас провожу. — Он подхватил мою сумку, я взяла его под руку, и мы вошли в гостиницу. Дежурная по этажу в нашу сторону даже не взглянула.

Номер был маленький, одноместный, со стандартным набором шаткой мебели. Я сразу же направилась в ванную, включила воду, выждав минут пять, приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Рябов, стоя ко мне спиной, копался в моей сумке. Надеюсь, доллары он не свистнет, мент все-таки. Сунув пистолет за унитаз, я встала под душ и на несколько минут забыла об окружающей действительности. Из состояния, близкого к блаженству, меня вывел стук в дверь.

— Анна, — крикнул Рябов. — Я уезжаю, вам лучше запереться. Я постучу три раза.

Дверь хлопнула, а я прошлепала по коридору и заперлась. Деньги и кассета остались лежать в сумке.

Рябов появился ближе к вечеру, лицо у него было усталое и вроде бы даже недовольное.

— Вы, наверное, умираете с голоду? — спросил он, такого вопроса я не ожидала и немного растерялась.

— Конечно, неплохо бы поужинать, но до голодной смерти ещё далеко. Вы что-нибудь узнали?

— Санитар нашелся.

— Живой?

— Был живой, когда появился в кафе «Шанс», но через пятнадцать минут его обнаружили в туалете с перерезанным горлом.

— Что ему понадобилось в кафе?

— Он искал своего дружка, спрашивал о нему бармена. Звонил по телефону.

— И что дружок?

— Клянется, что знать не знает, за что того могли укокошить.

— Понятно, — вздохнула я, хотя, если честно, не очень верила, что нам повезет и Рябов сможет узнать что-то стоящее.

— Теперь Свищ. Свищев Павел Сергеевич, тридцать дет, владелец ночного клуба, не из самых дорогих. Год назад освободился, особых хлопот от него нет. Пакостит по мелочам.

— Любопытно, — усмехнулась я. — А откуда у этого пакостника автомат?

— Автоматами сейчас, к сожалению, никого не удивишь. И с собой их прихватили скорее всего из-за дурацкого выпендрежа, парни рассчитывали, что в больнице у них проблем не будет. Ведь их ждал санитар… впрочем, мы это уже обсуждали.

— Единственный способ прояснить ситуацию — наведаться в гости к Свищу.

— Конечно. Вопрос в том, как его прижать, чтобы он начал говорить. Официально на него ничего нет, чист перед законом, и все тут…

— А мы с ним поговорим неофициально. — Рябов пожал плечами, точно сомневаясь в моих словах. — Его домашний адрес есть?

— Конечно.

— Тогда поехали. — Кажется, моя идея Вадиму не очень понравилась, но возражать он не стал.

Свищ жил в большом многоэтажном доме, построенном лет пять назад. Несмотря на это, дом выглядел так, точно перенес два наводнения и один пожар.

— Ну и халупу он себе выбрал, — проворчала я, когда Вадим приткнул свою машину на стоянке.

— Дом вполне приличный, — возразил Рябов. — В этих многоквартирных домах всегда так, пословицу знаете: у семи нянек дитя без глазу? К тому же для нас большая удача, что Свищ живет здесь, а не в собственном особняке за высоким забором. Но и сюда войти будет непросто: по-моему, на двери подъезда кодовый замок.

Замок действительно был, но дверь оказалась не заперта. На крылечке сидела собачонка неопределенной породы и с любопытством поглядывала на нас. В подъезд она вошла вместе с нами.

— Третий этаж, — подсказал Вадим, мы поднялись, а собачка весело запрыгала выше.

Дверь двенадцатой квартиры выглядела внушительно, а главное, несокрушимо. Я позвонила, а Вадим заметно подобрался. По-моему, он не очень хорошо представлял, что делать, когда дверь откроют. Но её не открыли, я ещё позвонила пару раз, с тем же результатом. Свища дома не оказалось.

— Придется ехать в клуб, — недовольно заметил Вадим.

— Для начала стоит узнать, в клубе ли Свищ. Обратитесь к соседям, покажите документы, попросите разрешения позвонить в клуб.

Вадим согласно кивнул и направился к соседней двери. Открыла девица лет двадцати в коротком халатике нараспашку, улыбнулась, но, заметив меня, халат запахнула и недовольно спросила:

— Вам кого?

Вадим сунул ей под нос удостоверение и заговорил, кивнув на дверь Свища:

— Соседа давно не видели?

— Ну, сегодня видела, и что?

— Не знаете, где он может быть?

— Дома, наверное, если его тачка под окном стоит.

— Мы звонили, он не открывает.

— Может, он гостей не ждет, — хмыкнула девица и попыталась закрыть дверь, но Вадим очень ловко её опередил, сунув ботинок в образовавшуюся щель и не дав таким образом осуществиться её замыслу. — Вы чего? — обиженно спросила девица.

— Можно позвонить от вас в клуб, где трудится ваш сосед?

— Да он дома, точно вам говорю. Тачка под окнами, он на своих двоих ходить не любит, в магазин и то на машине, а магазин у нас на углу. Позвоните еще…

Я позвонила под пристальным взглядом девицы, Вадим ногу не убрал, и проститься с нами она не могла. Натура у соседки была деятельной, она решительно вышла на лестничную клетку и сама позвонила в квартиру Свища. Открыть ей он тоже не пожелал, девушка в досаде пнула дверь босой ногой, сморщилась, чертыхнулась и рявкнула во все горло:

— Пашка, открой, это я, Вера… — На Пашку это впечатления не произвело. — Не знаю, чего с ним, — пожала плечами девица. — Может, окочурился? — И с этими словами прошествовала в свою квартиру, распахнула дверь настежь и кивнула Вадиму:

— Проходите.

В этот момент хлопнула дверь на втором этаже, и по лестнице стремительно поднялась женщина лет сорока такой выдающейся комплекции, что при виде её я малость обалдела, а Вадим стал как будто меньше ростом. Несмотря на вес, быстрый подъем на женщине никак не сказался, дышала она ровно, правда, чувствовалось, что она гневается. Женщина оглядела нас по очереди и напустилась на Пашину соседку:

— Хахаль твой мне всю квартиру залил… — Далее следовали слова и выражения, которые я слышала впервые, но смысл уловила сразу.

— Какой хахаль? — возмутилась девица, уперла руки в бока, в результате чего халат опять распахнулся. Комплекция вновь прибывшей на неё никакого впечатления не произвела. — Пашка, что ли? Нашла хахаля… да у меня таких хахалей… Чего ты вообще орешь, дура?

— Я тебе устрою дуру, задрыга худосочная…

Я предусмотрительно отступила в сторонку, а Вадим решил вмешаться:

— В чем дело, гражданка?

— А тебе что? — переключилась на Рябова великанша, но тут соседка сказала:

— Это из милиции. — И она разом поутихла, по крайней мере заговорила на доступном мне русском языке.

— В ванной у меня с потолка течет… а я недавно ремонт сделала.

— Ремонт, — презрительно фыркнула соседка.

— Да, ремонт, — кивнула та. — Для кого, может, пустяк, а для меня деньги. И кто мне теперь…

— Дверь Свищев не открывает, — напомнил Вадим, — так что зря вы здесь время теряете. Идите за слесарем.

— Да пока я прохожу…

— Может, попробуете сами дверь открыть? — предложил мой спутник, дама, покосившись на дверь, чертыхнулась и покатилась с лестницы.

— У вас лоджии соприкасаются? — обратилась я к девушке.

— Да. Через лоджию хотите попробовать?

— Придется. Не то ваш сосед весь подъезд зальет.

— Оставайся здесь, — кивнул мне Вадим и вошел вслед за девушкой в её квартиру. Ждать пришлось недолго, дверь Свища распахнулась, Рябов хмуро кивнул, и я переступила порог.

— Готов? — спросила я, понижая голос.

— В ванной.

Свищ, оказавшийся упитанным коротышкой, действительно лежал в ванне, ноги его были перекинуты через край, а голова покоилась на дне, кран закрыт, но неплотно, и вода, переполнив ванну, лилась на пол.

— Кто-то ему помог, — заметила я, разглядывая труп. — Надо бы поговорить с соседкой. Пойду позову её.

Но звать девушку не пришлось, она сама вошла в ванную, замерла на пороге, а потом, стиснув рот рукой, опустилась на пол.

— Господи…

— В какое время вы видели его сегодня? — спросил Вадим. Он помог девушке подняться и отвел в просторную комнату, усадил в кресло и даже принес воды. Впрочем, справилась она с собой довольно быстро, попросила закурить и ответила:

— Сегодня утром, часов в семь. Врать толку нет, соседка видела, как я от него выходила, ей на работу к восьми, вот и столкнулись.

— Вас как зовут? — спросила я.

— Ира. Прудникова Ирина Станиславовна. Соседка права, мы с Пашей… любовники, в общем… были. Все равно узнаете.

— Как вы думаете, с чего это он решил утопиться? — опять спросила я. Вадим устроился в кресле и помалкивал.

— Вы что, издеваетесь? Утопился…

— Тогда другой вопрос, как вы думаете, за что его могли убить?

— Откуда мне знать? Я… — Она заплакала, а я вдруг поняла, что этого толстого парня, что лежал в ванне, вызывавшего у меня чувство брезгливости, она любила.

— Вы простите, что я задаю эти вопросы, — попросила я. — Но как мы ещё сможем выйти на след убийцы? Вы близкий ему человек, и если вы ничего не знаете…

— Пашка завязал. Правда. Мы пожениться хотели. Он ещё когда вернулся и только-только квартиру купил, сказал «все», в смысле никаких там дел, вы понимаете…

— Сказать всякое можно…

— Нет. Он в самом деле… я бы знала… Я ведь в клубе работаю, уже четыре месяца, он меня к себе перетащил… неважно… в общем, мы всегда вместе. А как вы узнали что его… позвонил кто?

— Мы пришли по другому поводу, надеялись поговорить с Павлом Сергеевичем. Дело в том, что сегодня ночью из психиатрической больницы была похищена пациентка, похитителей обнаружили мертвыми, так же как и санитара, который помогал им, а вот следы как раз ведут к Павлу Сергеевичу. У нас есть факты, что именно он это похищение организовал.

— Может быть, — совершенно неожиданно для меня сказала Ира, тяжело вздохнув. — Дня три-четыре назад в клубе появился один тип. Пашка с ним с час болтал и здорово нервничал. Я с расспросами полезла, а он привет, говорит, передал от старого дружка. Ну привет и привет, мне-то что. А вчера весь вечер дерганый был, приехали домой часа в три, он вроде бы немного успокоился, легли, а в половине седьмого он меня поднял и из квартиры выставил. Я говорю, ты спятил, что ли, а он мне: человек один подъехать должен, привезет деньги. Какие, говорю, деньги? Заработанные. А сама вижу, нервничает. Все, говорит, я в завязках и пусть дружок катится ко всем чертям. Сиди, говорит мне, дома и сюда не суйся, не хочу, чтобы он тебя видел. А как с делами управлюсь, я тебе позвоню… Вот и позвонил. — Ира всхлипнула, потом подняла голову и спросила:

— Только зачем ему какая-то чокнутая из психушки?

Рябов пошел звонить в милицию, а я спешно покинула квартиру. Он догнал меня уже на улице.

— Тебе лучше подождать в машине, — сказал он хмуро.

— Я тоже так думаю. Дай ключи, на всякий случай. Он дал мне ключи и проводил до стоянки.

— У ментов может возникнуть вопрос, что за женщина тебя сопровождала.

— Не это сейчас главное… На меня произвела впечатление чужая оперативность и серьезность намерений…

— Да, — кивнула я. — Теперь я даже не знаю, с чего начать поиски.

— Может, поедешь в гостиницу?

— Пожалуй…

— Будь осторожна… Мне пора возвращаться, ещё надо придумать объяснение, какого черта я здесь делал… Возможно, все-таки удастся что-нибудь узнать о человеке, который был у Свища несколько дней назад…

— Это вряд ли, — заметила я.

— Что?

— Вряд ли удастся узнать. Свища для того и утопили, чтобы никто ничего не узнал. Пьяный парень захлебнулся в ванне… Он ждал гостей, которых боялся, девчонку от греха отправил… и оказался в ванне. Здесь мы ничего не найдем. Мне надо вернуться.

— Куда? — Вадим сделал шаг к машине.

— Туда, откуда я приехала. Мы тянем пустышку, этот город выбрали случайно, меня с ним ничто не связывает.

— Ты хочешь вернуться и искать там?

— А что мне ещё остается?

— Хорошо. — Он кивнул. — Я поеду с тобой.

— Как ты себе это представляешь? — удивилась я.

— Очень просто. Я еду с тобой.

— Твое начальство этого не поймет.

— Плевать на начальство.

— Семья?

— У меня нет семьи.

— Ты ведь даже не знаешь, кто я?

— А кто ты?

— Я тоже не знаю. А если узнаю, весьма вероятно, не обрадуюсь. И еще: я надеюсь найти своего мужа и у меня будет ребенок. То есть я все-таки верю, что он родится.

— Ты беременна? — Он был потрясен.

— Да. Я знаю, что меня кололи всякой дрянью, но…

— Этого просто не может быть, — он почти кричал, а я усмехнулась:

— Успокойся, это, в общем-то, обычное дело… Жду в гостинице, мне совершенно не хочется столкнуться нос к носу с милицией. Договорим позднее. И постарайся что-нибудь узнать. — Ему не хотелось вот так просто отпускать меня, но он кивнул и отошел от машины, а я тронулась с места, махнула ему рукой и вскоре летела по проспекту.

Стоянка перед гостиницей была забита, я с трудом приткнулась возле самых ступенек. Поднялась в номер, взяла сумку, оставила ключи от машины на столе, осторожно открыла дверь и выглянула в коридор: он был пуст. Я торопливо прошмыгнула к пожарной лестнице, спустилась на первый этаж и вышла, воспользовавшись дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Примерно с час я каталась на троллейбусах, то и дело пересаживаясь, но не смогла заметить ничего подозрительного, зашла в магазин одежды, купила джинсы, футболку и кроссовки, переоделась в ближайшем подъезде, после чего остановила такси.

Где-то минут через сорок я уже вышагивала вдоль обочины и тормозила проходящий транспорт, решив выбираться из Екатеринбурга автостопом. Мне повезло, к утру я оказалась за несколько сотен километров от этого города, а ещё через сутки выходила из автобуса на вокзале родного города (впрочем, был ли этот город для меня родным, ещё вопрос).

Купив в киоске штук пять местных газет, я освоила объявления под рубрикой «Сдаю квартиру» и отправилась по адресам. В первых трех случаях я только зря потратила время, хозяйки квартир выглядели так, что сразу стало ясно: без документов мне ничего не светит, пришлось сказать, что их жилье мне не по карману.

Позвонив в очередной раз, я услышала мужской голос; путаясь в словах, мужчина все же смог ответить, что действительно сдает квартиру и я могу подъехать и посмотреть, только она «не очень». Что значит «не очень», мне стало понятно через час, когда я вышла из такси на улице Кожевникова перед двухэтажным домом из красного кирпича, который выглядел так, точно был построен при царе Горохе. Выяснилось, что на самом деле дом возвели всего-то в прошлом веке, да и то уже после отмены крепостного права. Раньше в нем размещалась то ли почта, то ли тюрьма, а с тридцатых годов заселили работников обувной фабрики, которые и жили здесь по сей день.

Пока я разглядывала чудо архитектуры, гадая, сможет ли хозяин квартиры добраться до этого места, как обещал, или свалится по дороге, как он взял да и появился. Рядом со мной притормозила «семерка» странного желто-зеленого цвета и почему-то в красных разводах, дверь открылась, и из кабины вышел мужик в спортивном костюме и туфлях на босу ногу, взгляд у него был совершенно остекленевший, стоять он мог, только держась за дверцу машины, а видел чего или нет, судить не берусь. Наверное, все-таки видел, потому что хоть и с трудом, но спросил, обращаясь ко мне:

— Это ты?

— Это я, если вы сдаете квартиру.

— Сдает, — заорал второй мужик, до этого момента сидевший за рулем. Теперь он вышел из кабины и радостно мне улыбнулся. Выглядел он чуть трезвее своего дружка и особых опасений у меня не вызвал.

— Тогда пошли, — пожала я плечами, но хозяин идти не мог, дружок, которого звали Димой, запихнул его назад в «Жигули», и отправились мы вдвоем.

— Квартира, конечно, так себе, — начал зудеть он. — У Генки здесь раньше мать жила, год назад померла. А Генка, пока хозяйничал, малость покуролесил, продал кое-что, один раз чуть не сгорел… зато просит за жилье сущие копейки. И за свет платить не надо, здесь счетчик в обратную сторону крутится, у Генки, когда он трезвый, башка хорошо варит…

Мы вошли в обшарпанный подъезд и направились к одной из четырех квартир, выходивших на лестничную площадку, дверь носила следы пожара, Димка сказал:

— Вот видишь, — с таким видом, будто в пожаре была повинна я, долго вставлял ключ в английский замок и наконец первым вошел в квартиру, потом, точно одумавшись. отскочил в сторону и пропустил меня вперед. Дверь успела произвести на меня впечатление, и я ожидала оказаться в выгоревшей дочерна берлоге, но квартира была вполне сносной, после пожара потолки побелили, стены оклеили, дверь в комнату отсутствовала, а на застланном линолеумом полу кухни строго посередине темнела дыра внушительных размеров (должно быть, здесь раскладывали костер).

— Ну, как? — вздыхая, поинтересовался Дима, вышагивая за мной по пятам.

— Отлично, — кивнула я, а он насторожился, подумав, наверное, что я издеваюсь. Мебели в квартире было немного, осталось только то, что Генка не смог сбыть: железная кровать, диван, стол со следами огня, шифоньер без одной дверцы и два венских стула без спинок. Окна были плотно зашторены темно-зеленым бархатом, это вызвало некоторое удивление, но, приблизившись, я поняла, что ткань побита молью. Из трех рожков люстры уцелел лишь один, и тот был без лампочки.

— Все услуги, — опомнился Димка и распахнул двери в ванную и туалет, чтобы я смогла убедиться в правоте его слов. — Подходит? — не выдержал он.

— Подходит, — кивнула я, заметила в кухне на столе листы бумаги и авторучку и прихватила их.

— Студенты жили, — пояснил Димка. — А тебе-то жилье надолго?

— На полгода. Плачу за три месяца вперед, пусть дружок расписку напишет, гони ключи, и чтоб три месяца я вас здесь не видела. Ясно?

— Само собой. Чего нам здесь делать?

Генка, увидев в моих руках деньги, пришел в сознание и мигом написал расписку, икнул и вздохнул со слезой:

— А телефон? За телефон добавить бы…

Я добавила, и мы расстались. Посетив ближайший магазин и купив кое-что из продуктов, я вернулась в квартиру, проверила телефон, он работал, а я покачала головой, заметив вслух:

— Людям надо верить. — Затем легла на кровать и уставилась в потолок. Не могу сказать, что он чем-то особенно привлекал меня, просто хотелось немного расслабиться и подумать. Первое, что надлежало сделать: спрятать деньги. Два веселых приятеля могли здесь появиться, несмотря на свое обещание, и свистнуть деньги, второе — следовало позвонить в поликлинику и узнать, когда прием у Евгения Сергеевича, он хотел поговорить со мной о черепно-мозговой травме, которая его чем-то заинтересовала. Сейчас самое время: с чего-то я должна начать свои поиски, почему бы не с беседы с лечащим врачом?

Я придвинула к себе телефон и, не вставая с постели, позвонила — Евгений Сергеевич будет с двух часов. Отлично. Теперь деньги. С кровати все-таки пришлось подняться, я ещё раз прогулялась по квартире и убедилась, что устроить надежный тайник здесь невозможно, вышла на лестничную площадку, прикидывая, не подняться ли на чердак, но тут приметила дверь в подвал. Подвал для таких целей ничуть не хуже чердака, к тому же подвалы для меня привычнее.

Подвал был огромным, гулким и почти пустым. Я нащупала выключатель у входа, вспыхнул свет, но и без того в подвале было довольно светло, по фасаду располагались несколько маленьких окошек, два из них были заткнуты какой-то ветошью, зато через остальные пробивались солнечные лучи. Жильцы подвалом не пользовались, во дворе стояли шаткие сараюшки, наверное, для хозяйственных нужд. Очень скоро я обнаружила идеальное место для тайника, в стене за трубой была ниша, в настоящее время заваленная всяким мусором. Сморщив нос, я отодвинула его в сторону, сунула пакет с долларами в самый низ и вернула мусор на его законное место, после чего покинула подвал. Теперь следовало решить, что делать с кассетой. Я не отдала её Рябову по одной причине: боялась. Не за себя, конечно, а за Андрея. Кто он, мне неизвестно, но, если человек живет под чужим именем, интерес милиции ему без надобности. Я повертела кассету в руках, подумала и сунула за батарею. Кассета вряд ли привлечет внимание хозяина квартиры.

* * *

Ровно в два я входила в здание поликлиники, некоторое время наблюдая за центральным входом из соседнего парка. Как будто ничего подозрительного. Впрочем, для того, чтобы держать поликлинику под присмотром, вовсе не обязательно болтаться у входа.

Напротив тридцать восьмого кабинета ожидали своей очереди двое мужчин и женщина, я терпеливо сидела в течение часа. Наконец женщина покинула кабинет, кивнула мне, приглашая войти, и я вошла, отметив с некоторым удивлением, как сильно забилось сердце.

— Здравствуйте, — громко сказала я, Евгений Сергеевич поднял голову от бумаг, взгляд его стал растерянным, а я машинально посмотрела на окно. Окошко подходящее, но здесь третий этаж, ужасно не хотелось бы выпрыгивать… Медсестра за соседним столом пробормотала: «Здравствуйте», не обращая на меня никакого внимания, и продолжала что-то писать. Евгений Сергеевич вздохнул и сказал мне:

— Присаживайтесь. — Я села спиной к медсестре. — Таня, я вас просил найти карту Панкратова…

— Да, Евгений Сергеевич, её в регистратуре нет и…

— Возможно, она у завотделения или в терапии…

Девушка встала и отправилась искать карту, не демонстрируя никаких эмоций.

— Я никого не убивала, — сказала я, как только за ней закрылась дверь.

— Надеюсь. У меня были из милиции.

— И что вы им сказали?

— Правду, разумеется.

— Правда — это здорово, — усмехнулась я. — Так что вы им сказали?

— Что вы обращались ко мне по поводу головных болей… Впрочем, все это было в вашей карточке… Они задали несколько формальных вопросов, а я на них ответил…

— Формально?

— Зачем вы пришли? — откинувшись на спинку стула и глядя на меня немного сердито, спросил Евгений Сергеевич.

— Вы мне звонили. Помните? Хотели поговорить. Мне показалось, у вас было что сказать, иначе звонить не стоило, верно?

— Верно. — Он немного помолчал, разглядывая свои руки, затем заговорил с видимой неохотой:

— В прошлую нашу встречу я спрашивал вас об аварии… так вот, очень сомневаюсь, что она была…

— Не было аварии? — задала я вопрос только для того, чтобы заставить его говорить побыстрее.

— Вне всякого сомнения, пулевое ранение в голову. Вас это не удивляет? — хмуро усмехнулся он.

— Нет, — честно ответила я. — С момента последней нашей встречи произошло столько всего, что удивить меня трудно.

— Понятия не имею, как вы остались живы, это просто чудо.

— Чудес не бывает, — вздохнула я.

— Что? — Он опять нахмурился.

— Если я осталась жива, значит, это кому-то очень нужно…

— Вы подразумеваете бога? Что ж, в этом есть свой резон, после такого ранения не только не просто остаться в живых, но и жить полноценной жизнью — это действительно дар небес.

— А может, и не дар. Может, это кара. Как посмотреть. В этом мире все относительно.

— Вы изменились, — вдруг заявил он. — Вы очень изменились. Даже внешне. Что произошло?

— Я узнала, что я умерла в возрасте восьми лет, что мои отец и мать таковыми вовсе не являются, что мой муж год назад исчез где-то в Белоруссии… Я не знаю, кто я, помогите мне…

— Помочь? — Он едва не лишился дара речи.

— Врач как священник, он должен помогать всем страждущим, разве нет?

— Наверное, только чем я могу помочь?

— Вы говорили о ранении. Ведь кто-то делал мне операцию?

— Профессионал высокого класса.

— Ведь таких немного. В больницу «Скорой помощи» не привезешь человека с пулевым ранением просто так. Пришлось бы многое объяснять.

— Я вас понял… Сейчас много горячих точек, где пулевым ранением никого не удивишь, случайная жертва случайной перестрелки. А специалисты в военных госпиталях высокого класса.

— Значит, искать нужно… — Он пожал плечами:

— Думаю, шансы у вас небольшие… В экстремальных условиях не до заполнения бумаг, если у вас с собой не было документов. Впрочем, попытайтесь… — В этот момент дверь открылась, и вошла медсестра с картой в руках.

— Еле отыскала, у кардиолога… Как она к нему попала?

— Что ж, Анна Ивановна, — улыбнулся Евгений Сергеевич, — всего вам доброго, надеюсь, встречаться нам больше не придется.

— Спасибо, — кивнула я и покинула кабинет. Через час я лежала на кровати в комнате, ставшей временно моей, и вновь пялилась в потолок. Пулевое ранение меня в самом деле не удивило, но оно ещё больше все запутывало. Кто я, господи? Если я случайная жертва очередной локальной войны, кому понадобилось устраивать за мной охоту? Стоп. Кто-то в меня стрелял и по какой-то причине не застрелил. Очень глупо ожидать, что после этого именно он определил меня в больницу. Может, он шутник? Терпеливо меня выхаживал, чтобы укокошить ещё раз? Дурацкий юмор оставим на потом. Некто в меня стреляет, назовем его Икс, допустим, он решил, что я мертва, и успокоился (сразу всплывает вопросик: а чем я так допекла Икса, но с этим потом). Я чудом остаюсь жива, кто-то (Игрек, разумеется) определяет меня в больницу, потом выправляет липовые документы и, сообразив, что я ничего из прошлой жизни не помню, рассказывает мне сказки, да так преуспевает в этом, что у меня появилась не только прошлая жизнь, но и родители в придачу, и все это для того, чтобы Икс меня не нашел? Я перестала существовать, на свет появилась Шульгина Анна Ивановна. Отлично. При таком раскладе на роль Игрека идеально подходит мой муж. Он спас меня, а затем прятал. Каким-то образом неведомый Икс узнал о нашем местопребывании и появился здесь. То есть сначала появился Анатолий, было бы неплохо записать его в подручные Икса, да не склеивается: на кой черт тому убивать подручного, а в пару к нему и соседа-алкаша, который на самом деле занимался слежкой за мной. Допустим, Анатолия он числил врагом и с ним разделался. Нашу встречу с Анатолием дружеской назвать трудно, кто он был мне? Враг, бывший друг? Скорее всего любовник, раз знал о татуировке, её местонахождение не предполагает большого количества людей, которые могли её увидеть (впрочем, никто не мешал ему быть домашним врачом, к примеру, или узнать о существовании татуировки от кого-то еще. В этом месте я на себя здорово разозлилась и посоветовала заткнуться). Ладно, теперь уже неважно, кем мне доводился убитый, важно то, что Икс был его врагом и врагом моего мужа. Убить меня в тот день Иксу не удалось, и он отправляет за мной своих людей, они убивают следователя.. Стоп. Убивать меня никто не собирался. Они имели возможность пристрелить меня, когда я улепетывала по улице, но и здесь, и в Екатеринбурге сценарий один: они хотели меня… что? Схватить. Вот именно. Зачем я им понадобилась? Зачем им женщина, которая не помнит даже собственного имени? Очень может быть, что они об этом не знают. Опять не склеивается, если ждали меня у родителей. Это что ж, выходит, они рассчитывали, что я не узнаю собственную мать? Чушь. Они именно знали, что я отправлюсь к своим предполагаемым родителям и не успею разобраться в том, что меня водят за нос… Но если мои родители подставные, как об этом мог не знать Андрей? Возможно, он знал, оттого и не спешил с ними встречаться. Ответить на все эти вопросы мог бы сам Андрей, но я даже не знаю, жив ли он. Вернемся к Иксу. Если ему известно о потере мной памяти, зачем я ему понадобилась? И тут возникает все тот же проклятый вопрос: кто я? За что меня могут так упорно преследовать? Ладно бы ещё убить, допустим, из мести, нет, им на кой-то черт надо меня схватить… Андрей? Если он жив, тогда все более-менее ясно: им нужна я, чтобы добраться до него, принудить сделать что-то… Еще одна чушь: в Андрея стреляли, я сама видела. Нет. Кто бы ни был мой муж, Иксу нужна я. Зачем?

Чем больше я ломала над этим голову, тем меньше понимала. Таращась в потолок, многого не узнаешь, надо действовать. Хорошо сказано, только вот как? Начнем с самого простого. В отличие от меня Андрей работал, следовательно, у него должны быть какие-то документы. Надо взглянуть на них, они кем-то когда-то выданы, если я потяну за ниточку и если мне повезет… Ранение в голову, амнезия, тайные недруги, гости из прошлого… Господи, какая чушь!.. А сама я суперагент ЦРУ или ФСБ, потерявший память, у меня много врагов и совсем нет друзей, но я крепкая девчонка, и все такое… А что? К концу фильма я разделаюсь со своими врагами, найду мужа и даже рожу ребенка. Хеппи-энд. Вот о ребенке стоит подумать, у меня осталось не так много времени. Попытаюсь найти Андрея, если не получится, то придется раздобыть документы (к примеру, просто украсть в троллейбусе) и уехать как можно дальше от этого города. Родить ребенка и… Каждый день ждать, что появится неведомый Икс…

Я села на кровати, обхватила голову руками и для разнообразия уставилась в пол, потом взглянула на часы: если я собираюсь навестить отдел кадров Горводоканала, где работал Андрей, стоит подготовиться. Впрочем, было ещё одно место, которое не худо бы посетить. Раз в неделю Андрей возил меня к врачу. Адреса я не знаю, но найти дом будет не трудно.

Рядом виднелся один-единственный фонарь, и тот не горел, улица тонула в темноте, но мне это только на руку. Дверь в проходную была открыта, высокий мужчина в камуфляже курил, стоя возле нее, и поглядывал на фонарь. Я прильнула к стене, ожидая, когда мужчине надоест стоять вот так, без всякого дела, и он вернется в проходную. Он не торопился, докурил одну сигарету, вытащил другую и крикнул кому-то за свою спину:

— Коля, иди сюда.

— Чего? — ответили из проходной.

— Чего-чего, иди, говорю, покурим… Ночь-то какая…

Стало ясно: я нарвалась на романтика, очень возможно, что он будет стоять здесь до самого утра, к примеру, решит встретить рассвет… Мысленно чертыхаясь, я пошла вдоль стены и вскоре уперлась в металлические ворота. Отдел кадров располагался на втором этаже, слева от проходной, решетки на окнах отсутствуют, и проникнуть туда, в общем-то, не проблема, не будь этого придурка и его романтизма. К счастью, у меня имелся запасной вариант, правда, более хлопотный. Обойдя здание по кругу, я проверила решетки, закрывающие бетонные мешки, в которые выходили подвальные окна. Очень скоро мне повезло — одна из решеток легко поддалась, я спрыгнула в яму и поставила решетку на место. Стоять здесь в полный рост было невозможно, пришлось устроиться на корточках. В небольшую раму вставлено рифленое стекло, и никакого намека на сигнализацию. Беспечность граждан вызвала трепет, дяди в камуфляже любуются летней ночью, а войти в охраняемый объект проще простого. Я аккуратно вынула стекло и протиснулась в подвал, зацепилась за невидимый гвоздь и оцарапала руку. Я попыталась осмотреться: темень, хоть глаз выколи — я включила фонарь. Между прочим, правильно поступила, не то рисковала расквасить нос: через весь подвал шли какие-то трубы, большие и не очень, казалось, конца им не будет. Напротив меня виднелась дверь, я направилась в ту сторону, потянула за ручку, выключив фонарь на всякий случай, дверь открылась, а я вышла в коридор, длинный и гулкий, в самом его конце горела лампочка, я отправилась туда.

Из подвала вела лестница, я поднялась на первый этаж; где-то совсем рядом за стеклянной дверью разговаривали люди, мужской голос звал кого-то пить чай, я торопливо проскочила на второй этаж, но дверь с лестничной клетки оказалась заперта. Конечно, можно разбить стекло, но звон услышит охрана. Пришлось подняться на третий этаж, дверей здесь не было вовсе, просторный холл, красная стрелка, а под ней надпись «Актовый зал». Я пошла в том направлении. Здание было большим, и заплутаться здесь ничего не стоило, зато и меня найти будет нелегко. Очень скоро я вышла к ещё одной лестнице и спустилась на второй этаж. Коридор, кабинеты по обе стороны. Нужный мне я нашла сразу. Прислушиваясь, не раздадутся ли шаги по соседству, я занялась замком, на него ушло минуты три, дверь открылась, я вошла в большую комнату, тонувшую в темноте, и на всякий случай заблокировала дверь стулом. Картотека занимала всю правую стену. Пристроив фонарь, я выдвинула один из ящичков и начала перебирать карточки. Шульгина Андрея Евгеньевича в картотеке не было. «Он мог уволиться», — подумала я и перешла к другому ящику, но карточки и там не оказалось. Потратив больше часа, я могла с уверенностью сказать: ничто в данном учреждении не напоминало о том, что чуть меньше месяца назад Андрей здесь работал. Кто-то старательно избавился от его следов: ни одной фотографии, ни одного клочка бумаги с его именем. Что ж, похвальная предосторожность. Единственное, что могли бы обнаружить заинтересованные граждане: роспись на платежной ведомости в бухгалтерии. Но росписи на листке бумаги мало, чтобы разыскать человека. Я придала комнате в точности такой вид, какой она имела до моего вторжения, и той же дорогой спустилась в подвал. Поставив решетку на место, прислушалась, за углом кто-то ворчливо позвал:

— Ты пойдешь чай пить?

А я счастливо улыбнулась, потому что теперь была почти уверена, что Андрей жив.

* * *

Звонок поднял меня в десять утра, я отсыпалась после ночной экскурсии, и настойчиво трещавший телефон поначалу не вызвал ничего, кроме досады. Я поднялась с постели, тряся головой, протянула руку к аппарату и только тогда сообразила, что звонить мне некому. Впрочем, был хозяин квартиры — алкоголик, возможно, деньги у него уже кончились, и он решил узнать, не желаю ли я заплатить ещё за два месяца. Телефон трещал не переставая, точно звонивший был уверен: я дома. Я сняла трубку и буркнула недовольно:

— Да.

— Ксения? — Мужской голос звучал насмешливо.

— Вы ошиблись, — сказала я и бросила трубку на рычаг. Телефон тут же зазвонил вновь, прятаться не имело смысла.

— Кончай дурака валять, — сказал мужчина. — Если тебе больше нравится Анна, ради бога. Хочешь узнать, где твой муж, приезжай. Адрес запиши.

— Когда приезжать? — насторожилась я.

— Да хоть сейчас. И не дергайся. Если б мы что-то имели против тебя, звонить бы не стали. Понимаешь? Приезжай и ничего не бойся.

— А я и не боюсь, — хмыкнула я. — Где Андрей? Он у вас?

— Приезжай, тогда и узнаешь. И вот что, на улицах поосторожнее, ребята Искандера тебя ищут.

— А кто у нас Искандер? — развеселилась я.

— У тебя что, в самом деле мозги отшибло? Вот здорово. Ну ничего, нарвешься на мальчиков, они их тебе махом вправят. Говорят, Искандер поклялся тебя удавить собственными руками.

— А не говорил, за что? — поинтересовалась я.

— Ну, милая… Я знал людей, которых и за меньшее укокошили. — Он продиктовал мне адрес и повесил трубку, а я немного посидела, таращась на телефон. Ну вот, звонок, неведомый Искандер, которому есть за что меня отправить к праотцам, и неведомый дядя с обещанием сообщить, где находится Андрей. А я-то беспокоилась, что начинать поиски не с чего. Хотелось бы знать, откуда у звонившего номер телефона, мой адрес ему тоже скорее всего известен, и, если мне не перерезали горло во сне, очень даже может быть, что предстоящая встреча будет носить дружественный характер. Хотя держать пари я бы не стала.

Через полчаса, приняв душ и наскоро перекусив, я была готова покинуть квартиру. Пистолет прихватила с собой, оставлять его в квартире опасно: алкаши народ любопытный. Уже собравшись уходить, я взглянула на ключи от двери, подумала и, отыскав в кладовке молоток и гвоздь, соорудила в почтовом ящике примитивный тайник: приколотила гвоздь и на него повесила ключи. Почтовый ящик не запирался, закрыв, а затем открыв вновь его дверцу, я убедилась, что ключи в глаза не бросаются, и осталась довольна. Если я сюда не вернусь, позвоню хозяину и объясню, где их следует искать. Позвоню, если смогу, конечно.

С такими «оптимистическими» мыслями я вышла из дома. В кармане у меня было две сотни в пересчете на доллары, за поясом пистолет, а в душе теплилась надежда, что сегодня я что-нибудь узнаю. Я стала высматривать такси, потому что о том, где находится нужная мне улица, не имела представления. Такси появилось как по заказу.

— Школьная? — спросил молодой парень, сидящий за рулем. — Это где-то ближе к элеватору. Далековато. Полтинник, не меньше.

Я кивнула, не слушая, кровь пульсировала в висках настойчиво и тревожно. Перед тем как сесть в кабину, я оглядела улицу, что-то говоря парню, и тут увидела их. Темный «Порше» развернулся на месте, загораживая нам проезд, из него показались двое мужчин.

— Нагнись, — рявкнула я, падая на асфальт. Грохнул выстрел, потом второй, а шофер заорал:

— Матерь божья, да тут стреляют. — Открыл дверь и вывалился на дорогу, в ту же секунду лобовое стекло треснуло, а я порадовалась сообразительности шофера, скользнула на его место и, забыв закрыть дверь, дала газу — нападавшие шарахнулись в сторону, я попыталась обогнуть «Порше», задела его бампером и успела свернуть на соседнюю улицу. Водитель «Порше», дождавшись, когда его друзья сядут в машину, рванул следом, последним, кого я увидела в зеркале, сворачивая на повороте, был таксист: с разнесчастным видом он стоял посередине дороги и махал руками. Правда, сейчас мне было не до него. Я с трудом захлопнула дверь, «Порше» висел на хвосте, а моя машина новизной похвастаться не могла.

Мы вылетели на проспект, движение здесь было оживленное, и я решила, что вряд ли мои преследователи предпримут решительные действия: слишком людно, слишком велика вероятность привлечь внимание милиции, а что-то подсказывало мне, что милицию они не жалуют.

Лавируя между машинами и выигрывая друг у друга секунды, мы пролетели проспект, я свернула в сторону вокзала, надеясь оторваться от «Порше» в лабиринте улиц, сплошь состоявших из частных домов, и вот тогда вновь зазвучали выстрелы. Я сцепила зубы, стараясь выжать из старой «Волги» все возможное, свернула в узкий переулок и заорала: прямо на меня летел «КамАЗ», я ушла влево, прочертила бортом по забору и только чудом избежала столкновения. Не успела я прийти в себя, как услышала за спиной скрип тормозов, страшный грохот, а затем и взрыв, затормозила, выскочила из машины, уже зная, что увижу. «Порше» полыхал, задняя дверь была распахнута, в стороне от машины лежал человек, то ли его выбросило из кабины, то ли он сам успел выпрыгнуть, не ясно, но признаков жизни он не подавал. Водитель «КамАЗа» выбрался из своей машины. Он дико озирался и пытался понять, что произошло, правая его рука висела плетью, рубашка залита кровью, он потерял один ботинок и бессмысленно водил ногой по земле, точно искал его. Увидев меня, пробормотал испуганно:

— Здесь движение одностороннее.

— Я вызову «Скорую», — ответила я, подходя к «Порше», насколько это позволяло пламя, водитель и один из парней, что сидел сзади, скорее всего мертвы, вытащить их не представлялось возможным, так что лучше считать, что умерли они раньше; чем машина загорелась. Я бросилась к человеку на асфальте, перевернула его на спину, он открыл глаза, посмотрел мутно.

— Кто тебя послал? — спросила я. Взгляд его стал осмысленным, парень улыбнулся разбитыми губами и прошептал:

— Сдохни, сука.

— Только после тебя, — улыбнулась я в ответ, он попробовал ещё что-то сказать, но не смог. Я торопливо обыскала его: никаких документов, карманы абсолютно пусты.

— Ты чего делаешь? — крикнул водитель «КамАЗа», шок у него уже прошел, и он начал соображать.

— Ищу документы, — ответила я и поспешно покинула переулок. Навстречу мне уже бежали две бабки и человек пять мальчишек. Задерживаться здесь не стоило.

На соседней улице был магазин, используя витрину как зеркало, я попробовала установить, как выгляжу, и успокоилась: гражданам, завидев меня, не из-за чего было вопить «караул». Из соседнего переулка появились «Жигули», я махнула рукой, и молодой водитель остановился.

— На площадь Победы, — стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно, попросила я.

— Садитесь… Живете здесь? — Мужчина оказался из разряда любителей поболтать.

— Нет, к подруге приезжала.

— А я вот к теще. А тут авария. Иномарка в «КамАЗ» влетела. Улочка чутошная, движение одностороннее, кругом знаки, а им все по фигу. Три трупа. И парень с «КамАЗа» пострадал, говорит, вылетели навстречу сначала «Волга», а потом эта иномарка, точно за ними черти гнались. Таксист смылся. Идиот, как будто его не найдут. Только хуже сделал, хотя, может, тачку-то угнали.

Я поняла, что монолог этот будет бесконечным, на счастье, мы уже выехали на площадь Победы, я расплатилась, покинула машину и стала приставать к прохожим с намерением выяснить, где находится улица Школьная. Никто толком не знал. Проще остановить такси, но для начала следовало решить, хочу ли я попасть на эту Школьную? По телефону мне намекнули на добрососедские отношения, но через несколько минут после этого обстреляли. Что-то такое звонивший говорил про человека по имени Искандер (хотя, может, это вовсе и не имя). Он меня ищет, пылая праведным гневом (насколько он праведен, судить не берусь, сведений нет), если допустить, что ребята на «Порше» люди этого Искандера или один из них сам Искандер, тогда предупреждение мужчины очень кстати, и чем скорее я с ним увижусь, тем полезнее для меня. Однако сказать можно что угодно. Очень может быть, меня просто выманили из дома, улица Школьная в природе не существует, а если и существует, то меня там никто не ждет. «Отчего бы тебе не проверить свои догадки?» — хмыкнула я и остановила такси.

Улица Школьная начиналась почти от самой железной дороги. Я спустилась к переезду, впереди виднелся элеватор, справа березовая роща, небольшая, но очень красивая, так и просится на картину. Еще дальше тянулись кирпичные гаражи, а вот слева начиналась нужная мне улица: четыре дома с одной стороны и пять с другой, на вид нежилые, строительство, судя по всему, ещё не закончилось.

У ближайшего ко мне дома двое мужчин что-то мастерили, устроившись на корточках. Прошел грузовой поезд, от грохота закладывало уши. Странная у людей фантазия строить дома в подобном месте, но как бы то ни было, а строили их люди не бедные, все девять домов двухэтажные, с мансардами, за крепкими заборами. Там, где работали мужчины, на калитке краской было написано «дом № I», следовательно, пятый — тот, что самый последний. Он стоит на отшибе, грохот от железки такой, что только держись, в общем, идеальное место для того, чтобы свернуть кому-то шею, например, мне.

Не таясь, я прошла к пятому дому и толкнула калитку, сваренную из металлических прутьев, она была заперта. Я поискала что-нибудь похожее на звонок, таковой отсутствовал.

— Эй, — крикнула я. — Хозяева, есть кто дома? — Мне никто не ответил. Выходит, меня не ждали. Очень интересно.

Я пошла вдоль забора и, обойдя дом по кругу, вновь вернулась к калитке. На этот раз она была распахнута настежь и слегка поскрипывала. Я усмехнулась и направилась по выложенной плиткой дорожке к крыльцу. На двери был приколот клочок бумаги со словами «Добро пожаловать».

— Придурки, — вздохнула я, открыв дверь. Просторный холл, слева лестница на второй этаж. — Привет, — крикнула я. — Что дальше?

Мне никто не ответил, я прошлась по первому этажу, он был пуст, двери в несколько комнат отсутствовали, пол до конца не настелили. По лестнице я поднялась наверх и огляделась: стройматериалы, голые стены, мусор. Но если на двери висела эта дурацкая записка, значит, здесь меня все-таки ждали. Я спустилась в холл, устроилась на полу слева от окна, вытянула ноги, положив пистолет под рукой. Где-то скрипнула дверь, раздались шаги, несколько человек спускались по лестнице. Я расслабленно ждала, испытывая странное удовлетворение, наконец-то я узнаю…

Первым я увидела мужчину лет сорока: высокий, худой, в светлом костюме и белоснежной футболке, щетина и темные очки, длинные волосы собраны в пучок, он усмехнулся и снял очки, точно для того, чтобы я могла рассмотреть его как следует. Конечно, я сразу же его узнала: Эдуард Витальевич, врач-психиатр, к которому меня неоднократно возил Андрей. Но в настоящий момент меня больше занимали двое молодцев за его спиной, подтянутые, крепкие, с одинаковым отсутствующим выражением на лицах, одного взгляда было достаточно, чтобы опознать в них ребят, которые посетили лесной домишко после моего похищения из психушки. Я положила руку на пистолет, а Эдуард Витальевич хохотнул:

— Брось, Ксения, здесь все свои. Веди себя прилично. Я правильно тебя назвал? Впрочем, это не важно. Важно другое: мы встретились. Как ты себя чувствуешь?

— Кончай трепаться, — вздохнула я, — и скажи что-нибудь путное.

— Конечно. Ближе к делу. Похвальное стремление, хотя в нашем случае…

— Где мой муж? — спросила я, сообразив, что сотрясать воздух он может до бесконечности.

— Муж? — Он засмеялся. — Муж… здесь, по соседству. С нетерпением ждет встречи. Только стоит ли торопиться? Он уверен, что у тебя отшибло память. Что-то там замкнуло в твоих мозгах. Если честно, я всегда сомневался, что они у тебя есть. У тебя и твоего папаши. Сладкая парочка…

— Что ты знаешь о моем отце? Где он?

— Отец? — Эдуард Витальевич вроде бы удивился. — В раю, надо полагать. Хотя как он туда прошмыгнет, для меня загадка, но сам-то он был убежден, что на том свете ему уготовано теплое местечко. Честно говоря, я ему от души этого желаю. Рай мне не светит, а меньше всего хотелось бы ненароком столкнуться с твоим родителем. Ты ведь знаешь, что он был за тип?

— Не знаю, — ответила я. — Расскажи мне.

— А-а, эти игры с памятью. Неужели ничего не помнишь? Надо же… А ребята Искандера сыграли в ящик, совсем как в старые времена.

— Люди на «Порше»? Это ребята Искандера?

— Вот видишь, мозги у тебя не совсем отшибло, а если немного напряжешься, вспомнишь и главное, ради чего я так трепетно ждал встречи с тобой. Ответь на один вопрос, только на один, и мы простимся навеки, разойдемся как в море корабли, у тебя полно врагов, зачем тебе усложнять себе жизнь?

— И что это за вопрос? — полюбопытствовала я.

— Маленький такой вопросик. — Он засмеялся, но глаза его смотрели зло и настороженно. — Где они?

— Кто? — хмыкнула я.

— Саша, — не поворачивая головы, окликнул тип в светлом костюме. То, что он никакой не Эдуард Витальевич, я уже поняла. — Прострели-ка ей ногу для убыстрения процесса.

Рука парня молниеносно взлетела, но я выстрелила раньше. Его отшвырнуло к стене, другой парень метнулся за дверной косяк, а разговорчивый сложился пополам от неожиданности, я выстрелила ещё раз, помня, что у меня осталось только два патрона, перекатилась к соседней стене, вскочила на ноги и, закрывая лицо локтем, выпрыгнула в окно. «В который раз», — мелькнуло в голове. Светлый костюм и один из твердолицых пришли в себя и кинулись следом, разделившись: первый побежал к входной двери, второй бросился за мной в окно. У калитки светлый пиджак окажется раньше, но перелезть через забор, имея за плечами преследователя, я не смогу, значит, все же калитка. Я вывернула из-за угла дома, и сердце ухнуло вниз: в калитку входил мой муж.

— Андрюша! — заорала я, бросаясь на тропинку, сообразив, что Андрей в этот момент — отличная мишень для преследователей. Дверь за моей спиной распахнулась, а я продолжала бежать, уши заложило, и время будто остановилось, я, ожидая выстрела в спину, закричала:

— А-а… — И успела схватить Андрея за руку, толкнула его плечом, чтобы он оказался за кирпичным столбом калитки, и уже поверила, что нам повезет, как вдруг он выбил из моих рук пистолет, левой рукой ударил меня по лицу с такой силой, что я, не удержавшись на ногах, упала на землю, Андрей навалился сверху.

— Быстро шприц, — рявкнул он, стиснув мои руки над головой. — Предупреждал же вас, придурки…

Подоспевший парень сел на мои ноги, а Эдуард Витальевич опустился на колени, держа в руке шприц. Я отчаянно взвыла и попробовала вывернуться. Андрей ударил меня локтем, все поплыло перед глазами, потом я почувствовала укол в шею, и через секунду мной овладела полнейшая апатия.

Точно со стороны я видела, как из дома появился парень, которого звали Саша, зажимая окровавленное плечо ладонью, как его напарник подогнал к калитке машину, меня подняли и, точно мешок, поволокли к ней.

— Надень наручники, — сказал Андрей, шедший впереди. — И свяжи ей ноги.

— Да брось, Стас, — хмыкнул Эдуард Витальевич. — Это же просто баба.

— Это взбесившаяся крыса, и она по-настоящему опасна. Можешь мне поверить, я несколько раз имел с ней дело. От предпоследней нашей встречи у меня шрам через всю башку. — Наручники щелкнули на моих руках, меня швырнули в багажник и Андрей спросил:

— Она чего-нибудь соображает?

— Соображает, — удовлетворенно кивнул Эдуард Витальевич, покосившись через плечо. — Только двигаться не может. Ну что, детка, добро пожаловать в ад.

— Какого черта у неё не связаны ноги? — разозлился Андрей, впрочем, называть его так не стоило, дружки, обращаясь к нему, говорили «Стас».

— Кончай психовать, она и руки не поднимет.

— Слушай, я лично наблюдал за тем, как эта тварь уделала троих мужиков, которые всерьез считали себя крутыми. Надо учиться на чужих ошибках, ты понял, Эдик?

— Конечно-конечно. — Эдуард Витальевич, который сейчас был одет в шорты и пеструю рубашку, согласно кивнул. — Сделаем все, что скажешь, лишь бы она заговорила.

— Заговорит. Только подходить к ней близко не советую.

— Она сломала шею одному из тех парней, — послышался голос из-за моей спины. — И это при том, что была связана по рукам и ногам. Умудрилась как-то освободиться и сбежать.

— Сломать человеку шею ей ничего не стоит, — ответил мой бывший муж, сидя в кресле со стаканом в руках, кусочки льда бились о стенки, а я поняла, как хочу пить. — А в остальном… думаю, все было проще: бедный парень не знал, кто перед ним, и решил потрахаться, вот и сыграл в ящик. Я не собираюсь вас запугивать, просто хочу, чтобы вы помнили: она очень хитра, изворотлива и опасна, держите ухо востро и не стойте к ней спиной.

— Пора бы ей очнуться, — заметил Эдик, подошел ко мне и приподнял одно веко. — Всадили ей лошадиную дозу.

— Ничего, оклемается, — порадовал его муж, а я решила, что мне в самом деле пора оклематься и для начала узнать, что происходит, то есть кое о чем я, конечно, догадывалась, но не худо было бы уяснить, что им от меня надо.

То, что мужчина, которого я полгода считала своим мужем, теперь называет меня не иначе как тварью, наводило меня на невеселые мысли. Я стала наблюдать за ним, очень осторожно, чтобы он не заметил, что я пришла в себя. Конечно, это Андрей, если у того не было брата-близнеца, разумеется. И все-таки человек, который в двух метрах от меня пил мартини, совершенно не походил на моего мужа, по крайней мере я никогда не видела у Андрея такого выражения лица, а главное — глаз. Глаза, которые пристально следили за мной, были глазами зверя, и я сразу поняла: из всех, кто находился сейчас в комнате, он мой самый опасный враг.

Комната была без окон (должно быть, помня мою страсть покидать помещение через окно, Андрей, то есть Стас, её и выбрал), почти пуста, не считая нескольких кресел, небольшого дивана и металлического стула, к которому я была привязана в настоящий момент, щиколотки к ножкам стула, руки скованы за его спинкой. Что находится сзади, я видеть не могла, но там точно был один из парней, я слышала, как он ходит, что-то переставляет.

В поле моего зрения появился столик на колесах, краем глаза я увидела шприцы, ампулы на марлевой салфетке.

— Все готово, — сказал мужской голос, в памяти что-то вспыхнуло мгновенным узнаванием, это уже было когда-то: яркий свет, этот столик, настойчивый голос… Стас отставил стакан в сторону, резко поднялся и шагнул ко мне.

— Открой глаза, — сказал он.

Я открыла и подняла голову, его лицо было совсем рядом, и сомнения окончательно меня покинули: человек напротив мой муж, Андрей Шульгин.

— Так-то лучше, — сказал он.

— Кто ты? — спросила я, язык был слишком большим и едва помещался во рту, слова давались мне с трудом.

— Я? — Он усмехнулся. — Какая разница. Главное, чтобы ты поняла: забудь о своих фокусах и подумай о том, как спасти свою шкуру.

— Звучит многообещающе. Ты мой муж? — Он засмеялся:

— По-твоему, я спятил? Нет, слава богу, я тебе чужой дядя. Но если ты хочешь узнать, жил ли я рядом с тобой эти полгода — то да, было дело…

— Я не верю, — покачала я головой.

— В каком смысле? А-а… кажется, понял. Да, любить тебя было нелегко, это все равно что ложиться с гремучей змеей, но я справился. Ставки, знаешь ли, высоки.

— Расскажи мне о ставках, — попросила я, а он разозлился:

— Кончай валять дурака. Я уже все объяснил: тебе ничего не светит. Либо ты расскажешь, где они, либо сдохнешь, причем подыхать будешь долго и очень мучительно, об этом я позабочусь.

— Если ты в самом деле жил со мной, то должен знать: я ничего не помню после этого выстрела в голову.

Он неожиданно засмеялся, Эдик, поднявшись с кресла, шагнул ко мне.

— Что я говорил? — повернулся к нему Стас. — Она все помнит.

— Я ничего не помню, — устало повторила я.

— Серьезно? А откуда ты знаешь про этот выстрел? Ты вроде бы попала в аварию?

— Я ходила к врачу, ты же знаешь. Он смотрел мой снимок и сказал, что ни о какой аварии не может быть и речи, это пулевое ранение.

— Точно, деточка. Только с какой стати я должен тебе верить? Врач, который штопал тебе дыру в башке, говорил, что скорее всего ты не сможешь двигаться, до конца дней своих останешься парализованной, и все такое, а ты очень резво заскакала. Может, ты просто дурака валяешь? Ты зачем-то пошла в больницу, без конца меня выспрашивала, это ведь неспроста.

— Я пыталась что-нибудь вспомнить…

— Мы тебе поможем, не волнуйся.

— Пошел к черту, — сказала я, а он меня ударил. Ударил не особенно сильно, но я почувствовала страшную боль, потому что знала наверняка: единственный человек, который был мне дорог, действительно мой враг.

— Еще раз ударишь, — вздохнула я, — не скажу ни слова. — Он замахнулся, но Эдик перехватил его руку.

— Успокойся, черт тебя возьми. Мы не для этого ждали год…

— Год, — передразнил Стас. — Тебе легко говорить, а у меня он шел за десять, мне молоко надо было давать за вредность.

— Говорить при нем не буду, — заявила я, — пусть проваливает.

— Говорить ты будешь, — хмыкнул Стас, устраиваясь в своем кресле. — Нет такого человека, который в определенных условиях не заговорил бы. Тебе уже сделали предложение: ты говоришь, где они, и возможно… Возможно, у тебя будет шанс остаться в живых. Хорошо тебя зная, уверен: ты этим шансом сумеешь воспользоваться.

Я повернулась к Эдику:

— Что бы ни болтал этот придурок, реальность выглядит так: я абсолютно ничего не знаю ни о себе, ни о своей прежней жизни. Все, что я знаю о событиях полугодичной давности, я знаю от него. Если вы хотите, чтобы я отвечала на ваши вопросы, вам придется кое-что мне объяснить.

Они переглянулись.

— Объясни ей, — с издевкой сказал Стас и противно засмеялся.

— Хорошо. — Эдик был очень спокоен и наверняка гордился своей выдержкой. — Что ты хочешь узнать?

— Все, — ответила я. — Кто я, что делала раньше, кто вы и что вам от меня надо.

— Ах вот даже как… Что ж, начнем. Как тебя зовут в действительности, понятия не имею. Сама ты называла себя Ксенией, фамилий наберется дюжина, но скорее всего все они чистая липа. Твой отец вроде бы учился в Москве, что похоже на правду, сам то ли алжирец, то ли палестинец, то ли ещё какая-то мразь. Твоя мамаша обожала цветных, и в результате на свет появилась ты. Папа вскоре отбыл из страны, а мама, наверное, решила, что ты для неё обуза, и сплавила тебя к бабушке, куда-то в тьму-таракань, где ты и жила лет до восьми. — Он говорил, насмешливо ухмыляясь, а я слушала, чувствуя странное волнение, и понимала, что он говорит правду. Перед глазами мелькали какие-то картины: дом в деревне, колокольня, чей-то голос звал «Ксюша», но все мелькало так быстро и словно в тумане, я не успевала разглядеть, уловить суть… — То ли твоя мать умерла, то ли бабка скончалась, то ли папаша ни с того ни с сего проявил родственные чувства, но одно несомненно: примерно в возрасте восьми лет он забрал тебя к себе, и ты выросла хорошей девочкой, вполне достойной своего родителя.

— Кто был мой отец?

— Тебя интересует имя? У него их с десяток, это у вас наследственное. В трех странах его приговорили к смертной казни. Дело в том, уважаемая, что твой папочка был террористом, самым убежденным, фанатичным, а следовательно, совершенно невменяемым. На нем столько крови, что её хватило бы для орошения пустыни. Как все психи, он не имел друзей, всех подозревал и никому не доверял, исключение делал только для любимой дочурки, такой же психопатки. Кое-что из ваших совместных подвигов: четыре года назад папаша был арестован, дочка, недолго думая, предъявила ультиматум властям, а когда власти не вняли, в одной из школ взорвалась бомба. По-моему, сто тридцать детей или что-то в этом роде. Знающие люди утверждают, бомбу ты закладывала лично, тоже никому не доверяла, причем долго прикидывала, что предпочтительнее: школа или больница, видно, так до конца не определившись, подумала, что кашу маслом не испортишь. Через два часа после первого взрыва прогремел второй, на этот раз в больнице. Сколько там было жертв, я точно не помню. Самое занимательное в этой истории то, что, когда папаша каким-то таинственным образом исчез из тюрьмы, должно быть, аллах помог, дочурка в назидание упрямцам оставила начиненную взрывчаткой машину возле здания универмага. Вот это, я вам скажу, был взрыв. На первом этаже кафе-мороженое, говорят, детишек со стен счищали… Как тебе рассказ? Продолжить? Я их много знаю.

— Это не правда, — расцепив зубы, сказала я.

— Что не правда? — удивился Эдик.

— Все, что ты говоришь. Я не убийца. Пусть я ничего не помню, но про себя знаю: я не убийца, я никогда не смогла бы… такого просто не может быть.

— Ты посмотри, Стас, она плачет. В самом деле плачет. Пожалуй, ты прав, по части притворства она переплюнет кого угодно. Вот что, красавица моя, если тебе действительно отшибло мозги, так я тебя малость просвещу: ты убийца, подлая, гнусная, привыкшая действовать из-за угла. У тебя нет ни совести, ни жалости, только твой дохлый папаша с его аллахом. А так как папа вас оставил… У нас на тебя целое досье. Хочешь взглянуть?

— Хочу, — кивнула я.

— Володя, принеси нам досье, дама интересуется своей прошлой жизнью.

Парень, который до этого момента болтался за моей спиной, вышел из комнаты и вскоре вернулся с бумажной папкой с белыми тесемками.

— Подвинь ей стол и сними наручники, — приказал Эдик.

— Я ведь уже говорил… — вмешался Стас, нахмурившись.

— Детка, наручники с тебя снимут, за твоей спиной стоит Володя, одно неверное движение — и тебе прострелят плечо. Ты не надейся, убивать тебя мы не будем. Три-четыре раны, не смертельные, но болезненные.

— Заткнись и дай папку, — сказала я.

Затекшие руки не слушались, я с трудом развязала тесемки. Листы бумаги с текстом на русском, английском и арабском, несколько фотографий. Я читала, сцепив зубы, чувствуя, как стремительно земля уходит из-под ног и вокруг рушится мир. «Он лжет, он лжет», — твердила я как молитву, с легкостью читая и английский и арабский тексты. Эдик это, конечно, тоже заметил.

— Языковой барьер благополучно пройден, — съязвил он. Я не стала отвечать. Взяла в руки фотографии — их было всего три. Бородатый мужчина в военной форме в обнимку с женщиной, темные волосы, рубашка армейского образца, сходство не бросалось в глаза, но я-то знала: женщина на фотографии я, а рядом мой отец. Мой отец, которого я так любила.

— Папа, — пробормотала я, поймав себя на мысли, что произношу это слово по-арабски.

— Как трогательно, — хмыкнул Эдик. — Если хочешь, ещё поплачь, на нас можешь совершенно не обращать внимания, мы понимаем, дочерние чувства…

— Я вам не верю, — твердо сказала я, отодвигая папку в сторону. — Написать можно, что угодно.

— Разумеется. Твой папаша вовсе не убийца, он барс пустыни, у него были идеи, у таких, как он, всегда полно идей. А ты вообще невинна, как агнец. Так?

— Я не убийца, — сказала я, глядя ему в глаза.

— Не пойдет, красавица. Я тебе уже сказал, кто ты, а говорил я вот зачем: любой здравомыслящий человек скажет нам спасибо, если мы избавим мир от такой гадины, как ты. Крыс безжалостно уничтожают. Так что ни на что не надейся. Никто тебя защищать не станет. У твоего отца, чокнутого фанатика, не было друзей, зато полно врагов, и они возблагодарят всех богов, если ты наконец закончишь свое земное существование.

— Кто такой Искандер? — спросила я.

— Искандер? — Эдик пожал плечами, посмотрел на Стаса, который подбрасывал кубики льда в стакане, увлеченно наблюдая за ними, и ответил:

— Еще один чокнутый фанатик. Долгое время был сподвижником твоего отца, даже считался другом. Как только на Кавказе началась заваруха, твой папаша не замедлил там объявиться, решив помочь правоверным.

— И что от меня надо этому Искандеру?

— Алмазы, разумеется, те самые алмазы, которые хотим получить и мы. Искандер желает их потратить на торжество идеи, а мы ребята простые, наговаривать на себя не собираемся, мы просто хотим пожить в свое удовольствие.

— Откуда у меня алмазы? — вздохнув, спросила я; если речь идет о таких ценностях, убеждать в чем-либо этих типов занятие бесполезное. Они и родной матери не поверят, не то что мне.

— Алмазы у тебя от папочки и лучше не говори: «Я не знаю, где они», — не волнуй меня. Мы очень мирно и даже дружески беседуем, и я, как видишь, терпеливо отвечаю на все вопросы, желая освежить твою память. Но ведь ты не дура и должна понимать: надолго моего терпения не хватит и тогда мы будем разговаривать по-другому.

— А пока терпение ещё осталось, — перебила я, — ответь, что это за алмазы?

— Хорошо. Еще один жест доброй воли, заметь, опять с моей стороны. Семейка Искандера контролирует один из российских алмазных приисков. Огромная партия прибыла оттуда тринадцать месяцев назад. Ее планировали потратить на приобретение оружия. Аллах, знаешь ли, обожает, когда за него дерутся новейшим вооружением. В общем, очень выгодная сделка: большая партия оружия на большую партию алмазов. Я бы назвал её сделкой века. Но… но, но, но… алмазов у папаши не оказалось.

— Это не очень похоже на правду, — выслушав его, сказала я. — Если мой отец настолько предан идее, трудно предположить, что он сорвал сделку и присвоил алмазы…

— Ну вот, налицо явный прогресс, ты неплохо соображаешь. Пошевели ещё немного мозгами.

— Я думаю, вы те самые люди, что обещали ему оружие.

— Пять с плюсом. А дальше?

— Вы где-то встретились… нет, он ждал вас, большой дом, лестница…да…

— Умница, — засмеялся Эдик, но его взгляд сделался настороженным. Стас поставил стакан на пол и не отрываясь смотрел на меня.

— Вы пришли и убили его. А я приехала позднее… Я была в своей комнате, когда вошел убийца…

— Ты рассказываешь сон, — фыркнул Стас, — свой дурацкий сон, которым не давала мне покоя… Ты угадала. Мы встретились, твой отец показал нам большой алмаз и оставил его в залог. Через несколько часов должна была приехать ты со всей партией.

— И вы убили его.

— Точно. Папуля погиб в перестрелке. Он заподозрил неладное, говорю тебе, он был жутко недоверчив. Мы дождались тебя, и вдруг такой облом: алмазов при тебе не было. Сопровождающие лица ничего сообщить не могли, что и неудивительно, зная вашу наследственную черту никому не верить. Исходя из всего вышесказанного, логично предположить, что местонахождение алмазов известно только тебе, и мы надеемся, что ты сообщишь нам, где лежат эти сокровища.

— Меня тоже ранили в перестрелке? — Они быстро переглянулись.

— Да, — очень неохотно ответил Стас. — Не представляешь, как мы расстроились, алмазики тю-тю, и ты — с дыркой в башке. Впору было рыдать.

— Можешь сказать мне спасибо, — засмеялся Эдик. — Если бы не я, гнить бы тебе уже год в могиле…

— Спасибо, — сказала я без усмешки. — Ты врач?

— Я хороший врач, — подняв палец, наставительно заметил он. — Но если честно, понадобилась не одна операция. Сделать их в полевых условиях было немыслимо, пришлось везти тебя в госпиталь. Слава богу, на ту пору там было полно подстреленных, и никто особо не интересовался, кто ты и откуда. Просто женщина без документов, случайная жертва. По всем прогнозам ты должна была остаться калекой, и вдруг такая незадача, двигалась ты очень резво, а вот с памятью наметились проблемы. Вот тут нам пришлось напрячься, с калекой, конечно, проще, можно держать её в запертой комнате и терпеливо ждать, когда в мозгах наступит просветление, но нам, как я уже сказал, не повезло, пришлось спешно придумывать тебе биографию и даже родственников. Из госпиталя тебя отправили в реабилитационный центр, мы все ещё надеялись, что мозги у тебя встанут на место, а чтобы этот счастливый миг не проворонить, рядом с тобой постоянно находился наш человек. Просветления не наступило, и вот тогда явилась мысль выдать тебя замуж, в конце концов, должна же ты что-то вспомнить.

— И он стал моим мужем? — кивнула я на Стаса.

— Точно, — хмыкнул тот. — Пожертвовал собой ради общей пользы. Первые полгода ты вообще ничего не соображала, тебя можно было переставлять из угла в угол, как пальму в горшке. Потом, правда, немного очухалась, но все равно была дура дурой, а потом начала задавать вопросы, потащилась в больницу. Все это становилось опасным, ко всему прочему, тебя искали люди Искандера, по их глубокому убеждению, алмазы ты свистнула и теперь живешь припеваючи.

— Это на меня похоже?

— Может, тебе осточертела борьба за идею? — разозлился Стас. — Такое случается. Искандер тебя никогда не жаловал. Впрочем, тебя никто не жаловал: ты самая настоящая сука, я ведь уже говорил?

— Да, я помню. Сосед-алкаш из квартиры напротив, что следил за мной, ваш человек?

— Точно, — хмыкнул Стае. — Мы ни на секунду не хотели оставлять тебя одну. Уважали, — развел он руками.

— Кто его убил?

— Твой любовничек. Я едва успел прибрать в его квартире. Еще вопросы есть?

— Есть. Как погиб Анатолий? Мне сказали, в моей квартире нашли его труп.

— Точно. Ему не повезло.

— Это ты убил его? — Стас хохотнул, не желая отвечать, но мне и так было ясно, что я права. — Если ты врач, — повернулась я к Эдику, — то как умудрился ввязаться во все это?

— Нет, ты посмотри, — захихикал Стас. — Она нам мораль читает. Детка, что бы мы ни сотворили, это ничто по сравнению с твоими грехами. Так что засунь в задницу свой дурацкий вопрос.

— А я не тебе его задавала. С тобой как раз все ясно. Ты обыкновенная мразь, таких на всякой войне как грязи. Шакалы…

— О, — засмеялся Стас, — наконец-то узнаю боевого товарища. Не слова, а чистое золото. Валяй дальше. А ещё лучше вспомни, где алмазы.

— Ты не хочешь отвечать? — обратилась я к Эдику.

— Почему же? Если тебе интересно. Врач не основная моя профессия. Таких, как я, любят называть бойцами невидимого фронта. Когда мне стукнуло тридцать пять, а ничего, кроме кровищи и дерьма, я в своей жизни припомнить не смог, тогда я решил, что пора о себе позаботиться, в плане материальной компенсации за напрасно прожитые годы. И для начала умер. Чтобы возродиться из пепла, как птица Феникс. Знаешь такую легенду? Мы здесь все Фениксы. И я, и ты, и Стас. Надеюсь, на все вопросы мы уже ответили и можно перейти к главному.

— Очень сожалею, — закрыв глаза, сказала я. — Но я действительно ничего не помню.

— Этого ответа я ждал, если честно. — Эдик подошел и встал рядом. — Будь добра, открой глаза и поверни голову. Видишь вот это? — Он ткнул пальцем в ампулы на марлевой салфетке. — Одной ампулы достаточно, чтобы ты выла по-собачьи и валялась у нас в ногах умоляя, чтобы мы тебя пристрелили. Только мы не гуманисты. Мы вытрясем из тебя все, мы перетряхнем твои мозги, как старый хлам, и для этого не нужно никакого каленого железа и прочих анахронизмов, всего несколько ампул… Но можно избежать всего этого, ответив на вопрос: куда ты их спрятала?

Я опять закрыла глаза и сказала с усмешкой:

— Валяйте, ребята. Аллах акбар.

* * *

Сознание то возвращалось ко мне, то я вновь проваливалась в бездну. Голову разрывало невыносимой болью, тело больше не было моим, иногда я точно видела себя со стороны: жалкая истерзанная плоть. Я плакала и думала: если то, что они рассказали обо мне, правда, то это только небольшая плата за мои грехи.

— Я не убивала детей, — выла я. — Я не могла. Я бы никогда не смогла… человек не может убить своего ребенка…

— Какого черта она всегда твердит одно и то же? Какой ребенок? Ты обещал, что она все расскажет. Дерьмо это твое лекарство, полное дерьмо.

— Пульс едва прощупывается, дьявол… Она сдохнет, если не прекратить. Совершенно невозможно работать…

Вспышка света, я в каком-то подвале. Стены медленно вращаются и давят, давят на меня.

— Пить… — Язык, огромный, толстый, вываливается изо рта…

"Узкая тропинка в горах, тяжелый рюкзак, солнце слепит, я снимаю очки, вытираю пот с лица, «еще двадцать километров». Мужской голос звучит хрипло:

— «Люди измотаны». — «К черту», — говорю я. Еще двадцать километров. Поправляю автомат и иду вперед. «Чертова сука», — говорит кто-то в спину. Это я, господи? Это я. Все правда… Я не убийца, господи, я не убийца. Я бы не смогла… Зарево пожара, чьи-то крики. «Ты ранена». — Лицо Анатолия выплывает из тумана. — «Ерунда». — «Давай перевяжу. До базы сутки ходу, ты не сможешь идти». — «Смогу»…

— Ну вот, что я говорил, она вспоминает.

— Армейские будни меня не волнуют.

— Имей терпение. Доберемся до алмазов. Кто такой Анатолий?

— Ее любовник. Тоже психопат. Был у её папаши кем-то вроде начальника контрразведки. Наркоман и садист. Любил делать наколки своим бабам. Можешь взглянуть на её ляжку. Она жила с ним несколько месяцев, потом они что-то не поделили, что неудивительно: два психа в одной постели явный перебор.

«Мы могли бы уехать далеко… туда, где нас никто не знает. У твоего отца полно денег, а ты единственная дочь, вовсе не обязательно загибаться в этих горах». — «Я никогда не оставлю отца». — «Даже ради меня»? — «Я никогда не оставлю отца».

— О, любовная лирика поперла, только этого не хватало…

— Если у тебя отсутствует терпение, убирайся и не мешай работать… Оружие, детка, папочке нужны пушки…

«Я не верю ему, отец. Для него слишком важны деньги». Отец стоит ко мне спиной, а мне хочется, чтобы он повернулся, мне так хочется увидеть его лицо, но он уходит в туман, не оборачиваясь. «Ты слишком строго судишь людей, дочка».

— Давай, давай, поговори с папулей… Шторы колышет ветер. «Я так люблю тебя, ты похожа на котенка, маленького пушистого котенка…»

— Черт, сделай, чтобы она заткнулась.

— Вот это лирика. Не ожидал от тебя.

— Пошел к черту. Когда ты займешься делом?

— Нет, очень любопытно послушать. Ты в самом деле говорил все это? Стас, иди сюда. Ты слышал, что она сказала?

— Ничего интересного. Когда она заговорит об алмазах, позови меня.

— Ты знал, что она беременна?

— Чушь собачья.

— Сейчас она говорит правду и ничего, кроме правды.

— Эта стерва и не на такое способна, она все врет, она просто водит нас за нос.

— Занятный ты парень, Стас, ты жил с ней полгода, она собиралась родить тебе ребенка…

— Еще один придурок на мою голову. Уясни раз и навсегда: я хочу эти чертовы алмазы и я их найду, даже если для этого придется перестрелять всех беременных баб в радиусе ста километров.

— Знаешь, я тебя недооценивал.

Церковь на холме, я иду босиком по тропинке. «Бабушка, а где боженька живет»? — «А вот сейчас придем и увидишь, дочка».

Свет, очень яркий, кто-то держит меня за руку.

— Скорее дай шприц, не стой пнем, подключи её к аппарату, помоги мне, подними её голову, черт… пульса нет…

Я делаю шаг, где-то смеется ребенок, слава богу, ты жив, подожди немного, я уже иду…

Мои руки скованы наручниками. Я лежу на кровати, слабость такая, что невозможно пошевелиться, рядом с моим ухом что-то надоедливо пищит. Я жива. Ничего не кончилось. Я чувствую, как из-под ресниц катятся слезы.

— Очнулась, — говорит Стас.

— Это ты? — Странно, что я могу произносить слова, я была уверена, у меня не получится.

Он наклонился ко мне, я вижу его лицо, хмурое, в глазах растерянность. Он сидит рядом и ждет: а вдруг я что-нибудь скажу об алмазах? Ему не позавидуешь…

— Я не знаю, где они, — шепчу я.

— Конечно. — На лице его появляется ухмылка. — А кто знает?

— Отец мне не сказал.

— Чепуха. Их должна была привезти ты. Где они? Скажи, и я тебе клянусь, все это кончится. Я дам тебе денег. Ты уедешь и сможешь жить, как захочешь. Пойми, дура проклятая, ты не выдержишь, ты сдохнешь в этом подвале… Сдохнешь.

— Мы жили с тобой полгода. Хорошо притворяться влюбленным — это почти любить. Пожалуйста, убей меня. Я боюсь, я схожу с ума. Пожалуйста.

— Ага, обязательно… Вот что, милая, сдохнуть я тебе не дам. Знаешь, чем все кончится? Ты станешь идиоткой, будешь мочиться под себя в какой-нибудь психушке. А твой ублюдок родится двухголовым. Ясно тебе?

Я зажмурилась, надеясь на то, что на моих щеках больше нет слез, и сказала улыбаясь:

— Я знаю, где они. Я все отлично помню. Ты можешь разрезать меня на куски, я тебе ничего не скажу. Я буду подыхать в психушке с приятной мыслью, что ты изводишь себя, гадая, где эти алмазы. Может, мне повезет и ты свихнешься раньше. Валяй, заставь меня говорить…

* * *

Им не повезло со мной, у меня оказалось никудышное сердце. Стоило начать, и оно грозило остановиться навеки. Моей жизнью дорожили и оставили меня в покое, решив немного подлечить.

Я лежала в подвале на койке, ножки которой были привинчены к полу, а из-за стеклянной двери за мной неотрывно наблюдал кто-то из охраны. Тщетная предосторожность, я была так слаба, что к унитазу в углу ползла на четвереньках. В голове все смешалось, я путала явь со своими фантазиями, уходила в горы или качала ребенка, пела ему что-то и тогда была счастлива, а потом вспоминала, что ничего этого просто не может быть. Я не знала, сколько дней нахожусь в подвале и какое время суток на дворе.

Лампочка над кроватью, забранная решеткой, заменяла дневной свет. Я думала о самоубийстве, это единственное, что могло бы спасти меня, но они позаботились о том, чтобы у меня не было такой возможности. Я лежала, пялилась в потолок, чувствовала, как силы очень медленно, но возвращаются ко мне, только для того, чтобы все началось сначала. Сколько я выдержу? Человек — существо живучее… И ещё я думала о том, что, если умру сейчас в этом подвале, на земле не будет никого, кто бы просто заметил это. Была и нет. Я вышла из беспамятства, чтобы узнать о том, что я убийца, а потом умереть в мрачном подвале. Может быть, это справедливо…

Меня кормили какой-то жидкой дрянью, приковав наручниками к спинке кровати. Они меня боялись. Это так смешно, что иногда я в самом деле начинала смеяться, парень за стеклом удивленно таращился. Свет лампочки бил в глаза, я гадала, сколько времени прошло — год, два? Чушь. У них бы просто не хватило терпения. Несколько дней, не больше, это для меня они растянулись в годы. Голову разламывало тупой болью, иногда я слышала обрывки разговоров и не могла понять: бред это или явь. Вдруг начинала говорить сама, называя имена, которые не знала, города, о существовании которых даже не подозревала, и вновь тупая боль в висках и беспамятство.

Однажды тихо открылась дверь и тут же захлопнулась, я блуждала между сном и реальностью и не сразу поняла, что происходит. Кто-то открыл дверь, но не вошел. Я ждала и вдруг услышала жалобный писк: на полу сидел крохотный котенок, серый, черными полосками, и таращил глазенки. Я попыталась встать, голова кружилась, от малейшего усилия я вспотела, сердце билось в сумасшедшем ритме, я сползла на пол и протянула руку. Котенок сделал несколько шажков и ткнулся носом в мою ладонь. Я осторожно взяла его и прижала к груди, он пригрелся, успокоился и уснул, а я лежала на цементном полу, боясь пошевелиться, и плакала от счастья. «Бог тебя любит, — шептала бабушка, гладя мои волосы. — Даже если очень больно, помни, бог тебя любит».

Я почувствовала, кто-то стоит рядом, и испуганно открыла глаза. Тело сводило от холода, я пролежала слишком долго на полу.

— Какого черта, — начал Стас, схватил меня за плечи и рывком поставил на ноги. Котенок с перепугу жалобно пискнул. — А это откуда? — Он выхватил из моих рук котенка, а я поняла, что он сейчас сделает, шагнула к нему, пронзительно крикнув, потом судорожно глотнула воздух и рухнула на пол…

"По ровной глади пруда плыли белые лебеди.

— Их не разрешается кормить, — строго сказал мужчина.

— Я только смотрю".

В себя я пришла от боли, исколотые руки были сплошь покрыты синяками. Эдик нащупал пульс.

— Ну вот, ты опять с нами, — сказал он весело. — Ты нас здорово напугала. Я ведь тебе говорил, твой труп нам без надобности, придется тебе пожить ещё немного.

Я закрыла глаза и отвернулась, а когда вновь открыла их, увидела Стаса, он стоял в ногах кровати, опершись на спинку, и хмуро разглядывал меня.

— Проснулась? — спросил он спокойно, я не ответила. — Ты дура. — В голосе звучала обида. — Ты самая настоящая дура. Вот твой кот, держи. Я не собирался ничего с ним делать. Только войны с котами мне и не хватало. — Он посадил котенка мне на грудь, тот щурился, зевнул, продемонстрировал ярко-розовую пасть с крошечными клычками, а я улыбнулась ему и сказала:

— Привет. — И с этого момента перестала думать о смерти.

* * *

Не знаю, чего они ожидали, но реальность была такова: дела мои становились все хуже и хуже. Целыми днями я неподвижно лежала, уставившись в потолок. Со стороны, должно быть, это выглядело как крайняя стадия идиотизма. Правда, иногда я разговаривала с котом. Он ко мне здорово привязался, а я к нему, кот отлично меня понимал. Садился копилкой на моей груди и хитро щурился, мол, меня ты не проведешь, а я едва заметно кивала в ответ. Долгое лежание давалось нелегко, но, начни я разгуливать по комнате, мои враги быстро бы сообразили, что я чувствую себя не так уж плохо, а знать им это было ни к чему. Да и пялиться в потолок иногда очень полезно, особенно если желаешь что-то вспомнить; торопиться тут тоже ни к чему — надо уметь быть терпеливой. Я всегда отличалась терпением, доводя этим некоторых людей до бешенства. Сейчас данное качество очень мне пригодилось.

Я научилась отличать день от ночи. Ночью парень за стеклом дремал, голова свешивалась на грудь, он вздрагивал, вскидывая голову… Ночью приходил Стас, иногда замирал возле кровати, чаще стоял у стеклянной двери. Он мне не верил, ни единой секунды. И правильно делал. Иногда я чувствовала его мысли, они не облекались в слова, но я их чувствовала, в них было отчаяние. «Ты потратишь всю свою жизнь на напрасные поиски», — злорадно думала я. Днем он кормил меня с ложки, приковав наручниками к кровати, заглядывал мне в глаза, в которых стыло тупое безразличие. Остервенело запихивал в мой рот ложку, а я монотонно жевала.

— Ты ведь все помнишь? — спросил тихо. «Конечно, я все помню», — мысленно хохотала я и закрывала глаза.

— Ты все помнишь, — заорал он и запустил миску в стену, она с грохотом покатилась по цементному полу.

Мне хотелось показать ему язык, но я тупо разглядывала лампочку над своей головой.

— Хочешь, отвезу тебя на море? Будешь лежать на песке… Солнце, вокруг люди… Там ведь полно денег, хватит на всех. Какое тебе дело до этих свихнувшихся фанатиков? Просто возьмем эти алмазы. Сумасшедшие деньги, с ними можно уехать куда угодно. В хорошей клинике тебя за месяц поставят на ноги… Ну чего ты добиваешься своим дурацким упрямством? Хочешь погибнуть из-за идей, на которые тебе давно наплевать? А мы могли бы договориться.

Я отвернулась от него и сказала:

— Я жду своего мужа.

— Что? — обалдел он.

— Ты слышал. Я жду своего мужа. Он придет: и тут чертям тошно станет. Особенно тебе. Он придет, очень скоро.

— Что ты мелешь? — пробормотал он, хватая меня за плечо. — Какой муж? Посмотри на меня. Ты меня видишь? Я, я твой муж.

— Так я тебе и поверила, урод. Он придет, я чувствую.

— Все, — провел он ладонью по лицу. — Она спятила.

С этого дня Стас больше не появлялся, уверившись, как видно, в том, что я свихнулась окончательно. Избавившись от его недоверчивого взора, я почувствовала себя гораздо свободнее. Проблема в том, что у меня совсем не было времени: не могут же они вечно держать меня в подвале. Сумасшедшая баба — материал отработанный, от него избавляются. Я только надеялась, что жажда богатства в них так велика, что они не смогут убить меня, не попытавшись ещё раз узнать…

* * *

Я играла с котенком, наблюдая из-под полуопущенных век за охранником. Всего их было трое, менялись они через восемь часов. Восемь часов безделья за крохотным столом в подвале в компании сумасшедшей. Я им не завидовала. Двое взирали на меня оловянными глазами, у третьего взгляд был иной. Я давно его приметила.

— Это ты принес кота? — спросила я громко. Я не была уверена, слышит ли он меня. Парень вздрогнул от неожиданности, потом кивнул. — Почему? — Теперь я смотрела на него в упор, не отрываясь.

— Не знаю, — вяло ответил он. Я согласно кивнула, точно ответ меня удовлетворил, и больше не обращала на него внимания. Прошел час и он не выдержал:

— А Стас утверждает, что ты спятила.

— Это он спятил.

— Ты знаешь, где они, да? — Парень говорил осторожно, точно боялся, что нас подслушивают. Я уставилась в его глаза, он вроде бы перестал дышать, завороженно приоткрыв рот в ожидании чуда.

— Конечно. Только Стас их не получит.

— Ты веришь во всю эту чушь: священная война, и все такое?

— Нет. Мне плевать на священную войну. Стас — сволочь и ничего не получит. Я скорее убью себя.

— Он здорово злится. Если честно, я тоже считаю, что он… он псих. Понимаешь?

— Еще бы…

— Я терпеть не могу психов.

— Уходи от них. Психи всегда плохо кончают.

— Легко сказать… — Он невесело засмеялся.

— Ты принес мне кота, и тебе я скажу.

— Что скажешь? — нахмурился он.

— Где они. Ты пойдешь и возьмешь их.

— А ты?

— Главное, чтобы они не достались Стасу.

— Ты это серьезно? Ты это серьезно? — повторил он почти испуганно.

— Да. Но я не уверена, что ты не захочешь рассказать ему…

Парень задумался, а я прекратила разговор и больше не обращала на него внимания.

— Через десять минут меня сменят, — сказал он, протомившись часа три в задумчивости. — Завтра я в ночь…

— До завтра, — кивнула я.

* * *

Он едва дождался, когда уйдет парень, которого менял.

— Привет, — сказал он, опасливо косясь на дверь, за которой скрылся охранник.

— Привет, — ответила я и стала играть с котом.

— Эй, — позвал он через полчаса. — Ты чего молчишь?

— Я привыкла молчать. У меня есть только кот, а коты не разговаривают.

— Давай поболтаем.

— О чем?

— Какая разница. Как зовут твоего кота?

— Кот.

— Это не имя.

— Ну и что? Мне нравится звать его кот. Без имени.

— У тебя-то как раз проблем с именами нет. Я слышал, что о тебе рассказывали. И Стас предупреждал, тебе нельзя доверять.

Я пожала плечами:

— Ты ведь знаешь, я скоро умру. Мне все равно. Лишь бы они не достались Стасу.

— Конечно… я понимаю. Я бы на твоем месте… он редкая сволочь, я и раньше так считал, а сейчас… Слушай, отсюда не так трудно сбежать…

— Я не смогу. Мне дойти даже до двери.

— Допустим, не сегодня. Ты могла бы постараться… Ты почти ничего не ешь, это плохо. Слышишь? С какой стати тебе спешить умирать? У моего отца было три инфаркта, а он едва в тюрьму не угодил. Если бы ты постаралась… я бы помог тебе.

— Не переживай. Когда я буду умирать, шепну тебе, где алмазы. Главное, чтобы я загнулась в твою смену. Потерпи, недолго осталось.

Я опять перестала обращать на него внимание. Прошло часа два, не больше. Он вдруг поднялся из-за стола и шагнул к двери. Ключ повернулся в замке, я напряглась, не поднимая на него глаз и почти не дыша.

— Эй, — позвал он, опасливо приближаясь. «Только бы никому не пришло в голову сейчас войти», — молилась я.

— Тебе нельзя входить, — заметила я равнодушно.

— Скажу, что ты просила пить. Сейчас налью воды. — Он вернулся к своему столу и взял стакан, стакан, а не кружку, из которой меня обычно поили. — Ты точно знаешь, где они?

— Я уже говорила. Достать их нетрудно… Правда, это далеко. В тех местах идет война, но, если ты принесешь мне карту, я объясню, как пройти. Там полно тропинок, если знаешь их, можно без проблем попасть куда угодно.

— Вот видишь, — обиделся он. — Разве я один справлюсь? Ты все знаешь, тебе легче найти. Давай, постарайся. — Он не заковал меня в наручники, как это делал Стас, он протянул мне стакан и даже наклонился ко мне.

Я взяла стакан из рук парня и, с удивившей меня саму скоростью, разбила его о спинку кровати, вода пролилась на пол, а я ударила парня осколком в горло, в ту же секунду замкнув наручники на его руке. Он захрипел, вцепившись в свою шею, а я, подхватив кота, выскочила из комнаты.

Пистолет был в наплечной кобуре, висевшей на стуле. Я натянула пиджак парня, сунула кота в карман и схватила пистолет. Дверь наверх была заперта, ключ торчал в замке. Я повернула его, прислушалась и распахнула дверь. Длинный коридор, лампочка под потолком… Заперев за собой дверь, я сделала первый шаг. Кот недовольно завозился.

— Тихо, — шепнула я, погладив его, и быстро дошла до конца коридора. Еще дверь, на этот раз не запертая. Очень осторожно я приоткрыла её. Большой холл, окна с цветными стеклами, дверь на улицу, на вид непробиваемая, рядом хитрый приборчик, красный огонек горит непрерывно. — Придется поискать другой выход, — пробормотала я.

Босиком, ступая на носках, я пересекла холл и слева увидела ещё две двери. Мысленно перекрестившись, приоткрыла одну. Парень из охраны сидел в кресле спиной ко мне и смотрел телевизор. Я бесшумно скользнула вперед и ударила его рукояткой пистолета по голове. Он как-то мягко оплыл в кресле, а кот в кармане пиджака жалобно мяукнул.

«Сколько их может быть в доме»? — думала я, покидая комнату. Времени у меня совсем ничего, в любой момент мое исчезновение могут обнаружить… Надо скорее выбираться отсюда. Я вышла в коридор, когда дверь напротив распахнулась и на пороге появился Стас. Он даже не сразу меня увидел, сделал пару шагов, глядя куда-то в пол, затем повернул голову, и тогда наши взгляды встретились. На мгновение в его глазах мелькнула растерянность, рука машинально скользнула к ремню брюк, но замерла на полдороги: оружия при нем не было. Я это поняла сразу, а он сразу вспомнил, то есть произошло это одновременно. Глаза его хищно сверкнули, и зрачки сузились, точно вовсе не человек стоял передо мной, а дикая кошка.

— Я так и думал, — бросил он с усмешкой. — Где этот придурок?

— Мне нужно покинуть дом, — не обращая внимания на его слова, сказала я.

— Как ты это проделала? — спросил он, было ясно: парень тянет время.

— Я тороплюсь.

— Тогда стреляй. — Он усмехнулся, а потом продемонстрировал все свои зубы в шикарной улыбке. — Стреляй, детка, тебе повезло.

Мне очень хотелось выстрелить и превратить эту его улыбочку в кровавую кашу, но проблема была вот в чем: у этого сукина сына было лицо моего мужа, и хотя я прекрасно сознавала, все, что связывало нас, было притворством, то есть ничего нас не связывало и даже наоборот: он был, есть и будет моим врагом, если, конечно, я сейчас его не пристрелю. Нажать на курок — самое разумное решение, но, несмотря на все эти соображения, я не могла стрелять в Андрея, хотя никаким Андреем он не был. Все это вихрем промелькнуло в голове, и я с тоской поняла: я проиграю. Он уже успел сообразить, что к чему, а значит…

— Ну, что же ты? — хмыкнул он, и мне вдруг показалось, что он хочет, чтобы я в него выстрелила. Мысль нелепая, но я могла поклясться, что на долю секунды в его глазах мелькнуло сожаление. — Ты дура, — сказал он не то с насмешкой, не то с сочувствием. А я ударила его пистолетом в лицо, это было действительно неожиданно и для него и для меня, Стас не успел уйти от удара, его отбросило к стене, он раскинул руки, и что-то похожее на стон вырвалось из его груди, но мне уже было не до его самочувствия, в холле появился Эдик, повернул голову в нашу сторону и заорал:

— Сюда! — А я выстрелила, не задумываясь и даже особо не целясь, Эдик точно обо что-то споткнулся и очень медленно осел на пол, как будто сложился в несколько раз.

В холле появился ещё человек, третий охранник, он был вооружен, но Стас, придя в себя, крикнул:

— Не стрелять!

Парень хотел броситься мне под ноги, но я успела выстрелить. Пролетев по инерции ещё несколько шагов, он упал, забрызгав стену, пол и даже потолок своей кровью, а Стас пробормотал:

— Ну, дерьмо. — И бросился ко мне, очень глупо, если учесть, что оружия у него по-прежнему не было, но в себя он уже пришел, и стало ясно: в рукопашную с ним идти дело совершенно глупое и для меня бесперспективное. Мне надо либо стрелять, либо уносить ноги, что я и решила сделать, бросилась в сторону входной двери, но тут где-то на полу запищал котенок, а я поняла, что он вывалился из кармана пиджака, повернулась и увидела его. Маленький жалкий комочек, он прижался к стене и тоненько пищал. Я вернулась, видя, как Стас рванул мне навстречу, и прекрасно сознавая, что теперь у меня точно нет шансов, и выстрелила, целясь выше головы, но уже поняла: это его не остановит, чтобы остановить, его придется убить. Я в отчаянии сцепила зубы, подхватила левой рукой котенка, целясь в лицо своему врагу, Стасу оставалась пара метров, не больше, а мне хотелось зажмуриться, но тут он поскользнулся на залитом кровью полу, и упал, не удержавшись на ногах, а я бросилась к двери, испуганно бормоча:

— Господи, господи…

Грохот был чудовищный, я ещё не успела понять, что произошло, а массивную дверь разнесло в щепки, со звоном посыпались осколки стекол, а Стас заорал:

— Назад! Уходим через подвал!

Я тряхнула головой, пытаясь прийти в себя от неожиданности, Стас дернул меня за руку, я оказалась на полу, и очень вовремя: стену в том месте, где я секунду назад стояла, прошила автоматная очередь.

— Кто это? — пробормотала я, сообразив, что мы лежим, обнявшись, в луже чужой крови, а вокруг нас сущий ад.

— Твои друзья, — хмыкнул Стас, — только встречаться с ними не советую. У них к тебе большие претензии.

Надо отдать ему должное, соображал он быстро. Перекатился по полу к стене напротив, перебежками достиг двери, из-за которой появился в момент нашей встречи, и рявкнул:

— Ты что, присохла к полу?

Я в точности повторила его маневр, и через секунду мы оказались в просторной комнате, Стас запер дверь, подтащил к ней тумбочку, а я подкатила стол, прекрасно понимая, что все это задержит нападавших не более чем на несколько секунд.

— В подвале, как спустишься налево — сауна, там, дальше, есть дверь в коридор, он выходит на улицу, дверь заперта на задвижку, рядом гараж, можно уйти. — Говорил он торопливо, кивнул в сторону лестницы с резными перилами, а сам извлек из шкафа автомат, проверил его и сказал с усмешкой:

— Топай…

Я скатилась по лестнице, не чувствуя ног, налево сауна… Где-то над моей головой ударил автомат. Придерживая кота в кармане пиджака, я заметалась по огромному подвалу. Черт, где эта дверь?

Дверь наконец нашлась, я распахнула её и оказалась на улице. На мгновение зажмурившись от яркой вспышки и даже не сразу поняла, что это фары проезжающей машины. Слева был гараж, на четвереньках я достигла его стены и попробовала осмотреться. Ночь, дом в зареве разгорающегося пожара, металлическая ограда, которую надо как-то преодолеть. Возле стены гаража контейнер для мусора, о воротах можно забыть, они наверняка заперты. Только я об этом подумала, как где-то рядом взревел мотор машины, я успела заползти за контейнер, в то же мгновение ворота распахнулись и во двор влетел огромный джип, а я на четвереньках бросилась на улицу, потом покатилась по асфальту и в конце концов уперлась спиной в ствол дерева. Впрочем, уперлась, это мягко сказано, я в него влетела и взвыла от боли, нащупала котенка в кармане, он жалобно мяукнул в ответ. Значит, жив.

Я тряхнула головой и попробовала понять, что происходит, и тут дом, который был у меня как на ладони, вдруг взлетел на воздух, ослепительно вспыхнув, а я, закрыв голову руками, покатилась по траве, подальше от разлетающихся во все стороны осколков. Я обо что-то ударилась затылком, вскрикнула и потеряла сознание, а когда очнулась, в предрассветных сумерках увидела где-то вверху мелькающие красно-синие огни милицейских машин. В сотне метров от меня сновали люди, прилежно трудились пожарные, а две собаки на поводках злобно рычали, повернувшись в мою сторону. Надо было срочно уходить. Ноги подгибались, будто ватные, а деревья, люди и даже земля у меня под ногами странно раскачивались, я с огромным трудом поднялась, держась за ствол дерева. Пистолет я умудрилась потерять, когда летела на дно оврага, где стояла сейчас, шатаясь и тряся головой. Котенка в кармане не было. Опустившись на колени, я принялась шарить вокруг руками и звать:

— Кис-кис.

Он не отзывался, а я заплакала в отчаянии, сидела на земле, била по ней кулаком и плакала.

А потом пришел рассвет, неспешно и вроде бы с неохотой, а я все ползала между деревьев и искала котенка, но он так и не нашелся. Я стиснула голову руками и то ли уснула, то ли провалилась в беспамятство. Когда я вновь открыла глаза, солнце жарило вовсю. Я прислушалась, не запищит ли где-нибудь по соседству котенок, но было тихо, то есть кое-какие звуки доносились, где-то наверху проезжали машины, город жил своей привычной шумной жизнью, а здесь, на дне оврага, пела птица в кустах, шумел ручеек. Я подняла голову, сказав себе, что пора бы разобраться, где я нахожусь. На это ушло довольно много времени. Для начала я спустилась к ручью, умылась, напилась ледяной, несмотря на жару, воды и даже смогла разглядеть свое отражение. О том, чтобы среди бела дня появиться на людях, не могло быть и речи. На мне футболка и пиджак, грязный и порванный в нескольких местах, я босиком, растрепанная, в синяках и ссадинах. Придется ждать ночи. Мне надо добраться до квартиры, которую я снимала, достать из тайника доллары и… Все самое сложное начинается с "и". Что делать? Что я должна и что смогу сделать? Идти в милицию, чтобы оказаться на долгие годы в тюрьме? Вечно прятаться от бывших друзей и врагов? Ото всех, кому по ночам не дает спать спокойно мысль о сумасшедшем богатстве? Вернуться к соратникам погибшего отца, к тем самым людям, кого я теперь считаю убийцами и съехавшими с катушек фанатиками? А вдруг мне повезет, я смогу устроиться где-то далеко-далеко, где меня никто не сможет найти? И всю жизнь прожить в страхе, что однажды на моем пороге появятся люди или всего один человек и скажет: «Я знаю, кто ты». Я смотрела на ручей, бегущий в зеленых зарослях, и насмешливо улыбалась. Мне показалось нелепым мое желание оказаться на свободе. Разве человек свободен от своего прошлого, от всех поступков, что он когда-то совершил?

— Или делай что-нибудь, — сказала я вслух, — или утопись.

Утопиться в ручье было сложновато, я вздохнула и начала подниматься по крутому склону.

Я, безусловно, находилась где-то в пригороде, вот только что это за город? Ничто не мешало Стасу с компанией перевезти меня за триста-четыреста километров. Если это так, шансы мои добраться до припрятанных денег весьма сомнительны, с другой стороны, если я действительно оказалась в другом городе, то милиции скорее всего до меня нет никакого дела, вряд ли мой портрет украшает все райотделы российских городов, а если и украшает, у меня большое подозрение, что господа из милиции обращают на них такое же внимание, как я когда-то на стенд «Их разыскивает милиция»: мазнула взглядом фотографии, качество которых желает много лучшего, и пошла дальше.

Не успела я утешить себя этими соображениями, как тут же появилось ещё одно: в моем теперешнем виде и двух шагов не сделаешь по улице, чтобы не обратить на себя внимание всего городского населения. Занятая этими мыслями, я упорно карабкалась на довольно крутой склон и через несколько минут, выпрямившись во весь рост, смогла убедиться: город мы не покидали. Прямо передо мной находился стадион «Динамо», в этом не может быть сомнений. Его главные ворота выходят на проспект Победителей. Что за победители и кого или что они победили, мне неведомо, точнее, раньше это вовсе меня не интересовало, а сейчас вдруг запало в голову, и я раз пять повторила про себя «победители», как будто ожидала озарения и в самом деле надеялась понять, кто они. Видно, с головой у меня неладно, если я думаю о такой чепухе.

— Заткнись, — пробормотала я и попыталась сосредоточиться. Я находилась рядом со стадионом «Динамо», точнее, в сотне метров от него и несколько левее. Глубокий враг, из которой я только что выбралась, так называемая Муромка (еще одно маловразумительное название), впрочем, назывался так не овраг, а район к нему примыкающий, он начинался за стадионом, а заканчивался возле железной дороги, вблизи реки. До проспекта отсюда минут двадцать пешком, место можно смело назвать глухим: вокруг частный сектор, а прямо за стадионом начинались коллективные сады, которые всего несколько лет назад начали теснить новостройки. Овраг отделял старую Муромку от новой, девятиэтажной. Слева за прочным забором вовсю идет строительство, краны, куча песка, там, откуда я несколько часов назад смогла сбежать, тихая улочка, сплошь состоящая из коттеджей. Один из них выгорел почти полностью, руины слабо дымились, груда камней, кирпича, железа, все вперемешку. Дом стоял как-то странно, на самой горе, особняком, впрочем, сейчас соседи этому обстоятельству, наверное, только радовались: не пострадали от взрыва дома.

Проявляя величайшую осторожность, я наблюдала, как там все ещё ведутся какие-то работы, ходят люди, что-то загружают в машины (что, отсюда не разглядеть). Теперь я знала, в каком районе нахожусь, но добраться до квартиры будет нелегко. Она на другом конце города, весьма сомнительно, что я смогу пройти незамеченной. Значит, следует ждать. Я вновь спустилась к ручью и устроилась в кустах, расстелив на земле пиджак. Вряд ли те, кто устроил ночное нападение, рыщут по соседству, близость милиции должна отбить у них к этому охоту. Я бы на их месте решила, что жертве положено уносить ноги, если уж ей улыбнулась удача и она осталась жива. Опять же, надумай они пошарить вокруг, давно бы меня сцапали… А кто сказал, что они пришли за мной? Стас помог мне покинуть дом (с чего бы такая забота?), очень может быть, люди, которые явились сюда, решили меня спасти. Еще одно — «с чего бы», то есть кому это взбредет в голову, если на сегодняшний день у меня ни единого друга в запасе, зато полно врагов. И в этом смысле поведение самого ненавистного из них, то есть Стаса, выглядело несколько странно. Вот если нападавшие мои друзья, тогда его желание, чтобы мы с ними не встретились, вполне естественно, а вот если враги… А если враги, то он просто не хотел, чтобы добыча досталась другому. Разумеется, добыча — это я, потому что кто-то убежден, что я знаю, где спрятаны сокровища. Огромные, сказочные… Что это с моей головой, черт возьми? Небо, сплетенные ветви деревьев в вышине плавно кружатся… Я явно переоценила свои возможности, когда замышляла побег, а может, в очередной раз тюкнулась своей многострадальной головой и там опять что-то замкнуло. «Лучше тебе уснуть», — посоветовала я самой себе и закрыла глаза, но уснуть не получалось. Взрыв прогремел через несколько минут после того, как мы со Стасом расстались. Успел ли он покинуть дом? Допустим, он надеялся успеть и надеялся, что это успею сделать я, и для этой цели даже прикрывал мой отход. Просто рыцарский поступок, а рыцарем он не был, он редкая сволочь, и это ещё мягко сказано, значит, вынуждая меня смыться и джентельменски прикрывая мой зад, он очень рассчитывал, что сокровища от него не уйдут, что мы непременно встретимся. Тогда надежда на то, что он воспарил к небесам вместе с домом, невелика, скорее всего у парня был вариант отхода. Если кто меня сейчас и ищет, так это в первую очередь Стас. Соратники погибли, и он единственный обладатель несметных сокровищ, при условии, что заполучит меня. Значит, надо дождаться темноты, достать доллары и уходить… Если я права и все так и есть, он будет ждать меня в моей квартире. Адрес ему известен, они звонили мне туда по телефону. Но исчезнуть из города, не имея ни копейки, да ещё в таком виде, я просто не смогу. Мне нужна одежда, мне нужно где-то отлежаться. Значит, придется рискнуть… А сейчас спать, до самой темноты, спать, чтобы прошла эта тошнота, чтобы деревья, а с ними весь мир вокруг заняли свои привычные места, а не кружились в сумасшедшем хороводе. Солнце исчезли за домами где-то за моей спиной, я зябко поежилась, меня знобило, а мир упорно не желал вставать на место. Чувствовала я себя даже хуже, чем днем. Точно пьяная, подошла к ручью, напилась, распластавшись на его берегу, и сунула лицо в холодную воду. Ничего не помогало, тошнота, а вместе с ней ощущение какой-то нереальности бытия не проходили, точно я наблюдала все это в кошмарном сне: медленно исчезающее за линией горизонта солнце (я видела его, хотя видеть не могла ничего, кроме кустов и деревьев вокруг, потому что лежала на дне оврага), я в мужском пиджаке с голыми, в ссадинах и порезах ногами, нелепо торчащими из-под этого самого пиджака, и смутное отражение лица в воде, чужого лица, конечно, чужого, не зря оно меня пугало, но мое настоящее лицо пугало меня ещё больше. Я пыталась и не могла сообразить, что для меня страшнее: быть той или этой женщиной? Той, что шла на смерть и несла её другим, или этой, жалкой, раздавленной жутким одиночеством, потому что не только люди, а я сама была чужой себе, непонятной и даже ненавистной?

— Кончай это дерьмо, — сказала я вслух. — Если ты выжила, это повод жить…

О господи, я свихнулась, что за чушь лезет в голову. Не голова, а кладезь глупости, может, поэтому она так трещит. «Голова треснула, не выдержав собственной глупости», — классная эпитафия на мою могилу, жаль, никто не придет её прочитать.

Я заставила себя подняться и преодолеть крутой склон. Через полчаса окончательно стемнело, и я пошла к ближайшим домам, ориентируясь на огни, переставляла ноги, машинально фиксируя звуки, и исчезала в тени, заслышав приближение человека. Шла я страшно долго, по всем моим представлениям, ночь должна была давно кончиться, а я все шла и шла в темноте, улицы стихли, все реже встречались окна, в которых горел свет, последний троллейбус прогрохотал за поворотом, а я шла без мыслей и чувств, надеясь, что когда-нибудь достигну намеченной цели, и, когда цель эта появилась, то есть когда я наконец увидела дом и обшарпанную дверь подъезда, мне уже было все равно, поджидает меня здесь кто-то или нет, главное было лечь, вытянуть ноги и забыться хоть на мгновение…

Я вошла в подъезд, он был пуст и тонул в полумраке, свет горел только на втором этаже, я повела головой, прислушиваясь даже не к звукам, нет, а к своим ощущениям. Либо меня никто не ждал, либо мой внутренний голос скончался. Я шагнула к почтовому ящику, торопливо распахнула дверцу. Ключи висели на гвоздике, я нащупала их, все ещё не веря в удачу. Кто-то прошел совсем рядом с подъездом, а я скрылась в своей квартире, заперла дверь, сбросила одежду, даже не удосужившись проверить, есть ли кто здесь, и, с трудом забравшись в ванну, включила горячую воду. Я долго лежала, бессмысленно пялясь в стену с облупившейся краской, с желтыми потеками на побелке, и думала о том, что могу умереть и в этом не будет ничего удивительного. Это только в книгах герой не умирает, пока его история не рассказана до конца, а в жизни конец может настать в самой середине рассказа или ближе к началу, где-то на двадцать первой странице. Из ванной я все-таки выбралась, протопала в комнату, оставляя за собой мокрый след, свернулась калачиком под одеялом. Я думала о котенке, маленьком, несчастном и наверняка голодном, смог ли он выбраться из канавы и найти себе новую хозяйку. Мне хотелось верить, что ему повезло. Я так и не смогла уснуть, хотя чувствовала себя совершенно разбитой. Когда пришел рассвет, стало ясно: со мной что-то не так, стоило приподнять голову от подушки, как комната начинала вращаться с невероятной скоростью, предметы размывало, они то проступали из молочной пелены, то исчезали в ней. Несколько раз меня рвало, я едва успевала свесить голову с постели, испытывая жуткое отвращение к запаху, стоявшему в комнате, и к самой себе, и со злостью подумала, что загнуться в подвале было ничуть не хуже, чем загнуться здесь. О том, чтобы подняться, не могло быть и речи, тело буквально разламывало от боли, лучше всего, сложив на груди руки, мирно ждать, когда все это кончится и смерть поставит последнюю точку в моей истории. Но лишь только я подумала о ней, как инстинкт самосохранения заставил мой мозг работать, я пыталась придумать, как себя спасти.

— Мне нужен врач, — сказала я громко и, услышав это, согласно кивнула, а потом сползла на пол и даже смогла добраться до телефона. Правда, на это ушло довольно много времени, но я сняла трубку и набрала 03, прежде чем все тот же инстинкт заставил меня поспешно нажать на рычаг. Если я вызову «Скорую», меня отправят в больницу. Вызвать «неотложку» я не могу, потому что довольно быстро окажусь в тюремной больнице или, что ещё хуже, в руках моих врагов. Мне нужен врач, но врач, который будет держать язык за зубами. «Здорово», — хмыкнула я, а потом принялась крутить диск телефона.

Я вспотела от напряжения, несколько звонков вконец меня доконали, я с трудом дышала и, когда женский голос сказал: «Слушаю», а я попросила: «Могу ли я поговорить с Солдатовым Евгением Сергеевичем», — мне показалось, что никакой врач мне уже не понадобится, я просто разваливалась на части и с трудом соображала, что делаю.

— Одну минуту, — вежливо ответила женщина, и вскоре в трубке послышался мужской голос.

— Да.

— Евгений Сергеевич?

— Да.

— Это ваша пациентка, Шульгина Анна, вы меня помните?

— Разумеется.

— Вы могли бы приехать?

— Куда? — Голос звучал ровно, Евгений Сергеевич даже не удивился.

— Я снимаю квартиру.

— Послушайте, Анна. Если вам необходима медицинская помощь, приходите на прием.

— Вы прекрасно знаете, что я не могу прийти.

— Я ничего не знаю. Ничего. И на дом к пациентам не выезжаю. — Он на секунду замешкался, но все же спросил:

— Что с вами?

— Я плохо себя чувствую. Очень плохо.

— Вызовите «Скорую».

— Спасибо. Я так и сделаю.

— Подождите, — повысил он голос, когда я уже решила повесить трубку. — Хорошо. Я приеду. Говорите адрес. — Я назвала адрес, и он добавил:

— Буду через полчаса.

Я повалилась на подушку, лицо было потным, меня знобило, а боль стала почти непереносимой. «Надо уходить, — билось в моем мозгу. — Надо уходить». Я нашла одежду и как-то смогла натянуть её на себя, поднялась, сделала несколько шагов к двери, держась за стену, увидела свое отражение в зеркале и поежилась. Зря я ему позвонила, чем он мне поможет? Даст таблетки? А я рискую встретиться со своими недругами, впрочем, я и без звонка рисковала. Вдруг мне повезет? Я добралась до входной двери и устроилась на полу, обливаясь потом. Слишком много усилий я на это потратила. В дверь позвонили, я потянула на себя ручку. Евгений Сергеевич вошел, опасливо озираясь, и тут увидел меня.

— О господи, — прошептал в крайней растерянности, точно нос к носу столкнулся с привидением. — Что с вами? — спросил он, опускаясь на корточки рядом со мной, опомнился и торопливо запер дверь.

— Все кружится, — с трудом разжав челюсти, ответила я. Он подхватил меня под мышки, приволок в комнату и устроил на постели.

— Что с вашими руками? — Лицо его стало испуганным. — Что с вашими руками? — повторил он.

— Меня кололи какой-то дрянью…

— Наркотиками?

— Не знаю, какой-то препарат, чтобы я заговорила.

— Я ничего не понимаю. Надо вызвать милицию… О, черт… — Он расстегнул сумку, которую поставил на пол, и стал что-то искать в ней, а я взглянула на потолок и вдруг поняла, что смертельно устала, все происходящее сделалось мне безразлично, и я сама, и моя жизнь. Я вошла в какой-то темный тоннель, он вроде бы сужался, дышать становилось все труднее, а я шла и шла…

* * *

Я проснулась точно от толчка и сразу поняла: я не в своей квартире. Комната слишком светлая, потолок слишком белый. Неужели я в больнице? Евгений Сергеевич вызвал «Скорую» и… Кто-то, осторожно ступая, прошел за моей спиной, я попробовала повернуть голову и не смогла, коснулась ладонью своего лба, с трудом приподняв руку, и ещё раз попробовала оглядеться. Небольшая комната, очень похожая на больничную палату. Значит, я точно в больнице. Словно в подтверждение моих догадок, в комнату вошла молодая женщина в белом халате и ласково мне улыбнулась:

— Доброе утро.

— Где я? — с трудом произнося слова, задала я вопрос.

— Не беспокойтесь. — Улыбка её стала ещё ласковее, меня это страшно разозлило: не её улыбка, конечно, а нежелание отвечать на мой вопрос.

— Где я? — повторила я, повышая голос.

— Вы в надежном месте, — с некоторым испугом ответила она. — Здесь вам помогут…

— Помогут в гроб лечь. — Я зло засмеялась, испугав девушку, она попятилась к двери, торопливо бросив:

— Я сейчас.

Злиться, конечно, не следовало. Те, кто привез меня сюда, вне всякого сомнения, проявляли заботу о моем здоровье. Чувствовала я себя гораздо лучше, слабость, конечно, страшная, но головокружение почти прекратилось и боль отпустила. Я машинально отметила, что решетки на окнах отсутствуют. И все-таки не похоже, что я в больнице, несмотря на то, что комната здорово смахивает на больничную палату.

Я поднялась с постели и подошла к окну. На это потребовалось минуты две, не меньше, хотя до окна было метра три. Розы под окном, впереди кирпичная ограда, вдоль неё кусты боярышника.

— Еще один загородный дом, — усмехнулась я. Дверь за моей спиной скрипнула, я повернулась и замерла в изумлении. Передо мной стоял Вадим Рябов, человек, с которым мы расстались в Екатеринбурге и которого я совершенно не ожидала когда-нибудь встретить вновь.

— Здравствуй, Аня, — сказал он.

— Здравствуй, — кивнула я, наблюдая за ним. Он подошел не спеша, хотел улыбнуться, но, видимо, решил, что улыбка при нашей встрече неуместна, и вдруг нахмурился.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он участливо.

— Отлично.

— Да? — В его голосе слышалось сомнение.

— Да. Несмотря на то что выгляжу, наверное, паршиво.

— Ты отлично выглядишь, если учесть, что с тобой произошло.

— А что со мной произошло? — спросила я. Он непроизвольно поморщился:

— Давай присядем… или, может, тебе лучше лечь?

— Я нормально себя чувствую.

— Отлично. Выпьем чаю или кофе? Впрочем, я не знаю, можно ли тебе кофе… — Он направился к двери, но я его остановила.

— Что это за место?

— Это? — Он пожал плечами, точно в самом деле не знал. — Загородный дом. До города двадцать километров. Тишина, покой. Здесь ты отлично отдохнешь, наберешься сил.

— Для чего?

— Я не понял…

— Для чего я должна набраться сил?

— Это долгий разговор… Боюсь, ты к нему не готова.

— Готова, — сказала я, устраиваясь в кресле. Он сел напротив, разглядывая меня и продолжая хмуриться.

— Ты здесь несколько дней. Сотрясение мозга плюс воспаление легких. Тебе только кажется, что ты хорошо себя чувствуешь. Врач сказал, как минимум ещё дней десять постельный режим.

— Врач — это Евгений Сергеевич?

— Евгений Сергеевич? — Вадим вроде бы удивился. — А… Нет, конечно.

— Где он?

— Кто? — Задав этот вопрос, Вадим неожиданно смутился, или мне так показалось, но взгляд отвел и стал рассматривать свои ботинки.

— Может, ты мне все-таки кое-что объяснишь? — вздохнула я.

— Не стоит спешить, у нас есть время…

— Кто ты?

— Я? Мы же знакомы.

— Следователь из Екатеринбурга вдруг оказывается здесь, загородный дом, медперсонал… Ты что, дурой меня считаешь?

— Нет, разумеется. — Он оторвался от лицезрения своих ботинок и уставился на меня. — Может, перенесем наш разговор?

— Нет. Сейчас. Так кто ты?

— На этот вопрос очень сложно ответить. Я сотрудник одной из государственных структур…

— По борьбе с терроризмом, — подсказала я.

— Да.

Не знаю, чего он ожидал, может, решил, что я упаду в обморок от ужаса? Мне стало смешно: господи, какой дурой я была…

— В Екатеринбург ты отправился за мной?

— Да, — немного помедлив, все же ответил он.

— Зачем?

— Мы не были уверены, что ты это ты. Пластическая операция тебя здорово изменила. К тому же вела ты себя… как бы это выразиться… необычно.

— Необычно для кого?

— Необычно для человека, который привык жить в постоянном напряжении, который привык полагаться только на себя. Ты бросилась в милицию, вместо того, чтобы покинуть этот город и залечь на дно.

Я усмехнулась, хоть мне было не весело.

— Когда вы заинтересовались мной? Я имею в виду Анну Шульгину? Извини, что спрашиваю, но любопытство…

— Любопытство вещь понятная… Врач-травматолог. Ему показалось подозрительным, что огнестрельное ранение кто-то выдает за травму при аварии.

— Так он сообщил вам?

— Сообщил, но позднее. Сначала ты оказалась в милиции. Но главное, конечно, — труп, обнаруженный в твоей квартире. Анатолий Юхнов. Это только одна из его фамилий, имя он предпочитал не менять. Дальше уже проще, на Юхнова у нас материала достаточно, в том числе сведения о его привычках, пристрастиях… По некоторым данным, год назад ты погибла при невыясненных обстоятельствах. В общем, было над чем подумать. Дальнейшее подтвердило правильность наших догадок, например, татуировка. Когда ты исчезла из милиции, мы были уверены, если твоя амнезия не притворство, тебе одна дорога: в Екатеринбург. И я отправился туда. Мы встретились, и мне даже показалось, что мы с тобой нашли общий язык, но…

— Хреновая у вас служба, если вы меня упустили, — сказала я, питая слабую надежду, что Вадим разозлится. Очень часто человек, разозлившись, говорит то, что говорить ему не следует. Но Вадим был не из таких. Он просто кивнул, точно соглашаясь. — Что дальше? — спросила я, видя, что продолжать он вроде бы не собирается.

— Дальше? Я вернулся сюда, решив, что ты будешь искать мужа и начнешь с самого простого… Но ты исчезла. Надолго. И мы совсем было отчаялись, но тут ты позвонила Солдатову и…

— Это он рассказал, где я?

— Когда он обнаружил тебя в таком состоянии, позвонил мне. Вот и все.

Я опять усмехнулась:

— Теперь главное: чего вы хотите? От меня, я имею в виду.

— Помощи, — глядя мне в глаза, заявил Вадим.

— Помощи какого рода? — хмыкнув, поинтересовалась я.

— Ты долгое время находилась рядом со своим отцом, более того, ты была его доверенным лицом. Ты очень много знаешь.

— И вы хотите, чтобы я поделилась этими сведениями?

— Эти люди убийцы…

— Не в этом дело, — перебила я. — Ты забыл одну существенную деталь: я ничего не помню. Ничего. Мне разворотили всю башку, кололи какую-то дрянь, я чуть не загнулась в их поганом подвале, но они ничего не добились. Я не помню, Вадим. Обрывки то ли снов, то ли воспоминаний, я не в состоянии связать их воедино. Кроме головной боли, никакого результата. Ты можешь не верить, они тоже не верили и очень старались меня разговорить, но толку от этого не было.

— Успокойся. Я верю. Возможно, ты действительно так ничего и не вспомнишь, а возможно, нам повезет. Тебе и мне. Мы должны попробовать.

— Что ж, — усмехнулась я, — валяйте.

— Ты не поняла. Никто не собирается тебя принуждать.

«Да неужто?» — хотелось расхохотаться мне, но вместо этого я взглянула в глаза Вадима открыто и честно (по крайней мере, я на это рассчитывала).

— Хорошо. Допустим, я согласна. Как ты думаешь вернуть мне память?

— Начнем с самого простого. Расскажи обо всем, что случилось с тобой с момента нашей последней встречи.

Рассказ не потребовал слишком много времени. Вадим внимательно слушал, наблюдая за мной.

— Мне очень жаль, — сказал он тихо, когда я закончила.

— Мне тоже, — кивнула я.

Он вздохнул, глядя мне в глаза и как будто прикидывая, стоит говорить или нет, видимо, все-таки решил, что стоит, отвел глаза и заявил:

— В Екатеринбурге ты сказала мне, что ждешь ребенка.

— Да, — насторожилась я.

— Его отец человек, который выдавал себя за твоего мужа? Андрей Шульгин или Стас… не знаю…

— Разумеется, это он, — начала злиться я.

— Возможно, тебе будет не так горько узнать…

— Не тяни, — повысила я голос, сообразив, что собираться с силами он будет очень долго.

— Ты… мне неловко говорить об этом… Слишком много испытаний, чтобы сохранить ребенка.

— Наверное, — зло хмыкнула я. — Впрочем, мой предполагаемый муж утверждал, что он родится двухголовым.

Вадим кивнул, как будто соглашаясь, и, подумав, сказал неуверенно:

— Если я правильно понял врача, детей ты иметь не сможешь.

Я немного посидела истуканом, пялясь в одну точку, потом перевела взгляд на лицо Вадима. Он выглядел совершенно несчастным. Это показалось мне забавным. То, что мой ребенок умер, так и не родившись, к сожалению, меня не особенно удивляло, а скорбь Вадим слегка переигрывал. К тому же иметь дело с беременной бабой — дело хлопотное, особенно для госслужбы. В конце концов, не каждый способен проводить допрос с пристрастием в такой ситуации.

— Может, мне оставить тебя на некоторое время? — осторожно спросил Вадим.

— Да, пожалуй, — согласилась я.

Когда он вновь появился в комнате, о моем несостоявшемся материнстве мы больше не говорили.

— У нас есть досье на твоего отца, вдруг что-нибудь натолкнет тебя…

— А мое досье у вас есть?

— Да, — помедлив, сказал Вадим. — Хочешь взглянуть?

— Хочу.

— Хорошо. Завтра оно будет у тебя.

— Почему завтра?

— Потому что сегодня ты должна отдыхать. И никаких вопросов.

— Один вопрос все-таки есть.

— Одним вопросом дело не кончится, уж я-то знаю. Имей терпение. А пока отдыхай. Через полчаса принесут завтрак.

— Значит, сейчас утро? — улыбнулась я.

— Боюсь впасть в сентиментальность, не то бы обязательно ответил: утро новой жизни.

Конечно, я не верила его словам, ни тогда в Екатеринбурге, ни тем более сейчас. Но, во-первых, другого выхода как поверить (или сделать вид, что верю) просто не было, во-вторых и в главных, я хотела кое-что узнать, а узнать это кое-что я могла только с помощью Вадима, то есть службы, которую он представлял. Поэтому я покорно легла в постель, съела принесенный медсестрой завтрак, а потом попыталась составить подобие плана.

Когда Вадим появился вновь, я сидела в кресле возле окна и с едва заметной улыбкой на губах смотрела на розы. В моих глазах была тихая грусть. Должно быть, поэтому Вадим замер у порога, с умилением взирая на эту картину, наверное, он надеялся, что я замечу умиление, как я надеялась, что он заметит тихую грусть. Я могла держать паузу до бесконечности, первым проявил себя Вадим, он кашлянул, а когда я повернула голову, улыбнулся.

— Привет.

— Привет, — ответила я и нахмурилась.

— Плохое настроение? — забеспокоился он.

— Отличное. Я не вижу охраны.

— Один охранник постоянно в доме. Тебе не стоит беспокоиться о своей безопасности, этот дом невозможно связать с нами, и твои враги на него никогда не выйдут. — Это показалось мне занятным, я посмотрела в лицо Вадиму и усмехнулась. Могу поклясться, он смутился. — Ты имела в виду что-то другое? — нерешительно добавил он.

— Точно, — засмеялась я. — Я присматриваюсь, как можно смыться отсюда.

— Смыться? — Он вроде бы удивился, а потом нахмурился:

— А куда?

— Что, плохи мои дела? — Я продолжала улыбаться, наблюдая за ним.

— Честно? Хуже не бывает. Насколько мне известно, бывшие соратники зачислили тебя в черный список под номером один.

— А за что они так осерчали, тебе известно?

— В общих чертах. Ты для них предатель, достойный самой страшной кары. Не зря они настойчиво разыскивали тебя целый год.

— У меня вопрос: я имею отношение к гибели своего отца?

Он внимательно смотрел на меня, потом вздохнул:

— Ты в самом деле ничего не помнишь?

— В самом деле, — пожала я плечами. — Ваша контора напрасно тратит на меня время.

— Пока я отвечаю за операцию, ты можешь ни о чем не беспокоиться. — Это прозвучало довольно странно и смахивало на признание в любви, я внимательно смотрела в его лицо, и он ответил мне открытым и твердым взглядом.

* * *

На следующий день меня осмотрел врач, при этом он так оптимистично улыбался, что очень хотелось заехать ему в челюсть. Волосы мне остригли, возле уха я нащупала шрам и долго разглядывала в зеркало свое лицо, думая о том, что Вадим прав, и даже не потому прав, что, выйдя за стены этого дома, я сразу становлюсь мишенью, а потому, что мне попросту нет места в этом мире. Звучит несколько патетически, но наедине с собой это небольшой грех. Анну Шульгину с террористами ничто не связывает, более того, я считаю их психами и уродами, беда в том, что я сама год назад была психопаткой и уродом и для нормальных людей таковой и останусь. Но если я, сделав вид, что поверила Вадиму, помогу ему, то предам единственного человека, который был мне дорог: своего отца. Я не могу это сделать, просто не могу, так же, впрочем, как и продолжить его дело, я не верю в него, да и нет никакого дела, есть шайка моральных уродов… Бежать-то мне и в самом деле некуда…

Скорее по привычке, нежели по необходимости, я осмотрела дом. Он был небольшой, пять комнат, кухня, подвал всегда заперт. Чего-то там было интересное. Рота спецназа, в любую минуту готовая отразить удар? Забавно. Дом стоял на берегу реки, на холме, окруженный крепким забором и без видимых признаков жилья по соседству. Наверняка какая-нибудь бывшая обкомовская дача. Об этом я и спросила Вадима, когда мы вечером пили чай на веранде.

— Если честно, — усмехнулся он, — я и сам не знаю, но мы иногда используем его. Чудесное место. Хочешь искупаться? Здесь есть лодка, можно устроить прогулку по реке.

Я наблюдала за ним, пытаясь решить: то ли он очень умен, то ли считает меня законченной дурой. Наверное, разозлившись от этой мысли, я кивнула и заявила:

— Хочу. — И получила прогулку по реке. Мы вдвоем сели в лодку и час плыли по течению. Возвращение потребовало гораздо большего времени, стемнело, мы зажгли фонарь, я опустила ладонь в воду, прислушиваясь к плеску и скрипу весел.

— О чем ты думаешь? — тихо спросил Вадим, и назначение прогулки стало мне, в общем-то, понятно.

— О том, что у меня комфортабельная тюрьма, — ответила я, решив его не радовать.

— Ты очень красивая, — сказал он.

— Ты тоже, — хмыкнула я.

Было заметно, что это его обидело, до конца прогулки он молчал и вроде бы даже не смотрел в мою сторону. Только помогая выйти из лодки, шепнул тихо:

— Осторожнее.

В ту ночь он остался ночевать в доме, хотя обычно уезжал. Кроме него и охранника, здесь ещё находилась медсестра. Охранники менялись через двенадцать часов, а женщина жила постоянно, разговаривая со мной, улыбалась и сюсюкала, точно я лежала на смертном одре или была идиоткой.

В доме стояла мертвая тишина, я долго пыталась уснуть и не могла, поднялась с постели и вышла на веранду. Дверь в сад была заперта, прижавшись к стеклу, я всматривалась в темноту ночи, ощущая странную пустоту в душе, и с удивлением почувствовала, что плачу. Я вновь думала о том, что могу умереть сейчас или завтра и ни одному человеку в мире не будет до этого дела. Была и нет. Скорее всего на это даже не обратят внимания, хотя, может, кто-то и вздохнет с облегчением, а это уже кое-что.

Я услышала шорох за спиной, но оборачиваться не стала, мне и так было ясно: это Вадим. Он встал рядом и положил свою ладонь на мою:

— Не спится?

Я не ответила. Его ладонь была горячей, ему следовало обнять меня и запечатлеть на моих губах поцелуй, но я стояла, уткнувшись в стекло, смешно расплющив нос и губы, а потом все-таки решилась и спросила:

— Вадим, когда из меня пытались вытрясти кое-какие сведения, мне показали мое досье. Ответь честно, я действительно психопатка, которая убивала детей?

— Нет, — торопливо ответил он. — То есть я надеюсь, что нет. Ты была ближайшим соратником отца… Точно известно, что ты застрелила собственного дядю, обвиненного твоим отцом в предательстве. Ты вошла в ресторан, где он ужинал, и застрелила его, двух охранников и, должно быть, случайно ранила его любовницу. Она скончалась в госпитале. Я все это рассказываю для того, чтобы… в общем, ты не должна думать, что я хочу… как бы это выразиться…

— Чтобы я выглядела лучше, чем есть на самом деле…

— Вот именно. У правительств нескольких стран есть к тебе серьезные претензии. Но ничего конкретного, что бы подтверждало твое участие в тех взрывах. Я не верю, что ты могла, — закончил он. — Я просто не верю. Мне кажется, я хорошо знаю тебя и …

— Спасибо, — кивнула я, он как-то растерянно улыбнулся, и некоторое время мы молчали.

— Что же они все-таки хотели от тебя? — пробормотал Вадим.

— Кто? — задала я свой вопрос, хотя и поняла, что он имел в виду.

— Эти типы.

— Этих типов интересовал мой отец. Они желали знать о последних днях его жизни практически все. Зачем им это — объяснить не потрудились.

— Ясно, — кивнул он.

Не знаю, что ему там было ясно, но на меня он смотрел настороженно, и это добавило мне пищи для размышления. Я отправилась в свою комнату; думаю, позови я Вадима, он пошел бы со мной, но проверять я не стала.

* * *

На следующее утро его не было за завтраком, на мой вопрос охранник ответил, что Вадим уехал. Завтракала я в одиночестве, размышляя не о нашем вчерашнем разговоре и даже не о моей судьбе, а о том, кто, к примеру, готовит пищу в этом доме? Медсестра или охранник? Приносит её то женщина, то сам Вадим. Я неожиданно засмеялась и с любопытством огляделась, дом показался мне забавной декорацией, знаете, как в театре: фасад здания, обращенный к зрителю, а с другой стороны — ничего, пустота, фуфло, одним словом. Я ещё некоторое время подбирала синонимы к слову «фуфло» и достигла небывалых результатов. Как ни странно, после этого стало заметно легче. Словом, когда Вадим вернулся, я была готова к сотрудничеству, о чем и заявила ему:

— Мне кажется, мы тратим время понапрасну. Я здесь уже несколько дней, а ты не задал мне ни одного вопроса.

— В самом деле? — удивился он. — Я думал, ты не очень любишь вопросы.

— И по этой причине вовсе не собираешься их задавать?

— Нет, — он засмеялся. — Просто я решил, что ты недостаточно хорошо себя чувствуешь.

— Я чувствую себя прекрасно. И для начала хочу взглянуть на свое досье.

— Пожалуйста, — пожал он плечами. — У меня все готово. Компьютер в соседней комнате.

Компьютер действительно находился в соседней комнате, я привычно устроилась возле монитора, а Вадим, немного понаблюдав, сказал:

— Я вижу, ты отлично освоилась. — Звучало это скорее как вопрос.

— В своей новой жизни компьютер я вижу впервые, — ответила я. — Руки действуют сами по себе, занятное ощущение, надо полагать, включается подсознание. Так уже было неоднократно, я вроде бы не должна знать, как это делается, но делаю, не испытывая затруднений. Не очень понятно, да?

— Почему… Я, конечно, не психолог, но о подсознании кое-что слышал.

— Давай займемся им, заставим его поработать, очень может быть, я что-нибудь вспомню.

Он ответил мне пристальным взглядом, точно взвешивал мои слова и решал, сколько в них правды, а сколько лжи, повернулся к экрану и заметил со вздохом:

— Ну вот… это все, что мы знаем о тебе.

Теперь узнала и я. Я считывала информацию с каким-то тупым равнодушием, словно это меня не касалось, до тех пор, пока не дошла до строки со словами «училась в Англии, в частной школе», и перед глазами в тот же миг пошли картинки: ухоженные газоны, длинный коридор, холодные спальни… Как в калейдоскопе, сменяя друг друга, они промелькнули передо мной, а я, опершись локтями на стол, засмеялась, качая головой:

— Как же я ненавидела эту школу.

— Ты помнишь? — с сомнением в голосе спросил Вадим.

— Школу? Нет. Ощущение. Там все мне было ненавистно, думаю, окружающие платили мне тем же.

— Ты проучилась всего три семестра…

— Я хотела быть с отцом и в конце концов убедила его забрать меня оттуда.

Вадим вроде бы перестал дышать на мгновение, сидел, уставившись в монитор, и только где-то через минуту рискнул повернуть голову.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, должно быть, первое, что пришло на ум.

— Я уже сказала, отлично. Есть догадки, что за люди прихватили меня с намерением выпотрошить мозги?

— Нет. Но нам это чрезвычайно интересно. Ты ведь понимаешь…

— Я понимаю, — согласно кивнула я. — Давай займемся ими. Первое, что я хотела бы знать: кем на самом деле является человек, которого я считала своим мужем?

— Ничего конкретного. Следы настоящего Шульгина теряются в Белоруссии, кто-то воспользовался его документами…

— Следует хорошенько пошарить в бывшем окружении настоящего Шульгина, может, найдем что-то интересное. Теперь дом, где меня держали. Улица Вишневая, кажется. Дом сгорел, но ведь кому-то он принадлежал? Мне удалось удрать только потому, что каким-то придуркам именно в тот момент взбрело в голову напасть на этот дом.

— Ты не знаешь, кто они?

— Я плохо знаю, кто я. — Мой ответ ему не понравился, но комментировать его он не стал, лишь нахмурился.

Только на следующий день он кое-что сообщил мне об этом доме. Дом успел основательно выгореть, милиция обнаружила там четыре трупа, опознать которые не удалось — трупы сильно обгорели. Два охранника, Эдуард Витальевич и… Стас? Стас имел возможность сбежать, а охранников могло быть трое или даже четверо, или один из нападавших…

— Давай начнем с Эдуарда Витальевича, — сказала я. — Он врач. Я думаю, служил в ФСБ. Это можно проверить?

— Разумеется, если у нас будут хоть какие-то зацепки…

— Еще до похищения мы несколько раз встречались. Он был моим лечащим врачом, но муж возил меня на прием не в больницу, а к нему домой.

— Это интересно. Адрес ты знаешь?

— Нет. Но могу объяснить, где это. — Мне показалось или он действительно насмешливо улыбнулся?

— Что ж, объясни…

Объяснение заняло две минуты, после чего Вадим, придвинув телефон, позвонил человеку, которого назвал Сережей, и попросил установить, кто проживал по данному адресу. Ответ мы получили через несколько часов, меня он не удивил. Квартира принадлежала некоему Сумкину Виктору Павловичу, по образованию инженеру, уже два года он проживает в Ивановской области в деревне Дмитриевка, организовав то ли коммуну, то ли секту с мудреным названием, а квартиру сдает. Последние полгода её снимала Маслова Татьяна Петровна, но сама Татьяна Петровна, которая, кстати, имела собственный дом, вопросам господ из милиции удивилась, потому что снимать квартиру ей даже в голову не приходило, а также не приходили в голову и люди, которые с этой целью могли воспользоваться её паспортом.

— Конечно, её тщательно проверят, — пожал плечами Вадим, рассказывая мне все это, — но я почти уверен: женщина действительно ни при чем, кто-то просто позаимствовал её документы на время… Мы потратим не один день на поиски, а потом выяснится, что документы прихватил сожитель, которого она не помнит даже по имени или что-то в этом роде…

— Что же делать?

— Искать, — усмехнулся он. — Всегда есть один шанс из тысячи. Мы опросили соседей, ничего интересного, по их мнению, квартира вообще пустовала.

— Выходит, неведомый Эдуард Витальевич просто пользовался ей, когда желал со мной встретиться?

— Конечно. Странно, что у тебя ни разу не возникало мысли, что во всем этом есть нечто подозрительное…

— Я ездила к нему с мужем, который смог убедить меня, что это хороший специалист… — Я отвернулась.

— Ты что-то не договариваешь. Что произошло между вами в этом сгоревшем доме?

— У меня остались весьма смутные воспоминания, я почти всегда пребывала в полубессознательном состоянии, меня пичкали всякой дрянью, пытались что-то выведать.

— Что? — задал вопрос Вадим, как видно, забыв, что не так давно уже интересовался этим. Любопытно. Выходит это «что» по-настоящему его тревожит.

— Понятия не имею. Я ведь тебе рассказывала: они задавали вопросы, когда я была в отключке. Потом на время оставили меня в покое, думаю, дела мои были неважные и ребята испугались, что я скончаюсь раньше, чем они что-то заполучат. Я пребывала в состоянии редкого просветления, когда на дом напали вооруженные люди. Мне повезло. Среди стрельбы и сумятицы мне удалось ускользнуть.

Он задумался, должно быть, взвешивая мои слова. Но не это меня сейчас волновало.

— О моем предполагаемом муже удалось что-нибудь узнать?

— Абсолютно ничего, никаких зацепок.

Это становилось забавным. Я немного поразмышляла и, весело глядя на Вадима, сказала:

— Кассета.

— Какая кассета? — удивился он.

— В квартире, где вы меня нашли, за батареей лежала видеокассета. Сосед из квартиры напротив следил за мной, тот самый тип, которого нашли на пороге собственного дома. Так как меня обвиняли в соучастие в убийстве, я решила осмотреть квартиру и обнаружила видеокассеты. Одну прихватила с собой, на всякий случай, как доказательство, что я не спятила, а остальные оставила господам из милиции, но они их, как видно, не заинтересовали, впрочем, как и вас… На кассетах мой муж тоже запечатлен.

— О черт… — Вадим был крайне раздосадован этим промахом, поспешно покинул комнату, забыв сообщить, куда так стремительно направился, а я покосилась на телефон. Он стоял рядом, возле моей правой руки, точно оставленный нарочно. Я сомневалась, что они всерьез затеяли со мной эту игру. Кому, по их мнению, я могла бы позвонить? И еще, неужто я такая дура? И все-таки я позвонила. Набрала номер поликлиники и попросила к телефону Солдатова Евгения Сергеевича.

— Солдатов в отпуске, — равнодушно ответил женский голос.

— Когда он выйдет из отпуска?

— Не знаю.

— А можно узнать его домашний телефон?

— Мы таких справок не даем.

Что ж, вполне логично. Я перевела взгляд на экран, он уже некоторое время вспыхивал яркими звездочками, а я решила немного поэкспериментировать. В комнате, вне всякого сомнения, установлена видеокамера, так что прятаться нет смысла. Не торопясь я просмотрела телефонную книгу города на букву С. Солдатов Е.С. — всего-то три человека… По первому номеру ответить не пожелали, я набрала следующий. Женский голос:

— Да.

— Могу я поговорить с Евгением Сергеевичем?.

— Кто его спрашивает?

— Это из бухгалтерии, мы начислили деньги за отпуск…

— Евгений Сергеевич умер.

— Что?

— Он умер. — Голос женщины звучал сурово, точно она злилась на мою бестолковость. — Его сбила машина. Жена узнала об этом час назад.

— Извините… Мы думали, он отдыхает на юге…

— Он уехал к матери, и там произошло это несчастье. — Голос женщины изменился, теперь она вроде бы не прочь была поговорить, но я ещё раз извинилась и повесила трубку.

Дверь открылась, и вошел Вадим, точно специально ждал этого момента.

— Евгений Сергеевич погиб, — сообщила я.

— Евгений Сергеевич? Кто это?

— Врач-травматолог.

— Ах, да… конечно. Он погиб?

— Да. Попал под машину.

— Думаешь, это убийство? — Вадим нахмурился и выглядел встревоженным. Я пожала плечами:

— Откуда мне знать? А ты что думаешь?

— Признаться, ничего, то есть… как ты узнала об этом? — Я кивнула на телефон. — Кому могло прийти в голову убить его?

— Например, человеку, который хочет, чтобы Анны Шульгиной никогда не существовало.

— Что за чушь. Он врач, у которого ты несколько раз была на приеме. Он ни для кого не представляет интереса. Если уж на то пошло, надо убивать всех, с кем ты общалась за последние полгода.

— Не так уж много людей, — усмехнулась я.

— Я не понимаю. — Взгляд его сделался настороженным. — Ты что, обвиняешь меня? — Я не ответила, а он продолжил:

— Аня, я пытаюсь тебе помочь. Разве это не ясно? Я смог убедить людей, от которых зависит твоя судьба, что ты совершенно не тот человек, которым была год назад…

Я серьезно кивнула, с большим трудом подавив в себе желание расхохотаться. Он точно считает меня дурой. И слава богу… Вадим отвел глаза и, будто только что вспомнив, заговорил о кассете.

— Сейчас её привезут.

Вместе с кассетой прибыл молодой человек с длинными волосами, которые нелепо торчали в разные стороны, бородой лопатой и насмешливыми глазами. Маленький, упитанный и чрезвычайно подвижный, он вызывал невольную симпатию.

— Это Денис, — представил его Вадим мне, и тот сразу же занял место у компьютера. Следующие несколько часов мы прерывали работу только для того, чтобы выпить чаю или наскоро перекусить.

Я страшно устала, но мыслила как никогда четко. Забавно, но мы успели стать командой. Просмотрели огромное количество документов, фотографий, но никого похожего на моего мужа не нашли.

— Он мог сделать пластическую операцию, — прихлебывая кофе, говорил Денис. — Мы потратили время впустую. Нам нужен человек, который был в нужном месте в нужное время, а вовсе не тип с похожим лицом.

Когда голова у меня начала болеть, кофе больше не помогал, а глаза слипались, я вдруг вспомнила про одну фотографию. Я разглядывала её с особым вниманием, потому что на ней был мой отец. В полный рост, в окружении соратников. Группа из восьми мужчин…

— Подожди, — попросила я, Денис и Вадим с любопытством на меня посмотрели, а я видела только лицо отца и чувствовала страшную тоску… И почти сразу же пришло воспоминание: раннее утро, вся охрана на ногах, в лагере гости… фотография на память… Мой отец, Искандер, вот тот человек слева за его спиной, отец сказал, пять лет назад он спас ему жизнь. Конечно, этот человек врач.

— Что-то вспомнила? — насторожился Вадим.

— Вот он, — ткнула я пальцем в монитор.

— Кто?

— Эдуард Витальевич.

— Ты уверена?

— Нет, конечно. — Изображение его лица в профиль заняло весь экран.

— Он у нас в кармане, — весело сообщил Денис и был не прав. Доступ к информации об этом человеке был для нас закрыт.

Весь следующий день Вадим отсутствовал, а вернулся уже под вечер; чувствовалось, что настроение у него ни к черту. Мы с Денисом почти весь день бездельничали, предпочитая играть в молчанку. Да и что мы могли сказать друг другу?

Вадим вошел в мою комнату и сел в кресло, хмуро посмотрел вокруг, а я разглядывала деревья за окном.

— Есть новости? — спросила я наконец без особой охоты.

— Есть.

— Плохие или не очень?

— Скверные. Нужны результаты, а их пока нет.

— Каким должен быть результат?

— Ты же понимаешь…

— Кто вам нужен?

— Преемник твоего отца.

— Мне кажется, вы знаете достаточно.

— Ты находишься здесь только потому…

— Не продолжай, — перебила я. — Я прекрасно знаю, почему здесь нахожусь. И я прекрасно знаю, что такое результат. Проблема в том, что ты имеешь дело с человеком, начисто лишенным памяти.

— Не надоело тебе валять дурака? — поморщился он.

— Бог с ним, с этим Эдуардом Витальевичем, — подумав, сказала я. — Оставьте свои тайны при себе, хотя большого ума не надо, чтобы понять: вряд ли я смогу воспользоваться вашими тайнами… Я хочу узнать, как погиб мой отец. Я уверена, это поможет мне многое вспомнить.

Вадим наградил меня взглядом, который я долго не забуду, встал и покинул комнату.

Ничего конкретного о гибели моего отца у них не было. На вопрос, как он погиб, наверняка смогли бы ответить мой муж и Эдуард Витальевич, ибо его смерть у них сомнений не вызывала. Но один из них был убит мною, а другой… другой скорее всего тоже погиб. Возможно, я сойду в могилу, так и не узнав…

Эта мысль преследовала меня весь день, а ночью вновь приснился сон: дом, лестница на второй этаж, человек выплывает из темноты, я пытаюсь увидеть его лицо и в этот момент просыпаюсь… Утром я встала с головной болью и чувством такой безысходной тоски, что впору было кончать жизнь самоубийством, но мечтать об этом не приходилось, никто мне не позволит распорядиться жизнью по своему усмотрению.

Денис пил кофе на веранде, я прошла в комнату, которую мы звали кабинетом, махнув ему рукой. Два часа я потратила на попытки свести свои догадки воедино, что в конце концов позволило мне задать Вадиму вопрос:

— Кто такой Странник?

— Странник? — нахмурился он, было заметно, что вопрос его озадачил. — Один из наших агентов. Почему он тебя заинтересовал?

— Есть причины. А где этот ваш агент сейчас, ты можешь установить? — Теперь он даже не скрывал своего беспокойства.

— Могу. Но я хочу знать, для чего тебе это понадобилось?

— Он хороший агент?

— Странные вопросы. Допустим, у нас были с ним проблемы… Аня, я хочу знать…

— Я думаю, он мой муж, — сказала я, наблюдая за его реакцией.

— Почему? — И вновь, как в случае с видеокассетой, Вадима здорово разозлил его промах. Работали они грубо, видно, в самом деле считали, что после сотрясения мозги у меня совсем не варят.

— Если ты немного поразмышляешь, наверняка придешь к такому же выводу. У него были дела с Искандером, он мог узнать о планах отца, он был в нужном месте в нужное время. И еще, описание его внешности… Оно вполне подходит моему мужу.

— Человек на видеопленке не Странник.

— Ты имеешь в виду лицо? Посмотри, что они сделали с моим…

— Допустим, ты права. Что это нам дает?

— Вам? Понятия не имею. А я хочу знать, как погиб отец. И ещё я хочу знать, что за тип мой муж. Обычно о таких вещах узнают до свадьбы, но мне не повезло. Впрочем, свадьбы у нас не было…

— Хорошо, — покусав нижнюю губу и глядя куда-то в угол, сказал Вадим. — Материалы на него у тебя будут. — И вышел из комнаты.

Мы не виделись до самого вечера. Денис тоже куда-то исчез. Заглянув в кабинет, я обнаружила, что он совершенно пуст, даже стулья и те вынесли. Оставалось только гадать что бы это значило. Одно несомненно: они уже пожалели, что допустили меня к банку данных. Впрочем, никакой угрозы для их лавочки я не представляла: мне никогда отсюда не выбраться и живу я лишь до той минуты, пока они надеются получить от меня интересующую их информацию, или пока у них не лопнет терпение.

Вадим вошел в мою комнату где-то около одиннадцати я сидела в кресле у окна и таращилась в небо, впрочем, особо интересным это занятие не было. Увидев в руках Вадима папку, я спросила:

— Это о нем?

— Да. — Он положил папку на стол и некоторое время меня разглядывал. — Думаю, ты ошиблась. — Голос его звучал недовольно.

— Возможно, но папку ты принес. Может, просветишь меня? — пожала я плечами.

— Настоящее имя Арсеньев Вячеслав Петрович, но он носил его лишь до двадцати лет. В двадцать лет он исчез. В то время он учился в Рязанском десантном училище вместе со своим братом.

— Братом? — удивилась я.

— Да. У него был брат, Андрей Арсеньев, они близнецы. Очень скоро пропавший Вячеслав обнаружился на Кавказе, в рядах наемников. Тогда всю шваль тянуло туда, как магнитом, но в отличие от большинства он сделал карьеру. Наша служба вышла на него в Эмиратах, где он отдыхал от очередной войны. Он стал нашим агентом. Через некоторое время выяснилось, что он работает ещё как минимум на две разведки… — Было заметно, что рассказывать все это Вадиму в высшей степени неприятно.

— Вы были знакомы лично? — решилась спросить я.

— Да. И знакомство состоялось в очень скверной для меня ситуации.

— Что дальше?

— Дальше его брат тоже оказался в зоне военных действий, и их пути по невероятному стечению обстоятельств пересеклись. Я бы сказал, пересеклись трагически.

— И что?

— Вопреки всем приказам Андрей однажды ушел в горы и с тех пор числится без вести пропавшим. Примерно в это же время теряются следы Странника. Скорее всего обоих нет в живых.

— Меня это не убедило, — хмыкнула я. — С такой же вероятностью оба могли сменить имя и вновь появиться в очередной зоне военных действий.

— Только не Андрей. Все характеризовали его как человека исключительно честного, не способного на компромисс.

— Ваш Андрей мог просто спятить и теперь гоняется за подлецом-братом по всему свету с одной целью: всадить ему пулю в лоб. Вы слышали о маниакальной идее?

Вадим разозлился, но быстро взял себя в руки.

— Допустим. Однако у нас нет никаких данных, что Странник жив.

— Но и мертвым его никто не видел. У вас есть отпечатки его пальцев? Он полгода жил в квартире…

— Отпечатков его пальцев в вашей квартире не обнаружено.

— Занятно, — покачала я головой, разглядывая фотографии двух молодых мужчин в форме курсантов. У Андрея волосы были чуть светлее и взгляд, взгляд другой… или мне только кажется? Но оба мало походили на моего мужа.

— Тут вот ещё что. Андрей был ранен на Кавказе. В голову. Лицо страшно изуродовано.

— Пластическая операция? — подсказала я.

— Да. — Это становилось забавным.

— Так. Один из братьев вовсе не похож на своего двойника. У вас есть его фото после операции?

— Нет. Могу предложить фантастическую идею: твой муж Андрей Арсеньев.

— Действительно фантастическая. У человека по имени Стас лицо моего мужа. Либо ваши сведения о честном парне Андрее Арсеньеве ни к черту не годятся, либо во время поисков своего ненавистного брата он успел сделаться редкой сволочью.

— Есть другой вариант. Странник вновь стал похож на Андрея.

— Ты это серьезно? — удивилась я.

— Конечно. Ты ведь сама сказала: по существу, оба сумасшедшие. Не забывай, они близнецы, что-то их связывает покрепче кровных уз. Вновь стать точной копией Андрея — весьма изощренный способ отомстить.

— И как он это мог проделать?

— А черт его знает. В конце концов, они могли встречаться. — Вадим пожал плечами, помолчал немного и заговорил вновь:

— Теперь кое-что о тебе. Год назад в одном из госпиталей на Кавказе появилась женщина с ранением в голову.

— Я?

— Очень возможно. Документы отсутствовали. Через месяц у неё нашлись родственники, её забрали из госпиталя и вскоре она под именем Кориной Анны Ивановны оказалась в Ставрополе, опять-таки в больнице. Дальше больницы сменяют друг друга и фамилии тоже. Из реабилитационного центра в Тихонове тебя выписали уже как Шульгину.

— Дом с колоннами? Большой парк?

— Да. Это всего в пятидесяти километрах от нашего города.

— Что ж… Андрей Шульгин и братья Арсеньевы находились в училище в одно и то же время. Шульгин внезапно исчезает в Белоруссии, а я становлюсь его женой. Значит, где-то пути Шульгина вновь пересеклись с одним из братьев, и тот решил, что бывший сокурсник неплохое прикрытие… Если исходить из того, что Андрей честный человек, значит, мой муж — Странник.

— И что теперь? — очень серьезно спросил Вадим.

— В каком смысле? — удивилась я. Он закинул ногу на ногу, глядя на меня весьма сердито, а потом усмехнулся.

— Я понимаю твое желание тянуть время, но проделывать это до бесконечности невозможно. У моего начальства уже истощилось терпение. Ты живешь здесь достаточно долго, с тобой возятся как с малым ребенком, и тебе уже давно пора вспомнить, если ты, конечно, не хочешь оказаться в тюрьме с перспективой пожизненного заключения.

— Думаю, до этого не дойдет, — почесав переносицу, заметила я. — Думаю, я скончаюсь тут же от сердечного приступа.

— Да? — Он попытался, чтобы «да» прозвучало иронично, но вышло раздраженно.

— Да. — Я кивнула. — Видишь ли, пожизненный срок или любой другой, решает суд. Очень сомневаюсь, что кто-то, например ты, всерьез желает, чтобы я предстала перед судом.

— И после этого ты хочешь убедить меня в том, что ничего не помнишь? — Он поднялся с кресла и, перегнувшись через стол, заглянул мне в глаза.

— Память — странная штука, — пожала я плечами. — Иногда воспоминания приходят в самый неожиданный момент.

— Это что, угроза? — засмеялся Вадим, и я в ответ тоже засмеялась.

— Ты в самом деле думаешь, что я могу кому-то угрожать?

После этого разговора наши отношения заметно ухудшились. Теперь целыми днями я сидела в комнате в полном одиночестве, Вадим заходил на несколько минут, обычно утром, с вопросом: «Как ты себя чувствуешь?» Охраны в доме прибавилось, пищу мне теперь приносил охранник, а дверь запиралась на ключ. Впрочем, эти предосторожности носили скорее демонстрационный характер, вряд ли кто-то всерьез верил, что я смогу покинуть дом, я-то уж точно не верила.

Прошло три дня. Утром Вадим вошел без стука и с порога сказал:

— У тебя максимум неделя.

— На то, чтобы вспомнить? — хмыкнула я.

— Именно. Лучше тебе поторопиться и не испытывать чужое терпение.

Я попросила книг, мне отказали, телевизор отсутствовал, и выходило, что моя комната — та же камера-одиночка, правда, с прекрасным видом из окна, а это дорогого стоит. Видом я и наслаждалась, сидя в кресле и размышляя. Может, они считали, что одиночество и безделье для меня наказание, а вот я особых неудобств не испытывала, мне было над чем подумать.

Неделя прошла, Вадим не появлялся, и все словно забыли об ультиматуме. В тот вечер я легла поздно, а заснула почти сразу же, и мне вновь приснился сон: лестница, комната наверху, но в этот раз я смогла как следует разглядеть холл и резные перила. Я видела мельчайшие детали, испытывая странное удовлетворение, как будто это было очень важно для меня. Поднялась по лестнице, вошла в комнату, огляделась, не включая света, и вздрогнула… Кто-то положил руку мне на плечо. Я проснулась и тут же зажмурилась, мне светили фонариком в лицо.

— Вставай, — сказал Вадим.

— А что за нужда в фонаре? — удивилась я. — У нас что, свет выключили?

— У тебя три минуты на то, чтобы одеться.

Я оделась быстрее, трое вооруженных мужчин, не считая Вадима, бдительно следили за этой процедурой. Затем на меня надели наручники.

— Не хочешь объяснить, что происходит? — все-таки задала я вопрос.

— Я просил не испытывать чужое терпение, но ты не вняла совету.

— И что теперь?

— Скоро узнаешь.

Возле дома нас ждал микроавтобус, шторы на окнах опущены, охрана расположилась по обеим сторонам от меня, Вадим сел напротив. Очень может быть, что меня пристрелят в каком-нибудь безлюдном месте, но если честно, я в это не верила.

Тяжелые ворота раздвинулись, и микроавтобус выехал на асфальтированную дорогу, в лобовое стекло я видела, как свет фар рассекает темноту ночи. Вадим наблюдал за мной из-под полуопущенных ресниц, симулируя легкую дрему, меня это позабавило, и, решив не оставаться в долгу, я устроилась поудобнее, закрыла глаза и в самом деле вскоре уснула.

Машина резко затормозила, а я, открыв глаза, сонно посмотрела вокруг. По-прежнему было темно, ехали мы полчаса, не больше, а где находимся в настоящий момент, не разглядеть.

— Приехали? — зевнув, спросила я Вадима, он не ответил. Боковая дверь микроавтобуса распахнулась, показался мужчина в камуфляже и маске, внимательно посмотрел на всех по очереди и удовлетворенно кивнул. После этого мы покинули микроавтобус.

При свете прожектора я смогла увидеть деревянный одноэтажный дом под шиферной крышей, какие-то хозяйственные постройки, забор, прямо за ним начинался лес. За моей спиной ворота, песчаная дорога вилась между высоченных сосен, впрочем, видела я это несколько секунд, ворота закрыли, и теперь любоваться я могла двором с микроавтобусом в центре, резным крыльцом и колодцем справа, ближе к забору. Вне всякого сомнения, это загородный дом, а чтоб пристрелить человека, совершенно необязательно тащить его в обжитое место.

Один из охранников легонько толкнул меня в плечо и сказал:

— Пошли.

Мы поднялись на крыльцо, а мне вдруг пришло в голову, что происходящее отдает дешевым боевиком.

Дом внутри казался больше, чем снаружи, меня провели узким коридором в комнату без окон, охранник кивнул на кровать в углу, но наручники не снял. Как видно, режим содержания решено было ужесточить.

В комнате, кроме железной кровати, застеленной армейским одеялом, в одном углу находился умывальник, в другом унитаз за ширмой. Обстановка, близкая к спартанской. Дверь за мной закрылась, и ключ дважды повернулся в замке.

В этой самой комнате я провела что-то около двух суток, точнее определить затрудняюсь, меня четырежды кормили, надо полагать, утром и вечером. В двери было проделано узкое окошко, с той стороны запиравшееся на щеколду. Оно открывалось, я протягивала руки, наручники защелкивались на запястьях, и я получала свою миску с едой. С моей точки зрения, все это было страшно глупо, но высказываться я не спешила.

Вадим появился только однажды, вошел, огляделся, сообразив, что сесть ему негде, нахмурился, точно это обстоятельство явилось для него сюрпризом, и, кашлянув, сказал:

— Привет.

— Привет, — улыбнулась я.

— Как самочувствие?

— Тебя интересует, не вернулась ли ко мне память? К несчастью, нет.

— Очень жаль, — серьезно ответил он и вышел из комнаты, но буквально через несколько минут вернулся, на этот раз захватив с собой стул, поставил его возле двери и уселся верхом. С минуту разглядывал меня, потом тяжко вздохнул. — Аня, — начал он тихо, косясь на дверь. — Я твой друг, но я ничего не смогу для тебя сделать. Пойми, не я принимаю решения. Ты должна сама помочь себе. Выход только один: сообщить то, что они от тебя требуют.

— Они? — несказанно удивилась я, а он поморщился:

— Хорошо, мы.

— Это в самом деле единственный выход? — Я постаралась выглядеть заинтересованной.

— Ты даже не спросила, что бы мы хотели знать. — Вышло у него это обиженно.

— Зачем? — пожала я плечами. — Я ведь все равно ничего не помню. Но если хочешь, что ж, расскажи.

Он долго сверлил меня взглядом, потом резко поднялся и, прихватив стул, ушел.

Мое упрямство объяснялось тем, что к этому моменту я уже твердо решила ни с кем не сотрудничать. Решение принять чью-то сторону означало новую кровь, а на мне её и так предостаточно.

Не то чтобы я тяготела к самоубийству, но ничего особенно меня на этом свете не удерживало, и единственная услуга, которую я могла оказать человечеству, — это скончаться, не успев натворить новых пакостей, скончаться по возможности без лишних мучений. Но это, конечно, как бог даст.

* * *

За двое суток, что мне пришлось провести здесь, я практически не спала, меня мучил все тот же кошмар, стоило прикрыть глаза и сразу: большой холл, лестница, лицо из тумана, но главное — ужас, который я ощущала во сне. Я развлекалась счетом, умножением трехзначных чисел и прочей чепухой в том же духе, но не выдержала и вроде бы уснула. Сон не был сном в буквальном смысле, я ощущала, что я это я и нахожусь в комнате без окон, лежу поверх одеяла и пытаюсь бороться с оцепенением… Веки наливались свинцом, я опять бежала по лестнице, и тут меня позвал отец. Я слышала его голос так явственно, точно он был со мной в одной комнате.

Я проснулась в холодном поту, села на постели и поразилась странной тишине. Как будто я была одна во всем мире. Сердце забилось в сумасшедшем ритме и вдруг замерло в предчувствии беды. В ту же секунду совсем рядом грохнула автоматная очередь, в ответ раздались выстрелы, но отстреливались как-то вяло. Стрельба продолжалась не больше двух минут. Отдельные выстрелы и после этого звучали какое-то время, а дом вдруг ожил. Я слышала топот ног, хлопали двери, и мужской голос отдавал команды, а я зло засмеялась, потому что вдруг поняла, кто это. Наконец распахнулась и моя дверь, вошел мужчина в маске, посмотрел на меня и кивнул головой в сторону коридора. Тут же в комнату вошли ещё двое в масках, а я сказала насмешливо:

— Здравствуй, Иса. — Потому что узнала голос. Он выдал длинное восточное ругательство и, подойдя ко мне, наотмашь ударил по лицу. Я повалилась на кровать и поморщилась, потому что о кончине без мучений теперь оставалось только мечтать.

Но продолжать он не стал, сгреб меня за шиворот и поволок из комнаты, награждая пинками. Парни явно торопились, дом покинули бегом, я огляделась, но никаких следов недавней битвы не обнаружила, по крайней мере ни трупов, ни пленных. Выходит, охрана отступила, бросив меня в доме. Вещь невероятная.

Между тем меня подтащили к армейскому «уазику», надели на голову мешок и огрели по голове прикладом, я взвыла, но сознания не потеряла. «Уазик» несся на бешеной скорости, подпрыгивая на ухабах, вибрировал и грозил развалиться в любую минуту. Где-то через полчаса мы поехали медленнее, но теперь трясло даже больше. Еще пара километров очень плохой дороги, и наконец машина остановилась. Впрочем, я не торопила события, и, как оказалось, не напрасно.

Все ещё в мешке, меня вывели из кабины, кто-то держал меня за скованные руки, без конца дергая, точно собачонку на поводке. Мешок с головы сняли, и я смогла оглядеться.

Мы находились в лесу, место было, безусловно, глухое и даже жуткое. Прямо над соседней елью зависла огромная луна, придавая всему происходящему нечто зловещее и почти фантастическое. Мужчины сняли маски, в свете фар я смогла увидеть их лица. Их было четверо, они стояли вокруг меня, а я зябко ежилась, ночь была холодной. Иса заговорил торопливо и чрезвычайно эмоционально, но я не особо вслушивалась. Трое других были мне незнакомы, или я просто была не в состоянии их вспомнить, а вот о своем былом соратнике знала предостаточно: Иса был палачом, палачом по призванию, и равных ему в этом деле не было. Помянув мою родню, отца-предателя и прокляв потомство до седьмого колена, он немного выдохся и замолчал, желая перевести дух, а я спросила:

— Как ты меня нашел? — Ответил он в том смысле, что аллах все видит и помогает в праведном деле, но я на помощь аллаха никогда особенно не рассчитывала и потому решила уточнить:

— Как ты узнал, где меня прячут?

Иса был недалеким человеком, но хитрым и недоверчивым, мой вопрос его насторожил. Он посмотрел мне в лицо, смачно сплюнул под ноги и вновь пробормотал ругательства. А я засмеялась:

— Ты глупец. Был глупцом, им и сойдешь в могилу. Тебя провели, как сопливого мальчишку. Ты думаешь, ты герой, а на самом деле пляшешь под чужую дудку. — Трое парней из свиты были хорошо вышколены, они стояли с каменными лицами, никак не проявляя интереса к нашей беседе, но в глазах ближайшего ко мне мелькнуло беспокойство. — Кто тебя навел на этот дом, а? Человек, пожелавший остаться неизвестным, позвонил по телефону?

— Везде есть единоверцы, готовые послужить правому делу.

— Разумеется. Ты отправил своих людей следить за этим домом, а потом взял его штурмом. При этом защитники разбежались, и никто из них не догадался пристрелить меня.

— Зачем твоим друзьям тебя стрелять? — усмехнулся Иса. — Ты продажная тварь, из-за тебя погибли наши люди…

— Занятно, — усмехнулась я. — Про каких людей ты говоришь?

— Про всех, кого ты предала…

— Вот оно что. Должна тебя разочаровать: я никого не предавала. Видишь ли, у меня отшибло память, я мало что помню из своей прошлой жизни, поэтому никого не могу предать при всем желании. Конечно, ты не поверишь, но все так и есть.

— Меня-то ты помнишь? — засмеялся он.

— Еще бы. Тебя помню. Отца, Искандера… это он тебя послал?

— Я искал тебя год. Год я искал тебя, чтобы свершилось возмездие. — Иса всегда тяготел к цветистости речи. Вот и сейчас вновь приплел аллаха и удалился довольно далеко от первоначальной мысли.

— Искандер послал тебя? — повторила я, теряя терпение.

— Долг всякого правоверного наказать предателя.

— Ясно. Значит, Искандер. И что, он приказал меня убить?

— Мне не надо приказа, чтобы покончить с предателем.

— Да не заводись ты, — вздохнула я. — Мы когда-то были друзьями, разве нет? Можешь перед моей смертью оставить аллаха в покое хоть на минуту и ответить на мой вопрос? Искандер приказал убить меня?

— Тебе нет места среди людей, — заявил он.

— Понятно. А почему ты назвал моего отца предателем? — Вопрос поставил его в тупик, Иса явно не знал, что ответить, недовольно покосился на своих парней, точно ждал подсказки, но они в разговоре участвовать упорно не желали. — Мой отец великий человек, — заявила я, — и никогда не был предателем. Искандер оклеветал его, потому что сам предатель. Он не боится аллаха, о котором ты без конца болтаешь, он просто зарабатывает деньги на чужой крови.

— Я вырву тебе язык за эти слова, — рявкнул Иса, а я согласно кивнула.

— Разумеется. Только белое от этого не станет черным, а черное белым. Искандер хочет моей смерти, потому что он предал моего отца, а мой отец был великий человек и великий воин.

Двое из парней согласно кивнули, а Иса засмеялся:

— Если ты права, отчего тринадцать месяцев скрывалась от нас? Честный человек не прячется от друзей.

— Говорю тебе, у меня было ранение в голову, и начисто отшибло память.

Иса довольно захихикал, точно я сказала что-то в высшей степени смешное, сходил к машине и вернулся оттуда с лопатой.

— На, — сказал он мне. — Рой могилу.

— В наручниках? — удивилась я. Иса малость замешкался, потом разозлился. Наручники с меня сняли. — Где копать? — вздохнула я.

— Вот здесь.

Я почти не чувствовала рук, терла запястья, но работала старательно, все равно заставят, так на кой черт их злить?

— Эх, Иса, — приговаривала я. — Страсть к театральным эффектам тебя погубит. Вот почему бы тебе просто меня не пристрелить?

— У предателей легкой смерти не бывает, — наставительно изрек он.

— Что-то мне подсказывает: ты ненадолго меня переживешь.

— Я готов предстать перед аллахом хоть сейчас, душа моя чиста перед ним.

— Не хочу тебя огорчать, но скорее всего так и будет. — Он пнул меня и сказал:

— Работай.

— А я что делаю? Только пока есть время, пошевели мозгами. Тринадцать месяцев ты искал меня, а тут вдруг нашел ни с того ни с сего. Забавно, а?

— Думаешь, сможешь меня перехитрить? Я нашел тебя, потому что хотел этого, всей душой хотел… Тебе просто везло. Я выследил тебя два месяца назад, но ты сбежала.

— Это ты стрелял в моего мужа? — решила я кое-что уточнить, благо время на это было. — Там, во дворе дома, где я жила?

— Мужа… — Иса презрительно сплюнул. — Нет у тебя мужа. — Затем последовало замысловатое ругательство, на которое Иса потратил пару минут, между тем в русском языке имелся эквивалент его речи, короткий и хлесткий, и не надо было бы тратить столько слов без надобности.

— И Анатолия убил ты? — Мой вопрос вызвал замешательство, все четверо разом переглянулись. — Так… вижу, это не ваша работа… Тогда кто? Давайте подумайте хоть немного, и, может быть, мне не придется рыть яму.

Но Иса был неспособен думать.

— Твои хитрости тебя не спасут, — напыщенно изрек он.

— Ясно. Анатолий тоже предатель? — Такого Иса допустить не мог, они были родственниками (хоть и дальними) и побратимами.

— Замолчи, — прикрикнул он.

— Кто тогда убил его? Неужто тебе не интересно?

— Его убили твои дружки, те, кому ты нас продала.

— Как бы не так, — покачала я головой. — Анатолий шел предупредить меня о том, что Искандер устроил на меня охоту. Мы встретились с ним в кафе, он, как и ты, не поверил, что я лишилась памяти. Наверное, тоже подозревал во всех смертных грехах, но все равно пришел, потому что был умным человеком и понимал, что происходит. Он пытался спасти меня и погиб.

— Ты убила его, — выдал Иса свежую идею.

— Ну конечно… С какой стати мне его убивать?

— Не знаю. Ты очень хитрая. Ты смогла удрать, когда я взорвал дом твоих дружков, которые тебя прятали.

Болтая таким образом, мы коротали время, то есть это Иса с дружками его коротал, я-то как разработала, по понятным причинам не очень торопясь и очень надеясь, что поселю сомнения в их душах, но Иса был твердо настроен покончить со мной сегодня во славу аллаха. Хоть я, по возможности, халтурила, но к рассвету яма получилась вполне приличная.

Иса заглянул в неё и удовлетворенно кивнул:

— Хватит.

Трое его соратников, которые до этого мгновения сидели на корточках, прислушиваясь к нашему разговору, бодро поднялись и выжидательно уставились на командира.

— Давай сюда лопату, — сказал он, я протянула ему орудие труда, стоя на дне ямы. — Встань на колени.

Я встала, подняла голову и обратилась к нему с прощальной речью:

— Иса, твоя мать заботилась обо мне, как о собственной дочери…

— Она была святая женщина, — кивнул он.

— Мы были с тобой точно брат и сестра…

— Оттого нет тебе прощения.

— Скажи мне напоследок, как погиб мой отец? — Этот вопрос в очередной раз поставил моего друга в тупик. Он громко сопел, стоя надо мной, пока не заявил:

— Твой отец сбежал.

— Мой отец убит, — сказала я. — Имеющий уши да услышит, мой отец убит, и убил его Искандер, клянусь памятью своего отца. И моей смерти Искандер желает по одной причине: он сам предатель, будь он проклят. А ты совершаешь великий грех, помогая предателю.

— Заткнись, — разозлился Иса, схватил лопату и стал засыпать яму, то есть теперь, конечно, мою могилу. — Чего стоите? — прикрикнул он на соратников и те, не выпуская из рук оружия, принялись ему помогать, сгребая землю ногами. Она падала мне на спину, на голову и вскоре достигла моей груди. — Молись, пока есть время, — посоветовал Иса.

— Я стараюсь. Прощай, друг. Думаю, встретимся мы очень скоро, солнце ещё не достигнет зенита, а ты вновь будешь со мной. Жаль, что я не успею соскучиться.

— Говори, что хочешь. Мои уши закрыты для слов предателя.

— Глупый ты человек, Иса, глупый и доверчивый. Когда ты умрешь и встретишься с моим отцом, тебе будет очень стыдно. — Дурной пример заразителен, я тоже начала изъясняться в духе восточной поэзии.

Работа пошла полным ходом, парни замолчали, и мне стало не до разговоров. Страха я не испытывала. Если честно, я очень сомневалась, что пришел мой смертный час. Я ещё могла дышать, когда раздалась автоматная очередь, кто-то вскрикнул рядом со мной, а потом пальба возобновилась. Через несколько минут, которые были, по понятным причинам, для меня крайне неприятными, кто-то начал торопливо разрывать землю, а я смогла пошевелить шеей, запрокинула голову и вздохнула полной грудью.

Солнце появилось в просвете между деревьями, а Иса с простреленной головой лежал рядом с моей могилой, чуть поодаль, ближе к деревьям, лежали трое его боевых друзей, так что предсказание мое сбылось ровно наполовину, Иса действительно не увидел солнца в зените, но я не спешила на свидание с ним, так что вряд ли мы сегодня увидимся…

Для покойника чувствовала я себя весьма неплохо, но афишировать это не стремилась. Двое мужчин в камуфляже извлекли меня из земли и положили на влажную от росы траву, я приоткрыла глаза с громким стоном и увидела выходящего из машины Вадима.

— Жива? — спросил он.

— Жива, — ответил один из мужчин, Вадим опустился рядом со мной на колени.

— Как ты? — спросил тревожно.

— Отлично, — ответила я и вроде бы отключилась. Появление Вадима меня ничуть не удивило. Если быть честной, стоя на коленях в яме, я ждала его появления с минуту на минуту и беспокоилась лишь о том, как бы его желание произвести на меня неизгладимое впечатление не принесло мне совершенно ненужных мучений, но так как особых мучений, говоря по чести, все же не было, к Вадиму я претензий не имела.

Но не он меня сейчас занимал. Я вспоминала разговор с бывшим соратником и пыталась разобраться в своих чувствах. Конечно, называя Искандера предателем, я блефовала, но кое-что наводило на мысль, что на этот раз я не ткнула пальцем в небо. Например, тот факт, что Иса, совершая акт мести, не поинтересовался судьбой алмазов. А ведь это огромное состояние. Искандер послал своего лучшего головореза для того, чтобы меня убить, вместо того, чтобы попытаться узнать: где же ценности? Объяснений может быть два. Первое: Искандер знает, где алмазы, второе: Искандер хочет лишь одного, чтобы я замолчала, и готов пожертвовать алмазами (вещь сомнительная). И в том и другом случае ясно, что это неспроста. Во мне таится угроза, которая оценивается дороже драгоценных камней? Что это может быть? Необязательно родиться гением, чтобы сообразить… Между тем меня перенесли в машину, и теперь мы ехали куда-то на приличной скорости, Вадим сидел рядом и время от времени напряженно вглядывался в мое лицо, глаз я не открывала, но его взгляд чувствовала. Дорога заняла не так много времени, или мне это показалось? Машина остановилась, меня подхватил на руки один из мужчин в камуфляже, а я успела увидеть, где нахожусь: все тот же дом в лесу, из которого меня умыкнул Иса. Да, особым полетом фантазии граждане не блещут. Ну и слава богу, неизвестно, до чего они могли бы додуматься в противном случае.

Я опять оказалась в комнате без окон на кровати поверх армейского одеяла, появился врач, пощупал пульс, послушал меня, приподнял веки, сделал укол, в общем, произвел все действия, которые ему положено было производить, и удалился, а где-то через полчаса в комнату вошел Вадим; сел на моей постели, мне пришлось потесниться.

— Если бы мы опоздали на пару минут… — вздохнул он, а я благодарно кивнула. — Теперь ты знаешь, чего следует ожидать от бывших соратников.

— Иса всегда был немного чокнутый. Надеюсь, аллах встретил его ласково, он поминал его в своих речах с интервалом в минуту.

— Даже если допустить невозможное, — продолжил Вадим, не обращая внимания на мои слова, — например, то, что тебе удалось сбежать отсюда, подумай, куда и к кому ты пойдешь? Твои бывшие друзья не успокоятся, пока не сведут тебя в могилу.

— Да, урок был наглядный, — согласилась я. — Жалко этого дурачка, мы дружили когда-то. Хотя парень он был никудышный, и человечество только выиграло, избавившись от него. Но все равно жалко.

— Я рад, что ты не утратила способности шутить, — нахмурился Вадим. — Но я бы хотел вернуться к теме нашего разговора. Единственная возможность остаться в живых — это сотрудничество с нами. У тебя последний шанс.

— Да я бы рада… беда в том, что я ничего не помню. Честно. Почему бы вам не вкатить мне какой-нибудь дряни и самим не убедиться в этом?

Вадим смотрел на меня, едва сдерживая бешенство.

— Мы не используем такие методы, — ответил он, а я засмеялась:

— Извини, но я в это не верю. Скорее всего ты уже знаешь, что это бесполезно.

— Что? — Он занервничал и даже не смог скрыть этого.

— Так, болтаю всякие глупости… Хотя, может, и не глупости… Я спросила о своем отце, Иса сказал: он сбежал.

— У нас есть сведения, что он погиб.

— Но убитым его никто не видел?

— Ты видела! — рявкнул он.

— Да. Во сне. Но я уже давно не берусь определить, где кончаются сны и начинается явь. И наоборот.

— Мне осточертело твое притворство. Ты все прекрасно помнишь.

— К сожалению, нет.

— Ису ты узнала сразу.

— Да. У вас полно на него материала. Должно быть, это как-то повлияло на мои мозги, когда я услышала его голос, то просто поняла — это Иса. А потом знала, что нужно говорить. Я не берусь это объяснять, мне самой непонятно. Моя память разыгрывает со мной странные шутки.

— Послушай, — глядя мне в глаза и отчеканивая каждое слово, начал Вадим. — Отдай нам дискету, на которой твой папаша вел записи, и ты свободна. Получишь паспорт и билет на самолет в любую точку света. А ещё денег, скажем, тысяч сто. Неплохо, а? Сто тысяч и свобода. Мне кажется, это стоит того, чтобы подумать. — Он говорил, а я пыталась прийти в себя. Я была уверена, что их интересуют алмазы… И вдруг дискета! Что там может быть? Чем она так важна? И что это за публика, черт их возьми?

— Ну что? — спросил Вадим.

— Понятия не имею, о чем ты… — вздохнула я.

— Своим упрямством ты добьешься только одного… — Он все-таки сдержался и заставил себя замолчать. Поспешно вышел из комнаты, и больше я его не видела.

Мне сделали ещё укол, и я почти мгновенно уснула, а в себя пришла оттого, что меня опять куда-то тащили, руки в наручниках, сознание то ли затуманено лекарством, то ли я до конца ещё не проснулась.

* * *

Я оказалась в «Жигулях», с обеих сторон зажатая дюжими мужиками в гражданской одежде, за рулем сидел молодой парень в кожаной куртке.

— Давай, Саня, — сказал тип слева от меня, и мы помчались по лесной дороге. Спрашивать «куда?» я не стала, и так было ясно: откровенничать они не намерены и о том, что меня ждет в конце поездки, оставалось только догадываться.

Происшедшее превзошло все возможные фантазии. Мы ехали по дороге уже минут пятнадцать, когда прямо перед машиной разорвалась граната. Машину занесло влево, и она ткнулась в кювет, водитель вскрикнул и упал грудью на руль, двое моих телохранителей не пострадали, но слегка обалдели. В машине не развернуться, на то, чтобы достать оружие, им понадобилось время. Тот, что сидел справа от меня, распахнул дверь, тут же раздался выстрел, один, но исключительно точный, мужчина слабо вскрикнул и вывалился на асфальт. Второе сопровождающее лицо посмотрело на меня с испугом, точно это все я сотворила, и схватил меня за локоть.

— Из машины надо выбираться, — напомнила я. По идее, он должен лучше соображать, что сейчас делать, но как-то было не похоже, что у него много мыслей на этот счет.

— Давай, выходи! — рявкнул он.

— Снимите наручники, — вежливо попросила я. Он машинально полез в карман, но одумался и вторично рявкнул:

— Шевелись! — И я начала шевелиться, мужчина выбрался из машины первым и залег в кювете. — Давай сюда. — Я споткнулась и упала, он схватил меня за плечо и подтащил к себе.

— Кто это? — решилась я задать вопрос, но он не ответил, напряженно вглядываясь в темноту. Что он видел, судить не берусь, вокруг царила кромешная тьма — ни огней, ни шума проезжающих машин, ничего, что позволило бы надеяться: цивилизация где-то рядом. Только лес, пустынное шоссе и подозрительная тишина. Мой конвоир достал из кармана рацию, а я смотрела в звездное небо, пытаясь отгадать, кому я понадобилась на этот раз. Тут мой спутник слегка приподнялся (точнее, его слегка подбросило), а затем осел на землю. Я протянула руку с намерением установить, жив ли он. Если жив, то ему было явно не до происходящего. Я торопливо обшарила его карманы, нашла ключи от наручников и очень осторожно стала отползать в сторонку. Если мне чуть-чуть повезет, в лесу меня отыскать будет невозможно. Однако судя по тому, как подстрелили сопровождающих меня лиц, у нападавших кошачье зрение или, что ещё более вероятно — прибор ночного видения. Я поспешила избавиться от наручников, потому что бегать в темноте со скованными руками занятие не из легких, и тут из темноты вынырнул человек, и знакомый голос тревожно спросил:

— Все нормально? — А я замерла с открытым ртом. Человек сделал ко мне шаг, а я все раздумывала, что делать, но так ничего и не решила. — Уходим, — позвал он. — Здесь опасно.

Точно в ответ на его слова, темноту ночи разорвал свет фар, на дороге появились две машины, а кто-то справа крикнул:

— Андрей, уходите лесом!

Мой муж — а это был он, схватил меня за руку, и мы бросились бежать через овраг.

Соображала я в тот момент туго, точнее, вовсе ничего не соображала, сразу с трех сторон грохнули выстрелы, что-то просвистело рядом с моим ухом, Андрей толкнул меня на землю и навалился сверху, прошептав:

— Не бойся.

Короткими перебежками мы преодолели расстояние метров в пятьсот, после чего мой муж заметно успокоился, а я понемногу пришла в себя. Выстрелы со стороны дороги звучали все реже, а через минуту и вовсе стихли.

— У нас мало времени, — сказал Андрей. — Сможешь пройти пару километров?

— Смогу, — кивнула я, вглядываясь в темноте в его лицо. Мысли вихрем кружили в голове, но я решила повременить с вопросами, потому что место для проявления любопытства было не самое подходящее.

Мы не шли, а бежали по ночному лесу, впрочем, очень скоро стало заметно светлее, близился рассвет. Несмотря на это, я то и дело спотыкалась, да и чувствовала себя неважно, вроде бы засыпала на ходу, дышала с трудом, ноги покалывало, и казалось, что ещё пару метров мне ни в жизнь не преодолеть. Когда я решила, что окончательно выдохлась, мы оказались на какой-то просеке.

— Ну вот, выбрались, — вздохнул Андрей, а я увидела впереди машину, фары вспыхнули на мгновение и погасли. Из машины вышел мужчина и крикнул:

— Как дела?

— Порядок.

Мы подошли ближе, мужчина пожал Андрею руку, повернулся ко мне и заявил с улыбкой:

— Очень рад, что вы с нами. Не представляете, сколько мы потратили сил, чтобы вас найти.

— Кто это «мы»? — спросила я, переводя взгляд с одного на другого.

— Мы? — Мужчина засмеялся. — Никто. Просто люди, которые готовы помочь в беде боевому товарищу.

— Товарищ — это, конечно, ты? — спросила я Андрея.

— Конечно. Одному мне бы ни в жизнь не справиться.

— Не возражаете, если поговорим по дороге? — спросил мужчина. — Нам следует быть как можно дальше от этого места.

Он распахнул двери джипа, извлек из него сумку, а Андрей сказал мне:

— Переодевайся. — И сам занялся тем же. Я надела джинсы, футболку, ветровку, обула кроссовки, так и не задав свой главный вопрос, а когда наконец сделала это, он звучал невероятно глупо:

— Это ты?

Джип к тому моменту уже выбрался на шоссе, и неслись мы как угорелые.

— Я люблю тебя, — ответил Андрей и сжал мою руку. — Потерпи, я все объясню.

— У тебя есть брат?

— Я надеялся, что уже нет. Но ошибался, как оказалось. Прости меня, — вздохнул он. — Я должен был рассказать тебе сразу. Еще полгода назад. Мне стыдно, но я боялся. Очень боялся тебя потерять. Я был почти уверен: нас не найдут. Глупо, да?

— Не знаю. Мне не очень понятно…

В этот момент джип слегка притормозил, а я, оглядевшись, с удивлением обнаружила, что находимся мы вблизи аэродрома. Сидевший за рулем приятель Андрея вышел из машины и громко свистнул. Ему тут же ответили таким же свистом, а через минуту мужской голос заявил:

— Полный порядок. Давайте в темпе.

Мы покинули джип, Андрей за руку простился с нашим водителем, тот улыбнулся мне, подмигнул и сказал:

— Счастливо. — А мы, пройдя метров десять, увидели молодого человека в форме летчика, он сидел на корточках, но при нашем появлении поднялся и кивком указал в сторону аэродрома.

— У нас пять минут. За мной и поаккуратнее. Мы в точности выполнили команду и вскоре оказались в самолете.

— Что это такое? — не удержалась я.

— Все дороги наверняка уже перекрыты…

— Ситуацию я в состоянии понять. Только кто эти люди?

— Боевое братство дорогого стоит, — усмехнулся Андрей. А самолет стал выруливать на взлет. Вот тогда я наконец смогла взглянуть в лицо своему мужу. Вне всякого сомнения, передо мной был Андрей. Он осунулся, волосы на висках заметно поседели, но взгляд был все тот же. Андрей грустно смотрел на меня и улыбался, а я поразилась, как я могла перепутать его с братом. — Со Славкой ты успела познакомиться, — вздохнул мой муж, он не задавал вопрос, он просто констатировал факт.

— Стас? — усмехнулась я.

— Называй его как хочешь. Настоящее его имя Вячеслав.

— Я знаю. Вы братья и невероятно похожи, даже после пластической операции.

— Для близнецов невероятно? — Андрей хмыкнул и головой покачал. — Все-таки я надеюсь, что нас не спутаешь.

— Думаю, самое время все мне рассказать.

— Ты, наверное, о многом сама догадываешься.

— Допустим, — кивнула я. — Четырнадцать месяцев назад ты покинул расположение боевой части. Ты отправился на поиски брата и до сих пор числишься без вести пропавшим.

— Этому предшествовало несколько событий. — Андрей нахмурился, потом положил руку на мое плечо и вдруг спросил:

— Можно я тебя поцелую?

— Это подождет.

— Ты не веришь мне?

— Я верю, что ты человек, которого я считала своим мужем.

— Хорошо… возможно, я все сделал не правильно, но я хотел тебе помочь… Что за тип мой брат, ты смогла узнать… Он… в общем, я понял, что должен его найти, оттого и ушел… Мы встретились, и я был уверен, что он погиб.

— Что помешало тебе вернуться в часть?

— Что помешало? — Андрей вдруг засмеялся. — Что помешало… Пока я выслеживал своего братца, такое откопал… — Он посмотрел на меня, словно оценивая, стоит ли продолжать.

— Спецслужбы? — подсказала я.

— Да. Отлаженная сеть. Наркота, огромные деньги… С одним из этих гадов я был знаком лично, когда разобрался, что к чему, стало ясно: жизнь моя не стоит и копейки. Я шатался по горам, никому не веря, и пытался сам решить проблему. Конечно, это было глупо. Не знаю, как бы долго это продолжалось, но я схлопотал пулю в спину и оказался в прифронтовом госпитале. Там была такая каша… Я назвал имя своего дружка, и меня оставили в покое. Всем было наплевать. Я не собирался задерживаться в госпитале, понимал, что это опасно… А потом привезли тебя…

— И ты влюбился с первого взгляда?

— Может, не с первого. Никто не знал, кто ты. Тебя подобрал патруль на улице. Ранение в голову. Все считали, до рассвета ты не дотянешь… Я не знаю, как это получилось. Стены в палатах были наполовину из стекла, знаешь, бесконечные такие окна, я стоял и смотрел на тебя… В госпитале был врач, Эдуард Витальевич, он относился к тебе с особенным интересом. Рассказал, что пытался найти родных или хотя бы установить, кто ты, но все напрасно. Мне давно пора было уходить, но… Ты все ещё оставалась там, и я держался по соседству. Потом тебя отправили в другой город, и я поехал следом… иногда навещал… Ты никого не узнавала, тебе что-то там кололи… обезболивающее, наверное. Ты пребывала в полубессознательном состоянии, и никто по-прежнему не знал, кто ты и откуда. А вокруг война, беженцы, хаос… Словом, однажды я пришел и заявил: это моя жена… В госпитале полно раненых, больных, а ты нуждалась в постоянном уходе, там только обрадовались. И я увез тебя… После встречи с братом у меня остались приличные деньги, и мы уехали в Геленджик. Я надеялся, что ты быстро придешь в себя, но… Ты была, как кукла… извини. Нужны были хорошие врачи, нужна была хорошая больница, а я фактически дезертир, и у тебя никаких документов. Вот тут я и встретил своего бывшего сокурсника Андрея Шульгина. Он недавно женился, а жена взяла да и сбежала с каким-то парнем. Кто-то видел их в Геленджике, и Андрей приехал. Впрочем, это неважно, важно то, что мы встретились, а буквально через несколько дней он умер. Сердце у него было ни к черту, а пил он много. И я решил, что… конечно, это было не очень честно по отношению к дружку, но… Я взял его документы и стал Шульгиным, парня похоронили, и это давало мне шанс… Дальше начались бесконечные больницы и санатории. На все это ушло полгода, и только через эти полгода случилось то, чего я так долго ждал. Однажды я вошел в палату, а ты улыбнулась и сказала: «Андрюша…»

— Я не помню, — вздохнула я.

— Разумеется. Я был счастлив. И вдруг однажды… Я нос к носу столкнулся с Эдуардом Витальевичем. Меня он по госпиталю не помнил, а вот тебя узнал сразу. И проявил большой интерес, редкий медицинский случай и так далее. Мне ничего не осталось, как согласиться с тем, что он будет тебя наблюдать. К тому же я подумал, что это безопаснее и… Через несколько дней появилась твоя мать. Сказала, что разыскивала тебя восемь месяцев. Восемь месяцев назад ты уехала к подруге в Ставрополь, и с тех пор о тебе ни слуху, ни духу. Я был в шоке… Единственное везение то, что жену Андрея Шульгина звали, как и тебя, Анной. Не помню, что я ей наплел, но смог убедить, что тебе со мной будет лучше. Впрочем, она не очень стремилась забрать тебя, когда увидела, в каком ты состоянии. Тут случилось несчастье с твоим отцом, и она уехала.

— Эти люди никогда не были моими родителями.

— Теперь-то я это знаю, но не тогда. Кое-как все уладилось, и тут как снег на голову: тебе стали сниться сны, а может, они снились и раньше, только меня-то по ночам рядом не было, и я не слышал, как ты разговариваешь во сне. В общем, кое-что я смог понять: с тобой произошло что-то в высшей степени страшное, что-то такое, о чем следовало поскорее забыть.

— И ты придумал историю с аварией.

— Да, придумал. Я хотел, чтобы тебя ничто не связывало с этими чертовыми горами… Я хотел… Господи, я хотел, чтобы мы жили счастливо, просто жили, как все… Я смог уговорить твою мать. Но чувствовал себя как на бочке с порохом… Я связался кое с кем из бывших друзей и попытался разузнать о тебе…

— И узнал.

— Да. Стало ясно, твои родители и даже этот врач… в общем, мы в капкане. Единственный шанс, делая вид, что я ни о чем не догадываюсь, раздобыть документы и бежать. Этим я и занимался, как вдруг… Времени у меня оказалось недостаточно, все произошло совершенно неожиданно.

— Как ты меня отыскал?

— Я постоянно шел за тобой, только всегда опаздывал… к несчастью. — Я смотрела в его глаза, а он в мои. У него был взгляд человека, который не умеет лгать.

— Тебе ведь кто-то помогал? — спросила я.

— Конечно. Слава богу, далеко не все продажны, честных людей хватает, и они пытаются бороться.

Чувствовала я себя скверно, голова кружилась, мысли путались, я пыталась встряхнуться, посмотрела в иллюминатор: самолет заходил на посадку.

— Где твой брат, ты знаешь? — спросила я.

— Погиб. Был убит во время перестрелки в том доме, где тебя держали. И сгорел. Надеюсь, он не возродится из пепла, точно Феникс.

— Я тоже надеюсь, — ответила я, внимательно глядя на Андрея, вспомнив, что однажды я уже слышала нечто похожее.

Продолжать разговор дальше не было возможности. Самолет приземлился, нас встретили двое молодых людей и запихнули в какой-то фургон. Андрей приложил палец к моим губам, призывая к молчанию. Через полчаса мы вышли из фургона возле поселка, название которого осталось мне неизвестным. Белые домики, увитые плющом, дорога, пирамидальные тополя под ослепительным солнцем. Андрей о чем-то говорил с водителем фургона, а я сидела в траве на обочине, и мне очень хотелось плакать.

В городок, находящийся в двухстах пятидесяти километрах от Ставрополя, мы прибыли на следующие сутки, ближе к вечеру. Остановились в доме на окраине, по виду совершенно нежилом, правда, где-то через час пришла хозяйка, молодая женщина, быстро навела порядок, не задавая вопросов о том, что молодой семейной паре могло понадобиться в их селении. Андрей между делом сообщил, что у него двухнедельный отпуск, который он решил провести здесь, тем более что жена приехала, лишними деньгами не располагаем, сами из Твери, а он тут черт знает сколько времени в рядах спецназа… Я слушала и улыбалась, женщину объяснение вполне удовлетворило, и вскоре она ушла. А мы остались одни.

— Зачем мы здесь? — спросила я, устраиваясь у окна.

— Мы ждем одного человека. Он поможет нам перейти границу. Оставаться в России нельзя. Ты сама понимаешь…

— Я понимаю, — перебила я. — Когда появится твой человек?

— Дней через пять, не раньше.

— Понятно.

Андрей подошел, опустился на колени и взял мою руку.

— Прости меня, — сказал он тихо.

— За что? — невесело улыбнулась я.

— Не знаю, за все… Я должен был что-то сделать, я должен был помочь… а ты осталась одна. Прости…

— Никто не виноват, — покачала я головой, а потом обняла его и заплакала. Он целовал меня, и слезы катились по его лицу, а я думала о том, как люблю его…

— Мы уедем, — сказал он. — Далеко-далеко, и будем счастливы. Вот увидишь…

* * *

Мы почти не покидали домика. С утра Андрей наведывался в магазин за продуктами, мы готовили на старенькой газовой плите прямо в саду под шиферным навесом. Рядом стоял длинный стол с лавками по обеим сторонам, а я мечтала: как хорошо было бы иметь большую семью. Детей, родителей, просто родственников, близких и не очень, чтобы все собирались здесь, вели неспешные разговоры, и дети шумели, устроив возню в саду… Андрей подошел сзади и погладил мое плечо.

— О чем ты думаешь?

— Не знаю. Ни о чем, наверное. Просто смотрю и радуюсь…

— Радуешься? — удивился он.

— Да. Здесь очень красиво. Правда?

— Правда. — Он торопливо поцеловал меня в висок. — Я боюсь тебя потерять, — сказал он тихо. — Мне сегодня сон приснился, жуткий… Скорее бы выбраться отсюда… Я очень тебя люблю. Я даже не думал, что смогу так любить… — Я слушала, улыбалась и кивала. Он провел ладонью по моей щеке. — Хочешь, отправимся на прогулку? Ты всегда молчишь, я даже не знаю, о чем ты думаешь. Раньше ты столько вопросов задавала, а теперь… — Я прижалась к нему, положила голову на плечо.

— Мне плевать на все вопросы, — сказала я тихо. — У меня никого нет, только ты. У меня ведь нет даже воспоминаний, так что иногда кажется, во всем мире нас двое…

— Ты устала, ты измучена, тебе надо отдохнуть, прийти в себя…

— И вспомнить?

— Вспомнить? — Он отстранился, посмотрел, нахмурившись.

— Конечно. Я ведь так этого хотела…

— А я нет. Я хотел все забыть. Начать жизнь с новой страницы. Ты и я.

На следующий день он ушел в магазин и задержался дольше обычного, а когда вернулся, сказал с улыбкой:

— У меня сюрприз. Брат нашей хозяйки купил «Жигули», ужасная развалюха, если честно. Она ржавеет в его гараже. Я договорился, что он даст нам машину напрокат. Хочешь немного прокатиться?

Я пожала плечами:

— Пожалуй.

Часа в три мы отправились на пикник, я упаковала продукты в большую корзинку, нахлобучила соломенную шляпу и сказала с улыбкой:

— Я готова.

Древняя «копейка» выглядела так, что я усомнилась, стоит ли рисковать, отправляясь на ней в путешествие, но бегала она вполне прилично.

Мы открыли окна, я держала рукой шляпу и беспричинно улыбалась, шоссе петляло в горах, мы достигли развилки, Андрей свернул налево, мы уже проехали с километр, и тут я вдруг сказала:

— Нам надо вернуться.

— Домой? — спросил он, приглядываясь ко мне.

— Нет, к перекрестку.

— Зачем? — Андрей вроде бы удивился, а я пожала плечами.

— Не знаю. — И в самом деле не знала, что происходит со мной, но вернуться к развилке было необходимо, это я знала точно… И мы вернулись. — Сворачивай, — кивнула я направо, мы проехали километров двадцать, начался спуск, я вглядывалась в окружающие нас горы и говорила, куда следует двигаться, иногда путалась, поэтому приходилось возвращаться. Андрей больше не задавал вопросов и вообще замолчал, время от времени глядя на меня с плохо скрываемым беспокойством.

— Аня, — наконец позвал он, когда солнце садилось за гору. — Скоро стемнеет, а здесь небезопасно. Нам лучше вернуться.

— Это совсем недалеко, — торопливо ответила я. Машина преодолела очередной поворот, и тогда я увидела его: обычный двухэтажный дом за высоким забором. Он был в стороне от дороги, и машину пришлось оставить.

— Аня, — забеспокоился Андрей, отгадав мои намерения, но я, покинув машину, направилась к дому, и муж пошел за мной. Когда мы достигли ворот, почти стемнело. Чуть ниже по склону холма виднелись домики, горели огни, а дом темной громадой возвышался над ними. — Зачем тебе этот дом? — тревожно спросил Андрей, а я толкнула калитку. — Аня, — позвал он испуганно. — В конце концов, мы не можем вот так вот взять и войти.

— Можем, — сказала я. — Это мой дом.

— Твой дом?

— Да. То есть когда-то он был моим…

Стекол в рамах не оказалось, дверь сорвана с петель. Я вошла в большой холл с колоннами, широкая лестница вела на второй этаж, ступени скрипели, Андрей торопливо поднимался следом.

— Аня, объясни, что происходит? Почему ты решила, что это твой дом?

— Я не решила, Андрюша, я просто знаю.

— Знаешь? Ты ведь ничего не помнишь…

Я распахнула дверь в одну из комнат и сразу узнала её.

В углу стояла кровать, на неё никто не позарился, стул у окна. Я прошла и села на подоконник.

— Мы можем остаться здесь? — спросила я тихо.

— Здесь? — Андрей огляделся. — Зачем?

— Внизу село, я хотела бы поговорить с местными.

— Зачем?

— Андрей, все, что случилось со мной, случилось здесь. Возможно, кто-то…

— Аня, это опасно…

— Вряд ли. Меня никто не узнает. Просто не сможет. У нас с собой ужин, два одеяла, а в горах ночью в самом деле опасно.

— А машина?

— Ее можно отогнать в село…

— Местные решат, что мы чокнутые… Ну хорошо. Я спрячу машину.

— Да. Иди.

— А ты?

— Я подожду здесь. — Он замер возле двери.

— Мне не хочется оставлять тебя одну.

— Я похожу по дому. Мне это очень нужно. А тебе много времени не потребуется, правда?

— Я вернусь через несколько минут. Ты в самом деле хочешь остаться одна?

— Да. Иди, не беспокойся.

Он ушел, а я сидела на подоконнике, водила пальцем по разбитой раме и неожиданно для самой себя сказала громко:

— Здравствуй, папа. А ночью он пришел ко мне, я видела его так отчетливо, точно вовсе не сон мне снился, а отец в самом деле вернулся в этот дом как ни в чем не бывало. Он стоял в дверях, смотрел на меня и грустно улыбался, а я звала его и плакала, зная, что не смогу коснуться его, потому что его нет в живых.

«Вот видишь, как бывает, дочка, — вздохнул он, и я кивнула. — Не ту жизнь я выбрал для тебя». «Да, папа. Но я все равно люблю тебя». «Ты хорошая дочь, я всегда это знал». — Он повернулся с намерением уйти, я закричала в отчаянии, потому что поняла: мне никогда больше не увидеть его…

Андрей тряс меня за плечо, повторяя испуганно:

— Аня, Аня, проснись, пожалуйста, Аня… — Я открыла глаза и в самом деле проснулась. — Господи, как ты меня напугала. Опять кошмары?

— Я видела отца, — с трудом смогла ответить я, вместе с болью ощущая странное удовлетворение. Я больше не была человеком без прошлого, я знала, кто я, и была уверена в том, что если что-то не вспомню сейчас, то смогу вспомнить завтра.

Мы сидели на кровати, обнявшись, привалившись к стене с потрескавшейся штукатуркой, и я, положив голову на плечо Андрея, тихо плакала, а он гладил мои волосы и повторял:

— Все будет хорошо.

Утром, часов в восемь, мы спустились в село, оно казалось вымершим. Только две собаки, тощие и грязные, встретили нас отчаянным лаем. Услышав их, на крыльце ближайшего дома появился мужчина в наброшенном на плечи ватнике, настороженно посмотрел на нас.

Мы громко поздоровались, подходя к его калитке. Мужчина на крыльце, приглядываясь к Андрею, кашлянул и ответил:

— Доброе утро.

— Извините, — заговорила я, боясь, что мужчина скроется в доме и задать свои вопросы я не успею. — Я ищу свою сестру. Она пропала тринадцать месяцев назад. — Мужчина кивнул, точно соглашаясь, а я продолжила:

— Мне сказали, её видели вон в том доме. Среднего роста, темные волосы, светлые глаза.

— Тринадцать месяцев, — сказал он, пожимая плечами. — Да тут каждый день кто-то пропадает. В поселке десять жилых домов осталось, остальные пустуют. Люди боятся здесь жить. А вы тринадцать месяцев…

— Может быть, кто-то из местных видел мою сестру?

— Говорите, в том доме? — Он нахмурился, вроде бы о чем-то размышляя. — Дом лет пятнадцать пустует.

— Как же так? Один знакомый точно видел мою сестру. Она поехала навестить своего парня, он служил здесь, и пропала.

— Не знаю. Дом построил один художник. Места у нас красивые, сами видите. Жил подолгу, картины рисовал. Вроде бы сам из Москвы, говорили, очень известный человек. А когда здесь порядка не стало, ездить перестал. Да и кому это в голову придет?

— Он продал дом?

— Не знаю. Еще год назад там иногда горели огни, люди видели, кто-то приезжал на машинах. Может, друзья этого художника, а может, он в самом деле дом продал… Когда, вы говорите, вашу сестру здесь видели?

— В мае прошлого года. Одиннадцатого числа.

— Одиннадцатого? — Дядька вдруг улыбнулся. — У моей дочки день рождения одиннадцатого. А ведь точно, в тот раз был кто-то в доме. А потом — ни души. У соседки коза пропала, она к тому дому ходила, говорит, двери настежь, пол зачем-то вскрыли, все разбито… Особых богатств там не было, кому понадобилось?

— Может, мальчишки?

— Нет, — усмехнулся он, покачав головой. — А весной боевики пришли, как раз возле дома шел бой… Мало чего от него осталось.

— Может, вы что-то слышали той ночью, когда здесь была моя сестра? Крики, выстрелы?

— Ничего не слышал… Цемент у меня пропал, вот это точно помню. Хотел дом отремонтировать, купил цемент, вон там под навесом оставил, а утром вышел — нет цемента.

— Кому мог понадобиться цемент? — насторожилась я.

— Да кому угодно, — хмыкнул мужчина. Андрей в разговоре не участвовал и даже отвернулся, любуясь пейзажем. Мой собеседник поправил на плечах телогрейку и уходить не спешил, чем я и воспользовалась.

— У вас что, в обычае у соседей воровать?

— У нас нет, — вроде бы обиделся он. — Да тут, кроме соседей, есть кому удружить… — Он нахмурился и кивнул в сторону гор. — Там тоже соседи…

— А кроме цемента, ничего не пропало? — вздохнула я.

— Почему? — усмехнулся он, неожиданно развеселившись. — Бочка. Ржавая, вон там стояла. — Он ткнул пальцем в угол дома.

— И вы ничего не слышали?

— Ничего. Зря вы сюда приехали, — помедлив, сказал он. — И оставаться в доме опасно: дом на отшибе, от людей далеко, мало ли что. — Он кивнул нам на прощание и скрылся в доме.

— Хочешь ещё с кем-нибудь поговорить? — спросил Андрей.

— Нет, — ответила я.

Мы направились к тому месту, где Андрей оставил машину, в дом больше не возвращались. Садясь в кабину, я в последний раз взглянула на него.

— Надо заехать в поселок, — сказала я, когда мы спускались по горной дороге.

— Зачем? — вроде бы удивился Андрей.

— Позвонить в милицию. — Это поставило его в тупик.

— Зачем? — помедлив, опять спросил он.

— Если мужчина ничего не напутал, я знаю, где искать отца, точнее… я знаю, куда он исчез. Возле дома озеро, ты же видел…

— Это не озеро, а лужа.

— Возможно. Только это довольно глубокая лужа. В ту ночь у дядьки пропала железная бочка и цемент, а мой отец исчез…

— Ты думаешь…

— Я почти уверена.

— Аня, мы не можем обратиться в милицию без того, чтобы не привлечь к себе внимания.

— Позвони, назови имя отца и скажи, что тебе известно, где он. Отец доставил им массу хлопот, они захотят проверить.

— Наверное, — подумав немного, согласился Андрей. — Только… может быть, лучше оставить все как есть?

— Я должна быть уверена, — упрямо заявила я. Только к вечеру мы вернулись домой, обеспокоенная хозяйка встретила нас на пороге; Андрей объяснил, что мы ездили к родственникам в соседний район, у них и заночевали. Умывшись и наскоро поужинав, мы легли спать. Андрей обнял меня, а я сделала вид, что уже сплю, но обмануть его не смогла.

— У меня здесь остались друзья… — сказал он.

— Я просто хочу знать…

— Если твоя догадка верна, мы все узнаем уже завтра.

Утром, взяв машину, он уехал на полдня, я все это время сидела в саду, пила чай из термоса и наблюдала за облаками. За этим занятием меня и застал Андрей. Лицо его было сосредоточенным и строгим.

— Отца нашли? — не дожидаясь, когда он подойдет ближе, спросила я.

— Да, — кивнул Андрей, сел рядом и попытался меня обнять, но я в этот момент потянулась за чашкой, и объятий не получилось. — Мне очень жаль, — сказал он устало, а я кивнула, соглашаясь с ним.

— Хочешь чаю? — спросила я равнодушно.

— Нет, спасибо. — Он помедлил немного. — Завтра утром мы уходим. Мой человек будет здесь ночью… — Я вновь кивнула, подула на горячий чай, потом поставила чашку на скамью и сказала:

— Андрюша, мне нужно оружие.

— Что? — Он вроде бы решил, что ослышался.

— Мне нужно оружие, — повторила я спокойно.

— Зачем? — задал он очередной вопрос, в его голосе прозвучало раздражение, которое он не сумел скрыть. Я молчала несколько минут, собираясь с силами, Андрей терпеливо ждал.

— Выслушай меня и постарайся понять. Мой отец был фанатиком, возможно, сумасшедшим. Он не жалел чужих жизней, но не жалел и своей. Я хочу сказать: он был честным человеком, он… — Я закусила губу, заметив, как изменилось выражение лица Андрея. — Отец верил в правоту своего дела…

— Допустим. — Голос его звучал сурово. — Но какое теперь это имеет отношение к тебе?

— Я его дочь. Он погиб, и я обязана…

— Что? Отомстить? Или продолжить его дело?

— Подожди, Андрюша… Мне нелегко объяснить… По сути дела, мой отец был здесь чужаком, он пришел сюда, чтобы помочь людям, которые, с его точки зрения, воевали за правое дело. Но через некоторое время он столкнулся с вещами, которые были ему отвратительны. Я долго размышляла и кое-что смогла понять, а теперь… теперь я просто знаю… Рябова в отличие от твоего брата алмазы не интересовали, его заботило совсем иное. Какое-то время я действительно считала, что он человек, ненавидящий террористов и готовый бороться с ними любыми средствами. На самом деле ему плевать на то, что здесь происходит, ему и его хозяевам. Ты ведь и сам столкнулся с этим, верно?

— Да. И что?

— Они заколачивали сумасшедшие деньги, вот и вся правда. Они и человек, которого мой отец считал своим другом.

— Искандер?

— Да. Отец был умным человеком и смог понять, что происходит. Им нужна дискета. Дискета, окажись она в руках настоящих борцов с терроризмом, не только поставит под удар отлаженный бизнес, но и сами их жизни.

— Ты думаешь, честные люди существуют? — усмехнулся Андрей.

— Да, — кивнула я. — Может быть, я ошибаюсь, что ж… тогда плохи мои дела.

— Ты знаешь, где эта дискета?

— Я догадываюсь. Там же, где алмазы.

— Ты вспомнила?

— Кое-что я действительно вспомнила, — поморщилась я. — Но дело даже не в этом. У меня было много времени, чтобы проанализировать ситуацию. Искандер провожал отца на эту встречу, уже зная, что он не вернется, потому что чувствовал: отец из другого теста, его не купишь и пустыми словами от него не отделаешься. Отец не мог никому здесь довериться. Только мне. Вечером, накануне его отъезда, у нас произошел разговор. Скажу честно, я сомневалась в его правоте, Искандер очень ловко выступал в роли героя-бессребреника. Но прав оказался отец. Однако те, кто поджидал его здесь, просчитались. Они избавились от тела и объявили отца предателем, похитившим алмазы. Главная проблема не была решена, оттого-то им нужна была я. Твой брат хотел получить алмазы, продажная публика из спецслужб — разоблачающую их дискету. Возможно, они действовали сообща, а возможно, врозь… Но твоего брата Рябов знал и очень не хотел, чтобы я об этом догадалась. Причина одна — их слишком многое связывало.

— И что теперь? — помолчав, задал вопрос мой муж.

— Я заберу дискету и передам ее…

— Кому? — засмеялся он.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но люди должны…

— Какие люди? — зло спросил он. — Наша хозяйка? Ее брат? Тетя Маша где-нибудь в Барнауле? Это так глупо рисковать жизнью ради… извини, — передернув плечами сказал он. — Извини. Конечно, ты права, а я нет. Ты думаешь о том ужасе, что здесь творится, а я только о том чтобы несколько лет пожить счастливо. Маленькое глупое счастье, дом на берегу моря и никакой стрельбы и глобальных проблем. И не надо по утрам спасать мир для того, чтобы к вечеру с прискорбием констатировать: как много дерьма в этом самом мире.

— Я не прошу тебя идти со мной, — сказала я, прекрасно зная, что он ответит.

— Не болтай глупостей. Конечно, я пойду с тобой… Мы сунем голову в петлю, и очень возможно, что нам не повезет. Но ведь другого выхода все равно нет?

— Нет, — кивнула я.

— Отлично. Тогда мне стоит навестить одного человека. — Он поднялся со скамьи и уже сделал шаг, когда я схватила его руку.

— Там алмазы.

— Ты все перепутала, — усмехнулся он. — Алмазы интересовали моего брата. — И ушел.

Рано утром мы загружали в машину два тяжеленных рюкзака.

— Большую часть пути придется идти пешком, — заметила я. — На машине не проехать, там сплошь патрули.

— Ты сможешь найти место? — как бы между прочим поинтересовался Андрей.

— Смогу.

— У меня есть хорошая карта…

— Она вряд ли понадобится, я провела там три года и успела облазить эти горы вдоль и поперек.

— Ты так и не сказала, что мы будем делать потом.

— Не люблю загадывать. Сделаем дело, там посмотрим.

После полудня, преодолев горный перевал, мы выехали к поселку и в нескольких километрах от него укрыли машину. Затем наскоро перекусили и стали готовиться к походу. Я переоделась и занялась оружием, уже не удивляясь, как привычно действуют мои руки, автоматически, вроде бы без вмешательства сознания, и тут поймала на себе взгляд мужа: держа на коленях автомат, он смотрел на меня со странной смесью жалости и отчаяния. Я опустила голову.

— Малоприятное зрелище, верно? — все-таки не удержавшись, спросила я.

— Что? — вроде бы не понял он.

— Женщина-убийца, что может быть отвратительнее?

— Я люблю тебя, — помедлив, сказал он, а через полчаса мы стали подниматься по склону. До темноты преодолели сорок километров и встали на привал, огонь не разжигали, до базы боевиков отсюда было километров тридцать, и следовало соблюдать осторожность.

С первыми лучами солнца мы тронулись в путь. Я шла впереди. Самый трудный участок тянулся километров десять, на него мы потратили около трех часов. Места были глухие и труднопроходимые, я изрядно вымоталась. За все это время мы не встретили ни единой души. Возможно, нам просто везло. Я по опыту знала, что везение обычно бывает недолгим, и чем ближе мы подбирались к намеченной цели, тем настороженнее я становилась.

— Привал? — спросил Андрей, наблюдая за мной; дважды за последние несколько минут я умудрилась оступиться, рубашка намокла от пота и липла к телу. Я сняла кепку, вытерла ею лицо и кивнула:

— Десять минут. — Села, привалившись спиной к огромному валуну, и блаженно прикрыла глаза.

— Устала? — спросил Андрей.

Меня поразил его голос, в нем не было озабоченности, только нежность, и на мгновение мне показалось, все можно вернуть: нашу прежнюю жизнь вдвоем, в которой один день так похож на другой, заботы, домашние хлопоты и даже мечту о ребенке…

— Нет, — не открывая глаз, ответила я. — Со мной порядок. Выгляжу, должно быть, паршиво, но на самом деле все совсем неплохо. Я успела отвыкнуть от таких походов…

— Мы могли бы быть очень далеко отсюда, — не удержавшись, напомнил он, а я едва заметно усмехнулась. Потом резко поднялась. — Ровно десять минут, — сказал Андрей, взглянув на часы.

— У меня внутри будильник, — попробовала отшутиться я и указала рукой на ближайшую вершину. — Вон туда мы должны подняться.

— И что там?

— На той стороне база. Сейчас все сам увидишь.

На вершину мы поднимались очень осторожно, опасаясь сюрпризов, но их не было.

— Все чересчур просто, — проворчал мой муж, устроился за нагромождением камней и поднял бинокль. Потом передал его мне. — Похоже, базу покинули.

— Точно, — согласилась я, минут десять понаблюдав в бинокль.

— Что бы это значило?

— У меня два варианта. Первый: Искандер не захотел рисковать и ликвидировал базу.

— Допустим. А второй?

— Второй ещё проще: нас ждут.

— Отлично, я знаю только один способ проверить: спуститься вниз.

— Без надобности, — покачала я головой, вызвав у Андрея недоуменный взгляд, потом ткнула пальцем вниз. — Вон там, в паре километров от базы, есть колодец, давно заброшенный…

— Дискета там? — нахмурился он.

— Там. Отец успел связаться со мной за несколько часов до своей гибели. Я была здесь, на базе. Отправляясь за оружием, он ещё сомневался в том, что Искандер причастен к тому, что здесь происходит. В самом деле нелегко поверить, что давний друг сотрудничает со спецслужбами, которые считались его злейшими врагами. Отец сказал: «Все в порядке, приезжай, захвати стекляшки». Это означало: мне надо немедленно покинуть базу, перейти границу, а потом отправляться в Турцию, где у отца были друзья. Но я нарушила приказ, я чувствовала, отец в опасности, а дискету и несметные богатства спрятала в колодце.

— Искандер, если он не дурак, должен был все здесь обшарить… Ведь ситуация проста: если ты получила от него алмазы, но при тебе их не оказалось, значит, они спрятаны где-то здесь…

— Искандеру прежде всего нужна дискета, его хозяева были в ней заинтересованы слишком сильно. Я ведь говорила: окажись она не в тех руках — и многие большие люди лишатся голов, ну не голов, так кресел… Искандер даже был готов пожертвовать алмазами, лишь бы быть уверенным, что мой отец и я мертвы. Твой брат рассуждал иначе, чужие карьеры его не волновали, а вот деньги… Он не дал мне умереть, а Искандер остался с носом: ни алмазов, ни проклятой дискеты и я жива и здорова.

— Не повезло парню. Тем больше повод обшарить здесь все до последнего камня.

— Возможно, он так и сделал. В этом случае кто-то из его ребят лишился головы, а богатство развеялось по ветру…

— Этот суперклад заминирован?

— Разумеется. Мы с отцом, если верить досье, отличались маниакальной страстью к всевозможным предосторожностям. Идем…

Мы подошли к колодцу, когда солнце перевалило за вершину горы.

— Скоро стемнеет, — заметил Андрей, тревожно оглядываясь. Тишина ему, как и мне, казалась подозрительной.

— Давай веревку, — кивнула я.

— Может, лучше мне? — заглянув в колодец, спросил он с сомнением. Я покачала головой. Он достал веревку из рюкзака, а я начала спускаться. Колодец неглубокий, метра три, не больше, но здесь уже было темно, пришлось зажечь фонарь. Спускалась я крайне осторожно, тонкую, как волосок, проволоку заметила не сразу, и вновь меня поразило, как двигаются мои руки, выполняют привычную работу умело и быстро. Мне хотелось плакать. Я достала металлический контейнер, величиной с маленький термос, сунула его в сумку и кивнула Андрею. Он торопливо поднял меня из колодца. — До темноты надо успеть подняться на вершину, — сказал он, понижая голос до шепота. — Не нравится мне эта тишина.

— Возвращаться будем другой дорогой. — Он насторожился, а я пожала плечами:

— Так безопаснее.

Теперь идти было гораздо труднее. На дороге, что вилась по склону, то и дело появлялись машины, дважды в бинокль мы видели военный патруль, пришлось сделать большой крюк. Рано утром мы едва не столкнулись с группой вооруженных людей.

Андрей долго не задавал никаких вопросов, но наконец не выдержал.

— Куда мы идем? — спросил он тревожно, потому что мы все дальше углублялись в горы, отсюда до границы оставалось десятка два километров.

— А мы уже пришли, — ответила я, протягивая ему бинокль.

— И что? — задал он очередной вопрос.

— Здесь у Искандера родня. Вон тот дом видишь? Он принадлежит его тестю. Жена великого борца тоже живет здесь, а он её иногда навещает.

— А ты хочешь навестить его?

— Он так искал меня. Целых тринадцать месяцев.

Устроившись поудобнее, Андрей продолжил наблюдение.

— Не думаю, что идти в село разумно, — заключил он. — Если ты права, там полно боевиков и…

— Нет, — лениво ответила я, по обыкновению, закрывая глаза и вытянув ноги. — Во-первых, мало кто знает, что Искандер женат. Во-вторых, почти совсем никто не знает на ком, а в-третьих и в главных: хоть он и воин ислама, в этом селении его не жалуют, люди здесь независимые, а стрельба им давно осточертела, так что наш друг свои визиты сюда не афиширует.

— Откуда ты это знаешь?

— Мы ж подозрительные, — хмыкнула я. — Отец как-то послал меня понаблюдать…

— Ты чужая для этих людей, — оторвавшись от бинокля, заметил мой муж. — Я много думал, как ты могла заставить…

— Все проще, — перебила я. — Я имела дело только с наемниками, исключение составлял разве что Иса. Его отец был другом моего отца. Но он, по-моему, не слишком меня жаловал. И был глуп как пробка. По существу меня интересовала лишь безопасность отца. Было создано что-то вроде личной гвардии, формально ею командовал мой бывший возлюбленный Анатолий… Правда, мы довольно быстро разошлись во мнениях по всем основным жизненным позициям. Ему нужны были деньги, а для меня самым главным человеком в жизни был отец. Я даже не очень утруждала себя вопросом, что ему надо, черт возьми, в этих горах…

— Пожалуй, ты права, — вдруг кивнул Андрей, а я поняла, что он имеет в виду вовсе не мой затяжной монолог, а кое-что другое, и придвинулась ближе. — В доме гости. Вроде бы во дворе ни души, но женщина понесла еду вон в ту постройку, похожую на сарай.

— Гостей в сарае не держат.

Через пару часов непрерывных наблюдений стало ясно: дорогой гость в доме, с ним три, максимум пять человек охраны. Военный «газик» укрыт в сарае… Кроме гостей, в доме двое мужчин и четыре женщины.

— Ну что? Пойдем поздороваемся со старым дружком? — усмехнулся Андрей, а я поразилась тому, как изменилось его лицо. Я наблюдала за его приготовлениями, и мне мучительно хотелось, чтобы он был другим, тем человеком, которого я знала несколько месяцев назад, обыкновенным парнем, отправляющимся по утрам на работу, листающим газету в лоджии или не спеша прогуливающимся со мной в парке… И вместе с тем я чувствовала, что сейчас, вот в эту минуту, он на своем месте и собирается сделать то, что умеет делать лучше всего. Видимо, почувствовав мой взгляд, Андрей усмехнулся:

— Теперь ты наблюдаешь за мной. Что, не нравлюсь?

А я ответила, как он недавно:

— Я люблю тебя…

— Не хочешь спрятать контейнер? — спросил он, когда мы детально обговорили наши действия.

— Я уверена в успехе, — хмыкнула я. — А вернуться сюда будет трудно.

Я предлагала дождаться темноты, но Андрей возразил: ночью охрана настороже, сейчас же никто из них скорее всего нападения не ожидает. Дом стоит на окраине селения, окружен забором, слева склон горы с россыпью камней.

Используя естественные укрытия, мы подобрались почти вплотную к забору. Вдруг открылась калитка, и показалась девочка лет десяти, огляделась и вприпрыжку устремилась по узкой тропинке к соседскому дому. Андрей кивнул, мы перебежками достигли калитки и прошмыгнули во двор. Собака отсутствовала, должно быть, её заперли где-то в доме, чтобы она не оповестила соседей о появлении дорогого зятя. Нам такая забота была только на руку.

Я пристроилась по соседству с сараем, где был спрятан «газик», а Андрей бесшумно скользнул внутрь, вернулся через минуту, кивнул, и мы направились к дому. Войти в него оказалось несложно. В одной половине где-то разговаривали люди, в другой царила тишина. Андрей осторожно приоткрыл дверь: в комнате на диване, застеленном ковром, сидели двое в камуфляжной форме и босиком, то ли дремали, то ли лениво переговаривались, сразу не разберешь. Андрей легонько задел автоматом дверную ручку один из парней насторожился:

— Что это?

— Хозяйка… — пожал плечами его приятель. Но парень поднялся с дивана и, подойдя к двери, осторожно выглянул, мы замерли, парень сделал ещё пару шагов и наконец оказался в коридоре. Андрей мгновенно сдавил ему шею согнутой рукой, зажимая рот, парень странно вытянулся, а потом обмяк. Я вошла в комнату. Увидев оружие в моих руках, человек на диване слегка обалдел, но тут заметил Андрея со своим приятелем в обнимку, и лицо его сделалось серым.

— Где хозяин? — спросила я.

— Наверху, — помедлив, ответил он, облизнув губы. Швырнув бесчувственное тело на диван, Андрей ухватил парня за шиворот, тот смешно сморщился и попытался закричать, но такой возможности ему не дали. Я резко повернулась и вышла из комнаты, поднялась на второй этаж, здесь было несколько комнат, заглянула в одну — она была пуста. Прошла дальше по коридору и едва не столкнулась с Искандером. Не то бормоча, не то напевая себе под нос, он появился из соседней комнаты. Я прижалась к стене, дав ему возможность сделать ещё несколько шагов, он их сделал и только после этого увидел меня.

— Ты, — пробормотал он, отступая на шаг к двери в комнату. На лестнице бесшумно возник Андрей, но он его не услышал, таращился на меня и с сомнением повторил:

— Ты? — А я вдруг подумала, что у меня теперь другое лицо и узнать меня, должно быть, нелегко.

— Привет тебе от моего отца, — широко улыбнулась я, а он завороженно смотрел на пистолет в моих руках. Меня опередил Андрей. Он накинул Искандеру на шею удавку, тот вцепился руками в ворот рубахи, пытаясь нащупать веревку, его пальцы скользили, он рванулся вперед, колени подогнулись, и Искандер, выпучив глаза, начал заваливаться вправо. Андрей разжал руки, и он рухнул на пол. И тут пронзительно закричала женщина. Я резко повернула голову и увидела её на пороге комнаты.

— Заткнись, если жить хочешь, — рыкнул Андрей, но я знала, её теперь ничто не остановит, да это уже и не имело значения. Мы скатились по лестнице под этот вопль, выскочили во двор и даже смогли добежать до калитки, прежде чем раздались первые выстрелы.

— Машина! — крикнул Андрей, обхватив меня и закрывая своей спиной, потом толкнул в сторону сарая. На счастье ключи от «газика» были в кабине, Андрей сел за пуль завел машину, я плюхнулась рядом, успев распахнуть ворота сарая, и мы вновь оказались во дворе. На двух с половиной колесах Андрей развернулся, и мы помчались к воротам, я на мгновение зажмурилась — такими несокрушимыми они казались. Нас здорово тряхнуло, и тут я взвыла от ужаса: в трех шагах от ворот со стороны улицы появилась девчушка, которую мы не так давно видели у калитки. Андрей крутанул руль влево, каким-то чудом избежав столкновения, я, стиснув кулаки, пробормотала «господи», а через несколько секунд мы уже летели по улице. Выстрелы стихли где-то за спиной, не похоже было, что нас преследуют.

— Машину придется бросить, — сказала я. — О том, что Искандер мертв, кому надо уже сообщили, нас будут искать.

— Попробуем прорваться в соседний район. На своих двоих далеко не уйдешь, через несколько часов здесь будет чертова прорва придурков с оружием.

Я не стала возражать. Нам везло в тот день, дорога была пустынная, лишь изредка попадались одна-две машины и вроде никакой погони.

— Что-то не так, — кусая губы, пробормотала я. Достигнув перевала, мы, оставив машину, отправились на разведку. Ниже по дороге был установлен шлагбаум, человек шесть вооруженных мужчин в камуфляже вышагивали по обеим сторонам дороги.

— Попробуем прорваться? — нахмурился Андрей, вместо ответа я подала ему бинокль. С той стороны к перевалу поднималась грузовая машина с вооруженными людьми в кузове…

* * *

Обратный путь был тяжелым. Двое суток мы плутали в горах, точно зайцы, обходя посты и засады. Шли без еды, экономя воду. Я была уверена, что, сделав ещё шагов десять, умру от усталости, но все же шла вперед, с некоторым удивлением отмечая, что у меня вроде бы открылось второе дыхание. Я переставляла ноги, шла вперед и вперед без единой мысли… впрочем, мысли все-таки были. В одну из минут просветления, когда мы отдыхали, привалившись спинами друг к другу, я сказала:

— Спасибо.

— За что? — удивился Андрей, взглянув на меня через плечо.

— За Искандера.

— А можно понятней?

— Ты убил его, — усмехнулась я.

— Конечно. Я боялся, ты выстрелишь и поднимешь на ноги всю округу. Но зря старался, округу подняла эта чертова баба. Его жена?

— Нет. Ее сестра, наверное… Нам повезло. Как считаешь?

— Пока никак. Вот когда выберемся отсюда, тогда начну считать.

— На самом деле ты не хотел, чтобы я его убила, — сказала я.

— На самом деле я не хочу, чтобы ты хоть кого-то убивала. Даже такую мразь, как этот тип. Ты права, убийство так же к лицу женщине, как цилиндр зайцу.

— У меня был заяц, который выглядел в цилиндре восхитительно.

— И что с ним случилось? — хмыкнул Андрей.

— С зайцем? — спросила я, пытаясь отдышаться.

— Разумеется.

— Он потерялся.

— Не стоило ему носить на башке всякую дрянь. А теперь пошли, чем дольше мы сидим, тем труднее подняться.

Уже почувствовав себя в безопасности, мы едва не нарвались на милицейский патруль, потому что успели вконец вымотаться и расслабились, решив, что самое трудное позади. Мы умылись в каком-то ручье, переоделись и, сложив в рюкзак одежду, зарыли вместе с оружием тут же неподалеку. Нас поджидал ещё один сюрприз: как нам казалось, надежно спрятанная машина все же кому-то попалась на глаза и исчезла.

Рано утром мы сели на рейсовый автобус, проголосовав на дороге, и добрались до райцентра. Здесь было полно милицейских патрулей, я замирала всякий раз, встречаясь взглядом с кем-то из милиционеров и крепко сжимая руку Андрея. Он, напротив, был спокоен, но темные круги залегли под его глазами от усталости и напряжения. Он купил мне мороженое, и мы устроились в тенечке, демонстрируя беспечность.

— Нам предстоит объяснение с хозяином по поводу его машины, — хмыкнул Андрей. — Как ты думаешь, он переживет потерю?

— Конечно, переживет, если ты купишь ему новую, что не так уж трудно сделать. В сумке, что у тебя в руке, огромные ценности, если я все не перепутала. Лишь бы сумкой не заинтересовались господа из милиции.

— Смотри, накаркаешь, — с притворной суровостью одернул меня Андрей. Мне было ясно: глупой болтовней он пытается снять напряжение. Ему это почти удавалось.

Перекусив в кафе, мы загрузились в автобус, который отправлялся в сторону нашего временного пристанища; забавно, но этот дом я уже называла своим. Приехали мы поздно вечером, обеспокоенной хозяйке Андрей рассказал невероятную историю о том, как у нас угнали машину, как мы безуспешно пытались её отыскать и что-то ещё в том же духе. Я хотела только одного: лечь и уснуть. Здесь, в этом доме, в самом деле казалось, что все уже позади. Закончив разговор с хозяйкой и её братом, Андрей вошел в комнату, сел на постель рядом со мной и спросил вроде бы испуганно:

— Как себя чувствуешь?

— Плохо, если честно. Пожалуй, такие игры уже не для меня.

— Завтра решим, что нам делать дальше, а пока спать. Я взял у хозяйки пару таблеток от головной боли, держи. Сейчас принесу воды. — Он сходил на кухню и вернулся со стаканом в руке, я сунула в рот таблетки, тут же определив их под язык, и сделала пару глотков воды к большому удовольствию Андрея. Он наблюдал за мной, знать не зная, что в двух психушках и прочих интересных местах я достигла своего рода совершенства в умении избавляться от всякой дряни. Он отнес стакан, а я спрятала таблетки. После чего мы, крепко обнявшись, пожелали друг другу «спокойной ночи» и в самом деле вскоре уснули.

* * *

Кто-то негромко разговаривал за стеной, я лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь, затем села в постели, сбросив одеяло, Андрея рядом не было. Я тряхнула головой, стараясь поскорее прийти в себя после пробуждения. Не помню, снилось ли мне что-нибудь, но ощущение было весьма тягостное. Я сунула руку под подушку, нащупала пистолет Андрея, затем не торопясь проверила его, накинула халат и осторожно вышла из комнаты, держа руки в карманах. Голоса доносились из кухни, я пересекла ещё одну комнату и теперь двигалась на носочках, дверь в кухню была чуть приоткрыта, луч света тонкой полоской падал в коридор. За столом в плетеных креслах сидел мой муж и ещё какой-то человек, его лица я не видела. В поле моего зрения появилась рука, держащая пухлый конверт коричневого цвета, и человек, голос которого я узнала сразу, произнес:

— Здесь документы. — На стол лег потертый кейс, и мужчина добавил:

— И деньги. Как договаривались.

— Надеюсь, — усмехнулся Андрей, очень мало походя в ту минуту на самого себя. Я чуть переместилась вправо и теперь смогла увидеть Рябова. Он с любопытством разглядывал Андрея.

— Ты в самом деле хочешь взять её с собой? — спросил он с какой-то неохотой, точно после долгих размышлений, стоит спрашивать или нет, решил, что стоит, спросил и теперь жалел об этом.

— В самом деле, — ответил Андрей и широко улыбнулся, будто клоун в цирке.

— И что дальше?

— Дальше не твое дело.

— Разумеется…

— Как только мы окажемся в безопасном месте, наш общий друг передаст вам дискету.

— Не доверяешь, — хихикнул Рябов.

— Ага… Как говорится, воспитание подкачало.

— А кто он, этот наш общий друг?

— Скоро узнаешь.

— Ему что-нибудь известно? — В голосе Рябова послышалось беспокойство.

— Нет. Он просто передаст дискету после моего звонка. Для него это рядовое поручение.

— Почему бы все не упростить? — невольно поморщился Рябов, а Андрей засмеялся. — Ну хорошо, хорошо, — кивнул Вадим. — Ты ведь понимаешь…

— Само собой. Я понимаю, как для вас важна дискета, а мне важно унести отсюда ноги. Вы получили свои алмазы и получите дискету в обмен на нашу безопасность…

— Ты не боишься, что она проснется? — кивнув в сторону двери, вдруг спросил Рябов. Я едва успела прижаться к стене, уходя от его взгляда.

— Я дал ей снотворное, она проспит до утра.

— Надеюсь… — Рябов опять хихикнул. — Все-таки ты занятный парень. Зачем она тебе, а?

— Кто? — Мой муж вновь выдал клоунскую улыбку.

— Эта спятившая баба…

— Вот что, мой старый, добрый и нежно любимый друг. Ты получил то, что хотел, а теперь проваливай. Надеюсь, встретиться больше не приведется…

— Надеюсь. Слушай, а Странник от слова «странствовать» или от слова «странный»?

— Понятия не имею. Кстати, тебя ждут. Всего доброго. И не забудь: наша безопасность — это ваша безопасность.

— Разумеется, я помню об этом. — Рябов поднялся. — Что ж, прощай…

Руки друг другу они не подали, вышли на крыльцо, ещё какое-то мгновение я видела Рябова, затем он сошел со ступенек и скрылся с глаз, а я вернулась в комнату и устроилась на подоконнике. Мой муж запер входную дверь, прошел коридором, что-то тихонько насвистывая и держа кейс. Он толкнул дверь, а я замерла в растерянности. Было такое чувство, что мы разыгрываем мой сон наяву: я сижу на подоконнике, открывается дверь, и входит человек, в темноте лица не разглядеть, только вместо автомата в его правой руке кейс. Он потянулся к выключателю, а я сказала:

— Не включай свет.

Человек вздрогнул, потом очень осторожно повернул голову в мою сторону и спросил:

— Ты не спишь?

— Нет.

— Хочешь чаю? Принести сюда?

— Не валяй дурака, — вздохнула я. — Рябов уехал?

— Да, — помедлив, все же ответил он.

— Значит, вы обо всем договорились?

— У нас есть деньги, документы, и мы свободны. Ты понимаешь?

— Конечно. Я счастлива. Ты убил моего отца…

— Нет…

— Ты убил моего отца, — повторила я, сжимая в руках пистолет, теперь он его увидел, поморщился и швырнул кейс на постель, прошел вперед и зажег настольную лампу:

— Я не убивал твоего отца. Он погиб в перестрелке. Мог погибнуть и я. Тело спрятали. Так меньше шума.

— Потом приехала я…

— Точно. Приехала ты.

— Я сидела вот тут, а ты вошел…

— Дай мне пистолет. Ты не сможешь выстрелить. Ты уже пыталась однажды, помнишь? Ты меня любишь. Ты слышишь, что я говорю?

— Конечно. — Мне вдруг сделалось смешно, и я засмеялась. — Вы с твоим дружком Эдиком хотели получить алмазы и попытались провести Рябова…

— Мне плевать на Рябова…

— А когда люди Искандера напали на дом, где вы с Эдиком держали меня, ты вновь с ним встретился.

— Я был ранен. Другого выхода, как сотрудничать, у меня не было.

— И я сама подсказала вам идею…

— Точно. Ты сказала, что ждешь своего мужа, он придет и спасет тебя, и тут чертям тошно станет, вот я и предложил Рябову…

— А он услужливо подсунул мне все это дерьмо о братьях-близнецах и прочую чушь… С мозгами у меня точно проблемы, раз я поверила в такое…

— Тебе хотелось поверить.

— Разумеется. Мне очень хотелось поверить. Хотя трудно вообразить что-либо глупее… Ваш план сработал: я привела тебя прямиком к намеченной цели.

— Да. А за это мы получили свободу и деньги. Много денег. И документы, с которыми можно начать новую жизнь.

Это показалось мне таким забавным, что я опять засмеялась:

— Ладно. Ты прав. Я не могу стрелять в тебя. Забирай деньги и проваливай.

— Ты ничего не поняла, — нахмурился он и вроде бы даже разозлился на мою бестолковость. — Мы поедем вместе. Мне трудно объяснить… Слушай, отдай мне пистолет… В конце концов, это не игрушка. Дай сюда. — Он подошел ближе и протянул руку, а я чуть приподняла свою, щелкнув предохранителем.

— Для человека, который точно знает, что я не выстрелю, ты чересчур нервничаешь…

— Говорю тебе, это не игрушка…

— Мой ночной кошмар… Я все вспоминала и вспоминала… Ты ведь не стрелял в меня, верно? Зачем тебе было стрелять? Умри я, и мечта об алмазах тю-тю… Я пыталась застрелиться, сообразив, что попала в ловушку, и тем самым лишила вас удовольствия…

— Отдай пистолет…

— Значит, я права… Не вынуждай меня к крайним мерам, бери деньги и убирайся. Как там тебя, Стас, Андрей или Странник… Я устала, и мне надоело с тобой трепаться.

— Вот и отлично. Ложись спать. А завтра мы будем далеко отсюда. Куда ты хочешь поехать? Скажи мне? Хочешь в Париж? Красивый город, полно тряпок. Говорят, там на каждом углу эти чертовы тряпки, сущий рай для баб…

— Зря ты думаешь, что я совсем спятила, — вздохнула я.

— Я так не думаю. Я знаю, ты меня любишь, а я люблю тебя. Это трудно объяснить, объяснять я вообще не умею… Просто так получилось, что из всей моей жизни самыми важными оказались полгода, что мы прожили вместе… Я думал, это притворство, я хотел денег, я честно думал, что ненавижу тебя, я хотел тебя убить, потому что испугался, нельзя, чтобы один человек так зависел от другого, я вообще не знал, чего хотел… Рассказчик из меня никудышный, сама видишь… А когда я вновь стал Андреем, и мы были вместе, все сделалось ясно. Понимаешь? Я хочу быть с тобой. Я люблю тебя. Я это точно знаю, а на все остальное мне наплевать. Я люблю тебя.

— В самом деле? — спросила я.

— Да. — Он взял меня за руку, опустился на колени и прижался лбом к моей ладони.

— Поклянись, — сказала я.

— Клянусь. — Он поднял ко мне лицо — и в глазах его была надежда.

— Отлично, — ласково улыбнулась я. — Тогда смотри… — И выстрелила себе в висок. У него была хорошая реакция; взвыв, с перекошенным от ужаса лицом, он бросился вперед, но на секунду опоздал.

* * *

Мир был белым-белым, с яркой точкой посередине, я долго к ней присматривалась, к её странному свечению, она приближалась, словно в ответ на мой призыв, и вдруг стало ясно, что это обыкновенная настольная лампа, прикрытая забавным чехольчиком, а рядом сидит женщина, опустив голову, и то ли дремлет, то ли читает книгу, лежащую у неё на коленях. Короткая стрижка, морщинки у глаз, седина на висках. Лицо измученное.

— Мама, — прошептала я, получилось со второй попытки. Женщина подняла на меня взгляд, глаза её на мгновение расширились, рот скривился. Она вскочила и бросилась ко мне.

— Анечка, дочка, зайчик мой, я здесь, доченька, здесь…

Слезы катились по её щекам, она шмыгала носом, смеялась, вытирала слезы рукой и гладила меня по щеке мокрой ладонью.

— Мама, — прошептала я и попробовала улыбнуться. — Где я?

— В больнице. Все хорошо, Анечка. Все просто замечательно, милая, только ты, пожалуйста, постарайся, постарайся… — Я пошевелила рукой, обнаружила с некоторым удивлением, что у меня есть руки и они меня слушаются. — Я сейчас врача позову, — шептала мама. — Одну секундочку…

— Подожди, мам, не надо врача. Так все странно. Что со мной случилось?

— Ты попала в аварию. Вы ехали с папой из поликлиники и тут какой-то… Бог с ним…

— А где папа?

— Здесь, Анечка, здесь. Все хорошо. Он уже в обычной палате. Нога сломана, болит очень, а так все отлично, он к тебе придет. Андрюша поможет ему добраться, тут недалеко по коридору.

— Андрюша?

— Ну да… Мы по очереди дежурим. Я отправила его спать. Он на ногах не стоит, смотреть страшно, так переживает. А ребеночек жив, Анечка. Слава богу, здоровенький такой. Врачи говорят, это даже лучше, что в семь месяцев, в восемь сложнее. Девочка, такая красавица. Андрюша не стал её называть, сказал, когда ты поправишься… — Мама всхлипнула и засмеялась:

— Аня, милая, я так счастлива, я так боялась, дочка… как ты нас напугала. Семь суток в себя не приходила… Мы… Андрюшу так жалко… А мы с папой, ты одна у нас…

— У меня есть дочка? — прошептала я.

— Конечно, слава богу… Ты только поправляйся, и сразу поедем за ней… Она такая хорошенькая, глазки умные, настоящая красавица, вылитая ты…

Вошел мужчина в белом халате, мама торопливо вытерла слезы, он взял мою руку, а я мгновенно провалилась в свой белесый мир с одной светящейся точкой.

Я узнала его сразу, он сидел, ссутулившись, возле постели, сжав мою руку ладонями, а я, кажется, закричала то ли от ужаса, то ли от счастья, но крика не получилось. "Это он — билось в мозгу, и сердце понеслось куда-то с чудовищной скоростью, а я разозлилась: «Конечно, он, мой муж. Андрей Шульгин. Совершенно нормально, что он похож на… моего мужа». Тут Андрей поднял голову, я увидела его глаза и улыбнулась, прошептав:

— Я люблю тебя. — И все остальное стало уже неважно.

* * *

Я уверенно шла на поправку, вскоре меня перевели в обычную палату, Андрей принес фотографии нашей дочки, а я сама не знаю почему назвала её Ксенией. Андрей вроде бы удивился, но возражать не стал.

Я часами смотрю на фотографии, я так люблю свою девочку, я так хочу её увидеть… Рядом со мной всегда Андрюша или мама, папа тоже приходил дважды, хотя ему очень трудно. Мы так счастливы. Главное, всего того, что со мной случилось, вовсе не было в действительности. Все это я видела во сне. Такой долгий странный сон. Я рассказала о нем мужу, он сначала вроде бы не поверил, а потом только головой покачал. Андрюша говорит, кто-нибудь напишет диссертацию на эту тему. Травма головы, тяжелейшие роды…

* * *

Вчера у меня были две наши соседки, Андрюша сказал, мы дружили. Я себя чувствовала немного неловко, потому что совершенно их не помню. Впрочем, я очень многого не помню, но это неважно. Главное, у меня есть семья, мои родители, мой муж и моя дочка. Они меня любят, а я, я так люблю их…

Кое-что меня, конечно, смущает. У нас почти нет фотографий. Дело в том, что ещё два года назад мы жили в Душанбе, а после известных событий перебрались в центр России. Андрюша по профессии летчик гражданской авиации, а сейчас занимается бизнесом. В этом городе у него жил друг, с которым они вместе учились, к нему мы и приехали, купили квартиру, дела у Андрея шли неплохо, и вскоре мои родители смогли к нам перебраться. Вещи они отправили железнодорожным контейнером, и он где-то потерялся… Но все это, в конце концов, пустяки.

* * *

И вот настал день, когда меня выписали из больницы. Мы с мужем сразу же поехали в «Детский мир». Андрюша уже звонил в больницу, нам велели приезжать за нашей малышкой к пяти часам. Господи, я увижу свою девочку… Мы купили огромного медведя, ужасно смешную собачку, двух белых котят и ещё много-много игрушек. Андрюша засмеялся и сказал, что весь «Детский мир» в нашей машине не поместится.

День был пасмурный, листвы на деревьях почти не осталось, а я шлепала по лужам и смеялась без причины.

— Ты прелесть, — сказал Андрей, неловко чмокнув меня в нос, потому что руки у него тоже были заняты.

Мы с трудом запихнули покупки в наш «Фольксваген», Андрей помог мне сесть, взглянул на часы.

— У нас ещё есть время, не возражаешь, если мы заскочим в одно место? Это на пять минут.

— Конечно, — обрадовалась я. — Так хочется посмотреть город…

— Завтра пойдем на прогулку. Втроем, — сказал Андрей и поцеловал меня, потом завел машину, и мы поехали по проспекту. Я прижалась к его плечу щекой, хотя сидеть так было немного неудобно, зато ужасно приятно…

Мы подъехали к пятиэтажному зданию с колоннами и притормозили на углу.

— Пойдешь со мной? — спросил Андрей.

— Нет, — улыбнулась я. — Лучше рассмотрю игрушки.

— Я быстро… — Он скрылся в подъезде, я протянула руку к розовому кролику, и тут началось: в висках застучало, я мгновенно покрылась потом, а рука замерла где-то на полпути… Я повернула голову: узкий переулок, всего-то с десяток домишек… Точно в трансе, я вышла из машины и сделала первые шаги. Вон туда, потом двором на соседнюю улицу… Ну конечно, дом, где я снимала квартиру. Старые бархатные шторы на окнах… Я вошла в подъезд, открыла почтовый ящик, нащупала гвоздь… ключей нет, да их здесь и не могло быть. Я бросилась в подвал, труба, ниша, набросанный сверху хлам… Преодолевая брезгливость, я разгребла его руками, нащупала пакет, выпрямилась и едва не закричала: в руках у меня была пачка долларов…

Content

Татьяна ПОЛЯКОВА
ОВЕЧКА В ВОЛЧЬЕЙ ШКУРЕ

* * *