Виктор Пронин

Будет немножко больно (Женщина по средам)

Срочно куплю винтовку с оптическим прицелом в рабочем состоянии с патронами.

Газетное объявление 1995 года

Была среда.

Вернее, она уже заканчивалась, наступил вечер, какой-то странный вечер, когда летний дневной зной начал постепенно остывать и белый свет выжженного неба незаметно превратился в зеленоватые сумерки. Такие вечера за лето случаются не часто, но бывают. Вроде бы должен пойти дождь, но его не было, вроде бы уже должно потянуть ночной прохладой, но и она запаздывала. Метеостанции уклонялись от прямых предсказаний погоды, что-то бормотали про циклоны и антициклоны, медики предупреждали о недомоганиях, будто не знали, что недомогания случаются во всякую погоду и в любое время года, гороскопы обещали повышенную возбудимость, нервную неуравновешенность, скандалы с близкими людьми, но утешали тем, что этот день и предстоящая ночь чрезвычайно благоприятны для завязывания новых знакомств, любовных утех, и даже утверждали, что партнеры могут проявить себя с самой неожиданной, но чрезвычайно привлекательной стороны.

И еще — было полнолуние.

Чреватое время.

Маньяки, вооружившись капроновыми шпагатами, ножами, газовыми баллончиками, уходили в ночь за добычей, психи бесновались в зарешеченных палатах, стареющие женщины легко и охотно впадали в бытовую истерику, не дождавшись телефонных звонков, цветов и шампанского. А стареющие мужчины бездумно и безутешно покупали водку самого сомнительного пошиба, потрясенные тем, что юные, длинноногие существа уступали им места в троллейбусах, называли папашами, а то и в упор, просто в упор не видели.

Да, какая-то легкая, но вполне уловимая взвинченность ощущалась в зеленоватом вечернем воздухе. А когда на ясном еще небе появилась круглая, вызывающе желтая луна и, медленно поднимаясь над городом, из полупрозрачной, невесомой превращалась в морщинистую каменную планету, наливаясь тяжестью и силой, нервозность на улицах сделалась еще более заметной.

Впрочем, далеко не все ощущали на себе эту предсказанную колдунами возбудимость. На некоторых ни жара, ни луна, ни желтовато-зеленые сумерки не действовали совершенно. А если как-то и влияли, то только в лучшую сторону. Но таких людей все радует и всегда им хорошо — ив осенние дожди, и в зимний снегопад, и в весеннюю слякотную, ветреную погоду.

Вот и Катя, да, ее звали Катя, Катя Афонина, в этот вечер ощущала легкость и хороший такой, устойчивый душевный подъем. Так примерно чувствуют себя люди, которые вдруг получили то, на что и не надеялись, но о чем постоянно думали. О чем в наше время думают без всякой надежды на получение? Конечно, деньги. Контора, в которой Катя служила секретаршей, нежданно-негаданно разбогатела — пришло денежное перечисление от другой, такой же убогой конторы. И всем сотрудникам вручили зарплату, что бывало нечасто, но всегда вызывало у сотрудников возбужденный и какой-то нездоровый восторг, будто в самом деле с неба свалился на них мешок с деньгами. Да, эта история случилась в те времена, когда вовремя выданная зарплата становилась чрезвычайным происшествием, обсуждалась долго и подробно.

Еще утром о зарплате не было ничего известно, еще в обед начальство суеверно таилось и загадочно улыбалось, боясь поверить в случившееся, и лишь когда кассирша, суховатая, шустрая, с быстрыми глазками, проболталась, что идет в банк, что был звонок, что ведомости подписаны...

Только тогда поверили.

Впрочем, нет. И тогда еще не решались обрадоваться, сидели по своим столам, затаившись и примолкнув, будто в ожидании несчастья. Что делать, бывают случаи, когда и в радости, и в горе люди ведут себя одинаково. Всплакнуть могут, в нервный смех удариться, свалиться в блуд или в пьянство... Бывает.

В общем, выдали зарплату, выдали все-таки.

Сбежав по ступенькам на тротуар. Катя оглянулась на окна своей конторы, кому-то махнула рукой, чему-то рассмеялась и зашагала в сторону дома, помахивая пока еще пустой сумкой на длинном ремне. Глядя на человека с такой походкой, легкой, свободной, широкой, наверняка можно сказать, что он что-то напевает себе под нос, что-то проговаривает, с кем-то уже мысленно встречается. Короткая прическа, светлые джинсы, голубая рубашка мужского покроя, подкатанные рукава, опять же эта кожаная сумка, которая на ремне то улетала вперед на два шага, то, отстав, снова как бы догоняла хозяйку, все это делало Катю заметной в сумрачной, озабоченной, куда-то несущейся толпе. Редкие люди, сохранившие еще в себе способность что-то замечать вокруг, провожали Катю взглядами, в которых, присмотревшись, можно было заметить и немного восторга, и озадаченность, да чего уж там, и пришибленность была во взглядах прохожих. Дескать, и такие вот девушки на белом свете есть, да не про нашу, дескать, честь...

С наступлением сумерек вспыхнули, засветились изнутри киоски. И заморские бутылки с разноцветным зельем засверкали, заискрились на витринах новогодними лампочками, обещая счастье, встречи, неописуемые наслаждения. Но опытные люди прекрасно понимали, что голова от этих сверкающих напитков болит ничуть не меньше, чем от самого мутного, самого крутого самогона, а то и посильнее, потому что самогон все-таки лучше, чище, безопаснее, чем эти обманки. Но об этом помнили только знающие, чего они хотят от каждой бутылки, а многим же нужно было не само зелье, не хмель, гасящий будничную униженность, а эти вот золоченые нашлепки и напитки каких-то несъедобных цветов — синие, зеленые, желтые, красные. Действительно, новогодние лампочки. И такие же обманчивые.

По мере приближения к дому Катина сумка наполнялась сосисками, пельменями, хлебом. Луна, совсем недавно висевшая над городом легким воздушным шариком, постепенно сжималась, становилась меньше, но ярче и тяжелее. И чем выше поднималась, тем охотнее заглядывала на каждую улицу. А когда набрала зловещую свою полную силу. Катя уже успела войти в свой двор, и, хотя сумка потяжелела еще на два пакета кефира, походка ее оставалась такой же легкой, как бы припевающей.

Катя последнее время жила с дедом, с Иваном Федоровичем Афониным, так его звали. Родители ее, потеряв всякое ощущение времени и пространства, носились челноками между Китаем и Арабскими Эмиратами, таскали на себе неподъемные мешки со всевозможным барахлом. Похоже, они чувствовали себя в равной степени и счастливыми от неожиданно свалившейся свободы, и глубоко несчастными от бесконечных хлопот, переездов, перепродаж. Но вокруг носились по белу свету тысячи таких же челноков, и это давало им ощущение правоты, уверенности в том, что все стоящие люди сегодня стали челноками — возят ли они товар из магазина на вокзал, или из Китая в Москву, а из Москвы в Кобыляки.

Иван Федорович Афонин был красивый старик — с густыми, нависшими на синие глаза бровями, короткими седыми волосами, невозмутимый и насмешливый. Почти весь день он смотрел новости по телевизору, крякая от сообщений так, будто получал удары под дых и каждый раз с той стороны, откуда никак не ожидал. Взорвали самолет, залили землю нефтью, расстреляли наряд милиции, ограбили банк, похитили ребенка, нашли мертвую женщину, а у нее обе ладошки левые, приставленные, а голова тоже не ее, вроде мужская голова-то...

— А вот и наша Катя! — донеслось откуда-то сверху, и, подняв голову, Катя увидела на балконе второго этажа три улыбающиеся физиономии.

— Да, это она, — подхватил другой голос, — я сразу ее узнал... Да и как ее не узнать!

— Хороша-то как. Господи, как хороша! — добавил третий.

Катя знала этих ребят, едва ли не каждый день сталкивалась с кем-либо из них во дворе и на ближайших остановках троллейбусов. Вадим Пашутин жил в соседнем доме, Борис Чуханов, хозяин квартиры, в которой сейчас и находились ребята, поселился здесь недавно — разбогател на перепродаже книг и купил эту двухкомнатную квартиру у окончательно обнищавшей и всеми брошенной старухи, а Игорь Зворыгин, высокий белокурый красавец, частенько захаживал и к Вадиму, и к Борису.

— Здравствуйте, Катенька, — не столько сказал, сколько пропел Вадим — большеглазый, с тощеватыми усиками и каким-то гниловатым подбородком. Да, подбородок был его слабым местом — вечно красноватый после бритья, со срезанными прыщами, прижженными одеколоном. Его не мешало бы прикрыть бородой, спрятать от глаз людских, но не росла у Вадима борода, так, какие-то клочки шерсти, к тому же еще и разноцветные — белесые, рыжие, а то вдруг неожиданно черные.

— Привет! — Катя, не останавливаясь, помахала ребятам рукой, улыбнулась мимолетно и продолжала свой путь к дому.

— Катенька! — воскликнул Игорь. — Одну минутку! Очень важное дело! Подождите, я сейчас выйду!

Катя обернулась, посмотрела на балкон. Действительно, теперь на нее смотрели лишь Вадим и Борис, плотный, с массивным выстриженным затылком, коротким ежиком, маленькими глазками. Настоящий новый русский, как стали называть последнее время торговцев, перекупщиков, проходимцев всех мастей. Катя по соседским разговорам знала, что у Бориса чуть ли не два десятка книжных лавок, разбросанных по всему городу. Нанятые им ребята торговали детективами, женскими любовными романами, порнографическими журналами, какими-то сатанинскими изданиями, по которым можно было научиться колдовать, насылать порчу, привораживать и вообще портить людям кровь. Скупал он все это на каком-то оптовом рынке, развозил по своим точкам, увеличивая цену в несколько раз, и, похоже, неплохо зарабатывал. Разговаривать Борис мог только об одном — о том, как он купит большую красивую машину вишневого цвета. Иногда это был опель, иногда БМВ, но чаще всего называл мерседес. Однако цвет машины оставался неизменным — вишневый. Что-то у него, видимо, было связано в жизни именно с этим цветом.

Из подъезда выбежал Игорь — высокий, чуть ли не под два метра ростом, светловолосый, с широкой улыбкой на загорелом лице, он всегда выглядел загорелым, всегда был в белой рубашке, продуманно распахнутой на груди. Частенько его можно было увидеть в шортах, и тогда каждый желающий мог по достоинству оценить стройные, сильные ноги, покрытые светлыми, выгоревшими на солнце волосами. Нет, их нельзя было назвать заросшими, но светлые волосенки так хорошо оттеняли загар молодой кожи, что...

Красивый парень был этот Игорь, очень красивый. Был. До некоторых пор.

Все трое были неплохими ребятами.

— Катенька! — проговорил Игорь, подходя к девушке. — Извините... — его открытая улыбка не могла не вызвать ответной.

— В чем дело? — спросила Катя. Без гнева спросила, скорее даже поощряюще. Дескать, чем могу помочь? Даже улыбнулась, глядя на Игоря по своей привычке чуть исподлобья. В тот вечер она еще могла улыбаться вот так бесхитростно и доверчиво.

— Катя... Кошмар какой-то... Сидим... Три поганых мужика, — Игорь расчетливо употреблял слова огрубленные, стараясь подчеркнуть беспросветность их нынешнего вечера и в то же время дать понять, что ребята они простые, беззлобные, готовые посмеяться над самими собой, что общаться с ними легко и совершенно безопасно.

— Ну, почему... Не такие уж вы и поганые...

— Поганые! — твердо заверил Игорь. — Еще какие! Представляете, Катя... День рождения!

— У кого?

— Мой день рождения! Да, был грех — выпили. Шампанского. Но что такое самое распрекрасное шампанское, если пьют его три угрюмых мужика с кислыми мордами?! Паршивая пьянка и больше ничего. А в день рождения хочется чего-то... — Игорь замялся, подбирая уместное слово.

— Светлого, — подсказала Катя.

— Вот! — обрадовался Игорь. — В самую точку! Светлого, чистого, радостного!

— Чего же вы хотите от меня?

— Зайдите, Катя! — Игорь умоляюще сложил руки на груди. — Освятите своим присутствием. На минутку... Скажите что-нибудь напутственное, пожелайте, улыбнитесь...

— Нет-нет, — запротестовала Катя. — Вы уже начали, вам уже хорошо... Продолжайте без меня. Я вам желаю всего самого светлого, но... мне пора.

— Катя! — Игорь скорчил умоляющую гримасу, прижал ладони к тому месту, где, как ему казалось, у него должно было находиться сердце. И Катя не могла не заметить, что у Игоря не только загорелая грудь, но и руки красивые — длинные сильные пальцы, ухоженные ногти, опять же загар... — Я сам доставлю вас к подъезду через десять минут. Лично! Давайте вашу сумку... Ничего, я справлюсь, донесу. Пойдемте, — заметив колебание девушки, Игорь решительно взял ее под локоть.

И Катя сдалась.

Передернула плечами, как бы снимая с себя ответственность за последствия, уступила Игорю сумку и позволила, позволила ввести себя в квартиру на втором этаже.

Выглядела квартира довольно запущенно — какие-то вещи, разбросанные на полу, перекошенная вешалка, полутемный коридор, ведущий в комнату. Не так по Катиным представлениям должна была выглядеть квартира, где пьют шампанское. Но что делать, в жизни нечасто случается, когда наши возвышенные представления о чем бы то ни было полностью совпадают с действительностью. На каждом шагу приходится чем-то жертвовать, с чем-то смиряться и подавлять, подавлять в себе неуместную жажду гармонии. А когда счастливые совпадения все-таки случаются, ожидания оправдываются, прозрение бывает еще более горьким, потому что эти трепетные совпадения оказываются ложными, поддельными.

Пока Игорь беседовал у подъезда с Катей, Вадим и Борис все-таки постарались придать столу какую-то свежесть — убрали пустые бутылки, поставили несколько чистых тарелок, в центре стола водрузили бутылку шампанского. Правда, она была уже открыта, хотя главное достоинство шампанского как раз в том и состоит, чтобы в нужный момент грохнуть пробкой в потолок.

— О! — радостно закричал Вадим. — Кто к нам пришел! Какие люди! Вы только посмотрите! Что у нас начнется! — Вадим продолжал выкрикивать бестолковые слова и был, похоже, в самом деле обрадован появлением Кати. Его красный подбородок, с которого, казалось, сняли недавно тонкий слой кожи, пылал, напоминая кусок свежего мяса.

Тяжелый, налитой Борис со стриженым затылком и коротким ежиком лишь бросил на Катю быстрый, вороватый взгляд и тут же снова опустил глаза, словно опасаясь, что по его глазам можно о чем-то догадаться, что-то заподозрить. Он нашел себе дело — переставлял на столе тарелки, поправил вилки, придвинул стакан к тому месту, где должна была сесть гостья.

— Среда, — негромко пробормотал он про себя. И, несмотря на явную неуместность замечания, все трое ребят живо, со значением переглянулись.

— Действительно, — кивнул Вадим, и его восторг как-то сразу померк, будто ему напомнили о чем-то важном, но тягостном.

— И в самом деле, — добавил Игорь, бросив на Катю настороженный, испытующий взгляд.

— Ребята, только давайте сразу договоримся, — начала было Катя, но Борис успел вставить словечко.

— Давайте, — сказал он, глядя в стол.

— Только пятнадцать минут, ладно?

— На каждого, — опять добавил Борис, не поднимая глаз от стола.

Шаловливо хмыкнул Вадим, широко улыбнулся Игорь.

— Как получится. Катя, как получится, — сказал он, придвигая стул, — Может быть, через пятнадцать минут вы и сами не захотите уходить? Может быть, мы так понравимся, что вы забудете обо всем остальном. А мы можем понравиться, Катенька.

— Хотя бы некоторыми местами, — добавил Вадим.

Странное ощущение вдруг охватило Катю. Она слышала слова, которыми обменивались ребята, видела их самих, немножко хмельных, неловких, что-то произносила в ответ, но в то же время все отчетливее понимала, что за столом идет еще какой-то разговор, суть которого от нее ускользала. И этот разговор ребята вели между собой, как бы обходя ее, уверенные в том, что их слова совершенно не доступны для нее.

Катя внимательно посмотрела на одного парня, на второго, но ничего настораживающего не заметила. Открытые улыбки, радостные глаза, даже восторженность была на их лицах. Про себя Катя решила, что небольшой восторженности она все-таки заслуживает. Мужские взгляды в троллейбусе, на улице, на той же службе сопровождали ее постоянно, она привыкла к ним и относилась как к чему-то естественному.

Стол получился если и не роскошным, то вполне пристойным — шампанское, апельсины, какое-то заморское печенье, купленное, скорее всего, в соседнем киоске. Вилки оказались без дела, видимо, ими пользовались до прихода Кати. Стаканы, правда, не мешало бы протереть, но их замутненность, захватанность были вполне объяснимы.

— Скажите, Катя, — неожиданно проговорил Борис, глянув на девушку из-под мясистого лба, — какой у вас любимый день недели? Если не секрет, конечно.

— Тут и думать нечего — суббота.

— Почему, Катенька? — спросил Игорь с такой заинтересованностью, будто речь шла о чем-то действительно важном.

— Ну, как почему... Прежде всего, это выходной. Мало того, и следующий день тоже свободный... Нет, ребята, только суббота. Какой-то просвет впереди...

— А у нас — среда, — сказал Вадим, не дождавшись, пока Катя закончит объяснение.

— Как? У всех среда?

— Да, — кивнул Вадим, разливая вино в стаканы. — У всех троих. И только среда, — он подмигнул приятелям, дескать, мы-то с вами знаем, о чем идет речь.

— Чем же она так хороша? — спросила Катя.

— По-разному бывает... — Игорь помялся, подбирая слова. — Когда как... Сегодняшняя среда хороша, например, тем, что вы заглянули к нам на огонек. Разве этого мало?

— Ну... Вряд ли я смогу вас утешить за какие-то пятнадцать минут... — Катя улыбчиво посмотрела на всех троих.

— Как сказать, — обронил Борис, нависнув над столом. — Как сказать. — И он принялся сдирать шкуру с апельсина своими короткими толстыми пальцами. Но делал это слишком уж неумело или, лучше сказать, безжалостно — пальцы его впивались в мякоть, по ним текли струйки желтоватого сока, капали на стол. Катя отвернулась, не в силах видеть эту картину.

— Выпьем, — сказал Игорь, поднимая свой стакан. — Пусть почаще случается в нашей жизни среда... За среду!

— А за субботу не будем? — спросила Катя. Улыбка на ее лице как-то сама собой погасла, и она смотрела на ребят чуть встревоженно. Разговор шел какой-то непонятный, настораживал ее, она даже оглянулась, посмотрела в сторону прихожей, где стояла на полу ее сумка с продуктами. Сумка была на месте, из нее торчал бумажный пакет с кефиром, и это, как ни странно, ее успокоило.

Света в комнате было совсем немного — горел какой-то ночничок, установленный в книжном шкафу. С того места, где сидела Катя, в окно хорошо была видна луна, поднимающаяся над верхушками деревьев. Вокруг нее распространялось зеленоватое свечение, оно расходилось кругами, как волны от брошенного в воду камня. Звезд еще не было, небо мерцало закатным светом. Со двора доносились крики ребятни, радостные возгласы доминошников, собравшихся вокруг стола под деревьями. Вся обстановка и в квартире, и за окном казалась совершенно безобидной. Катя выпила немного шампанского, но отставила свой стакан, почувствовав неприятный жестковатый привкус. Взяв бутылку, попыталась вчитаться в этикетку, но оно было какое-то импортное, завозное, и она поставила бутылку на стол.

— Прекрасное вино, да, Катенька? — спросил Игорь и, взяв бутылку так, что широкая ладонь полностью перекрыла всю этикетку, долил немного в Катин стакан. Ребятам он почему-то добавлять не стал. — Вам нравится? — рука его легла Кате на колено, обтянутое джинсовой тканью.

— Да, ничего, — согласилась Катя, отнеся свое недоумение к незнанию — может быть, и в самом деле именно такое вино считается хорошим. Она спокойно взяла ладонь Игоря и, сняв ее со своего колена, положила на стол.

— Жаль, — сказал Игорь, скорчив горестную гримасу. Покончив с апельсином, Борис опять исподлобья глянул на Катю, словно примериваясь к ней, словно заранее пытаясь определить, чего от нее ждать.

— Вы, Боря, так на меня смотрите, будто осуждаете за что-то? — спросила девушка.

— Я? — удивился он. — Осуждаю? Да я восхищаюсь!

— Чем?

— Мужеством.

— Думаете, оно у меня есть?

— Наверняка. И будет еще больше.

— В каком смысле? — спросила Катя, чутко уловив второй смысл в словах.

— Катя, вы можете полностью доверять Борису! — почему-то расхохотался Вадим, и его красный подбородок сделался еще краснее, сочнее. — Он у нас сегодня вроде первопроходца... И главный удар берет на себя, но зато и лучшая добыча тоже его.

Борис усмехнулся, взял еще один апельсин, но посмотрел не на Вадима, с которым разговаривал, а на Катю, словно речь шла о ней.

— Трепло он, — сказал Борис, кивнув в сторону Вадима. — Не слушайте его. Катя. Вы меня слушайте.

— Слушаю, — улыбнулась Катя, чуть скосив взгляд в сторону своей сумки. Почему-то именно сумка казалась ей чем-то вроде опоры, от нее словно бы исходили волны надежности и покоя.

— Выпьем? — спросил Борис.

— Нет, — решительно ответила Катя. — С меня хватит. Мне пора. Большое спасибо, было очень приятно посидеть, — она сделала попытку подняться, но Игорь все с той же улыбкой успел взять ее за руку, остановить и снова усадил на место.

— Катенька! Дорогая! Вот так торопитесь?

— Тороплюсь, ребята.

— Вино в бокалах! Гусары за столом! Тост сказан!

— Никакого тоста не было!

— Ну как же, Катенька! — укоризненно произнес Игорь. — Неужели вы забыли? Не могу поверить! Конечно, за женщин!

Катя с растерянной улыбкой посмотрела на ребят, словно прося ее извинить, но рука, рука ее непроизвольно потянулась к стакану, подняла его.

— И только до дна! — опять расхохотался Вадим, впадая в какое-то возбуждение. — Только до дна, только до дна, — повторял он до тех пор, пока сам не поднес стакан ко рту. И он действительно выпил свой стакан до последней капли, со стуком поставил его на стол и победно посмотрел на всех. Игорь тоже выпил свое вино, но без ужимок, незаметно выпил. Борис выпил как-то тяжело, будто не вино пил, а водку. Крякнул, потянулся к растерзанному апельсину и целиком сунул его в рот. Когда он начал жевать апельсин, давить, мять языком, струйка сока вытекла из уголка рта и потекла по подбородку. Но парень не замечал ее, уставясь по своему обыкновению в стол.

Неожиданно резко увидев эту струйку сока. Катя вдруг поняла, что ребята достаточно пьяны. Если они действительно до ее прихода пили шампанское, то наверняка выпили больше, чем по бутылке на брата. Но когда все трое, расправившись со своим вином, дружно уставились на нее, она не смогла отказаться и через силу выпила полстакана. И опять ее поразила неприятная жесткость вина. Пробежав глазами по комнате, она убедилась, что права в своих подозрениях — у окна, небрежно полуприкрытая шторой, стояла початая бутылка водки. “Неужели намешали?” — подумала она. Чуть захмелев. Катя решила не высказывать своих подозрений. Пришло шаловливое настроение, и единственное, на что ее хватило, это укоризненно посмотреть на ребят, дескать, мы так не договаривались.

Опершись на плечо Игоря, она поднялась и направилась в прихожую, к своей сумке, сиротливо стоявшей у самой стены. За ее спиной возникло невнятное движение, спешный неразборчивый шепот, скрежет сдвигаемых стульев. Но она не обращала ни на что внимания, решив, что уходит.

— Катя! — напряженным голосом произнес Вадим. — Остановитесь на минутку.

— Да? — обернулась девушка из полумрака прихожей.

— Вы знаете, что мы подарили этому охламону, Игорю?

— А что? — она улыбнулась, предлагая сказать, что же подарили друзья. Уж если он так таинственно говорит об этом, то, наверно, подарки и в самом деле необычны.

— Это кошмар какой-то! Боря... Покажи.

Борис нескладно поднялся и, наклонив голову вперед, прошел к двери во вторую комнату, обернулся, поманил Катю пальцем, предлагая убедиться, что подарки и в самом деле стоят того, чтобы на них взглянуть. Оставив сумку на полу в прихожей, Катя с опаской подошла к двери, заглянула в комнату, но не успела ничего заметить — Борис с силой втолкнул ее внутрь, плотно закрыл за собой дверь и повернул ключ в замке. Катя молча смотрела на него, зажавшись в дальний угол — только теперь она начала понимать, почему ребята так настойчиво ее приглашали.

— Все ясно? — спросил Борис.

— Ничего не ясно!

— Раздевайся, — проговорил он каким-то будничным голосом, будто предлагал ей отойти от окна или сесть в кресло.

— Ты что, с ума сошел?! — Катя бросилась к двери, но Борис так оттолкнул ее, что девушка, пролетев через всю комнату, по инерции упала на кровать. — Я буду кричать, — проговорила она, прекрасно понимая слабость своей угрозы.

— Давай... Кричи... И не такие кричали, — Борис, не торопясь, начал стаскивать с себя штаны. Толстый зад не позволял ему сделать это легко и быстро, но он спокойно расстегнул молнию, сбросил на пол шлепанцы. — Давай, красотка... Раздевайся. Быстрей закончим — раньше домой пойдешь.

Едва Катя закричала, Борис неожиданным ударом по лицу оборвал ее крик. И тут же, навалившись на Катю мясистым телом, так вдавил ее в мягкую кровать, что она не могла пошевелиться. Просунув руку, он нащупал ремень на ее джинсах и расстегнул пряжку. Катя изо всех сил извивалась под ним, пытаясь освободиться, зацепила рукой лампу, стоявшую на тумбочке, и зеленый плафон мелкими стеклянными брызгами рассыпался по полу. Когда она снова закричала, Борис положил на ее лицо липкую от апельсинового сока ладонь. Теперь Катя не могла не только крикнуть, но даже вздохнуть и только глазами умоляла отпустить ее.

— Хорошо, — пыхтя проговорил Борис, — дыши... Но штанишки тебе придется все-таки снять... Извини, дорогая, но сегодня мне выпало быть первопроходцем... Остальным будет легче... И дорожка протоптана, да и ты маленько успокоишься...

Пока Катя приходила в себя после удушья, Борис достаточно ловко сдернул с нее джинсы, и это как-то сразу лишило ее воли к сопротивлению. Катя все еще пыталась вырваться, выскользнуть из-под громоздкого тела Бориса, но, вдавленная в кровать, быстро теряла силы...

— Ну вот и хорошо, — бормотал Борис, — вот и молодец... Видишь, как у нас с тобой все хорошо получается... А сейчас тебе, милая, будет немножко больно... Ты уж потерпи... Совсем немножко больно... Только не надо шуметь... Такие дела в тишине делаются...

— Пусти, сволочь, — с ненавистью прошептала Катя, задыхаясь под тяжестью Бориса.

— Видишь, сколько в тебе страсти, видишь, сколько огня, — сопел Борис. — Нет, не ошиблись ребята в тебе, не промахнулись... О-о-ой, — протяжно застонал Борис, прижимаясь к ней еще плотнее. Катя услышала этот его стон, теряя сознание, уже в полузабытьи, а когда почувствовала, что Бориса рядом нет и попыталась встать, то увидела, что в комнату входит Игорь. На лице его была уже знакомая ей радушная улыбка, полная доброжелательства, в полумраке сверкнули красивые белые зубы. Легко сняв короткие шорты вместе с плавками, Игорь отбросил их в сторону.

Вадим был третьим.

Придя в себя. Катя увидела прямо над собой его гниловатый подбородок, почувствовала какую-то беспомощную суету на ней, в ней. Она застонала, ненадолго потеряла сознание, а через некоторое время снова услышала бормотание Вадима...

— Какая среда, какая среда получилась у нас сегодня, — сипел он ей в ухо, дергаясь часто, скользко. Придешь еще? — спрашивал он, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Придешь? И мы без этих хмырей...

Сил у Кати хватило только на то, чтобы плюнуть в его кроваво-красный подбородок, усыпанный срезанными прыщами.

— Ничего, — пробормотал Вадим. — Это я стерплю... Я много чего стерплю ради тебя, дорогая... Но и ты потерпи немножко... Совсем немножко...

Катя не помнила, как одевалась, как выходила из затемненной комнаты, как, пошатнувшись, чуть было не опрокинулась на стол, не видела ребят, хотя они были здесь же. Она пришла в себя уже в ванной — Игорь заботливо плескал холодной водой ей в лицо. Увидев его, узнав. Катя в ужасе отшатнулась и это, похоже, его огорчило.

— Не надо так, — он погладил ее по волосам. — Не надо... Не произошло ничего слишком уж страшного... Все это уже бывало с людьми, опять будет... Так уж случилось, Катенька, что в эту среду высшие силы послали нам именно тебя... И ты ни в чем не виновата, и мы тоже не так уж и...

— Уйди... Дерьмо...

Держась рукой за стену. Катя сделала шаг, но от нестерпимой боли остановилась, закусила губу. Постояв несколько секунд, снова двинулась к выходу. Где-то в стороне, в освещенной комнате смазанно мелькнули фигуры Вадима и Бориса — они смотрели на нее и в руках у них были стаканы с шампанским. Игоря она ощущала спиной — тот шел сзади, готовый поддержать ее, если она вдруг снова потеряет сознание. В какой-то момент она чуть было не упала, ухватилась за вешалку, и косо торчащий гвоздь вывалился из стены.

В коридоре на полу Катя увидела свою сумку, с недоумением посмотрела на нее, не понимая, как она попала сюда. Потом, вспомнив, взяла сумку за длинный ремень и поволокла к выходу. Игорь открыл перед ней дверь, помог спуститься на первый этаж и, убедившись, что Катя направилась к своему дому, вернулся.

Все трое вышли на балкон и в свете фонаря увидели, что Катя держится, хоть и медленно, но идет и сил у нее достаточно.

— Дойдет, — проговорил Борис. — Она крепенькая девочка.

— У нас там еще бутылка в холодильнике, — напомнил Вадим.

— Да, — согласился Игорь. — Надо бы по стаканчику. С устатку.

И они все трое вернулись с балкона в квартиру. Полная луна чистого желтого цвета висела над городом, но никто не замечал ее нагловатого вида, поскольку привыкли, поскольку ничего иного в ясном небе и не охи-дали. Некоторые, правда, поглядывали на луну с опаской, подозревая непредсказуемость ее характера, а некоторые, пребывая в трепетном состоянии безжалостной влюбленности, простодушно полагали, что луна всегда будет дарить им это состояние-Заблуждение, глубокое заблуждение. Просто луна до них еще не добралась, она только приучала их к своему невинному виду, сулящему так много прекрасного и возвышенного.

* * *

Катя не помнила, как добралась до дома. И потом она не смогла вспомнить, кто встретился ей у подъезда, с кем здоровалась. Осталось ощущение, что на нее оглядывались, кто-то предложил помочь донести сумку. Сцепив зубы, она шла, отсчитывая шаги и помня только об одном — ей нужно добраться, доползти, доковылять до дому.

— Боже... что с тобой?! — испугался старик, едва увидев внучку.

Не отвечая, Катя отшатнулась назад, закрыла дверь спиной и только услышав, как щелкнул замок, медленно сползла на пол. Подняв голову, она безумным взглядом уставилась на старика, не то не узнавая его, не то пытаясь понять происшедшее.

— Катя! — старик присел на корточки, взял ее голову в свои жесткие, суховатые ладони, всмотрелся в глаза. — Что случилось? Милая... Катя!

Она молча качнулась вперед, упав старику на плечо и только тогда расплакалась. Окинув ее более пристальным взглядом, старик увидел растерзанный вид внучки, обратил внимание на рубашку, так и не заправленную в джинсы, заметил, что и ремень застегнут небрежно, не на ту дырку, помада размазана по щеке, губы искусаны в кровь.

— Кто? — спросил он тихо.

— Вадим...

— Какой?!

— Из соседнего дома... Пашутин.

— Этот красномордый? — старик сверлил Катю своими маленькими синими глазками, прячущимися за густыми бровями с такой настойчивостью, будто заранее знал, что Катя всего не скажет, что ему придется вытаскивать чуть ли не силой каждое слово. Его седые всклокоченные волосы светились под лампочкой, создавая вокруг головы серебряный ореол. — У тебя же спрашиваю — красномордый? — напористо повторил старик.

— Он... С приятелями.

— Как?! Не один?!

— Трое...

— Где?

— В соседнем доме... Там дружок его живет...

— Торгаш?

— Да...

— А пошла к ним зачем?

— Заманили... — Катя впервые подняла голову и посмотрела старику в глаза. — Сказали, что день рождения... Я и зашла на минутку... Сосед все-таки... Я же рядом была, наше окно видела...

Старик смотрел на внучку остановившимся взглядом, не зная что сказать, о чем спросить и вообще как вести себя дальше. Его словно холодом обдало, он чувствовал, что в груди ворочается что-то злое, несуразное, угластое. Он начинал понимать, что отныне, вот с этой самой минуты, прежняя жизнь кончилась и пошла иная жизнь, с другими ценностями, с другими словами и поступками.

Горестная, недобрая, неожиданная. Что ждет его, что ждет Катю он не знал, не догадывался, но твердо и холодно осознавал — начался новый отсчет времени. Жизнь, когда они с Катей вместе ужинали, смотрели телевизор, перезванивались днем по телефону, когда он вечером выходил на балкон и высматривал ее, чтобы успеть вовремя вскипятить чайник, а она, показавшись в конце длинной дорожки, издали махала рукой, улыбалась и прибавляла шагу...

Все это кончилось.

И никогда уже не вернется.

Старик встал, помог Кате подняться, проводил ее в ванную, попридержал дверь, когда Катя попыталась закрыться.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Почти...

— Без глупостей?

— Не беспокойся, деда... Лишних хлопот я тебе не доставлю. Я уже дома.

— Тебя можно оставить одну? — хмуро спросил старик, глядя на Катю из-под нависших бровей.

— Конечно, деда...

— Ты в порядке? — повторил он.

Не отвечая. Катя похлопала его рукой по плечу, с неожиданной остротой ощутив сквозь рубашку суховатое, вздрагивающее тело старика.

— Не закрывайся... Поняла?

— Не буду...

— Чтобы ломиться не пришлось.

— Не придется... Иди, — и Катя закрыла за собой дверь.

Старик остался стоять у двери. Настороженно поводя маленькими острыми глазками, он напряженно прислушивался к каждому звуку, доносившемуся из ванной. Услышал, как упали на пол джинсы, царапнув пряжкой кафельный пол, с мягким шелестом упала рубашка. Потом вода, струя воды…

— Иди, деда, иди, — донеслось из ванной. — Я не закрываюсь...

Старик остановился на пороге комнаты, оглянулся в полнейшей беспомощности. Жизнь навалилась на него столь злобной своей стороной, столь неожиданно и непоправимо, что он попросту не знал, как поступить. Вначале бросился на кухню и, схватив топорик для разделки мяса, выбежал на площадку. Но тут же остановился и, вернувшись в квартиру, прислушался к шуму воды в ванной. Вышел на балкон, все еще сжимая в руке топорик. Отсюда хорошо была видна квартира, откуда только что вернулась Катя. Окна освещены, за шторами мелькали тени, там продолжалась своя жизнь. Значит, насильники еще там, значит, они и не считали нужным прятаться, скрываться. Значит, по их понятию, не произошло ничего особенного.

Старик вернулся в комнату, сел за стол, прижал кулаки к вискам. С силой постучал ими по голове, словно хотел встряхнуть собственные мозги, понять, что же происходит на белом свете, где он оказался, в какой стране, как жить дальше...

— О, Боже, — простонал старик, горестно раскачиваясь из стороны в сторону. Взгляд его, скользя по комнате, наткнулся на телефон, прошел мимо, но тут же вернулся. Это была подсказка и старик, вскочив, подошел к аппарату, набрал по памяти номер.

Трубку долго не поднимали, старик тягостно слушал длинные безответные гудки, остро ощущая в них какую-то безнадежность. Но наконец, в трубке щелкнуло и он услышал человеческий голос.

— Да! — в голосе было и раздражение, и любопытство — кому-то стало даже интересно узнать, кто так настойчиво ломится поздним вечером в чужой дом.

— Леша? — спросил старик.

— Ну?

— Это я, Леша...

— А, Иван Федорович! Рад тебя слышать! Что это не спится тебе по ночам?

— Зайди, Леша...

— Сейчас? — Старик услышал не только удивление, но и огорчение, досаду, нежелание сниматься с места и куда-то нестись на ночь глядя. — Ну, хорошо, — неохотно протянул Леша. — Зайду, если настаиваешь... Оденусь вот только... Если настаиваешь...

— Я не настаиваю... Умоляю, — старик произнес непривычное для него слово, которое уже и не употребляется, потому что всем давно стало ясно — умолять бесполезно кого угодно о чем бы то ни было. Не откликаются люди на мольбы в наше время. Мольбы ближних только раздражают, вызывают досаду, в лучшем случае смешат.

— Хорошо, Иван Федорович... Иду, — и Леша положил трубку.

Он вошел через пять минут — участковый милиционер, сосед по подъезду, Алексей Николаевич, постоянный противник старика в домино и шахматах. Был участковый тощ, рыж, сутул и на человека смотрел пристально и требовательно, такая уж у него была работа.

— Иван Федорович, — начал он с порога, — ты меня напугал... Сижу, по телевизору Поле чудес показывают, какой-то хмырь отказался от миллиона рублей и выиграл яблоко... Да и то, как я успел заметить, надкушенное... Якубович его и надкусил...

— Тише, — старик приложил палец к губам и, уцепившись за рукав тренировочного костюма, в котором пришел сосед, потащил его в комнату, усадил в кресло, сам сел напротив.

— Слушаю, Иван Федорович, — растерянно пробормотал участковый. Он осторожно оглядывался по сторонам, пытаясь вонять причину стариковского беспокойства.

— Значит, так, Леша... Беда. Катю только что... Это... Ну, в общем... Изнасиловали.

— Что?! — вскочил участковый с кресла.

— Сядь, Леша... Я уж побегал по квартире с топориком... Да побоялся ее одну оставить... Мало ли...

— Кто? — Леша побледнел и его веснушки, обычно почти невидимые, проступили так ясно и четко, будто стали выступающими на лице.

— Знаешь этого торгаша, который в соседнем доме квартиру купил? На втором этаже...

— Чуханов?

— Может, он и Чуханов... И это... Два его приятеля...

— Втроем? — ужаснулся Леша.

— Они еще там, — мертвым голосом произнес старик. Праздник у них... Свет в окнах... Их еще можно прихватить... Они даже не разбегаются, представляешь? Вроде, ничего и не случилось. Леша... Это что, уже принято?

— Так, — сказал Леша и взгляд его остановился на окне. — Так, — повторил он, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. — Так... Где Катя?

— В ванной.

— А! — досадливо крякнул Леша, ударив себя кулаком по тощей коленке, обтянутой тренировочными штанами. — Напрасно... Это плохо.

— Что плохо? Почему? — забеспокоился старик.

— Она ведь следы смывает, Иван Федорович.

— Какие следы?

— Да эти вот самые... Ты что, не понимаешь? На экспертизу бы ее... Документ будет, доказательство... Другой разговор начнется...

— Что же ей так и таскать в себе эту бандитскую сперму? — вскричал старик, но тут же прижал ладонь к губам, опасливо оглянулся на ванную.

— Ладно... Разберемся, — острые, угластенькие желваки быстро-быстро забегали под кожей участкового. — Значит, так, Иван Федорович... Слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— Никуда из дома не выходить. Катю не выпускать. Сидеть на месте и ждать.

— Чего ждать-то, Леша?

— Меня жди. Понял? И звонить никуда не надо.

— Не буду.

— Когда Катя выйдет из ванной, пусть сядет и напишет заявление. Подробнее, обстоятельнее, понял?

— Леша... Ты бы видел в каком виде она пришла... Она не сама пришла, ее Бог привел... Какие заявления, какие подробности... Выжила бы... — и вдруг неожиданно старик разрыдался, прижав негнущиеся пальцы к глазам.

— Ну, — Леша совсем растерялся. — Иван Федорович... Нельзя же так... Все обойдется...

— Леша, — старик глянул из-под бровей мокрыми синими глазами, — Леша... Они не только ее... Понимаешь? Они и меня изнасиловали. Вот сижу перед тобой, а у меня щеки горят... Я ведь изнасилованный, Леша, ты можешь это понять?!

— Понял, Иван Федорович, — Леша поднялся. — Все понял. Все, как есть. Ты только не сомневайся. Сиди дома и жди меня.

И, не добавив больше ни слова, участковый выбежал из квартиры.

* * *

Участковый знал Катю давно, выросли в одном подъезде. Он был лет на десять старше, но это не мешало им и поныне перемигиваться, пересмеиваться при встречах. И то, что произошло в этот вечер, потрясло Лешу ничуть не меньше, чем старика.

Он остро ощутил уязвленность, будто и ему нанесли смертельное оскорбление. В конце концов, он был участковым, и как бы ни относился к своим обязанностям, криминальных проявлений на своем участке допустить не мог.

Выбежав из квартиры Афониных, он некоторое время метался, не зная что предпринять — забежать ли домой и надеть форму, или сразу броситься в отделение? А может, к машине? Решение принял единственно правильное — забежал домой, но не для того, чтобы переодеться, а за ключами от машины. И не отвечая на недоуменные вопросы жены, бросился вниз, к жигуленку.

Отделение милиции было в двух кварталах и он входил в дежурную часть уже через пять минут. Его все тут хорошо знали, и разговор с ребятами не затянулся. Прошло совсем немного времени и его жигуленок, набитый милиционерами, уже мчался в обратную сторону. Руководство операцией по задержанию насильников взял на себя капитан Кошаев — невысокий светловолосый крепыш, у которого от постоянной готовности действовать, кажется, навсегда установилось какое-то стремительное выражение лица.

— Значит, так... Определимся, — капитан еще в машине начал давать указания. — Если эти мудаки окажутся на месте, тут же, не теряя ни секунды, разгоняем их по отдельным комнатам...

— Там столько комнат не будет, — вставил Леша.

— Будет! — твердо сказал капитан. Он, похоже, никогда не испытывал сомнений и колебаний. — Одного в ванную, второго в туалет, третьего на кухню, четвертого...

— Четвертого нет, — быстро сказал Леша.

— Тем лучше. Повторяю — по отдельным помещениям и тут же! Ясно? Тут же — вопросы, допросы, признания, протоколы... При малейшем сопротивлении, недоумении — по морде. Ясно? По морде. Не поможет — по яйцам. И еще — наручники. До всех вопросов. До! — Кошаев поднял указательный палец. — Человек в наручниках — это уже не совсем человек. Он сразу чувствует себя на скамье подсудимых.

— Не всегда, — опять перебил капитана Леша.

— Я говорю не о нормальных людях, Леша. Я говорю о подонках, которые даже бабы себе найти не могут, которые скопом на девчонку готовы навалиться... Вот для них наручники — первое отрезвляющее средство.

— Приехали, — сказал Леша и, остановив машину, первым выскочил на тротуар. Не оглядываясь, он бросился к подъезду, за ним устремились остальные. Взбежав на второй этаж, все остановились у двери, обитой коричневым дерматином.

Капитан осмотрел свое воинство, вынул пистолет.

— Давай, — сказал он Леше.

И тот нажал кнопку звонка. Некоторое время за дверью стояла тишина, потом кто-то осторожно приблизился к дверному глазку. Леша снова нажал на кнопку звонка, хорошо представляя себе, как раздражающе громко звенит он там, в квартире.

— Кто? — раздался, наконец, вопрос.

— Свои, — ответил капитан.

— Свои все дома.

— Открывай! Милиция!

— Милиция после шести вечера не имеет права...

Капитан не стал дожидаться, пока глумливый голос закончит перечислять его права, и дважды выстрелил в замок. Но дверь не открывалась, хотя пулями начисто вывернуло замок из слабоватой клеёной двери.

В квартире раздались суматошные голоса, которые можно было истолковать, как согласие открыть дверь, но капитан, не раздумывая, двумя выстрелами выворотил из гнезда и второй замок. Когда дверь под напором нескольких человек рухнула внутрь, милиционеры в глубине квартиры увидели трех парней, которые, кажется, из последних сил старались сохранить невозмутимость.

Вадим попытался было что-то объяснить Леше о правах милиции в ночное время, но участковый, не слушая, стукнул кулаком в его красный подбородок. Голова Вадима дернулась, его отбросило к стене, а когда он выровнялся, на запястьях у него уже поблескивали наручники.

— Что происходит? Что случилось? — плачущим голосом, озираясь по сторонам, спрашивал Вадим. Он, видимо, хотел увидеть своих друзей, чтобы как-то определиться, получить поддержку, но никого из них рядом не оказалось.

— Отвечаю! — крикнул капитан Кошаев, с силой толкая Вадима на стул. — По поступившим сведениям в этой квартире совершено опасное преступление — изнасилована девушка. В данное время она дает показания, пишет заявление. Кто, кроме тебя, участвовал в изнасиловании? — спросил капитан напористо, так, словно преступление самого Вадима уже доказано.

Вадим начал пожимать плечами, попытался было развести руки в стороны, но наручники помешали сделать этот недоуменный жест. Да и капитан пресек все его попытки протянуть время.

— Отвечать! — гаркнул он в лицо Вадиму. — Кто организатор? Ты все затеял?

— Да нет, почему именно я...

— Кто? Тот длинный?

— Никакого насилия... Все по доброму согласию... Она сама не возражала...

— Ясно. Изнасилования не отрицаешь!

— Неужели вы думаете...

— Ты! Мудак! Мне нечего думать. Теперь уже ты думай. И советую — давай показания по доброму согласию. Алексей! Составляй протокол. Один уже сознался.

— Я не сознавался, я только сказал...

— Ну! Слушаю тебя! Что ты сказал? Что все было по доброму согласию? Одна невинная девушка с тремя такими битюгами по доброму согласию? Да тут корова взвоет!

— Видите ли, капитан, — рассудительно начал Вадим, но Кошаев не пожелал его слушать.

— Почему вешалка сорвана? Почему лампа в спальне разбита? Почему битая посуда в комнате на полу? Откуда кровь на кровати? Это доброе согласие? Все. Хватит трепаться. Факт установлен. Участники задержаны. Признания получены. Алексей, пиши протокол. Этот красномордый уже созрел. Подпишет.

— А если не подпишет? — нервно усмехнулся Вадим.

— Тогда я с его яйцами сделаю то же, что и с дверными замками! Понял? — гаркнул капитан в лицо Вадиму с такой силой, что тот отшатнулся, ударившись затылком о стену.

— Между прочим, я могу и не отвечать на вопросы без адвоката, — неосторожно произнес Вадим, когда капитан уже направился к выходу из кухни.

— Что? — резко обернулся он и снова приблизился к Вадиму. — Алексей, ты слышал? Задержанный оказывает сопротивление. Ты видел, как яростно он сопротивляется? Видел?

— Видел, — кивнул Алексей. — Очень яростно. Он просто бросается на работников милиции с кухонным ножом. И только счастливая случайность и профессиональное мастерство позволило группе захвата избежать жертв.

Капитан с уважением посмотрел на Алексея, который так быстро сообразил, что нужно ответить, даже голову склонил к плечу слушая те слова, которые ему сейчас больше всего требовались.

— Ты слышал? — с улыбкой спросил он у Вадима. — Тебе только что зачитали строчки из протокола, который ты подпишешь. Ведь подпишешь?

— Ни за что! — выкрикнул Вадим. Он хотел еще что-то произнести, но мощный удар по лицу отбросил его к стене. А едва он выровнялся, капитан снова послал его в угол.

— Ишь какой свирепый! — проговорил Кошаев врастяжку. — Ишь, какой злобный! Да он просто псих какой-то... Это же тот самый сексуальный маньяк, которого мы так долго ловили... Алексей! Глянь в окно!

— А что там? — не понял Алексей.

— Полнолуние! С этими психами при полной луне происходят страшные превращения. Ты читал ориентировку про маньяка, который питается женскими грудями? Вот он! Перед тобой! — капитан выбросил вперед руку так, что его указательный палец уперся Вадиму в переносицу. — Они едят отрезанные груди сырыми, так что кровь течет по подбородку! Алексей! Ты посмотри на его подбородок! Он же весь в кровище!

— Это не я, — пробормотал Вадим. — Вы меня с кем-то путаете...

— А потом, когда луна скроется за горизонтом, они, видите ли, ничего не помнят.

— Катя сама ушла... Ничего мы у нее не откусывали...

— Только трахали?

— Да... да.

— Алексей! Пиши!

И, не задерживаясь больше на кухне, капитан решительными шагами вошел в комнату, где допрашивали Бориса. Этот держался крепче хныкающего Вадима, сидел насупившись, на милиционеров поглядывал настороженно, но без боязни.

— Так, — произнес капитан, подходя. — Один уже дал показания. Признался во всем и протокол подписал. А ты?

— А что я? — усмехнулся Борис. Его тяжелая налитая фигура, взгляд исподлобья, мощная выстриженная шея, выпирающий живот создавали впечатление непокорности.

— Ты признаешься?

— В чем?

— В изнасиловании, — капитан, отвечая на вопросы Бориса, начинал терять терпение.

— Не понимаю, о чем вы говорите...

В ответ капитан, не раздумывая, со всего размаха влепил такой мощный удар Борису в лицо, что того передернуло.

— Нарушаете, гражданин начальник, — Борис сплюнул кровавую жижицу на пол. — Нехорошо.

— А что хорошо?

— Всегда можно договориться по-человечески.

— Так, — протянул капитан. — Что же тебе мешает договариваться с людьми по-человечески?

— Ничто, в общем-то, не мешает...

— И ты показал, как это делается на практике, да?

— Ну, зачем так, капитан...

— Ха! — крякнул Кошаев. — Новые русские! Молодые, хваткие, решительные... Надежда и опора страны!

— А почему бы и нет? — спросил Борис. И в ответ получил еще один удар.

— Красномордый все на этого валит, — пояснил капитан милиционеру, который стоял рядом. — Он у них организатор, вдохновитель и главная ударная сексуальная сила. Вон хряк какой! Брюхо нажрал... Составляй протокол. Я вижу, он и в самом деле тянет на главаря.

— Ничего не буду говорить и ничего не подпишу, — сказал Борис.

— Совсем ничего не скажешь? — улыбнулся капитан.

— Совсем.

— И не подпишешь?

— Ничего, — Борис зло глянул на капитана.

— Очень хорошо, — неожиданно согласился Кошаев. — Можешь оставить его в покое. Не надо ничего спрашивать. Никаких вопросов, никаких протоколов. Сунем на сутки в камеру к уголовникам, но им надо сказать, что, дескать, насильник, девочку изуродовал... Они его всю ночь трахать будут во все дырки, которые только смогут обнаружить. Я смотрю, жопа у него прямо бабья... Для уголовничков будет просто подарок. А наутро его передадут в соседнюю камеру, выменяют за пару бутылок водки...

— Вы что это, серьезно? — побледнел Борис.

— И главное — по закону, — с улыбкой ответил капитан. — И по справедливости. Ты должен знать, что чувствовала девочка, когда удовольствие получал. Все, с этим ясно. Пойду посмотрю, как там долговязый вертится на крючке у правосудия.

— Товарищ капитан, — жалобно протянул Борис, только сейчас, видимо, осознав опасность, которая нависла над ним.

— Слушаю, — обернулся Кошаев.

— Ну, разберитесь вы... Нельзя же вот так...

— Как? Ты решил заговорить? Может быть, и протокол подпишешь?

— Ну... Если он будет соответствовать действительности... Почему и не подписать...

— Сейчас сюда доставим девочку, проведем очную ставку, запишем ее показания, запишем твои возражения, если таковые будут, сопоставим с показаниями остальных членов банды...

— Да какой банды, товарищ капитан? — взмолился Борис. — Ну, собрались ребята, ну, шампанского выпили...

— Вот и я о том же! Сейчас шампанское пьют только бандиты и их любовницы.

— Ну, не так уж я и виноват...

— А как ты виноват?

— Посидели, поговорили...

— Девчонку трахали?

— Понимаете...

— Я задал вопрос! — заорал Кошаев. — А ты, мразь поганая, сучий потрох, обязан на него отвечать. Если отвечать не желаешь, то через полчаса будешь в камере. Там о твоей жирной заднице давно мечтают. Человек двадцать в камере... На всех нарах перебываешь.

— Я же не отказываюсь...

— А я задал вопрос. Было?

— Ну... было.

— Все трое?

— Да...

— Кто первый?

— Понимаете...

— Повторяю вопрос... Кто первый?

— Ну... Ребята сказали... Иди ты...

— Кому сказали? — бесконечно терпеливым голосом произнес капитан Кошаев.

— Мне...

— И ты пошел?

— Пришлось...

— Бедный... Как же он страдал! — Кошаев посмотрел по сторонам, призывая милиционеров в свидетели. — Я же сказал — главарь. Так и оказалось. — Ты сколько весишь? — неожиданно спросил он у Бориса.

— Что? — не понял тот.

— Повторяю вопрос для идиотов... Твой вес? В килограммах.

— Ну... Восемьдесят семь... Может быть, девяносто...

— Ясно. Центнер. Алексей! — крикнул Кошаев в сторону кухни. А когда из двери выглянул участковый, спросил, — Сколько весит, по-твоему, эта девочка... Потерпевшая?

— Да на сорок пять потянет... С сумкой.

— Представляете картину? — Кошаев снова всех обвел гневным взглядом. — Представляете, что делал на ребенке этот вонючий центнер с яйцами?

— Она, между прочим, была уже... — начал было Борис, но Кошаев не дал ему закончить.

— Заткнись, дерьмо! Там вся простынь в крови! Это что, твоя кровь? Отвечай на вопрос!

— Я же не гинеколог, капитан, — попытался свести все к шутке Борис, но капитан проявил твердость.

— Ты им станешь. Обещаю. Пишите протокол. А потом повезем всех на экспертизу. Они же еще члены не успели отмыть, хряки вонючие.

И Кошаев прошел в спальню, где с некоторой вольностью, забросив ногу на ногу, сидел в низком кресле Игорь и терпеливо, с явной снисходительностью, объяснял старшине, что он ни в чем не виноват, что только стечение странных обстоятельств вынудило его... Не говоря ни слова, Кошаев с силой поддал красивую загорелую ногу Игоря.

— Сидеть прилично! — гаркнул он сознательно громко, сразу ломая тихую задушевную беседу.

— Не понял, — улыбнулся Игорь, но ногу все-таки подтянул поближе к сиденью кресла.

— Сидеть прилично! — снова заорал капитан и изо всей силы поддал вторую ногу Игоря.

— Мне кажется, капитан, — начал Игорь с некоторым вызовом, — что ведете вы себя несколько...

— Что?! — Кошаев приблизился к самому лицу Игоря. — Что тебе кажется, мудак недоделанный? А ну повтори!

— Прежде чем так говорить...

— Ну? Ну? — поощряюще прошипел Кошаев. — Ну?

— Надо разобраться... Дело в том, что...

— Дело в том, что твои сраные подельники уже дали показания. И подписали протоколы. Из них следует, что главный преступник ты, пидор позорный! Ты заволок девчонку в квартиру! Ты затеял все это дело! Ты! — и, схватив Игоря за нос, капитан с такой силой сжал его, что из глаз парня потекли слезы.

— Вы ответите! — сумел выкрикнуть Игорь, но мощная пощечина, которую влепил Кошаев, не дала ему возможности продолжить предупреждения.

— Пока отвечать будешь ты. Кто затащил девчонку в квартиру? Отвечать!

— Вы взялись, капитан, так круто, что право же я затрудняюсь...

— Затрудняешься? — ласково улыбнулся Кошаев. — Помогу. Сейчас твои мозги обретут необходимую ясность. Только что я пообещал твоему толстожопому приятелю отправить вас на ночь в камеру к уголовникам.

— Ну и что?

— Не возражаешь?

— Если у вас есть такие права... Пожалуйста.

— А ты знаешь, что делают уголовники с такими красавчиками, как ты? С такими вот красавчиками, которые попадаются на изнасилованиях? Знаешь? Сначала они их полотенцем попридушат, чтоб не очень сопротивлялись, чтоб тело приобрело нужную мягкость, податливость, женственность... А потом трахают. По очереди. Вся камера человек из двадцати. Отказываться у них не принято. А когда все насытятся вами, сволочами, то передадут в другую камеру... А там тоже несколько десятков крутых ребят, истосковавшихся по женской ласке. Ты даже не представляешь, каким станешь любвеобильным к концу первой недели... И это уже на всю жизнь, красавчик. Это уже навсегда.

— Вы этого не сделаете, — в полной растерянности пробормотал Игорь. — Вы этого не сделаете...

— Почему? — поинтересовался капитан.

— Это жестоко.

— Да? В самом деле? Тогда скажи мне, пожалуйста, ответь будь добр, сучий ты потрох... Откуда взялись эти кровавые пятна на простыне? Как они появились?

— Я здесь не хозяин... Это квартира Бориса...

— Так, начинаем валить друг на друга. Не переживай, — перебил Кошаев, заметив, что Игорь опять хочет возмутиться. — Ты не первый. Твои подельники уже успели все на тебя свалить. Говорят, если бы ты не затащил девчонку в квартиру, то вообще ничего бы не было... Старшина, — повернулся капитан, — созвонись с ребятами... Пусть приготовят камеру... Чтоб она была достаточно населена, чтоб там уже ждали любовных ласк и готовились...

— Вы этого не сделаете...

— Только так! — отрезал Кошаев. — Только так. А дальше мне уже будет совершенно неинтересно, сколько вам дадут, будет ли суд, отпустят ли вас на свободу, может быть даже президентские награды выдадут, с некоторыми это случается... Вы свое уже получите. Паскуда, — прошипел капитан самое страшное ругательство, которое только подвернулось в этот момент. — По скольку раз трахнули девчонку?

— По одному...

— Ты первый?

— Нет... Борис.

— Ты второй?

— Да.

— Старшина! Пиши протокол. И этот хряк зловонный готов дать чистосердечные показания. А я пошел за соседями. Такие важные для суда показания лучше закрепить понятыми. Там уже вся площадка забита народом, есть из кого выбрать.

* * *

Когда капитан вышел на площадку, люди, собравшиеся из соседних квартир, расступились, и он увидел, что по лестнице поднимается полковник милиции. Кошаев озадаченно крутанул головой, удивился, но самообладания не потерял.

— Что происходит? — негромко спросил полковник. Его пухловатое лицо было румяным, гладко выбритым, надушенным. Капитан явственно уловил запах сильного одеколона, который распространялся от полковника.

— Задержали насильников.

— Сколько их?

— Трое.

— Трезвые?

— Почти.

— Пройдемте, — сказал полковник и первым шагнул в квартиру. Когда капитан вошел следом, он поставил на место искореженную выстрелами дверь, отгородившись от толпы на площадке.

— Кто эти трое? — спросил полковник негромко.

— Хозяин квартиры Борис Чуханов, Игорь Зворыгин... Не то студент, не то спортсмен... И Вадим Пашутин, сосед. Где-то рядом живет.

— Так, — озадаченно проговорил полковник и протянул капитану руку. — Познакомимся... Пашутин. Николай Петрович.

— Очень приятно, — напряженно ответил капитан, пожимая большую, плотную, надушенную руку. — Капитан Кошаев.

— Так, — полковник не знал, видимо, с чего начать. — И что же они... Сознались?

— Да, — охотно ответил капитан, и в его голосе прозвучало удовлетворение, хотя он сразу понял, что означает совпадение фамилий у полковника и одного из насильников. — Составлены протоколы, — он заговорил громче, привлекая внимание мелькнувшего в дверях старшины. — Все протоколы преступники подписали. И понятые тоже заверили, — капитан яростно подмигнул старшине — не теряй времени, поторопись.

Старшина тут же исчез.

И через минуту-вторую протоколы, до этого момента еще не законченные, были задержанными подписаны. А понятые... Понятым можно потом все объяснить и они подтвердят показания насильников. Насильников нигде не любят.

— Быстро работаете, — проговорил полковник с легкой досадой.

— Стараемся, — капитан расчетливо стал в проходе так, что полностью перегородил выход в комнату и полковник не только не мог пройти мимо, он даже не видел того, что происходит в квартире. А капитан не торопился освобождать проход, вроде бы для того, чтобы иметь возможность поговорить с гостем без свидетелей. Капитан сразу догадался, что полковнику свидетели не нужны.

Кошаев понимал, что не зря появился здесь полковник Пашутин, но не выдержав затянувшейся паузы все-таки спросил:

— А вы-то как узнали о происшествии? Догадались? — Капитан улыбнулся, пытаясь смягчить последнее, неосторожно сорвавшееся словцо.

— Соседи позвонили, — холодно ответил полковник. — Они знают моего кретина... И позвонили... Вы тут такую стрельбу устроили, — полковник кивнул в сторону изуродованной двери, — что они просто в ужас пришли.

— Не хотели открывать, — пояснил капитан. — Были подозрения, что у них там еще жертвы оставались...

— И что же? Нашлись?

— Нет, — капитану не понравился вопрос полковника, какая-то в нем издевка прозвучала, снисходительная усмешка. — Были только эти трое. Полупьяные, достаточно наглые, очевидно уверены в безнаказанности, — нашел и капитан возможность уколоть нежданного гостя.

Полковник понял намек, усмехнулся.

— Дерзите, капитан.

— Виноват, — капитан покорно вытянул руки вдоль тела, склонил голову.

— Да ладно... — полковник махнул рукой. — Что намерены делать? — Он явно тянул время, не зная, как поступить, капитан это видел. Задача полковника была для него ясна — освободить, забрать домой сына. Но насильников трое, а настаивать на освобождении всех полковник не мог. Слишком громким оказалось задержание — у подъезда собралось не менее полусотни жителей окрестных домов, возбужденных, нетерпеливых, готовых на скорую расправу. И вот так просто выйти с сыном и увести его...

Нет, это уже было невозможно.

— Доставим по назначению, — ответил Кошаев. — Пусть переночуют, подумают, сны посмотрят... А утром ими займется следователь. Так примерно.

— В отделение доставите?

— Даже не знаю, — слукавил капитан. — Помещение у нас... Сами понимаете...

— Ясно. А если я попрошу доставить их все-таки в отделение? Ведь это в вашей власти?

— Некуда, товарищ полковник! Не укладывать же их на ночь в кабинете начальства...

— Под скамьями переночуют... А? — полковник прекрасно понял затею капитана — отправить насильников на ночь в тюрьму, а уж там они свое получат.

— Жестко будет под скамьями-то, — усмехнулся капитан.

— А может, столкуемся?

— Ну, что ж, — Кошаев не хотел так быстро сдаваться. — Позвоните дежурному по городу, объясните положение... Если поступит такое указание... Нет проблем.

— Пойдите мне навстречу, капитан, — Пашутин дружески похлопал Кошаева по плечу. — Вам зачтется.

— Хотите посмотреть? — спросил капитан, чтобы не отвечать на слова полковника, уйти от обещания. Он быстро взглянул в сторону комнаты, увидел стоящего в дверях участкового. Тот был в тренировочном костюме и, может быть, поэтому полковник не обратил на него внимания, решив, что разговор с капитаном понятен только им двоим. — С протоколами все в порядке? — спросил Кошаев, выделив слово “все”.

— Да, документы оформлены.

— Покаялись?

— Очень сожалеют о случившемся... Бес, говорят, попутал... Хотя...

— Ну-ну? — поощрил капитан участкового. — Что еще?

— Есть основания полагать, что у них здесь каждую среду происходит нечто подобное.

— Что значит подобное? — резко спросил полковник, первый раз дав понять, что он здесь тоже не случайный человек. — Вы хотите сказать, что они каждую среду кого-то насилуют?

— В той или иной мере.

— Говорите яснее!

— Есть банные дни, — улыбнулся Леша, почувствовав поддержку капитана. — В некоторых конторах установлены библиотечные дни... А у этих среда была женским днем. Или, лучше сказать, днем сексуальных утех.

— Они так сказали? — спросил полковник.

— Ну... они выражаются иначе... Но именно в этом признались. Как это бывает... Один неосторожное словечко обронил, второй подтвердил, третий уже подробнее... Кстати, именно Пашутин и рассказал о среде.

— Да? — недобро глянул полковник на участкового. Будто заранее зная, где сейчас находится его сын, он, не колеблясь, свернул на кухню. В его неторопливости чувствовалась уверенность человека, который привык поступать по-своему, который знал, что он имеет право поступать так, как считает нужным.

На пороге кухни Пашутин остановился. Вадим сидел у газовой плиты, сложив на коленях руки, сцепленные наручниками. Увидев отца, вскочил, попытался улыбнуться, но удар отцовского кулака бросил его на пол. После этого пощечины капитана должны были ему показаться почти ласковыми. Хныкая и, размазывая рукавом кровь на лице, Вадим поднялся.

— Вообще-то избивать задержанных не положено, — улыбаясь проговорил капитан. — Но в воспитательных целях, в исключительных случаях, в порядке родственного общения... не помешает. С моей стороны нет возражений.

— Ну, что сынок... Прекрасно провел вечер? — спросил Пашутин негромко, он, похоже, вообще никогда не повышал голос. — Получил удовольствие?

— Батя! Да если бы ты знал эту шалаву...

— Катя — шалава? — тихо спросил участковый, остановившийся в дверях. — Я правильно тебя понял?

— А что? — с вызовом ответил Вадим, но продолжить не успел — нога отца, словно сама по себе, дернулась вперед, в самый пах Вадима. Удар, видимо, достиг цели, тот вскрикнул, как подстреленный и, схватившись скованными руками за пораженное место, рухнул на кухонный пол.

— Отдай мне его, капитан, — попросил полковник. — Ты не накажешь его сильнее...

— Берите, — легко согласился Кошаев. — Если вам удастся провести его через толпу у подъезда... Там не только гневливые старушки, там, как я успел заметить, стоят и ребята, которые запросто могут оторвать ему яйца.

— Вы думаете? — с сомнением проговорил Пашутин. — Как же нам поступить...

— Есть еще одна проблема... Что делать с теми двумя? Они же первыми начнут строчить жалобы во все концы... Сами знаете, как бывает в таких случаях. На вашего и валить будут... Дескать, одного вытащили, спасайте и нас...

Полковник крякнул досадливо, отвел назад ногу для еще одного удара, но сдержался, повернулся к капитану.

— Как же быть?

— Ну как... Если очень уж настаиваете, можете забрать... Но тогда напишите расписку.

— Какую расписку? — опешил Пашутин.

— Обыкновенную... Форма свободная... Я, такой-то и такой-то, пользуясь предоставленным мне правом, забираю насильника Вадима Николаевича Пашутина для содержания в домашних условиях. Обязуюсь по первому требованию предоставить вышеупомянутого насильника органам правосудия в целости и сохранности... Дата, подпись, должность... Так примерно, — капитан смотрел ясными невинными глазами.

— Шутите? — глаза полковника сузились, и без того румяное лицо налилось кровью, пухлые щеки еле заметно задрожали от сдерживаемого гнева.

— А вы? — спросил Кошаев.

— Ты не прав, капитан, — тихо произнес полковник. — И я постараюсь доказать тебе это. Ты не прав.

Нескладно повернувшись, полковник споткнулся о скомканный коврик, пересек прихожую, и, отодвинув сломанную дверь, вышел на площадку. Люди опять расступились перед ним. Пашутин молча спустился на первый этаж, вышел из подъезда. Наклонив голову, ни на кого не глядя, он направился к своему дому.

Некоторое время все молчали, потом участковый, не выдержав, тронул Кошаева за локоть.

— Куда повезем?

— Куда, куда... В отделение.

— Ты же хотел их к уголовникам подселить!

— Мало ли чего хотел... — раздраженно ответил капитан. — Попросил человек, надо откликнуться... Что спрашиваешь, сам понимаешь. Ты вот что, — капитан поднял голову, — в этих домах всех знаешь... Найди надежных понятых, таких, чтоб не дрогнули, чтоб выдержали давление, а давление будет... И пусть подпишут наши протоколы. Дескать, сами слышали, как насильники признавались в совершенном преступлении, каялись... Ну, и так далее. Протоколы должны быть железными.

— Понял, — кивнул Леша.

— Этого полковника я встречал в городском управлении... Знаю его немного. Сынка своего в беде не оставит. Все рычаги задействует.

— Нисколько не сомневаюсь.

— И это... Девчонке помоги составить заявление. Чтоб грамотно было, убедительно... И от своего имени бумагу напиши. Перед тем, как в отделение доставить, я на экспертизу свожу. Пусть и там напишут, где их члены побывали в этот вечер.

Пройдя на кухню, Кошаев столкнулся с затравленным взглядом молодого Пашутина.

— Вы это... Не отправляйте домой... Он меня убьет...

— Ох-хо-хо, — вздохнул капитан. — Если бы я был уверен в этом, то сам отвел бы тебя к родителю. И пусть бы он убивал тебя всеми доступными способами. Главное, чтоб добился своего.

* * *

Старик проснулся рано, едва начало светать. Какое-то время лежал неподвижно, глядя в потолок, но постепенно события прошлого вечера начали как бы просачиваться в его сознание. И вдруг он вспомнил все, что произошло накануне. И словно какая-то сила подбросила его с кровати.

Он сел, осмотрелся по сторонам.

Прислушался.

Из-за двери доносились приглушенные звуки, он даже не смог определить, что это, откуда. Старик вышел из своей комнаты и только тогда заметил, что кровать Кати пуста. Он бросился в прихожую — сумка висела на месте. И снова до него донесся слабый, невнятный шум. Он осторожно прокрался к ванной — там шелестели струи воды, разбиваясь о целлофановую штору.

— Катя, — позвал он.

И не услышав ответа, постучал.

— Здесь я, — послышался голос Кати. — Не беспокойся...

— Ты что, всю ночь там просидела?

— Почти.

— Выходи, хватит тебе плескаться, слышишь?

— Сейчас, — ответила Катя. — Сейчас выйду. Отойдя от ванной, старик направился на кухню, включил газ, поставил на огонь чайник. Заглянув в холодильник, убедился, что на завтрак есть, все что требуется — два пакета кефира, пачка пельменей, творог, масло.

— Ну и слава Богу, — пробормотал старик, подходя к окну. В предрассветном сумраке невдалеке темнел серой громадой дом, в котором и произошли вчера печальные события. Даже сейчас старик остро почувствовал, что само здание стало ему ненавистным. — Убийцы, — прошептал он. — Самые настоящие убийцы... Они убили прежнюю Катю, убили меня...

Старика охватило ощущение непоправимости беды. Угнетенность была настолько сильной, будто не просто пострадал, а умер самый близкий человек, а он, Иван Федорович, остался один на земле, отныне и навсегда один...

Давно закипел чайник и струя пара заполнила всю кухню, холодное окно покрылось капельками воды. И только тогда старик спохватился, выключил газ.

Поспешно, чуть ли не воровато, вышла из ванной Катя и, наклонив голову, прошла в свою комнату. Толкнув за собой дверь, отгородилась от старика. Он уже заметил эту ее новую привычку — она отгораживалась от него, не смотрела в глаза, старалась побыстрее прошмыгнуть мимо. Это была разительная перемена — Катя всегда была спокойной и улыбчивой.

Сам того не заметив, старик глухо простонал, направился было к Катиной комнате, но на полпути остановился, вернулся на кухню. Он не знал, что ей сказать, как приободрить.

— Катя! — крикнул он. — Чай!

— Иду, — ответила Катя, но из комнаты не вышла. Старик заварил чай, ополоснул чашки, поставил на стол сахар, нарезал хлеба, вынул из холодильника масло. Простыми, неторопливыми действиями он пытался заглушить в себе непрекращающийся жалобный вой. Не будь дома Кати, и старик бы завыл, протяжно, негромко, со звериной тоской. “Ведь знал, что творится в городе, все знал дурак старый, — казнил он себя. — Что бы тебе выйти, встретить, проводить домой... Нет, с балкона ручкой махал... Домахался...”

Да, старик во всем случившемся винил себя. Единственное, что давало слабое утешение — насильники получат по заслугам. “Но Катя, — простонал он, — Катя...”

— Чай стынет! — опять громко напомнил старик. Он почти кричал, стараясь заглушить в себе непрекращающийся скулеж.

— Деда... Пей без меня.

— Что так?

— Не могу... Ну не могу, — Катя вышла из комнаты и, подойдя, прижалась к его суховатому, но сильному еще плечу. — На себя в зеркало смотреть не могу, — прошептала она сквозь слезы. — Противно.

— Ну это ты напрасно, — без большой уверенности проговорил старик. — Чего не бывает... Мало ли...

— Нет сил, понимаешь?

— На работу пойдешь?

— Не хочу.

— Надо как-то объяснить...

— Говорю же — нет сил.

— Уволят...

— Пусть.

— А знаешь, — старик отстранился и посмотрел Кате в глаза, — я вот сейчас вспомнил... У нас же на третьем этаже врачиха живет, хорошая врачиха, здоровается всегда...

— Ну и что?

— Пусть она выпишет тебе что-нибудь... Больничный лист какой-нибудь, справку... На неделю, а?

— Не надо. Придется все рассказать...

— Ничего не придется рассказывать. И так уж весь дом знает, — неосторожно сказал старик и тут же пожалел, ругнул себя за болтливость.

— Весь дом?! — отшатнулась Катя.

— А как же? Милиция приехала, дверь высаживали, по замкам из пистолета стреляли... Когда этих бандюг увозили, чуть ли не сто человек собралось... Все сходили, на вывороченную дверь посмотрели, руками пощупали, внутрь заглянули... У них, оказывается, это не первый скандал, и раньше случалось кое-что. Не так круто, конечно, но случалось...

— Что же теперь, мне и из дома нельзя выйти?

— Почему нельзя? Можно. Вместе выйдем.

— Пальцами будут показывать, деда!

— Пусть попробуют! Я им эти пальцы быстро повыверну!

— Расспрашивать начнут... — Катя все еще стояла, прижавшись к старику и перед ее остановившимся взглядом, кажется, проносились картины вчерашнего вечера. — Он и говорит мне... А сейчас, говорит, милая, тебе будет немножко больно...

— Пожалел, выходит, — обронил старик.

— Посочувствовал.

— Все-таки схожу к врачихе... Сюда звать не буду, попрошу, чтоб она без тебя выписала больничный лист.

— Не сможет, — Катя отошла, присела к столу. — Она же не по нашему участку.

— Сговорятся, — заверил старик. — Свои люди... Ее выручат, она выручит... Всем жить надо.

— Я не пойду на работу, — сказала Катя, помолчав. — На себя глаз поднять не могу, не то что на людей. Может быть, попозже... Когда-нибудь.

— Ты вот что, — голос старика окреп, в нем прозвучали даже металлические нотки. — Нечего вперед заглядывать. Как будет, так и будет. Ясно? Пока ты дома, спешить никуда не надо, на поезд не опаздываешь. Скажи мне вот что... Тебе врач нужен? Тебе...

— Нет, что ты! — испуганно вскрикнула Катя.

— Подумай. Я бы позвал... Пусть бы наша соседка с третьего этажа заглянула, а? Она как раз по вашим делам. Ты уж скрепись как-нибудь, поговори с ней, расскажи что там и как... Подожди, не перебивай. Не для себя, для меня это сделай.

— Как для тебя? — не поняла Катя.

— А вот так. Я же себе потом не прощу, если что-то неладно будет... И я должен знать, что сделал все возможное, ни от чего не уклонился, ничем не пренебрег... Поняла? Спать не смогу, если врачиха меня не успокоит. Я и так не знаю, что сказать твоим, когда они из этих эмиратов вернутся с барахлом, будь оно трижды проклято!

Катя поднялась, прижалась к тощеватым плечам старика, обхватив его руками, словно в последней надежде, в последней попытке спастись.

— Так я пойду?

— Ну... Иди, — выдохнула она и наклонив вниз голову, скользнула в свою комнатку.

Соседка уже собралась на работу, уже одетой застал ее старик у вешалки, но когда она увидела его, взглянула в затравленные глаза, сразу поняла в чем дело.

— Иду, Иван Федорович... Сейчас прямо и зайду.

Халат она надела уже в прихожей, шагнувшего было за ней старика, молча развернула и, подтолкнув в сторону кухни, зашла к Кате. Ее не было почти час, и все это время старик сидел на кухонной табуретке, зажав ладони в коленях, и тихонько подвывал от беспомощности, от невозможности что-то сделать, А едва услышал, как открылась дверь Катиной комнаты, бросился к врачу.

— Ну? — единственный вопрос светился в его синих несчастных глазах.

— Что тебе, Иван Федорович, — она увлекла его в прихожую подальше от Катиной комнаты. Стянув с себя халат, женщина свернула его в клубок и сунула в хозяйственную сумку, как использованный инструмент. Полноватая, усталая, пожилая, она и сама не знала, что сказать старику. Тот смотрел на нее с такой надеждой, что женщина растерялась. — Вы только не волнуйтесь... Все не так уж и плохо.

— Но все-таки плохо?

— А что же вы хотели, Иван Федорович? В таких случаях и не бывает слишком хорошо. Да, печально. Девочка-то у вас не из крепеньких, не из... Да ладно. Похоже, все это у нее впервые... Тут психологический фактор может оказаться куда существеннее всего остального, понимаете?

— О, Боже, Боже, — простонал старик, закрыв глаза.

— Пусть сидит дома, отдыхает, набирается сил... Время лечит. Ей многое нужно просто забыть.

— Она из ванной не вылезает, — прошептал старик, опасливо косясь в комнату. — Я уж додумал — не тронулась бы умом... И так бывает, а? Ведь бывает?

— Вроде, обошлось, — возразила женщина. — Я ничего такого не заметила. Катя... сильная девочка. Вполне владеет собой.

— Да-да, — обрадовался старик. — Она у нас такая, она, знаете... — и вдруг, не в силах больше продолжать, старик тихо, беззвучно заплакал. Не вытирая слез, не отводя взгляда от врача, он словно ждал еще каких-то слов, не то утешительных, не то безжалостно жестких.

— Пусть сидит дома. Документы я сделаю. Позвоните к ней на работу, она о работе беспокоится... Скажите, что заболела. Простыла, ногу подвернула... Что угодно можете сказать.

— Да, — кивнул старик как-то отстранение. — Я понимаю... Я позвоню. Скажу, что простудилась...

— Да не убивайтесь вы так, Иван Федорович! — Женщина встряхнула старика за плечи. — Ну, нет сил смотреть на вас... Обойдется, Бог даст. Вы меня слышите?

— Да-да, все хорошо слышу.

— Что она любит поесть?

— Что любит, — он вытер рукавом мокрые глаза. — Пельмени любит.

— Вот и варите ей пельмени, — женщина ободряюще улыбнулась. — Загляну к вам вечером. Часов в семь-восемь... Что смогла, я сделала, а там будет видно. Авось, обойдется.

— Дай Бог, — прошептал старик. — Спасибо, большое спасибо. Мы будем вас ждать.

Подхватив свою сумку, женщина поторопилась уйти. Закрыв за ней дверь, старик слышал как часто застучали ее каблуки по ступенькам — она опаздывала на работу.

* * *

Через несколько дней Катя получила повестку от следователя. Он приглашал ее для беседы. Она с недоумением и опаской вертела небольшой, мятый клочок бумаги, пыталась вчитаться в подслеповатый текст, но кроме угроз за неявку ничего понять не могла.

— Деда! — позвала она. — Посмотри, что прислали... Вроде, суд намечается.

Старик взял повестку, надел очки, подошел к окну, долго вчитывался, хмыкал про себя не то возмущенно, не то досадливо, но тоже немного понял. Обсуждать с Катей повестку не стал, а вечером отправился к участковому, к Леше. Тот внимательно изучил все пункты повестки, отложил ее в сторону.

— Ну что? — спросил старик, сразу почувствовав, что новости его ждут не самые хорошие.

— Плохи наши дела, Иван Федорович, — сказал Леша напрямую. — Как бы вскорости на свободе не оказались подонки.

— Это как? — осел старик, как от удара.

— Смотри, что здесь написано... Вызывается Катя в качестве свидетельницы. Не потерпевшей, а свидетельницы. То есть, разговор будет не о совершенном преступлении, а о подробностях того вечера. Кто что сказал, кто где сидел, который был час... Ну, и так далее.

— Может, не идти? — спросил старик.

— Придется сходить. Еще повестку пришлют, еще одну... А потом и успокоятся. Дескать, истица сняла свои обвинения и говорить больше не о чем.

— Да не может она идти... Хиреет девка.

— Тогда следователь сам придет... Иногда и такое случается.

— А что ему сказать-то?

— Что написала в заявлении, то пусть и говорит. И ни слова в сторону. Что бы следователь не плел, какую бы лапшу на уши не вешал — от своего не отступаться. Держаться до последнего. А то потом напишет, что потерпевшая не уверена в своих первоначальных показаниях, что путается... Ну, и так далее.

— Значит, идти ей?

— Иван Федорович... Как я могу сказать — идти или нет... Если она в состоянии, пусть сходит.

— Ну что ж, — старик поднялся. — Коли, говоришь, надо, значит, пойдет, — последними словами старик словно хотел снять с себя ответственность.

Леша не возражал. Если ему так легче, пусть будет так.

* * *

Мы, наверно, и сами в полной мере не осознаем нашу потрясающую осведомленность в криминальной стороне жизни. Радио, телевидение, газеты, народная молва, собственный печальный опыт — все это дает ту образованность, которая позволяет смело судить о чем бы то ни было. Номера статей уголовного кодекса, сроки и виды наказаний за те или иные преступления, условия жизни в тюрьмах и лагерях, извращения, которыми насыщены места лишения свободы, оружие разрешенное и оружие запретное, действия наших славных бандитов за рубежом... Кстати, мы гордимся их подвигами там, ничуть не меньше чем победами музыкантов или спортсменов.

Продолжать можно бесконечно.

Все это в нас сидит и, более того, вмешивается в нашу ежедневную жизнь. Эти знания стали частью нашего внутреннего мира, нашей нравственностью. Мы не примем ни одного решения, не произнесем ни единого ответственного слова, не заглянув в потаенную кладовку криминальных знаний. И это уже не просто знания, это уже опыт, жизненная школа, руководство к действию, мораль общества.

Как знать, не превратилась ли и вся огромная страна в скопище разросшихся, неуправляемых банд? И живет она по каким-то странным законам, нигде не изложенным, не утвержденным, по законам, которые возникают в тот самый момент, когда в них появляется надобность... И осуществляют эти законы люди, которые оказываются более многочисленны и безжалостны — вооружены ли они автоматами, гранатометами, должностями или покровительством высших людей государства...

Да, конечно, мы помним и другие времена, более законопослушные, справедливые, хотя люди со странными фамилиями, просочившиеся к власти, убеждают нас в противоположном — дескать, не было таких времен...

Были. И совсем недавно.

Но сегодня, что происходит сегодня — дети с молоком матери впитывают похождение пожирателя женщин Чикатило, живут в атмосфере, насыщенной пороховым дымом, гарью сожженных машин, на улицах, оглашаемых криками умирающих — зарезанных, взорванных, расстрелянных... А десятки миллионов, отсидевших, вспрыснуты в общество вместе со своими тюремными лагерными представлениями о добре и зле, о правде и справедливости, о чести и достоинстве и о том, какими методами можно и должно все это отстаивать...

И отстаивают.

Люди, с многолетним зековским опытом, не просто придерживаются усвоенных правил в жизни, они несут его в мир, насаждают настойчиво и убежденно, со всей страстностью и искренностью, на которую только способны. И мы впитываем их ценности не потому, что такие уж слабые да безвольные, нет, за их опытом правда жизни, законы выживания в условиях суровых и опасных, надежда уцелеть в том мире, который простирается сразу за нашими окнами...

* * *

Катя медленно шла по длинному коридору, пока не увидела на двери табличку с именем хозяина кабинета — следователь Смоковницын. Постояла, отошла к окну, вернулась, но постучать не решилась, присела на стул, приколоченный еще к нескольким таким же стульям — чтобы не украли. Она настороженно рассматривала этот сумрачный коридор, наполненный молчаливой суетой. Из кабинета в кабинет переходили странно одинаковые люди с бумагами, перелистывали эти бумаги, шелестели ими... Лампочки, когда-то подвешенные к потолку, были разбиты, вывернуты или висели перегоревшие, пыльные, засиженные мухами.

Следователь выглянул сам, выпроваживая посетителя.

— Вы ко мне? — спросил он требовательно, заранее недовольным, осуждающим голосом, очевидно, чтобы человек сразу осознал свое незавидное место в жизни, свою зависимость и подневольность.

Катя молча показала повестку.

— А, — протянул он с каким-то недобрым удовлетворением. — Пришли все-таки. Очень хорошо.

— А что, можно было и не приходить?

— Да я уж подумал было, что вы решили отказаться, — следователь пропустил Катю в кабинет, закрыл дверь, долго, с какой-то церемонностью усаживался за свой стол, будто совершал важный ритуал, от которого многое зависело.

— Отказаться от чего?

— От своих обвинений, — самим тоном, движением локтей, сдвинутыми бровками следователь дал понять, что не одобряет такое количество вопросов, вопросы здесь должен все-таки задавать он. — Присаживайтесь вон на тот стул, он еще и остыть не успел... Может быть, вам это и понравится, — Смоковницын явно произносил гораздо больше слов, чем требовалось. И хотя ничего существенного не сказал. Катя поняла, что перед нею не союзник, перед нею враг.

Она села рядом с тем стулом, на которое указывал следователь. Тот усмехнулся.

— Вам не нравятся теплые стулья?

Катя взглянула на следователя, но не ответила. Наклонила голову к своей сумочке и сцепила на ней пальцы, как бы готовясь переждать, пережить все те испытания, которые ожидали ее в этом кабинете.

Волосы с затылка, из-за ушей длинными прозрачными прядями Смоковницын зачесывал вперед, безуспешно пытаясь прикрыть ими бледную лысину, по цвету напоминающую сырое тесто.

— Сразу меня нашли?

— Да, на дверях написано.

— Что ж вы там сидели... Надо было постучать, — участливо произнес Смоковницын. — Я бы побыстрее выпроводил своего гостя.

— Я слышала голоса... Думала, что вы по делу...

— А мы по делу! — рассмеялся Смоковницын, показав большие желтоватые зубы.

Катя не улыбнулась, не поддержала его усмешливого тона, она еще ниже склонила голову к сумочке, все больше настораживаясь, понимая, что идет подготовка к чему-то неприятному для нее.

— Ну, ладно, — сказал Смоковницын, беря со стола тоненькую папочку. — Сейчас разберемся, — он вчитался в какие-то строчки, перевернул одну страничку, вторую. — Что же это у нас с вами случилось...

— У нас с вами ничего не случилось, — обронила Катя как бы помимо своей воли — она не собиралась ни шутить, ни дерзить, не до того ей было. Просто уточнила из чувства добросовестности.

Смоковницын расхохотался, запрокинув голову и опять Катя, чуть скосив глаза увидела его зубы, но теперь уже все, до последнего.

Зубы у следователя оказались целыми, но великоватыми, словно повылезли из десен больше, чем требовалось. Смех Смоковницына ей не понравился, ненастоящим показался, надсадным, этим смехом следователь будто пытался погасить ее настороженность, склонить к разговору легкому, необязательному, но откровенному. Хоть и немного прожила Катя на белом свете и не часто ей приходилось вести беседы с незнакомыми людьми, но она ощутила четко и даже с какой-то обостренностью — неискренен Смоковницын, не то чтобы лебезит, а как бы подлизывается к ней...

— Итак, — проговорил Смоковницын, посерьезнев. — Вы утверждаете, что вас изнасиловали?

Катя вздрогнула от столь жесткого поворота в разговоре и не поднимая головы, кивнула.

— Как это произошло?

— Там же написано...

— Мне нужны ваши слова, ваши объяснения... То, что написали мусора... сами понимаете, не может служить достаточным основанием для выводов. Свои подвиги по задержанию этих, так называемых, насильников, они описали весьма красочно... Дело до пальбы дошло... Будто банду какую брали. Если им верить, то всем ордена нужно выдать... и по квартире улучшенной планировки, — пошутил Смоковницын, но не улыбнулся. Был строг и холоден.

— Вам виднее, — обронила Катя.

— Их ведь не было при самом факте изнасилования? Или они все-таки присутствовали?

Катя подняла голову и в упор посмотрела в глаза следователю.

— Это тоже может быть предметом шуток? — негромко спросила она. Это тоже смешно?

— Что вы! — воскликнул Смоковницын, спохватившись. — Упаси Боже, если я сказал что-то неуместное, простите, пожалуйста. Я только предложил вам рассказать, как все произошло. И только, — он поднял вверх указательный палец.

— Там есть мое заявление...

— Но я должен быть уверен, что написали его именно вы, что ваше отношение к случившемуся не изменилось, что вы не передумали, не вспомнили чего-то такого, что может изменить картину происшедшего... Поверьте мне, моему опыту... Так бывает очень часто! А в делах, подобных вашему, в делах об изнасилованиях, так чаще всего и бывает, — Смоковницын скорбно покачал головой, огорченный людским несовершенством.

— Мое отношение к происшедшему не изменилось. Я подтверждаю все, что написано в заявлении.

— Ага, — Смоковницын с каким-то преувеличенным вниманием, напрягшись и сдвинув брови, вчитался в бумаги, подшитые в серую рыхловатую папку. — Ага, — повторил он и осуждающе покачал головой. Катя не поняла — осуждает ли он ее за упрямство или же насильников за совершенное злодейство. — Вам известны имена этих... героев?

— Да. Вадим, Игорь и Борис.

— Хм, — усмехнулся Смоковницын, — вы так трогательно назвали их... Фамилии вам тоже известны?

— Вадим Пашутин, Игорь Зворыгин и Борис Чуханов.

— Вы давно с ними знакомы?

— С Вадимом давно... С остальными недавно.

— Как давно? Год? Два?

— Лет десять, наверно... Не меньше. С тех пор, как мы въехали в этот дом... А его семья получила квартиру в соседнем доме.

— Ага, — произнес Смоковницын на этот раз с явным удовлетворением, будто, наконец, уяснил для себя нечто важное. — Таким образом, можно сказать, что с Вадимом Пашутиным вы знакомы с детства, с тех пор как были еще совсем малышами? — следователь проговорил последние слова даже с теплотой, с растроганностью.

— Да, так можно сказать, — кивнула Катя, и Смоковницын тут же записал в протокол и свой вопрос, и ее ответ.

— Скажите, Катенька, как складывались ваши отношения с Вадимом Пашутиным на протяжении этих десяти лет? Вы ссорились? Или были какие-то дружеские отношения?

— Ни того, ни другого.

— Значит, скандалов, детских потасовок у вас с Вадимом никогда не было?

— Нет, — сказала Катя, преодолевая внутреннее сопротивление. Она чувствовала, что вопросы Смоковницына, и содержание, даже подобранные слова обесценивают происшедшее, сводят все к невинному недоразумению. Из чего складывается то ощущение, она не могла понять, но сознавала — разговор идет не в ее пользу. Своими ответами она перечеркивает собственное заявление.

— Хорошо, — кивнул Смоковницын, что-то строча в протокол. — Это важное заявление. Скажите... Вот вы живете с Вадимом в одном дворе, естественно, сталкивались с ним время от времени, встречались... Верно?

— Я с ним не встречалась.

— Нет-нет, — замахал руками следователь. — Я не имею в виду, что вы с ним встречались в смысле... любовном, что ли... Во дворе встречались на одних дорожках?

— Приходилось.

— Здоровались? Приветствовали друг друга кивком, улыбкой, рукопожатием?

— Какие рукопожатия?! — возмутилась Катя. — Привет-привет... Вот и все.

— И это продолжалось все десятилетие?

— Получается, что так, — ответила она с легким раздражением. — Все это десятилетие я встречалась во дворе со всеми соседями, их там несколько сотен...

— Но не все же соседи вас насиловали, — проговорил следователь вроде бы как для себя, словно что-то уяснив наконец.

— Я могу идти? — спросила Катя, поднимаясь.

— Обиделись? — почти радостно спросил следователь. — Напрасно, — он вскочил, вышел из-за стола, снова усадил Катю на стул, чуть ли не силой усадил. — Простите меня, Катенька. Я не хотел вас обидеть. Видите ли, характер нашей работы таков, что приходится иметь дело с самыми грязными человеческими отходами... И что делать, что делать, — горестно покачал головой Смоковницын, — черствеем, грубеем, на язык лезут слова не самые лучшие... Но кто-то должен делать и эту работу... Согласитесь, Катенька!

Катя молчала, глядя на свою сумочку, лежащую на коленях.

— Продолжим?

— Ну, давайте... Чего ух там.

— Скажите... Эти двое других... Зворыгин и Чуханов... Вы их тоже знаете? Вы с ними и раньше были знакомы?

— Игорь часто появлялся в нашем дворе... Он к Пашутину приходил.

— Я встречался с ним, — кивнул Смоковницын. — Красивый парень, спортсмен, надежда факультета... Кстати, в институте о нем очень хорошего мнения.

— Почему бы и нет, — Катя пожала плечами. — Наверно в институте он еще никого не изнасиловал.

— Тоже верно, — согласился следователь с улыбкой, но как-то вынужденно согласился, как показалось Кате, без большой охоты. — А с Борисом... Вы давно знакомы? Ведь он тоже живет в вашем дворе, неподалеку?

— В нашем, — сказала Катя, прекрасно понимая, что не этого ответа ждет от нее следователь. Но она, кажется, нащупала возможность и отвечать на вопросы, и одновременно уходить от ответа.

— Простите... Я спросил, давно ли вы с ним знакомы?

— Да.

— Год? Два? Десять лет, двадцать?

— Мне еще нет двадцати.

— Но десять лет вам есть? — Смоковницын стал заметно раздражительнее.

— Десять есть, — ответила Катя.

— Сколько лет вы знаете Бориса? Как давно с ним лично знакомы?

— Несколько месяцев. Он в прошлом году купил квартиру в соседнем доме. Если вы с ними встречались... если о них везде хорошее мнение... то, наверно, вы все это знаете...

— О, милая девушка! — воскликнул Смоковницын, но Катя чутко уловила раздраженность. — Если бы вы только знали, как много мне известно! Таким образом, я делаю вывод... Вы знакомы с Борисом Чуханиным с прошлого года. Верно?

— Да... Но сказать, что я с ним знакома с прошлого года будет неправильно... Я только знала с прошлого года о том, что он живет в соседнем дворе. Или в соседнем доме, как вам будет угодно. А знакома с ним не была.

— Эти подробности не столь важны, — пробормотал Смоковницын, перелистывая тощую папку. — Главное мы уяснили — к тому вечеру вы уже были знакомы и достаточно давно. Некоторым такого знакомства вполне хватает для замужества. Двинемся дальше... Вопрос такой... Вы часто бывали в той квартире, в которой, как вы утверждаете, над вами совершено насилие?

— Я этого не утверждаю.

— Как? — удивился Смоковницын, готовый обрадоваться столь неожиданному повороту.

— Это утверждают документы, которые лежат перед вами. И еще одно... Насилие и изнасилование... Это ведь разные вещи?

— О! — восхищенно воскликнул Смоковницын. — Вы очень тонко чувствуете слово. Вам надо поступать на юридическую специальность.

— Спасибо. И еще я хочу добавить... Насильники сами признались в том, что они сделали.

— Не будем об этом... Когда в дверь начинают стрелять, в чем угодно признаешься... Они все побывали здесь, в этом кабинете, с каждым из них я имел подробную беседу... Их показания подшиты в этой вот папке... Должен вам сказать, они были весьма откровенны, убедительны...

— И произвели хорошее впечатление?

— Вы часто бывали в квартире, где, по вашему утверждению, вас изнасиловали? — жестко спросил Смоковницын в ответ на укол, который позволила себе Катя.

— Вы так часто повторяете это слово... Будто это доставляет вам удовольствие, — негромко проговорила Катя. Они понимала, что ее слова можно истолковать, как вызов, как дерзость, но не могла сдержать себя.

— Удовольствие сомнительное. Называть вещи своими именами — моя служебная обязанность. И мне не хотелось бы, чтобы когда-нибудь на вас свалились подобные обязанности. Как бы вы сами не называли случившееся, как это не называли другие участники...

— Они всего лишь участники?

— Виновными их может назвать только суд. Даже не я. Суд. Если, конечно, он состоится. Если найдут основания передать в суд все эти бумаги, — Смоковницын с легкой небрежностью сдвинул серую папку на край стола.

— Вы таких оснований не видите?

— Мне поручено разобраться, — Смоковницын был неуязвим для таких вопросов. За десятилетие своей работы он прекрасно освоил науку отвечать, — не отвечая, настаивать, — не настаивая, отрицать — не отрицая. Все многократно выверенные слова были у него наготове и он произносил их, не задумываясь. — Мне поручено разобраться, милая девушка. Что я и делаю в меру своих сил. Я почувствовал ваш упрек в том, что поговорил с ребятами... Но я не могу делать выводы, выслушав только одну сторону... Вы согласны?

— Конечно.

— Итак, я снова вынужден вернуться к вопросу... Часто ли вы бывали на квартире Чуханова.

— Я там не была до того вечера.

— Что пили, когда вас пригласили войти?

— Шампанское.

— Щедро... По нынешним временам шампанское пьют не часто. Было весело?

— Нет.

— Грустно?

— И грустно не было.

— Случаются и такие праздники, — понимающе кивнул Смоковницын.

— Это не было праздником, — поправила Катя. — Они затащили меня в квартиру, я не собиралась к ним идти.

— Простите, но в этой папке есть показания соседей, которые утверждают нечто противоположное. Они утверждают, что вы вошли в подъезд, поднялись на второй этаж, зашли в квартиру без всяких усилий со стороны ребят. С улыбкой на лице.

— И что же из этого следует? — спросила Катя, исподлобья глядя на следователя.

— Если позволите, могу поделиться своими соображениями. Из этого следует, как мне кажется, то, что вы посещаете эту квартиру не первый раз. Вы вошли туда с удовольствием, отлично сознавая, что вас там ждет.

— И что же меня там, по-вашему, ожидало?

— Вы сами сказали — шампанское, мужское общество, неплохое общество... Преуспевающий бизнесмен с отдельной квартирой, красавец-студент, друг детства... Кстати, сын высокопоставленного человека, влиятельного, состоятельного...

— Полковника милиции? — уточнила Катя.

— Да, он работает в городском управлении внутренних дел, его звание — полковник. Вы совершенно правы. А перечислил я их всех, чтобы подвести к мысли, которая, уверен, вас посещала не один раз...

— Что же это за мысль такая интересная?

— Она не столько интересная, сколько расчетливая... Любой из этих парней мог бы осчастливить вас на всю оставшуюся жизнь. Ведь ваш возраст сейчас, это возраст поисков и находок.

— Простите, — звенящим прерывающимся голосом сказала Катя, — уж если вы так любите все называть своими именами... Я их всех изнасиловала, или они меня?

— Вам не откажешь в остроумии, — рассмеялся Смоковницын и, достав комок носового платка, приложил его к одному глазу, потом к другому. — Но отвечу — пытаюсь выяснить. Следователь не имеет права подходить к делу с заранее известным ответом, с готовым решением.

— Но если вы сомневаетесь в том, что произошло... В искренности моего заявления... Тогда скажите — зачем мне все это?

— Ну, — разочарованно протянул Смоковницын. — Это очень простой вопрос и все ответы очевидны. Возможно, вы хотите получить от них деньги, откупные, так сказать. Возможно, в вашей юной головке созрел коварный план получить квартиру... А там кто его знает, не исключено, что кто-то из них дрогнет и в отчаянии женится на вас, а?

— Вы думаете, что на мне можно жениться только от отчаяния?

— Сейчас? Да, — по лицу Смоковницына медленно расползлась сочувствующая улыбка. — Подпишите, пожалуйста, вот здесь, — он протянул Кате листки протокола, исписанные мелким почерком. — Можете прочесть, если хотите... Но вообще-то, — Смоковницын взглянул на часы, — время уже обеденное... Поторопитесь.

* * *

Через неделю Иван Федорович Афонин, проходя мимо пустых обычно почтовых ящиков, а пустые они были потому, что люди напрочь перестали выписывать газеты, а уже тем более журналы, подскочившие в цене в тысячи раз, так вот, проходя мимо пустых, пыльных, забитых окурками ящиков, увидел в своем отсеке свеженький конверт. Вынул, осмотрел со всех сторон и убедился, что конверт казенный — вместо марки стоял жирный фиолетовый штамп. Вскрыл старик конверт уже дома, уединившись на кухне. Внутри он обнаружил половинку стандартного листа бумаги с несколькими строчками текста. В правом верхнем углу был отпечатан на машинке адрес и фамилия получателя — Е. Н. Афонина. Ниже шел текст, без обращения и потому показавшийся старику особенно унизительным.

“Сообщаю, что Ваше заявление рассмотрено. Удовлетворить его и привлечь к уголовной ответственности В. Н. Пашутина, И. В. Зворыгина и Б. Ф. Чуханова не представляется возможным, поскольку, как установлено следствием, в половую связь с вышеупомянутыми гражданами Вы вступили добровольно”.

И ниже подпись следователя Смоковницына. Старик еще и еще раз вчитывался в печатные строчки, и все больше его охватывало уже знакомое чувство полной беспомощности. Его поразил не сам ответ, чего-то похожего он ожидал, растревожила оскорбительная уверенность следователя. Смоковницын нисколько не сомневался в том, что истину он нашел, обнаружил, доказал. И все. Поехали. Жизнь продолжается.

— Дерьмо, — пробормотал старик. — Какое дерьмо...

— Ты с кем там разговариваешь? — в кухню заглянула Катя и, увидев конверт в руке старика, взяла письмо. Молча прочла, и, побледнев, опустилась на стул. Старик подошел, прижал к себе ее голову, замер на какое-то время. Не было у него ни слов утешения, ни слов гнева. — Ты ждал чего-то другого? — спросила, наконец, Катя.

— Нет, но... Вот так... Это нехорошо.

— Обедать будем?

— Будем, — бездумно сказал старик. — Напрасно они вот так... Это нехорошо, — повторил он.

— Да ладно, деда, — Катя осторожно высвободилась из его объятий, подошла к плите, включая газ.

— Я пойду к прокурору, — сказал старик без выражения.

— Чтобы еще раз получить по физиономии?

— Да. Только для этого.

— А зачем? — спросила Катя.

— Нужно. Мне только этого еще и не хватает.

— Тогда надо сходить. Обязательно сходи.

— И схожу, — в который раз повторил старик, и было похоже, что он убеждает самого себя в том, что к прокурору идти все-таки нужно. — И схожу, — негромко проговорил он. — И схожу! — вдруг заорал старик и досадливо бросил ладонь тыльной стороной на стол. Была у него такая привычка — в гневе, как последний довод, как последний выплеск чувств, он с размаху бил костяшками пальцев по подвернувшейся поверхности стола, стула, по скамейке, а если под рукой ничего не оказывалось — по собственной коленке.

— Деда, — Катя подошла к нему, положила ладонь на плечо. — Все... Успокойся. Пора обедать. Вода кипит, пельмени почти готовы.

— Думаешь, не стоит идти?

— Ты отнесешь и подаришь им несколько лет своей жизни. Понял? Когда я была у этого Смоковницына, все ухе было решено. А такие решения следователь, как мне кажется, не может принимать самостоятельно. Все согласовано выше. И его вопросы были уже подготовлены... Шампанское пила? Пила. С Пашутиным во дворе здоровалась? Здоровалась. У подъезда улыбалась? Улыбалась. Все ясно. Хорошо еще, что за клевету не посадили. А ведь могли.

— Могли, — кивнул старик, думая о своем. — А знаешь, я схожу к прокурору. Депутат все-таки, народный избранник, демократ опять же, голосовал за него...

— Деда... Один вопрос... Зачем?

— Надо.

— Кому?

— Мне, — ответил старик каким-то странным, не знакомым Кате голосом. — Это нужно только мне, — в его голосе Катя не могла уловить никакого выражения. Так может говорить железный робот, мертвец, человек, который даже не слышит, о чем его спрашивают.

— Ну что ж, — вымученно улыбнулась Катя. — Ни пуха. Садись, пельмени стынут.

...Прокурор района оказался человеком молодым, полноватым, уверенным в себе. У него был стриженный по нынешней моде затылок, золотое кольцо, навечно впившееся в толстоватый палец, хороший костюм со стальным отливом и яркий галстук, который тоже при движении отсвечивал разноцветными бликами. Попал к нему старик на третий день, и опытные люди в длинной очереди заверили, что ему крепко повезло — недели многим приходилось тратить, чтобы прорваться в кабинет к прокурору.

— Здравствуйте, — сказал старик, замешкавшись от неловкости в дверях и слегка подавленный сверкающей черной мебелью — такого в прежних кабинетах ему видеть не приходилось.

— Слушаю вас, — ответил прокурор, не отрывая взгляда от какой-то бумажки, видимо, очень важной бумажки — наверняка от нее зависела чья-то судьба.

Старик подошел к столу и остановился, ожидая, пока прокурор поднимет на него глаза.

— Слушаю вас, — повторил тот и, вынув из кармана красивую ручку с золотым колпачком, что-то написал на бумажке — решил чью-то судьбу.

Когда он все-таки вынужден был поднять глаза на посетителя, старик молча протянул ответ Смоковницына. Прокурор быстро пробежал глазами по строчкам и положил документ на стол, поближе к старику, тем самым предлагая его забрать. Старик не стал возражать. Взял листок, сложил и сунул в карман.

— Знаю я это дело, — сказал прокурор нетерпеливо, будто его вынуждали заниматься пустяками, в то время как ждали своего разрешения важные государственные дела. — Знакомился.

— И что же?

— А вот что, — прокурору не понравились слова старика. — Смоковницын — опытный, грамотный, непредвзятый следователь с большим чувством ответственности. У меня нет оснований не доверять ему. С его выводом я согласен. Лучше надо воспитывать своих детей, папаша, — строго сказал прокурор, вынимая из папки очередную бумагу и углубляясь в нее. — Чтобы потом не пришлось ходить по инстанциям и клянчить. Вопросы есть? — он потянулся к телефону.

Не отвечая, старик повернулся и пошел к двери. Прокурор удивленно вскинул жидковатые брови, сморщил молодой тяжелый лоб. В поведении старика он почувствовал вызов и пренебрежение. Положил трубку на рычаги и, мгновенно воспылав гневом, крикнул:

— А ну вернись! Кому сказал! Скажите, пожалуйста, какие мы гордые! У тебя ведь спрашиваю — вопросы есть?

— Были.

— И куда же они подевались?

— Отпали.

— Все ясно, значит?

— Да, все ясно, господин прокурор. Ворон ворону глаз не выклюет. Так всегда было.

— Не понял? — угрожающе протянул прокурор. — Поясни.

— Не сразу, значит, доходит до тебя народная мудрость. Папа с мамой оплошали, не научили, не вложили. Но ничего, не переживай. Дойдет. Ты еще молодой.

— А ну пошел вон отсюда, — негромко, чтобы его не услышали в приемной, проговорил прокурор. — И чтобы больше ноги здесь твоей не было, понял?

Старик с удивлением обернулся, подошел к столу, улыбчиво глядя на щекастую физиономию прокурора.

— Скажите, какой голосок у нас прорезался... Скажите, какие мы важные да жирные... Ах, ты недоумок сраный! Ах ты, оккупант поганый! Рановато вы в победу уверовали, рановато. Будете еще на столбах раскачиваться, помяни мое слово.

— Грозишь, папаша? А у меня все тут записывается.

— Это хорошо. Прокручивай иногда перед сном, хмырь вонючий. Авось, поможет. Хотя надежды немного.

И, не задерживаясь больше в кабинете прокурора, старик вышел. Он шагал по улице, все еще продолжая разговор, высказывая свои обиды, презрение. И чем дальше удалялся от ненавистного здания, тем становилось легче. Да, стариком овладело странное чувство освобожденности. Были невнятные надежды, колебания, была опаска, все-таки была. Оказаться один на один с большим человеком, который по долгу службы действительно решает человеческие судьбы... Не каждый день подобное случается, не каждый год. Конечно, хотелось добиться справедливости и достойно покарать подонков, надругавшихся над Катей. Но теперь убедился — невозможно. И куда бы он ни обратился, в чьем бы кабинете ни оказался, доберись хоть до самого президента... результат будет точно таким же.

И стало легче.

Будто тяжесть, которая все эти дни давила и угнетала его, свалилась с плеч. Он шел так, будто добился всего, чего хотел — глаза сверкали молодо и дерзко, походка сделалась уверенной и даже обычная сутуловатость прошла — старик шел, вскинув голову. И зрело в нем решение, о котором еще вчера, еще сегодня утром он думал с содроганием и отбрасывал, отметал шальные мысли и желания. Но сейчас, после разговора с прокурором, они показались ему единственно возможными, правильными, спасительными.

Старик знал, что Катя сейчас дома, ждет результатов его разговора с прокурором, но возвращаться не торопился. Свернув в сквер, долго петлял по дорожкам, бормоча про себя, останавливаясь и снова отправляясь в путь от газетного киоска, в котором продавали водку и жвачку, до разгромленной телефонной будки, превращенной в общественный туалет.

Так бывает почти с каждым — живем, унижаемся, суетимся, клянчим, лебезим, делаем вид, и не произойди ничего чрезвычайного, будем заниматься этим до гробовой доски, искренне полагая, что в этом и есть разумность поведения, мудрость, возможность выжить....

А оказывается — ни фига подобного.

И только гром с ясного неба может разбудить, растревожить, заставить посмотреть вокруг взглядом чистым и гордым, какой был у нас до того, как мы стали заниматься жизнью. И откроются, откроются невидимые прежде дороги, многочисленные входы и выходы, которых мы опасались прежде, подозревая в них ловушки и волчьи ямы. А оказывается, никаких ям, впереди путь прямой, просторный и несуетной. И лебезить не надо, и пластаться ни перед кем нет никакой надобности. И то, что вчера казалось совершенно невозможным, запретным, сумасшедшим, преступным, сегодня вдруг обретает новый смысл, и ты понимаешь — только так и никак иначе. Иногда на то, чтобы открылся этот взгляд, уходят годы, иногда достаточно дня, а случается — и жизни мало.

То, что происходило в эти минуты с Иваном Федоровичем Афониным, можно назвать пробуждением, можно — перерождением, а скорее всего это было отрезвление. Он понял вдруг ясно и четко, что надеяться может только на самого себя и ни на кого больше. Не было на белом свете человека, который согласился бы помочь ему, с которым он мог бы поделиться откровенно и до конца. Это открытие не огорчило старика, ни у кого такого человека нет. Он знал, что неправ, что такие люди, верные и бескорыстные, все-таки бывают, но чувствовал, что его горечь и безнадежность — тоже сила. И ему приятнее было и надежнее в этот день ощущать себя совершенно одиноким.

Катя?

Да, он мог бы все задуманное рассказать ей без опаски, но полагал, что с нее достаточно переживаний и потрясений. Пусть приходит в себя. Откуда-то, старику было известно, а самые важные знания мы черпаем не из книг и телепередач, не в школах и институтах, самое важное, что нам требуется на этой земле, мы просто знаем, рождаемся с этим знанием, а единственное, что приобретаем за оставшееся после рождения время, это манеры, да способ зарабатывать на жизнь... Так вот, откуда-то старику было известно, что задуманное им наверняка поможет Кате снова обрести уверенность, она будет знать, что не беззащитна в этих джунглях, в этой безжалостной схватке, которая развернулась на бескрайних полях России в самом конце второго тысячелетия от Рождества Христова.

Старик явственно ощущал бодрящий холодок опасности, который дул ему в лицо, остужал лоб и заставлял дышать в полную грудь. Да, этим ветерком легко дышалось, он наполнял тело молодостью, готовностью поступать неожиданно и рисково.

* * *

На следующее утро старик проснулся свежим, бодрым, готовым действовать. Таким он не просыпался давно, последние годы у него было привычно плохое самочувствие. И он уже смирился с этим, думая, что так и положено чувствовать себя в его годы, что никогда уже не вернется к нему бодрящая утренняя ясность...

Вернулась.

Он сразу вспомнил прошедший день во всех подробностях — от прокурорского гнева до Катиных слез. И обрадовался тому, что не забыл, не отказался от затеянного, что прошедшая ночь не обесценила ничего и не отрезвила его самого. Сегодня старику предстояло совершить первый шаг. Он был безопасным, но необратимо вел к событиям страшноватым и непредсказуемым.

Прислушавшись, старик горестно убедился — из ванной опять доносился слабый шелест воды — Катя все еще пыталась с помощью душа погасить в себе гадливое ощущение, которое, похоже, не покидало ее.

“Ошибаешься, — жестко подумал старик. — Этим не отмоешься. Тут нужны другие средства, Катенька. Тут требуется нечто совершенно иное. Здесь вода не поможет. Растоптанность в душе смывается совсем другой жидкостью, и я знаю, как она называется...”

У старика самого было странное состояние оскверненности, будто и его напрямую коснулись события, случившиеся с Катей. В отчаянии он бросил в тот вечер слова о том, что и его изнасиловали, они сами выскочили из каких-то глубин. И кому-то могли показаться слезливыми, фальшивыми. Нет. Теперь он понимал холодно и зло — так и было. Он тоже унижен, осквернен, растоптан.

Теперь его задача — очиститься.

Старик знал, как это делается. Откуда-то он твердо знал, что ему сейчас нужно делать, и молил Бога не об удаче, умолял дать ему немного сил, немного и ненадолго. Он никогда не был в таком положении, никогда не приходилось ему очищаться от грязи, от скверны, которая сейчас покрывала и его самого, и Катю. Сил старику придавала возникшая уверенность — очистится не только он. Катя станет прежней, веселой и доверчивой, если все сделать по правилам, по древним законам, которые, оказывается, жили в нем, но до сих пор о себе не напоминали.

И вот напомнили.

Да что там, они просто подавили все другие мысли и желания. Говорят, в древних египетских пирамидах нашли семена растений, давшие бурные всходы, едва их поместили во влажную почву. Вот так и в душе старика оживали какие-то невиданные твари, которые дремали столетиями, не получая в пищу настоящих страстей, настоящей горячей крови.

Старик поднялся с кровати, в пижаме прошлепал на кухню, по дороге мимоходом постучал в дверь ванной, дескать, хватит плескаться, пора к людям выходить. Его густые насупленные брови обычно скрывали острый блеск маленьких синих глаз, но с некоторых пор он стал держать голову вскинутой, словно подставлял лицо под удары, под ветер и солнце. Человек наблюдательный и вдумчивый, побыв некоторое время со стариком, мог бы догадаться — тот непрестанно смотрит в глаза своим врагам. Старик распрямился не только физически, внутренне распрямился.

— А ты изменился, деда, — сказала Катя, когда они сели завтракать.

— Жизнь, — старик сделал неопределенный жест рукой. — Годы идут, стареем...

— Изменился, — повторила Катя, не принимая шутливого объяснения. — Только не знаю, в какую сторону...

— В лучшую, Катя. В мои годы поздно меняться в худшую.

— Почему?

— Может не остаться времени, чтобы вернуться. В мои годы позволительно только приближаться к самому себе, только приближаться.

— Ты что-то задумал, деда, — медленно произнесла Катя, наклонившись к стакану с кефиром. Наклонилась, но взгляда от старика не отвела. Тот удивленно вскинул брови, на секунду показал синие свои глаза и тут же снова насупился. Словно в норку спрятался. — А, деда? — продолжала допытываться Катя. — Признавайся!

— Скоро родители твои возвращаются... Из дальних странствий. С большими деньгами, — о деньгах старик изловчился сказать так, что Катя поняла — не верит он в большие деньги, посмеивается над челночными усилиями Катиных родителей.

— Лучше бы подольше не приезжали.

— Почему?

— Что я им скажу?

— Не надо им ничего говорить. Не надо, и все.

— Соседи скажут.

— Вот и пусть говорят. На то они и соседи.

— Получится, что утаила...

— Да! — резко сказал старик и со всего размаха грохнул тыльной стороной ладони о стол. — Утаила. Скрыла. Смолчала. А это, между прочим, твое личное дело. Ты не обязана трепаться. Хочешь — говоришь, не желаешь говорить — молчишь.

— Ты как-то сказал, что это немного и твое дело, — улыбнулась Катя.

— И мое. Я ни от одного своего слова не отказываюсь, Катенька, — врастяжку проговорил старик каким-то новым тоном, которого Катя никогда от него не слышала. В словах старика прозвучала непривычная для него жесткость, если не жестокость.

— Ты так это произнес, деда...

— Я произнес это так, как есть на самом деле, — так же резко сказал старик. И Катя еще раз убедилась — переменился ее деда.

— Какой-то ты другой, — произнесла она с сожалением. — Я даже не знаю, что сказать...

— Не переживай, — он положил свою перетянутую жилами руку на ее плечо. — Я вернусь. Я отлучусь ненадолго и опять вернусь.

— Куда? — не поняла Катя.

— К себе вернусь. К тебе. Я снова стану таким, каким ты привыкла меня видеть, каким я тебе больше нравлюсь.

— Ты мне любым нравишься.

Старик бросил на нее быстрый взгляд и снова наклонился к своей тарелке. Ничего не ответил. Но была, была в его взгляде благодарность, и Катя успела ее заметить.

— Мы выживем, да, деда? — спросила она.

И старик дрогнул.

Он и сам не заметил, как на глаза навернулись слезы. Он наклонился к столу еще ниже, сжал челюсти, стараясь, чтобы Катя не заметила его слабости, но не выдержав, прошел в ванную и запер за собой дверь. Сев на холодный край ванны, старик прижал кулаки к глазам. Попытался подавить рыдания. “Выживем, внучка, — бормотал он вполголоса. — Выживем и воспрянем... Выживем и воспрянем...”

Твари, проснувшиеся в нем, были не только безжалостными, но, оказывается, могли и всплакнуть. Впрочем, одно без другого и не бывает. Сильные и суровые чаще плачут, чем слабые и трусливые.

* * *

Старик вышел из дома явно принарядившимся. На нем был пиджак, рубашка с твердым воротником, седые вихры, обычно торчавшие во все стороны, он пригладил, причесал. Так может выглядеть человек, которому предстоит что-то важное.

Не задерживаясь во дворе, старик свернул на улицу, сел в троллейбус, долго ехал на окраину города, потом шел пешком по разбитым, прогретым солнцем улочкам и, наконец, вышел к невзрачному пятиэтажному дому, сложенному из серых блоков, исполосованных ржавыми потеками от балконов, подоконников, от каких-то железок, торчавших в самых неожиданных местах.

Видимо, он знал этот дом, бывал в нем, потому что ни у кого не спрашивал дороги, шел уверенно. Миновав три подъезда, вошел в четвертый, поднялся на верхний этаж и позвонил в дверь, обитую узкими деревянными планками.

Его ждали.

— А, Иван Федорович, — обрадовался пожилой рыхлый человек в пижамных брюках и в майке с обтянутыми плечиками. — Входи, дорогой! Всегда рад тебя видеть! Входи...

— Привет, Илюша, — старик пожал мягкую, влажную ладонь хозяина и прошел в комнату. — Все без перемен, — сказал он, осмотревшись. — Все на местах.

— Да, да, да, — горестно подтвердил Илюша, опускаясь на стул. — Присаживайся, Иван... Открою бутылочку, выпьем по стопке, вспомним старые времена, когда мы с тобой еще кому-то нравились...

— Я и сейчас многим нравлюсь, — нахмурился старик. — Но, боюсь, не выпьем.

— Что так? Сердце?

— Рука.

— Ха! А что может случиться с рукой? — простодушно удивился Илюша, присматриваясь к рукам старика.

— Дрожит.

— Ну и пусть дрожит! Я не буду наливать слишком полно, чтобы ты не расплескал своей дрожащей рукой, а?

— Нет, мне нельзя, — ответил старик как-то не в тон. — Нельзя, чтобы рука дрожала, — повторил он, но тут же, спохватившись, умолк. — Ладно... Так уж и быть... Где наша не пропадала... Был бы повод.

— А повод есть?

— И неплохой. Значит, так... — старик помолчал, собираясь с духом. — Значит, так... Ты когда-то говорил, что не прочь купить дачу...

— Оглянись, Иван! — хозяин развел в стороны голые полные руки так, что пальцами почти дотянулся до противоположных стен. — Скажи, здесь можно жить? Здесь помирать и то нельзя, потому что гроб невозможно вынести в дверь, развернуть на площадке, снести вниз! Один мужик помер в соседнем подъезде, так, не поверишь, гроб стоймя выносили... Ужас. А недалеко в одном доме... Подъемным краном с балкона гроб спускали... Представляешь?

— Что-то ты, Илюша, рановато заговорил о гробах... Ты вот что... Бери мою дачу.

— Что?!

— Бери, Илюша.

— А сам?

— Перебьюсь.

— Взять у тебя дачу? Да никогда! — и хозяин, подтверждая свою решимость, даже отвернулся к окну, как бы не желая даже разговаривать на подобные темы.

— Бери, Илюша, бери... Пока другие не взяли. К тебе-то я хоть иногда смогу на денек приехать, авось, не выгонишь... А к другим, к чужим, не смогу. Можешь даже завтра въезжать. Все равно пустует. Мои по заморским барахолкам носятся, я с Катей занят... Не до дачи мне сейчас.

— Ты что... всерьез? — в голосе Илюши было равное количество и сдерживаемой радости и откровенного недоумения.

— О цене, помнится, мы говорили... Поднялись цены, — старик незаметно перешел к главному.

— Что случилось, Иван? Если нужны деньги, дам денег... Сколько нужно, столько и дам... И торопить с отдачей не буду... Сколько тебе нужно?

— Десять тысяч долларов.

— Да? — Илюша озадаченно склонил голову к плечу и некоторое время смотрел на старика, пытаясь понять, что стоит за его неожиданным предложением, что стоит за этой суммой, громадной по нынешним временам. В переводе на рубли — десятки миллионов...

— Ну? — поторопил его старик. — Берешь?

— А почему десять? Почему не восемь, не одиннадцать?

— Согласен и на одиннадцать.

— Завод покупаешь?

— Послушай меня внимательно, Илюша, — старик плотно прижал ладонь к столу, как бы призывая хозяина говорить по делу и не отвлекаться на догадки и предположения. — Деньги мне нужны срочно. Сегодня. А на оформление покупки уйдет месяц... Деньги дашь сейчас. Пошаришь по своим тайникам и дашь. А я здесь же, сейчас, подписываю любую бумагу, которою пожелаешь мне подсунуть. Дескать, деньги получил сполна, признаю, что дача мне уже не принадлежит...

— Вместе с участком? — уточнил Илюша.

— Да, восемь соток лесного участка. Все подпишу. А ты с завтрашнего дня начнешь, не торопясь, оформлять документы, справки, купчие и прочее. Я не подведу, назад не отшатнусь, пакости не устрою... Соглашайся, Илюша.

— Ты что-то от меня скрываешь, Иван? — раздумчиво протянул Илюша. — Что-то скрываешь.

— Конечно.

— Что?

— Не скажу. Тебе это не нужно. На наших с тобой отношениях это не отражается. Я же не спрашиваю, откуда у тебя десять тысяч долларов... Соглашайся. Будешь жить в лесу, просыпаться от пения птиц, в двухстах метрах речушка, хорошая речушка, чистая, с рыбами, с раками... Посмотри на себя... В такую жару сидеть в этой бетонной камере... Потный, усталый, про гробы рассказываешь...

— В гости приезжать будешь? — негромко спросил Илюша, и это было согласием.

— А куда же мне деваться, Илюша? — грустно проговорил старик. — Если не прогонишь, конечно, приеду.

— А твои? Не возражают?

— Чего им возражать... Дача-то моя. И весь разговор. Пока вернутся, у тебя уж все документы будут на руках.

— Тоже верно, — согласился Илюша. — Тоже верно. Теперь, Иван, о цене... Десять тысяч... Это очень большая сумма.

— Понял, — кивнул старик. — На это я скажу тебе вот что... Не обижайся, Илюша, но если ты предложишь мне девять тысяч девятьсот девяносто девять долларов... Я откажусь.

— Круто, — Илюша был озадачен не столько суммой, сколько поведением старика. — Какой-то ты не такой сегодня, Иван.

— Наверно, съел что-то не то...

— Скорее всего, — согласился Илюша.

— Думай, дорогой... Только не очень долго. У меня мало времени. Совсем мало времени.

— А куда торопишься?

— Помирать скоро. Если откажешься, завтра же помещаю объявление в газете. И продам дачу дороже. Ведь мы оба знаем, что она стоит больше, чем десять тысяч. Это мы с тобой знаем, верно?

Илюша долго молчал, ходил по комнате, пыхтел, пил на кухне воду, принес стакан газировки и для старика. Тот молча выпил, отставил стакан и продолжал сидеть, не поторапливая хозяина, не уговаривая, не расписывая прелестей дачи. Наконец, Илюша, решившись, твердой походкой направился в коридор, долго ковырялся в каких-то ящиках, передвигал тяжести, что-то ронял, поднимал, выдергивал гвозди... И появился с небольшой железной коробочкой из-под чая.

— Вот, — сказал он и со значением поставил ее на стол. — Можешь не пересчитывать.

Старик открыл коробочку, заглянул внутрь. Там, свернутые в рулончик, лежали доллары.

— Ровно десять тысяч, — сказал Илюша. — Отлучившись еще раз, он вернулся с листом бумаги и ручкой. — Пусть будет так, как ты сказал, Иван. Я согласен. Пиши...

* * *

Уже вернувшись домой, войдя в свой двор, старик забеспокоился. Поначалу он и сам не мог понять, в чем дело, что его растревожило. Коробочка с деньгами на месте, в кармане, с Ильёй расстались вроде нормально...

Но пройдя еще метров десять, понял, в чем дело — впереди, как раз на его пути, стояла разболтанная скамейка и на ней сидели трое ребят. Тех самых. Он их иначе не называл — те самые, говорил он Кате, про себя, в мыслях.

Старик замедлил шаги, прикидывая, куда бы удобнее свернуть, чтобы обойти их, но взял себя в руки и пошел, не сворачивая. Ребята тоже заметили его, переглянулись, но со скамейки не поднялись, не ушли. Каменной походкой, старательно переставляя ноги, больше всего опасаясь споткнуться, зацепиться за что-нибудь, старик прошел мимо и продолжал идти, чувствуя спиной, что все трое смотрят ему вслед.

И вдруг он услышал смех. Негромкий, сдерживаемый и потому показавшийся ему особенно глумливым. На скамейке, которую он только что миновал, смеялись. Старику не важно было, смеялись ли над ним или же просто от хорошего пищеварения. В любом случае смех напрямую касался его. Они не имели права смеяться при нем вообще — это он тоже откуда-то знал.

Старик медленно, словно преодолевая сопротивление суставов, оглянулся.

Так и есть, смеялись все трое. Масластый, с голыми загорелыми коленками студент, жирный торговец и красномордый, с глазами навыкате — сынок того самого полковника, который, как подозревал старик, и спустил все дело на тормозах. Помимо своей воли старик вернулся, он даже сам не заметил, как сделал несколько шагов к скамейке. Остановился — бледный, со вскинутой головой, глаза его светились молодо и зло.

— Что, батя, уставился? — улыбчиво спросил Игорь поощрительно глядя на старика. Дескать, не стесняйся, говори, чего у тебя там накипело.

— Ну? — поторопил его Борис.

Вадим тоже почувствовал себя обязанным поддержать друзей, опять же хотелось ему показать и собственную твердость.

— Спрашивают же люди — чего уставился?

— За-по-ми-на-ю, — медленно, по складам произнес старик. — Чтоб с другими вас не спутать.

— Нас не спутаешь, — рассмеялся Вадим, и его подбородок, покрытый срезанными прыщами, сделался еще краснее. — Мы одни такие!

— Были, — сказал старик и, не оглядываясь, быстро зашагал к своему дому. И не было в нем уже скованности, неловкости.

Смеха за спиной он не услышал.

А Катя встретила новостью.

— Тут Валентина Петровна приходила из первого подъезда... Помнишь, ты еще помогал ей стенку собирать?

— Ну? — насторожился старик. Он даже сам не заметил происшедшей в нем перемены — настороженность вызывали самые невинные сообщения.

— Оставила ключи... Она уезжает куда-то по путевке на месяц... Просила за котом присмотреть. Только предупредила, чтоб никому не говорили, что она в отъезде... А то, говорит, обязательно в квартиру заберутся. Да, и про газеты сказала... Чтоб из ящика вытаскивали... Я согласилась, — Катя с недоумением посмотрела на старика. — А ты чего молчишь, деда?

— Да так, — растерянно пробормотал старик. — Прикидываю...

— Может, не надо было соглашаться?

— О чем говорить. Господи... Я не к тому... Выходит, там уже все знают, — произнес старик загадочные слова.

— Где там? — удивилась Катя.

— Там, — старик показал пальцем в потолок.

— В прокуратуре?

— На не-бе-сах, — по складам, как недавно у скамейки парням, проговорил старик. Но теперь в его голосе была улыбка.

— О чем знают?

— Обо всем.

— А ты никак выпил?

— Пришлось немного... Самую малость.

— С кем?

— Илюшу проведал.

— Понятно, — кивнула Катя, имея, видимо, свое мнение и об Илюше, и о тех отношениях, которые связывали старика с тем человеком. — Есть будешь?

— А как же! У Илюши я только выпил... А закусывать домой пришел. Да, Катя, вот еще что... — старик долго подбирался к этим словам и наконец, решил, что удобнее случая не будет. — Как бы это сказать... Отлучусь я на денек-второй... Перебедуешь тут без меня?

— Одна? — ужаснулась Катя.

— А что... Запрешься на все замки, крючки, щеколды... И прекрасно проведешь время... А?

— Не знаю, — Катя передернула плечами. Слова старика ее встревожили. — Видела с балкона этих хмырей... Выпустили... По двору разгуливают, как ни в чем не бывало.

— Пусть, — негромко пробормотал старик. И не удержавшись добавил: — Пусть погуляют пока. — И тут же пожалел, ругнул себя за несдержанность. Но Катя, казалось, не заметила многозначительного “пока”, слишком разволновалась, узнав, что старик собирается уехать.

— А отложить никак нельзя? — спросила она.

— Рад бы, — простонал старик. — Поверь, Катя... Мне тяжелее тебя здесь оставлять, чем тебе оставаться... Если все сложится, через день буду дома. Договорились?

— Да ладно... Чего уж там... Куда собрался-то?

— Недалеко, — уклонился старик от ответа.

* * *

В Москву старик приехал ранним утром. При нем была хозяйственная сумка, в которых дачники возят обычно провиант, инструмент, резиновые сапоги на случай непогоды. Там же может оказаться и бутылка водки, хлеб, молоко в пакетах. Такая сумка была у старика. И даже попади она в чужие руки, вряд ли кто смог бы обнаружить под донной подкладкой завернутые в газету доллары.

В другой руке, под мышкой, старик держал связанные вместе лопату, тяпку, грабли. Острые части были предусмотрительно обернуты тряпкой, чтобы ни в метро, ни в электричке не прицепились контролеры, не набросились бы с криками пассажиры, усмотрев в инвентаре опасность для собственной жизни.

С сумкой и свертком старик ничем не отличался от замызганного дачника, которые тысячами носятся по электричкам, автобусам, а то и пешком в безуспешной попытке приобщиться к природе, поправить собственное благосостояние, вырастить хоть что-нибудь к зиме.

Сумку старик сдал в камеру хранения, связку инвентаря оставил при себе и, настороженно посверкивая глазами из под седых бровей, — не следит ли за ним кто, вышел на привокзальную площадь. Дальше его путь лежал к электричке. Меньше часа потребовалось старику, чтобы добраться до подмосковного городка Одинцово. Он знал, что здесь есть большой вещевой рынок, на котором иногда можно купить очень своеобразный товар.

Да, мы часто не отдаем себе отчет о глубине наших криминальных познаний. Знаем много, даже слишком много, и любое услышанное слово, цифра, имя, название улицы или города врезается, навсегда врезается в сознание, а при первой же надобности возникает вроде светящейся строки, какие бывают в больших городах над высокими зданиями. И бегут, бегут там эти строчки, заманивая простодушных людей в фальшивые банки, концерны, убеждая отдать свои деньги, чтобы получить в десять раз больше...

Конечно... Держи карман шире.

Когда-то в телевизионной передаче мелькнули слова о том, что на вещевом рынке Одинцово можно без труда... И вот уже старик сошел с поезда на платформе Одинцово.

Присматриваясь и озираясь, прошел через вокзальную площадь, мимо цветочных рядов, мимо старушек, торгующих дешевыми сигаретами, хлебом и водкой, мимо кавказских красавцев, разложивших дары южных стран — от бананов до гранатов. Дальше шли плотные ряды хохлов — с Украины везли масло, торты, сервизы, сало, инструменты, колбасы. Народ нового независимого государства уже не упрекал поганых москалей в том, что те поедают его драгоценное сало, теперь хохлы везли его сами и бывали счастливы, когда у них это сало брали. За один рубль уже давали сорок худосочных купонов, а один доллар стоил более ста тысяч этих купонов.

Миновав продуктовые ряды, старик вошел в толпу вещевого рынка. Здесь уже царил товар из Турции, Китая, Вьетнама и прочих экзотических стран, товар дешевый, паршивый, но с ярлыками яркими, блестящими, внушающими почтение простоватому российскому покупателю.

Старик не торопился, медленно передвигаясь от магнитофонов к кожаным курткам, от ковров к сервизам, но не видел, не находил того, что ему требовалось. Наконец, среди тряпья и хлама, разложенного на прилавке он заметил небольшой пистолет, небрежно брошенный, полуприкрытый ремнями, зажигалками, пряжками ремней. Он повертел его в руках — это оказалась игрушка для газовой стрельбы.

— Бери, папаша, — весело повернулся к нему парень, уминающий шашлык. Рядом на прилавке стояла бутылка водки, на газетном листе была разложена зелень, хлеб. Тут же толклись еще несколько человек — подходя, отходя, что-то обсуждая и незлобиво переругиваясь.

— Слабовата машинка, — старик небрежно бросил пистолет на место.

— Эта слабовата?! — поперхнулся продавец в спортивном костюме черного посверкивающего цвета, но на нем в самых неожиданных местах были нашиты малиновые, желтые, ярко-зеленые полосы. — Что же тебе нужно тогда? Пушку?

— Пушку, — негромко ответил старик. — Именно так.

— Ну, ты даешь, папаша!

— Что с людьми делается, не пойму, — добавил второй продавец, тоже с шампуром в руке. — Одной ногой в могиле стоит, а пушка требуется...

— Кто одной ногой, кто уже двумя... Не твоего ума дела, — ответил старик, не заметив, как перешел на разговор грубоватый, вызывающий. Откуда-то он знал, что так его быстрее поймут, охотнее поверят, меньше у парней будет сомнений и вопросов. Да, грубоватость вызывает в наше время куда большее доверие, чем обходительность и вежливость — за ними всегда видится слабость, а то и скрытая подловатость.

И старик двинулся дальше, присматриваясь к прилавкам, где навалом лежала всякая мелочь — парфюмерные наборы, заколки, ремни, кассеты. В двух местах он увидел разложенные на мягких подстилках очень внушительные пистолеты — газовые, пневматические, большие и маленькие, итальянские, немецкие, американские. Но разговора с продавцами не получилось. Едва старик спрашивал о чем-то серьезном, к нему просто теряли интерес, подозревая в нем кого угодно, но только не того, кем он был на самом деле.

У самого выхода, когда старик решил заглянуть в хозяйственный магазин, он почувствовал, что кто-то осторожно берет его за локоть. Обернувшись, увидел парня в цветастом костюме.

— Батя, — это обращение было уже куда уважительнее, нежели панибратское “папаша”, — отойдем на минутку, — и парень, ухватив старика за руку, оттащил его к железному забору, который окружал рынок. На заборе были развешаны куртки, пальто, какие-то женские балахоны, завезенные неизвестно из каких краев, и все это делало забор сплошным, непрозрачным. — Батя, — который раз повторил парень, но все оглядывался, озирался, не решаясь произнести что-то внятное.

— Да говори уже! Никто на нас не смотрит, никто не подслушивает. Один я, ты что не успел сообразить?

— Не будем о моих способностях... Ты насчет пушки заикался?

— Заикаешься ты, — жестковато ответил старик. — А я спрашивал. И сейчас говорю открытым текстом... Нужна.

— Деньги есть?

— Иначе и не спрашивал бы.

— Пошли.

— Пошли, — согласился старик. — Но сразу говорю — деньги не при мне.

— А где же они? — обернулся парень.

— В одном месте.

— Чего же ты пудришь мозги?

— Ничуть... Деньги получишь сегодня же... Не дрейфь.

— Тут, батя, пахнет хорошими деньгами.

— Я знаю.

— Смотри, чтоб потом не...

— Ты показывай товар! Времена нынче странные... Заведешь за угол, а там уж дружки поджидают, любители шашлыков... Возьмут мои родненькие зелененькие, дадут по темечку, дадут по морде, дадут под зад коленом... в лучшем случае... И ищи свищи! А? — усмехнулся старик.

— Бывает, — коротко согласился парень. — Хвоста за тобой нет?

— А ты видел оперов в моем возрасте?

— Кто вас разберет... Вот сюда, — парень показал на узкую железную лестницу, приставленную к кузову крытого грузовика. Придерживаясь за борт, старик поднялся и неожиданно оказался внутри небольшой комнатки на колесах. Здесь было полно коробок, целлофановых пакетов, ящиков. У самой кабины на раскладных стульчиках сидели двое. Один в джинсах и голубоватой рубашке, второй — в армейской камуфлированной форме. В прогретом на солнце кузове стояла духота, дышать горячим воздухом было нелегко, но этого, похоже, никто не замечал. Парень в цветастом спортивном костюме поднялся вслед за стариком, втащил за собой лестницу, задернул брезентовый полог. И все оказались напрочь отгороженными от базарной суеты и от лишних глаз.

Старик осмотрелся, поставил в угол связку своих инструментов. На его лопату, тяпку, грабли посмотрели усмешливо.

— Что-то, я смотрю, батя, у тебя интересы какие-то разносторонние, — сказал, парень в камуфляже. — Лопаты, грабли... Зачем тебе все это?

— Надо.

— Ну, ладно... присаживайся, — парень придвинул старику деревянный ящик. — Слушаю тебя.

Старик не спешил что-то говорить. Он осмотрелся, убедился, что цветастый, который привел его сюда, здесь же, сидит у самого входа, время от времени отодвигая брезентовую штору и выглядывая наружу. В кузове было темновато и только в момент, когда отодвигался брезент, становилось чуть светлее.

— Ну? — поторопил старика третий парень в джинсах.

— А что ну? Я все сказал. Добавить мне нечего.

— Это ты ему сказал, — камуфлированный кивнул в сторону парня у входа. — А теперь я хочу знать, чего хочешь.

— Ну... Если ты так ставишь вопрос... Могу сказать... Нужна винтовка с оптическим прицелом.

— Ого! А он говорит, что тебе нужен пистолет. Как понимать?

— Я этого не говорил. Я сказал, что нужна пушка... А та игрушка, которая лежала у него на прилавке, мне не нужна. Такой был разговор.

— А если я сейчас сдам тебя уголовному розыску? Что ты на это скажешь?

— Вряд ли я смогу вам помешать... Вас трое, вы помоложе... Сдавайте.

— Не боишься, значит?

— За мной ничего не тянется... Пока. А за мысли не судят.

— Ошибаешься, батя. За подготовленное преступление судят, как за совершенное. И дают очень неплохие сроки, — заверил парень в камуфляже. Он, похоже, был здесь старшим.

— Не знал. Буду иметь в виду, — ответил старик.

— Тебе ведь и патроны нужны?

— Обязательно.

— Много?

— Не меньше десятка.

— Зачем?

— Траву косить.

— Ага... Дачник, значит?

— Получается, что дачник, — старик кивнул в сторону своего садового инвентаря.

— Хорошо... Давай знакомиться. Тебя как звать-то, как величать?

— Ты назвал меня батей... Этого вполне достаточно. Так называй и дальше.

— Ну ты даешь! — восхитился парень в джинсах. — Уж больно ответы у тебя грамотные. Опером был в молодости?

— Механиком. По точным приборам.

— Понятно... В винтовке, значит, разберешься?

— Для начала поможете... Покажете. В лес сходим, постреляем маленько... За мой счет, конечно.

— Боже! Ребята! На кого мы нарвались? Да это же созревший профессионал! — воскликнул парень в камуфляже. — Скажи, батя, честно, достали тебя?

— Достали, — кивнул старик.

— А законная власть?

— Нет ее... законной-то власти. Была, да вся повышла. Хмыри позаняли кабинеты...

— Деньги бы предложил... Ведь за винтовку немало выложишь... Таких денег хватит, чтобы любого прокурора купить с потрохами, а?

— Нет, ребята... Не тот случай. Его уж купили.

— А, тогда другое дело. С купленным разговаривать трудно, это и я знаю... Все-таки познакомимся, — парень в камуфляже быстро взглянул на своих помощников. — Меня можешь называть Сергеем, тот, который привел тебя — Гена, а этот, — он показал на парня в джинсах... Как тебя назвать... Даже не знаю... Вадимом будешь?

— Нет, Вадима не надо, — быстро сказал старик. — У меня уже есть на примете один Вадим.

— На примете или на прицеле? — спросил Сергей.

— Понимай, как знаешь.

— Ну, хорошо... Тогда называй его Сашей. Никто не против?

Наступила тишина. Первый этап знакомства закончился, надо было приступать к деловой части, и все в кузове прикидывали, как сделать, чтобы вторая сторона не предприняла ничего неожиданного, таящего в себе опасность.

— Чем-то ты мне, батя, нравишься, — сказал Саша, до сих пор не проронивший ни слова. — Что-то в тебе есть... Ты все-таки похож на человека, которого достали... Я тебе верю.

— Спасибо, — старик опустил голову.

— Но, понимаешь, в чем дело... Получается, что мы доверяемся тебе больше, чем ты нам... Мы вот они, бываем на этом рынке, вот наша машина, база, можно сказать...

— Остановись, Саша, — старик поднял руку. — Не надо мне лапшу вешать на одно место. Если я в самом деле подсадной какой-то, или как вы там таких называете... то вас уже засекли. Я вошел в вашу машину, сижу здесь, веду с вами переговоры...

— А если мы тебя обшарим? — продолжал Саша. — У тебя с собой есть какие-нибудь документы?

— Никаких. Все карманы вывернул. Вот только тысяча рублей на электричку... Я ведь не здешний, не из Одинцова, не из Москвы... Сделаю дело и в тот же день сматываюсь.

— Куда? — спросил Сергей улыбаясь, он и не надеялся получить от старика ответ.

— Домой, — ответил тот.

— Это уже лучше, — сказал Гена, отвлекшись от щели в брезентовом пологе. — Это мне нравится. Сколько людей знают, что ты здесь? Что ты у нас?

— Знают, — коротко ответил старик.

— Это плохо, — исподлобья глянул на него Сергей.

— Нет, это хорошо, — поправил его старик. — Я должен был подстраховаться. На базаре человек ходил за мной... Мой человек. И он видел, как я сюда вошел. Сами знаете — пропадают люди, без следа пропадают...

— Профессионал, — уважительно протянул Сергей. — С тобой, батя, не забалуешь.

— Не надо со мной баловать.

— Пять тысяч баксов, — сказал Сергей как бы в продолжение разговора.

Старик вскинул брови и некоторое время молча смотрел на Сергея. Он готов был согласиться с ценой, но понимал, что неплохо бы и поторговаться, сбросить тысчонку. И в то же время откуда-то знал, что торговаться в таких случаях, в такой обстановке не следует.

— С патронами, — сказал старик, найдя, кажется, лучшее решение.

— Во дает батя! — воскликнул парень в цветастом костюме, Гена, как его назвал парень в камуфляже.

— Пусть так, — без улыбки согласился Сергей.

— И пострелять дадите?

— Дадим. Но не в лесу, как тебе хочется... Подыщем другое место. По виду, батя, не скажешь, что у тебя могут быть такие деньги... Скажи честно, где столько баксов взял?

— Продать кое-что пришлось.

— Ха, продать... Старое пальто, детский велосипед, да?

— Почти.

— Продать ты мог квартиру, дачу, машину... Хотя нет, за машину столько не возьмешь. Да и какая у тебя может быть машина... “Победа”, “Запорожец”?

— Продал кое-что, — повторил старик, понимая, что назвать, что именно он продал, значило бы оставлять следы.

* * *

Сергей улыбчиво окинул взглядом старика, увидев стоптанные, но начищенные туфли, бахрому на штанах, вытертые локти пиджака, задержался на его руках, заскорузлых, с утолщенными суставами, перетянутыми вздувшимися жилами...

— Сколько тебе лет, батя? Семьдесят есть?

— Нет.

— А шестьдесят?

— Будет.

— Ну что, ребята, — Сергей посмотрел на каждого, — поможем человеку? Похоже, имеем дело с настоящим мужчиной... Что бывает нечасто... — и он дружески похлопал старика по спине. — Скажи хоть, что у тебя случилось?

Старик быстро взглянул на Сергея и опустил глаза, почувствовав, что опять может не сдержаться. Теперь, когда этот нервный разговор состоялся, когда каждое неосторожное слово могло обернуться чем угодно, а он все это выдержал, силы его, подошли к концу. И шутливое, мимолетное сочувствие, которое высказал Сергей, снова вернуло в свой город, к тем болям и унижениям, которые он там оставил. Совсем немного участия от незнакомого парня, которого он и видел-то первый раз в жизни, а скорее всего и в последний раз, и глаза старика опять наполнились слезами. Старик наклонил голову, прижал ладони к глазам.

— Изнасиловали, — проговорил он чуть слышно. — Трое...

— Дочку? — спросил хмуро Сергей.

— Внучку.

— А милиция?

— Отпустили... Говорят, по доброму согласию... Сама, дескать, захотела... Не могу... Не могу, ребята... Как заговорю об этом, как вспомню... Не могу...

Слезы просачивались сквозь пальцы старика и падали вниз на картонную подстилку. Слезинки тут же впитывались в картон и чернели перед глазами старика, как пулевые пробоины. И ребята с какой-то завороженностью смотрели на эти пробоины, не решаясь прервать молчание.

— Все, — наконец сказал старик. — Плохо, слезливым стал... Никогда не плакал, а тут нюни распустил... Все, — он протер глаза ладонями, улыбнулся, поморгал ресницами, будто снимая с глаз остатки слез. — Так что, получится у нас что-нибудь?

— У тебя, батя, не знаю, как получится, а у нас все состоится наилучшим образом. Значит так, слушай внимательно... Сейчас идешь на платформу. Садишься на электричку в сторону Москвы. Через одну остановку — Трехгорка. Выходишь. Сразу увидишь — над Минским шоссе разводной мост. Будешь ждать под этим мостом. Там кучи песка насыпаны, посидишь, отдохнешь. Долго ждать не придется. Подъедет жигуль. Зеленый. За рулем будет вот он, — Сергей показал на Гену. На заднем сиденье увидишь Сашу. Он завяжет тебе глаза и поедете. Дорога будет недолгой, с полчаса. Привезут тебя, покажут товар. В подвале стрельнешь несколько раз. Если товар понравится, тут же и заберешь. И поедете за баксами. Где они у тебя спрятаны? На вокзале, наверно?

— Откуда знаешь? — спросил старик.

— В камере хранения?

Старик промолчал, не зная что ответить на столь точное попадание.

— Сам же сказал, что приехал издалека, — усмехнулся Сергей. — А где ты сможешь спрятать свой чемодан или рюкзак? Конечно, в камере хранения. Ну, ладно... Мы договорились?

— Вроде...

— Вопросы есть?

— Один... Прицельная дальность?

— Во дает! — воскликнул Гена. — Молоток, батя... Ничего не скажешь. Значит так, при небольшой сноровке и недрожащих руках в спичечный коробок можно спокойно попадать с пятисот метров. Годится?

— Вполне.

— Тогда все, — Сергей хлопнул себя ладонями по коленям. — Заметано. Сейчас выходишь из машины и сразу направо к станции. По эстакаде перейдешь на московскую платформу. Только уточни по расписанию, чтоб электричка на Трехгорке останавливалась. Некоторые проскакивают без остановок.

— Понял, — старик поднял руку, махнул приветственно и, подхватив свой груз, осторожно спустился по проволочным ступенькам с машины. Он не оборачивался, чтобы не вызвать лишних подозрений, а сразу зашагал к станции. Протиснулся между инструментальными рядами, между фруктовыми, колбасными и наконец, вышел на небольшую площадь станции Одинцово. Он снова был спокоен. От недавней слабости не осталось и следа. Но для себя решил — так распускаться нельзя. Впереди его ожидало нечто новое, неведомое, опасное и ему нужно владеть собой. Каждый шаг и каждое слово должны быть выверены и обдуманы. И холодны, — почти вслух проговорил старик.

* * *

Сойдя на заросшей деревьями платформе, старик осмотрелся. Сразу за ограждением начинался лес, сквозь листву мелькали маленькие домики. И первая же девушка, к которой он обратился, показала железобетонный мост, взметнувшийся и над железной дорогой, и над Минским шоссе. Старик пошел напрямик, через кустарник и уже через несколько минут был на месте. Как и предупреждали ребята, под мостом были ссыпаны кучи песка — то ли затевалось какое-то строительство, то ли песок остался от прежних работ. На одной из куч, с солнечной стороны, лицом к шоссе старик и расположился.

Прошло не менее получаса, но никто не подъезжал, и у старика оказалось достаточно времени, чтобы спокойно, в одиночестве осмыслить все, что произошло этим утром. Поначалу он клял себя за то, что не сдержался, выболтал, что у него было за душой. Он сознавал, что даже по тем немногим словам найти его будет не очень сложно. Возьмут в каком-нибудь информационном центре списки изнасилованных за последнее время, сопоставят, уточнят, позвонят...

И нате вам! Приглашаем вас, уважаемый Иван Федорович на беседу... И позвольте задать вам несколько вопросов... Давно ли вы были в столице нашей родины Москве, какие-такие срочные дела привели вас в Одинцово...

Ну, и так далее.

Старик крякал досадливо, несколько раз с силой бросал ладонь на колено, ударяя себя костяшками пальцев. Он чувствовал себя ослабевшим, словно не просто раскрыл по бестолковости рот, а еще и выпустил при этом из себя чуть ли не все свои силы, весь боевой дух.

Но с другой стороны откуда-то знал старик и то, что неожиданные его слезы там, в крытом душном грузовике, в той жаркой полутьме крепко ему помогли, а может быть, и спасли. Ведь благодаря этому срыву торговцы оружием убедились в полнейшей его искренности и отбросили свои коварные планы, если у них таковые и были. Он предстал человеком слабым и беспомощным, отчаявшимся и уж опасаться его у них не было никаких оснований.

— Как знать, как знать, — негромко бормотал старик, сидя на горячей куче песка и поглядывая на проносящиеся мимо машины. И было их много, были они разные, доселе им невиданные.

Да, в 1994 году по Минскому шоссе в сторону Москвы проносились в основном, иностранные машины, яркие, мощные, с непривычными очертаниями. Именно по этой дороге шли сплошным потоком подержанные, в меру побитые, в меру пригодные машины. Европа охотно и снисходительно, чтобы не сказать презрительно, сбрасывала в Россию весь этот хлам, освобождая свои дороги для машин новых, совершенных и изысканных.

— Как знать, как знать, — продолжал бормотать старик, переживая досадную свою слабость. — Но с другой стороны искренность никогда не бывает позорной. Она может быть только неуместной, и это самое худшее, что случается с искренностью... Искренность — великая сила и она никогда не пропадает зря, никогда без пользы не уносится в космическое пространство... Иногда она оказывается преждевременной и потому неуместной. А сегодняшний мой срыв... Как знать, может быть, он меня и спас, может быть, благодаря ему и удастся кое-что сделать...

Увлеченный своими мыслями, старик рисовал на песке подвернувшимся прутиком замысловатые фигуры и не сразу обратил внимание на настойчивые гудки, которые неслись со стороны шоссе. А когда все-таки поднял голову, то увидел на обочине невзрачного жигуленка зеленоватого цвета. Из окна выглядывал его сегодняшний знакомый, парень в цветастом спортивном костюме, которого при нем же и нарекли Геной.

— О чем, батя, задумался? — весело спросил он, когда старик расположился на заднем сиденье рядом с другим парнем, с Сашей, одетым в джинсы и голубую рубашку.

— Как о чем... О видах на урожай, — невозмутимо, с полной серьезностью ответил старик.

— Ну ты даешь! — расхохотались парни, и жигуленок резко рванул с места.

— А теперь, батя, извини, но твои ясные очи я прикрою, — сказал Саша. У заднего стекла он взял приготовленный уже темный шелковистый шарф и крепко повязал старику глаза. Тот не сопротивлялся, понимая что в деле он участвует рискованном, противозаконном и чем меньше будет знать о своих новых знакомых, тем лучше для него же. — Не давит? — заботливо спросил Саша.

— Да ладно... Стерплю.

— Вот и хорошо. А приятно все-таки иметь дело с понимающим человеком.

Чутко прислушиваясь к звукам, старик понял, что с шоссе они съехали — ровный гул машин, который сопровождал их минут пятнадцать, отдалился, а вскоре и совсем затих. Да и машину стало заметно подбрасывать на ухабах. Значит, свернули на какую-то боковую, чуть ли не грунтовую дорогу. Еще через несколько минут старик почувствовал запах скошенной травы — машина шла по лесной сельской дороге. Где-то совсем недалеко прокукарекал петух, промычала корова.

— Слышишь, батя, как животный мир выдает нас? — рассмеялся Саша.

— С животным миром у меня всегда были хорошие отношения, — усмехнулся и старик. — С людьми вот только не всегда получается... Хотя они кричат и не так громко.

— Можешь нас отнести к животному миру, — сказал водитель. — С нами у тебя все получится.

— Дай Бог, — обронил старик.

— А ты сомневаешься?

— Конечно.

— Почему?

— Я всегда сомневаюсь.

— Это правильно, — одобрил Саша. — Но ты себя немного выдал, батя... Знаешь когда?

— Знаю. И сожалею. Больше не буду.

По сильному напору воздуха, который ударил старику в лицо, он понял, что деревню они проехали, выбрались на асфальт и резко прибавили скорость.

— Почти приехали, — сказал Саша.

— Я знаю, — ответил старик.

— Откуда, батя?!

— Сергей ведь сказал, что примерно полчаса будем ехать... Полчаса истекли... Значит, скоро будем на месте.

— С тобой, я смотрю, тоже надо держать ухо востро.

— Не только со мной... Сейчас со всеми лучше не расслабляться.

Наконец, сделав крутой поворот, от которого старика прижало к дверце, машина остановилась. Не видя ничего вокруг, старик невольно вслушивался в звуки, доносившиеся до него сквозь повязку. Детские голоса, шум проехавшей машины, судя всему, большой, тяжелой машины, где-то невдалеке раздавались удары кувалды, похоже, забивали сваю.

Команды выходить из машины не было, и он покорно сидел на своем месте, не делая попытки выйти, снять повязку, открыть дверцу. И водитель, и Саша сидели молча, не двигаясь. То ли свидетелей рядом было слишком много, то ли ждали кого-то...

— Пошли, батя, — наконец проговорил Саша и, открыв дверцу, легонько потащил старика на себя, повел его куда-то. — Осторожно, ступеньки, — предупредил Саша. — Теперь вниз...

Разведя руки в стороны, старик нащупал кирпичные стены, потом рука его наткнулась на металлический лист, лист пошел в сторону и старик догадался, что это была дверь, обитая железом. — “Все понятно, — подумал он. — В подвал спускаемся... В таких подвалах обычно сантехники устраивают свои мастерские, распивочные, дома свиданий...”

В лицо ему пахнуло прохладой, сыростью. Значит, они действительно оказались в подвале под домом. Голоса с улицы стали глуше, потом совсем затихли, видимо, дверь за ними закрылась. Звякнула тяжелая, судя по звуку, щеколда. И только после этого кто-то их парней снял с глаз старика повязку.

Он настороженно осмотрелся.

Так и есть, подвал. Бетонные фундаментные блоки, сваленные в углу раскладушки, старые стулья, столы без ножек, вешалки — все, что могли выбросить жильцы за ненадобностью.

Впереди старик увидел еще одну дверь, тоже обитую железными листами, выкрашенными в красный цвет. В толстых петлях из ребристой арматурной проволоки висел громадный замок, призванный самим своим видом, размером предостерегать от опрометчивого желания заглянуть внутрь.

Гена вынул из цветастых штанов большой ключ, вставил его в замок, провернул скрипнувшие, несмазанные внутренности и откинул петлю. С силой потянув дверь на себя, открыл ее и вошел в кромешную темноту. Уже где-то там, невидимый, он нащупал выключатель и тут же вспыхнули несколько слабых, желтоватых лампочек.

— Проходи, батя, — подтолкнул его к двери Саша. — Пришли... Ты же сам хотел сюда попасть...

— Да? — удивился старик. — Я думал, что удобнее в лесу...

— Нам удобнее здесь, — поправил его Саша. Старик сделал несколько шагов вперед, и дверь за ним закрылась. Тяжелый ржавый засов за его спиной вошел в железную прорезь с таким скрипом, что, кажется, выдвинуть его назад уже вряд ли когда-нибудь удастся. Стены были сложены из бетонных блоков, просветы между ними заложены кирпичами, присмотревшись, старик увидел стеллажи, сваренные из уголка, на полках виднелись железки, унитазы, раковины. Обычное владение сантехников. У дальней стены стоял самодельный стол, сколоченный из неструганых досок, возле него тускло мерцало остатками бронзовой позолоты роскошное кресло, но настолько обшарпанное и ободранное, что у старика не возникло никаких сомнений — со свалки притащили.

— Садись, батя, — сказал Гена. — В этом кресле раньше генерал сидел, у камина...

— Спасибо, — старик, уперевшись руками в подлокотники, осторожно опустился на сиденье.

Оба парня ушли в темноту, за угол и через какое-то время там тоже вспыхнул свет небольшой лампочки. Парни о чем-то невнятно шептались, старику даже показалось, что они препираются, их шепот в глубине подвала показался зловещим, недобрым. Но старик не ощущал страха. Все неожиданности, которые здесь могли подстерегать его, меркли перед теми опасностями, которые поджидали дома. Вот там действительно намечалось что-то рисковое.

Оглянувшись на шорох в темноте, старик увидел, что к нему кто-то приближается. По мерцающим разноцветным полоскам он догадался, что идет Гена. Когда тот приблизился, старик заметил в его руках продолговатый предмет, завернутый в промасленную бумагу. Гена на ходу разворачивал ее и пока подошел к старику, развернул полностью. В руках его оказалась небольшая черная винтовка с трубой прицела над стволом. В слабом свете лампочки зловещим фиолетовым глазом сверкнул объектив прицела. Старик осторожно, двумя руками взял винтовку, она оказалась гораздо тяжелее, чем он предполагал. Поглаживая рукой по холодному стволу, по прикладу, положив ладонь на трубу прицела, старик и любовался винтовкой и в то же время привыкал к ней, приноравливался. Вот так же, наверно, он мог бы провести ладонью по холке коня, привыкая и приноравливаясь к нему, по загривку щенка, по головке ребенка. Ласково, осторожно, но уже с ответственностью, с ощущением, что он хозяин, ему и отвечать.

— Ну, как пушка, батя? — спросил Гена. — Нравится?

— Вроде ничего... А кто она... по национальности?

— Итальянка. Видишь, какая смуглая... Тебе как, в молодости нравились брюнетки?

— Они мне и сейчас нравятся...

— Ишь ты! — восхитился Гена.

— И ничуть не меньше, чем блондинки, — добавил старик.

— А ты им?

— Вот пытаюсь понять, — старик ушел от игривого продолжения разговора. Он вдруг поймал себя на том, что лишь сейчас, взяв в руки винтовку, осознал то, что затеял. Он прислушивался к себе, ожидая ощущений оторопи, страха, неуверенности... Холодок, быстрый, мимолетный метнулся по его груди, слегка перехватило дыхание, несколько раз тяжело, с перебоями ткнулось в грудную клетку сердце. Но страха не было. Пришло ощущение, что все идет так, как надо, как и должно идти. А кроме того, у него будет еще много времени и обдумать, и взвесить, и отшатнуться, если уж дойдет до этого. Но в эти минуты раскаяние не посетило его. Руки не дрожали на стволе, пальцы спокойно ощупывали новый для них предмет, который круто и навсегда менял устоявшуюся жизнь старика, вводил его в новые события, требующие риска, жесткости, решимости...

— Послушай, батя, — подал из темноты голос Саша — он пристроился на каком-то ящике и в полумраке светились только его лицо и руки, лежащие на коленях. — А может помочь тебе?

— Это как? — поднял голову старик.

— Ну, как... Добавишь еще столько же, и мы сами разберемся с твоими клиентами... Сколько их? Ты говорил, трое... Со всеми разберемся. По полторы тысячи за брата... Это не очень дорого. Люди готовы больше платить...

— И платят?

— Охотно.

Старик помолчал, неотрывно глядя на винтовку, все еще лежащую у него на коленях, провел рукой по стволу, чувствуя тонкий слой смазки, радуясь ее новизне, самим формам, где все было разумно, необходимо и надежно. Как бывший механик по точным приборам, он сразу почувствовал ее совершенство, ничто, ни одна деталь не вызвала возражения, желания изменить, улучшить...

— Нет, — наконец сказал он и для убедительности покачал головой. — Это должен сделать я сам... Или я, или никто. Иначе это будет уже что-то другое.

— Как знаешь, — с улыбкой протянул Саша. — Как знаешь... А то подумай, время есть.

— Нет-нет, — поспешно сказал старик, словно и сам опасался, что возьмет да и нечаянно согласится на этот заказ.

— А ведь ты попадешься, батя... Чует мое сердце, попадешься, — добавил Гена.

— Ну, что ж... Не исключено. Да, скорее всего. Значит, так и должно быть.

— Срок получишь.

— Большой не дадут.

— Почему... Могут и большой дать... Сознательное, продуманное, тщательно подготовленное преступление... Так они это называют. Если бы ты в истерике их утюгом искрошил... мог бы условным отделаться... А так... вряд ли.

— Ха! — горько рассмеялся старик. — Много мне уже не отсидеть. А небольшой срок пусть дают. И потом я вот еще что думаю, — старик помолчал, поглаживая ствол винтовки. — Я вот еще что, ребята, думаю... Даже если и попадусь, это будет не худший вариант. Это тоже будет неплохо. Я готов и к этому.

— Не понял?

— Ну, как... Будет суд, шум, огласка... Глядишь, кого-то еще подтолкну к тому, чтобы взять в руки топор, вилы, винтовку... Чтобы и противная сторона знала — будет ответ. Кто сеет ветер, пожнет бурю.

— К гражданской войне народ склоняешь? — расхохотался Гена.

— Я бы не возражал, — серьезно ответил старик. — Пора.

— Созрел, значит?

— Да, я готов.

— Крутой ты мужик, — произнес Саша из темноты. — Есть у тебя еще порох... Нынче нечасто людей с порохом встретишь... Поизмельчал народ. Любые деньги готов заплатить, только бы самому не вляпаться.

— И в самом деле любые? — удивился старик.

— Ты же вот платишь!

— Я плачу за инструмент. Всю жизнь платил за инструмент. А работу делал сам, — произнес старик негромко, но с вызовом. — И эту работу выполню сам. До сих пор у меня все получалось. И потом... Может быть, я передумаю, отложу, повременю... Но это я отложу. Я повременю.

— Крутой ты мужик, — повторил Саша озадаченно. — Мне почему-то кажется, что все у тебя получится.

— Я тоже так думаю, — сказал старик.

— Ну что ж... Не будем терять времени, — Саша подошел к столу, у которого сидел старик. — Смотри, батя, запоминай... — И на глазах изумленного старика принялся отделять от винтовки одну часть за другой. И вот уже на столе в ряд лежали затвор, магазин, казенная часть. В руках у Саши остался ствол с прикладом. Потом легко и быстро, даже с некоторым изяществом, снова совместил все детали, подогнав их одну к другой.

— Надо же, — пробормотал старик. — Я уж думал, что никогда все это вместе не соберешь...

— Но ты, батя, все понял? Как и что... А?

— Более или менее...

— Нет, так не годится. Или ты знаешь все твердо или ты ничего не знаешь. Бери винтовку, начинай разбирать.

— Я? — ужаснулся старик.

— Давай-давай, не трусь... Это не самое страшное... Впереди тебя ждет кое-что более рисковое. Давай!

Прошел час и старик смог в конце концов разобрать и снова совместить все детали винтовки. И когда, передернув затвор, нажал курок, счастливый старик услышал четкий щелчок.

— Ну вот, а ты, дурочка, боялась, — проговорил Саша. — А теперь — стрельба. Только предупреждаю... Патроны — по двадцать баксов за штуку. Стреляй, но про себя прикидывай, сколько у тебя денег припрятано...

— Там видно будет, — старик с трудом поднялся из низкого продавленного кресла и пошел вслед за Сашей. За следующей, третьей уже дверью оказался длинный, уходящий в темноту, пролет подвала. Саша нащупал на стене выключатель и у дальней, противоположной стены вспыхнули несколько лампочек под козырьками, осветив круглые мишени. — Ого! — восхитился старик. — Да у вас тут неплохо налажено дело!

— Стараемся, — усмехнулся Саша.

— Неужели наверху ничего не слышно?

— Почему, слышно... Но любопытным мы объясняем, что играем, дескать, в карты, в подкидного дурака... А проигравшим лупим в лоб колодой. Вот эти щелчки они и слышат.

— Неужели верят? — усомнился старик.

— А куда им деваться... Ложись, батя, вот здесь... У нас тут борцовские маты положены... Поэтому, когда надумаешь смертельные удары каратэ отработать, мы здесь же тебя будем натаскивать...

— Для каратэ я, пожалуй, упустил время...

— Как сказать... Некоторые и в твоем возрасте интересуются... Ну ладно, ложись. Вот тут подставка, свернутый матрац... На него кладешь винтовку... Смотришь в окуляр... Смотри в окуляр! Видишь пересечение нитей? Вот точку, где они пересекаются, наводишь на цель... В данном случае — центр черного круга. Усек? Расстояние у нас замерено — сто двадцать метров. Этим колесиком устанавливаешь напротив черточки цифру “сто двадцать”... Так, правильно... Молодец. Видишь в прицеле мишень? Совмещай перекрестие нитей с центром мишени... Есть? Теперь задерживаешь дыхание и медленно, осторожно касаешься спускового крючка... Ты слышишь? Не надавливаешь на спусковой крючок, а только касаешься его, только касаешься!

— Да знаю я! — буркнул старик. — Стрелял когда-то...

— Это ты дома расскажешь... А сейчас слушай и выполняй. Пальцы у тебя не годятся для такой работы, грубоваты у тебя пальцы, заскорузлые какие-то... Ты что, раньше никогда в людей не стрелял?

— Да не приходилось как-то... Ты уж прости великодушно...

— Ладно, Бог простит... Тут нужны пальцы нежные, трепетные, музыкальные... Вот какие пальцы должны быть у настоящего убийцы...

— Что ты сказал? — встрепенулся старик.

— Ладно тебе... Что сказал, то и сказал. Курка палец должен касаться почти невесомо... Как дуновение ветерка...

— Да ты прямо поэт! — усмехнулся старик.

— Спасибо... Представь, что у тебя вместо пальца не это вот полено, а лепесток ромашки... Вот такое должно быть нажатие. Усек? А перекрестие нитей остается на цели. А дыхание остановлено. А сердце должно биться размеренно. И вот ты ловишь момент между двумя ударами сердца... Повторяю — между ударами сердца ты должен поймать момент, когда весь... ну совершенно неподвижный... От сердца ты немного весь содрогаешься, понял? Все содрогаются, не только ты... И все это время ты своим подслеповатым глазом...

— Ну! Так уж и подслеповатым! Я, между прочим, до сих пор без очков обхожусь... Когда уж совсем тонкая работа...

— Остановись, батя! У тебя глаз, как у горного орла? Очень хорошо. Тверда рука? Совсем прекрасно. А теперь слушай дальше... Главное — не торопиться... Ни в коем случае. Вот увидишь ты, например, в прицеле, что перекрестие нитей легло промежду глаз твоего клиента... Кстати, очень хорошее место для вхождения пули — на затылке образуется дыра с коленку величиной. И ты, конечно, поторопишься нажать курок... Это будет ошибка, может быть твоя последняя ошибка. Усек? Не торопись. Если попадешь в центр его ублюдочного лба, тоже неплохой вариант. И если в рот ему влетит твоя нежная посылка — опять хорошо. Достаточно надежный выстрел. Или в шею войдет... Это даже лучше, потому что в таком случае пуля улетит и ее никто не найдет, понял? Эксперты с ног собьются, а не догадаются — из чего был сделан выстрел, да и выстрел ли...

— Я понял, — проговорил старик, пытаясь сократить наставления и побыстрее перейти к самой стрельбе.

— Торопишься, батя... Не подгоняй... Я должен говорить достаточно долго, чтобы дать тебе возможность привыкнуть к своему положению, к винтовке, к прицелу... К своей будущей роли мстителя и убийцы.

— Понял, — повторил старик, чуть шевельнув желваками — не понравились ему слова Саши.

— Итак, главное — не торопиться. Только нежное, воздушное касание курка. А винтовка сама решит, когда нужно выстрелить.

— Что значит сама? — удивился старик.

— Именно сама. Она стреляет, а не ты. Усек? Ты ее покупаешь, как покупают бабу... Хотя тебе это, может быть, и незнакомо...

— Знакомо.

— Тем лучше. Ты ее покупаешь. Платишь деньги за патроны. Выбираешь цель, день, час, место... А вот секунду выбирает она. Я понятно выражаюсь?

— Да уж понятней не бывает!

— Ты со мной согласен?

— Полностью. Стрелял я когда-то, неплохо стрелял, — старик повозился на матах, сработанных скорее всего из старых матрацев, выброшенных жильцами, улегся поудобнее, всмотрелся в окуляр оптического прицела.

— Тогда вперед, — и Саша вручил старику новенький, блестящий патрон с острой пулей. — Ни пуха, батя!

— К черту!

И грохнул выстрел. Старику в прицел хорошо было видно, что выстрел получился не слишком удачным — в молоко, как говорится. Совсем рядом с черным кругом, но все-таки в молоко. И только четвертая пуля вошла в самый центр мишени. Шестая легла рядом, седьмая — между ними.

— Может, хватит? — спросил Саша. — Как подумаю, какое добро переводим... Душа содрогается.

— Еще немного, — сказал старик невозмутимо. И вложил в ствол очередной патрон.

— Батя, — Саша похлопал старика по спине. — Ты слишком азартный какой-то... Двадцать баксов каждый патрон... А доллар в цене растет...

— Я помню, — сказал старик и опять приник к прицелу.

Дело явно пошло на лад — три последующие пули легли в десятку.

— Вот теперь хватит, — сказал он, поднимаясь и отряхивая колени.

— Да, теперь я спокоен за твоих клиентов. Они будут иметь дело с настоящим мастером. Это всегда приятно. А то как вспомню в каких муках однажды мне студентка зуб рвала... Мы оба с ней чуть не кончились там возле кресла... Да, батя, а разрывных пуль ты не хочешь купить?

— Не понял? — живо обернулся старик.

— Пули, говорю, разрывные... Очень удобная штучка, между прочим... Гораздо надежнее. Голова разлетается, как воздушный шарик от сигареты, представляешь?

— Представляю, — хмуро кивнул старик.

— При надобности и поджечь можно кой-чего... И сама по себе хороша... Сто долларов штука. Дороговато, но окупается стократно.

— Беру, — сказал старик. — Десять штук.

— А простых сколько?

— А простых двадцать. Да, двадцать штук, — повторил старик, будто уверился в правильности своих подсчетов.

— С запасом берешь? — усмехнулся Саша.

— Жизнь продолжается, — старик развел руками в стороны. — Кто его знает, с чем завтра придется столкнуться...

— Хозяйственный ты мужик.

— Всю жизнь запасался, лишнее приходилось брать... Хлеб, соль, спички, керосин, макароны... Теперь вот и до патронов дело дошло. А завтра, глядишь, и в самом деле пушка понадобится, — невесело усмехнулся старик.

— Ничего, — успокоил его появившийся в дверях Гена. — Понадобится — обращайся. Выручим.

— Неужели пушку достанете?

— Запросто. А заплатишь — и к месту доставим. И цель поразим. И возьмем недорого.

— Но это чуть позже... А сейчас сколько возьмете?

— Как и договаривались... Восемь тысяч.

— Это как?! — вскинулся старик.

— Смугляночка — пять тысяч? Пять. Десять штук разрывных по сотне... Тысяча? Итого, шесть. Десять штук простых ты уже использовал? Еще двести. Двадцать заказал — еще четыреста... Правильно? Всего получается шесть шестьсот. Глушитель... Тебе ведь нужен глушитель? Нужен. Без него нельзя. А он тянет на тысячу долларов.

— Откуда же еще четыреста? — возмутился старик.

— А за науку? А использование помещения? — Саша с улыбкой обвел взглядом тир. — А машина, бензин, водительские услуги...

— Хватит, — остановил его старик. — Договорились.

* * *

Вроде, все получилось, все состоялось. Старик сидел у окна в плацкартном вагоне поезда и неотрывно смотрел на проносящиеся мимо слабые огоньки полустанков, деревень, отдельных вросших в землю домиков, время от времени возникающих в синих сумерках. Вспоминая столь долгий сегодняшний день, он содрогался, только сейчас сознавая ту опасность, которой подвергался едва ли не на каждом шагу. Какие силы или какое отчаяние заставили его подняться в крытый кузов грузовика? Откуда взялась отвага, чтобы в пустынном месте сесть в машину к незнакомым людям, занимающимся к тому же преступным промыслом — торговле оружием? А подвал?

Господи! А подвал?!

И он, старый и совершенно беспомощный человек, шагнул в его темную, сырую глубину, хотя прекрасно знал, что может никогда не выйти оттуда...

А камера хранения на Курском вокзале, отсчитывание денег, опасливое озирание по сторонам...

Сидя у темного окна, отгородившись ладонью от соседей, не зная их и не желая знать, старик вспоминал прошедший день и ужасался. Только теперь он осознал, насколько великодушно поступили с ним торговцы оружием. Ведь могли и на вокзале дать по темечку, оттащить в сторону и уйти с винтовкой и с деньгами... И никто, ни один пассажир не вмешался бы, ни один милиционер не полюбопытствовал бы, что случилось со стариком, и что за люди волокут его в укромный угол...

В вагоне никто не обращал на него внимания — пожилой, молчаливый человек, вжавшийся в угол у окна, с хозяйственной сумкой, засунутой поглубже под лавку. Внимательный человек мог бы заметить, что в сумке лежит пакет кефира, мятый хлебный батон — купленный на привокзальной площади у такой же старухи, как и он сам. На крючок у двери старик повесил замусоленную кепку с надломленным козырьком — наверняка эта кепка служила ему не меньше десятка лет. Очень уж любопытный попутчик заметил бы в сумке залатанный рукав старого свитера, какой-то сверток, завернутый в старую мятую газету. Что в нем могло оказаться? Какие-нибудь семена, кусок вареной колбасы, плавленый сырок, а то и початая бутылка с домашним самогоном...

Такая примерно сумка стояла в ногах у старика.

Правда, были в ней еще три тысячи долларов, которые он готов был истратить, но удалось сохранить. Лежали доллары в неприметной щели сумки, и, право же, надо было иметь немало мужества, чтобы решиться сунуть пальцы в эту щель. А еще в стариковской сумке лежали три десятка патронов, из них десяток — с разрывными пулями, от которых голова, по заверению торговцев, разлеталась, как воздушный шарик, прижженный горящей сигаретой.

И еще один груз был у старика — связка садового инструмента. Его он забросил на верхнюю полку, чтобы грабли, тяпка и лопата никому не мешали. В связке был еще один предмет, завернутый в белую тряпицу. Знающий человек, поразмыслив, мог бы предположить что это коса, купленная в хозяйственном магазине, черенок от лопаты, топорище... Старик забросил связку на полку так небрежно и продуманно, что снизу можно было увидеть только ржавые грабли да помятый срез тяпки с подсохшими комьями земли.

Хотя ничего не представлял собой этот стариковский сверток, хозяин все-таки время от времени бросал на него бдительный взгляд. Оно и понятно — для такого старика и тяпка с граблями представляет ценность, конечно же, он опасается, чтобы не сперли случайные попутчики, а что спереть могут, это все мы знаем...

Взгляни на старика сейчас человек, который хорошо знал его прежде, наверняка заметил бы — изменился Иван Федорович. Постарел, что ли... Что-то вроде убогости можно было заметить и в его седой щетине, выросшей за последние три дня, и сидел он, будто больше всего боялся причинить кому-то неудобство, и от разговоров в купе уклонялся, даже если к нему обращались. Этакое затюканное создание, Божья тварь, доживающая последние свои деньки на грешной земле. Пьет кефир маленькими глоточками, отламывает ломтики от несчастного своего батона, стараясь ухватить мякиш, видно, для корочки зубов-то маловато...

Но стоило присмотреться более пристально, то можно было бы заметить, заподозрить, что притворяется старик, придуривается. И зубы у него на месте, свои зубы, не вставные, не из белого пенсионерского металла. И руки не дрожат, нет в них старческой немощи, мелкой дрожи, крепкие еще руки у старика. И на верхнюю полку бросает он взгляд далеко не подслеповатый, острый взгляд бросает, ясный, даже горделивый. С достоинством старик, подумал бы человек проницательный и неглупый.

Когда подвыпивший сосед долго и бестолково трепался о чем-то, посылая в вагонное пространство словечки далеко не печатные, старик не сдержался и слегка выглянул из своей старческой роли, покинул ее ненадолго...

— Хватит материться-то! — сказал он неожиданно и резко.

— А что, уши ломит? — добродушно осклабился парень.

— Ломит!

— Пойди в тамбур, проветрись…

— Оглянись! Не один едешь! Глоток выпьет, понимаешь, а вони от него, будто литр проглотил.

— А откуда тебе, папаша, известно, сколько я проглотил?

— Дано мне это! Понял?! От Бога дано видеть и знать, кто, сколько и чего проглотил. И чего от него ждать.

— И чего же от меня ждать?

— Ничего хорошего. Вонь, дурь, пьянь.

— Ха! — произнес парень — потный, жирный и какой-то весь мокреющий. — Ха, — повторил он уже потише и обиженно смолк. Оглянулся по сторонам, пытаясь привлечь на свою сторону союзников, но все отворачивались и он сник окончательно. — Был бы ты, папаша, помоложе... Поговорили бы мы с тобой...

— А я и в этом возрасте могу поговорить.

— Ха... Какие мы нежные да обходительные, — и он кряхтя полез на вторую полку, где вскорости и захрапел.

А старик опять отвернулся к окну и смотрел, не отрываясь, на несущуюся вслед за поездом луну, ущербную уже луну, не такую полную да круглую, какой она была совсем недавно. И только поздним вечером, почти ночью, когда весь вагон уже спал, когда из каждого отсека доносились разноголосые похрапывания, постанывания, попукивания, старик поднял с пола свою сумку, положил ее в изголовье, накрыл подушкой в какой-то грязной, влажной наволочке, постелил такую же простыню, лег не раздеваясь, тяжко вздохнул, словно вытолкнул из себя сегодняшние треволнения, и со стоном закрыл глаза.

* * *

Едва Катя открыла дверь, он сразу догадался — только что из ванной. Мокрые волосы, капли воды на лице, влажные следы в коридоре. И опять сердце его болезненно сжалось — неужели не понимает она, что это ненормально, что невозможно отмыться водой, что другие средства нужны... “Поплыла девка”, — горько подумал старик.

— Деда! — Катя радостно бросилась ему на шею, обняла, поцеловала в небритую щеку. — Наконец-то! А то я здесь совсем ошалела от тоски и одиночества!

— Все в порядке, все в порядке, — он легонько похлопал ее по спине. — Какие новости? — Старик поставил в угол за вешалку связку инструментов, прикрыв их плащом, сумку тоже запихнул поглубже, чтоб не бросалась в глаза.

— Новости? Предки мои звонили... Скоро приедут. Во всяком случае так сказали.

— Откуда звонили?

— Я и не поняла... То ли из Бреста, то ли из Хабаровска... На вокзале сидят, погоды ждут... Таможенники их там круто обобрали, но, говорят, кое-что осталось.

— Если осталось, это хорошо, — старик взял Катю под локоть, завел ее на кухню, чтоб не успела она заинтересоваться его сумкой, свертком. — Никто не заходил?

— Ой! — Катя прижала ладони к щекам. — Чуть не забыла... Тут такое...

— Что случилось? — насторожился старик. Он давно уже не ждал хороших новостей, будто чуял, что их и быть не может. Если что и случилось, то только печальное, горестное, больное. И был, в общем-то прав.

— Пашутин приходил.

— Кто?

— Полковник из соседнего дома. Отец этого... Вадима.

— Что ему нужно? — хмуро спросил старик.

— Деньги принес.

— Деньги? Какие?

— Ну... Я так поняла, что вроде утешительные... Целый миллион, — Катя выдвинула ящик кухонного стола и вынула плотную пачку, завернутую в газету. Когда старик брал деньги. Катя заметила, как дрогнула его рука.

— И как это произошло?

— Уже вечер был... Слышу — звонок. Выглянула в глазок — стоит. Не в форме, нет... Открываю... Извините, говорит, что потревожил... И протягивает сверток. Что это? — спрашиваю. Да вот, говорит, ребята передали... Просят понять и простить.

— А ты?

— Растерялась... Я не знала, что это деньги, взяла... А он уж дверь снаружи нажал, замок защелкнулся... Стою, как дура с этой пачкой... Потом сообразила развернуть...

— Пересчитывала?

— Нет.

— А откуда знаешь, что здесь миллион?

— Так... Прикинула. Две пачки пятитысячных купюр...

— Хорошо, что не считала.

— Почему, деда?

— Не знаю... Так подумалось. Если бы пересчитала, вроде начала к ним привыкать... А привыкать нельзя... Зараза в них заразная.

— Боже! Какая?!

— Зараза, — повторил старик. — Если возьмем... Тогда уж совсем можно подыхать. Это будет уже полный... конец. А нам выкарабкиваться надо. Нам жить еще.

— А с ними нельзя?

— Ты что, не чуешь, какая вонь от них? Смрад! От них мертвечиной несет за три версты! — последние слова старик, разволновавшись, выкрикнул Кате в лицо.

— Да ладно тебе, деда, — она протянула руку, растрепала его седые волосы. — Я что? Я — ничего. Нет так нет. Тебе виднее. Отнеси да и все. И дело с концом.

— Отнести? — его кулаки сжались и, приподнявшись, с такой силой одновременно грохнулись на стол, что чашка испуганно подпрыгнула. — По морде! Поняла? Этими деньгами надо бить по морде! В пасть ему запихнуть эти деньги, чтоб потом от запора месяц лечили! Чтоб потом...

— Чай будешь пить? — негромко спросила Катя, бросая деньги в ящик.

— Вытащи их оттуда! — старик вскочил, выдвинул ящик и, схватив деньги, запустил их в коридор, к входной двери. — Пусть там пока полежат. А то уж больно воняют. — И, наткнувшись на вопросительный взгляд Кати, ответил: — Буду.

— Вот это другое дело, — улыбнулась Катя. — А то ты какой-то гневный вернулся...

— Главное — вернулся, — проворчал старик.

Была суббота, и он знал — полковник дома. Наспех, обжигаясь, он выпил чашку чая, быстро побрился в ванной, решив, что идти к Пашутиным небритым будет в чем-то унизительно. И не в силах больше находиться дома ни минуты, схватил деньги и выскочил в дверь.

Шагая к соседскому дому, старик поймал себя на том, что не может положить деньги в карман, даже в этом ему виделось что-то отвратное. Так и шел, зажав пачку в руке. Слегка задыхаясь от быстрой ходьбы, пересек двор, поднялся на третий этаж, где жили Пашутины, и, не давая себе ни секунды на раздумья, нажал кнопку звонка.

Дверь открыл сам хозяин, полковник Пашутин, как всегда, румян, выбрит, надушен. На нем были домашние шлепанцы, майка, серые штаны на резинке. Открыв дверь, он не успел погасить на лице улыбку, видимо, только что разговаривал с кем-то и отблески разговора играли в его глазах. Пашутин жевал, что-то говорил человеку, с которым секунду назад сидел за столом. И тут увидел перед собой горящий ненавистью, синий взгляд старика из под белых бровей.

— А, — радушно отступил Пашутин в глубь прихожей. — Иван Федорович... Заходи, дорогой.

Не отвечая, старик размахнулся и изо всей силы бросил пачку денег прямо в румяное лицо полковника. И только тогда до него дошло, почему он так старательно заворачивал ее, почему нес, зажав в кулаке, — ему хотелось не просто швырнуть деньги, хотелось этими деньгами еще и дать по морде. Удалось. Пачка с миллионом рублей врезалась полковнику в лоб. А большего старику и не нужно было — он захлопнул дверь и сошел вниз по ступенькам. Так и не произнеся ни единого слова.

И лишь когда вышел из подъезда, до него донеслись слова полковника откуда-то сверху, чуть ли не с небес — с балкона.

— А вот это ты зря сделал, Иван Федорович.

Старик остановился, поднял голову и, встретившись взглядом с Пашутиным, тоже негромко, но внятно и раздельно ответил:

— А я еще ничего не сделал.

— Только собираешься? — Пашутин умел владеть собой, видел за словами скрытый смысл.

— Да, — подтвердил старик, хотя знал, прекрасно знал, что не следует отвечать на этот вопрос, плохо это. Но не смог сдержаться, все рвалось внутри от напряжения и ему нужно было как-то освободиться от злости, которая клокотала в груди. — Только собираюсь.

— Ну-ну, — донеслось с балкона поощрительно.

* * *

Катя сидела в комнате на диване, подтянув под себя ноги, читала газету. Увидев вошедшего старика, спросила:

— Отдал?

— В морду его поганую швырнул.

— Напрасно... Он-то не виноват.

— Нет, виноват! — резко возразил старик. — Он должен был позвонить, спросить разрешения встретиться... И только тогда мы с ним смогли бы где-нибудь увидеться, только тогда. И он, маясь и терзаясь, глядя погаными своими полковничьими глазами в землю, спросил бы... Как, дескать, ты смотришь, уважаемый Иван Федорович... Виноваты ребята, нет им прощения, но сын все-таки, пришлось приложить усилия и вытащить из тюрьмы, спасти подонка... Не обидишься ли, если предложу немного денег... Пусть, дескать. Катя съездит на море, в круиз какой-нибудь на корабле, пусть нарядов себе накупит. Может быть, это поможет ей забыть случившееся... Вот так примерно.

— Красиво, — кивнула Катя.

— А он? Позвонил в дверь, воровски сунул в щелку деньги и был таков!

— Не совсем так, но похоже... Торопился он, извинился...

— Вот-вот! И сынок его тоже торопливым оказался. Весь в отца, семейная традиция, да?

— Хочешь, я тебе заметку прочитаю, — Кате удавалось погасить гнев старика, задав ему посторонний вопрос, предложив чаю, сказав что-нибудь о погоде. И старик был благодарен ей за это, сам он не мог остановиться, пока не обессиливал.

— А что там? — спросил старик, остывая.

— Понимаешь, — Катя была тиха и печальна. — Все, что со мной случилось... Это еще хуже, чем мы думали...

— Что такое? — всполошился старик. — Хворь какая?

— Да нет... Хуже.

— Ну? — он наклонил голову, опасаясь взглянуть Кате в глаза. — Давай уже, добивай.

— Вот пишут... Заметка небольшая в газете... У одной белой женщины родился черный мальчик. Негритенок.

— Ну и слава Богу! — Старик, ожидавший чего-то другого с облегчением перевел дух. — Ребенок — он и есть ребенок... Хоть белый, хоть черный... Пусть даже зеленый, был бы здоров.

— Я не об этом, — Катя исподлобья посмотрела на старика. — Дело в том, что муж у этой женщины тоже белый.

— Что же она... Изменщица коварная? — усмехнулся старик.

— Нет... В тех краях вообще нет негров. Ни единого.

— А ребенок черный?

— Черный.

— А папа с мамой белые?

— О том и речь, — Катя смотрела на старика с какой-то мукой, она хотела что-то подсказать ему, но он оставался благодушным.

— Так бывает, — рассудительно произнес старик. — Я слышал... К примеру женщина хоть и белая, но родилась от негритянки или папа у нее негром был... Она белая, но все равно наполовину негритянка... Или такая же история с папой... И ребеночек у них запросто может получиться очень даже смугловатеньким, — старик рассмеялся беззаботно.

— Нет, — Катя грустно покачала головой. — Я не об этом...

— О чем же?

— Тут о другом говорится...

— Ничего не понимаю! — с легким раздражением сказал старик. — Объясни толком!

— Эта женщина десять лет назад пообщалась с негром... Оба студенты, учеба, поездки...

— И она с ним переспала?

— Да. Именно. Переспала. Этот негр был у нее первым мужчиной. И после той ночи весь ее организм строился на черный лад, понимаешь? Он будто программу в нее заложил на всю жизнь, понимаешь? И потом, за кого бы она замуж ни вышла, отцом ребенка будет не только ее муж, но и тот негр, с которым она пообщалась десять лет назад... Как он запустил в нее свои негритянские соки, так они в ней и играют...

— Так, — протянул старик. Он еще не все понял до конца, но насторожился. — И что же из всего этого следует?

— А из этого следует, что если мне когда-нибудь в будущем доведется родить ребенка, от кого бы то ни было... Отцами на самом деле будут эти подонки. Они задали программу, они напустили в меня своего дерьма. И мой организм их дерьмо усвоил. Наверно, внутри я сама стала немного, но в чем-то важном похожей на них, понимаешь?

— Кажется, начинает доходить.

— Представляешь, рожаю я лет через десять мальчика, а он — вылитый Вадим Пашутин... И подбородочек такой же червивый, и глазки навыкате, и ушки в стороны... Рожаю девочку лет через пятнадцать, а она, милая такая толстушка... Не отличить от толстобрюхого Бориса Чуханова, торгаша вонючего...

— Так, — старик присел на диван рядом с Катей, взял в руки газету, но тут же отложил ее в сторону. — Надо же... Простоват. Я этого не знал. Не зря в наших деревнях так болезненно относятся к девичьей чести... Оказывается, это давно было известно в народе.

— Но мне от этого не легче, — негромко сказала Катя. — Такое ощущение, будто заразу какую-то в себе ношу...

— Ну что ж, — рассудительно произнес старик, — невидяще глядя в окно. — Будем преодолевать.

— Как? — спросила Катя. — Как, деда?

— Как Бог на душу положит, — старик наклонил голову, и сколько Катя ни пыталась заглянуть ему в глаза, она натыкалась на густой частокол седых бровей, скрывавших синий взгляд старика. Он словно боялся, что Катя увидит в его глазах нечто такое, чего видеть ей было нельзя.

* * *

За последние дни Катя первый раз решилась выйти из дома. Она опасалась повышенного внимания к себе, косых взглядов, ухмылок, любопытства. Но все обошлось. Никто не обращал на нее внимания, и она успокоилась. Ей и нужно-то было пройти квартал до гастронома, чтобы купить все тех же пельменей, кефира, а если повезет, то и сосисок.

Едва Катя вышла за дверь, старик тут же бросился на балкон. Он проследил, как она пересекла двор, свернула за угол. И, не медля ни секунды, схватил связку своих садово-огородных принадлежностей, натянул на голову кепку, снял с гвоздя ключи, которые оставила соседка, и осторожно выскользнул из квартиры.

Это было очень удобное время для противозаконных дел, о которых никто не должен знать. Работоспособные жильцы разбрелись по конторам, магазинам, базарам в надежде что-то купить, продать. Оставшиеся на хозяйстве старухи и старики тоже разбрелись по ближним магазинам, опять же чтобы купить, а если повезет, то и продать, сдать посуду, выкроить тысчонку-другую на пропитание. Люди метались, загнанные нищенской жизнью, пытались найти какой-то доход, но каждый раз, когда такой выход вроде бы находился, оказывалось, что там уже давка. Дети носились по проезжей части дорог в ожидании красного светофора, надеясь продать водителям газету, изловчиться протереть стекло, пока не вспыхнет зеленый свет, предложить банку пива или воды, а водители, издерганные схватками за бензин, отгораживались от них, поднимали стекла и изо всех сил делали вид, что просто не замечают услужливых, просящих детских глаз. А президент со своей толстомордой командой клятвенно обещал падение страны в ближайшие годы замедлить, обещал к осени выплатить весеннюю зарплату, принимал в Кремле английскую королеву, хвастаясь царскими палатами, извинялся перед ирландцами за то, что по пьянке не смог выбраться из самолета, когда прилетел к ним с государственным визитом...

Жизнь шла своим чередом. Медленной, тягучей походкой, не глядя по сторонам, зажав под мышкой тяпку, лопату, еще что-то там, старик пересек двор, вошел в дальний подъезд соседнего дома, придержал дверь, чтобы не хлопнула слишком уж сильно, чтобы никто не оглянулся на хлопок, который мог раздаться в сонной, жаркой тишине двора. Так же медленно и старчески немощно поднялся на четвертый этаж, перевел дух, вроде бы перевел дух, а на самом деле прислушался — не идет ли кто за ним следом, не приоткрывает ли кто дверь, обеспокоенный его шагами... Но все было спокойно, подъезд пребывал в непотревоженном состоянии, и старик, вынув из кармана уже приготовленные ключи, в несколько секунд открыл дверь, прошмыгнул в квартиру. И тут же приник к глазку, чтобы еще раз осмотреть площадку. Сердце его колотилось, дыхание было частым и возбужденным, он понимал, что сделал один из самых важных шагов — доставил оружие к месту преступления.

Отдышавшись и успокоившись, он пристроил свои инструменты в угол у самой вешалки и прошел в комнату. Кот сидел на диване живой и невредимый и смотрел на него желтыми немигающими глазами.

— Привет, дорогой, — сказал старик и даже руку поднял в приветственном жесте. Увидев белого пушистого кота, он успокоился, словно встретил сообщника, на которого можно надеяться. Кот тяжело спрыгнул на пол, подошел к старику и потерся мордой о его ногу. — Потерпи, дорогой... Сейчас что-нибудь для тебя найду...

Старик прошел на кухню, приблизился к окну. Отсюда, из этой квартиры, из этого окна в просвете между деревьями был хорошо виден балкон и окна квартиры, в которой изнасиловали Катю. И весь подъезд просматривался неплохо, ничто не мешало вести прицельный огонь.

— Все хорошо, пока все хорошо, — бормотал старик, обходя квартиру. Соседка вернется дней через двадцать, времени вполне достаточно. И сюда он прошел, вроде бы, незамеченный, вроде никто не видел, как он поспешно нырнул в подъезд. Будет еще лучше, если соседи вообще не узнают, что он бывает здесь, не надо им этого знать. Старик опять остановился у кухонного окна, стараясь ни к чему не прикасаться. Он не тронул занавеску, не сдвинул горшок с цветами, не попытался открыть форточку, хотя в квартире было душновато.

И отъезд соседки, и квартира, неожиданно оказавшаяся в полном его распоряжении, — все было очень кстати. Старик отлично представлял себе события, которые начнутся сразу же после его первого выстрела. И собственную оплошность допускал, и глупую ошибку, и случайное стечение обстоятельств, которые невозможно предусмотреть... И потому заранее маскировался, заметал следы, не сделав еще ничего предосудительного.

Мысленно старик уже присутствовал на обыске в собственной квартире, уже давал показания следователю, выслушивал приговор суда, знакомился с тюремной камерой... И уже сейчас в его голове складывались и вопросы, которые ему будут задавать, и ответы, которые помогут ему выскользнуть, вывернуться, избежать разоблачения. И исковерканную судьбу Кати он переживал, и это старался учесть...

Но эти мысли, суровые и беспощадные по отношению к самому себе, не вызвали ни единого раза сомнений, колебаний, желания найти причину, которая бы позволила ему отказаться от задуманного. А теперь, когда винтовка уже была на месте, отказываться от затеи было бы просто унизительно.

И было еще одно соображение, которое придавало старику уверенность. Где-то в глубине души он допускал возможность собственного разоблачения и даже его желательность. Потому что тогда в зале суда неизбежно окажутся и насильники, если, конечно, уцелеют к тому времени. И вся история выплывет на поверхность, ее уже невозможно будет замолчать ни за какие деньги. И эта вероятность тоже не казалась старику слишком уж страшной. К этому он не стремился, но если произойдет... Ну что ж, так тому и быть.

И алиби он себе придумал, предусмотрел, откуда-то ему уже было известно, что это такое. Каждый вечер, а то и весь день напролет в глубине двора мужички играли в домино. Слегка прикрытые зарослями разросшихся кустов клена, они напоминали о себе радостными или горестными выкриками, шумными спорами, невнятной суетой, когда посылали кого-нибудь к ближайшему киоску за бутылкой водки. Так вот, если он подойдет к ним, постоит несколько минут, вмешается в игру, то его запомнят, и все будут уверены, что он стоит здесь чуть ли не с утра, никуда не отлучался и потому подозревать его в каких-то там покушениях никак невозможно. В самом деле, кто может потом установить, когда он подошел к столу, когда отлучился, надолго ли...

Дьявольская предусмотрительность старика подсказала еще один прием — ему понадобится авоська с двумя пакетами кефира или еще с какими-то каждодневными продуктами, вроде хлеба или молока. Эту авоську надо повесить на видном месте, и она всех убедит, что старик здесь, что никуда не отлучался, разве что на минутку в ближайший кустарник...

Старик и сам не заметил, как все его мысли выстроились в криминальном направлении. У него изменилась даже походка, он сделался будто на десять лет старше, сгорбился, еле волочил ноги, постоянно стремился присесть, чтобы все вокруг видели, как он слаб, дряхл и немощен, чтобы никому и в голову не пришло, что он может разгневаться, оскорбиться, решиться на месть. Он уже не стремился по утрам во что бы то ни стало побриться, и седая щетина прибавила ему десять — пятнадцать лет. Сумку с продуктами он нес по двору мучительно долго, давая возможность всем убедиться, как он постарел, как недавние печальные события надломили его. Несколько лет назад, собирая грибы в лесу, он подвернул ногу и несколько дней ходил с палочкой. Палочка нашлась, она завалялась на балконе, и теперь он с ней не расставался.

Катя, конечно же, первой заметила перемены и решила что именно ее беды так подкосили старика. Она хотела было на себя взять все покупки, но старик не позволил — ему надо было появляться во дворе старым и разбитым.

Накормив кота вареной рыбой, которую нашел в холодильнике, и убедившись, что из кухонного окна открывается прекрасный вид на весь двор, старик собрался уходить. Затаившись, он некоторое время стоял у двери, ожидая пока в подъезде наступит полная тишина. И только убедившись, что ни на одной площадке не осталось живой души, старик вышел и осторожно закрыл за собой дверь. Стараясь не шаркать, быстрой легкой походкой спустился вниз. И из подъезда вышел не сразу, а лишь понаблюдав через надколотое стекло за двором. Все было спокойно и он вышел на ступеньки. Тут же сгорбился, спрятал глаза под густыми бровями и поковылял к кленовым зарослям, откуда доносились азартные голоса игроков в домино.

Подошел, присел на край скамейки, покашлял в кулак. Его заметили, потеснились, он сел свободнее, заглянул в костяшки соседа.

— Будет рыба? — спросил негромко.

— Все, Ваня, будет! — расхохотался сосед. — Только не при нашей жизни. И мясо будет, и молоко, и рыба...

— Доживем, Бог даст, — смиренно ответил старик и была, была в его голосе старческая покорность и неназойливая готовность принять жизнь такой, какой ее сделали новые хозяева страны.

— На Бога надейся, а сам не плошай, — сказал сосед, не отрываясь от игры. Все произносили слова простые, необязательные, которые не отвлекали бы их от игры. Вроде идет разговор, вроде и нет.

— Говорят, у прокурора ты был? — спросил сосед, не прекращая игры и не глядя на старика.

— Посетил, — кивнул старик.

— И как? Помог?

— Как же, он поможет... Догонит и еще раз поможет.

— Больше не пойдешь?

— А куда?

— В церковь тебе надо идти, Федорович, — хохотнул сосед с грохотом укладывая костяшку на стол. — Там скорее помогут.

— Схожу, — кивнул старик. — Отчего ж не сходить...

* * *

Старик не мог начать свою большую охоту без того, чтобы объяснить затеянное самому себе. Бродя от дома к магазину, к автобусной остановке, возвращаясь обратно, старик неустанно перебирал доводы, объяснения и все тверже убеждался в том, что отступить не имеет права. Это означало бы осрамиться перед самим собой. И в будущем он уже не сможет требовать уважения от кого бы то ни было, не сможет говорить твердо и ясно, настаивать, возмущаться. И ему уже не придется притворяться, волочить ноги, смотреть покорно и забито. Тогда все это станет его сущностью.

В его рассуждениях рано или поздно должно было возникнуть и оно возникло — понятие “мести”. Он повторил это слово несколько раз, вслушался в него. Ему всю жизнь внушали отрицательное отношение к мести, было в нем что-то низменное, преступное. Дескать, человек сильный, гордый, сознательный никогда не опустится до мстительности.

— Ни фига, — твердо произнес старик. — Месть — это прекрасно. — И повторил: — Месть — это прекрасно. Месть молодит. Ты проходишь через опасность и как бы сбрасываешь годы, стряхиваешь стариковские болячки, хвори, недомогания, стариковскую опасливость и осторожность. У тебя уже нет ни времени, ни возможности обращать на все это внимание-Старик даже сам не заметил, как началась его охота на крупную дичь — так он определил для себя свою задачу. Охота на крупную дичь. Он не заметил, как начал высматривать ее, принюхиваться, готовиться к схватке. Это месть? Хорошо, пусть будет месть. Назовите это как вам будет угодно, а для меня это большая охота. И постепенно перед ним стали открываться законы мести, он, оказывается, всегда знал их суть. Но до сих пор в этих знаниях не было надобности, и потому они никак не проявлялись.

Как о чем-то само собой разумеющемся старик подумал о том, что месть по своей суровости должна превышать обиду. И вполголоса пробормотал слова о том, что человек, сеющий ветер, пожинает бурю.

Однажды его осенило — если он отступится, Катя не выздоровеет. И он не воспрянет. И всегда это неосуществленное дело будет саднить, загнивать в нем и портить немногие оставшиеся годы.

— Мы оба загнемся, — бормотал он, глядя себе под ноги. — И Катя, и я... Она умом тронется в своей ванне, а я подохну от насморка, от простуды, от самого поганого гриппа, потому что не будет во мне никаких сил сопротивляться никакой хвори... Высохну и подохну, пожелтею и отвалюсь, как отваливается от ветки ссохшийся лист... А месть... месть освежает кровь...

И вдруг он остановился.

У подъезда, у того самого проклятого подъезда, он увидел роскошное, сверкающее на солнце создание — темно-вишневый опель. Вокруг машины, казалось, распространялось перламутровое сияние. Было такое ощущение, что машина разумна, и она знала о том, что прекрасна, как красавица знает о собственной неотразимости, в этом ее убеждают взгляды, устремленные со всех сторон, восхищенные, горестные и безутешные взгляды людей, которые, только увидев ее, осознали вдруг убогость и беспросветность своего существования...

Старик сразу понял кому принадлежит эта машина. Борису Чуханову. Насильнику и торгашу. Он не испытал ничего даже отдаленно похожего на зависть. Этого просто не было. Старик обрадовался, увидев эту машину, догадавшись, кому она принадлежит. Было такое чувство, что неожиданно открылось слабое место насильника, его уязвимость, а то и ущербность.

— Ишь ты какой, — сказал старик негромко, — ишь, как тебя к прекрасному тянет... Поздравляю, дорогой... Поздравляю... Счастливых тебе километров, дорогой...

Старик отошел от машины, но осталось в нем какое-то тревожно-радостное чувство. Он шел, сутулясь и волоча ноги, а сам напряженно пытался понять — что его обрадовало, что дало ощущение появившихся возможностей? И хотя он знал, что этого делать не следует, вернулся к машине и еще раз обошел ее по кругу. Сверкающие фары, перламутровое сияние, затемненные стекла, которые создавали внутри приятный полумрак... Все говорило о нездешней, недоступной добротности машины.

— И хорошо, — сказал старик. — И ладно... И замер, остановившись, — он увидел круглую крышку бензобака. Да, у опелей эта крышка всегда делалась круглой. Круглая крышка, под которой находилась входная труба бензобака, была идеально круглой. “Прямо, как мишень”, — подумал старик и, затаенно улыбнувшись, пошел прочь от машины.

...Утро только начиналось, и серый сумеречный свет просачивался в комнату сквозь полуприкрытые шторы. Незаметно воздух в комнате становился розовее, теплее, значит поднялось солнце над городом. За окном слышались первые звуки начинающегося дня — с надсадным ревом мотора прошла тяжелая машина. Потом проехал автобус — старик узнал его по длинному, нетерпеливому гудку, видно, водитель поторапливал сонного еще прохожего.

Проснулась и вышла из своей комнаты Катя, и вскорости из ванной донесся мягкий шум воды. Старик не мог уже слышать этот шум, сразу портилось настроение — не может нормальный человек вот так часами поливать себя из лейки, не может. “Пытается очиститься”, — горестно подумал старик и вдруг без всякого перехода вымолвил вслух:

— Пора...

Это слово сорвалось само по себе, он не думал в это время ни о насильниках, ни о способах их покарания, и винтовка с оптическим прицелом не маячила перед глазами. Просто из каких-то глубин подсознания выскользнуло это короткое словечко. И ничто не воспротивилось в нем, ничто не ужаснулось. Он принял его как команду, которую ждал и к которой готовился. И хотя старик все так же лежал, вытянувшись под тонким вытертым одеялом и ничто не изменилось ни в его позе, ни в выражении лица, это был уже другой человек, нежели тот, который всего несколько минут назад любовался отблеском розового восхода на стене.

Старик прислушался к себе, всмотрелся в себя, как бы оценивая свои боевые порядки, прикидывая готовность. Страха не было. Он ощущал спокойную уверенность. Это его даже удивило.

— Ну вот... Прощай, Иван Федорович, — опять вырвались у него неожиданные слова. — Прощай, дорогой...

Нет, он не думал о немедленном разоблачении, он прощался с прежним собой, понимая прекрасно, что после первого же выстрела, после первого попадания прежнего Ивана Федоровича Афонина уже не будет, его место займет другой человек, более жесткий, если не сказать жестокий.

Да, мы привыкли прощать обиды, не замечать оскорблений, привыкли пропускать мимо ушей слова снисходительные, унижающие. И в этом уже видим некое достоинство, мы, дескать, выше мелочных обид, мы выше... Но наступает момент, когда такое объяснение уже не устраивает, оно уже не оправдывает. И приходится отказываться от защитной словесной мишуры. Ты перестаешь быть прежним, ты прежний исчезаешь, а возвращение к себе прежнему вряд ли возможно. Ты навсегда становишься другим — сдержаннее, обидчивее, непримиримее.

Хорошо это или плохо, но это так...

Старик неожиданно вспомнил — сегодня среда. Надо же, подумал он, опять среда. Ну что ж, пусть так.

День обещал быть жарким — уже к девяти часам утра небо сделалось серым и полыхало, полыхало, заставляя с содроганием представлять, что будет в полуденный зной. Это хорошо, подумал старик, это кстати. Он знал, что именно в такие вот жаркие дни собираются у Чуханова друзья, выходят на балкон или же располагаются в глубине квартиры, залезают время от времени под душ, пьют вино из холодильника и смотрят фильмы по телевизору. И при этом распахнуты окна, раскрыта дверь на балкон и все они так доступны, что о лучшей охоте и мечтать нельзя...

— Тебе нездоровится? — спросила его Катя за завтраком.

— Почему? — старик удивленно вскинул брови.

— Молчишь, в тарелку смотришь... Меня ни о чем не спрашиваешь... И соседи говорят...

— Что говорят? — насторожился старик.

— Сдавать, дескать, твой дед стал...

— А ты?

— Ничего подобного, говорю, в порядке старикан, он еще вам такое покажет, такое покажет...

— Да я в общем-то не собираюсь им что-то там такое уж показывать, — растерянно проговорил старик. — Честно говоря, поздновато мне чем-то поражать, честной народ...

— Но мысли тяжкие одолевают?

— Господи!. Какие мысли! — старик пренебрежительно махнул рукой, но испугался проницательности Кати. Ему не хотелось, чтобы она что-то заметила. Но, оказывается, замечает, оказывается, происходят в нем перемены и они очевидны. — Твои вот предки скоро приезжают, обновки привезут, — старик постарался произнести это с подъемом, будто и сам дождаться не мог обновок из Китая. Но Катя не поддержала его радостного тона.

— Да ну их вместе с обновками! — сказала она.

— Тоже верно, — согласился старик, только чтобы закончить разговор.

Промаявшись часа два дома, он вышел во двор. Прошел вдоль всего дома, свернул к гастроному, купил пакет кефира, а на обратном пути заглянул к доминошникам. Отсюда хорошо были видны окна чухановской квартиры и, поглядывая время от времени в ту сторону, старик прекрасно знал положение. Окна закрыты, балкон пуст, машины у подъезда нет. Старик иногда подсказывал, сочувствовал, ему конечно, советовали заткнуться и помолчать, но он был вполне удовлетворен, поскольку не меньше десятка человек в один голос подтвердят потом, что он был здесь, никуда не отлучался и потому подозревать его в каких-то кровавых разборках нет никаких оснований. Он даже кажется слышал слова, которые потом вынужден будет записать следователь в свой протокол:

— Здесь был Иван Федорович... Вмешивался в игру, мешал и всем до чертиков надоел.

— Он что же, каждый день во дворе пропадает с утра до вечера? — спросит подозрительный следователь.

— Конечно нет! Что вы от него хотите — годы! Когда самочувствие позволяет, когда погода хорошая, когда ветра нет, — расхохочется свидетель в лицо дотошному следователю. И тот вынужден будет отступить.

И, глядишь, пронесет, подумал старик и, поднявшись, направился домой. Поставил кефир в холодильник, послушал как всегда бестолковые сообщения о воине Чечни с Россией, убедился в том, что идет обычная затяжная окопная война и яростные перебрехи по радио, по телевидению, что в Москве взрывают мосты, а в Грозном второй год идет непрекращающийся митинг... А увидев на экране распухшую физиономию президента, выключил телевизор и вернулся к доминошникам.

Грохотали костяшки о стол, раздавались время от времени торжествующие крики игроков, с детской площадки неслись визги детворы, а он сидел, иногда напоминал о себе. А то ведь как случается — в упор смотрят и не видят, говоришь — не слышат. Не слышат и все тут. И как бы нет тебя, будто дух ты какой бесплотный, энергетический невидимый сгусток, как выражаются мистически настроенные люди. Бывает... И все чаще...

Бросив в очередной раз взгляд в знакомом направлении, старик вздрогнул. Балконная дверь была распахнута, у подъезда стоял вишневый опель, а сам толстобрюхий хозяин выволакивал из багажника картонную коробку.

Почувствовав, как дрогнуло, екнуло сердце, старик поспешно опустил глаза к столу, опасаясь, как бы по его напряженному взгляду никто ни о чем не догадался. Когда он снова поднял глаза на балкон, там уже стояли все трое друзей. Они лениво переговаривались, освещенные жарким солнцем, смотрели в пространство двора, улыбались, судя по всему, прекрасно себя чувствовали и не собирались никуда уходить — все были раздеты до пояса.

Старик поднялся, тяжело опершись о стол, и отступил в тень клена. Его место тут же было занято. Никто не обращал на него внимания — заканчивалась партия и все были увлечены событиями на дощатом столе. Тогда старик повернулся и, не торопясь, поплелся к ближайшим кустам. Это тоже не вызывало ни у кого подозрения, потому что все изредка уходили к кустам и через две-три минуты возвращались.

Старик оглянулся — никто не смотрел в его сторону, никто не шел следом. И его охватило вдруг страшное одиночество — не было у него помощника, соратника, верного, надежного товарища. Да что там соратника, на всем белом свете не было ни единого человека, с которым он мог бы поделиться самым важным, что сегодня составляло смысл его жизни. Да, это он понимал — никто не в состоянии помочь ему, взять на себя хоть малую часть его груза. Более того, лишь в том случае, если он будет совершенно один, старик сможет уцелеть, вывернуться, спастись.

Из кустов он вышел как раз к нужному подъезду. Не увидев вокруг ни одного человека, проскользнул в дом. Стараясь идти как можно бесшумнее, поднялся на четвертый этаж, прислушался. Подъезд, все пять его площадок на пяти этажах были пусты. Тогда он открыл дверь и вошел в квартиру. Кот сидел на пороге и смотрел на него сонными желтыми глазами, видимо, проснулся, услышав поворот ключа в замке.

Из кухонного окна сквозь щель в занавеске старик увидел, что балкон уже пуст, но дверь оставалась открытой. Значит, приятели дома, значит, ничего не отменяется. Сосредоточенно и неспешно старик прошел в прихожую, вынул из встроенного шкафа сверток с граблями и тяпкой, положил на пол, развернул. Винтовка, завернутая в серую мешковину, оказалась на месте, и некоторое время старик смотрел на нее, не прикасаясь. Потом взял в руки, ощутив вес, прохладу, снова, который раз, восхитившись ее совершенством. Провел тяжелой негнущейся ладонью по стволу, по трубе прицела, по глушителю и, прижав к груди, на минуту замер и закрыл глаза — не то совершая молитву, не то взывая к высшим силам, не то просто стараясь унять нервную дрожь, охватившую его.

С трудом поднявшись, он невольно оперся на винтовку и только когда распрямился, обратил на это внимание — винтовка уже начала служить ему. Он увидел в этом добрый знак и, направляясь на кухню, держал ее у груди, как держат маленького ребенка. Осторожно положив винтовку на стол, вернулся к своему свертку и отвязал от лопаты брезентовый мешочек с патронами. Их он тоже высыпал на стол и некоторое время любовался ими. Патроны с обыкновенными пулями и с разрывными почти не отличались.

Только узкая красная полоска выдавала заряд более опасный, заряд смертельный.

Поколебавшись, старик взял патрон с красной полоской. Постоял, глядя на россыпь патронов, подумал, не заменить ли, но все-таки оставил патрон с разрывной пулей. И не медля больше, начал готовиться.

Сначала выдвинул белый столик на середину кухни, установил его напротив окна, потом поставил на него табуретку, сверху положил винтовку, примерился. Что-то ему не нравилось, и он принес из комнаты небольшую подушку, которую присмотрел на диване. Ее верх был расшит цветами, видимо, предназначалась она для украшения, класть ее под голову вряд ли было бы удобно. Подушку старик положил на табуретку, а сверху вдавил в нее винтовку. Она легла плотно и охотно, благодарная старику за заботу о ней, за внимание.

Каждое движение, каждый маленький шаг приближал старика к моменту выстрела, и он ощущал это с болезненной остротой. Принес из комнаты подушку — и выстрел стал ближе. Выбрал патрон — и еще одно дело сделано, еще одно препятствие устранено. Старик как бы приближался к краю пропасти и уже не мог остановиться.

Да он и не хотел останавливаться.

Постоял, подумал и пошел в прихожую — еще раз убедиться, что дверь заперта надежно и случайный человек не застанет его за столь необычным делом. Вернувшись на кухню, сантиметра на три раздвинул занавеску и приоткрыл раму окна.

Снова взглянул на балкон — никого.

Почему-то захотелось узнать время, — без пяти два. Хорошее время, решил старик.

Пройдя в комнату, выглянул во двор — доминошники продолжали свои схватки. Болельщики, которые ожидали своей очереди, стояли вокруг стола плотным кольцом. Вполне возможно, что и он мог бы там стоять, никем не замеченный.

— А я и стою там, — проговорил старик вслух. — И пусть кто-нибудь докажет, что это не так.

Старик вернулся на кухню, снова посмотрел в окно — на балконе никого. Тогда он, расставив ноги пошире, пристроился к винтовке. Окуляр прицела оказался как раз у самого глаза. Черное кольцо из резины мягко коснулось лба. Старик начал медленно передвигать прицел в поисках нужного балкона. И вскоре нашел, узнал по цветастому халату, вывешенному на веревке. Осторожно крутнул металлическое кольцо, покрытое мелкой насечкой, навел на резкость и только тогда обратил внимание на четкое перекрестие нитей.

И в этот момент услышал позади себя хриплый крик. Он вздрогнул от неожиданности, схватился за табуретку, чтобы устоять. Сердце бешено колотилось, руки дрожали. Прошло несколько минут, прежде чем он пришел в себя, догадался — орал кот, требуя рыбы. Все правильно, подумал старик, все правильно...

Он открыл холодильник, вынул кусок вареной рыбы и бросил коту. Тот накинулся на нее с таким урчанием, будто сам поймал ее, будто это была его законная добыча. Впрочем, кот был прав, рыбу он добыл собственными усилиями.

Снова пристроившись к винтовке, старик через оптический прицел принялся внимательно осматривать, ощупывать комнату. Распахнутая балконная дверь позволяла рассмотреть ее до самых дальних углов. Плотные шторы не пропускали много света и прошло какое-то время, прежде чем старик начал различать отдельные предметы. Неожиданно увидел прямо перед собой лицо хозяина квартиры, Бориса Чуханова. Тот сидел, развалившись в кресле, в руке его был стакан, скорее всего с вином, потому что в стороне, на низком столике мелькнула бутылка темного стекла. Чуть опустив прицел, увидел на полу еще одну бутылку, по серебристому горлышку догадался — шампанское. Поднял ствол снова. Теперь перекрестие нитей легло как раз посередине лба Бориса.

Палец старика осторожно коснулся спускового крючка.

В этот момент Борис рассмеялся и лицо его ушло в сторону, исчезло из поля зрения. Старик начал медленно сдвигать ствол и вдруг наткнулся еще на одно светлое, розоватое пятно. Всмотревшись, понял, что это обнаженное колено длинного студента. Мощная оптика вплотную приблизила изображение, и старик различил даже светлые волоски, складки кожи, загар. Игорь сидел, в кресле, перебросив ногу через подлокотник и его сильное молодое колено, освещенное мягким светом, было как раз под перекрестием нитей.

Поколебавшись, старик снова отправился на поиски Бориса и вскоре нашел — Борис пил вино. Теперь ствол был направлен прямо в его горло. Запрокинутая голова позволяла выстрелить в шею. Разрывная пуля должна была оторвать ему голову. Но едва старик подумал об этом, что-то остановило его. Выстрелить в человека, заранее зная результат, оказалось труднее, чем он предполагал.

Старик поправил винтовку на расшитой розами подушке и отошел в сторону. Сев на пол, опустив лицо в ладони и некоторое время не двигался. Рядом терся белый кот, урчал и был, похоже, чрезвычайно благодарен за рыбу. Старик кряхтя поднялся, подошел к винтовке, пристроился, снова взглянул в окуляр. И первое что он увидел, была нога Игоря. Опять колено, молодое, загорелое. В комнате, очевидно, работал вентилятор — волоски на ноге слегка шевелились под легким ветерком. И было еще одно обстоятельство, которое позволило так подробно рассмотреть ногу — она лежала неподвижно, за ней не нужно было передвигать прицел, колено устойчиво расположилось на подлокотнике кресла. В полумраке комнаты шел, видимо, неспешный разговор и ребята, приняв позы расслабленные и свободные, наслаждались шампанским.

— А сейчас, детка, тебе будет немножко больно, — прошептал старик и его палец снова коснулся спускового крючка. На этот раз он не прекращал нажимать на него до тех пор, пока винтовка вздрогнула в его руках. Старик даже не сразу сообразил, что это был выстрел.

Поняв, что он все-таки выстрелил, старик быстро прошел в прихожую, снова завернул винтовку в тряпку, привинтил проволокой сбоку лопату и грабли, сверток запихнул во встроенный шкаф, заложив его лыжами, швабрами, рейками. После этого вернулся на кухню, закрыл окно, повернул ручку вниз, задернул штору.

Уже собираясь уходить, оглянулся и чуть не вскрикнул от досады — табуретка все еще стояла на столе, а сверху на ней лежала подушечка. Не останавливаясь и не отвлекаясь, старик отнес подушку на место, поставил к стене стул, сдвинул на место стол.

Прежде чем выйти на площадку, внимательно и достаточно долго смотрел в дверной глазок, не столько всматриваясь, сколько прислушиваясь. Но все было спокойно и он решился, наконец, выйти. Закрыл за собой дверь и быстро, легко, как это бывает только в минуты крайней опасности, сбежал вниз, почти не касаясь ступенек.

Выглянул во двор — не хотелось чтобы его видели у этого дома. Но все было спокойно. Привычно ссутулившись, старик осторожно приоткрыл грохочущую дверь и выскользнул из подъезда. Не задерживаясь, не оглядываясь по сторонам, пересек дорожку и углубился в кленовые заросли. Только здесь успокоился, особенно, когда убедился в том, что в кустах никого не было, никому из доминошников не приспичило в эту минуту.

Игра продолжалась, все были увлечены схваткой и на старика никто не обратил внимания. Незамеченным он подошел к доминошникам, через плечи взглянул на стол, осмотрелся.

— В гастрономе не был? — спросил у соседа.

— Был... А что ты хотел?

— Кефир завезли?

Сосед повернулся, задумался над вопросом, но тут же лицо его оживилось.

— Знаешь, кажется, завозили... Я уже уходил, а тут машина подошла, старухи поналетели... Ждать не стал, пока разгрузят, пока то да сё...

— Много завезли? — задал он пустоватый вопрос, но сосед не обратил на это внимания.

— А кто их знает... Все равно больше половины в коммерческие киоски отдадут... Так что ты поторопись, Федорович...

— Да у меня пакет есть... Пока хватит.

— Ну смотри, — и тощий мужичонка опять повернулся к столу.

И тогда, только тогда все вдруг услышали отчаянные крики, доносившиеся от соседнего дома. По дорожке бежал сын полковника Пашутина и что-то орал не своим голосом. Но что именно, понять было невозможно, да никто особенно и не прислушивался к нему.

— Помогите! — разобрали, наконец.

— Балуют ребята, — предположил старик, не отрывая взгляда от стола.

— Те самые, наверно, — один из игроков участливо посмотрел на него — о том, что случилось с Катей, знал весь двор.

* * *

Вначале все складывалось, как нельзя лучше — Борис договорился с какой-то девочкой, та обещала быть обязательно. По такому случаю он расщедрился на пять бутылок шампанского, Вадим принес целую сумку закусок, Игорь тоже в стороне не остался. Уже когда они собрались, раздался телефонный звонок и Борис, переговорив, доложил приятелям, что ничего не отменяется, девочка наводит марафет, пудрит себе разные места и пребывает в радостном возбуждении.

Да, это была среда.

Жара стояла невыносимая и ребята, едва войдя в квартиру, тут же открыли окна, сунули шампанское в холодильник, но одну бутылку все-таки открыли, чтобы скрасить ожидание. Расположились в большой комнате, Борис включил магнитофон и квартира наполнилась заморскими воплями, которые вполне заменяли музыку, более того, они-то, эти вопли, и считались музыкой. Поговорили о Майкле Джексоне, и его судебных неприятностях, о многомиллионном штрафе, который он, вроде бы, выплатил одному мальчику, с которым вел себя слишком уж непристойно. Потом обсудили, какие такие места трогал Майкл Джексон у трепетного мальчика, что мальчик при этом чувствовал и что при этом вздрагивало у самого Джексона.

— А я бы не возражал, — сказал Вадим. — Пусть бы и меня Джексон потрогал за разные места...

— Тем более, что он за это неплохо платил, — добавил Борис. — В долларах.

— Я бы и сам ему за это заплатил, — усмехнулся Вадим.

— Плати, я потрогаю, — предложил Игорь. Он развалился в низком кресле как-то наискосок, так что на подлокотнике оказались не руки, а ноги. Бутылка шампанского шла по кругу, постепенно опустевая, пили прямо из горлышка, находя в этом дополнительную радость — рот наполнялся освободившимися винными газами и хмель получался легким и недолгим.

— Скоро придет, — сказал Борис, взглянув на часы.

— Кто первый? — спросил Игорь.

— Жизнь покажет, — Вадим, запрокинув голову, приложился к бутылке, ожидая, когда последние капли стекут к нему в рот.

Именно в этот момент и произошло что-то совершенно непонятное. Никто из троих так и не смог впоследствии сказать был ли при этом какой-нибудь посторонний звук — крики Джексона заглушали все, и даже разговаривая, ребята вынуждены были выкрикивать слова.

И вдруг заорал Игорь.

Повернувшись к нему, Вадим и Борис замерли от ужаса — коленка Игоря представляла собой большую рану, из которой, хлестала кровь. Но самое страшное было в том, что самой ноги, которая должна была идти от колена, ее не было, она свисала вниз на тоненькой жилке.

Игорь орал, обхватив ногу выше колена и пытаясь остановить кровь, Вадим и Борис, оцепенело смотрели на рану, на это крошево из костей, кожи, мяса, которое секунду назад было прекрасной молодой коленкой.

— Жгут! — вопил Игорь не своим голосом, уже лежа на полу и заливая кровью все вокруг. — Жгут быстрее!

Борис пришел в себя первым — побежал в туалет, распахнул шкафчик, сорвал с клизмы резиновый шланг. Вадим, вместо того, чтобы помогать ему, с сумасшедшим криком бросился в дверь, сбежал по лестнице, выскочил во двор и что было силы помчался по дорожке. Потом вдруг развернулся, словно вспомнил о чем-то важном, снова вбежал в подъезд, ворвался в квартиру. Борис все это время пытался стянуть жгутом ногу Игорю, но пальцы его, перемазанные в крови, скользили, жгут сползал.

— Помоги! — заорал Борис, увидев в дверях Вадима. Тот подошел, протянул руки, чтобы придержать жгут, но едва коснулся окровавленной ноги, побледнел и опрокинулся навзничь.

— Дерьмо, — прошипел Борис и кое-как все-таки закрепил шланг на ноге, стянул его, завязал узлом. Фонтанчик крови ослаб, а вскоре вовсе остановился.

— Скорая, — прошептал Игорь, теряя сознание. — Звони срочно в скорую...

Борис схватил телефонную трубку, но вместо скорой набрал пожарную службу, потом милицию и только с третьей попытки догадался позвонить по ноль-три.

— Быстрее, — выдохнул он. — Человек умирает...

— Что с ним?

— Оторвало ногу... Записывайте адрес... Садовая семь, квартира двенадцать...

— Сколько ему лет?

— Еще молодой, мать вашу... Он умирает!

Машина с красным крестом подъехала через десять минут, и два санитара с носилками вслед за Борисом вбежали на второй этаж, протиснувшись между выбежавшими на крики соседями.

Картина, которая предстала перед глазами, заставила их побледнеть. Игорь лежал без сознания, все вокруг было залито кровью, на ковре, в луже крови лежал смертельно бледный Вадим...

— О, Боже, — прошептал санитар, отшатываясь. — Что здесь произошло?

— Не знаю, — сказал Борис. — Ничего не могу объяснить... Ничего не понимаю...

— Ну, ладно, тут нога оторвана... А что у этого? — он показал на Вадима.

— Обморок... Он просто уделался от страха...

— Тогда ладно, тогда ничего...

Установив носилки на пол, санитары осторожно положили на них Игоря и, с трудом подняв, понесли к выходу. Но тут выяснилась еще одна страшноватая подробность — когда Игорь от ужаса и боли катался по полу, нога его, болтающаяся на кожице, оторвалась и теперь сиротливо лежала у кресла. Санитары были уже внизу, во дворе, когда Борис, обводя замутненным взглядом комнату, вдруг увидел ногу.

— Стойте! — заорал он. Вбежав в ванную Борис схватил полотенце и только через ткань смог прикоснуться к ноге, поднять, спуститься с ней к машине.

Доминошники, увидев скорую помощь и убедившись, что произошло действительно нечто из ряда вон, подошли к подъезду и столпились поодаль. Но то, что они увидели в следующую секунду, вряд ли смогут забыть когда-нибудь — из подъезда вышел бледный Борис, в его окровавленных по локоть руках была человеческая нога, обутая в кроссовку. А белый носок с нежно-голубой полоской только усиливал ужас происходящего.

— Вы забыли... вот... — сказал Борис санитарам. Один из них обернулся, увидел ногу, и тут же его словно толкнуло спиной к машине. Борису пришлось самому донести ногу до машины и положить на носилки, рядом с живой ногой.

Но доминошники отнеслись к происшедшему более спокойно и рассудительно.

— Доигрались, — сказал один из них, все еще держа доминошные камни в руке.

— Не иначе, как граната взорвалась, — добавил второй. — Где они берут эти гранаты... Каждый день что-то взрывается...

— Покупают. Деньги есть, вот и покупают.

— Тут в другом вопрос... На кой черт им эти гранаты? Кого взрывать собрались?

Старик стоял молча.

Он остановился за спинами собравшихся людей, но близко не подходил. Прислушиваясь к себе, не чувствовал ни сожаления, ни раскаяния.

— За все надо платить, — пробормотал он вполголоса, но его услышал мужичок, стоявший рядом.

— Это верно, Иван Федорович, это верно... Выживет — слава Богу, помрет — тоже невелика беда. И без него не пропадем... Верно говорю?

— Авось, — уклонился старик от прямого разговора. — Я вот думаю... Ногу-то пришьют ему?

— Пришьют, — уверенно сказал мужичок и почему-то рассмеялся. — Я слышал, одному знаешь что пришили? При людях и сказать совестно. И ничего, детенка родил! Во!

— Надо же, — неопределенно ответил старик и, не добавив больше ни слова, поковылял к своему подъезду. Он и в самом деле с трудом передвигал ноги. Ухватившись за перила, помогая себе руками, подтягиваясь, сколько хватало сил, он поднялся на свой этаж, нажал кнопку звонка и почти ввалился в квартиру, когда Катя открыла дверь.

— Ты что, деда? — испугалась она.

— Устал маленько, — ответил он и, сбросив с ног растоптанные туфли, прошел в комнату, прилег на диван.

— Чаю выпьешь? — Катя присела рядом.

— Потом, — старик похлопал ее по руке, попридержал, когда Катя хотела подняться.

— Что там за крики во дворе? Скорая приехала...

— А... Что-то взорвалось, — честно ответил старик.

— Все живы?

— Да, все живы.

— А у кого взорвалось-то? — насторожилась Катя, почувствовав, что старик недоговаривает.

— У торгаша этого... Чуханова.

— А скорую кому вызывали?

— Дружку... Есть у него один там долговязый, как оглобля.

— Игорь?

— Может быть... Я их по именам и не знаю.

— А что с ним?

— Вроде, нога повреждена, — старик был даже благодарен Кате за то, что ее вопросы позволяли отвечать ему честно. Он не лукавил, действительно у Игоря что-то с ногой, а что именно... Откуда ему знать, он не врач. Это пусть врачи разбираются, последнее время у них и опыт появился — в городе каждый день гремят взрывы. Шла война, но старик не мог определить, кто с кем воюет и на чьей стороне оказался он сам.

* * *

Опустившись к горизонту, солнце нашло между домами небольшой узкий просвет, наполнив квартиру Чуханова каким-то зловещим красноватым светом. После отъезда скорой помощи Борис с Вадимом насколько смогли убрали квартиру, подтерли кровь, поставили на места стулья, стол. Сами они опустились в два низких кресла и сидели освещенные закатным солнцем, притихшие и потрясенные.

А по комнате мерно и тяжело, из угла в угол ходил полковник Пашутин, изредка поглядывая на приятелей с раздраженным недоумением. Он не мог понять происшедшего, снова и снова задавал одни и те же вопросы. Не потому, что не в состоянии был придумать других, а потому что задавать одни и те же вопросы было действенным приемом на любом допросе.

— Что пили? — в который раз спросил Пашутин.

— Да отвечали, отвечали уже! — сорвался Вадим. — Шампанское пили! Борис принес несколько бутылок.

— По какому поводу?

— Среда... — ответил Борис, но тут же, спохватившись, постарался исправить оплошность. — Жара, дела дневные закончили... Давно не виделись...

— Сколько?

— Дня три, наверно...

— Как же пережили? — усмехнулся Пашутин.

— С трудом.

— Много выпили?

— Одну бутылку! — заорал Вадим.

— Значит, так... Советую вам обоим чувства свои... и всю свою неудовлетворенность окружающим миром... приберечь до того момента, когда встретитесь в больничной палате со своим подельником. Если к тому времени какие-то чувства у вас еще останутся.

— Каким еще подельником? — хмуро спросил Борис.

— Ну, как же, — повернул к нему свое гладковыбритое, пухловатое, розовое лицо Пашутин. Лицо его было в этот момент не просто румяным, а каким-то пылающим в свете красных солнечных лучей. — Вы же проходили по одному делу... Об изнасиловании. И только благодаря моим усилиям находитесь здесь, а не в другом, менее благоустроенном помещении. Там не пьют шампанское, там напитки попроще. Кстати, о шампанском... Много выпили?

— Бутылку на троих, — ответил Борис.

— Да? — усомнился полковник. — А на кухне я видел несколько бутылок... Не меньше трех... И они выглядели довольно свежими, из них еще винный дух шел... Как это понимать?

— Потом уже выпили... Когда Игоря увезли.

— А вы и рады... Осталось двое, значит, каждому больше достанется, да?

— Не надо так, отец, — сказал Вадим.

— С вами можно... С вами по-всякому можно... Насильники, пьяницы. Вся квартира в кровище, а вы шампанское хлещете... С вами можно. Игорю вино понадобится не скоро, если вообще когда-нибудь понадобится...

— Он хоть жив?

— Будет жить, как мне сказали по телефону. Организм молодой, крепкий... Опять же спортсмен, надежда и опора института. Там добавили ему недостающую кровь, еще кой-чего вспрыснули для поддержания духа... Речь не о том. Игоря мы уже проехали. Меня интересует, что здесь произошло? Вадим! Отвечай.

— Не знаю... Говорю же — не знаю! Сидели, пили вино из горлышка...

— Шампанское из горла? — удивился Пашутин. — Так ведь невозможно — рот газами распирает! — он весело обернулся от окна.

— У нас получалось.

— Хорошо... Принимается. Дальше.

— Слушали Джексона...

— Этого тощего гомосека? — уточнил Пашутин.

— Называй его, как хочешь! Слушали.

— И звук, конечно, был на полную мощность?

— Почти...

— Взрыва не слышали?

— Не было взрыва. Трепались о том, о сем...

— О бабах?

— О девочках, — поправил Вадим отца.

— Ну, что ж, можно их и так называть, им это нравится... Я слышал в очереди две бабули по девяносто лет себя девочками называли... Пикантно получалось. Ладно... И что же было дальше? — Пашутин присел к столу, подпер обильную щеку ладонью.

— Вдруг слышу — Игорь орет не своим голосом... Я как глянул... А у него нога на одной жилке болтается, а вместо колена... каша. И оттуда кровь, как из крана... Ну, мы и замотались...

— О девочках больше не говорили?

— Вадим выбежал во двор, стал звать на помощь, — Борис сделал вид, что не заметил укола полковника. — Я здесь остался... Резиновый жгут подвернулся...

— Как мог у вас в доме оказаться резиновый жгут? Вы что, готовились к чему-то подобному?

— Это был шланг от клизмы, — Борис наклонил голову и сжал зубы, чтобы не сорваться.

— От клизмы? — удивился Пашутин. — Надо же... Оказывается, и в таких случаях клизма бывает полезной... Игорь не возражал, что вы на нем клизму испытываете?

— Нет, не возражал, — Борис посмотрел на полковника, уже не скрывая ненависти. — Потом напомнил — звони, дескать, в скорую. Позвонили... Приехали минут через десять — пятнадцать…

— Оружием баловались?

— Нет.

— Граната, взрыватель, толовая шашка...

— Говорю же — ничего кроме бутылки не было у нас в руках! Ничего!

— Насколько мне известно, шампанское не взрывается с таким результатом, — невозмутимо проговорил полковник. — Может, у Игоря что-то было в карманах?

— Тогда бы ему оторвало яйца! — сорвался и Борис.

— А яйца оказались на месте? Вы проверили? Убедились?

— Не сообразили.

— Жаль... Дальше.

— Ничего у него в карманах и быть не могло... Он пришел в шортах. Туда ничего не спрячешь.

— Кто-нибудь был в доме, кроме вас троих?

— Никого.

— И девочек не было?

— Нет...

— Не было, или вы не видели? — спросил полковник. Видимо, невозмутимость, негромкий голос и постоянно повторяющиеся уточнения тоже входили в набор его следовательских приемов. Он вроде и верил, и не верил, и соглашался, и в то же время сомневался, сознательно подкалывая ребят, посмеиваясь над ними, раздражая, прекрасно понимая, что в гневе человек более искренен, чем в спокойном состоянии.

— Не было, — сказал Борис. — Мы внесли шампанское, я тут же прошел на кухню и сунул бутылки в холодильник. Игорь отправился в ванную принять душ... Жара... И он решил освежиться. Вадим из спальни притащил магнитофон, записи... Они стояли возле кровати. Можно сказать, что мы, сами того не желая, как бы осмотрели всю квартиру. Кроме нас здесь не было ни души. И быть не могло.

Двери, окна, балкон — все было заперто. Я сам открывал, замки были в порядке, никаких повреждений. А замки такие, что их так просто не откроешь. Шведские замки.

Полковник встал, прошелся по квартире, постоял у окна. Лицо его, освещенное последними солнечными лучами, казалось, светилось в сумерках. Он обвел взглядом кровавые пятна на стене и на полу, постоял у кресла, с которого сполз Игорь, снова сел к столу, придвинул к себе телефон.

Набрал номер.

— Больница? Опять полковник Пашутин. Простите за назойливость... Что-нибудь есть для меня новенького? Так... Понял... Это хорошо... Даже так? Вы все сохранили? Прекрасно. Завтра утром к вам придет от меня человек и все возьмет на экспертизу. Договорились. Всего доброго.

И Пашутин медленно положил трубку на рычаги.

— Ну что там? — спросил Вадим. — Случилось что-нибудь?

— Докладываю, — вздохнул Пашутин. — Проведена операция. Можно сказать, что прошла успешно. Рана обработана и зашита. Клиент еще не приходил в сознание.

— А нога? Ногу они пришили?

— Оказалось, что ее попросту не к чему пришивать. Не к чему. Хирург сказал, что подобного он не видел в своей жизни. Такое впечатление, что коленка взорвалась изнутри.

— А такое бывает?

— Нет, такого не бывает. Коленка может взорваться только снаружи. И только при активной посторонней помощи. При обработке раны обнаружено несколько бесформенных частиц металла...

— И что это значит?

— Понятия не имею... Они все собрали и завтра передадут на исследование. Только после этого можно будет делать какие-то выводы, предположения.

— Но с ногой... Плохо?

— Почему? С ногой все в порядке. Обильное кровотечение обычно устраняет возможность заражения... Игорь достаточно молод, рана затянется...

— Без ноги?

— Разумеется... Чего ему сделается... Однако, боюсь, дружка своего разлюбезного вы лишились, не будет больше дружка по имени Игорь.

— Это как? — не понял Вадим.

— А зачем вам калека? Безногий, хромой... Нога отрезана выше колена... Теперь у него другие заботы... Как бы денег на протез собрать, где бы костыль приличный раздобыть, с кем бы выпить покрепче... Да-да, ребята, печально, но это так, — полковник соболезнующе щелкнул пальцами. — Спиваются калеки. Это уже, как говорится, установленный факт.

— Ну, не все же, — возразил Борис.

— Почти все. Может быть, кто-то другой удержится, но Игорь сопьется, тут уж нет никаких сомнений.

— У кого нет сомнений? У тебя? — повысил голос Вадим.

— И у вас их быть не должно. Слабак он. Самый обычный слабак, вроде вас... Что у него за душой? Шампанское, девочки не первой свежести, насильник опять же... Все вы, и он в том числе — подонки, а подонки спиваются первыми, — Пашутин говорил негромко, устало, размеренно и именно его безразличность в голосе действовала на ребят, замерших в креслах, сильнее всего. Полковник говорил, вроде, не о своих предположениях, а о том, что уже случилось и чего изменить нельзя. Он просто сообщал печальную весть.

— Но это еще неизвестно, это еще как получится, — неуверенно возразил Борис.

— А вы вспомните мои слова... Вы их вспомните совсем скоро. Вот очухается немного, швы подзатянутся, начнет от подушки головку отрывать... Вы как-нибудь заглянете к нему, если не забудете к тому времени калеку безногую... А на кой вам калека? На тусовку полуночную с ним не сходишь, к девочкам, или как вы их там называете, тоже не забежишь... И выпить не сможет на равных... На одной-то ноге далеко не ускачешь... Так вот, зайдете к нему через пару недель, если не забудете к тому времени...

— Не забудем! — заорал Вадим — он уже был не в силах слушать размеренный голос отца.

— А ты не волнуйся, — усмехнулся полковник. — Не надо так волноваться... Ты же уверен, что зайдешь проведать калеку? Уверен. И будь себе тверд. Так вот, зайдете вы к нему в палату, а там еще таких же человек двенадцать, семнадцать... Без рук, без ног, без мозгов... И первое, что он у вас попросит... Выпивку. — Могу спорить на что угодно — не шампанского попросит. Спирту. Водки. И побольше. И почаще.

— Ладно, посмотрим.

— Каким, вы говорите, спортом он занимался?

— Всеми видами.

— А все-таки?

— Баскетболом.

— Ну что ж, — рассудительно кивнул полковник, поднимаясь и надевая форменную фуражку. — Хороший спорт. Красивый. Спорт сильных, мужественных, высоких... Недавно видел по телевизору, как калеки безногие в баскетбол играли... На колясках. Ничего, получалось. Передайте Игорю, что у него не все потеряно.

И полковник направился к выходу.

— Николай Петрович! — окликнул его Борис. — Позвольте задать вопрос?

— Слушаю.

— Скажите, пожалуйста... Вот у вас и в голосе, и в словах... постоянно звучит вроде как злорадство... Это что, профессиональное, или чисто личное?

— Это не злорадство, — Пашутин подошел ближе к креслу, на котором сидел Борис. — Это глубокое удовлетворение. Он получил то, чего вполне заслуживал. Вы, похоже, вывернулись, удар пришелся на него. Вы пока уцелели, не знаю надолго ли...

— Это почему же “пока”? — спросил Вадим.

— Потому что у вас криминальный образ жизни. Вы же особо опасные преступники. Насильники. В местах заключения из вас сделали бы девочек в первые же часы. И все годы, которые пришлось бы отсиживать, вы были бы девочками. Вас бы любили, за вас бы всю работу выполняли, самые жирные куски бы приносили, откормили бы на загляденье... Полненькие бы стали, нежные, привлекательные... За вас бы дрались уголовники как за первых красавиц, смертным боем били бы друг друга. Конечно, наколки бы вам сделали соответствующие, чтобы и на воле не забыли бы кто вы есть... Чтобы и на воле знающий человек узнавал бы в каждом из вас девочку... И чтобы не посмели увернуться от своих обязанностей и на воле, — голос Пашутина становился все тверже, громче, он, похоже, готов был потерять самообладание. Видно, спокойствие и показное безразличие и ему давались нелегко. — Я ответил на твой вопрос, Борис?

Тот лишь молча кивнул, чтобы не вызвать новых разоблачений полковника.

— Ладно, поговорили. — Полковник снова направился к выходу. — Не обижайтесь... Расследование проведем по полной программе. Об Игоре я уже позаботился... Он в отдельной палате, хирург хороший к нему руки приложил. Ни в лекарствах, ни в крови для переливания он не будет нуждаться. Когда можно проведать, я скажу. Думаю, через недельку... Все. Пока.

И он направился к выходу на площадку. Но не успел открыть дверь, как раздался звонок. Звонили долго, настойчиво, явно нарушая правила приличия. Вернувшись в комнату, полковник вопросительно посмотрел на ребят.

— Как понимать? — спросил он.

— Не знаю, — Борис пожал плечами. — Мне так никто не звонит... Может, ошибка?

— Не открывай! — Вадим вскочил, бросился было в спальню, но встретившись взглядом с отцом, остался у двери, готовый при первой же опасности спрятаться в другую комнату.

Пашутин подошел к двери и посмотрел в глазок. Он увидел искаженное увеличительным стеклом лицо молодой женщины, раскрашенное куда сильнее, чем требовалось для нормальной жизни. И полковник открыл дверь. Девица выглядела раскованной и явно подвыпившей.

— Привет, папаша, — сказала она. — Вот и я.

— Очень приятно, — Пашутин посторонился, пропуская ее в квартиру. — Проходите, пожалуйста... Давно вас ждем, — и устремился вниз по ступенькам.

— Куда же ты, папаша?!

— Там и без меня тебе работы хватит, — Пашутин махнул рукой и вышел из подъезда.

Борис и Вадим молча стояли в прихожей и смотрели на девицу, не в силах произнести ни слова. Столько всего случилось за последние несколько часов, что они напрочь забыли, какой сегодня день.

А была среда.

* * *

Старик решил на некоторое время затаиться, лечь на дно. Да и не было у него ни сил, ни злости продолжать отстрел. Какое-то невнятное криминальное чувство подсказывало ему — не торопись, оглянись, выжди.

И он последовал этому своему чувству, которое, кстати, есть у каждого из нас, а если и не проявилось до сих пор у кого-то во всей своей силе и красе, то просто потому, что не было повода.

Было еще одно обстоятельство, которое неожиданно оказалось важным. Его можно было назвать мистическим. Оказывается, и это таилось где-то в глубинах стариковской души, и это было ему свойственно. В какую-то из бессонных ночей он вдруг ясно и четко осознал, что у его врагов середина недели, среда вроде как праздничный день. В среду они собираются, пьют шампанское, зазывают девочек на предмет постельных увеселений, причем далеко не всегда спрашивают у них на то согласия...

Ну, что ж, подумал старик, криво усмехнувшись в темноте, пусть будет среда.

И на первую свою охоту вышел именно в среду.

Старик видел, как увозили Игоря, как смертельно бледный Борис вынес на вытянутых руках мосластую ногу приятеля, и в этот момент она уже не выглядела ни молодой, ни загорелой. Старик не сожалел о том, что выстрел оказался столь великодушным, не сожалел и о том, что его можно было бы назвать и жестоким... Что сделано, то сделано и всеми мыслями он устремился в ближайшую среду. Да, он решил подождать или, говоря точнее, затаиться до среды.

Во дворе сложилось убеждение, что пострадал Игорь по собственной дурости, что-то взорвалось у него в руках, доигрался, в общем. И каждый раз, когда возникало среди доминошников обсуждение очередной перестрелки в центре города, об убийстве милиционера, банкира или киоскера, торговавшего затейливыми презервативами, мужскими и женскими органами, изготовленными из нежно-розовой резины, и прочими достижениями западной цивилизации, так вот, стоило лишь зайти разговору об этом, доминошники пренебрежительно отмахивались, дескать, знаем, сами видели.

— А! — восклицал кто-то из них с наигранной досадой. — У нас во дворе произошло кое-что похлеще... Кандидат в Олимпийскую сборную вошел в квартиру, а через полчаса его вынесли по частям. Не веришь — спроси у ребят!

И хотя Игорь никогда не был кандидатом в сборную, к этому даже и не шло, довод действовал убедительно. Старик слушал разговоры молча, иногда вскидывал брови, бросал на говорившего пронзительно синий взгляд и снова опускал голову.

Он видел, как полковник Пашутин входил вечером в квартиру Чуханова, видел, как выходил. Старик насторожился и сердце его забилось чаще, когда полковник, остановившись на ступеньках подъезда, долго рассматривал окружающие дома, потом медленно и раздумчиво прошелся вдоль дорожки, остро поглядывая вокруг, и только через полчаса направился, наконец, к своему дому. Старик облегченно перевел дух, хотя и понимал — все только начинается, все впереди.

А Кате стало легче. Ее словно бы отпустило немного.

Старик уже не просыпался по утрам от шума воды в ванной, Катя охотно ходила в гастроном, как-то позвонила подруге. А еще через два дня вышла на работу. И, хотя прежней улыбки на ее лице не было, не смеялась она так доверчиво и охотно, как раньше, но старик был рад и малому, тем более, что менялась Катя все-таки в лучшую сторону.

И было у него этому свое объяснение. Прав он был или ошибался, обострился ум от пережитых потрясений или рассудок окончательно покинул его, но он объяснял начавшееся выздоровление своим выстрелом — преступник понес наказание и ей стало лучше. А когда будут наказаны остальные, она и совсем выздоровеет, станет прежней — в этом старик не сомневался.

— Ничего, Катенька, — говорил он за завтраком, колотя чайной ложкой по вареному яйцу. — Ничего... Помяни мое слово... Через неделю ты себя не узнаешь.

— И что же такое произойдет? На кого же я стану похожей?

— На себя.

— А сейчас я на себя не похожа?

— Так... Временами.

— Но ты меня узнаешь?

— Счастливые перемены произойдут, — говорил старик и в его голосе слышались успокаивающие нотки, какие бывают у опытных врачей, которые перевидали в своей жизни всякое.

— А почему именно через неделю? — продолжала допытываться Катя, исподлобья глядя на старика.

— Мне так кажется, — уклонялся старик от прямого ответа. — Время лечит.

— Вчера на остановке видела Вадима Пашутина, — сказала Катя без всякой связи с предыдущими словами.

— И что?

— Задерганный какой-то... Похудел.

— Похудеешь, — кивнул старик. — Кто угодно похудеет... Тебя заметил?

— Отвернулся.

— Не подошел, значит?

— А зачем ему ко мне подходить? — удивилась Катя.

— Мало ли... Чтобы извиниться... Чтоб на колени пасть, — жестко произнес старик и напрочь отгородился бровями от настойчивого взгляда внучки.

— На колени? — удивилась Катя. — Ты, деда, что-то перепутал. Так в наше время не бывает.

— Только на колени, — повторил старик. — Только публично, при людях, при толпе... Только это может его спасти, — промолвил старик неосторожно, и тут же спохватился, досадливо брякнул ладонью о стол.

— Да? — протянула Катя и внимательным долгим взглядом посмотрела на старика. — Ты как-то странно говоришь... От чего это может его спасти?

— От кары.

— Какой, деда? Чьей кары?

— При чем здесь чьей? — раздраженно спросил старик. — Возмездие не бывает чьим-то... Оно всегда... свыше, — с трудом подобрал он нужное слово. — Кара, возмездие, наказание... Они как невидимое воронье, носятся в воздухе и настигают, настигают, настигают!

— Всех?

— Кого надо.

— А кто решает, кого именно требуется настигнуть, покарать и когда именно? — Катя явно забавлялась, видя, что старик придает слишком уж большое значение этому пустому, как ей казалось, разговору.

— Бог, — коротко ответил старик и этим как бы поставил точку. Но, помолчав, добавил, — А поручает он это надежным людям... И это... Будешь возвращаться, купи хлеба. Хлеб у нас кончается. Не забудь.

— А ты знаешь, соседка сказала, — Катя тоже не стала продолжать прежний разговор, — что этот... Игорь, ну у которого в коленке что-то стрельнуло... Выжил все-таки...

— Это еще неизвестно, — проворчал старик.

— Почему? — Его приятели... вроде посетили в больнице, с врачом разговаривали...

— Ну посетили и ладно, — несколько не в тон произнес старик. — Делов-то... Больного посетить...

— А почему ты говоришь, что неизвестно, выживет ли он? Говорят, на поправку пошел...

— Организм выжил, — резко сказал старик. — А выживет ли Игорь — это неизвестно.

— А, — протянула Катя озадаченно. — Вон ты как... Тогда конечно... А то я как-то не врубилась, — она встала, поцеловала старика в щеку, махнула рукой уже из прихожей, почти как прежде махнула, и вышла из квартиры.

— Звони! — успел крикнуть старик.

* * *

В то же утро полковнику Пашутину принесли и положили на стол копию заключения эксперта, который изучал бесформенные кусочки металла, обнаруженные в ране у Игоря. Пашутин не занимался этим делом официально, и заключение ему принесли из уважения к его должности и опять же по настоятельной просьбе. Вывод эксперта был тверд и однозначен — крошки металла являлись частью небольшого взрывного устройства. И на коже обнаружены следы ожога, и металлические частицы искорежены и обожжены. Это был микровзрыв, — утверждал эксперт.

Внимательно прочитав заключение, Пашутин тут же набрал номер домашнего телефона. Трубку поднял сын.

— Вадим? Приезжай ко мне.

— Прямо немедленно? — недовольно спросил Вадим. — Отец, видишь ли в чем дело...

— Через двадцать минут ты войдешь в мой кабинет. Все. — И полковник положил трубку.

Вадим вошел в кабинет через полчаса.

— Гонор показываешь? — спросил Пашутин, взглянув на часы. — Напрасно.

— О чем ты? — Вадим сделал удивленные глаза.

— Когда тебе говорят, что нужно быть через двадцать минут, это значит, что ты должен быть через двадцать минут. Ясно? Не только здесь, везде. Когда ты входишь через тридцать минут, ни о чем серьезном с тобой говорить уже невозможно. Потому что даже это, небольшое вроде бы, опоздание убедительно подтверждает, что человек ты бракованный. Довериться тебе нельзя. Ни в чем. Ты недееспособный.

— Значит, такого родил.

— Нет, родил я нормального ребенка. Но с годами этот ребенок начал усваивать нечто мне чуждое...

— Я это слышал уже много раз. И не намерен выслушивать это всю оставшуюся жизнь.

— О твоих намерениях мы поговорим в другой раз. А сейчас я говорю не о себе и даже не о тебе. Я говорю о законах человеческих взаимоотношений, которые, слава Богу, еще действуют в нашем мире. Чтобы потом, когда тебя вышибут отовсюду, ты не делал бы удивленные глаза и не говорил, что отец ничему не научил тебя в жизни, и что ты, оказывается, не готов к схваткам, которые тебя ожидают.

— Меня ожидают схватки?

— Да. Только схватки. Ежедневные. И ничего больше тебя в жизни не ожидает по той простой причине, что в жизни больше ничего и нет, кроме схваток. С женщиной, с начальством, с обстоятельствами, с безденежьем... О твоих схватках с женщинами я немного наслышан. Даже с ними, даже с ними ты не можешь, не решаешься выйти один на один, даже на женщину ты выходишь с целой бандой...

— Не всегда, отец, не всегда, — Вадим обиженно вскинул гниловатый подбородок и отвернулся к окну.

— Ладно, — устало проговорил полковник. — Надеюсь, ты еще некоторое время поживешь на белом свете и поймешь, что...

— А у тебя есть основания в этом сомневаться? — Вадим снисходительно посмотрел на отца.

— Да! — заорал тот во всю мощь своих легких. — Да, черт тебя подери! У меня есть такие основания! Читай! — Он сунул ему листки папиросной бумаги, на которых было отпечатано заключение экспертизы. — Внимательно читай! Может быть, перед тобой немного приоткроется будущее! Твое будущее!

С чуть заметным пренебрежением Вадим взял листки, взглянул на них, пытаясь как-то подчеркнуть свое достоинство, непокорность. И это вот настроение помешало ему вникнуть в суть выводов эксперта, он смотрел на листки искоса, как бы оказывая одолжение отцу. Дойдя до подписей и печатей, вынужден был вернуться к началу, поскольку ровным счетом ничего не понял из прочитанного.

Полковник наблюдал за ним усмешливо и с явным сожалением. Он видел, что сын его недалек, знал, что, трусоват, самолюбив и тщеславен.

— Ну? — не выдержал полковник. — Осилил?

— Прочитал, — Вадим положил листок на стол. — Ознакомился.

— Вопросы есть?

— Нет... Все изложено грамотно, доступно... Хотя запятые поставлены не все... Грамотишка у твоих сотрудников оставляет желать лучшего.

— Так, — полковник выдвинул ящик стола, чтобы сдержаться и не запустить чем-нибудь тяжелым в непутевую голову сына. — Поясняю для непонятливых... Для тупых, дурных и убогих... Эксперт утверждает, что это была разрывная пуля, именно разрывная пуля разнесла коленку вашему Игорю.

— Там этого не написано! — воскликнул Вадим.

— Написано. Между строк.

— Ты хочешь сказать, что мы стреляли друг в друга? — взвился Вадим. — Ты это хочешь сказать?

— Нет, мои намерения скромнее. Я хочу сказать, что коленка у твоего приятеля разлетелась не сама по себе, нога отвалилась не сама по себе... И только. Остальное я хочу услышать от тебя, как от непосредственного участника событий.

— А мне нечего сказать...

— Оружие у вас было?

— Какое?!

— Это другой вопрос... Начнем с малого, с самого простого, с самого примитивного... Оружие было?

— Я тебе уже отвечал на этот вопрос! Если не веришь, можешь начинать следствие! Давай! — вдруг закричал Вадим тонким истерическим голосом. — Ну, что же ты?! Начинай! Отдавай меня в руки своим костоломам, пусть выбивают из меня признания! Пусть пишут протоколы, вызывают понятых, пускают по следу ваших собак! Ну! Что же ты тянешь?!

Полковник долго молчал, глядя в стол, стучал пальцами по настольному стеклу, и лишь через несколько минут поднял глаза.

— Пошел вон, — сказал он негромко.

— Что? — не понял Вадим.

Уже не сдерживаясь, полковник поднялся из-за стола, чтобы влепить сыну пощечину, но тот оказался увертливее, чем это казалось, и, вскочив, успел нырнуть в дверь.

— За что, о Боже! — простонал Пашутин и его полное, румяное, надушенное лицо приобрело выражение непросто несчастное, а почти плачущее.

* * *

Первая мысль старика, когда он проснулся, была простая и ясная — сегодня среда. И словно холодком дохнуло на него, освежающей, бодрящей опасностью.

— И хорошо, — прошептал он чуть слышно. — Значит, сегодня Кате будет еще лучше, значит, сегодня с работы она вернется веселее, чем вчера...

Старик лежал под тонким одеялом, вытянувшись во весь рост, наслаждаясь покоем и полной своей готовностью. Ничего не болело в нем, ничего не стонало. Даже обычные хвори, донимавшие постоянством и какой-то неистребимостью, последнее время отступили, и ему уже не приходилось возиться с микстурами, таблетками, компрессами. Да, за последний месяц он явно поздоровел. Весь его организм, казалось, собрался для выполнения задачи рискованной, опасной для жизни. Может быть, потом, когда взвинченность, постоянная напряженность пройдут, болезни опять навалятся на него, опять начнут грызть его тело, подтачивать дух, издеваться над его немощью, но сейчас они дрогнули и отступили.

Старик настороженно прислушался к себе, мысленно пробежал по обычным своим хворям и... И не обнаружил их. “Попрятались, как крысы”, — подумал. И улыбнулся, медленно раздвинув крупные губы.

Вспомнил, что скоро возвращается соседка, и он уже не сможет пользоваться ее квартирой... Значит, надо поторопиться.

В его воображении возникла винтовка, зажатая в угол встроенного шкафа, заваленная швабрами и старой обувью. Он ощущал ее замершей в ожидании, чувствовал ее нетерпение, она, кажется, знала, что сегодня ей опять придется поработать. Старик мысленно увидел ее — черную, стройную, холодную, полную решимости выполнить приказ...

— Ничего, дорогая, — пробормотал он в темноте. — Осталось совсем немного ждать... Сегодня, все произойдёт сегодня...

Катя за завтраком была непривычно молчалива. И чай заваривала молча, и вареной колбасы нарезала, не проронив ни слова, и села как-то горестно, подперев кулачком щеку...

— Что-то ты сегодня не такая, — сказал старик, пытливо глянув ей в глаза. — Чего случилось?

— Да так...

— И не скажешь?

— Скажу... Если хочешь.

— Скажи.

— Ругаться будешь...

— Не буду. Все стерплю, все перестрадаю, — улыбнулся старик, — Ну? Чего там у тебя?

— Понимаешь, деда... Тут вот что произошло... Помнишь, вчера вечером телефонный звонок был... Мужской голос...

— Помню... Я поднял трубку, сказали, что звонят с работы, что нужно тебя предупредить о чем-то...

— Не с работы звонили... Из больницы.

— Из какой больницы? Кто у нас в больнице?

— Игорь.

— Какой? — охнул старик, как от удара.

— Тот самый... Ну... у которого с ногой...

— Насильник, что ли?

— Он, — кивнула Катя, не поднимая головы. — Он не первый раз звонит... Второй.

— И что же ему надо?

— Не знаю... Не разговаривала. Я бросила трубку.

— Он так и не успел ничего сказать?

— Успел...

— Катя! — повысил голос старик. — Ну что, я так и буду из тебя каждое слово клещами тащить? Что он сказал? Чего пристает?

— Он хочет, чтобы я его посетила.

— Ага, — старик покачал головой. — Понятно. Оживает, значит. И что дальше? Посетишь его, полюбуешься на него... А дальше?

— Ничего, — Катя передернула плечами. — Он позвонил, я тебе рассказала... Вот и все.

— Тут во дворе поговаривают, что он в отдельной палате лежит? Вроде, Пашутин ему устроил... — старик попытался заглянуть Кате в глаза.

— Да ладно, деда, — она взъерошила пальцами его седые волосы. — Все я понимаю... Не надо так близко принимать... Ты вон весь даже побледнел... Успокойся.

— Заскучала, значит, калека недобитая!

— Говорит, извиниться хочу.

— Да?! — не столько удивился, сколько возмутился старик. — Извиниться хочет? Прости меня, Катенька, да? Больше не буду, да? Он что, на ногу тебе в троллейбусе наступил? Скажите, пожалуйста, оно извиниться хочет! — Старик употребил средний род “оно”, как крайнюю степень презрения, дескать, и не о человеке речь, а о существе каком-то поганом, ползающем, пресмыкающемся. — Ему ведь не только перед тобой каяться надо, тут во дворе поговаривают, что из той квартиры частенько раздавались крики о помощи... Девичьи крики, между прочим!

— Деда! — укоризненно протянула Катя. — Проехали. Все. Я пошла. Мне пора.

— А улыбаться кто будет? — хмуро спросил старик.

— Я и улыбаться буду, — Катя поцеловала старика в щеку. — Пока, деда!

* * *

Доминошники сидели на обычном своем месте, отгороженные от остального двора кустарником, детским садом, песочником для малышей, рядом мусорных ящиков, возле которых постоянно толклись местные пенсионеры, ветераны войны и труда, бывшие учителя, бывшие журналисты — в надежде разжиться пустой бутылкой, которую можно сдать, поломанным стулом, который еще можно было починить, старой одежкой, которую еще можно было носить. Быстро расхватывали прелые матрацы, куски стекла, обрезки досок. Везучим доставались и детские вещи, телогрейки, пальто...

Проходя мимо этих громадных железных коробов, старик всегда настороженно косился в их сторону — нет ли чего дельного, нечем ли поживиться. Но обычно его опережали, появились настоящие профессионалы этого промысла, которые еще до рассвета обходили окрестные свалки. Им и доставалась основная добыча.

Подойдя к игрокам, старик протиснулся к скамейке, сел на краешек. Ничего в его действиях не было необычного, предосудительного и он, внимательно наблюдая за собой как бы со стороны, остался доволен. Он хорошо себя вел, грамотно. Одновременно и на виду, и в глаза не лезет.

За игрой почти не следил, все его внимание было направлено в узкий просвет между зарослями клена — там был виден подъезд, который его интересовал больше всего. Старик ждал, когда подъедет на своем вишневом опеле Борис Чуханов — сегодня настала его очередь. Но проходило время, менялись игроки, освобождали места проигравшие, вместо них рассаживались застоявшиеся болельщики, а опеля все не было. Старик тоже время от времени уходил домой, наблюдал за подъездом из кухонного окна, снова спускался к доминошникам. Он не торопил события, не проявлял никакого нетерпения, выглядел спокойным, усталым, смирившимся со своим возрастом.

Уйдя в очередной раз через кусты к дорожке вдоль дома, старик решил подняться к соседке, уж очень благоприятной была обстановка — ни одного человека вокруг, который мог бы увидеть, что он входит в чужой для него подъезд. Сначала накормил кота — вареная рыба, оставленная хозяйкой в кастрюле, заканчивалась и вскорости ему придется уже самому искать, где бы чего купить.

Старик наверняка знал, что Борис рано или поздно все равно приедет, и решил, не торопясь, заняться подготовкой. Выдвинул стол на середину кухни, поставил на него табуретку, принес из комнаты жесткую подушку, расшитую розами. Отойдя в сторону и оценив свою работу, остался доволен. Осторожно отодвинул занавеску, так, чтобы образовалась узкая щель, через которую можно было бы и наблюдать, и выстрелить в нужный момент. Старик допускал, что кто-то из соседей, зная об отъезде хозяйки, наблюдает за ее окнами, за расположением штор, занавесок. Грабежи квартир стали настолько постоянными, будничными, что люди, сами того не заметив, приобрели необыкновенную наблюдательность и при первых же признаках опасности звонили в милицию. Поэтому старик сдвигал в сторону занавеску, и открывал окно с чрезвычайной осторожностью, на два-три сантиметра, чтобы ни одна бдительная старуха не обнаружила его пребывания в квартире.

Выглянув в очередной раз в окно, старик чуть не вскрикнул от неожиданности — опель стоял у подъезда. Значит, дичь пришла на водопой. Значит, пора начинать охоту. Частой, четкой походкой он направился к встроенному шкафу, вынул винтовку, принес на кухню, установил на подушке. Почти бегом принес патрон. Уже вставляя его в ствол, отметил про себя, что опять выбрал разрывной. Понравилось ему в первый раз, как работает разрывная пуля. Ничего искать, ни над чем думать не приходилось — все было опробовано в прошлую среду, все получилось, все состоялось. Авось, и сейчас получится.

Прильнув к окуляру, старик начал медленно осматривать машину, потом подъезд, ближайшие скамейки — жара всех загнала в тень, и скамейки, разогретые на солнце, были пусты. Старик поднял прицел до уровня окон второго этажа. Они оказались закрытыми, и ему не удалось ничего рассмотреть в квартире.

И снова в поле зрения попала машина. Почти любуясь ею, старик переводил перекрестие нитей с руля на подфарники, потом осмотрел колеса — резина была новая, ребристая, непривычно широкая. Потом обратил внимание, что стекло на передней дверце приспущено. Это его обрадовало — значит, хозяин вот-вот должен вернуться, значит, в квартиру поднялся ненадолго. Видоискатель скользнул вдоль машины и старик увидел круглую крышку бензинового бака — он обратил на нее внимание, еще когда остановился у машины две недели назад. Неожиданно крышка как бы сдвинулась в прицеле. Сместив ствол вправо, старик увидел, что Борис Чуханов уже сидит за рулем — машина колыхнулась под его весом. “Наверно, мягкий ход у нее, — подумал старик. И не смог не произнести заключительного слова, — “Был”.

Сидя за рулем, Борис рассматривал какие-то бумаги, не торопясь трогать машину с места, и старик понял, что приближается та самая, единственная секунда, ради которой он промаялся целую неделю.

Он сдвинул ствол влево, к крышке бензобака, потом переместился вправо и чуть вниз. Теперь, по его прикидкам, ствол был направлен как раз в центр бензобака. Цель была достаточно большой, промахнуться трудно. В то же время он помнил, что времени у него очень мало, Борис мог тронуть машину с места в любую секунду.

— А сейчас, моя милая, тебе будет немножко больно, — прошептал старик. Палец его коснулся курка и начал медленно, медленно нажимать на него — потерпи детка, — повторил он и в этот момент почувствовал, как винтовка вздрогнула в его руках.

Это был выстрел.

Старик замер и через секунду услышал то, что надеялся услышать — взрыв. Значит, все правильно, его расчет оказался верным, рука не дрогнула и винтовка не подвела — бензобак взорвался. А такие машины заправляют хорошим бензином, до краев заполняют...

Результат должен быть хорошим, подумал старик, увидев краешком глаза полыхнувший над машиной огонь. И не столько услышал, сколько внутренним каким-то чувством ощутил вскрик многих людей. Но сделал над собой усилие и отвернулся от окна. У него было достаточно важных и срочных дел для того, чтобы не любоваться огнем, черным дымом или беготней соседей по двору. Сначала он прикрыл раму окна и опустил щеколду. Потом поправил занавеску, прикрыв даже ту маленькую щель, которая понадобилась для выстрела. Теперь уже никто не сможет посмотреть на это окно пристально, с подозрением.

Винтовка... Взяв ее двумя руками, прижав к груди, отнес в прихожую, завернул в мешковину и сунул в шкаф. Он явно торопился, но старался все делать основательно. Винтовку, как обычно, завернул тщательно, перевязал бечевкой, заставил в шкафу швабрами. Старик прекрасно понимал, что каждая секунда, проведенная здесь, это потерянная секунда, опасная для него и поэтому их должно быть как можно меньше.

Вернулся на кухню. Отнес подушку в комнату и аккуратно положил ее на прежнее место, расправив на диване складки. И снова пошел на кухню.

Поставил табуретку на место, в угол.

Стол сдвинул к стене.

Что еще? Что еще? — настойчиво спрашивал он себя.

Гильза! Да. Она осталась в винтовке, это хорошо. Лишь бы не на глазах, лишь бы случайно ее никто не увидел.

В сознании нервным потоком пронеслись вещи, о которых он должен был помнить — подушка, кот, винтовка, мешочек с патронами, стол, стул, щель в окне, занавеска...

Вроде, ничего не забыл.

Прокравшись на цыпочках в прихожую, старик посмотрел в дверной глазок.

Площадка пуста. Не колеблясь больше, открыл дверь, выскользнул из квартиры и с силой придавил дверь. Услышал, как щелкнули замки. И тут же бросился вниз. А едва оказался на ступеньках подъезда, сразу сгорбился и зашаркал к доминошникам. Но его ожидала новость — за столом никого не было. Ни игроков, ни болельщиков. Только посредине стола сиротливо и брошенно лежал незаконченный ряд камней. Было полное впечатление, будто что-то срочное и неожиданное заставило игроков все бросить и убежать куда-то.

Впрочем, старик знал, куда все убежали... Конечно, к машине, конечно, на грохот взрыва. И старик все той же шаркающей походкой заторопился к месту события, туда, где над деревьями уже поднимался черный столб дыма, откуда слышались возбужденные голоса. Приблизившись к толпе, он остановился, не стремясь протиснуться вперед, опасаясь увидеть нечто ужасное — этого ему не хотелось. Он и пришел только для того, чтобы заявить о себе — я, дескать, здесь, со всеми, я никуда не отлучался ни на единую минуту.

— Надо бы позвонить в милицию, — предложил он, ни к кому не обращаясь.

— Какая к черту милиция! — возмутился один из доминошников. — Иван Федорович, что ты несешь! Тут в скорую звонить надо, если уже не поздно.

— Да, досталось парню, — протянул старик и замолчал, понимая, что не имеет права выражать сочувствие, сожаление, он сейчас вообще не имеет права говорить. Нехорошо это будет, где-то даже подловато. И он замолчал. Главное сделано. И он здесь, вместе со всеми, и есть человек, который всегда подтвердит — Иван Федорович Афонин был на месте происшествия. А вы там доказывайте, уличайте, ловите.

Не сумев сдержать себя, старик протолкался вперед, его почему-то пропустили, будто признавали за ним право все знать. Зрелище, которое он увидел, потрясало. Темно-вишневый опель, который совсем недавно так роскошно выглядел в прицеле его винтовки, был не просто испорчен, он был уничтожен. Развороченный зад, сорванная крыша, сильный огонь, пожирающий обшивку, полыхающие кресла, едкий черный дым...

И еще увидел старик — в сторонке, на траве лежал Борис и вокруг него толпились люди, пытаясь, видимо, ему помочь. Он не решился подойти ближе, что-то остановило.

— Жить, конечно, будет, — проговорил кто-то в стороне, и старик чутко уловил эти слова, с облегчением уловил — он не хотел смерти Борису. — Но... — говоривший продолжать не стал и старик понял, что не только машина получила повреждения, его противнику тоже досталось.

Люди вдруг заволновались, отступили, оттиснули старика в сторону — подошла машина скорой помощи. Тут же распахнулась дверца, выбежали два санитара с носилками, им показали лежащего в траве пострадавшего. На какое-то время, когда носилки проплывали мимо, старик увидел Бориса — обгорелая щека, запекшиеся от огня волосы на затылке, обуглившееся, какое-то неживое ухо. Парень беспрестанно орал, пытался встать, повернуться...

— Да, конечно, — пробормотал старик, — сейчас тебе, детка, немножко больно, я тебя понимаю...

Это была оплошность, он и сам не заметил, что произнес эти слова вслух. Его услышала женщина, стоявшая рядом.

— Это страшная боль, — кивнула она. — Мне пришлось как-то обжечься... Иван Федорович, это страшно.

— Гранаты возят в машинах, — твердо сказал один из доминошников. — Вот и взрываются. А вы что же хотели? Так и будет. Пельмени не взрываются. И бутылки с водкой тоже не взрываются. Гранаты! Мины! Взрывчатка! Останови сейчас на проспекте десять машин! Нет, ты останови! И в одной обязательно найдется оружие. С кем они воевать собрались? На какую такую войну направляются? Со своим же народом воюют. Ну что ж, на войне, как на войне... Без жертв не бывает. Кто-то и пострадать должен... Там у него в квартире хороший бы шмон устроить... Арсенал! Помяните мое слово — арсенал там, не меньше. Что скажешь, Иван Федорович? Я прав?

— А чего тут думать, — вымученно произнес старик. — Открой любую газету, включи телевизор... Только об этом и речь. Все последние известия — это сводки боевых действий.

— Но как рвануло! — воскликнул доминошник почти с восторгом. — Ты слышал, как рвануло?

— Ну, а как же... Почти на моих глазах.

— Посмотри на бензобак! Развернуло так, что на розочку стал похож... Во все стороны лепестки развернуло! — продолжал восхищаться доминошник.

— Черные лепестки, — пробормотал старик.

— А ты знаешь, сколько стоит такая машина? Если в долларах, то тысяч сорок, не меньше. Сорок тысяч! — ужаснулся доминошник, напугав самого себя. — А если перевести в рубли... Сотни миллионов! Понял?! Сотни! Если все ветераны нашего района скинутся по годовой пенсии... Не хватит. А этот хмырь болотный, — тощий мужичонка кивнул на то место, где недавно лежал Борис, — купил. И я скажу тебе, Иван Федорович, — доминошник понизил голос до шепота, — не на последние купил. На последние деньги такие игрушки не покупают! Понял?

* * *

Старик уходил домой подавленный. Радостного, торжествующего чувства возмездия, которого он так ждал и к которому стремился, он не ощущал. Была именно подавленность. Он не привык делать зло, мстить вот так жестоко. Хотя и убеждал Катю, что месть — это прекрасно, он и сам в это верил, но месть оказалась работой тяжелой и гнетущей. Он шел, сгорбившись, с трудом передвигая ноги, но на этот раз не притворяясь, сегодня это было его истинное состояние. Вид развороченной, обгоревшей машины, от которой до сих пор поднимался дым, лежащий в стороне Борис с обгоревшим ухом и черным затылком, толпа знакомых людей, которым он вынужден врать в глаза...

К этому он не привык.

Поднявшись в квартиру, старик прошел на кухню, присел к столу да так и остался сидеть, подперев голову рукой. Но когда позвонила Катя, он встрепенулся, потер лицо ладонями, постарался привести себя в приветливое состояние и пошел открывать дверь.

Катя вернулась радостная, на ходу поцеловала старика в щеку, легкой походкой прошла на кухню и принялась разгружать свою сумку. Во всем ее поведении чувствовалась почти прежняя легкость. Не было в ней той угнетенности, к которой старик начал уже привыкать, исчезла сосредоточенная, почти угрюмая замкнутость.

— Никак премию выдали? — спросил старик.

— Держи карман шире! — рассмеялась Катя. — Слушай, деда, а помнишь ты говорил недавно, что в среду меня отпустят мои печальные воспоминания, помнишь?

— Ну? — настороженно спросил старик, не зная, подтвердить ли ему собственные слова или отказаться от них.

— Отпустили!

— Ну и слава Богу.

— А ты откуда знал?

— Поживешь с мое, тоже будешь знать, — проворчал старик, но почувствовал — и ему стало легче. Значит, все правильно, значит, сожалеть не о чем. И те древние знания, которые вдруг возникли в нем недавно, оказались верными — кровь лучше всего смывается кровью. За все надо платить. Здоровьем, молодостью, будущим своим счастливым расплачивайтесь, господа хорошие. Что сами потребляете, то и мне платите. А то ишь, деньгами решили... Тут никаких денег не хватит. Взяли у человека молодость — расплачивайтесь собственной молодостью, взяли будущее — платите своим же будущим... и раньше это тоже знали, хотя выражались короче — зуб за зуб.

* * *

Полковник Пашутин долго стоял перед развороченной взрывом машиной. Над обгорелым металлом еще поднимался слабый дымок, даже на расстоянии чувствовался жар разогретых деталей. Все внутренности машины были обнажены, все было на виду, перед глазами — будто вскрытый труп лежал перед полковником. Гора рваного, обгорелого металла ничем не напоминала ту красавицу, которая сверкала у подъезда еще сегодня утром.

.Пашутин знал, что с разных сторон двора за ним наблюдают десятки глаз, но старался не обращать на это внимания. Он был озадачен, а если уж говорить точнее, испуган. Подобного полковник не ожидал. И по опыту своей работы знал, что и взорванная коленка, и взорванная машина — одна цепь событий.

Несмело приблизился и остановился в сторонке один из доминошников — полупьяный мужичок в клетчатой рубахе, который вечно толокся во дворе с утра до позднего вечера и, конечно, все знал, обо всем имел самые свежие и достоверные сведения.

— Что тут случилось? — спросил его Пашутин.

— Бак взорвался, бензиновый бак, — охотно пояснил мужичок и только после этого решился подойти поближе, остановиться рядом с полковником. — Говорят, хваленая западная техника... Ха! И у них не все, значит, решено, не все отлажено, а? Взрываются, баки-то?

— Взрываются, — Пашутин подошел к тому месту, где должен был находиться восьмидесятилитровый бак опеля, присел. Осмотрел каждый лепесток, каждый завиток черной развороченной розочки. Его полноватое, гладко выбритое лицо выражало крайнюю озабоченность. То ли он увидел то, на что другие не обратили внимания, то ли искал подтверждение собственным мыслям, но смотрел он уже иначе, нежели потрясенный прохожий, это уже был холодный взгляд профессионала.

Пашутин попытался отогнуть искореженный взрывом кусок заднего крыла, но это ему не удалось.

— Нет, — сказал мужичок, оценивающе глядя на остатки машины, — починить не удастся... Разве что мотор снять... — Он, видимо, решил, что полковник изучает возможность восстановления машины.

Пашутин не ответил. Он увидел то, что и ожидал увидеть, что искал все это время — на обгорелом крыле, на искореженном, рваном металле четко выделялось маленькое круглое отверстие. Больше полковнику и не нужно было ничего знать. Он поднялся с явным облегчением, отряхнул от копоти руки, вынул душистый носовой платок, протер пальцы, касавшиеся теплых еще листов металла.

— Хороша была машина, — сказал он почти весело, обращаясь к своему помощнику. — Краше не было в селе.

— Хороша, — согласился мужичок. — А хотите, товарищ полковник... Или как там у вас нынче принято... Может, надо говорить — господин полковник?

— Да ладно тебе... Рановато вы все взялись товарищей списывать. Рановато.

— Во! — обрадовался мужик. — Наш человек. А то среди этих господ уже не знаешь куда повернуться, какое слово произнесть, какую рожу кому скорчить...

— Так что ты хотел сказать?

— А! — вспомнил мужик. — Хотел показать самое интересное, что есть на этой машине.

— Покажи.

— А вот, — он подошел к приборной доске, покрытой черной копотью и показал на один из приборов, с протертым стеклом. — Смотрите! Видите?

— Ничего особенного не вижу, — признался Пашутин, глядя на добровольного своего помощника с растерянной улыбкой.

— Это спидометр!

— Ну и что?

— Километраж! Ста километров машина не прошла. Совсем новая машина была.

— Да, действительно, — согласился полковник. — Это ты здорово подметил.

— Подозреваю, что он ее и застраховать не успел.

— Обычно страхуют при покупке.

— Не знаю, не знаю, — похоже, мысль о том, что машина не застрахована, больше нравилась собеседнику, и он не хотел так вот легко от нее отказываться.

Бросив на машину прощальный взгляд, полковник направился к своему подъезду. И походка его в этот момент была не намного увереннее, чем у старика, когда несколько часов назад тот уходил от этой же взорванной машины. Пашутин тяжело поднялся на свой этаж, позвонил в дверь, хотя обычно сам открывал.

— А, это ты, — произнес Вадим без обычной своей бравады. Он был явно подавлен. — Что это ты возле машины торчал? — спросил он у отца.

— Любовался.

— Нечем там любоваться.

— А где Борис?

— В больнице.

— Что с ним? — спросил Пашутин с холодным любопытством, будто заранее знал ответ.

— Обгорел... Уже в сознании.

— Сильно обгорел?

— Достаточно, — Вадим решил не замечать иронического тона отца. — Жизненно-важные места уцелели, но красоты в нем поубавилось.

— А что, она была в нем, эта красота?

— Ухо будет вдвое меньше, волосы выгорели слева и на затылке. Вместе с кожей выгорели. И правая рука... Врач сказал, что некоторые функции сохранятся.

— В носу сможет поковыряться?

— Не понял? — звенящим от злости голосом спросил Вадим. — Тебе приятно об этом говорить?

— Да, — полковник сел в низкое кресло, откинулся на спинку, запрокинул голову. — Значит, говоришь, еще одна калека?

Вадим промолчал. Он чувствовал, что отцу есть что сказать, что он что-то скрывает от него...

— Хочешь открою секрет? — спросил полковник, не открывая глаз.

— Ну?

— Ты — следующий.

— Не понял? — повторил Вадим, но побледнел.

— Все ты понял... И я все понял, — полковник тяжело перевел дух, оттолкнулся от спинки кресла и посмотрел на сына. Потом протянув руку, взял с полки кассету, вчитался в название, снова положил ее на место. — Порнухой тешишься? Ну-ну... Так что, дорогой, скоро в вашем кругу появится еще один недобиток... Но! — полковник предостерегающе поднял палец. — Это произойдет только в том случае, если тебе крепко повезет.

— А если не повезет?

— Похороним, — полковник в упор посмотрел на сына. — Со всеми подобающими почестями. Друзей твоих на похоронах не будет, не смогут. По причине физических недостатков.

— Думаешь, это не случайно? — спросил Вадим после долгого молчания. Полковник видел его терзания — хотелось Вадиму произнести по привычке что-то дерзкое, непокорное, насмешливое. Но пересилил себя.

— Пулевое отверстие в заднем крыле. Как раз напротив бензобака.

— Точно? — воскликнул Вадим почти в ужасе.

— Пойди сам посмотри.

— Но тогда получается, что и Игорь...

— Ты читал заключение экспертизы? Но, как я вижу, ни фига не понял по причине умственной неполноценности... Там ясно сказано — в ране обнаружены осколки разрывной пули.

— Это что же получается, — глаза Вадима расширились и остановились на одной точке. — Это что же получается...

— Отстреливает вас кто-то... касатиков.

— Но этот стрелок... Он в нашем дворе!

— Конечно, — спокойно кивнул Пашутин.

— Кто?

— Подумай... После долгих просмотров порнухи, мысли, как мне кажется, приобретают несколько другое направление... Но ты уж поднатужься как-нибудь... Вспомни, кого вы обидели, поиздевались над кем... У кого могут быть основания начать такой вот крутой отстрел... Думай, дорогой, думай, — и поднявшись с тяжелым вздохом, полковник пошел умываться. Уже из ванной он услышал, как его сын, прокравшись к входной двери, задвинул щеколду второго замка.

В комнату полковник вернулся уже в домашних шлепанцах и в штанах на резинке. Вадим сидел уже не напротив окна, а у стены, таким образом установив кресло, чтобы из окна его вообще не было видно.

— Молодец, — похвалил полковник. — Правильно сообразил... Теперь в тебя трудно будет попасть... Если он, конечно, решит стрелять в окно... Но в окно он стрелять не будет, он, я вижу, проявляет разнообразие... Одному ногу отстрелил, второму в бензобак бабахнул... Интересно, что он для тебя приготовил?

Сидящий у стены Вадим оказался в тени, полковник не видел его горящего взгляда, не почувствовал его настроения. А Вадим был в явной панике.

— Какой сегодня день? — спросил он.

— Сегодня? — удивился вопросу полковник. — Среда, по-моему.

— Вот именно.

— Что именно? Говори яснее! — повысил голос Пашутин. — Не понимаю я твоих намеков! Темноват! Простоват! Глуповат! Говори, я слушаю!

— С Игорем тоже случилось в среду.

— И что же из этого следует?

— И сегодня среда... И с этой шалавой... Мы в среду немного пошалили...

— Так, — полковник помолчал, глядя в окно, освещенное красным закатным солнцем. — Шалава она или нет, но двое из вас свое уже получили. Хорошо так получили, от всей души. А ты вот пока еще ходишь по земле... Как я понимаю, на закуску тебя оставили, на десерт, как выражаются ученые люди.

— Ты думаешь...

— Да! — резко сказал полковник. — Думаю. И тебе советую. Хотя бы иногда этим заниматься. Часто не сможешь, устаешь быстро, а вот иногда можно без большого вреда для здоровья.

— Что же делать? — жалобно спросил Вадим.

— Откуда мне знать... Ты уже большой, умный, сообразительный. Можешь даже бабу потоптать... Если в компании да после бутылки... Бежать тебе надо. Без оглядки. И никому, понял? Никому, даже мне не говори, куда сбежал. В тайгу, в леса, на Сахалин к рыбакам... И там провести остаток жизни.

— Так уж и остаток, — проворчал Вадим.

— Да! Именно! Почти всю свою жизнь ты уже использовал... Осталось всего несколько дней... До ближайшей среды. Письма напиши близким людям, хотя сомневаюсь, что у тебя есть такие, позвони, попрощайся... Пора, дорогой.

— Спасибо, папа.

— Вот видишь, как хорошо получается... Дождался я, наконец, папой меня назвал... Если так и дальше пойдет, глядишь, к среде и мать свою мамой назовешь.

— А как я ее сейчас называю?

— Старухой ты ее называешь... Мамашкой... Кормилицей... Как угодно готов назвать, только не мамой. Совестно тебе, гордость не позволяет, величие! Понял? Величие у тебя выросло в одном месте.

— В каком, интересно?

— В штанах! — полковник подошел к окну и задернул штору. — Сегодня все-таки еще среда, — пояснил он, обернувшись к сыну. — Хотя наш друг, как я понял, делает в среду только один выстрел. Ничто ему не мешало всех вас перестрелять неделю назад. Но он этого не сделал. Не кровожадный, значит. Дал тебе возможность задуматься о жизни... А может быть, покаяться... Как ты считаешь?

— Послушай, ты же все-таки полковник милиции... Неужели ничего нельзя сделать?

— Готов выслушать предложения.

— Ну... — Вадим помялся. — Если действительно были выстрелы, если они были на самом деле... Можно ведь определить откуда стреляли, из чего... Вы же всех убеждаете, что следы всегда остаются, что их нужно только заметить...

— Дураков убеждаем, — полковник махнул рукой. — Следы остаются лишь когда их оставляют. А во всех остальных случаях остаются только жертвы, — он кивнул в сторону окна. — Да еще больничные клиенты. Безногие, безрукие... Интересно, а чего тебя лишат через неделю...

— Головы.

— Вряд ли... Головы у тебя никогда не было. Если я правильно понял этого человека, убивать он вас не хочет... Гуманность проявляет. Живите, дескать, как сможете... Тебе он скорее всего яйца оторвет.

— Как?!

— Отстрелит. Хорошим таким выстрелом... Помнишь, что у Игоря от коленки осталось? Каша. Вот и твои яйца он превратит в кашу. И еще моли Бога, чтоб не промахнулся, чтоб не задел более важные органы... Хотя у тебя более важных и нет вовсе. Ты весь — придаток к собственным яйцам, — полковнику, казалось, доставляет удовольствие потоптаться по самолюбию сына.

— Я бы сам его застрелил, не думая!

— А в чем дело? Вот хороший пистолет, — полковник выдвинул небольшой ящик в стенке и тут же снова задвинул его. — Давай, передвигай затвор и вперед.

— Но ведь можно же по направлению пули определить, откуда она прилетела?

— Выйди на балкон. Оглянись. Ты увидишь сотни, тысячи окон! А коленка вдребезги! Нет направления пули. А машину взрывом тряхнуло так, что она стала поперек дороги... Как она стояла до взрыва? Небольшой поворот корпуса и мы получаем совсем другой дом, другой адрес. Надо идти иным путем... Кого обидели?

— Понятия не имею!

— Что, у вас так много пострадавших, что уж и не знаешь, на кого и подумать?

— Кто ж думал, что они такие обидчивые!

— Это самое глупое из всего, что ты сегодня произнес. Эта девочка, с которой вы позабавились... Она ведь нетронутая была? Я видел, там вся кровать в кровище... Смотреть страшно...

— Лучше бы уж посадили ребят, — Вадим, кажется, был совсем убит.

— Да, — согласился полковник. — Может быть, для них все обернулось бы и не столь безнадежно.

— А как мне быть?

— Я же сказал — бежать. Прятаться. Скрываться. Перейти на нелегальное положение. Передвигаться по жизни короткими перебежками. От окопа к окопу. От подвала к подвалу. Ползком, на карачках, на четвереньках... Как я понимаю, теперь вся твоя жизнь пойдет на четвереньках.

Вадим молча поднялся и вышел. Пашутин слышал, как сын прошел на кухню, как хлопнула дверца холодильника. Когда он, догадавшись в чем дело, бросился вдогонку, было уже поздно — Вадим допивал стакан только что открытой бутылки с водкой.

— Круто.

— Для храбрости, — усмехнулся Вадим.

— Водка храбрости не прибавляет, она гасит чувство опасности. И потом, ты рано начал... Храбрость понадобится тебе через неделю. В среду.

Полковник прошел в свою, самую маленькую комнату и закрыл за собой дверь. Ему нужно было сосредоточиться. Долгие годы оперативной работы, потом следовательской, служба в управлении сделали из него неплохого специалиста, настоящего профессионала. Он мог достаточно надежно просчитывать положения, предугадывать действия противника. Если после первого выстрела Пашутин пребывал в некоторой растерянности, то второй выстрел, сегодняшний, сразу всех поставил на свои места. Начался отстрел. И круглая дыра в заднем крыле опеля стала той последней точкой, которая подвела итог всем сомнениям полковника.

Сколько ни думал Пашутин, сколько ни окидывал мысленным взором всех своих соседей, которых почти не знал, которых знал получше, перед его глазами неизменно возникал седой старик, Иван Федорович Афонин. Последнее время старик явно сдал и допустить, что он затеял стрельбу в собственном дворе, Пашутин не мог. Слишком многое не стыковалось, слишком многое было просто невероятным. Да, он немного поигрался словами с сыном, но с единственной целью — заставить того поверить в серьезность положения. Пашутин прекрасно знал — следы все-таки остаются. И не только материальные следы, они остаются и в душе человека, их надо только суметь увидеть. Тот, кто дважды выстрелил в ближнего, не может остаться прежним, это уже другой человек. У него другая оценка и событий, и самого себя. Но чтобы в шестьдесят лет решиться на стрельбу... Для этого нужно достать человека. А если дело в девочке...

А сколько было в старике злости, страсти, презрения, когда он швырял деньги в лицо полковнику... Нет, его не назовешь угасшим, смирившимся... И что-то он дерзкое тогда сказал, — вспомнил Пашутин. — Что-то он тогда угрожающее произнес... Открыто, с вызовом. Это была его ошибка, он не должен был ни возвращать деньги, ни произносить тех гневных слов... Старик себя выдал, — подумал Пашутин. — Если это и не он, то все равно есть серьезный повод присмотреться к нему повнимательней.

И потом... Что значит выстрелить на таком расстоянии и с таким результатом? Что значит взорвать бензобак... Это боевое оружие, профессиональная работа, большие деньги...

Знал полковник секрет криминальной жизни — ни одно преступление невозможно совершить, не оставив финансовых следов. Именно деньги оставляют самые достоверные, убедительные следы совершённого злодейства. Кто-то вернул долг или потребовал возвращения, кто-то одолжил деньги, положил на книжку, снял с книжки, оформил купчую, продал или купил машину... В любом случае должен возникнуть пусть слабый, почти неуловимый, но резко отличающийся от всех прочих — запах денег. Это может и не дать доказательств, но путь укажет...

Грохот в большой комнате отвлек полковника, и он поспешил выйти. То, что он увидел, не столько удивило его, сколько опечалило — Вадим, сосредоточенно пыхтя, двигал часть стенки, чтобы загородить ею окно, выходящее на балкон. Он не видел стоящего в дверях отца и продолжал в одиночку толкать громоздкий шкаф.

Не сказав сыну ни слова, полковник вернулся в свою комнату и сел к столу. Ему предстояло наметить план завтрашних действий.

* * *

На следующее утро, едва придя на службу, полковник Пашутин вызвал подчиненного и поручил навести несколько справок. И уже к обеду знал, что на сберегательной книжке Афонина Ивана Федоровича нет ничего, кроме тех денег, которые еще несколько лет назад можно было назвать деньгами — около семи тысяч рублей. По нынешним временам это стоимость бутылки водки, а раньше на них можно было купить новую машину.

Не оказалось денег и на счету у его детей, родителей Кати. Зарплата самой Кати и пенсия старика не позволяли им купить ничего кроме пищи. Но одна справка насторожила Пашутина — из нотариальной конторы сообщили, что две недели назад старик оформил продажу дачи. Полковник прекрасно знал, что дачи сейчас никто не продает, поскольку деньги ничего не стоят, а если уж кто решается на такой отчаянный шаг, то под давлением жестоких обстоятельств. Сумма в нотариальных документах была указана небольшая, но знал Пашутин и то, что истинную цену обычно не указывают, чтобы уменьшить налоги.

— Так, Иван Федорович, — проговорил он вслух. — Вот мы и начинаем знакомиться по-настоящему... Вряд ли ты стрелял лично, но в наше время не составляет никакого труда найти достаточно хорошего исполнителя... Он придет со своим инструментом и сделает все, что требуется.

Пашутин проработал в милиции всю жизнь и хорошо себе представлял, на что имеет право, чего не может делать ни при каких обстоятельствах, на какие нарушения может пойти с небольшим риском, на каких может сгореть быстро и навсегда. Он был нетороплив, сосредоточен, знал свое место. У него были большие возможности при условии, что пользоваться ими он будет нечасто, осторожно, помня о необходимости быть благодарным.

Дождавшись конца рабочего дня, он спустился на этаж ниже, зашел в кабинет, который был явно просторнее его собственного, да и обставлен с некоторой сдержанной роскошью — шторы, ковровая дорожка, напольные часы в углу с почти незаметным колебанием медного маятника. Полковник сел у приставного столика и почтительно дождался, пока хозяин кабинета закончит телефонный разговор.

— Слушаю тебя, Коля, — сказал тот, положив, наконец, трубку. — Говори.

— Нужны двое ребят... На полчаса.

— Что-то рисковое?

— Ничуть.

— И действительно на полчаса? — усмехнулся худой, лысый, с какой-то быстрой, неуловимой улыбкой хозяин кабинета. — И действительно двое? И действительно тебе?

— Да, — одним словом ответил на все вопросы Пашутин.

— Когда?

— Сейчас.

— Понятно... Конечно же, тебе нужны ребята грамотные, четкие, молчаливые?

— Разумеется.

— Они дороже, — предупредил собеседник.

— Я знаю.

— Хорошо. Через полчаса они зайдут к тебе. Час они будут в твоем распоряжении. Годится?

— Вполне.

— Желаю успеха, — улыбнулся лысый генерал и протянул сухую сильную ладонь.

Пашутин поднялся с суетливой поспешностью и этим обнаружил зависимость. Впрочем, вполне возможно, он сделал это сознательно, в знак благодарности.

Ровно через полчаса раздался стук в дверь, и в кабинет вошли двое ребят в гражданской одежде. Короткие волосы, широкие плечи, серые костюмы, невозмутимые лица выдавали профессионалов.

— Присаживайтесь, — сказал Пашутин, показав на стулья вдоль стены. — Предстоит небольшая работа. Сегодня, сейчас... Необходимо провести обыск в квартире. Квартира небольшая, стандартная, двухкомнатная.

— Хозяева будут возражать? — спросил один из парней.

— Вряд ли. Хозяин там — старик. Ему за шестьдесят. И девочка двадцати неполных лет.

— Что ищем? Наркотики, оружие, документы?

— Если все это найдете, возражать не буду. Но больше всего меня интересует оружие. Патроны... Гильзы... Это может быть винтовка с хорошим боем. Ну и вообще — все, что покажется странным. Я буду с вами. Поэтому в любой момент можем все обсудить, посоветоваться.

— Вы знакомы с этим пенсионером?

— Да.

— Он ждет обыска?

— Конечно, нет.

— Пенсионеры бывают нервные...

— Не тот случай.

— Мы готовы, — ребята поднялись.

— Очень хорошо, — Пашутин тоже встал из-за стола, оглянулся, чтобы убедиться, что ничего не забыл. — Идем порознь. В подъезд входим по одному. Собираемся на площадке третьего этажа. Все делаем быстро, четко и невозмутимо. Вопросы есть?

— Нет, все ясно.

Уже когда показался знакомый двор, полковник понял, что волнуется. Нет, его не тревожила беззаконность того, что собирался совершить, он был достаточно опытен, или, если говорить точнее, достаточно испорчен, чтобы не обращать на это внимания. Беспокоило простое соображение — он собирался сделать со стариком почти то же самое, что его сын сделал со стариковской внучкой.

Этого ему не хотелось.

Но он не видел другого выхода.

Провести официальный обыск? Для этого нужны основания. И было еще одно щекотливое обстоятельство — совсем недавно ему пришлось обойти много начальников, вызволяя юных насильников от тюрьмы. Это стоило достаточно дорого, но ему помогли, пошли навстречу, естественно, рассчитывая на то, что и он в нужный момент будет вести себя признательно.

Оборачиваясь время от времени, полковник убеждался, что ребята идут за ним. Снова и снова прокручивая в уме происшедшие события, он неизменно возвращался к первому своему выводу — старик замешан, старик приложил руку. Его родной сын с невесткой мотались челноками по белу свету и вполне могли приобрести в заморских странах какое угодно оружие, это было вполне в нравах сегодняшнего дня. Оружие покупали все — газовое, пневматическое, электрическое, холодное, даже химическое... Тут в его рассуждениях все было убедительно. Смущало другое — несколько человек твердо показали, что в момент выстрела, в момент взрыва старик находился здесь же, во дворе, среди людей и не отлучался ни на минуту. Но, в конце концов, это не так уж и важно — за деньги, которые он получил при продаже дачи, можно было нанять человека... А дача вызывает несколько существенных вопросов... Почему продажей занялся он, а не сын, более молодой, сильный, поднаторевший в торговых сделках? Почему надо было ее продавать в его отсутствие? И потом столь точное совпадение — изнасилование и продажа дачи тоже вызывает вопросы. Когда случилось несчастье, назовем это несчастьем, до дачи ли было старику? До продажи ли? Ведь во дворе прошел слух, что его внучка слегка умом тронулась... А он не по врачам бегает, не по знахарям разным, а продает дачу... Да, деньги понадобились старику срочно и большие. А от моих денег отказался, в лицо швырнул... Значит, дело не в том, что не было денег на жизнь... Мой миллион не произвел на него никакого впечатления, ему нужны были деньги куда более крутые... И потом... Он мог бы дождаться возвращения сына с невесткой, они бы нашли деньги, хорошие бы деньги могли найти... Значит, он не мог взять у них, ему понадобились другие деньги, за которые он ни перед кем бы не обязан был отчитываться... Потому что потратил их на вещи, о которых не мог сказать открыто... Даже сыну своему он не смог бы сказать, куда дел деньги за дачу...

Пашутин подошел к подъезду, где жили Афонины, оглянулся. Ребята шли следом. На площадке третьего этажа, когда все собрались, полковник нажал кнопку звонка.

Дверь тут же открылась — на пороге стоял старик и смотрел на гостей пронзительным синим взглядом из под седых бровей.

— Здравствуйте, Иван Федорович, — сказал после заминки Пашутин. Старик промолчал.

— Мы хотели бы войти к вам, Иван Федорович, — Пашутин явно чувствовал неловкость, молчание старика сбивало его с толку. Ему было бы гораздо легче, если бы старик возмутился, начал возражать, поднял крик... К этому полковник был готов, к этому он привык. Но старик стоял молча и неподвижно. Он не делал попыток захлопнуть дверь, не приглашал в дом. И только напряженный синий взгляд выдавал его состояние.

О, как часто мы в поисках ответа сильного, уничтожающего, немедленного бросаемся что-то выкрикивать, подбираем слова обидные, оскорбительные, а то и вообще скатываемся к мату, стремясь снести противника в очереди, на остановке, в автобусе, и так бедные стараемся, так выкладываемся, что потом сутки не можем в себя прийти, чувствуя и перебои в сердце, и дрожь в руках, и температуру в теле. Кого же материм, исторгая из себя слова самые что ни на есть последние, которых ни в одном словаре не найдешь, кого? Да себя же, кого же еще...

То ли испытания, свалившиеся на голову старика, прибавили ему мудрости и выдержки, то ли всегда непробиваемая гордость жила в нем, да только не было случая проявить ее в той замусоленной жизни, которая выпала на его долю. И сейчас вот, увидев перед собой полковника, двух маячивших за его спиной крепких парней какой-то штампованной внешности — с пустыми глазами и каменными лицами, старик сразу понял, что за ним пришли. По его душу. Но знал он и то, что не полковник должен был прийти, если где-то оставил он свои преступные следы, не сосед, не отец насильника...

А если так... То, выходит, опять насилие, беззаконие. Ну что ж, подумал старик, коли так... Не ждите от меня помощи.

— Есть основания думать, Иван Федорович, — продолжал полковник, приближаясь к старику, наступая на него так, что тому ничего не оставалось, как отойти в глубину квартиры. И тогда Пашутин уже тверже шагнул вперед, вслед за ним протиснулись оба парня, закрыв за собой дверь. Полковник прошел в комнату, окинул быстрым взглядом кухню, заглянул во вторую комнату, у него был ищущий, нетерпеливый взгляд, словно он ожидал тут же обнаружить что-то уличающее старика. Он хотел, видимо, продолжить объяснения своего неожиданного прихода, но старик остался в прихожей, не торопясь, проверил, заперта ли дверь, поднял упавшую свою палочку, поставил ее в угол. — Так вот, есть основания полагать, Иван Федорович, что вы имеете некоторое отношение к тем печальным происшествиям, которые случились в нашем дворе. Вы понимаете, о чем я говорю?

Старик молча прошел на кухню, выключил газ под кипящим чайником, посмотрел на часы — скоро должна была прийти Катя, и ему не хотелось, чтобы она застала здесь непрошеных гостей.

— Я имею в виду вчерашний взрыв машины, — лицо полковника пошло красными пятнами гнева, он остро ощутил, что старик своим молчанием выражает ему полнейшее свое презрение. — Кроме того, был еще один взрыв, когда молодому парню оторвало ногу, это произошло неделей раньше. Вы меня слышите?

Старик включил воду в мойке и принялся ополаскивать чашки, блюдца. Он находил дела очевидные, необходимые, а гостей, гостей он попросту не видел.

— Мы вынуждены сделать обыск, — произнес, наконец, полковник.

Закончив возиться с посудой, старик молча протянул руку, не глядя на Пашутина.

— Не понял? — сказал тот.

— Ордер, — это было первое слово, которое произнес старик.

— Потом, — сказал полковник и кивнул застоявшимся ребятам. — Начинайте. Хозяин не возражает.

Старик опять промолчал. Он подошел к телевизору, включил, а сам сел напротив, отвернувшись и от гостей, и от их работы. Не желал он видеть, как шарят по его шкафам, сваливают вещи с антресолей, передвигают чашки на кухне, заглядывают под кровать. Он сидел на табуретке, уставившись в экран — прямой, неподвижный, презирающий все, что происходило за его спиной.

— Вы бы посмотрели, Иван Федорович, — не выдержал Пашутин. — Чтобы потом не было нареканий, вдруг что-то пропадет...

Ни одна жилка не дрогнула в старике. Телевизор у него был маленький, но хороший, японский, видимо, сын привез из каких-то дальних стран. А на экране в это время происходило нечто такое, что и полковник подошел посмотреть. Показывали какую-то торжественную международную встречу, роскошные машины, чинных гостей, знамена, оркестры...

Пашутин не вмешивался в работу парней, зная, что это профессионалы очень неплохого класса и подсказывать им не нужно. Помаявшись у телевизора за спиной старика, он, прошел на кухню, осмотрелся, заглянул в подвесные шкафчики. Потом внимание его привлек настенный отрывной календарь. Он механически пролистнул несколько страничек, и на одной из них мелькнуло что-то постороннее, нарушившее серое мельтешение. Полковник просмотрел листочки уже внимательнее и от неожиданности вздрогнул — будущая среда, которая должна была наступить почти через неделю, оказалась помеченной большим черным крестом. Пашутин некоторое время смотрел на крест, потом вырвал его из календаря и подошел и старику, все еще сидевшему перед телевизором.

— Что это? — спросил полковник, показывая старику листок календаря.

Тот даже не повернул головы.

— Я у тебя спрашиваю! Что это?! — заорал Пашутин. Старик молча поднялся, подошел к телефону, набрал короткий номер.

— Милиция? В доме грабители... Быстро... Садовая двадцать семь семнадцать...

Подскочивший полковник вырвал у старика трубку и с силой вдавил ее в рычаги.

— Ты что себе позволяешь? — прорычал он.

— Я? — второй раз нарушил молчание старик.

— Что это? — снова спросил полковник, показывая старику листок из отрывного календаря.

— Крест.

— И что он означает?

— Крест, — старик пожал плечами. Ребята, слышавшие звонок, который сделал старик, остановились в дверях.

— По ком крест?

— Сам знаешь.

— Смотри, Иван Федорович, не промахнись!

— Не промахнусь.

— Я сказал не в прямом смысле.

— А я — в прямом, — старик поднялся с табуретки, подошел к входной двери и, распахнув ее на площадку, вдруг, неожиданно для самого себя, крикнул, насколько хватило дыхания: — Вон!

Самолюбие не позволило полковнику легко выполнить этот стариковский приказ, хотя он понимал — надо уходить и побыстрее. Если приедет милиция, неизбежны объяснения, хождения по начальству, а этого ему не хотелось, это опять обернулось бы большими затратами. Да, придется опять улаживать, унижаться и, в конце концов, платить.

— Что у вас? — спросил он ребят.

— Ничего.

— Хорошо смотрели?

— Обижаешь, начальник, — осклабился один из них.

— Тогда уходим. Вы идите вперед, я следом. Меня не ждите. Все. Спасибо.

Когда оперативники вышли, полковник закрыл за ними дверь и повернулся к старику.

— А теперь послушай меня, народный мститель... Если с моим Вадимом что-то случится... Если с ним хоть что-нибудь случится, то знаешь...

— Уже, — обронил старик.

— Что?! Что ты сказал?!

— Уже случилось, — повторил старик тихим спокойным голосом, исподлобья глядя на полковника.

То ли действительно Пашутин за последние две недели издергался, то ли сына любил, несмотря на все его завихрения, но только выдержка в этот момент окончательно изменила ему, и он не оглядываясь, бросился к выходу, сбежал по лестнице и трусцой засеменил к своему дому. У самого подъезда он почувствовал, что задыхается, прислонился спиной к стене, но едва перевел дыхание, едва сердце его немного успокоилось, заспешил по лестнице вверх.

А старик, подойдя к кухонному окну, проследил взглядом за полковником, пожал плечами и повернулся к газовой плите.

— Случилось, — пробормотал он. — Конечно случилось, уж коли он стал насильником... Уж коли понадобились усилия, чтобы спасать его от скамьи подсудимых... Случилось, — кивнул старик, будто разговаривал с кем-то. — И еще случится...

А полковник Пашутин, добравшись до своей двери, тут же позвонил. Ему никто не отвечал. Он снова и снова нажимал кнопку. Звонок в квартире звенел не переставая, создавая ощущение опасности. Пашутин знал, что сын дома, тот последнее время вообще никуда не отлучался, а если и выходил ненадолго, то передвигался, как и предсказывал отец, короткими перебежками. Поэтому он звонил и звонил, не отпуская кнопку звонка. Тишина в доме убеждала его в том, что несчастье все-таки случилось. Убедившись, что к двери никто не подходит, он позвонил в соседнюю дверь.

— Топор, — задыхаясь, проговорил полковник. — Дайте топор... У вас есть, я знаю...

Ничего не переспрашивая, толстомордый сосед в майке и растянутых тренировочных штанах бросился в квартиру и тут же вернулся с большим, отточенным топором.

— Что случилось? — спросил он, передавая топор полковнику.

— Сын, — ответил он. — Вадим... Там что-то произошло...

И Пашутин что есть силы ударил обухом топора по замку. Но дверь оказалась на удивление крепкой, несмотря на то, что была склеена из отдельных реек. Он колотил по замку, вокруг замка, но дверь не поддавалась. Это еще больше разъярило полковника, он всегда считал свою дверь самым слабым местом в квартире и давно собирался заменить ее на бронированную, как это сделали все в подъезде.

— Давайте я попробую, — продолжил сосед, видя, что полковник задыхается и топор попросту валится у него из рук.

Пашутин обессиленно прислонился к стене спиной. У соседа все получилось и быстрее и лучше — уже через несколько минут замок вместе с вырубленной частью двери ввалился внутрь квартиры.

— Уходите, а то стрелять буду! — вдруг раздался отчаянный крик Вадима. — Стрелять буду! — продолжал орать он с таким неподдельным ужасом, что Пашутин забыл об усталости.

— На него напали, там схватка, — прошептал он и вместе с рухнувшей дверью, ввалился в прихожую. И в этот же момент раздался выстрел. Пашутин, схватившись за живот, опустился на пол. Сквозь его пальцы просочилась и закапала на пол кровь.

Сосед оказался не робкого десятка. Увидев рухнувшего полковника, увидев кровь, мгновенно побелевшее лицо, он с топором рванулся в квартиру. В коридоре никого не было, никто не попытался остановить его. Он через комнату бросился на кухню, но и там не было ни души. Никого не увидел сосед и в остальных комнатах. Рука его, сжимавшая топор, онемела от напряжения. Осторожно, стараясь не сделать ни одного лишнего движения, не проронить ни единого звука, он еще раз обошел комнату и вдруг услышал легкий скрип со стороны шкафа.

Он подошел, прислушался, постоял и опять услышал не то дыхание, не то шорох. Решившись, резко распахнул дверцу и поднял над головой топор. То, что он увидел в шкафу, потрясло его больше всего. Ни оторванная нога, ни сгоревшая машина не производили такого впечатления. На дне шкафа, подтянув под себя ноги и закрыв лицо руками лежал сын полковника Пашутина. Он смотрел на соседа широко раскрытыми глазами и в них было безумие. Пытаясь спрятать, затолкать под одежду пистолет, он начал сучить ногами, производя при этом какие-то странные звуки — не то хныкая, не то хихикая.

— Жив? — спросил полковник, подойдя сзади.

— Да, вроде...

— Слава тебе, Господи, — проговорил Пашутин и, зацепив стул, с грохотом упал на пол, не отнимая рук от живота. Кровь продолжала проступать сквозь его пальцы.

Сосед в полной растерянности выронил топор, потер ладонями щеки, оглянулся на Вадима. Тот все дальше забивался в угол шкафа, прикрываясь руками... Сосед подошел к телефону, набрал номер.

— Скорая помощь? Записывайте адрес... Что? Огнестрельное ранение... в живот... Да, опять Садовая... И психиатра захватите... тут один, похоже, умом тронулся.

Content

Виктор Пронин
Будет немножко больно (Женщина по средам)