Виктор Пронин

Дурные приметы

Нас всех подстерегает случай,

Над нами сумрак неминучий...

Александр Блок

Этот человек ничем не привлекал к себе внимания, ну вот совершенно ничем.

Его можно было встретить за день хоть сто раз, и ничто не отложилось бы в вашей памяти. В полном соответствии с нынешними представлениями о моде, на ногах у него были тяжелые черные ботинки, не то туристские, не то десантные, причем явно какой-то чрезвычайно дружественной натовской державы. Темные штаны, не брюки, а именно штаны, в меру заношенные, в меру грязные. Плащевая куртка была продуманно неопределенного цвета, в ней можно было успешно скрываться в прибалтийском тумане, среди голых стволов деревьев, в таджикских скалах, в привокзальной, рыночной московской толчее. На голове у него была, естественно, вязаная шапочка с невнятными заграничными буквами над правым ухом.

Такой вот человек сидел на мокрой скамейке, на платформе станции Голицыне.

Рядом, на влажном после ночного дождя асфальте, стояла довольно объемистая сумка с двумя ручками. Конечно же, она тоже была темно-серого цвета, конечно же, выглядела замызганной и затертой. Видимо, хозяину немало приходилось таскать ее по дорогам, по автобусным, троллейбусным остановкам, по электричкам и еще черт знает где.

Мятая, небритая физиономия, тусклый взгляд, замедленные, какие-то незаконченные движения... Человек этот если и надеялся на что-то в жизни, то не более чем на стакан водки с холодной сосиской у ближайшего киоска. А лет ему было около тридцати, может быть, тридцать пять, а там кто его знает. Отмыть, накормить, дать выспаться — глядишь, лет на десять и помолодеет.

Погода стояла отвратно-весенняя — низкое небо, холодный сырой ветер. Этот ветер казался клочковатым, то налетал с неожиданной стороны, то внезапно стихал, чтобы через секунду снова наброситься с непонятной озлобленностью. Намерзшиеся за зиму деревья раскачивались на этом ветру, и даже не гул шел от них, а тяжкий стон, будто и не надеялись они увидеть солнце, дождаться тепла, вытолкнуть из себя зеленые липкие листочки.

Белое запущенное, в грязных потеках здание вокзала было, видимо; когда-то нарядным и праздничным. Но теперь в нем вообще отпала всякая надобность. Первый этаж заняли всевозможные киоски — холодные, бестолковые и какие-то откровенно бандитские. Налет воровства и опасности исходил от немытых окон, от луж на полу, от нагловатых продавцов, да и от самого товара — поддельная водка с подозрительно низкой ценой, загнившие кошачьи консервы, порнокассеты с сисястыми бабами на коробках, шоколадные яйца с какими-то тварями внутри, призванными соблазнять души юные и неокрепшие.

Второй этаж здания вокзала был вообще заколочен. Судя по внешнему виду, внутри наверняка стояли треснувшие от мороза батареи, протекала крыша, гудели сквозняки сквозь выбитые стекла окон. Сто лет назад мимо проходило два-три поезда в сутки, но вокзал был украшением всей округи, а сейчас, когда электрички с металлическим визгом проносились каждые пять минут, вокзал сделался ненужным.

Часы на здании показывали пять минут десятого. Немного опоздав, подошла электричка из Москвы. С шипением раскрылись двери, и из вагонов на перрон высыпали люди — все мужчины неотличимо походили на человека, сидевшего на мокрой скамейке, все женщины вполне соответствовали мужчинам.

Двери захлопнулись, и электричка, набирая скорость, с воем ушла в серую мглу, в сторону Можайска.

Человек на скамейке пошевелился.

Прошло еще пять минут, и из той же влажной мглы медленно и бесшумно выполз состав. Что-то объявил гнусавый диктор. Его голос напоминал чье-то беспорядочное топтание по мятой жести. И хотя ни слова понять было невозможно, на платформе возникло движение, люди стали подтягиваться к дверям вагонов. Поднялся и человек в серой куртке. Он взял свою сумку, поднес ее к задним дверям последнего вагона и поставил на асфальт. Сумка, похоже, была достаточно тяжелой, и держать ее в ожидании, пока откроются двери, ему не хотелось.

— Куда электричка? — спросил парень, забравшийся прямо с путей на платформу, тоже, кстати, в черных ботинках, серой куртке и вязаной шапочке.

— На Москву.

— Скоро пойдет?

— В десять пятнадцать, — человек с сумкой отвечал немногословно, но охотно, его не тяготил разговор, он даже несколько оживился, взглянул парню в лицо.

— Дай закурить, — сказал тот.

— Не курю.

— И не пьешь?

— Пью.

— Сто грамм осилишь?

— Осилю, — какое-то подобие улыбки тронуло лицо человека, чуть раздвинулись губы, потеплели глаза.

— Сейчас зайдем, разберемся, — сказал парень и для верности похлопал себя по нагрудному карману. В нем явственно ощущалось некое вздутие, видимо, там и находилась бутылка.

— Разберемся, — кивнул человек и бросил опасливый взгляд на сумку.

— Чего везешь?

— Да так...

— Торговля?

— Вроде того.

— Кормит? — продолжал допытываться парень, но без большого интереса. Ему, похоже, просто хотелось переброситься хотя бы несколькими словами, перед тем как выпить с незнакомым человеком. — Или слабо?

— Когда как...

— Слышал такую песню... Начало не помню... Пудра, крем, одеколон, три пуховых одеяла, ленинградский патефон... Угадал? — усмехнулся парень, показав железные зубы.

— Почти.

Двери резко раздвинулись в стороны, обнажая проход в тамбур. Напирая и толкаясь, люди рванули в вагоны, хотя знали, что можно бы и не торопиться, что на начальной станции места хватит всем. Но привычно пробуждалась в каждом боязнь оказаться обманутым, обмишуленным, обойденным.

— Сюда, — парень суматошно затащил человека с сумкой в первое же купе.

Причем сам поставил сумку у прохода так, чтобы никто больше не смог сесть рядом.

Радостно-суетливыми движениями он достал из кармана водку, вынул стаканчик, складывающийся из нескольких пластмассовых колец, из другого кармана — завернутый в целлофановый пакетик соленый огурец.

— Хозяйственный ты мужик, — озадаченно проговорил человек.

— Тебя как звать-то?

— Виталий.

— А меня Вася. Значит, так... Сначала ты, а я потом... — Вася налил полный стакан водки, протянул Виталию. — Давай... А то сейчас сквозь кольца просочится... Давай.

Виталий взял стаканчик, прикинул емкость — в нем было не менее ста пятидесяти граммов. Доза приличная, учитывая, что день только начинался.

— Ну, ладно, — вздохнул обреченно. — Раз уж так вышло... Придется выпить.

— Почему придется?! — возмутился Вася. — Ты с радостью выпей, с радостью!

Чтоб дух перехватило от восторга! Чтоб слезы из глаз! Чтоб вагон вздрогнул от зависти! — еще не выпив, он уже, кажется, начал пьянеть, счастье предстоящего хмеля уже охватило его.

Виталий выпил, хрустнул огурцом — неплохим оказался огурец, домашней засолки, не отравленный уксусом, солью, дурными специями. Внутри у него запылало чем-то нестерпимо сладким, жгучим, и все те горести, которые бродили в нем, отравляя сознание, мгновенно сгорели в этом священном огне. В глаза его начала просачиваться жизнь.

— Сколько должен? — спросил он.

— Тю! Дурной! — ответил Вася и опрокинул свой стаканчик. — Следующий раз ты меня угостишь.

— Долго ждать придется.

— А ты не пужай, я тебя тут частенько вижу по утрам... А нет, так и подожду, — ответил Вася весело, ему тоже похорошело. — Не к спеху. Все... Будь здоров!

— Что, уже? Так быстро?

— Малые Вяземы... Моя остановка. Одному хмырю дачу строим. Это... — Парень оглянулся. — Если плохо заплатит, — он еще раз оглянулся, — пустим петуха.

— Это как?

— Сожжем! — свистяще прошептал Вася. — Понял? Дотла! То-то будет весело, то-то хорошо! — В последний момент он успел выскочить в раскрытые двери, уже с перрона махнул рукой.

Виталий выглянул в окно — действительно, это были Малые Вяземы. Большие алюминиевые буквы, укрепленные на трубах, проплыли перед самым его лицом. Он взглянул на часы — девять восемнадцать. Их пьянка продолжалась ровно три минуты.

— Рекорд, — усмехнулся про себя. Передохнув несколько минут и дождавшись, пока в организме стихнет шторм, поднятый хорошей дозой водки, Евлентьев, да, именно такая была у него фамилия, Евлентьев решил, что пора приступить к работе.

За это время электричка проскочила Дачное, в окне мелькнуло название следующей станции — Жаворонки. Часы на платформе показывали девять двадцать пять.

Поднявшись со скамейки, Евлентьев запустил руку в сумку и вынул книгу в красочной обложке.

— Уважаемые граждане пассажиры! — громко произнес он, стараясь пересилить грохот несущейся электрички. — Вашему вниманию предлагается потрясающий роман Леонида Словина! Кровавая схватка мафиозных группировок! Главного бандита утопили в говне! Авторитеты расстреляны в ресторане! Милиция, банки, высшая власть в преступной связке! Книга издана в прекрасном твердом переплете, отлично прошита, снабжена суперобложкой! А ее цена... Внимание... — Евлентьев сделал паузу и обвел скучающих пассажиров горящим взором, словно собирался сообщить о чем-то грандиозном. — Ее цена, вы не поверите... Мы работаем напрямую, без посредников, поэтому цена чисто символическая! Пятнадцать тысяч рублей. Не жалейте этих денег! Сходить в туалет на Белорусском вокзале стоит пять тысяч рублей...

— Три тысячи, — поправил его мужичок, неотрывно глядя в окно.

— Три тысячи — это, папаша, по малому сходить, только по малому! А если по полной программе, да еще с туалетной бумагой, да если еще разрешат от глаз людских дверцей отгородиться, то все пять тысяч!

Евлентьев слегка захмелел, и слова сыпались из него не совсем привычные, но, как ему казалось, достаточно убедительные.

— Действия происходят в Москве, Бухаре, Лондоне и... — он опять сделал паузу. — Да, граждане, да! В государстве Израиль. Там решаются судьбы наших героев! Известнейший, талантливейший писатель Леонид Словин специально проник в это опаснейшее государство и без документов, без средств к существованию прожил там не один год, собирая материал для этой потрясающей книги!

— Бедняга, — обронил все тот же мужичок с пухлым красноватым лицом и такими же пухлыми красноватыми руками.

— Но зато он все вскрыл, и тайн для него в этом преступном мире больше нет.

Если вы купите эту книгу, не будет тайн и для вас!

Евлентьев обвел сияющими глазами тусклый вагон электрички с немытыми окнами, перекошенными дверями, с мусором под лавками и грохочущими при торможении пустыми бутылками в проходе. Еще не проснувшиеся пассажиры отводили от него глаза, смотрели в окна, притворялись спящими или попросту вперяли припухшие после ночи глаза в газеты, не видя ни строчек, ни снимков, — на них вроде бы выздоравливающий президент улыбался из последних сил и, грозя недругам, потрясал в воздухе усохшим кулачком, который совсем недавно, совсем недавно был красным, мясистым, налитым кровью и властью.

— А еще позвольте вам предложить прекрасно изданный, в твердом переплете, прошитый белыми шелковыми нитками любовный роман Селены Сосновской «Плоть и кровь». Вы содрогнетесь — роскошный мужик женится на собственной дочери, рожденной этим же мужиком от собственной матери.

— Видно, работал без посредников, — успел озаренно вставить пухловато-красноватый мужичок.

— Совершенный им грех не поддается описанию, но он все-таки описан талантливейшим пером известнейшей писательницы Селены Сосновской. Автор прошел через плоть и кровь этих кошмарных событий и предлагает вам пройти по тому же пути!

— Ни фига себе! — пробормотал мужичок. — Ну ты, парень, даешь!

— А цена, вы не поверите... Внимание, цена чисто символическая...

— Три раза в туалет сходить, — продолжал разговаривать с собой окончательно проснувшийся мужичок.

— Если же кто едет в гости, — продолжал Евлентьев, стараясь не слышать докучливых слов пассажира, — возвращается с дачи домой, если кто хочет порадовать своих внуков и правнуков, детей и племянников, любимых женщин и заждавшихся мамаш, могу предложить плитки шоколада. Прекрасно оформленные, в блестящей фольге, завернутые в бумагу с высокохудожественной картинкой, изображающей сестрицу Аленушку, сидящую на берегу пруда и оплакивающую безвременную кончину своего любимого братца Иванушки. Вам не найти лучшего подарка. Это наш отечественный шоколад знаменитейшей фабрики, принадлежащей когда-то братьям Сакко и Ванцетти! Это не какая-нибудь голландская или германская требуха из соевых бобов вперемешку с тараканами... А цена...

Внимание... Вы не поверите... Цена чисто символическая — пять тысяч рублей.

Такое возможно только потому, что мы работаем напрямую, без посредников... На московских прилавках этот шоколад стоит не меньше пятнадцати тысяч рублей...

Желающие могут убедиться, попробовать на ощупь, даже понюхать! Запах натурального продукта невозможно спутать ни с чем иным! Немцы, голландцы, англичане закупают такой шоколад ящиками и едят, едят, едят, не в состоянии насытиться!

Евлентьев вытер выступивший на лбу пот. Выпитая с Васей водка, да еще похмельное состояние после вчерашнего перебора с Анастасией, да еще этот день без завтрака... Он перевел дух, замер на секунду с закрытыми глазами и, собравшись с силами, подхватив сумку, тяжело зашагал по проходу в следующий вагон.

Никто не купил у него ни одного экземпляра потрясающего романа Леонида Словина, ни женского любовного романа, ни шоколада в высокохудожественном оформлении. Да он особенно и не надеялся. В это время редко кто решится расстаться со своими кровными тысячами. Вечером — куда ни шло, а сейчас...

Сейчас им бы похмелиться, в себя прийти после вчерашней жизни.

Пройдя через громыхающий стык между вагонами, протащив громоздкую сумку сквозь узковатые двери, Евлентьев вошел в следующий вагон.

— Уважаемые граждане пассажиры! — проговорил он привычные свои слова. — Вашему вниманию предлагается... А цена, вы не поверите... За прекрасно изданный, в прошитом переплете роман известнейшего... Высокохудожественная картина изображает убитую горем сестрицу Аленушку в одиночестве сидящей на берегу печального пруда, в котором отражается... На дочери, родившейся после соития с собственной матерью.

В пятый вагон от хвоста состава он вошел в девять часов тридцать семь минут — электричка как раз тронулась от платформы Отрадное. Только начиная с этой остановки можно было надеяться на продажу книги или шоколадки. Здесь вагоны плотно заполнялись жителями подмосковного Одинцова, торопящимися в Москву на заработки. Торговля шла плохо — в пяти вагонах Евлентьеву удалось продать одну книгу — какой-то хихикающей парочке, да еще старушка купила шоколадку, скорее всего в гости ехала, вот с подарком и заявится.

С трудом протиснувшись сквозь заполненный проход, Евлентьев уже хотел было шагнуть в тамбур, уже протянул свободную руку, чтобы открыть дверь, как почувствовал, что кто-то держит его, ухватив за куртку...

Он обернулся.

И столкнулся взглядом с человеком, сидящим на крайней скамейке. На лице его сияла радостная улыбка, волосы имели тот рекламный вид, который достигается ежедневными неустанными усилиями — они были рассыпчаты и подстрижены столь искусно, что усилия парикмахера были совершенно незаметны. И зубы его выглядели вполне рекламно — обладали той сверкающей белизной, которая тоже говорит об образе жизни, чуждом и недоступном Евлентьеву.

— Привет, старик! — весело произнес этот человек с какой-то профессиональной, отработанной доброжелательностью. — Как поживаешь?

— Да ничего... Ковыряюсь помаленьку, — ответил Евлентьев с некоторой растерянностью в голосе. — А в чем, собственно, дело?

— Ну ты, старик, даешь! — не то возмутился, не то восхитился незнакомец. — Не узнаешь?

И только тогда в смятенное сознание Евлентьева начало просачиваться слабое воспоминание об этом человеке. Похоже, что он его действительно когда-то знал.

Не то в улыбке, не то в голосе, а может быть, в самом обращении «Привет, старик!» послышалось что-то давно знакомое, тревожное.

— Ну! — поторапливал его улыбчивый незнакомец. — Ну! Еще одно усилие, еще одна попытка, и ты бросишься ко мне на грудь!

— Боже, — прошептал Евлентьев. — Боже, — повторил он и выронил свою сумку на пол. — Что с тобой сделала жизнь...

— А что она со мной сделала?

— Ты стал богатым, молодым и, похоже, совершенно здоровым!

— Да! Да, Виталька! Именно так! — Он встал, обнял Евлентьева, обдав того запахами диковинных духов, добротной одежды, обдав той уверенностью в себе и окружающем мире, которую дает жизнь обеспеченная и достойная. — Надо же — Виталька Евлентьев! — Незнакомец отвел Виталия на вытянутые руки и умиленно склонил голову.

А Евлентьев смотрел на старого приятеля Генку Самохина с чувством подавленности. Не было в его взгляде ни радости встречи, ни воодушевления. Ему вдруг стало попросту стыдно оттого, что не пахнет от него ничем, кроме пота, нет на нем белой рубашки с шелковистым галстуком, и волосы его никак нельзя было назвать рассыпчатыми, не светились они и не струились, его волосы были немыты и нечесаны, от него несло отвратительной водкой, а у его ног стояла бесформенная сумка с товаром, который никто не хотел брать, а если и брали, то только из жалости — уж больно несчастным выглядел продавец. Да, не столько продавал он свои книги и шоколадки, сколько просил милостыню. И в этом никто из пассажиров не заблуждался. Не заблуждался и сам Евлентьев, иначе не пил бы водку спозаранку, смог бы удержаться от дарового угощения.

— Да ты садись, старик! — воскликнул Самохин, увидев, что его сосед поднялся со скамейки.

Евлентьев сел, подтянул к себе сумку, затолкал ее ногами под сиденье, выглянул в окно. Часы на платформе Сетунь показывали девять часов пятьдесят две минуты.

— По тебе не скажешь, что ты на электричках ездишь, — сказал он, окинув взглядом нарядного приятеля.

— А я на них и не езжу! — рассмеялся Самохин. — У меня дача в Жаворонках, в основном там я и живу. А машина забарахлила с утра, не пойму даже, в чем дело.

— Какая машина? — спросил Евлентьев, заранее зная ответ и заранее зная, что его вопрос будет приятен Самохину.

— "Мерседес"... Правда, не самой последней модели, но зато новый.

— Значит, и новые «Мерседесы» ломаются? — усмехнулся Виталий.

— Старик! Все ломается! Судьбы людские ломаются, а ты о какой-то железке! — воскликнул Самохин, но услышал, почувствовал Евлентьев, что вопрос его задел приятеля, не понравился тому вопрос. — Главное, чтоб мы не сломались, я так думаю! — это уже был удар, болезненный удар, Самохин явно намекал на то, что с Евлентьевым, судя по всему, это все-таки произошло.

— Ты прав, — кивнул Евлентьев, — я и в самом деле того... Похоже, сломался.

— Нет-нет, старик! Я не это хотел сказать! — Самохин прижал ладони к груди, и Евлентьев с какой-то внутренней усмешкой понял, что и ногти у его старого приятеля покрыты лаком, приведены в порядок руками умелыми и заботливыми.

— Да ладно тебе, — он махнул рукой не то на слова Самохина, не то на самого себя.

Электричка подошла к станции Фили. Часы на бестолковом угластом здании показывали четыре минуты одиннадцатого. Разговор двух старых приятелей продолжался около десяти минут. За это время многое изменилось в их взаимоотношениях.

Если когда-то они были на равных, то за эти минуты один поднялся на несколько ступенек вверх, второй опустился вниз.

— Тебе где выходить? — спросил Евлентьев, тяготясь и этой встречей, и разговором, который явно становился пустым и обременительным. Впрочем, тяготил он, похоже, одного лишь Евлентьева. Самохин оставался оживленным, говорливым и, кажется, готов был продолжать беседу до бесконечности.

— На Беговой выйду... Мне надо на Пушкинскую, там моя контора.

— Что за контора? — без интереса спросил Евлентьев, незаметно трогая ногой сумку под сиденьем. Эта поездка для него оказалась пустой — кроме одной книги и двух шоколадок, продать не удалось ничего. Встреча с Самохиным сломала все его надежды, и теперь он думал лишь об одном — побыстрее отправиться в обратный путь на Голицыне и попытаться хоть немного заработать на ужин.

— Ха! — весело воскликнул Самохин и, кажется, даже ногами взбрыкнул, услышав вопрос. — А я все думаю — когда же ты об этом спросишь, когда поинтересуешься, чем занимаюсь!

— Робел, — развел руками Евлентьев, — с виду ты вроде как новый русский, а они не любят отвечать на такие вопросы, таятся. У тебя как... На груди золотая цепь?.. Висит?

— Висит! — радостно кивнул Самохин. — Златая цепь на дубе том!

— Тяжелая?

— А! Ерунда! Двадцать пять грамм.

— Ничего, — уважительно склонил голову Евлентьев. — Дашь поносить?

— Хоть сейчас! — И Самохин полез за пазуху.

— Да ну тебя! — остановил его Евлентьев. — Шутки наши забыл? Помнишь, ты у меня просил — дай джинсы поносить... Помнишь?

— Было такое, — согласился Самохин, и опять Евлентьев заметил, что воспоминание это не было для приятеля радостным.

— Так где же ты работаешь?

— Старик, ты не поверишь... Я нигде не работаю...

Ни на кого не работаю. Я на себя работаю.

— Я тоже.

— Старик... У меня банк. Понял? Банк! Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Говорит, — кивнул Евлентьев. — Как я понимаю, ты банкир?

— И неплохой! — расхохотался Самохин. — Банк небольшой, но с очень высокой степенью надежности. По надежности я вхожу в первую десятку Москвы. Конечно, среди банков моего пошиба. Так что советую — накопления неси ко мне.

— А не слиняешь?

— Обижаешь, старик, — укоризненно протянул Самохин. — Если придется гореть, тебе сообщу первому — приходи, дескать, забирай свои миллионы, пока не поздно.

— Следующая Беговая, — сказал Евлентьев. — Не прозевай.

— Успею... А это дело... — Самохин ткнул ногой в сумку под лавкой, — кормит?

— Хиловато.

— Поит?

— А вот это уже нет... На питье не хватает.

— Так, — Самохин посерьезнел, наклонился, чтобы посмотреть на сумку, без всякой мысли наклонился, но, наткнувшись на размокшие, давно не чищенные ботинки старого друга, распрямился. — Хочешь, куплю весь твой товар? — неожиданно спросил он.

— А зачем он тебе?

— Я его тебе и оставлю... А?

— Нет, Гена... Не надо. Неловко получается. Два-три рейса — и я весь его распихаю. После обеда торговля поживей пойдет.

— Ты что... Обратно в Голицыне? — спросил Самохин почти с ужасом.

— Нет, — покачал головой Евлентьев. — Только до Одинцова. Дальше торговли нет...

— И так весь день?

— Ну, почему обязательно весь... Не весь...

— Слушай, Виталий... Нам нужно увидеться.

— Увидимся, — Евлентьев пожал плечами. — Почему бы и не увидеться хорошим людям. Обязательно.

— Сегодня.

— Боюсь, не получится... Дело в том... Понимаешь... У меня назначена одна небольшая встреча личного плана, — Евлентьев и дальше готов был молоть что-то бессмысленное, но Самохин показал, что не зря и не случайно оказался во главе банка. Он перебил Евлентьева жестко и твердо, сразу отбросив все смешливое и легковесное.

— Сегодня, — повторил он. — Ровно в восемнадцать часов ты будешь ждать меня на выходе из метро «Краснопресненская». На троллейбусной остановке.

— Ты подъедешь на троллейбусе?

— На «Мерседесе».

— Он же сломался.

— Подъеду на другом. Повторяю, ровно в восемнадцать часов. Форма одежды парадная.

— Нам что-то предстоит? — спросил с кисловатой улыбкой Евлентьев, и в этом вопросе уже было согласие.

— Да. Ужин. — Самохин отвечал быстро, торопливо, без улыбки, и Евлентьев хорошо представил себе, как четко ведет банковские заседания его старый приятель.

— В приличном месте?

— Дом литераторов.

— Будет много писателей?

— Там уже давно не бывает писателей. В предбаннике хлопнут рюмку водки, оботрутся рукавом — и отваливают счастливые даже тем, что обломилось. Им не по карману ужин в их же собственном доме. А ты все-таки работник книги, — Самохин пнул каблуком в сумку под лавкой. — Тебе там будет интересно.

— И тебе тоже?

— Да. И мне будет интересно. Потому что нас с тобой ожидает не только ужин, но и интересный разговор. Ты мне нужен. И я тебя не отпущу.

— У тебя нет заместителя?

— Заместителей у меня более чем достаточно, — резковато сказал Самохин, не привыкший, видимо, к столь легкомысленной манере разговора. — И секретарши у меня есть. И охрана.

— Где же она? — Евлентьев оглянулся.

— Никому и в голову не придет, что я могу добираться электричкой.

Электричка — самый безопасный вид транспорта. Здесь никогда не хлопнут.

— А есть желающие?

— Сколько угодно.

— За что?

— Место под солнцем занимаю. А от этого места многие бы не отказались.

— Банк, охрана, секретарши, деньги... Чего же тебе еще?

— У меня нет надежного человека. Д'Артаньяна у меня нет. Мне нужен д'Артаньян.

— Я не владею шпагой и не ношу усов, — Евлентьев попытался смягчить резковатый тон Самохина.

— Научим. Не захочешь — заставим. Усы отрастим. Или приклеим. Я внятно выражаюсь?

— Вполне.

— Будь здоров. Мне пора выходить.

— Клиенты ждут?

Самохин хотел было ответить опять что-то резковатое, но сдержался и, подхватив полы длинного черного пальто, шагнул к двери. В последний момент обернулся, встретился взглядом с Евлентьевым.

— Не забудь — восемнадцать ноль-ноль.

И шагнул в тамбур.

Проходя мимо окна, он не повернул головы в сторону Евлентьева, не махнул рукой, хотя этого вполне можно было ожидать. Похоже, он тут же забыл о своем Друге и весь уже был мыслями в банке, в той жизни, которая ожидала его где-то в районе метро «Пушкинская».

Евлентьев взглянул на вокзальные часы. Они показывали десять часов одиннадцать минут. Электричка шла без опоздания. Это был хороший знак, но Евлентьев не верил в приметы. В приметы ему еще предстояло поверить.

Странный, но в то же время вполне объяснимый и естественный промысел развился в России в последние годы — подмосковные электрички, да и не только подмосковные, не только электрички заполняли люди с сумками, рюкзаками, чемоданами и авоськами. Благообразные тетеньки с прекрасным произношением и одухотворенными лицами, бывшие учителя, работники закрытых музеев и разогнанных Дворцов культуры предлагали скучающим пассажирам семена огурцов, средство от тараканов, пилюли от бесплодия, иголки для швейных машинок, разноцветные нитки, которые, как выяснялось уже дома, были намотаны на катушку в два слоя — Запад делился изнанкой своего красочного благополучия.

Их мужья, идя по составу следом, с опозданием на вагон, предлагали машинное масло, отвертки и выключатели, электрические патроны, корм для кошек и ошейники для собак.

Шустрые подростки уговаривали купить эротические издания, предлагали телефоны авторемонтных мастерских, домашних борделей, где вас могли принять в любое время суток и обслужить по полной физиологической программе.

Бабули, проев за три дня свои пенсии, отправлялись по вагонам, уговаривая купить гостинцы внучатам — фломастеры, шоколадки, какие-то куколки в целлофановых мешочках, а то непросто целлофановые мешочки с изображением заморских красоток с загорелыми ягодицами.

Некоторые покупали, иные просто совали в карман престарелой коробейницы тысчонку-вторую. Бабули этого как бы не видели, только чуть заметный кивок говорил о том, что они приняли подношение, но прожитая жизнь, когда-то пристойная профессия не позволяли им откликнуться на милостыню более благодарно.

А вернувшись вечером в голодноватые квартирки, рыдали, увидев по телевизору, как какая-то косорылая депутатша убеждала их в том, что жизнь улучшится, когда вымрут старики, и тогда все выжившие женщины страны смогут, как и она, летать в город Париж делать прическу. А еще как-то сипловато-смугловатая старуха с сальными волосами убеждала их, что Берлин в сорок пятом брали негодяи и подонки, забывшие о праве фашистов на собственное достоинство.

Иногда в вагон вдруг вваливалась компания пожилых людей, увешанных орденами и медалями всех стран и народов Европы, победители самой жестокой войны человечества. Медали звякали на заношенных пиджаках пустовато и обесчещенно. В руках у мужичков были музыкальные инструменты. Войдя, они располагались у тамбура и, повинуясь незаметной команде одного из своих товарищей, начинали исполнять на трубе, аккордеоне, барабане, свистульке мелодии своей победы...

«Пусть ярость благородная вскипает, как волна, — идет война народная, священная война...» И каменели лица у сонных пассажиров, и хмурые пассажиры молча, как бы стесняясь друг друга, лезли в карманы, ковырялись заскорузлыми пальцами в кошельках.

А музыканты, вытянувшись в цепочку, не прекращая играть, медленно шли по проходу между сиденьями; Лица их были невозмутимы и даже, кажется, надменны.

Впереди шел парнишка с коробкой из-под кока-колы, видимо, внук или правнук кого-то из музыкантов... Все это производило впечатление похоронной команды, которую пригласили на поминки по великой державе.

Время от времени, правда, они давали себе передышку, и труба с аккордеоном щемяще выводили полузабытые мелодии об утомленном солнце, которое так нежно с морем прощалось, о том, как кто-то кому-то возвращал портрет, рыдая от любви, и хотя искры гасли на ветру, костер все-таки продолжал, все-таки продолжал светить в тумане...

Носили по вагонам хлеб и молоко, яйца и колбасу, водку и пиво, популярные газеты и залежалые книги. Конечно же, в прошитых переплетах, конечно же, потрясающих авторов и по невероятно низкой цене.

— Мы работаем без посредников, напрямую, поэтому вы не поверите, наши цены втрое, впятеро ниже, чем на прилавках в центре города! — выкрикивал Ев-лентьев, пытаясь наполнить свой голос чем-то зажигающим, вдохновляющим и прекрасно при этом понимая, что выглядит паршиво, что ему, с его мятой физиономией, в затертых штанах и размокших туфлях, никто не верит. И голос его был уныл и безрадостен.

Он даже сам озадаченно удивлялся, когда кто-то все-таки покупал у него книгу с каким-то совершенно идиотским названием... «Огненная страсть», «Необузданные желания», «Экстаз любви»... В этих словах ему виделась та же унылая беспомощность, та же надсадная страсть, что и в его голосе...

Как-то он сам попытался прочитать несколько страниц из этих книг. Отменили какую-то электричку, домой возвращаться не хотелось, и он, зажавшись в угол зала ожидания на Белорусском вокзале, углубился в чтение. Ровно через пять минут Евлентьев с гадливым отвращением захлопнул книгу и больше не пытался заглянуть под эти красочные обложки, под эти подолы, обещавшие столько наслаждения, столько неземных радостей. Как выяснилось, кроме духоты и вони, под подолами ничего не было.

Этот день для Евлентьева был откровенно неудачным.

Торговля не шла.

Побито и подневольно проходил он состав за составом из конца в конец, но его товаром никто не интересовался. Может быть, потому что он и сам потерял к этим сладостным книжкам и сладеньким шоколадкам всякий интерес.

Утренняя встреча со старым товарищем, который неожиданно оказался преуспевающим банкиром, всколыхнула Евлентьева, да и не могла не всколыхнуть, поскольку жизнь его была достаточно тусклой и однообразной. Все эти электрички, переполненные вагоны, сквозняковые тамбуры, редкие прижимистые покупатели слились в один поток, серый, грохочущий на рельсовых стыках поток жизни.

От Самохина в черном пальто, от его длинного белого шарфа, от непокрытой головы дохнуло другой жизнью. Дохнуло и опасностью. Эту опасность Евлентьев чувствовал все острее, но гасил, гасил в себе настораживающие мысли и ощущения.

Что делать, обычно так и бывает — человек, которому опостылела его жизнь, готов все перемены считать счастливыми, ко всяким он стремится в ожидании удачи, пусть хоть какой-нибудь, самой хиленькой.

Вернувшись в очередной раз на Белорусский вокзал, Евлентьев вскинул на плечо чуть полегчавшую сумку и двинулся домой. Жил он недалеко, на улице Правды.

Пройдя по переходу под Ленинградским проспектом, вышел с противоположной стороны, поднялся по мокрым гранитным ступенькам, через полсотни метров спустился по таким же ступенькам и оказался у гастронома. С трудом протиснувшись в алюминиевые двери, он пристроил сумку у окна, выбрав место посуше, не затоптанное покупателями. Купив полкило колбасы, Евлентьев зашагал дальше, мимо часового завода, мимо туристической фирмы, которая каждый день своими плакатами звала его в дальние страны, завлекая голыми телами, голубыми волнами, бутылками, бананами, Багамами. Но взгляд Евлентьева всегда невольно задерживался на плакате, изображавшем маленький греческий островок, — хотелось ему в Грецию, хотелось. Больше никуда, только на этот маленький скалистый островок. Внизу у скал пенилась теплая морская волна, выше располагалось селение из белых домов, а на горизонте опускалось в море красное солнце... От плаката веяло теплым ветром и спокойной жизнью без грохота электричек и злобного перебреха вагонных торговцев...

Но сегодня Евлентьев увидел не плакат, его он даже не заметил, он увидел собственное отражение в большом витринном стекле — согнутая фигура, бесформенные штаны, вязаная шапочка, сумка, которая делала его громоздким и неповоротливым.

Он остановился и некоторое время исподлобья смотрел себе в глаза, словно увидел человека, которого уже и не надеялся встретить на этой земле.

— Ну ты даешь, — пробормотал он. Евлентьев привык к своему облику, и не удручала его трехдневная светлая щетина, взгляд, который с каждым месяцем становился все более заискивающим, какая-то непроходящая затертость, появляющаяся у каждого, кто занимался этим промыслом в вагонной толчее.

— Ладно, — пробормотал он, сворачивая на улицу Правды. — Разберемся... Во всем разберемся.

Едва Евлентьев переступил порог квартиры, как сумка словно сама по себе соскользнула с его плеча и легла на пол. Вязаную шапочку Евлентьев сдернул с головы и бросил на крючок, но промахнулся. Шапочка упала на пол недалеко от сумки. Он не стал ее поднимать. И к ботинкам своим не наклонился — просто сковырнул их с ног и прошел в комнату. Носки вокруг пальцев были мокрыми и оставляли влажные следы на паркете. Увидев их, Евлентьев поспешил перейти на палас, тоже какой-то затертый, серо-полосатого цвета.

Пройдя на середину комнаты, он бросил опасливый взгляд в зеркало, словно боялся увидеть там нечто неожиданное. Но ничего, обошлось, он даже подзадержался на себе взглядом, провел рукой по волосам, немного взмокшим под шерстяной шапочкой.

Был Евлентьев довольно высок ростом, с прямыми светлыми волосами, негустой щетиной, худощав. А вот руки ему достались крупные. Сильные, красивые руки были у Евлентьева, и он знал об этом. Подойдя к тахте, он с ходу, одним движением рухнул на нее всем телом лицом вверх. Евлентьев старался не смотреть в угол, где в кресле, забравшись в него с ногами, сидела женщина. Он увидел ее, едва приоткрыл входную дверь, но словно не заметил, зная, что разговор пойдет неприятный, какой-то подзуживающий, и заранее как бы сжимался в ожидании не очень сильного, но болезненного удара.

У женщины были темные волосы, свисавшие по обе стороны лица, тонкие руки, длинные пальцы. На ней были легкие брючки, большой растянутый свитер.

Растоптанные мужские шлепанцы валялись на полу. В отставленной руке дымилась сигарета, прямо в кресле у голых пяток стояло блюдце, служившее пепельницей. В нем уже лежало несколько окурков, из чего можно было заключить, что в кресле женщина сидела давно. Когда в комнате появился Евлентьев, на губах ее заиграла еле заметная снисходительная улыбка. Евлентьев не любил эту улыбку по одной простой причине — он считал, что так вот может улыбаться только хозяйка, а она действительно была хозяйкой этой квартиры. И позволяла ему жить здесь, с ней. У него была комната в общей квартире где-то на Юго-Западе.

Евлентьеву казалось, что не то он ее любит, не то она его, не то оба понемножку, во всяком случае, что-то между ними было, теплились какие-то отношения. Иногда они прерывались, и было такое ощущение, что прерывались они ко взаимному удовольствию. Потом как-то само собой получалось, что отношения восстанавливались, возобновлялись, и Евлентьев снова обнаруживал себя в этой квартире, а не в той комнатушке на Юго-Западе.

— Здравствуй, — произнесла, не сказала, а именно произнесла Анастасия — она любила, когда ее называли не Настя, а именно Анастасия. Что-то виделось ей в этом звучании, что-то грело ее и ласкало. — Что нового в большой жизни?

— Большая жизнь закончилась, — ответил Евлентьев, не открывая глаз.

— Что так? — Анастасия пустила дым к потолку, усмехнулась каким-то своим мыслям.

— Большая жизнь рассыпалась на большую кучу маленьких жизней... И получилось что-то вроде горы битого стекла, которое годится разве что в переплавку... Впрочем, я слышал, что в некоторых чрезвычайно развитых странах битое стекло используют для покрытия дорог.

— И что? — В этом вопросе прозвучала явно хозяйская нотка. Было, было в нем этакое снисходительное внимание.

— И ничего, — ответил Евлентьев, прекрасно понимая, что в этом его ответе есть некоторая дерзость, которая вряд ли понравится Анастасии. — И ничего, — повторил он. — Живут. Хлеб жуют.

— Наверное, не только хлеб? — спросила Анастасия и тут же пожалела — вопрос получился какой-то кухонный, будто она завидовала гражданам развитых стран, которые могут запросто положить на хлеб кусок колбасы. Не могла Анастасия позволить себе такого чувства, как зависть, недоброжелательство, это было ниже ее достоинства. И пока Евлентьев не успел ничего ответить, она задала еще один вопрос, снимая с повестки дня первый:

— Как торговля?

— Плохо.

— Может быть, ты выбрал не то направление? Может быть, надо бы тебе работать не по белорусскому, а по киевскому или по курскому направлению?

— Может быть.

— Или сменить товар? Некоторые бабули, например, бойко и выгодно торгуют «Московским комсомольцем».

— "Московским комсомольцем" торгуют не только бабули. И тоже выгодно.

— Кто же еще?

— А! Поддельная водка, от которой травятся и умирают, поддельные газеты, от которых звереют, как от самой паршивой водки, поддельные презервативы...

— Это интересно! — воскликнула Анастасия. — Что же происходит, к чему приводит использование поддельных презервативов?

— Это приводит к тому, что детей делают по пьянке и они вырастают заранее озверевшими уже без поддельной водки и поддельных газет. Сами по себе. О чем постоянно сообщает своим читателям все тот же «Комсомолец».

— Надо же, как интересно, — Анастасия склонила голову, раздавила окурок в блюдце.

Когда-то в детстве Анастасия закончила музыкальную школу, потом в старших классах посещала кружок журналистики, потом отучилась в педагогическом институте, и все это, вместе взятое, давало ей право о чем угодно говорить свободно, легко и как бы даже со знанием дела. Комета, пересекавшая небосвод, овца Долли, выращенная из куска вымени, премия «Оскар» за нечто безнадежно тупое и обо всем остальном на белом свете она говорила убежденно, даже с вызовом, позволяя себе суждения, на которые никогда бы не решился человек более осведомленный.

Занималась Анастасия тем, что помогала Евлентьеву — на каких-то базах, оптовых рынках, складах покупала списанные книги, залежалые конфеты, коробочки с высохшими духами и все это тащила домой. А Евлентьев с утра набивал сумку и шел к электричкам Белорусского вокзала. Концы с концами сводили, но не более. А Евлентьева она доставала, частенько доставала, не по злобности натуры, не из сатанинского тщеславия или простой бабьей спеси, а потому лишь, что это позволяло ей выживать, находить хоть какой-то общий язык с собой же.

Анастасия сразу, едва только Евлентьев вошел, едва переступил порог, почувствовала, что какой-то он не такой, что-то с ним случилось. Обычно он бывал более уязвим, с первых же ее вопросов заводился и дерзил. А сегодня... Затаенно спокоен, сдержан, будто знает что-то такое-этакое...

Была Анастасия худа, носила обвисшие кофты и свитера, браслеты болтались на тонких запястьях, и даже тонкие кольца сережек были ей великоваты. Она раздумчиво склонила голову к одному плечу, ко второму, глядя на Евлентьева с некоторым недоумением, потом спрыгнула с кресла, ловко попав босыми ногами в шлепанцы, и отправилась на кухню. Привычно прогрохотала, переставляя с места на место чайник, кастрюлю, сковородку.

Обычно на такие звуки Евлентьев являлся быстро, даже как-то исполнительно.

Словно это не посуда грохотала, а звучал ее голос, призывно и требовательно. Но сегодня Евлентьев на кухню не пришел. Анастасия в кармане его куртки нашла кусок колбасы, сделала себе бутерброд, запила холодным чаем и вернулась в комнату.

Оставив шлепанцы на полу, снова забралась в кресло, уселась, скрестив ноги так, что голые ее пятки легли одна на другую.

— Устал? — спросила участливо.

Евлентьев терпеть не мог этого слова, и Анастасия прекрасно это знала, но надеялась этим нехитрым приемом вывести его из себя, вынудить рассказать, что с ним произошло.

Не получилось.

— Маленько есть, — ответил Евлентьев. Анастасия стряхнула пепел в блюдце, помолчала некоторое время, запрокинув голову и глядя в потолок, вздохнула.

— Ну ладно... Скажи уже наконец, что там у тебя сегодня приключилось.

— Да так, ничего особенного.

— А я про особенное и не спрашиваю. Я не хочу знать ничего чрезвычайного, из ряда вон, ничего такого, от чего рушатся страны и судьбы... Мне чего-нибудь попроще бы...

— А он циркачку полюбил, — несколько некстати ответил Евлентьев, но Анастасия, как ни странно, приняла его слова и даже охотно их подхватила.

— Это которая по проволоке ходила? Махала белою ногой?

— Друга встретил, — проговорил Евлентьев.

— Старого, верного, надежного?

— В одном дворе жили, в одну школу ходили... Правда, в разные классы.

— Большим человеком стал?

— Новый русский.

— Длинное черное пальто, концы белого шарфа болтаются где-то возле колен, в коротких вьющихся волосах серебрятся снежинки, — медленно, нараспев проговорила Анастасия, и Евлентьев замер от ужаса — настолько точно обрисовала она Самохина.

Это у нее получалось, она обладала какой-то колдовской проницательностью. Не всегда, не во всем, но иногда задавала настолько точный вопрос, что Евлентьев замолкал на полуслове, пытаясь понять, что еще она знает о том человеке, о том событии, о которых он же ей и рассказывает.

— Покупает сегодня у меня бабуля шоколадку, — начинал рассказывать Евлентьев за ужином. — Обычная бабуля, в пуховом платке, какая-то сумка при ней...

— С костылем? — уточняла Анастасия.

— Что с костылем? — бледнел Евлентьев.

— Бабуля была с костылем?

— Да...

— Так что она?

— Да так, ничего, — терял всякий интерес к разговору Евлентьев. — Ты и сама все знаешь.

— Хотела купить одну шоколадку, а купила все три?

— Ну, вот видишь, — кисло улыбался Евлентьев. И сейчас, когда Анастасия описала внешность его давнего знакомого, да, знакомого, назвать Самохина другом Евлентьев никак не мог, он замер на какое-то время, замолчал, настороженно посмотрел на Анастасию.

— Договорились встретиться? — спросила она.

— Да, сегодня в шесть.

— Форма одежды парадная?

— Насколько это возможно.

— Меня возьмешь?

— Об этом мы с ним не договаривались.

— Решил идти? — Почему бы и нет?

— Не знаю, не знаю, — Анастасия загасила в блюдце очередную сигарету, поставила блюдце на пол и легко спрыгнула с кресла прямо в громадные евлентьевские шлепанцы. — Пойду поглажу тебе рубашку. Нужно выглядеть... Ну, хоть немного лучше, чем с час. А ты за это время побреешься.

— Легкая небритость сейчас в моде.

— Это касается Алена Делона, но не тебя. Даже Бельмондо не позволяет себе легкой небритости. За небритостью таится ненаказуемая, но все-таки на грани наказуемости и потому особенно привлекательная... этакая мужская порочность.

— Она мне не идет?

— Ты недостаточно порочен, Виталик. И не надод прикидываться порочным. Твой стиль — гладко выбритая бледность. Единственное, в чем ты можешь позволить себе небрежность, — это прическа. Но волосы при этом должны быть вымыты, высушены, расчесаны. Значит, пойдешь на эту встречу?

— Ты спрашиваешь второй раз... Тебе что-то не нравится?

— Могу только сказать, Виталик, что ужином ваше общение не ограничится.

— Будет продолжение?

— Наступит время, когда ты пожалеешь, что встретил этого человека в утренней электричке.

— Он принесет мне несчастье?

Анастасия посмотрела на Евлентьева долгим взглядом, передернула узкими плечами, прикрытыми толстым растянутым свитером, не то улыбнулась, не то просто хмыкнула, издав нечто нервно-неопределенное.

— Не только, — сказала наконец.

— А ты не можешь выразиться определеннее? — раздраженно спросил Евлентьев.

— Не могу, — Анастасия подняла руки и беспомощно уронила их. — Не могу, Виталик! Я произношу только то, что само произносится. А когда ничего не произносится, молчу. Ты хочешь, чтобы я почаще молчала? — Она посмотрела на него исподлобья.

— Да нет, — он пожал плечами. — Произноси.

— Рубашку гладить?

— Наверно, надо.

— Значит, все-таки пойдешь?

— Анастасия, — негромко, но тяжело произнес Евлентьев, — я пойду в любом случае. Даже в калошах на босу ногу, даже в этой мокрой куртке, даже если мне придется надеть ее на голое тело.

— Я так и знала, — Анастасия отвернулась к шкафу, считая разговор законченным.

— Что ты знала?! — заорал Евлентьев.

— Включились высшие силы. От тебя уже ничего не зависит.

— Откуда тебе это известно?

— Приметы... Дурные приметы.

— Какие?

— Когда ты вошел, на экране телевизора заставка шла... Две птички с жердочки упали.

— Ну и что? — простонал Евлентьев. — Ну упали птички, ну? Туда им и дорога!

— Вот и я о том же... О твоей дороге.

— Почему только о моей? Птичек-то две, и обе упали? — улыбнулся Евлентьев.

— Две птички... Это вы с другом... Ты сегодня в единстве с ним, а не со мной, — Анастасия повернула к Евлентьеву свое внезапно осунувшееся лицо.

— Ну ты даешь, подруга, — это было все, что он мог произнести.

Дом литераторов умирал. Впрочем, можно сказать и более откровенно — Центральный Дом литераторов умер.

Совсем недавно, всего несколько лет назад, это было самое соблазнительное место Москвы. Сюда стремились юные дарования, по вечерам съезжались, благоухая парижскими ароматами, маститые писатели, их сановные жены, их щебечущие подруги, честолюбивые, с горящими глазами пробивные графоманы в поисках нужных знакомств, людей и связей. Сюда стремились наивные девочки и задумчивые юноши, проститутки с поэтическими наклонностями и поэтессы, готовые тут же закрепить мимолетное знакомство в более укромном месте. Этот Дом охотно посещали звезды кино и театра, звезды космоса и астрологии, экстрасенсы, колдуны и хироманты, обаятельные мошенники и шалые бандиты. Сюда приходили посмотреть живьем известные всему миру лица, приобщиться к чему-то высокому, тревожному и почти недоступному.

Лауреаты блистали знаками отличия, любовницы литературного начальства хвастались заморскими обновками, ошалевшие от счастья авторы первых книг, посвященных рабочим и крестьянам, березкам и тополям, журавлям и соловьям.

Крайнему Северу и знойному югу, лесорубам и рыбакам, альпинистам и космонавтам, раздаривали, раздаривали эти книги со смазанными улыбками, с глазами, влажными от величия момента, о котором так долго и мучительно мечталось.

А в Пестром зале, где стены были исписаны пьяными автографами великих людей, приближенных к руководству Дома, сидели уже авторы двух, а то и трех книг и яростно выясняли, кто умеет писать, кто писать никогда не научится, стучали кулаками, опрокидывали стаканы с водкой и вином, орали, приветствуя очередного бородатого гения, приятеля, собутыльника, и старели, старели, старели в этом зале, постепенно превращаясь в слезливых небритых стариков с красными глазами, пеньками вместо зубов, выпрашивающих друг у друга рублевки на стопку водки...

И это было интересно, это волновало, тревожило, и за этим стремились сюда, подделывая приглашения, обманывая бдительных старух у входа, проникая с соседних улиц через чердаки и подвальные буфеты, подземные пустоты и тайные лестничные переходы, о которых мало кто знал.

А ресторан!

О, ресторан!

Попасть в него было непросто даже члену Союза писателей, и требовалось некоторое знакомство с распорядителями, официантами, буфетчицами, чтобы, созвонившись за несколько дней, выпросить столик на двух человек, на четырех человек и оказаться наконец под резными потолками, у громадного камина, среди дубовых колонн, украшенных затейливой резьбой прошлых веков.

Но все кончилось.

Нет более этого Дома, его подъезд мертв и пустынен, а если и заходят сюда иногда неприкаянные писатели, то разве что на гражданскую панихиду по безвременно ушедшему собрату, чей портрет с казенными словами сочувствия выставлен в темном гулком вестибюле.

Правда, в буфете подвального этажа можно иногда увидеть забившегося в угол красноглазого алкоголика, который помнил другие времена и бывал чрезвычайно счастлив, обнаружив в дальнем углу своего прежнего собутыльника, тоже кое-что помнящего из тех шумных и счастливых времен, когда они страстно и убежденно материли литературное начальство, без устали издававшее собственные многотомники, летавшее в Париж с красивыми женщинами, а увешанные орденами гардеробщики подавали этим женщинам дубленки и манто. А на заснеженной улице Герцена, у посольств Бразилии и Кипра, их поджидали машины, в которых сверкающе отражались ночные огни Москвы. Да что машины, этих избранных поджидала жизнь недоступная и соблазнительная. И потому в Пестром зале их материли пьяно, исступленно и бесстрашно.

И это кончилось. Куда-то исчезло литературное начальство, все эти выверенные и взлелеянные классики, вся эта гордость отечественной литературы.

Покинули их красавицы в благоухающих манто, их дубовые кабинеты заняли нахрапистые качки с выбритыми затылками, а издатели обратили свои взоры к книгам, написанным бывшими ментами, зеками и стукачами. И совершенно недоступным сделался ресторан в Дубовом зале. Отремонтированный и выведенный на высший мировой уровень по ценам и обслуживанию, он стоял пустой и холодный, словно в ожидании людей, которые придут сюда, чтобы предаться горю и безутешности.

Но нет, писатели уже не ходили дальше вестибюля и подвального буфета. За скромный ужин с друзьями по случаю вышедшей книги пришлось бы отдать весь гонорар, полученный за эту самую книгу.

Лишь изредка в дальнем полумраке можно было увидеть молчаливую пару. И ни огня не полыхало в их глазах, ни блеска, словно давно все было сказано, давно решено и осталось только съесть и выпить то, что им принесут. Да и ели-то лениво, ковыряясь в тарелках, и расплачивались, лениво отсчитывая стотысячные купюры, и уходили, чтобы предаться делам более приятным. Он — черноглазый и нагловато-вальяжный, она — естественно, белокурая, с истомой в глазах и с вызовом, но подавленная, все-таки подавленная той суммой, которую кавалер отвалил за этот необязательный в общем-то перекус. Догадывалась, догадывалась бедолага, что он расплатился не только за ужин, но уже за все с ней расплатился.

Быстрой и уверенной походкой Самохин подошел к вешалке, сбросил черное длинное пальто, провел расческой по волосам, смахнул невидимые пылинки с плеч и вопросительно взглянул на Евлентьева, который все еще ковырялся с «молнией» на куртке.

— Заело? — спросил Самохин странным голосом, будто в его вопросе было куда больше значения, чем это могло показаться постороннему человеку.

— Немного...

— Это плохо.

— Почему? — поднял Евлентьев улыбчивый взгляд. — Мы опаздываем?

— Дело не в этом. Есть люди, у которых всегда что-то заедает... Не в одном месте, так в другом, не еейчас, так чуть позже... Ты не из них?

— Надеюсь, — Евлентьев справился наконец с «молнией». Оказалось, что между зубьями попала складка ткани. Потеряв терпение, Евлентьев рванул посильнее — в зубьях так и остался выдранный лоскут.

— Вот это уже обнадеживает, — произнес Самохин, и опять в его голосе прозвучало значение, явно выходящее за пределы случившегося.

— Вот видишь, — облегченно улыбнулся Евлентьев. — Значит, я не так уж плох.

— Посмотрим, — обронил Самохин. Он решительно пересек вестибюль, поднялся по трем ступенькам и ступил на ковровую дорожку, которая шла через холл, увешанный картинами, уставленный стеклянными витринами со статуэтками — видимо, здесь проходила какая-то выставка. Крупные ребята в черных костюмах почтительно отступали в сторону, едва Самохин приближался к ним. То ли они знали его, то ли было в его облике такое, что сразу становилось ясно — этого надо пропустить.

Потом они пересекли бар с грибками высоких стульев. Подсвеченные зеркальные полки были сплошь уставлены самыми изысканными напитками, которые только может представить себе человеческое воображение. Впрочем, вполне возможно, что напитки были не столь изысканные, сколь дорогие. И хотя цены нигде не висели, по непроницаемому виду бармена можно было догадаться, что к его стойке лучше не подходить — разорит.

Евлентьев еле поспевал за своим приятелем. Все привлекало его внимание, во все он хотел всмотреться. Когда они пересекали Пестрый зал со стенами, расписанными хмельными автографами классиков, изгалявшихся когда-то в застольном остроумии, он вообще отстал, вчитываясь в шаловливые стишки. Самохин его не торопил, давая возможность осознать, что он оказался в непростом месте, не для каждого этот Дом, не для шелупони поганой. Евлентьев, однако, не выглядел подавленным или растерянным, разве что заинтересованным.

Сегодня была в его облике и некоторая изысканность, и вполне допустимая неряшливость — белоснежная рубашка, но без галстука, серый ворсистый пиджак, но хорошего, весьма хорошего кроя, синие джинсы скрашивали новые туфли на тонкой кожаной подошве. Осмотрев его мимоходом, Самохин промолчал, видимо, его вполне устроил наряд гостя.

Пройдя по узкому коридору, преодолев несколько ступенек, Самохин и Евлентьев оказались в небольшом белом зале, предназначенном, видимо, для того, чтобы гости подготовились и прониклись до того, как перед ними распахнется сумрачное пространство зала Дубового, высоту и торжественность которого подчеркивали узкие витражи, устремляющиеся ввысь на два-три этажа. Где-то там, вверху, в ложах, тоже были расположены столики, обрамленные резными колоннами.

Дубовый зал был почти пуст.

Настольные лампы, затянутые золотистой тканью, светились призывно, уютно, но пока что на их призывы откликнулись всего несколько человек — в разных концах зала были заняты не то два, не то три маленьких столика.

Самохин, похоже, бывал здесь время от времени, потому что, не спрашивая никого, уверенно направился к камину, расположенному в полутемной нише, под резной лестницей.

— Прошу, — сказал он Евлентьеву, показывая на двухместный столик, уже накрытый, но скромно, чтобы гости могли перекусить в ожидании основных блюд. На столе стояла почти забытая бутылка боржоми, водка, хорошая водка, успел отметить Евлентьев, и две щедрые, слишком даже щедрые порции осетрины горячего копчения, ее белые ломти, кажется, светились в полумраке. Хлеб и вазочка с хреном завершали убранство стола.

— Послушай... Тут уже для кого-то накрыли? — растерянно спросил Евлентьев, не решаясь сесть.

— Для нас и накрыли.

— Но ведь... это...

— Я позвонил сюда заранее.

— Разумно, — признал Евлентьев и только тогда сел напротив Самохина. А тот, не медля, наполнил довольно объемистые рюмки, плеснул в фужеры пенящийся боржоми. Пузырьки празднично вспыхнули, освещенные настольной лампой.

— Рюмки у них не великоваты? — спросил Евлентьев, предчувствуя радость пиршества.

— Профессиональные рюмки, — пояснил Самохин. — Любители пьют из наперстков.

— Тоже верно, — опять согласился Евлентьев, продолжая осматривать зал, впрочем, точнее будет сказать продолжая восхищаться дубовой отделкой зала.

— Неплохое местечко? — спросил Самохин.

— Честно говоря, я даже не представлял, что такие могут быть.

— Для серьезных разговоров, для красивых женщин, для настоящих мужчин! — рассмеялся Самохин. — Изменим жизнь к лучшему! — И, ткнувшись рюмкой в рюмку Евлентьева, он быстро выпил. Тому ничего не оставалось, как последовать его примеру. И вслед за Самохиным он приступил к закуске.

— Осетрина — это хорошо, — проурчал Евлентьев.

— Ничего? — спросил Самохин. — Есть можно?

— Годится, — ответил Евлентьев, решив, что достаточно воздал самолюбию старого приятеля.

Неслышными тенями скользили где-то за их спинами официанты в черном, ожидая, видимо, приглашающего жеста, но Самохин не обращал на них внимания.

Иногда от других столиков доносился слабый звук сказанного слова, иногда звякала вилка, неосторожно положенная на поднос, раздавался приглушенный звон хрусталя — в дальнем углу пили вино. Евлентьев молча кусок за куском уплетал осетрину — он не помнил, когда ел подобное прошлый раз, да и ел ли такое вообще когда-нибудь.

Самохин не мешал ему, не докучал разговорами, он тоже все свое внимание отдал осетрине.

— С утра ни крошки во рту, — наконец произнес он слова, которые в общем-то не обязывали к какому-либо ответу. — Проголодался, как собака.

— Было суетно?

— День как день... Ты сегодня не торопишься?

— Нет, не тороплюсь. Я и вчера не торопился. И завтра тоже мне некуда торопиться.

— Не знаю, не знаю, — ответил Самохин, не поднимая глаз. — Не зарекайся, Виталик. — Самохин неожиданно поднял глаза и в упор посмотрел на Евлентьева. — Сколько зарабатываешь своей торговлей?

— Миллион, — с некоторой заминкой ответил Евлентьев. — Иногда больше, иногда меньше... Но в среднем миллион.

— В день?

— Да ну тебя! — рассмеялся Евлентьев. — Скажешь тоже... В месяц. Но бывает больше, бывает меньше.

— Хватает?

— Смотря на что...

— Понимаю, — усмехнулся Самохин. — На осетрину явно не хватит. Сегодня ты закусил своим месячным заработком.

— Круто, — изумленно склонил голову Евлентьев. Он не был уязвлен вопросами Самохина, не почувствовал укора или превосходства, просто вежливо удивился. Не залебезил, не рассыпался в восторгах и благодарностях, ничуть. Обронил одно лишь словечко, которое мог произнести человек, равный Самохину по положению, по достатку. И тому, похоже, понравился ответ, он задержался взглядом на Евлентьеве, усмехнулся.

— Когда ты в вестибюле запутался в «молнии», я решил было, что мы зря сюда пришли, — сказал Самохин.

Евлентьев промолчал.

— Но теперь я понял, что все правильно.

— И мы еще сюда придем. — В словах Евлентьева не было выпрашивания еще одного ужина, он просто поддержал разговор, показавшийся ему странноватым.

— Нет, — неожиданно жестко ответил Самохин. — Здесь мы с тобой больше не будем. Никогда. Ни единого раза.

— Как скажешь, Гена, как скажешь, — легко ответил Евлентьев, хотя опять услышал слова довольно странные, слова, которые не вписывались в дружескую беседу. Но решил, видимо, что осетрина важнее всех словесных недоразумений, даже если они и отдают некоторым превосходством.

— А почему ты не спросишь — почему?

— А зачем, Гена? Я и сегодня не напрашивался, и в будущем не намерен, — Евлентьев первый раз за все время их встречи показал зубы.

— Правильно, — кивнул Самохин. — Молодец. Ты Виталик, не обижайся... Все, что я говорю, — это по делу, я не из дурной спеси или от плохого воспитания.

Только по делу. Я рад тебя видеть, рад тебя видеть в добром здравии... Хотя вначале там, в электричке, ты показался мне слегка пошатнувшимся.

— А я и есть пошатнувшийся.

— Это хорошо.

— Да? — удивился Евлентьев.

— Это хорошо, что ты можешь об этом говорить спокойно и твердо. Значит, не так уж ты и пошатнулся. Это я имел в виду.

— Как скажешь. Гена, как скажешь, — повторил Евлентьев. — Прекрасная осетрина, не правда ли?

— Кончай обижаться. Мы сюда пришли не осетрину есть. Она и в других местах не хуже. Речь о другом. Есть предложение... Я выплачиваю тебе ежемесячно миллион. Но со своей торговлей ты заканчиваешь. Прекращаешь шататься по электричкам.

— Отныне и навсегда?

— Да, вот с этой самой минуты.

— Но твой миллион, наверное, меня к чему-то обязывает?

— Конечно. Я ведь знаю, что сыр бывает бесплатным только в мышеловке. И ты тоже это знаешь.

— Знаю. Надеюсь, дело не дойдет до убийств? — улыбнулся Евлентьев.

— И я надеюсь, — ответил Самохин, но без улыбки. Он остро, в упор глянул на Евлентьева, и его худощавое лицо напряглось. — Поручения будут несложные. Суть их заключается в том, что тебя никто не должен знать. Ты не входишь ни в банковские, ни в криминальные, ни в какие другие круги. Живешь своей жизнью, общаешься со своей девушкой...

— Откуда ты знаешь о моей девушке?

— Ничего я о ней не знаю. Просто посмотрев на тебя сейчас вот, я решил, что здесь не обошлось без женских усилий... Вот и все. Итак, тебя никто не знает, никто даже не догадывается, что ты у меня есть. Эти деньги не проходят ни по одной статье, тебе не придется нигде расписываться, отчитываться за них. Нигде, никому, никогда, даже своей девочке ты ничего не говоришь обо мне. Не просто обо мне, а еще круче — меня нет. Ни в каком виде. Никто от меня не знает, что ты есть, никто не знает от тебя, что есть я. Поэтому я сказал, что мы с тобой здесь больше не увидимся.

— И когда начинаются наши игры?

— Игры уже закончились, — Самохин вынул из кармана плоский бумажник из тонкой кожи, вынул две полумиллионные купюры и положил их на белую скатерть перед Евлентьевым. Тот легко взял их, но из простого любопытства, ему не приходилось до этого держать в руках полмиллиона одной бумажкой.

— Спрячь! — сказал Самохин, опасливо оглянувшись.

И Евлентьеву ничего не оставалось, как быстро сунуть деньги в карман пиджака. Мимо них прошел официант с каменным лицом. Он, видимо, ждал заказа, но опять Самохин пропустил его, не подозвав. Евлентьев сунул было руку в карман, чтобы вынуть деньги и вернуть их, но Самохин остановил его.

— Не надо, старик. Не надо. Возьми себя в руки.

— Я? — удивился Евлентьев. — Я в порядке.

— Вот и хорошо. У нас заметано?

— Пусть так, — согласился Евлентьев после некоторого колебания. — Но если задание не будет вписываться в мои представления о добре и зле...

— Ты просто не будешь его выполнять.

— Но тогда мне придется вернуть... — Возвращать тебе ничего не придется. Все, что оказалось в твоих руках, — твое навсегда.

— Да? Хорошо, — кивнул Евлентьев. — Это мне нравится. Но есть еще одно обстоятельство... Ты не будешь возражать, если я, оставив суетную торговлю, буду подрабатывать как-то иначе... Ведь миллион — это не те деньги, на которые...

— Каждое задание оплачивается отдельно. Ты будешь получать гонорары. В общей сложности набежит еще миллион. Это компенсирует твои потери?

— Думаю, да.

— Тогда никаких подработок, Сможешь?

— Попытаюсь...

— Никаких попыток, — Самохин жестко посмотрел на Евлентьева. — Как сказано в Библии... Есть слово «да» и есть слово «нет». Все остальное от лукавого. У нас с тобой сложатся очень хорошие отношения, если ты почаще будешь пользоваться этими короткими библейскими словами. Согласен?

— Да.

— Есть вопросы?

— Нет.

— Тогда наливай, — и, кажется, впервые за весь вечер Самохин улыбнулся свободно и широко, как можно улыбаться лишь старому доброму другу. — Изменим жизнь к лучшему! Каждая третья реклама по телевидению заканчивается этими словами, прекрасными словами, старик! — Самохин поднял руку.

— Ну что ж, изменим... Во всяком случае попытаемся, — Евлентьев, словно преодолевая в себе какое-то сопротивление, выпил.

— Ну, а вообще как поживаешь?

— Ничего... Суетно немного... Но жить можно.

— От суеты я тебя избавлю. Мы еще закажем что-нибудь?

— А надо ли?

— Тогда повторим осетрину.

— Это можно, — согласился Евлентьев. Едва Самохин успел обернуться, едва поднял руку, как официант в черном рванулся в их сторону, к единственному занятому столику во всем Дубовом зале. Только черные фигуры официантов потерянно бродили между столами, словно в недоумении — как жить дальше, чем бы заняться...

Евлентьев медленно брел от Белорусского вокзала в сторону улицы Правды. К ночи подморозило, и под ногами похрустывал ледок мелких луж. Прохожих почти не было, только гулкие пустые троллейбусы время от времени проносились совсем рядом. Мимо туристического агентства он прошел, не взглянув на плакат, который приглашал его в Грецию. Сегодня далекий теплый остров, омываемый лазурным морем, не взволновал его, не растревожил, словно билет на Родос уже лежал в его кармане.

В кармане Евлентьева лежал не билет, там плескалась пол-литровая бутылка водки. Уже в конце ужина, расплачиваясь, Самохин вздумал заказать себе и Ев-лентьеву по бутылке, чтобы было чем похмелиться утром. Водка была из холодильника и приятно остужала евлентьевский сосок сквозь подкладку пиджака, сквозь рубашку. Глухо побулькивая, она обещала продолжение вечера столь же достойное, каким было его начало.

Разговор с Самохиным, его предложение, некоторые несуразности нисколько его не насторожили. Все казалось естественным, все было в пределах здравого смысла.

Давний приятель решил помочь незадавшемуся торговцу, это было нормально. Весь вечер слился в одну приятную беседу, которая никого ни к чему не обязывала, разве что к некоторым дружеским услугам.

Запомнились прощальные слова, когда они пожимали друг другу руки на ступеньках ресторана — Самохин извинился, что не может подбросить друга к дому — уговор о том, что они незнакомы, вступил в силу. Евлентьев не возражал, ему тоже хотелось побыстрее остаться одному.

— Значит, говоришь, д'Артаньян? — пьяно улыбаясь, спросил Евлентьев.

— Да, старик, да! — несколько нервно ответил тот. — Именно так, д'Артаньян.

— А что ты вкладываешь в это слово?

— Самые высокие представления. Я тебе вручаю королевские подвески, и ты, преодолевая всевозможные трудности, преодолевая расстояния, оставляя за спиной горы трупов кардинальских гвардейцев или как их там, в самый последний момент, в самый критический момент доставляешь подвески по назначению, спасаешь королеву, спасаешь герцога, а прекрасная госпожа Бонасье без чувств от любви падает в твои объятия! Каково?

— Красиво, — пробормотал Евлентьев. Что-то смутило его в этом красочном объяснении, что-то насторожило, но, сколько он ни пытался, вспомнить не удалось.

Какое-то слово, может быть, взгляд Самохина или его непроизвольный жест...

Что-то зацепило, но нет вспомнить Евлентьев не смог.

На том и попрощались.

— Ты, старик, должен мне поверить, — проговорил Самохин неожиданно трезво и внятно. — Я ничего не скрываю. Нет никаких тайных пунктов в нашем договоре. Все их я произнес открытым текстом. Заметано? Даже на твой вопрос о д'Артаньяне я ответил серьезно и полно. Тебе повторить мои слова?

— Нет! — замахал руками Евлентьев. — Я все помню.

— У нас заметано?

— Заметано! — с хмельным азартом воскликнул Евлентьев и, обняв Самохина, похлопал его ладошками по спине. — Изменим жизнь к лучшему!

И сейчас вот, свернув на улицу Правды, проходя мимо казино, освещенного ночными порочными сполохами, Евлентьев повторил почти с тем же выражением:

«Заметано, старик, заметано!»

Подойдя к своему дому, Евлентьев заметил, что окно в полуподвале тускло светится. И он, не колеблясь, постучал в дверь рядом с булочной. Некоторое время никто не отзывался, в полуподвале стояла настороженная тишина, и только после повторного стука он уловил внутри слабое движение. Это была мастерская художника Юрия Ивановича Варламова — бородатого, седого, с румяными щеками и маленькими шальными глазками. Так и есть — едва Варламов открыл дверь, как тут же заорал что-то радостное. Впрочем, радостным криком он приветствовал всех, кто заглядывал к нему в мастерскую.

Внутри за столом сидел сын Варламова, Миша, тоже бородатый и веселый, правда, менее заросший, но зато более пьяный. И, конечно же, Зоя — подружка Варламовых, соседка, приятельница. На столе стояла опустевшая бутылка, в блюдце лежал кусочек халвы и надкушенный пряник — у Варламова с закуской всегда было тяжело, хотя можно сказать, что закуске он просто не придавал большого значения.

Уже сев за стол и достав бутылку из ресторана Дома литераторов, Евлентьев наконец задал себе вопрос, который давно зрел в его сознании, — а зачем он, собственно, здесь появился? Но отвечать не стал, в этот вечер все казалось ему правильным и единственно возможным.

Старший Варламов тут же побежал в угол и поставил чайник, принес еще одну рюмку, Зоя с лицом легкого фиолетового оттенка и с таким тонким голосом, что далеко навсегда удавалось разобрать, что она говорит, показала Евлентьеву язык, потом показала еще раз. То ли она пыталась соблазнить его, обещая неземные ласки, а может, столь странно проявлялась ее непосредственность. А Миша Варламов все это время, покатываясь со смеху и вскидывая коленки, рассказывал о том, как они с отцом взяли Зою с собой в деревню, а там ее посетил инопланетянин.

— Представляешь, Виталик, все выпили, все съели, уже далеко за полночь, разбрелись по кроватям и вдруг слышим истошный вопль!

— Ты бы тоже закричал! — сказала Зоя.

— Оказывается, в темноте, вдоль луча лунного света к ней проникло существо, забралось под одеяло и воспользовалось ее беспомощным состоянием!

— Ничего и не воспользовалось! — поправила Зоя. — Оно не успело.

— А утром выяснилось, что никакое это и не существо, — пояснил Миша. — Это был вовсе не посланник высшего разума, это пастух Иван перепутал избы и спьяну влез в окно не к себе, а к нам... А Зою в темноте за свою бабу принял! — хохотал Миша.

Ночное происшествие обсуждали, пока не кончилась водка, и только после этого Евлентьев поднялся. Варламов вышел его провожать, он всех провожал, тряс руку, просил заходить.

— Это... — Евлентьев подождал, пока мимо пройдет мужик с собакой. — Я слышал, ты уезжаешь?

— Через неделю. На границу Украины с Молдавией.

— Да ты говорил... Иконостас расписывать...

— Представляешь, два месяца на полном довольствии, на молдавском вине...

— Ключ дашь? — спросил Евлентьев.

— Ради Бога! — вскричал Варламов, радуясь непонятно чему, и, метнувшись в мастерскую, через минуту вернулся. — Держи. Как пользоваться, знаешь. Миша, — он кивнул в сторону мастерской, где опять раздался взрыв веселого хохота, — Миша едет со мной... Так что... Давай. Только свет не забывай гасить, а то всю ночь ломиться будут.

— Кто?

— Люди, кто же еще...

Евлентьев сунул в карман плоскую холодную железку, пожелал Варламову творческих успехов, пожал сильную, костистую руку художника. И зашагал к арке.

Пора было возвращаться к Анастасии.

Зачем он зашел к Варламову, что его заставило обратиться к тому со столь странной просьбой, зачем ему ключ от полуподвала в том самом доме, в котором он живет... Евлентьев не знал. Он не думал об этом. Не было никакой цели. Что-то заставило, что-то надоумило. Во всяком случае, утром он долго будет рассматривать ключ и не сразу, далеко не сразу вспомнит, откуда он у него. О позднем посещении мастерской художника в памяти Евлентьева не останется ничего.

На автопилоте мужик вернулся. Последнее его четкое воспоминание об этом вечере — прощание с Самохиным на ступеньках ресторана и название улицы, на углу дома — Поварская. Анастасия впустила его в квартиру, снова заперла дверь, молча посмотрела на схватку Евлентьева со своей курткой и вздохнула.

— Что и требовалось доказать, — сказала она, забираясь с ногами в кресло перед мерцающим экраном телевизора. Толстый заросший мужик с кудрявыми прядями по плечам с серьезным видом рассуждал о странностях отношений мужчины и женщины, озабоченно так рассуждал, вдумчиво, но спокойно. В его словах ощущался большой личный опыт, можно сказать, наболевшим делился мужик.

— Во телевидение наступило! — хмыкнул Евлентьев, расправившись наконец с курткой и забросив ее в угол. — То Белоруссию матерят, то про баб треплются...

Круг замкнулся... Что им белорусы сделали плохого, чем бабы не угодили? Ни с теми вместе не хотят, ни с другими...

И рухнул на диван.

— Что и требовалось доказать, — повторила Анастасия, не оглянувшись на бесчувственного сожителя.

Евлентьев открыл глаза, когда большое квадратное окно едва начало сереть. В утренних сумерках уже различалась дверь в прихожую, кресло, телевизор — он черным квадратом выделялся четче остальных предметов в комнате. По голове Евлентьева, где-то внутри, мучительно передвигался комок боли. Вот он словно под тяжестью опустился к самым шейным позвонкам, потом раздулся и охватил весь затылок между ушами. Это было еще терпимо, но, когда сгусток разделился на два и приблизился к вискам, Евлентьев понял, что наступил последний его час.

— Умираешь? — с интересом спросила Анастасия. Она лежала рядом с самого края, одетая, все в тех же брючках и в большом толстом свитере.

— Кажется, да...

— Что-то болит, наверное?

— Болит...

— Мне почему-то кажется, что у тебя должна болеть голова... Я угадала?

— Нет... Голова не болит... Но в самой голове, в черепушке... Творится что-то страшное... Там у мен1 кто-то завелся.

— Много выпили? — деловито осведомилась Анастасия.

— По бутылке. Уже заканчивали, а Самохин и говорит... Надо бы, говорит, добавить... Добавили. А потом внизу, в полуподвале... С художниками...

— И Зоя была?

— А как же без Зои...

— Что с ней случилось на этот раз?

— Инопланетянин посетил... Воспользовался ее беспомощным состоянием.

— Опять? — удивилась Анастасия.

Ответить у Евлентьева сил не нашлось, и тогда Анастасия, легко спрыгнув с кровати и сразу попав ногами в шлепанцы, прошла на кухню, хлопнула там дверцей холодильника и вернулась со стаканом холодного кефира. Не открывая глаз, Евлентьев протянул руку, нащупал холодные грани стакана и, приподняв голову, залпом выпил. И тут же со слабым стоном снова упал на подушку.

Анастасия взяла из его ослабевших пальцев стакан, вытряхнула себе в рот остатки кефира. Чуть приоткрыв глаза, Евлентьев увидел на фоне светлеющего окна ее тонкую, не правдоподобно тонкую руку, которая казалась совсем полупрозрачной рядом с толстыми складками свитера.

— Выжил? — спросила Анастасия.

— Еще не знаю...

— Похмелишься?

— Упаси Боже!

— Значит, выживешь... Это хорошо. Тогда я собираюсь.

— Куда?

— За товаром... Возьму пару пачек «Московского комсомольца». Он хорошо расходится — народ любит бифштекс с кровью...

— Не надо, — Евлентьев пошарил в воздухе рукой, нащупал ладошку Анастасии и сжал, не позволяя ей отлучиться.

— Что не надо? Газету?

— Вообще не надо... Завязали с электричками.

— Виталик... А это... Кушать?

— Возьми в пиджаке... Во внутреннем кармане... На первое время хватит.

— Самохин? — удивилась Анастасия.

— Да.

Анастасия подошла к стулу, на спинке которого висел пиджак Евлентьева, скользнула ладошкой во внутренний карман и, Нащупав нечто похрустывающее, вынула две полумиллионные купюры. Подошла с ними к окну, осмотрела каждую с двух сторон, в полной растерянности повернулась к Евлентьеву.

— Послушай... А что... Разве есть такие деньги?

— Какие? — не понял Евлентьев, в это утро он вообще мало что понимал.

— По пятьсот тысяч рублей в одной бумажке?

— Других у него не было.

— А они настоящие?

— Магазины откроются... Проверим.

— Проверим, — кивнула Анастасия и снова сунула деньги в пиджак.

— Возьми одну себе... А вторую мне оставь, — простонал Евлентьев. От вчерашнего блеска в нем ничего не осталось — спутанные волосы, затуманенный взгляд, смятая рубашка уже не столь ослепительной белизны, какой она сверкала совсем недавно.

— А тебе зачем? — рассмеялась Анастасия. — Посмотри на себя, ты же недееспособен. Обманут, отнимут, сам потеряешь.

— Тогда бери обе, — сказал Евлентьев. Каждое слово давалось ему с такими муками, что Анастасия сжалилась и вопросов больше не задавала.

Обычно после подобных испытаний Евлентьев приходил в себя где-то к вечеру.

Весь день он маялся, перекладывая с места на место книги, чинил краники, выключатели, ходил в магазин за хлебом и молоком, просто лежал, глядя в потолок и тихо прощаясь с жизнью. И только после пяти-шести часов вечера вдруг обнаруживал, что в мире есть звуки и краски, вспоминал, что совсем недалеко, в этом же доме, возле булочной есть тяжелая коричневая дверь, за которой его наверняка встретят радостными криками. Старший Варламов побежит ставить чайник, а младший, получив деньги, тут же мотанется за бутылочкой. А когда вернется через десять-пятнадцать минут, за столом уже будет сидеть Зоя. И только тогда Евлентьев поймет, что выжил, только тогда, не раньше.

Наверное, все так бы и случилось, и Евлентьев уже надел куртку, уже напялил на голову вязаную шапочку которая придавала ему вид легкомысленный и задорный, уже стоял у двери и, глядя в насмешливые глаза Анастасии, произносил бестолковые и лживые слова о том, что ему нужно где-то быть, кого-то видеть, что-то сделать... Когда Анастасии надоело его откровенное вранье и она сказала обычное свое «Катись!», раздался телефонный звонок. Евлентьев оказался к аппарату ближе и поднял трубку.

— Слушаю! — сказал он с надеждой получить еще один повод слинять на вечерок из дома.

— Жив? — прозвучал незнакомый голос.

— Да, вроде...

— Не узнаешь? Вчерашний твой собутыльник... Ну? Напрягись, напрягись немного!

— Елки-палки! — заорал Евлентьев, узнав Самохина. — А я не врубился, представляешь!

— Встречаемся через пятнадцать минут. Станция метро «Белорусская» — радиальная. Рядом табло пригородных поездов. Вот у этого табло.

Пятнадцати минут тебе хватит, чтобы дойти пешком. Вопросы? Возражения?

— Да вроде того, что... — начал было Евлентьев, пытаясь сообразить, что ему ответить, но Самохин прервал его.

— Вот и отлично, — сказал он, и из трубки тут же послышались частые гудки.

— Ни фига себе, — пробормотал Евлентьев, опуская трубку. — Через пятнадцать минут на Белорусском вокзале...

— Самохин? — спросила Анастасия.

— Он самый.

— Пойдешь?

— Конечно.

— Ну-ну... Ни пуха ни пера.

— К черту! — сказал Евлентьев и вышел. Пытаясь закрыть за собой дверь, он увидел, что ее придерживает Анастасия. Едва ли не впервые за последние дни она смотрела на него серьезно, даже встревоженно. — Ты что-то хочешь сказать? — спросил он.

— Да... Будь осторожен.

— Ты, наверное, что-то предчувствуешь? — усмехнулся он. Евлентьев с радостью отнесся к звонку Самохина, он позволял ему легко, без объяснений выйти из дома. Настроение Анастасии он не принял и о предчувствии спросил только для того, чтобы уйти легко и быстро.

— Тревога, Виталик... Не знаю откуда, но во мне тревога.

— Опять приметы?

— Да, Виталик, да.

— Какие?

— Дурные. Вчера, когда ты с Самохиным гудел, в окно птица залетела...

— Да, это серьезно, — кивнул Евлентьев. — А что потом сталось с птичкой?

— Ты не будешь столько пить?

— Не смогу, Анастасия!

— Сможешь... Но не надо этого делать... Оставь мне телефон Самохина.

— Он просил никому не давать.

— Правильно, не надо никому сообщать его номер, — Анастасия взяла с телефонной полки карандаш, сдвинула в сторону плащ на вешалке и, выбрав на обоях свободный пятачок, обернулась к Евлентьеву. — Это телефон для чрезвычайных случаев... Я не буду звонить каждый раз, когда ты задержишься на час, на два, на три... Понял? Я позвоню, когда тебя не будет сутки, двое, трое...

— Думаешь, такое возможно?

— Да. Казнясь, что-то преодолевая в себе, Евлентьев все-таки продиктовал номер телефона Самохина, не смог отказать. Он уже хотел было сбежать по ступенькам, но Анастасия опять остановила его.

— Подожди, — сказала она и прошла куда-то в глубь квартиры. Вернулась через минуту и, опасливо осмотрев площадку, убедившись, что никого, кроме них нет, протянула Евлентьеву что-то небольшое, зажатое в худенький кулачок.

— Что это?

— Баллончик.

— Зачем?

— На всякий случай. Для поддержки штанов.

— Откуда он у тебя?

— Хороший человек подарил. Он любит меня, дуру, заботится обо мне и делает все, чтобы меня никто не обидел. А я люблю тебя, дурака, и делаю все, чтобы тебя, дурака, никто не обидел.

— Ценю.

— Только это... Осторожней с ним... Это очень сильный газ.

— Нервно-паралитический? — страшным шепотом спросил Евлентьев.

— Он самый, — и Анастасия захлопнула дверь. Евлентьев постоял, повертел в руках небольшой черный баллончик, украшенный замысловатыми желтыми разводами, и, поколебавшись, сунул его в карман куртки. Примерился к нему там, в кармане.

Баллончик плотно улегся в ладони так, что прямо под большим пальцем оказалась широкая вмятина кнопки, покрытая мелкой насечкой. Зажав баллончик в кулаке, Евлентьев повертел им перед глазами, посмотрел на себя как бы со стороны и убедился, что вещицу Анастасия дала совсем неплохую.

Евлентьев узнал Самохина далеко не сразу. Тот пришел в какой-то неприметной серой куртке, в синих джинсах, на голове, естественно, была вязаная шапочка. Он стоял у табло расписания поездов, которые отправлялись в сторону Голицына и Можайска или же приходили с той стороны. Руки в карманах, поднятый воротник, замызганные туфли... Нет, ничто в нем не напоминало того крутого парня, с которым он встречался всего сутки назад. Евлентьев какое-то время топтался в стороне, присматриваясь. Настороженность Анастасии передалась ему, и он словно пытался увидеть то, что невозможно было заметить, стоя лицом к лицу.

— Привет, — сказал Евлентьев, пристраиваясь сбоку.

— А, это ты, — не оборачиваясь, произнес Самохин. — Как здоровье?

— Уже лучше. А ты? — Я еще два дня буду терпеть, маяться и проклинать себя за дурость. Три ночи мне нужно отоспать, чтобы окончательно в себя прийти. Прошла только одна...

Пошли прогуляемся.

И Самохин, так и не взглянув на Евлентьева, направился в переход под мостом. Выйдя с противоположной стороны, они свернули влево, по ступенькам поднялись на мост, потом спустились уже к Ленинградскому проспекту. Подойдя к часовому заводу, повернули направо и оказались на совершенно пустой улочке, которая вела к издательству «Правда». Самохин зябко поднял плечи. Лицо его, такое румяное вчера, было небритым, бледным, почти зеленоватым.

— Значит, так, Виталик... Я сегодня плохой, придется тебе немного выручить меня... Ничего сложного, небольшая поездка.

— Куда?

— В Одинцово.

— О, так это совсем рядом, — у Евлентьева с души отлегло, он опасался, что придется нечто грраздо хлопотнее.

Холодный весенний ветер дул прямо в лицо, и оба шли, наклонившись вперед, ссутулившись, сунув руки в карманы.

— Да, полчаса на электричке, — подтвердил Самохин.

— А что там?

— Пара пустяков... Значит, так... Ты выходишь из первого вагона, садишься на автобус номер два и едешь до магазина «Маринка». Остановка так и называется, "Магазин «Маринка». Это будет улица Парковая. Тебе нужен дом четырнадцатый...

— Подожди, запишу, — Евлентьев сунул было руку в карман, но Самохин остановил его. — Не надо... Запоминай.

— Слушай, я чувствую себя Штирлицем! — хохотнул Евлентьев.

— Чувствуй себя кем угодно... Это твое дело, — проговорил Самохин, и Евлентьев явственно уловил в его голосе отчужденность. Жестковато ответил Самохин. Он, видимо, сам понял, что слегка перегнул, и, как бы извиняясь, толкнул Евлентьева плечом. — Ты не имей на меня зуб, ладно? Я сегодня плохой, поэтому могу говорить только о деле, да и то с трудом.

— Понял, — ответил Евлентьев с преувеличенной исполнительностью.

— Так вот... Улица Парковая, дом четырнадцать, квартира двадцать восьмая...

— Кого найти?

— Никого не надо искать.

— Взорвать квартиру и уйти? — Евлентьев никак не мог проникнуться серьезностью Самохина.

— Слушай, Виталик... Значит, так... Кончай хохмить. — Самохин остановился, исподлобья посмотрел на приятеля. — Понял?

— Так точно!

— Вот и хорошо... Пошли назад. Электричка на Одинцово через десять минут.

Найдешь почтовый ящик двадцать восьмой квартиры и сунешь вот этот пакет, — Самохин вынул из внутреннего кармана куртки плотный узкий конверт, напоминающий свернутую в несколько раз газету. — Сунь в карман подальше.

— И все?

— Да, это все. Пока. Задерживаться в подъезде не надо, сразу на станцию и в обратную дорогу. Не вздумай по дороге продавать что-нибудь. У тебя хороший еид, — Самохин окинул взглядом Евлентьева. — Вроде ты есть, вроде тебя нет... Никто не запомнит, не уличит, не опознает.

— А почему это хорошо? Меня что-то подстерегает?

— Видишь ли... Есть вещи, которые надо делать так, чтобы этого никто не видел.

— А если пакет кто-нибудь похитит из ящика? Сейчас это на каждом шагу...

Газеты тащат, письма, рекламные плакатики... Мышей дохлых в ящики подбрасывают, кошачьи какашки...

Теперь Самохин и Евлентьев возвращались другим переходом, который вывел их прямо к шестой платформе, к стоящей с распахнутыми дверями электричке.

— Это твоя, — сказал Самохин. — У тебя есть три минуты, чтобы пройти к первому вагону.

— Вижу, — шутить Евлентьеву расхотелось, он понял, что ответной шутки от Самохина не услышит. Теперь ветер дул им в спину, и они смогли наконец распрямиться.

— Будь здоров, — сказал Самохин, протягивая сухую ладонь. — Вечером звякну.

Похлопав Евлентьева по руке, он повернулся и вошел в здание. Полуподвальный проход выходил прямо на площадь Белорусского вокзала. "Видимо, на стоянке Самохина поджидал «Мерседес», — подумал Евлентьев и, не медля, зашагал к красному светофору, который горел у самого начала платформы, отражаясь в мокрых зеленых вагонах. Уже горел свет, сквозь открытые двери слышался сипловатый, невнятный голос диктора. Суматошно вбегали запоздавшие пассажиры, стараясь успеть захватить место у окна, вжаться в угол и подремать, пока состав будет тащиться до нужной станции.

Привычная картина...

В Одинцове электричка почти опустела, дальше, до Голицына, она пойдет налегке, гулкая и просторная. Евлентьев вышел на площадь, зябко поежился, все-таки рановато он перешел на облегченную одежду, свитер ему бы не помешал.

Прождав автобус минут пятнадцать, он отправился пешком. Все, кого он останавливал, прекрасно знали, где магазин «Маринка», и Евлентьев, шагая через дворы, срезая дорогу на перекрестках, минут за пятнадцать вышел на Парковую.

Дальше можно было уже не спрашивать дорогу — номера на домах были написаны масляной краской и потому неплохо сохранились, их не разбили, не содрали, не уничтожили.

Четырнадцатый дом действительно был недалеко.

Евлентьев свернул на асфальтированную разбитую дорожку. Вначале прошел мимо всего дома, не задерживаясь, хотя двадцать восьмая квартира явно была во втором подъезде. Что-то заставило его насторожиться. То ли припомнились предостерегающие слова Анастасии, то ли странное поведение Самохина, да и само задание было какое-то диковатое по нынешним временам. Что могло быть в длинном, узком пакете? Деньги? Вряд ли, не те размеры пакета. Документы? Да, скорее всего. Но что стоило тому же Самохину проскочить в своем «Мерседесе» эти двадцать километров? А если у него дача в Жаворонках, как он сказал, то тут вообще по дороге...

Не заметив возле дома ничего подозрительного, Евлентьев решительно шагнул во второй подъезд. Едва поднявшись на несколько ступенек, он увидел приколоченные к стене почтовые ящики. Конечно же, все они были пустыми, прошли времена, когда люди выписывали газеты, журналы, когда писали и получали письма, да и от телеграмм ныне многие отказались полностью. Разве что печальная весть придет, не терпящая отлагательства. А радостная... Нет, радостями перестали делиться в новые счастливые демократические времена. Если что и могло оказаться в почтовом ящике, то какой-нибудь рекламный листок, расхваливающий залежалый товар, угроза из налогового управления, детская или взрослая шалость.

Почти все ящики были раскрыты, дверцы болтались на искореженных петлях и только кое-где еще оставались целыми — значит, в этих квартирах еще на что-то надеялись, еще теплилась там какая-то жизнь. Ящик под номером двадцать восемь тоже был в порядке. Исцарапанный, видимо, несколько раз горевший, не раз взломанный, но замочек на нем был новенький, поставленный, похоже, недавно. А, впрочем, скорее всего его просто меняли каждый месяц, если не чаще.

Евлентьев поднялся на один лестничный пролет и сразу почувствовал беспокойство. На площадке стояли несколько парней, молча стояли. Если бы это были жильцы, то они бы покуривали, перебрасывались словечками, были в шлепанцах и в штанах на резинках... Если бы забрели старшеклассники из ближайшей школы, то наверняка хохотали бы хрипло и надсадно, стараясь перекричать друг друга, перекурить, перематерить. Просыпающиеся половые устремления требовали ежеминутного самоутверждения, утверждались опять же хохотом, куревом, матом.

А эти молчали, будто поджидали кого-то, может быть, Евлентьева и поджидали?

Когда он проходил, никто не посторонился, даже не повернулся, чтобы пропустить его. Ни один из парней не обернулся, чтобы узнать, кто идет. И хотя площадка была достаточно большая, протиснулся Евлентьев с трудом. Подойдя к ящику и вынув из кармана пакет, он остро ощутил внимание к себе. Повернув голову, увидел, что все четверо смотрят на него. Не было в их лицах угрозы, не было и усмешки, они просто смотрели на него, бездумно и равнодушно. Именно таких вот взглядов и нужно опасаться больше всего, потому что за бездумностью может стоять все что угодно — от обшаривания карманов до ножа в спину.

— Это он, — донеслись до Евлентьева негромко произнесенные слова.

— Да, похоже...

Заталкивая пакет в щель ящика, Евлентьев почувствовал, как дрогнули его пальцы, повлажнела ладонь. Прислушался — никто не спускался сверху, не поднимался снизу. Сквозь мутные, надколотые стекла окна, расположенного между этажами, он не увидел ни одного прохожего. И только сейчас вспомнил, что, добираясь сюда между домами, прохожих видел очень редко, не всегда даже удавалось уточнить дорогу, не у кого было спросить.

Затолкав наконец пакет в узкую щель ящика, он опустил сверху крышку, не столько из аккуратности, сколько желая затянуть время, но понимал, что никуда ему не деться, выходить из дома придется. И он, стараясь сохранить на лице выражение спокойное и беспечное, шагнул вниз. «Авось пронесет», — успел подумать.

Евлентьев уже ступил ногой на площадку, уже хотел было повернуть на следующий пролет лестницы, но почувствовал, что не сможет этого сделать — он просто уперся в грудь длинного парня.

— Торопишься? — спросил он.

— Не то чтобы очень... Но надо идти.

— И словечка не обронишь? — Парень явно навязывался на ссору. — И сигареткой не угостишь?

— Не курю. У меня другие недостатки.

— Поддать любишь? — раздался насмешливый голос сзади.

— С хорошими ребятами почему и не поддать, — усмехнулся Евлентьев, пытаясь смягчить разговор, подавить в себе чувство опасливости, которое овладевало им все сильнее. Неожиданно он обнаружил, что стоит в плотном кольце, что двое крепко держат его за руки, один оказался за спиной, а самый длинный, ткнув кулаком в солнечное сплетение, ощупывает карманы.

Евлентьев рванулся, присел, чтобы сбросить с себя парней, повисших на руках, но тут же получил сильный удар в лицо. Следующий удар пришелся в челюсть, потом под глаз. Сознание дрогнуло, поплыло, скорее всего от удара в челюсть.

Евлентьев понял, что его попросту избивают, причем все четверо. Длинный уже не шарил в карманах, видимо, убедившись, что там ничего не найдет. Руки Евлентьева оказались свободны, и он, изо всех сил ухватившись за перила, попытался вырваться из кольца. Это ему удалось, он сбежал на несколько ступенек вниз, но там его настиг Длинный.

Потом уже, вспоминая подробности этой схватки, Евлентьев так и не смог четко определить, когда же у него в руке оказался газовый баллончик. Скорее всего это случилось, когда длинный уже на нижней площадке нанес очередной удар по голове — у него в руке оказалась какая-то железка. И тогда Евлентьев, не колеблясь, брызнул ему в лицо струей газа. Длинный замер на какое-то время, потом вдруг заорал, широко открыв рот, и Евлентьев направил струю прямо в этот рот и нажимал, нажимал кнопку баллончика в нескольких сантиметрах от истошно орущего рта. К ним на площадку сбежали оставшиеся трое, и Евлентьев, оставив длинного, успел все-таки брызнуть в направлении каждого из них. Парни отшатнулись, прижали руки к глазам, и тогда Евлентьев, не теряя ни секунды, бросился вниз, в дверь, на улицу.

Оглянувшись через некоторое время, он убедился, что за ним никто не гонится, и перешел на шаг. Пересек один двор, углубился во второй, в третий. Уже стемнело, и найти его после всех метаний уже вряд ли было возможно.

Идти на станцию побоялся — его могли ждать на платформе. Во всяком случае, если парни бросились преследовать его, то прежде всего они подумали бы о станции. И Евлентьев, выскочив на Можайское шоссе, принялся останавливать машины, идущие в сторону Москвы-. Но все проносились мимо, те, кто промышлял извозом, уже разъехались.

Наконец остановился потрепанный «жигуленок».

— В Москву поедем? — спросил Евлентьев, распахивая переднюю дверцу.

Водитель оказался пожилым, распаренным от жары толстяком.

— Платить будешь — поедем...

Не уточняя, сколько надо платить, куда ехать, Евлентьев упал на сиденье рядом с водителем и захлопнул дверцу.

— Не догнали? — спросил толстяк, трогая машину.

— С чего это ты взял?! — отшатнулся Евлентьев.

— Какой-то ты запыханный, какой-то ты... Чуток перепуганный. Или я ошибся?

— Ошибся, батя, крупно ошибся.

— Виноват, — благодушно согласился водитель; — Куда едем?

— К Белорусскому вокзалу, — брякнул Евлентьев и тут же пожалел. — Хотя нет, к Киевскому... Чего это я... Конечно, к Киевскому.

— За полсотни довезу. Пойдет?

— Куда деваться...

— А к Белорусскому доберешься на метро.

— Да не надо мне к Белорусскому! С чего ты взял?! Не надо так не надо, — пожал полными плечами водитель. — Мое дело баранку крутить.

— Вот и крути!

— Слушаюсь, начальник! — весело сказал водитель. — А за грубость десяточку накинешь... Лады?

— Не обижайся, батя, — Евлентьев похлопал толстяка по массивной коленке.

К Белорусскому вокзалу Евлентьев добрался, как советовал водитель, на метро. Получилось даже быстрее. К тому же его охватило какое-то странное чувство — хотелось все время путать следы, сбивать с толку преследователей, которые, возможно, все еще идут за ним, чтобы узнать, где он живет, и расправиться при удобном случае. Поэтому Евлентьев даже проскочил одну остановку, вышел на «Новослободской» и тут же, перебежав на другую сторону платформы, успел впрыгнуть в двери поезда, идущего в противоположном направлении. И только после этого вышел на «Белорусской».

Киоски еще работали, и Евлентьев, не скупясь, купил за тридцать пять тысяч рублей бутылку «Смирновской», настоящей, российской «Смирновской», а не какой-то заокеанской подделки. Слишком много на него сегодня навалилось событий, чтобы вот так просто спустить их, не осмыслив, не освятив стопкой-второй.

Когда он вошел в дверь рядом с булочной, Варламов, едва увидев его, тут же заорал радостно, бросился ставить чайник, смахивать со стола кисти, краски, крошки. Видимо, тяжело давалась ему рабочая усидчивость, и он искренне радовался каждому поводу отложить кисти, перевести дух.

А Евлентьев молча поставил бутылку на стол, молча разделся, бросив куртку на ворох бумажных рулонов, подшивок довоенных журналов, на обломки старых роялей, буфетов, кушеток, которые Варламов подбирал, обходя время от времени ближайшие свалки.

— Ты как? — спросил Варламов, пылая щечками. — Чайку маханешь? Махани чайку-то, махани!

— Да махану, — Евлентьев тяжело опустился на диван, тоже когда-то подобранный во дворе этого громадного дома. — И не только чайку.

— А, понял... Перебиты, поломаны крылья, нет в моторах былого огня... Так?

— Примерно, — вяло улыбнулся Евлентьев. — Что Зоя?

— О! — вскричал Варламов. — Ты не представляешь! Оказывается, у нее и раньше были контакты с инопланетянами! Более того, они у нее постоянны! Чем-то она приглянулась высшему разуму!

— Не может быть! — вымученно удивился Евлентьев.

— Точно! Обещала даже познакомить с одним, очень приличным инопланетянином.

— За чем же дело стало?

— Мы сказали, чтобы этот ее инопланетянин без бутылки не приходил.

— А он надеялся на это?

— Именно! — гневно закричал Варламов и тут же благоговейно смолк, увидев, что Евлентьев уже с хрустом свинчивает крышку и разливает водку в те самые стаканы, из которых он собирался пить чай.

— Будем живы, Юра, — устало проговорил Евлентьев.

Полстакана водки он выпил залпом, даже больше, чем полстакана, гораздо больше. Занюхал корочкой черного хлеба, посидел нахохлившись и наконец распрямился, улыбнулся.

— Кажется, выжил, — произнес неуверенно.

— А мог и не выжить?

Запросто мог, — бросив взгляд на бутылку, Евлентьев убедился, что в ней еще больше половины, и на душе у него совсем потеплело.

За окнами полыхали ночными фарами банковские броневики, расхаживали люди с короткими автоматами пугливо пробегали прохожие, кралась неслышной тенью вдоль заборов Зоя, ощутив вдруг непреодолимый мистический зов, неожиданно осознав, что ей срочно надо мчаться в мастерскую Варламова, иначе она может опоздать... Шла обычная жизнь на улице Правды.

Когда Евлентьев вернулся домой, Анастасия сидела перед телевизором, забравшись в кресло с ногами. Свет в комнате был погашен, и по лицу ее проносились разноцветные сполохи ночной передачи. Настырные голоса убеждали что-то есть, что-то пить, беспрестанно что-то такое необходимое для жизни жевать. Какие-то ублюдочно-сытые мужики с заморской внешностью действительно что-то жевали, жевали, жевали, показывая, как они счастливы в этом своем бесконечном жевании. Наступили новые времена, Запад щедро делился с Россией своими открытиями и достижениями.

В сумеречном полумраке Евлентьев увидел накрытый стол. Возле тарелок были разложены вилки, ножи, в центре стола мерцала бутылка, посверкивали гранями хрустальные стаканы. Евлентьев включил свет и увидел, что стол к тому же еще и накрыт льняной скатертью.

— Каково? — с улыбкой обернулась к нему Анастасия.

— Ни фига себе! — невольно воскликнул Евлентьев. — По какому поводу?

— Мужик вернулся с ночных похождений, разве этого недостаточно? — Анастасия внимательно присмотрелась к Евлентьеву.

— Да, да, да! — произнес он. — Набили морду. Что и требовалось доказать.

— Совершенно случайно, по-дурацки, но тем не менее... — Он горестно развел руки в стороны.

— Оказывается, небезопасную работу предложил тебе приятель?

— Работа не имеет никакого отношения к моей побитой морде. Обычное хулиганье на лестничной площадке.

— Ты сказал им что-то обидное?

— Закурить не дал.

— Тогда они правильно поступили.

— Я тоже так думаю, — кивнул Евлентьев. — А как все-таки понимать этот стол?

— Гонорар обмываем, Виталик, — улыбнулась Анастасия и спрыгнула с кресла. — Ты получил деньги за работу опасную и рисковую, цел и почти невредим вернулся с задания, я встречаю тебя, полная любви и ласки... Тебе всего этого мало? Это все — не повод?

Прекрасно, прекрасно понимал Евлентьев издевку в словах Анастасии, но была в них и искренность. Она предлагала ему выбрать любой из этих смыслов — можешь обидеться и наорать, а можешь подойти ко мне, обнять, поцеловать куда-нибудь...

Евлентьев раздумчиво покачал головой из стороны в сторону, склоняя ее то к одному плечу, то к другому, подошел и обнял Анастасию, прижал к себе, остро, как никогда, ощутив щуплые плечи, скрытые толстым мохнатым свитером. Нет, не ее хотел он утешить, он сам нуждался в утешении, потому что небольшое происшествие в Одинцове выбило его из колеи. Нечасто ему били морду, он даже не помнил, было ли вообще когда-нибудь подобное в прошлом, а что касается газового баллончика, то он воспользовался им впервые в жизни.

— Да! — воскликнула Анастасия, словно прочитав его мысли. Она подняла голову, и Евлентьев содрогнулся внутренне — слишком уж невеселые глаза были у Анастасии, где-то на самом дне в них таилась боль, может быть, даже обреченность. — Баллончик пригодился?

— Он спас мне жизнь.

— Точно?

— Есть вещи, которыми не шутят, — нарочито сурово произнес Евлентьев и расхохотался. — Ты бы видела их рожи, ты бы видела, как их скрючило, скукуежило и размазало по стенам! Один вообще, по-моему, не разогнулся. Он орал так, что эхо до сих пор гуляет по этажам.

— Ну что ж, — рассудительно заметила Анастасия, — Минздрав не зря предупреждает — курение до добра не доводит.

— А при чем здесь курение?

— Если бы они не курили, то не попросили бы у тебя сигарет, не ввязались бы в драку, не получили бы порцию газа в морду. И ты выглядел бы симпатичнее. Они знали, что ты пришел туда по заданию? — спросила Анастасия нарочито небрежно, и Евлентьев понял, что вопрос этот не так прост, как может показаться.

— Вряд ли... Просто я был чужаком в этом подъезде.

— Не думаю, — Анастасия осторожно провела прохладной ладонью по вспухшей щеке Евлентьева. — Не думаю, — повторила она и отошла к столу. — Видишь ли...

Они не были чужими в этом подъезде. Если собирались там, значит, могут жить в одной из квартир, или пришли к кому-то в гости, или частенько собираются на тех ступеньках... В любом случае их там знают. Если их там знают, значит, они не могут вести себя как в глухой подворотне. Согласен?

— Может быть, ты и права...

— И ты не мог там быть чужим, Виталик... Ты пришел к кому-то, или живешь в этом подъезде, или бываешь по каким-то делам. В подъездах не нападают вот так глупо и злобно... Мне так кажется, — добавила Анастасия, смягчая свои слова.

— Хочешь сказать, что меня там поджидали? — медленно проговорил Евлентьев.

— Как знать, как знать, — пропела Анастасия. Теперь, когда она высказала все, что хотела, ей стало легче, она, похоже, опасалась гневного выплеска Евлентьева.

— Но о том, что я буду в этом доме, в этом подъезде, — проговорил Евлентьев, опускаясь на стул, — знал только один человек... Самохин. И он же меня туда послал... Как это понимать?

— Виталик, я глупая баба... Мне подумалось, я и ляпнула... Обычно в жилых домах не нападают... Разве что насильники в лифтах... А чтобы открыто, без всякой причины, на мужика, который не угостил сигаретой... Не думаю, что это Самохин затеял, ему это не нужно... И потом, если он тебе платит, то зачем тебя же и наказывать? Ты ведь еще не успел перед ним провиниться, а, Виталик?

— Это первое его поручение... И я его выполнил.

— Ладно, будем считать это недоразумением. Чтобы не мерзнуть на ветру, какие-то идиоты забрались в подъезд и дожидались еще одного идиота. И дождались.

Вот и все. Хочешь выпить?

— Да я уже у Варламова побывал...

— Да? — удивилась Анастасия.

— Раны зализывал.

— Или они тебе зализывали? Может, у Зои язычок целебный?

— Ее не было... Она позже пришла, мы с ней уже в дверях столкнулись.

— Ну, нюх у бабы! — восторженно воскликнула Анастасия.

— По нюху она далеко не на первом месте, по нюху у них там другая рекордистка.

Разговор пошел легкий, необязательный, и постепенно отдалялось, тускнело одинцовские происшествие. Утихала боль в скуле, а после двух стопок Евлентьев вообще о ней забыл. Глядя в повеселевшие, хмельные глаза Анастасии, он вдруг твердо и ясно понял, что у них сегодня будет хорошая, долгая ночь и никто им не помешает, никто не ворвется и не испоганит эту ночь ни грубым словом, ни дурацкими увеселениями или неукротимой жаждой пьяного общения.

И в этот момент раздался телефонный звонок.

Аппарат стоял рядом с Евлентьевым, на расстоянии вытянутой руки, но он не торопился брать трубку.

Что-то его останавливало, да и настроение было такое, что каждая помеха казалась излишней, каждый звонок или стук в дверь нес в себе угрозу.

— Брать? — положив руку на трубку, Евлентьев вопросительно посмотрел на Анастасию.

— Придется, — она передернула плечами. — Он же не остановится на этом звонке... Через несколько минут опять будет ломиться.

— Кто он?

— Самохин, — улыбнулась Анастасия. — Ты же ведь знаешь, что нам в это время никто не звонит.

Да, это был Самохин. Голос его казался глухим, но не равнодушным, в словах приятеля звучала неподдельная тревога.

— У тебя все в порядке? — спросил он.

— Вроде, — беззаботно ответил Евлентьев. — Дело сделано.

— Без накладок?

— Смотря что иметь в виду...

— С тобой ничего не случилось? Тебя никто не обидел, не оскорбил, не пытался что-то с тобой сделать?

— Так... — Евлентьев помялся, помолчал. — Легкая потасовка в подъезде и ничего более.

— Значит, это был ты, — проговорил Самохин, и голос его на этот раз показался Евлентьеву каким-то мертвым, не было в нем никакого выражения.

— Какие-нибудь неприятности? — спросил Евлентьев.

— Можно и так сказать.

— А как можно еще сказать?

— Круче, Виталик, можно выразиться гораздо круче.

— Неужто смертоубийство? — усмехнулся Евлентьев, он, кажется, нарочно не хотел проникаться серьезностью разговора.

— Вот тут ты попал в самую точку, — проговорил Самохин. — Ладно, не буду портить настроение на ночь... Встретимся утром. В десять утра, на том же месте.

Годится?

— Вполне.

— Не опаздывай, — и не добавив больше ни слова, Самохин положил трубку.

Евлентьев некоторое время сидел молча с недоуменной гримасой, потом вопросительно посмотрел на Анастасию, словно она могла что-то пояснить.

— Что-то случилось?

— Темнит... Вроде неприятности какие-то... Похоже, он знает, что мне слегка по морде съездили.

— Что и требовалось доказать, — улыбнулась Анастасия.

— Знаешь, я начинаю бояться твоих предостережений. И тебя тоже. Слишком большой процент попаданий.

— Не надо их бояться, и меня бояться не надо... Я же на твоей стороне. А вот помнить мои слова... Не помешает. И меня тоже не забывай.

Анастасия принялась убирать посуду со стола, сваливать ее в мойку, потом затеяла эту посуду мыть. Евлентьев тем временем воевал с диваном — это была его ежевечерняя работа. То ли конструкция оказалась паршивой, то ли годы отразились на характере этого продавленного дивана, но только он ни за что не хотел раскладываться в тот самый момент, когда в нем возникала необходимость, и его приходилось встряхивать, пинать ногами, бить по рычагам, пружинам чугунными гантелями. Дело доходило до того, что Евлентьев, впав в бешенство, попросту приподнимал и снова бросал его на пол, а диван неизменно оставался изогнутым, как человек, которого в самый неожиданный момент настиг радикулит. И когда силы Евдентьева заканчивались и он готов был улечься на полу, что-то внутри дивана щелкало, он распрямлялся, делаясь ровным, гладким и вроде бы даже гостеприимным.

Утром все происходило в обратном порядке — диван не желал складываться и оставался ровным, несмотря на совместные усилия Евлентьева и Анастасии. Он напоминал человека, которого гипнотизер положил на две спинки стула — на одну спинку затылком, на вторую лодыжками. И вот он лежит на потеху всему зрительному залу, неестественно и жутковато...

Справился Евлентьев с диваном, все-таки победил, преодолел склочный его характер и, переведя дух, отправился в ванную. А когда вернулся, свет в комнате был погашен и только ночник у изголовья тускло светился в темноте. Диван был застелен, подушки взбиты и уложены, а Анастасия лежала под одеялом, и ее лицо освещенное ночником, было каким-то встревоженно-значительным — ей с Евлентьевым предстояло совершить нечто важное, необходимое, к чему оба они стремились, но не всегда, не всегда их желания совпадали.

Сегодня совпали, это они почувствовали оба.

— Ну, наконец-то, — прошептала Анастасия и приникла к прохладному после душа Евлентьеву. — Я думала, что ты уже никогда не придешь.

— Пришел и буду приходить впредь.

— Хорошо бы, — проговорила Анастасия чуть слышно.

— Ты сомневаешься?

— В тебе, Виталик, нет... Не сомневаюсь. Но я не уверена, что обстоятельства хорошо к нам относятся.

— Думаешь, они в нас сомневаются? — Евлентьев нашел в темноте небольшую грудь Анастасии, накрыл ладонью твердый сосок.

— Проверяют, — прошептала Анастасия. — Испытывают. — Заведя руку за голову, она выключила ночник. — Лучшая музыка — это тишина... Лучший свет — темнота...

Да?

— Боже, как ты права... — Евлентьев нащупал губами прохладные губы Анастасии.

Едва Евлентьев вышел к назначенному месту у Белорусского вокзала, его окликнул Самохин — он сидел в «жигуленке» как раз напротив табло пригородных поездов.

— Старик! — крикнул кто-то за спиной, и Евлентьев почему-то сразу понял, что обращаются к нему. — Давай сюда, — Самохин распахнул дверцу. Едва Евлентьев сел рядом, машина тут же рванулась с места, сделала круг по привокзальной площади и устремилась мимо цветочного базара в сторону Тишинских переулков.

Попетляв по дворам, Самохин наконец пристроился у ржавых гаражей и остановился.

Заглушив мотор, он некоторое время сидел молча, наблюдая, как жильцы убирают мусор, оставшийся после зимы. Старушки скребли не просохшую еще землю, стараясь собрать в кучу перемерзшие листья, консервные банки, пластмассовые бутылки. Одна из старушек пыталась поджечь эту кучу, подсунув под них сырую газету, но мусор не загорался, и только жиденький дымок поднимался к голым еще деревьям.

Евлентьев молчал, не чувствуя себя вправе заговорить первым, искоса поглядывал на Самохина. Наконец тот повернулся к нему, коснулся его подбородка.

— Ну-ка, покажи, как тебя отделали... Ничего, узнать можно.

— Вчера вечером ты узнал бы меня с трудом.

— Человек, которому ты доставил пакет, позвонил мне и сказал... Все в порядке, дело сделано. Правда, в подъезде произошла стычка, остался труп. Он спросил у меня — не мой ли человек этот труп оставил?

— Не понял? — отшатнулся Евлентьев. — Какой труп? Чей труп?

— У тебя есть газовый баллончик? — спросил Самохин, продолжая наблюдать за старушками, безуспешно пытающимися навести порядок во дворе.

— Есть.

— Вчера он был с тобой?

— Да.

— А ну-ка покажи!

Самохин задавал вопросы так быстро, что Евлентьев едва успевал отвечать.

Невольно включившись в этот быстрый разговор, он механически вынул из кармана баллончик. Самохин бегло осмотрел его и вернул Евлентьеву.

— Все ясно... Нервно-паралитический. Такие баллончики запрещено не только носить при себе, но даже иметь дома под подушкой. Мужик, которого ты опрыскал, умер там же, на ступеньках в гидъезде. Ты еще не выехал из Одинцова, а он уже был мертв.

— Так — протянул Евлентьев. — Это что же получается, что ты убийца, тебя ищет милиция, ищут дружки этого покойника. Получается, что появляться тебе нельзя не только в самом Одинцове, но и в районе Белорусского вокзала, потому что там всегда полно жителей из этого городка. Составлен твой словесный портрет... Рост, внешность, возраст...

— Получается, — продолжал тянуть Евлентьев, пытаясь осознать все, что сказал ему Самохин. — Получается, что...

— Тебе нельзя больше ходить в этой куртке, в этой шапочке... Тебе надо купить темные очки и сходить в парикмахерскую. Иначе дружки этого покойника опознают тебя мгновенно. Дадут показания. И все их слова будут иметь юридическую силу. Ты когда-нибудь привлекался к уголовной ответственности?

— Что?

— Тебя судили? Ты сидел?

— Ты что?!

— Виталик, давай договоримся... Я задаю вопросы, а ты отвечаешь. Ты задаешь — я отвечаю. А лишних слов мы с тобой произносить не будем. Не будем материться, вскрикивать, постанывать, попукивать... Договорились? Единственно, на что хватило Евлентьева, так это на слабый кивок.

— Отлично. Повторяю — ты сидел?

— Нет.

— И не привлекался?

— Нет. А почему обо всем этом ты спрашиваешь?

— В этом подъезде на перилах остались отпечатки твоих пальцев. Помнишь, какие там перила? Железные уголки, покрытые пластмассовой лентой. Вот на этой ленте все и отпечаталось. Хмыри, которые пристали к тебе, оказались не такими уж и дураками — они тут же блокировали лестничный пролет, а когда подъехала милиция, снять отпечатки с этих перил не составляло никакого труда. Теперь тебе нельзя вести себя плохо... Даже если попадешься на карманной краже, даже если украдешь бутылку водки из киоска и тебя задержат... Твои пальчики тут же скажут следователю, кто ты есть на самом деле.

— А кто я есть на самом деле? — спросил Евлентьев, даже не понимая собственного вопроса.

— Убийца, — негромко, без выражения произнес Самохин.

Евлентьев повернулся к нему и только сейчас заметил, что тот вряд ли спал в эту ночь. Щетина на подбородке, мешки под глазами, даже сама кожа лица выглядела усталой. Руки Самохина тяжело лежали на руле, на Евлентьева он почти не смотрел, и казалось, его больше интересовал костер у старушек, который наконец разгорелся, и слабое пламя принялось лизать пластмассовые бутылки из-под воды, из-под водки, из-под каких-то масел.

— А ну-ка дай сюда свое оружие! — сказал Самохин. И, взяв у недоумевающего Евлентьева черный цилиндрик, вышел из машины. Подойдя к костру, он бросил туда баллончик. Взрыв раздался, когда Самохин уже сидел в машине. Старушки вздрогнули, залопотали что-то по-своему, опасливо глядя на разбросанный костерок.

— Зачем? — спросил Евлентьев.

— Улика... Теперь, старик, тебе всю жизнь придется заниматься только одним — уничтожением улик. Ты будешь всю жизнь уничтожать их дома, на улице, в магазинах, постоянно и неустанно, постоянно и неустанно.

— Понял, — кивнул Евлентьев. У него было такое ощущение, будто прямо у ног вдруг неожиданно разверзлась темная пропасть, и он не может сделать назад даже шага, под ним осыпается земля, летят вниз мелкие камешки, а его ботинки уже скользят, скользят вниз.

— Не все ты понял, старик, не все... Я ведь тоже подзалетел.

— А ты почему?

— Я послал человека, а мой человек совершил убийство. Не за тем ли я его и посылал? Что мне отвечать господину, который живет в этом доме? Не думай не отвечай... Эти ребята берут меня за яйца, подвешивают к суку и спрашивают — кто убил? И уточняют, что висеть я буду долго-долго... Что мне им ответить, старик?

— Скажи, что твой человек здесь ни при чем.

— Правильно. Молодец. Мыслишь здраво. Я так и сказал.

— А они?

— Проверим, говорят.

— Что же делать?

— Ты помнишь, что мы отвечали на этот вопрос, когда пацанами были? Помнишь?

— Что-то не очень...

— Когда кто-то спрашивал, что делать, мы отвечали — пердеть и бегать. Очень точный ответ. Нам с тобой в ближайшее время и предстоит заняться именно этим.

— Похоже на то, — согласился Евлентьев, но неуверенно, без убежденности, будто все еще в чем-то сомневался, не до конца верил. Это его настроение сразу почувствовал Самохин.

— Да? — Он остро глянул на Евлентьева. — Тебе что-то непонятно? Послушай меня. Жизнь, которой ты наслаждался еще вчера, кончилась и больше не вернется.

Ты не сможешь торговать в электричках, потому что тебя опознают в первый же день. Не сможешь больше шататься по Белорусскому вокзалу, тебе придется подбирать другие станции метро, другие вокзалы, другие троллейбусные и трамвайные маршруты... Согласен?

— Похоже на то, — повторил Евлентьев. Его не оставляло ощущение, что Самохин говорит не главное. Да, он убедительно обрисовал положение, в котором оказался Евлентьев, все это так... Но лишь в том случае, если тот мужик действительно умер... И он спросил, ломая течение разговора:

— А отчего умер тот мужик?

— От удушья. Когда ему в глотку хлынула струя газа, он не мог продохнуть...

Какие-то спазмы наступили.

— Надо же...

— И еще, старик... Только два человека знают о том, что случилось. Ты и я.

Упаси тебя Боже сказать об этом кому-либо. Даже во сне не вздумай проболтаться.

Все это касается и меня. Лишь в этом случае у нас с тобой есть небольшая надежда подзадержаться на свободе. Согласен?

— Но ведь надо же на что-то жить?

— Об этом мы с тобой уже договорились. Все остается в силе. Кстати, вот пятьсот тысяч... Это твой вчерашний гонорар.

Евлентьев помедлил, пытаясь понять, что происходит, нет ли здесь подвоха, не ставит ли он себя в какое-то странное положение, но, так и не придя ни к чему, деньги все-таки взял.

— Пересчитай, — сказал Самохин.

— Зачем?

— Деньги любят, когда их пересчитывают.

— Да? — удивился Евлентьев и послушно перебрал пятидесятитысячные купюры.

Их оказалось десять. Повертев в пальцах, он сунул деньги в карман.

— По правде говоря, я ни фига не понимаю! Не понимаю, что происходит! Пакет в почтовом ящике, труп на ступеньках, деньги, которые ты мне даешь... Ведь и козлу понятно, что я их не заработал!

— На то он и козел, — улыбнулся Самохин. — Послушай, старик... А тебе понятно положение, когда человек месяцами, годами, всю жизнь ходит на работу, ничего не делает, во всяком случае, ничего полезного, но исправно получает зарплату, премии, выходит на пенсию, по праздникам надевает ордена и медали...

Это тебе понятно?

— Да, — кивнул Евлентьев. — Это мне понятно.

— Тогда тебе легче будет смириться и здесь. Сам понимаешь, то, что вчера произошло... Это чрезвычайное происшествие. С таким же успехом тебе мог упасть кирпич на голову... Все могло быть. Но случилось именно это. Мы договорились с тобой, ты будешь оказывать мне некоторые деликатные услуги... Договорились?

— Да, — произнес Евлентьев не без внутреннего сопротивления.

— Ты же ведь не наделал в штаны от того, что я тебе рассказал?

— Вроде нет.

— Все. Жизнь продолжается. Отдыхай, приходи в себя, дыши свежим воздухом...

Одна только просьба... Смени немного свой облик. Купи новую куртку, сейчас хорошие кожаные кепочки продают в подземных переходах, отпусти бороду, тебе пойдет небольшая бородка. Весной слишком яркое солнце... Надень темные очки или почти темные... Это придаст некоторую изысканность. Две-три новые рубашки с хорошими свежими воротничками...

— Думаешь, меня ищут? — Евлентьев, кажется, не услышал ни слова из всего, что произнес Самохин.

— Наверняка, Виталий.

— Может, слинять куда-нибудь?

— Не надо. Если ты сделаешь все, что я тебе сказал, этого вполне достаточно. И потом, если ты исчезнешь на время... Это уже само по себе подозрительно. Вот тебе еще один миллион, — Самохин решительно вынул из кармана пачку стотысячных купюр и тут же, на колени Евлентьеву, отсчитал десять штук. — Забирай, — сказал он, увидев колебания приятеля. — Деньги не любят долго находиться на солнечном свету. Теряют свое достоинство.

— А это зачем?

— На обновки. На те обновки, о которых я говорил.

— Ладно, разберемся, — Евлентьев нашел наконец в себе силы сбросить то непонятное оцепенение, которое охватило его, когда он услышал о том, что убил человека. Все это время он разговаривал с Самохиным механически, бездумно, мысли его были там, на лестничном пролете, в Одинцове.

Он снова и снова прокручивал каждое сказанное там слово, видел движения парней, выражения их лиц, снова переживал и собственный страх, и то отчаяние, которое охватило его, когда он вырвал из кармана газовый баллончик и, не раздумывая, окатил газом всех парней. Конечно, длинному досталось больше всех.

Евлентьев опять увидел его орущий рот и струю газа прямо в этот рот с расстояния в десять сантиметров или около того. Да, парень замолчал, он больше не кричал, согнувшись пополам, и рухнул у чьей-то двери. Он мог там и загнуться, мог, но ведь газ — это не смертельное оружие, это оружие обороны, а не нападения, оно не должно убивать...

— Накладка, старик, — назидательно сказал Самохин. — Явная накладка.

— Ладно, — повторил Евлентьев. — На сегодня хватит. Мне надо прийти в себя.

Не каждый день человека приходится убивать. Отвези меня домой. Отлежусь, а там видно будет. Отвезешь?

— Хорошо, — легко согласился Самохин. — Пусть так. Я позвоню тебе через денек-второй. А? — спросил он, когда Евлентьев промолчал.

— Позвони, — ответил тот. — Отчего ж не позвонить.

Самохин тронул машину, быстро выехал со двора на улицу, обогнал троллейбус и снова оказался на площади Белорусского вокзала. Они долго стояли у светофора, вокруг них плотно сгрудились машины, это была обычная московская пробка, которых в последнее время становилось все больше. С наступлением новых времен резко изменились транспортные потоки, и заторы теперь возникали даже там, где раньше вообще не было машин.

Наконец пробка рассосалась, они вырвались на простор, машины как бы бросились врассыпную, по нескольким направлениям. Самохин круто взял влево, еще влево и выскочил на мост. Тверская здесь заканчивалась и начинался Ленинградский проспект. Через минуту он свернул на улицу Правды, въехал в чужой двор и там остановился.

— Не надо, чтобы из окон твоего дома нас видели вместе, — пояснил Самохин.

— Неужели я его все-таки убил? — Евлентьев в упор посмотрел на Самохина.

Тот некоторое время молчал, глядя прямо перед собой в ветровое стекло, потом медленно проговорил, не поворачивая головы:

— Другими словами, ты мне не веришь?

— Здесь нет ошибки, Гена?

— Нет, Виталий. Здесь нет ошибки.

— Так что... Изменим жизнь к лучшему?

— Ты уже это сделал, — невесело усмехнулся Самохин. — Правда, первая попытка оказалась не совсем удачной.

Евлентьев поймал себя на том, что ему не хочется выходить из машины, не хочется оставаться одному. В машине их было двое, обоих объединяла одна тайна, страшная тайна, и только с Самохиным можно было говорить о ней, сомневаться, спорить или соглашаться, только с ним и больше ни с кем.

— Нас двое, Виталий, — негромко произнес Самохин, словно прочитав мысли приятеля. — Нас двое. И больше никого. Так будет не всегда, но пока это так.

Евлентьев не ответил. Слова Самохина и не требовали ответа. Шел теплый весенний дождь, смывая последние клочья грязного снега. Капли барабанили по железной крыше, стекали по ветровому стеклу. По до-"рожке торопились жильцы, прыгая через лужи, перед самым капотом пробежал мокрый мужик, зажав в кулаке горлышко поллитровки. Евлентьев механически отметил, что бутылка полная, нераспечатанная, значит, мужика где-то поджидали...

— Не вздумай пить, — сказал Самохин, поймав взгляд Евлентьева. — Проболтаешься.

— Отличная идея, — шало улыбнулся Евлентьев и, распахнув дверцу машины, вышел на мокрый асфальт. Он поднял куцый воротник куртки, сунул руки в карманы и побежал к арке, которая вела к его дому. Спрятавшись от дождя, он обернулся — машина Самохина стояла на месте. Евлентьев помахал рукой, Самохин в ответ помигал фарами. На том и расстались.

Два дня Евлентьев ходил из угла в угол, молчал, стоял у окна. Со стоном упав на диван, он так напряженно смотрел в потолок, словно надеялся увидеть там нечто обнадеживающее. Анастасия не вмешивалась в его борьбу с самим собой, поскольку знала наверняка, чем все закончится, — придет Евлентьев, сядет на пол у ее кресла и все расскажет. А она по такому случаю выключит звук в телевизоре, запустит пальцы в его волосы и будет, кажется, не только слушать, но и касаниями своими будет что-то такое-этакое воспринимать.

Так все и случилось.

Поднялся Евлентьев с дивана, тяжело поднялся, словно бы даже по частям — сначала одну ногу сбросил на пол, потом вторую, рукой ухватился за подлокотник и наконец встал на ноги. Медленно подошел к креслу и так же, как вставал, по частям, опустился на серый затертый палас, который служил, похоже, не одному поколению.

Помолчал, глядя пустыми глазами в телевизор — там опять что-то жевали, глотали, отстирывали, выводили перхоть и прыщи, и опять возникала знакомая надпись: «Почувствуй вкус Америки».

— Значит, так, — начал Евлентьев и замолчал.

— Внимательно тебя слушаю, — сказала Анастасия. И Евлентьев все ей подробно рассказал. Вплоть до того момента, когда он расстался с Самохиным, а тот помигал ему мокрыми фарами, залитыми весенним дождем.

— Врет! — сказала Анастасия и включила звук телевизора. На экране бесновался истеричный мужик. Подпрыгивая и повизгивая, он расхваливал кастрюли, из которых питается вся Европа. И Анастасия снова убрала звук. — Тебя проверяли.

Но случилась накладка.

— Непохоже, — пробормотал Евлентьев с сомнением.

— Это был мой баллончик?

— Да.

— На меня во дворе бросилась собака, и я его испытала.

— Собака выжила?

— Да. Но скулила очень жалобно. Просто душераздирающе. Так, наверное, скулил и твой мужик.

— А зачем это Самохину?

— Чтобы держать тебя в руках.

— Ты бы его видела... Зеленый, заросший, загнанный...

— Люди подобного толка в большинстве своем обладают неплохими актерскими данными.

— Какого толка?

— Криминального.

— Он банкир, — сказал Евлентьев устало.

— Согласна. Банкир криминального толка.

— Мне не показалось.

— Значит, тем более криминального.

— Это хорошо или плохо? — усмехнулся Евлентьев.

— Конечно, хорошо. Он тебя не сдаст.

— Почему?

— Ты ему нужен. Скоро он повысит тебе зарплату.

— Уже повысил, — Евлентьев только сейчас вспомнил про деньги, которые Самохин дал ему в машине. На этот раз он поднялся легко, пружинисто, прошел в прихожую, нашел на вешалке свою куртку и вернулся с деньгами. — Что скажешь?

— Борода тебе пойдет... Ты станешь похож на актера... Есть такой светленький актер с армянской фамилией... Как же его, охламона, фамилия... Ну да ладно. У него, правда, нет бороды, но это ничего не меняет, — Анастасия как всегда говорила негромко, с улыбкой и с бесконечной уверенностью в своих словах.

— Значит, так, — она задумалась на секунду, красиво задумалась, приложив указательный пальчик к подбородку. Бери сотню и дуй на Белорусский вокзал...

Хотя нет, отставить... На Белорусский тебе нельзя. Дуй на Савеловский вокзал, расстояние почти то же.

— И что там?

— Накупи побольше газет... Вчерашние, позавчерашние, сегодняшние, завтрашние... Газеты, которые печатают уголовную хронику. Будем изучать, что где случилось, кого убили, за что и каким способом. Может, и тебя помянули незлым тихим словом... Не забудь про «Московский комсомолец»... Там столько смертоубийств, столько описано способов, методов, приемов лишения человека жизни, что твое новшество наверняка придется им по вкусу. Дуй, Виталик! Зарос ты достаточно, отощал за эти дни, в глазах какой-то потусторонний блеск... Никто тебя не узнает, можешь мне поверить.

— Ну, что ж... — и Евлентьев побрел в прихожую одеваться.

— Куртку не вздумай надеть, — крикнула ему вслед Анастасия. — И вязаную шапочку тоже.

— Может быть, ты сходишь? — жалобно спросил Евлентьев, выглянув из прихожей.

— Я думала об этом... Нет, иди ты. Тебе надо пройтись, сбросить этот страх, которым тебя наделил Самохин... Не будешь же ты постоянно сидеть взаперти...

Иди-иди... К Варламову загляни, у него наверняка новости накопились... Узнай, что там у Зои с инопланетянами, как развиваются их отношения. Надо же с этим когда-то разобраться.

— И в самом деле, — усмехнулся Евлентьев. Вместо светлой плащевой куртки он надел черную кожаную, не забыл и про темные очки, хотя Анастасия, взглянув на него, усмехнулась почти весело.

— Ну как я? — спросил он.

— Сойдет. — Анастасия уже сидела в кресле, подтянув под себя ноги. — Ты явно возмужал за последние дни... Только распрямись, перестань сутулиться. И опусти воротник куртки. А то будто шпиона изображаешь. Не дрейфь, Виталик! Жизнь продолжается, и я с тобой.

— Это уже кое-что, — пробормотал Евлентьев, выходя на площадку.

Вначале он решил и в самом деле заглянуть к Варламову, не мог вот так сразу, после нескольких дней сидения дома, выйти на большую улицу, на площадь, к вокзалу.

Когда Евлентьев вошел в мастерскую, как раз шел перекрестный допрос. Миша с пристрастием выпытывал самые интимные подробности общения Зои с инопланетянами, и та не запиралась, поскольку одна бутылка уже стояла под столом, а вторая, едва початая, украшала стол. За время отсутствия Евлентьева выяснились новые подробности взаимоотношений Зои с высшим разумом.

— Ну, раздвинулась занавеска дальше? — вопрошал Миша настойчиво и целеустремленно, даже какая-то следовательская цепкость слышалась в его голосе.

— Плохо было видно, — кололась Зоя. — Лунный свет падал сбоку... А уличный дождь давал двойное изображение...

— Так у тебя двоилось? — обрадовался Миша.

— Не то чтобы двоилось, как бы плыло, превращалось...

— А занавеска? — подключился Евлентьев.

— Я же говорю — колыхнулась, — Зоя надула губки и пересела с общего дивана на отдельный стул.

— И все? — Миша даже грудью к столу приник, ожидая чего-то невероятного.

— Колыхнулась и пошла в сторону... И тут я услышала этот звук, явственно так, совсем рядом...

— Звон стакана о бутылку? — подсказал Евлентьев.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Зоя.

— Так это я и был.

Все, кто был в мастерской, покатились со смеху, а Зоя, оказавшись в центре внимания, была счастлива, РДела и показывала язык, который когда-то, лет двадцать назад, действительно мог выглядеть довольно соблазнительно где-нибудь в лесу, у костра, в слабом свете гаснущего пламени. И чтобы речка плескалась рядом, луна чтобы в ней отражалась, лунная дорожка вела бы от самого костра и куда-то вдаль, в жизнь счастливую и тревожную, наполненную пространством и временем...

Не получилось, не состоялось, не сбылось...

Евлентьев вздохнул и вышел, махнув всем на прощание уже от самой двери.

— А ты чайку-то махани, махани чайку-то! — закричал Варламов, огорченный столь скорым уходом.

— Потом, Юра, потом.

— А что так?

— Сам знаешь... Перебиты, поломаны крылья...

— И нет в моторах былого огня? — радостно подхватил Варламов.

— Не то что былого, никакого огня, Юра, нету. Стоял теплый апрельский день, светило яркое солнце, пахло корой оттаявших деревьев, и девушки сверкали потрясающими своими коленками, которые всю долгую зиму вынуждены были прятать от глаз людских.

Евлентьев с облегчением перевел дух. Как ни бестолково было в мастерской Варламова, но ему стало лучше, дышалось свободнее, появилась даже чуть ли не уверенность, что все обойдется, уляжется и снова наступит беззаботное время.

Пусть оно будет нищим, суетным, но пусть оно будет, и он снова сможет зайти в мастерскую, никого не опасаясь, принять посильное участие в перекрестных допросах Зои о ее тайнах, связанных с инопланетными перемещениями, а у нее случались и такие, особенно после зарплаты. Да, бывало, совершенно неожиданно оказывалась она в дальних городах, в незнакомых деревнях, в странных светелках с раздвигающимися занавесками и острожным звоном питейной посуды...

На Савеловском вокзале было шумно, после ремонта и возведения второго этажа народу явно прибавилось, вокзал оброс многочисленными киосками, лотками, бабками с цветами и грибами, индусами с бусами, хохлами с салом и кровяной колбасой, белорусами со сметаной и творогом...

Мимо всего этого изобилия Евлентьев прошел медленно, всматриваясь в товар и в каждом находя что-то для себя интересное. У газетного лотка никого не было, и он смог без помех набрать дюжину газет, где надеялся найти уголовную хронику за последние дни. Чего не бывает, вдруг его неожиданная стычка в Одинцове нашла отражение в печати.

Вернувшись домой, Евлентьев тут же принялся просматривать газеты. Рядом, в кресле, расположилась Анастасия. Надев на нос большие очки в тонкой оправе, она шумно разворачивала газетные листы, переворачивала их, пробегала глазами по заголовкам и не складывая, бросала на пол. Через некоторое время вокруг нее вырос бумажный ворох, и уже казалось, что сидит она не в кресле, а на этих взбитых газетах.

— Есть! — вскрикнула Анастасия радостно, будто нашла выигрышный номер в лотерее.

— Что? — побледнев, тихо спросил Евлентьев.

— Заметка называется так... «Отныне хулиганов будут травить газами».

Читать?

— Не надо... Дай, я сам...

Евлентьев взял дрожащими руками «Московский комсомолец», развернул его, ткнулся в одну страницу, в другую.

— На первой странице смотри! — подсказала Анастасия. — Внизу.

И действительно, глянув на нижнюю часть газетной полосы, Евлентьев наткнулся на заголовок, который только что зачитала Анастасия. Все правильно, это о нем. Назывался адрес — Парковая, дом четырнадцать, называлось прошедшее воскресенье, вечернее время, когда он был в этом злополучном подъезде.

"Несчастный задохнулся в ядовитых парах прямо на ступеньках лестницы, а пока его приятели приходили в себя, жертва нападения скрылась в неизвестном направлении.

Впрочем, как утверждают свидетели, жертва вовсе и не является таковой, нападающей стороной была именно она, жертва. Ведется следствие".

Переведя дух. Евлентьев осторожно сложил газету, невольно стараясь, чтобы заметка о нем оказалась внутри, почему-то не хотелось ему, чтобы на нее падал дневной свет.

— Что скажешь, Виталик? Как дальше жить будем?

— Что сказать... Изменим жизнь к лучшему, — горько усмехнулся Евлентьев.

Самохин появился через неделю. Он позвонил ближе к вечеру, и случилось так, что трубку поднял Евлентьев.

— Привет, старик! — Голос у Самохина был привычно напорист и уверен.

Чувствовалось, он уже восстановился после недавних событий и вновь готов броситься в жизнь, в схватки и гонки. — Как поживаешь?

— Все лучше и лучше, — вяло ответил Евлентьев.

— С каждым днем? — рассмеялся Самохин.

— Да, все лучше с каждым днем.

— А здоровье?

— Тоже ничего.

— Это прекрасно! — обрадовался Самохин. — Повидаться бы, а? Там тебе кое-что набежало...

Евлентьев не ответил.

С одной стороны, деньги ему бы не помешали, последние дни они с Анастасией жили если и не впроголодь, то весьма скромно, опустошая прежние запасы макарон, круп, сахара — все подходило к концу. Да и выпить им почти не приходилось, разве что иногда Варламов угощал Евлентьева каким-то непереносимым спиртом, отдававшим резиной. Но, с другой стороны, Евлентьев опасался новых заданий, прекрасно понимая в то же время, что такой дикий случай, какой случился с ним в Одинцове, вряд ли повторится.

— Сомнения? — кричал в трубку Самохин. — Колебания? Опасения? Что ты молчишь? Поделись!

— Когда? — спросил Евлентьев, и отныне его судьба была определена. Все, что он сделает, скажет, все его поступки и решения уже не будут иметь слишком большого значения. Задав этот простенький вопрос «Когда?», он отрезал себе все пути отступления. А, впрочем, какого отступления, от чего, куда, зачем... Ему предлагали несложную работу, неплохие деньги. Такую работу и такие деньги, о которых мечтали миллионы его отощавших соотечественников.

— Прекрасный вопрос! — восхитился Самохин. — Отвечаю — сейчас, на Савеловском вокзале. Перед вокзалом площадь, на ней ряд машин, десятка два, может быть, три. Мой «жигуленок» ты видел, узнаешь. Подходи и садись на переднее сиденье. Жду, старик! — И Самохин, положив трубку, отсек все отговорки Евлентьева, если бы таковые у него и возникли.

Анастасии дома не было, она отправилась за товаром, за завтрашним номером «Московского комсомольца», чтобы с утра отправиться на Белорусский вокзал, на электрички, которые пойдут в сторону Одинцова, Голицына, Звенигорода, Можайска.

Положив трубку, Евлентьев беспомощно оглянулся. Последнее время он ежедневно с утра до вечера общался с Анастасией и так привык к этому, к ее мнению, советам, предостережениям, что ему трудно было вот так сразу, самостоятельно, в одиночку собраться и выйти.

Но ничего не оставалось.

Он собрался и вышел.

Апрель заканчивался, стояла теплая погода, воздух за день прогрелся и просох. Евлентьев отправился в пиджаке, поддев, правда, тонкий свитер. К темным очкам он уже настолько привык, что почти не замечал их на собственном носу.

Было еще одно обстоятельство, из-за которого Евлентьев все-таки согласился на встречу с Самохиным, — он надеялся и в то же время опасался, что у того могут быть новости о следствии, которое велось где-то в Одинцове. Вдруг что-то важное, вдруг неожиданное, вдруг надо все бросать и нестись куда-нибудь в дальнее или ближнее зарубежье...

Машина Самохина была в меру грязной, в меру потрепанной, продуманно старой — чтобы ни у кого не возникло желания угонять ее. К тому же именно такие вот машины составляли большинство в Москве, и запомнить ее было просто невозможно.

Даже цвет ее быстро и правильно определить вряд ли кто сможет. После хорошей мойки она могла оказаться и светло-бежевой, и песочного цвета, так называемого «сафари», а может быть, серой или красноватой... Очень удачная машина для криминального банкира, как выразилась бы, наверное, Анастасия.

Евлентьев сразу узнал ее, зашел с тыла так, что, пока он двигался вдоль длинного ряда машин, его невозможно было увидеть со стороны заполненной народом площади. Дверца была предупредительно открыта, и он с ходу плюхнулся на сиденье рядом с Самохиным. Тот приветственно толкнул его локтем, пожал руку.

— А ты ничего, — сказал он, осмотрев Евлентьева. — Прошлый раз каким-то зелененьким показался.

— Ты тоже не выглядел слишком уж розовым... Какие новости?

— Виталик, не поверишь — никаких! Ничего не знаю и знать не хочу. Все тихо, спокойно, никто не звонит, не тревожит, не задает глупых вопросов, не устраивает очных ставок, обысков, перекрестных допросов... А у тебя?

— Примерно так же.

— Это отлично!

— Думаешь, пронесло? В газете заметка была...

— Этих заметок, старик, за день... Сотни. Я по своим каналам навел кое-какие справки о следствии...

— Ну? — осторожно выдохнул Евлентьев. — И что?

— Никаких следов! Ты везучий, как... как... Как я не знаю кто! Никто не может сказать о тебе ни единого слова. Никто тебя раньше не видел. Не знают, к кому ты приходил, зачем, вообще придешь ли еще когда-нибудь. То есть положение сложилось... ну просто обалденное! — Глаза Самохина радостно сверкали, он был гладко выбрит, в белой рубашке с каким-то переливающимся галстуком... Евлентьев подумал, что Самохин совсем недавно вылез из своего роскошного «Мерседеса» и снял черное длинное пальто.

— Значит, ты думаешь, что... пронесло?

— Уверен, старик! На сто процентов! Кстати, о процентах... Тебе кое-что набежало, — он полез в карман и вытащил толстую пачку денег. Десятитысячные, как заметил Евлентьев. — Извини, что мелкими, но так уж случилось... Здесь миллион.

— Месяц-то еще не прошел? — напомнил Евлентьев.

— Видишь ли, Виталий... Мы с тобой, наверное, недели две не увидимся, поэтому я решил пораньше выдать все, что положено... Хороший банкир не тот, кто вовремя берет деньги, а тот, кто вовремя платит. Правильно говорю?

— Наверное, — преодолевая что-то в себе, Евлентьев сунул пачку в карман.

Что-то ему не нравилось, что-то настораживало, но ничего внятного произнести, возразить он не мог и только казнился мыслью о зависимости. Вот-вот, его все чаще и сильнее охватывало ощущение зависимости от Самохина.

— Как твоя девушка? Жива-здорова?

— Жива...

— Любит тебя?

— Надеюсь...

— Разлуку тяжело переносит?

— Да не было пока разлук.

— Правильно, старик, говоришь. Пока не было, — Самохин поднял сухой указательный палец, каким-то красноватым он показался Евлентьеву, будто Самохин постоянно мыл руки сильным едким раствором. Такие руки бывают у врачей, которым частенько приходится ковыряться в разных человеческих отверстиях.

— На что-то намекаешь?

— Нет. Говорю открытым текстом... Придется тебе, старик, ненадолго отлучиться из Москвы. Неделька, полторы... Не больше.

— Далеко?

— Нет, здесь рядом. Природа оживает, листики-цветочки... Отдохнешь, подышишь свежим воздухом, отоспишься, немного отъешься... Что-то вроде дома отдыха... А?

Как?

— А кто платит? — спросил Евлентьев и сам поразился своему вопросу. Совсем недавно он был уверен, что разговаривать о деньгах вообще неприлично, тем более постыдны такие вопросы, какой он только что задал. Но теперь, услышав свой вопрос как бы со стороны, он не испытал никакой неловкости, что-то в нем сдвинулось, что-то переменилось. Вопрос был краток, была в нем и четкость, и твердость, было в нем, чего уж там, было и немного цинизма.

— Фирма платит, — усмехнулся Самохин весело. — Фирма. Только не спрашивай, какая. Сам я поехать не могу, вот и подумал, что лучше отдам ее тебе. Ты испытал в последнее время нечто вроде шока, тебе надо восстановить психику... Годится?

— Я могу подумать?

— Нет, старик... Ты меня, конечно, извини... Но я уже от твоего имени дал согласие... Не подводи меня, ладно? Будет просто неприлично, если, уже согласившись, я начну трубить отбой... Да и почему тебе отказываться? Не надо. И я опять же заинтересован в том, чтобы ты не болтался в Москве... Пока нам с тобой везет, но никакое везение не может продолжаться слишком долго. Отлучись, старик, отлучись.

— Десять дней? — переспросил Евлентьев.

— Да! — с подъемом воскликнул Самохин. — Там тренеры, массажисты, бассейны, сауны, выберешь себе вид спорта, какой только по душе придется!

Пробежки-разминки, приседания-отжимания... Ну и так далее.

— Когда?

— Завтра утром. Я сам тебя отвезу. На машине. Вот на этой.

— Путевка одноместная? — Евлентьев подумал, что неплохо бы прихватить с собой и Анастасию.

— Да, — твердо ответил Самохин.

— Что там у них... Нечто вроде мальчишника?

— Старик... Я отвечу на все твои вопросы... По дороге к этому дому отдыха.

Но сначала ответь на один — ты едешь?

— Для тебя это важно?

— Да.

— Ты настаиваешь?

— Видишь ли... — замялся Самохин. — Мне бы не хотелось выражаться так круто... Но если поедешь, то избавишь меня от многих неприятных объяснений.

Другими словами, выручишь.

— Поеду, — пожал плечами Евлентьев. Он вдруг почувствовал, что ему легко разговаривать с Самохиным, уже не было давящей зависимости, более того, он понял вдруг, что Самохин в чем-то от него зависит, в разговоре явственно прозвучала его заискивающая нотка. Самохин откровенно его упрашивал. И еще почувствовал Евлентьев — в словах приятеля таилась недосказанность. Все это было не так просто, как он объяснил, какая-то ловушка, какая-то волчья яма все-таки была в предложении Самохина. — Так что дом отдыха? В лесу?

— По Минской трассе добираемся до Дорохова, а там поворот направо и на Рузу. Хорошие места. Не пожалеешь.

— Форма одежды... Парадная?

— Захвати что-нибудь спортивное.

— С питанием там все в порядке? — Евлентьев пытался нащупать слабое место в словах Самохина, зыбь, которая скрывает суть этого неожиданного предложения.

— Об этом, старик, не думай. Я же тебе говорил — сауна, бильярд, теннисные столы, тир, тренажеры... И, конечно, полноценное питание.

— Надо же... — пробормотал Евлентьев.

— Я сказал все, что знаю сам. Вернешься — расскажешь подробнее. Это бывшая партийная база. Очень укромное место, никаких тебе бензиновых паров, завываний электрички, рева самолетов над головой... Я тебя доставлю на место, сдам под расписку, — Самохин усмехнулся собственной шутке. — А через десять дней, минута в минуту, выходишь к воротам, а я уж поджидаю... И через пару часов мы снова здесь, на Савеловском вокзале. Заметано?

— Бутылочку надо бы прихватить, а то и вторую, третью? — предположил Евлентьев не столько из желания взять с собой водки, сколько опять же стремясь расколоть Самохина, вынудить того сказать еще что-нибудь о лесном доме отдыха.

— Боюсь, старик, что огорчу тебя... Не советую. Попостись недельку-полторы... Не принято там у них... Видишь ли, Дом этот с некоторым спортивным уклоном... Тебя могут не понять.

— Ну нет так нет, — согласился Евлентьев. Легко согласился, он и сам чувствовал, что последнее время с выпивками перебирает, что надо бы перерыв сделать. Больно уж напряженными оказались последние две недели. Он искоса взглянул на Самохина и поразился выражению его лица — в нем не было привычной уверенности, напора, веселой бесшабашной наглости, только беспокойство, только тревога.

— И телефон есть? — невинно спросил Евлентьев.

— А как же, старик? — воскликнул Самохин, но не слишком уверенно, будто самого себя убеждал в том, что связь там действительно есть. — Вряд ли телефоны стоят в каждом номере, но при желании позвонишь из директорского кабинета. И потом, старик... Не на год едешь... Неделя! Ну, полторы! Поскучает твоя красотка, крепче любить будет!

— Ладно, — сказал Евлентьев, не заметив того, что этим словцом оборвал многословие Самохина, взял первенство в разговоре. И Самохин не возразил, не пресек его, можно сказать, проглотил это явное самовольство Евлентьева, — Ладно, — повторил тот, закрепляя успех. — Когда едем?

— Завтра в десять утра я буду ждать тебя в этой машине на этом месте.

Годится?

— Рановато, но ничего... Раньше спать лягу, — Евлентьев похлопал Самохина по коленке и открыл дверцу, собираясь выйти.

— Подвезу! — сказал Самохин уже веселее, увереннее.

— Не стоит, пройдусь.

И Евлентьев бросил за собой дверцу. Он мерно зашагал через площадь Савеловского вокзала в сторону Нижней Масловки. Там был длинный, грязный, тусклый подземный переход, но хорош он был тем, что выводил его как раз к арке дома из желтого кирпича. А через эту квадратную арку, через захламленные после зимы дворы, мимо рядов мусорных ящиков пролегал кратчайший путь на улицу Правды.

Не хотелось Евлентьеву шататься по городу, он торопился домой, предстоял непростой разговор с Анастасией. Он почему-то был уверен, что не одобрит она этой его командировки, воспротивится, насторожится. Отговаривать не будет, она никогда ни от чего его не отговаривает, но усомнится, хмыкнет и скажет обычные свои слова: «Что и требовалось доказать».

Но утром встанет первая и соберет Евлентьева в дорогу.

Так все и произошло.

За исключением одного. Уже в прихожей Анастасия неожиданно приникла к нему, долго смотрела в глаза и произнесла слова совершенно странные:

— Я буду ждать тебя, Виталик... Постарайся вернуться... Ладно?

— Ты что?! — вскричал он.

— Возвращайся, Виталик, — она подержала ладошки на его груди и легонько подтолкнула к выходу.

У Евлентьева было такое ощущение, будто он попал в невидимую, но хорошо отлаженную машину, каждая деталь которой подогнана настолько точно, что между ними не возникает никакого трения, никакого зазора. Едва он вышел к площади Савеловского вокзала, как от длинного ряда машин отделилась одна и мягко, бесшумно приблизилась к нему. Дверь распахнулась, и ему ничего не оставалось, как сесть на переднее сиденье.

— Привет, старик, — сказал Самохин. Был он сонный, хмурый и вроде чем-то недоволен.

— Привет, — ответил Евлентьев, вглядываясь в ту-манное пространство привокзальной площади.

Торговцы только начинали выкладывать свой товар. Кряхтя и постанывая, бабки раскладывали зелень, книготорговцы выглядели помятыми, молча лепили они на прилавках разноцветную чешую потрясающих бестселлеров, естественно, в хорошо прошитых переплетах, естественно, по дешевой цене, поскольку работали без посредников и так далее — Евлентьев прекрасно знал все, что говорили они покупателям. И неизменно держали в руках, якобы увлеченные чтением, именно ту книгу, которая хуже всего шла. И не сразу откликались на вопрос покупателя, не сразу могли оторваться от чтения — так оно их захватило, так потрясло и увлекло.

Знал этот прием Евлентьев, сам нередко его использовал, когда приходилось торговать не в электричке, а с лотка.

Самохин пересек сонную площадь, свернул направо и, оставив позади многоэтажную развязку, помчался по Нижней Масловке, мимо Ваганьковского кладбища, мимо международного центра имени проходимца Хаммера, мимо Белого дома правительства — и на Кутузовский проспект. Теперь ему предстояло без единого поворота проехать около сотни километров.

Время от времени Самохин тяжело, с надрывом вздыхал, даже тяжкий стон прорывался в этих его вздохах. Не то вспоминал что-то неприятное, гнетущее, не то состояние его организма после загульной ночи было таким уж тяжким, что эти вздохи и стоны прорывались наружу невольно, сами по себе.

— Тяжело? — спросил Евлентьев, не выдержав молчания.

— И не спрашивай, старик, и не спрашивай... Как никогда. Ты не поверишь — как никогда.

— Перебор?

— И перебор тоже.

— А что еще? — спросил Евлентьев, почувствовав возникшую вдруг легкость-он понял, что может спрашивать у Самохина все что угодно, а тот уж пусть решает, на какой вопрос отвечать, на какой не следует. — Ушла женщина? Обидел начальник?

Кончились деньги? — Евлентьев с улыбкой повернулся к Самохину.

— Всего понемножку, старик, всего понемножку...

— Женщина? Да, ушла. Хорошая женщина, Боже, какая хорошая женщина! — горько простонал Самохин.

— Вернется, — успокоил его Евлентьев. — От банкиров не уходят.

— Уходят, старик, уходят... Она ведь не просто ушла — увели.

— Кто?! — возмутился Евлентьев.

— Какой-то эстрадный пшибздик... На ночную жизнь ее потянуло, видишь ли, а я по ночам сплю. Для крепкого сна мне хватает дневных впечатлений.

— Тогда да, тогда конечно, — посочувствовал Евлентьев — он и не надеялся, что Самохин начнет рассказывать более подробно.

Молча они доехали до Кольцевой дороги, пересекли ее и устремились по Минскому шоссе мимо Немчиновки, мимо Одинцова, мимо Голицына в сторону Дорохова.

Весенний туман смягчал границу леса, по обочинам, в стороне от дороги, стояли розоватые в утреннем свете коттеджи состоятельных граждан. Почему-то все они были в равной степени не достроены — то ли начинали их возводить одновременно, то ли хозяев одновременно постигали финансовые неприятности.

Минское шоссе в это время было влажным и пустынным. Сужаясь к горизонту, оно как бы вонзалось в серый туман. Встречные машины с тусклыми подфарниками проносились рядом с легким напряженным шелестом.

— Прекрасная погода, не правда ли? — с подъемом произнес Евлентьев, но была в его вопросе и явная издевка. Дескать, если мы не можем поговорить откровенно, займемся светским перебрехом, дорогой товарищ.

— Да, мне тоже нравится, — ответил Самохин, и по его голосу Евлентьев понял, что тот вполне оценил смысл его замечания о погоде. — Я за тобой заеду утром десятого дня.

— А сегодня — первый день?

— Да, сегодня считается первым. Срок пошел.

— Срок?

— Ну, назови это время другим словом... Какое тебе понравится.

— Пусть будет срок.

— Я только вчера узнал... У них там довольно напряженная программа, но интересная. Я бы и сам не возражал провести эти десять дней в лагере.

— В лагере? — удивился Евлентьев. — Ведь мы говорили о доме отдыха?

— Мы и едем в дом отдыха. А лагерь... Пусть тебя не смущает это слово.

Пионерский лагерь, спортивный лагерь, альпинистский лагерь... Во всяком случае, колючей проволоки там нет.

— Но и уехать нельзя?

— Нежелательно, скажем так. Видишь ли, старик... Задействованы деньги, люди, обязательства. Мы все повязаны ч этом мире. Если ты оттуда слиняешь, я буду знать об этом в течение часа. И позвонит мне, сообщит о...

— О моем нехорошем поступке, — подсказал Евлентьев.

— Да, пусть так. Сообщит мне о твоем нехорошем поступке человек, от которого я сильно... завишу. А мне бы не хотелось от него зависеть и получать такие вот болезненные укоры.

— Для него важно, чтобы я отбыл срок от звонка до звонка?

— Значит, так, — Самохин помолчал, чуть шевельнув желваками, ему не понравился вопрос Евлентьева. Не то он уловил в нем что-то опасное для себя, не то унизительное. — Значит, так, старик... Постараюсь тебе объяснить...

— Думаешь, пойму?

— Заткнись. Мне не важно, поймешь ли ты меня... Для меня сейчас важно произнести эти слова, быть достаточно откровенным, чтобы потом не возникало никаких недоразумений.

— А они возможны?

— Заткнись, — повторил Самохин так же негромко, с тихой яростью. — Дело вот в чем... Когда речь идет о больших деньгах, о большой ответственности друг перед другом, о риске, о решениях, которые отражаются на судьбах людей, на их жизни...

— Ты имеешь в виду продолжительность их жизни — уточнил Евлентьев.

— Да, старик, я имею в виду именно это — продолжительность их жизни. Ты попал в точку. Но не потому, что такой уж проницательный, а потому, старик, что я говорю с тобой достаточно доверительно. Поэтому слушай и не перебивай. Твоя догадливость, сообразительность и прочие хорошие качества меня сейчас не колышут. Понял?

— Начинает доходить, — Евлентьев почувствовал, что ступил на зыбкую почву, что Самохин на грани срыва, и он сильно рискует, разговаривая с ним в таком тоне, а потому ернический набор сбавил, но совсем отказаться от него не мог.

— Тогда продолжим. Так вот... Когда речь идет о том, что я тебе только что перечислил, имеет значение все, абсолютно все. К примеру, мы договорились идти в баню, а я не пошел по какой-то причине. Это очень плохо для меня. Этого достаточно, чтобы во мне усомниться. Или я обещал позвонить... Не по делу, просто так, из вежливости, поздороваться, спросить о самочувствии... Не более того. И не позвонил. Старик, ты, может быть, даже не представляешь, как это плохо. Первое, о чем подумают серьезные люди, — стоит ли вообще иметь со мной дело.

— Ишь ты! — Евлентьев слышал нечто новое для себя. То, чем он занимался, его суетная, мелкая работа не требовала слишком уж серьезного к себе отношения.

Да и вся жизнь его складывалась из чего-то зыбкого, необязательного, расплывчатого, не было в ней столь уж суровой требовательности ни к себе, ни к другим.

— И я веду себя так же, старик. Я тоже вычеркиваю из своего блокнота, из своей жизни людей, которые хоть в малом подвели меня, огорчили, не выполнили самого незначительного обещания. Один мужик отправлялся в Англию и пообещал привезти шариковую ручку... Триста лет в гробу! В белых тапочках нужна мне эта ручка! Она мне совершенно не нужна. Но он обещал привезти. И не привез. Я больше не имею с ним дел. Не потому, что я такой уж капризный или еще какой... Я не имею права иметь с ним дело, если хочу уцелеть в этой схватке.

— Какой схватке? — осмелился наконец спросить Евлентьев.

— В схватке, которая называется жизнь. Идет борьба, старик, идет жесткая борьба за выживание!

— Есть жертвы?

— Да что там жертвы! Трупами усеяны обочины всех жизненных дорог! Трупами!

С простреленными головами, сердцами, душами!

— Надо же, — подавленно произнес Евлентьев и надолго уставился в боковое стекло, будто и в самом деле надеялся увидеть на обочине Минского шоссе завалы трупов, не убранных после схваток.

Машина миновала Жаворонки, Голицыне. Дорога стала свободнее, туман рассеялся, и Самохин увеличил скорость. Теперь стрелка спидометра, как приклеенная, лежала на цифре «сто десять», но и это, как оказалось, не слишком много, их постоянно обгоняли отчаянные ребята на «Мерседесах», «Вольво», джипах.

— Куда, интересно, все они опаздывают? — удивился Евлентьев, с насмешкой удивился, даже с осуждением.

— Они никуда не опаздывают, — жестко поправил его Самохин. — Они так живут.

Это их темп. На такой скорости они едут к девушкам, за водкой, получить с кого-то деньги или кому-то отдать. Представляешь, что думает о тебе черепаха?

Она думает про тебя примерно так... Какой же он суетливый, нервный, издерганный!

Куда же он, бедный, несется? Что ему, несчастному бедолаге, на месте не сидится...

— Значит, я из черепах?

— Я надеюсь, что ты из удавов! — рассмеялся Самохин. — Они тоже не очень шустры... Но у них есть другое.

— А что у них есть?

— Готовность к броску. Один отчаянный бросок — и месяц сытой, беззаботной жизни.

— На Кипре? — задал Евлентьев странноватый вопрос, перебросив разговор от зоологии к географии. Но Самохин его прекрасно понял, улыбнулся.

— Кипр — проходной двор... Серьезные люди туда не едут. Есть в мире Багамы, Гавайи, Ямайка, Майами...

— Это твои места?

— Нет. — Самохин покачал головой. — Мое — Кипр. Каждый должен знать свое место, старик.

— А мое место?

— На ближайшие десять дней твое место — хороший сосновый бор под Рузой.

Знаешь, что я тебе скажу... Я скажу очень умную мысль, только не обижайся...

Дорога на Кипр идет через Рузу. Нравится тебе или нет, но это так.

— Первый шаг младенца — это первый шаг к его могиле, — мрачновато сказал Евлентьев.

— Хорошие слова, — Самохин даже голову к плечу склонил, — Мне нравятся. Сам придумал?

— В календаре вычитал.

Незаметно, в полном молчании, миновали Дорохове, свернули направо и помчались в сторону Рузы. По обе стороны стояли сосны, ели, места нетронутые, словно бы специально оставленные для следующих поколений. Уже им предстоит уничтожить эти сосняки, ельники, им придется прокладывать здесь канализацию, строить коттеджи, теннисные корты, лужайки для гольфа. Но до этого далеко, пока здесь стоят хорошие деревья, летом дурманит лесное разнотравье, гудят жуки, свистят птицы, перекрикиваются ошалелые от удач грибники.

— Как места? — спросил Самохин, кивнув в сторону леса.

— Хорошие места.

— Здесь бы поставить хороший домик, а?

— Далековато от Москвы.

— А что тебе Москва? Живи здесь... Дыши, приседай, отжимайся, а?

— Хорошо бы, — ответил Евлентьев. От дальней дороги он устал, клонило ко сну, и разговор, который совсем недавно был и острым, и напряженным, постепенно иссяк.

Перебравшись через Москву-реку, они поднялись по крутому склону вверх и через несколько километров свернули вправо на узкую лесную дорожку. Евлен-тьев не заметил ни указателя, ни дорожного знака. Просто был километровый столб и через полкилометра поворот. Самохин, видимо, и сам здесь был первый раз, потому что уже не развлекал Евлентьева разговорами, а пристально смотрел на дорогу, отсчитывая километровые столбы.

Показались ворота, укрепленные на двух кирпичных столбах. Сделанные из железных листов, они были подогнаны очень плотно, без щели и открывались нажатием кнопки, уходили в стороны. Справа от ворот находилась будочка вахтера, тоже из желтого кирпича, с большим окном без переплета.

Когда Евлентьев вышел из машины, чтобы немного размяться, он прошелся вдоль будочки и с удивлением отметил необыкновенную толщину стекла. «Неужто бронированное?» — удивился он, но его удивление тут же прошло без следа. И это было нормально. За последние годы столько всего свалилось на головы граждан, столько неожиданного, разоблачительного, обвинительного, что удивиться, запомнить свое удивление и насладиться им, насладиться тревогой, догадкой...

Нет, не хотелось этого, не получалось. Сознание как бы прыгало с кочки на кочку, опасаясь провалиться в трясину двусмысленностей, провокаций, хитро замешанной лжи.

Самохин тем временем вошел в будочку вахтера, пробыл там минуты три-четыре и вышел с растерянной улыбкой.

— Старик, — обратился он к Евлентьеву, — ты не поверишь, но, похоже, мы приехали.

— Хорошие места, — это было все, что мог ответить Евлентьев. — Мне нравится, — добавил он, видя, что Самохин молчит. — А тебе? Тебе, наверное, тоже нравится, да?

— Пошли, — сказал Самохин и пропустил Евлентьева в раскрытую дверь. — Документы твои я отдал, тебя здесь ждали.

— Вот и дождались, — улыбнулся Евлентьев вахтеру. Тот улыбнулся в ответ. У него было простое, но какое-то умудренное лицо, какое бывает у старых полковников, вышедших на пенсию, у отставников, которые не просто отсидели в штабах, а прожили жизнь напряженную и насмотрелись всякого.

— Так, — сказал вахтер и, раскрыв тонкую голубую папочку, принялся что-то искать в записях. — Как, говорите, вас звать-величать?

— Евлентьев.

— Интересная фамилия... Есть такая... Виталий Степанович?

— Он самый.

— Очень хорошо... Смотрите сюда, — вахтер подошел к окну, точно такому, какое выходило на дорогу, только это окно смотрело внутрь территории. «Тоже толстое, — заметил Евлентьев, — тоже бронированное». — Видите между деревьями желтый дом с колоннами? Видите?

— Очень хорошо вижу.

— Вам туда. Зайдете, справа сидит дежурный, он вам все объяснит.

— Я провожу? — спросил Самохин.

— Нет, не проводите. Вам туда, — вахтер с добродушной улыбкой, но твердым голосом показал Самохину на дверь, в которую тот только что вошел. — И я не могу пройти с ним?

— Не можете.

— Это предусмотрено?

— Именно. Предусмотрено, — вахтер, плотный пожилой мужичок с румяными щечками и удивительно сохранившимися белыми зубами, извиняюще развел руки в сторону. — Так что прощайтесь, ребята... Встретитесь через десять дней. Это будет воскресенье, — вахтер для верности поводил пальцем по календарю, прикрепленному к стене. — Ровно в шестнадцать часов. Как это в песне поется...

«Двадцать второго июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили что началася война...» Ну, и так далее, — сам себя оборвал вахтер. — Прошу не опаздывать. У нас не принято.

— Понял, — почему-то вытянулся, как по команде, Самохин. — Ну, старик, — он повернулся к Евлентьеву. — Ни пуха!

— К черту! — сказал тот без улыбки. Он пристально посмотрел Самохину в глаза и увидел в них то, что можно было назвать неуверенностью, предательством, удавшейся хитростью, которая не сегодня-завтра будет наверняка разгадана, и все поймут, все догадаются и прозреют.

— Не поминай лихом, — сказал Самохин. — Мы еще поговорим.

— Темнишь, — тихо проговорил Евлентьев. — Вижу, темнишь... Как я понимаю, это еще одно задание?

— Можно и так сказать... Гонорар при встрече.

— Тогда до встречи. — Евлентьев протянул руку, пожал влажную ладонь Самохина и, подхватив свою сумку, решительно шагнул к двери, сбежал по ступенькам на дорожку, которая вела к желтому дому с колоннами. С необыкновенной внятностью, будто только что произнесенные рядом, почему-то вспомнились слова Анастасии... «Постарайся вернуться». «Авось, — подумал Евлентьев. — Авось. Где наша не пропадала!»

Странности начались в первый же день, хотя, строго говоря, их и странностями-то назвать было нельзя. Все происходило настолько естественно, будто иначе и быть не могло. К тому же все, что видел вокруг себя Евлентьев, мало походило на привычный дом отдыха.

Однако, настороженный словами Анастасии, сказанными на прощание, невнятными намеками Самохина, он готов был увидеть нечто более неожиданное. Нет, все было достойно и уважительно. Правда, он нигде не увидел отдыхающих, их, похоже, вообще не было. А люди, которых ему довелось встретить в здании, чем-то неуловимо походили на вахтера в будочке — та же доброжелательная уверенность в какой-то своей правоте, в том, что все его поймут, в том, что все вокруг свои, объединенные какой-то тайной, скрытой от других. Это, пожалуй, было самым верным его выводом — все встреченные им люди были объединены чем-то общим, для них очевидным, для остальных запретным.

Дежурный, который встретил Евлентьева в вестибюле, оказался довольно молодым парнем. Короткая стрижка, спортивный костюм, взгляд цепкий и какой-то прощупывающий. Евлентьева несколько озадачили уши парня. Это были сплошные куски мяса, без видимых хрящей, узоров, перегородок, просто плоские, обтянутые кожей кусочки мяса. Борец, догадался Евлентьев, причем не классического стиля. Скорее всего самбо, вольная борьба, карате какое-нибудь... Шея у парня была накачанная, она, казалось, шла от самых лопаток, постепенно сужаясь к затылку.

— Так, — сказал парень, усаживаясь за стол. — Прибыл, значит... Фамилия?

— Евлентьев.

— Паспорт.

Евлентьев положил на стол паспорт.

— Правильно... Есть такая заявка. Специализация?

— Не понял?

— У нас тут своя терминология... Впрочем, что я спрашиваю... По тебе сразу все видно... Докладываю обстановку. Сейчас обед. Вон там по коридору, за углом, столовая. Расписание на дверях. Не опаздывай. Водку с собой привез?

— Нет.

— Очень хорошо. Увижу водку... Накажу.

— Строго? — улыбнулся Евлентьев.

— Мало не покажется, — шуток парень не принимал. — Понял? Мало не покажется, — повторил он.

— Понял.

— Вот ключ, — он протянул маленький плоский ключик. На шнурке был прикреплен кругляшок фанеры с написанным номером. — Твой номер двадцать седьмой, второй этаж. Если забудешь, на ключе указано.

— Понял.

— Номер одноместный.

— Это хорошо.

— Не знаю, кому как... Некоторые поговорить стремятся, посудачить о жизни, о себе... Не советую. Не надо ни с кем судачить. Ни о жизни, ни о себе.

— Понял.

— Ни фига ты не понял... Это серьезно. Чем больше молчишь, тем дольше живешь.

— Разумно, — согласился Евлентьев.

Парень с подозрением посмотрел на него — не шутит ли. Но серьезность Евлентьева его, видимо, успокоила. А тот, поняв, что шутки здесь неуместны, постарался скорЧить гримасу внимательную, даже почтительную. Это понравилось парню с плоскими ушами, и он заговорил уже мягче.

— И еще... На эти десять дней забудь, как тебя зовут, забудь, кто есть и кем был.

— Это обязательно?

— Значит, так... Все, что здесь говорится, делается, все, что здесь происходит, — обязательно. Какую кличку тебе записывать?

— Не знаю... Подумать надо...

— Сегодня пятница... Хочешь быть Пятницей?

— Да нет... Один уже был... Да и женского рода... Давайте уж лучше буду Анастасом, — неожиданно для самого себя брякнул Евлентьев, вспомнив, как провожала его у порога Анастасия.

— А что, — склонил парень голову к плечу. — Ничего... Кличка редкая, красивая, мужская... Был какой-то вождь с таким именем.

— Теперь буду я, — настрйчиво повторил Евлентьев, решив почему-то, что с такой кличкой он не пропадет.

Евлентьев присматривался к себе с некоторым удивлением. Раньше он не мог даже предположить, что сумеет вот так легко, без подготовки вписаться в совершенно новые условия. Куда-то его забросили, с ним ведут странные разговоры, а он совершенно не представляет, что с ним будет завтра, сможет ли он вообще когда-нибудь выбраться отсюда.

Все это не просто его не заботило, он поймал себя на том, что принимает эти странные правила, многое усвоил и готов жить, вести себя по этим правилам. И парень, сидевший перед ним за маленьким однотумбовым столиком, уже не казался ему ни опасным, ни загадочным, и уши его были вполне приемлемы, и могучая шея тоже не вызывала удивления.

— Как тут кормят? — спросил Евлентьев и сам удивился своему вопросу.

Секунду назад он и не думал об этом, к тому же именно кормежка интересовала его меньше всего.

— Нормально кормят, — парень не удивился вопросу. — Мало не покажется, — добавил он привычные свои слова.

— Тогда мы сработаемся, — совсем обнаглел Евлентьев.

— Я тоже так думаю, — парень снизу вверх протяжно так, оценивающе посмотрел на Евлентьева, хмыкнул. — Ну ты даешь, мужик!

Кормили, как выяснилось, действительно неплохо. Жареное и вареное мясо, копченая рыба, зелень, салаты, причем все свежее, зеленое, несмотря на то, что шел еще апрель. Видимо, завозили из Средней Азии. Баловали красной рыбой, белой, на закуску подавали сухие колбасы, соки стояли на отдельном столике, и лить каждый мог сколько хотел — от ананасового до томатного.

Однако все это разнообразие нисколько не нарушило общего впечатления — все десять дней настолько мало отличались друг от друга, что в сознании Евлентьева слились в один день, да и тот не казался ему слишком уж долгим.

Все его опасливые предположения и страхи оказались напрасными. Спокойный сон в отдельном номере, свежий воздух, сауна с бассейном, послеобеденные прогулки и пробежки по парку, обильное и разнообразное питание — вот чем встретил дом отдыха, в который устроил его лучший друг и старый собутыльник Геннадий Самохин.

И отношение к Евлентьеву, к остальным отдыхающим было самым уважительным, доброжелательным. Можно даже сказать, предупредительным, хотя и сдержанным. А было-то этих отдыхающих всего-навсего человек двенадцать-пятнадцать. Сколько точно, Евлентьев не мог сказать, поскольку плотного общения не было, а вместе они никогда не собирались.

— Привет, Анастас! — слышал он в столовой за завтраком или ужином.

— Привет, Коляш! — отвечал Евлентьев, приветственно вскидывал руку, махал ею над головой и улыбался широко и жизнерадостно. Искренне улыбался, посколькуне было никаких омрачающих проблем, не было забот и все отдыхающие быстро розовели, в глазах появлялся блеск, в котором хорошо различалась причина — безбедная, сытая жизнь. Да и возраст их тоже располагал к счастливому восприятию жизни — всем было примерно от двадцати пяти до тридцати пяти лет. Ребята собрались крепкие, явно спортивного склада, Евлентьев рядом со многими выглядел слегка хиловато, поскольку был человеком тонкой кости.

По вечерам крутили фильмы тоже жизнерадостного или, лучше сказать, жизнеутверждающего содержания, хотя в каждом можно было насчитать десяток-другой трупов. Да, боевики с крутыми мужиками и роскошными женщинами, которые тоже, кстати, не прочь были иногда блеснуть отточенным ударом или отточенным ножом.

Крутили эротические фильмы, чтобы здоровые молодые парни не забывали о других радостях жизни. Красивые женщины, мускулистые мужчины показывали свои тела и порознь и вместе, касались друг друга, изображали страсть, любовь, неистовство, но происходило все это достаточно целомудренно, без излишних подробностей, которые только смущают как женское, так и мужское сознание.

Другими словами, порнухи не было.

Случались и лекции, хотя их лучше назвать беседами — инструктора, наверное, это все-таки были инструктора, рассказывали анекдоты, давали добрые советы, вспоминали о забавных происшествиях, случившихся с ними или с их хорошими знакомыми. К примеру, парень, который встретил Евлентьева в первый день, часа два рассказывал, как надо вести себя со следователем, в милиции, если вдруг окажется там кто-нибудь по тому или иному поводу.

— Если замешан в чем-то серьезном — молчи. Понятно? Сутки молчи. Пожимай плечами, разводи руками, оглядывайся по сторонам и молчи. Вопросы, которые тебе задают, выслушивай внимательно, запоминай, но сам молчи. Сутки молчи, не меньше.

Успокойся, обдумай, подожди. Может быть, свои ребята найдут возможность выйти на тебя, на следователя. Может, за эти сутки они купят его, охламона недоделанного, — парень улыбнулся, давая понять, что люди здесь свои и прекрасно все поняли.

В самом начале Евлентьева несколько озадачило одно обстоятельство, которое показалось ему несколько странным. В первый же день, едва он успел бросить сумку в номере, его пригласили на первый этаж, завели в конце коридора в небольшую комнату и велели подобрать себе одежду по росту.

Это была военная камуфляжная форма.

— Что, обязательно? — спросил Евлентьев молчаливого типа, который привел его сюда и всю дорогу помахивал, позвякивал ключами на стальном кольце.

— Да, — ответил тот, даже не обернувшись и не добавив больше ни звука.

И Евлентьеву ничего не оставалось, как взять с полки штаны, примерить, потом рубашку, куртку. Когда он уже направился было к выходу, тип остановил его.

— В углу ботинки, — сказал он. — Единственное, что можешь оставить на себе свое, — носки и трусы. Понял?

— Понял, — растерянно кивнул Евлентьев.

— Действуй.

— И когда все это надевать? В каких случаях? По какому поводу? По каким дням?

— Много говоришь.

— Это плохо?

— Да. Форму носить постоянно. Снимешь через десять дней. Если увижу на тебе обычную твою одежду — накажу.

— Как? — спросил Евлентьев, вспомнив, что уже слышал это предупреждение.

— Сдеру с тебя все, и в номер будешь возвращаться голым.

— Понял.

Истинный смысл переодевания Евлентьев понял лишь через несколько дней. Он как-то поймал себя на том, что уже нет у него своих шальных мыслей и желаний, не стремится он заявить о себе что-то такое своеобразное, он как бы втянулся в общий строй, и быть в стороне от этого строя ему не хотелось. Хотя прошло-то всего несколько дней, не то три, не то четыре. И дошло до Евлентьева, что форма выстраивает и их мысли, желания. Не во всем, не до конца, но подгоняет, подгоняет всех под одну гребенку.

И сделал тогда Евлентьев в себе еще одно открытие — ему это нравилось.

Форма не только пригибала, она и выравнивала, она вынуждала держаться выпрямив грудь и вскинув подбородок. И не только исправляла интеллигентскую сутуловатость, нечто подобное она производила и с мироощущением. Форма выпрямляла его мысли, вроде бы они становились ограниченными, но в то же время правильными, это Евлентьев заметил — жестковато он стал относиться и к себе, и к окружающим его ребятам, и к тому, что помнил из прежней своей жизни. Проще стали его мысли.

И все меньше с каждым днем оставалось причин, которые могли заставить его задуматься, засомневаться, заколебаться... Он ясно сознавал, что это временно, что это пройдет, едва только он покинет странноватый дом отдыха, но то, что он ощутил в себе, понял, что может быть и таким... Это его озадачивало. Впрочем, точнее будет сказать, забавляло, потому что не испытывал он ни сожаления по прежнему себе, ни страха перед будущим.

Ну, ладно, все это хорошо.

Чем же занимались отдыхающие в оставшееся время? Они сытно питались, по вечерам смотрели будоражащие кровь фильмы, отдыхали после обеда, совершали пробежки перед завтраком...

А остальное время?

Остальное время Евлентьев и другие отдыхающие занимались стрельбой. Да, стреляли из самых различных систем стрелкового оружия — из пистолетов Макарова и Стечкина, из карабинов и винтовок с оптическими прицелами, из автоматов Калашникова и «узи», из итальянской «беретты» и немецкого «вальтера» — из всего, что может встретиться в жизни человеку рисковому и склонному к авантюрному времяпрепровождению.

Стреляли много, по разным целям, из разных положений, не считая патронов и не жалея их нисколько. Если при первых стрельбах Евлентьев брал ту же «беретту» с некоторой опаской, держа ее на расстоянии и сдвигая предохранитель с таким видом, будто из этого тяжеловатого пистолета может что-то выскочить, то на третий день он брал «беретту» совершенно спокойно, не глядя передергивал затвор, уже выискивая на мишени то место, куда ему предстояло всадить все пятнадцать пуль обоймы.

Грохот в тире стоял такой, что, не будь наушников, все отдыхающие давно бы оглохли от этой непрерывной канонады. Упражнения были самыми разнообразными.

Например, нужно было со всего маху грохнуться на разложенные матрацы, перевернуться несколько раз и тут же, не поднимаясь, выпустить всю обойму в колышущийся, расплывающийся черный контур человека.

В первый день Евлентьев всадил в мишень одну пулю, на четвертый — вся обойма легла уверенно и по Центру.

— Молодец, Анастас! — похвалил его инструктор — бледный человек с крупным носом, тяжелыми морщинами на лбу и впалыми щеками. Из него как-то очень наглядно, со всеми анатомическими подробностями выпирал череп, между собой все его так и называли — Череп. — Далеко пойдешь.

— Если не сяду.

— Да, если не сядешь, — кивнул Череп. И улыбнулся, обнажив длинные желтые зубы.

Где-то на пятый-шестой день Евлентьев почувствовал даже нетерпение — еще не встав с кровати, ему уже хотелось снова оказаться в тире, снова почувствовать в руке вздрагивающую рукоять пистолета. Запах дыма от выстрелов, кажется, запомнился ему на всю жизнь, а может, и полюбился на всю жизнь. Были в нем и опасность, и риск, и что-то суровое, истинное.

Как-то их повели не в тир, а в лес. Нужно было пробежать метров двести, потом скатиться в глубокий скользкий овраг, не просохший еще после зимы, выбраться из него, снова пробежать метров сто, а обернувшись, рассмотреть между деревьями раскачивающиеся черные контуры мишеней. Это были «преследователи», и всех их надо было уложить. Евлентьев уложил шестерых из десяти. На следующий день он уложил восьмерых, и это считалось хорошим показателем.

После обеда их усаживали за отдельные столы и учили обращаться с техникой.

Они разбирали и снова собирали пистолеты, автоматы, винтовки, потом все это проделывали с закрытыми глазами, на ощупь. Повторяя и повторяя упражнения, инструктор добивался того, что на разборку и сборку пистолета уходили считанные секунды. За минуту Евлентьев мог разобрать до винтика и снова собрать тот же «Макаров». И это тоже был неплохой показатель. После ужина опять была стрельба, где-то около часа, и только потом всех отправляли спать. Но и в этом случае никто не мог поручиться, что их не поднимут среди ночи и с колотящимися сердцами не заставят снова палить в тире по ненавистным мишеням.

Здесь Евлентьев не был первым, уж очень глубоко он проваливался в сон, но умел, удавалось ему собраться и показать вполне приемлемые результаты — из восьми пуль пять-шесть он все-таки всаживал в центр мишени.

— Терпимо, — сипел за спиной Череп, и губы его медленно раздвигались в ухмылке, а желтые зубы тускло посверкивали в полумраке тира. — Терпимо.

Между собой отдыхающие почти не разговаривали. Один раз только какой-то слабачок, истосковавшись по живому общению, подкатился к Евлентьеву.

— Чем занимаешься в жизни, Анастас?

— Да так... Коммерция... — вяло ответил Евлентьев.

— Понятно... Как и все мы. Чем торгуешь?

— Духовная пища, — ответил Евлентьев чистую правду. — Только духовная.

— А мой товар... Живой.

— Красавицы?

— Попадаются и красавицы. — Слабак почувствовал, что и так сказал многовато, отошел в сторону и больше к Евлентьеву не подходил.

Однажды разговорился Череп. Это случилось в лесу, после бега, после стрельбы по мелькающим в кустарнике мишеням, когда все собрались на полянке, закурили. Вот тогда Череп и произнес самую длинную за все десять дней речь.

— Все это чепуха, ребята, — сказал он. — Стрельба, кучность, точность, скорость... Главное в другом. Спокойствие. Только спокойствие всегда вас выручит и спасет. Никогда не ругайтесь, прошу вас, не повышайте голос, не сердитесь. Не превышайте скорость на дорогах, не стремитесь на своих поганых джипах всех обогнать. Все равно всех не обгоните, все равно кто-то будет ехать впереди вас.

Ведите себя сонно, вяло, но будьте на изготовку. Затвор должен быть передернут.

И предохранитель должен быть снят. Не пейте водку, это плохо... — Череп затянулся, выпустил облако дыма, помолчал. — И никогда не говорите с женщинами о Делах... С женщинами можно говорить только о том, как они хороши, как вы хороши... И все.

— А о женских недостатках? Можно? — спросил один из отдыхающих, проникшийся, видимо, откровениями Черепа.

— Недостатки? У женщин? — Брови инструктора полезли вверх, лоб покрылся глубокими поперечными морщинами. — У женщин нет недостатков. У них есть только особенности. Все эти особенности и не позволяют говорить с ними всерьез о чем бы то ни было. — Череп бросил недокуренную сигарету в мокрую жухлую траву, растоптал ее, затер в землю, исподлобья осмотрел отдыхающих. — Пошли, ребята.

Нравилась Евлентъеву «беретта», изысканными своими линиями нравилась, мощью, грохотом, пятнадцатизарядной обоймой, крупной рукоятью, какой-то нездешней добротностью. Но иметь ее он не хотел. Так бывает иногда — понравится какая-нибудь красавица на экране, и всем-то она хороша, и грудь у нее, каких не бывает в жизни, и живот трепетный, как лань, и ноги... О, ноги... А спросишь себя — хотел бы? И отвечаешь искренне и убежденно — нет. Хлопотно. Настолько хлопотно это будет, что заранее гаснет вся радость обладания и обесцениваются все неописуемые наслаждения, которые, возможно, таятся в ее улыбке. Все, чем ты обладаешь, женщина ли, машина, дом, одежда, — все должно вписываться в твою жизнь, в твой образ жизни. Вот подари соседскому сантехнику джип последней модели, и что? А ничего. Трагедия будет человеческая и больше ничего.

Такое отношение было у Евлентьева и к «беретте». А полюбил он невзрачный японский пистолетик с очень надежным глушителем. Этот небольшой черный цилиндрик, который навинчивался на ствол, звук выстрела превращал в невинный треск сломанной веточки. Евлентьев ласкал пистолетик в руках, гладил, проводил пальцами по его сгибам, заглядывал в ствол, будто и там надеялся увидеть какое-то не открытое еще им совершенство. Был пистолетик подчеркнуто прост, неприхотлив в обращении, и калибр был у него скромный, не сопоставимый с «береттой», и во всем его облике чувствовалось какое-то сдержанное достоинство, будто пистолетик этот знал себе цену.

— Что, нравится игрушка? — спросил Череп, заметив вожделенные касания Евлентьевым пистолета.

— Ничего. Не отказался бы.

— Правильно, этот пистолет здесь лучший. Все эти пушки... Хороши, но... Для массовых военных действий. А этот — для тихой, чистой, результативной работы.

Если всерьез... Скажи своим спонсорам... Устрою, — Как он называется?

— Не важно... У нас все они под номерами... У этого пистолета — номер семнадцатый. Но, если будешь заказывать, предупреди — в полном комплекте.

— Это что значит?

— Глушитель, патроны, инструкция, правила пользования, гарантия, — Череп улыбнулся.

— Вы что же... Последний отдадите?

— Нет, — Череп покачал головой. — И предпоследний не отдам. Есть у нас небольшая кладовочка... Сделаем. Так что, будет заказ? Приберечь?

— Поговорю со спонсором.

— Поговори. — Череп отошел.

А Евлентьев отдался общению с японским пистолетом. Несколько обойм выпустил, неплохо у него получалось, совсем неплохо.

И Череп это заметил.

— Я смотрю, у вас неплохое взаимопонимание, — сказал он, постояв в стороне, понаблюдав за Евлентьевым. — Вы понравились друг другу. Так бывает.

— Со всеми?

— Нет. Так бывает чрезвычайно редко.

Проснувшись на следующее утро, Евлентьев с удивлением обнаружил, что время пребывания его в доме отдыха закончилось. Это утро было последним. Сегодня всем позволялось поваляться в постели подольше. И Евлентьев, закинув руки за голову, приподняв подушку, постарался прокрутить в памяти прошедшие Десять дней.

Первое, о чем он вспомнил с радостным изумлением — все это время он не пил водки. И не хотелось — вот что его обрадовало. Ему вовсе не хотелось пить. «Это хорошо, — подумал он, — значит, еще не все потеряно».

Конечно, в первые же дни он понял суть этого заведения, сообразил, кто здесь отдыхает. Поначалу он решил, что это курсы по подготовке охранников для всевозможных банков, концернов и прочей шелупони. Но зачем охраннику пистолет с глушителем? Охраннику нужен пистолет вроде «беретты», чтобы он грохотал оглушающе и устрашающе, чтобы за три квартала его слышали. Зачем охраннику владение винтовкой с оптическим прицелом? А столь подробные знания о болевых, смертельных, смертельно опасных зонах человеческого тела? Теперь Евлентьев совершенно точно знал, куда можно стрелять на уничтожение, а куда можно бабахнуть и для устрашения.

Но обо всем этом он вспоминал с улыбкой. Эти десять дней ему понравились.

Он не скучал, скорее забавлялся, да, это будет правильнее всего, он просто забавлялся все это время.

Где-то там, в Москве, идет следствие, ищут человека, который отправил на тот свет какого-то идиота, где-то Самохин, ему тоже легче, оттого, что удалось запихнуть Евлентьева в лесную чащу, где его никакие свидетели не найдут.

За прошедшее время у Евлентьева отросла борода, светлые, мягкие усы, и он рассматривал себя в зеркало с явным удовольствием. Он нравился себе оборода-тевший.

И была еще одна причина для хорошего настроения — его ждала встреча с Анастасией, а он все-таки вернется к ней, хотя она, похоже, сильно в этом сомневалась. Евлентьев ни разу не позвонил ей, даже не попытался — им с самого начала дали понять, что подобные попытки не приветствуются.

Когда после обеда Евлентьев вышел через проходную на дорогу, то сразу попал в объятия Самохина. Светило яркое солнце, апрель заканчивался. Выйдя из затененного пространства дома отдыха на открытую площадку перед воротами, Евлентьев был некоторое время ослеплен.

— Ну, наконец-то, старик! — воскликнул Самохин, похоже, искренне воскликнул. Он подхватил у Евлентьева сумку и поволок ее к своему «жигуленку».

Бросил на заднее сиденье, распахнул перед приятелем дверцу, усадил его, сам с размаха бухнулся на сиденье рядом и тут же тронул машину с места. Он, кажется, и не выключал мотора. Евлентьев только усмехнулся этой спешке — Самохин не хотел слишком долго стоять у этих ворот, лучше от греха подальше.

Евлентьев молчал, с улыбкой глядя на дорогу, склоняя голову то к одному плечу, то к другому. Появилась в нем этакая молчаливая значительность, он знал нечто такое, чего другие не знали, умел кое-что такое, чего другим не суметь.

Прошел через испытания, можно и так сказать. И теперь имел право смотреть по сторонам с улыбкой понимающей и загадочной.

— Как отдыхалось? — спросил Самохин, не выдержав молчания.

— Ничего, нормально.

— Ты посвежел, поправился... Румянец на щеках играет.

— Трезвая жизнь способствует улучшению цвета лица.

— Да, теперь и я, кажется, в это поверю. Кормили ничего?

— Терпимо, — ответил Евлентьев, хотя мог бы выразиться более восторженно — никогда в жизни он так не питался, вполне возможно, что уже никогда ему и не придется питаться так обильно и разнообразно.

— Между прочим, — начал Самохин и замолчал, затеяв долгий обгон громыхающего грузовика, — между прочим, ты знаешь, сколько стоит десятидневная путевка в этот дом отдыха?

— Нет, не знаю, — ответил Евлентьев, но спрашивать не стал, хотя чувствовал — Самохин ждет этого вопроса.

— Пять тысяч долларов.

— Да, наверное, так она и должна стоить. Как у тебя, все нормально? — спросил Евлентьев, давая понять, что стоимость путевки его нисколько не потрясла.

— Более или менее, — Самохин ответил с заметной обидой.

— Та история заглохла?

— Она не скоро заглохнет, если вообще когда-нибудь заглохнет полностью, — проговорил Самохин с заметной назидательностью. — Но и продолжения не получила.

Пришлось немного поработать. Хотя труп... — Самохин помолчал, — труп все еще висит на тебе, — Представляю, — ответил Евлентьев, хотя понятия не имел, на что намекает Самохин, какую такую работу ему пришлось проделать.

— Что-то ты не очень разговорчивый, а?

— Отвык за десять дней.

— Что же, и поговорить было не с кем?

— Разговоры там не поощрялись.

— Ах да... Я и забыл.

Машина въехала на разбитые дороги Дорохова, некоторое время ковыляла по колдобинам, которые всегда появлялись после зимы. Пересекли железнодорожный переезд, вскоре свернули на Минское шоссе, налево, к Москве.

— Твой банк в порядке?

— Да, — кивнул Самохин. — В порядке. Хотя возникли некоторые настораживающие моменты. Неприятности появились.

— Преодолимые?

— Да, преодолимые. С твоей помощью. Отдохни пока несколько дней, с девочкой своей пообщайся, к людям привыкни, к городу... А то, я вижу, в лесах ты маленько одичал... А потом встретимся, поговорим. Есть о чем поговорить.

— Накопилось? — спросил Евлентьев, не отрывая взгляда от дороги.

— Есть немного... Вы там хоть последние известия слушали?

— Не до того было. Да и неинтересно. Главное я знаю, а подробности меня угнетают.

— Что же главное?

— Главное — это без подготовки, навскидку попасть в голову с пятидесяти метров.

— О Боже, — простонал Самохин. — По-моему, десять дней в лесу для тебя многовато.

— Нет, ничего... В самый раз.

— Хочешь повторить?

— Нет смысла. Я хорошо успевал, усвоил всю программу... Руководство дома отдыха было довольно моими успехами. Мне предрекли большое будущее.

— Если не сядешь, — жестковато усмехнулся Самохин.

— Правильно, они тоже так сказали... Говорят, далеко пойдешь, если, конечно, не сядешь. Они это всем говорили. И все соглашались. Мы там мало общались, но единение было полное. И духовное, и нравственное, и социальное.

Самохин внимательно посмотрел на Евлентьева, но ничего не произнес. Ему нечего было сказать. За словами приятеля стояло нечто такое, чего он не знал, но чувствовал — это не блеф. Евлентьев и в самом деле изменился, но Самохин еще не мог просчитать, в какую сторону, насколько. И как вести себя, не знал. И потому замолчал до самой Москвы, до Савеловского вокзала.

Уже пристроившись в ряд машин на площади, Самохин попридержал Евлентьева, собравшегося выходить.

— Подожди, старик... Разговора у нас с тобой сегодня не получилось...

Может, и к лучшему. Приходи в себя, выздоравливай.

— Я выгляжу больным?

— Нет, выглядишь ты прекрасно. Я о другом... Нам есть о чем поговорить.

— Догадываюсь.

— Это хорошо... Вот возьми. Я ведь обещал тебе гонорар за лесные испытания, — Самохин вынул из внутреннего кармана и положил Евлентьеву на колени пачку денег. — Здесь три миллиона.

— Балуешь, Гена, — усмехнулся Евлентьев, но деньги взял. Вся его предыдущая жизнь, бестолковая, суетная и нищая, приучила подчиняться старой поговорке: дают — бери, а бьют — беги. Когда ему предлагали деньги, он их брал, стараясь не задумываться над тем, когда и чем придется расплачиваться. — Так балуешь или приучаешь?

— К чему? — насупился Самохин.

— К хорошей жизни.

— К этому никого приучать не надо. Все уже приучены. Изначально. До рождения. Звонить мне не надо, сам тебя найду.

— Недельку даешь?

— Пусть будет неделька... После майских праздников встретимся.

— Майские праздники долгие, — Евлентьев вопросительно посмотрел на приятеля.

— Встретимся, старик, не переживай. Будь здоров.

— До скорой встречи!

Евлентьев вскинул на плечо сумку и, не оглядываясь, зашагал прямо к подземному переходу, темному и захламленному, к переходу, который вывел его прямо к квадратной арке. Дворами, мимо мусорных ящиков и завалов хлама, собранного жильцами после растаявшего снега, Евлентьев вышел на улицу Правды.

Идти ему оставалось всего несколько минут.

Анастасия открыла дверь, некоторое время молча смотрела на Евлентьева, будто пыталась найти в нем перемены, потом пропустила в прихожую, закрыла дверь и только тогда приникла к его груди. Это было для нее настолько необычно, что Евлентьев растерялся.

— Ну ты даешь, — бормотал он. — В целости, можно сказать, и в сохранности вернулся...

— Молчи, Виталик, молчи.

— Ни вражеская пуля не настигла, ни бандитский нож...

— Говорю же — молчи!

— Весел, румян, влюблен...

— Боже! — Анастасия отшатнулась и посмотрела на него почти с ужасом. — От тебя же... Ты же весь порохом провонял!

— Из горячей точки вернулся, — улыбнулся Евлентьев.

— Ты был на войне?!

— Ну... Вообще-то это был дом отдыха... Немного своеобразный, но я там и в самом деле отдохнул. Там, понимаешь, разные виды спорта выбирали... Мне досталась стрельба.

— От тебя несет порохом, в глазах смертная тоска, а под ногтями, наверное, запекшаяся кровь невинных жертв! — рассмеялась и Анастасия. — Раздевайся, буду кормить.

Когда Евлентьев, сбросив куртку, заглянул в комнату, то увидел накрытый белой скатертью стол, в центре которого серебрилась бутылка шампанского, из узкой вазочки торчали три алые розы — наверняка тысяч по пятьдесят за них отвалила Анастасия, подумал он и только тогда вспомнил про деньги, которые дал ему Самохин на вокзале. Он вернулся в прихожую, вынул из куртки деньги, всмотрелся в них. Тридцать стотысячных купюр были совершенно новыми, они, похоже, еще не успели побывать в обороте, Евлентьев оказался их первым хозяином.

— Самохин? — спросила Анастасия, увидев деньги.

— Да.

— Тебе не страшно?

— Немного есть.

— А ты не хочешь вернуть ему эти деньги?

— Нет, не хочу.

— А я бы вернула.

— И я бы вернул... Но что-то мешает, — усмехнулся Евлентьев и бросил деньги на книжную полку. — Авось обойдется, — сказал он. — Авось. Знаешь, как Ходжа Насреддин взялся за двадцать лет научить шахского осла грамоте?

— И что же? Научил?

— Когда в этом кто-то усомнился, Ходжа сказал, что за эти двадцать лет обязательно кто-нибудь сдохнет — шах, осел или он.

— Знаешь, о чем я подумала... Как бы не получилось, что сдохнут все трое...

И шах, и осел, и ты... И произойти это может не через двадцать лет, а гораздо раньше.

— Наливай, — сказал Евлентьев, усаживаясь за стол. — Десять дней ни капли спиртного, представляешь?

— Какой кошмар! — рассмеялась Анастасия. — Ты там к каким-то садистам попал! — Как обычно высказав свои опасения, Анастасия сразу становилась легкой и беззаботной. Она как бы выполнила свою обязанность, предупредила, предостерегла, а дальше уж пускай кто как хочет. Если Евлентьев не пожелал озадачиться печальными ее предположениями, значит, пусть так.

Пробка с грохотом вырвалась из бутылки, ударилась в потолок, вернулась на стол, подпрыгнула и с легким звоном успокоилась на пустой тарелке.

Такой была встреча, неплохой она получилась, с шутками и тревожными опасениями. И легкий хмель был, и любовь средь бела дня, и недолгий сон...

А проснувшись, они допили шампанское и отправились на соседний Бутырский рынок за продуктами — с некоторых пор у Евлентьева появилась возможность покупать мясо, овощи, рыбу прямо на рынке, а не с вымороченных магазинных прилавков.

Тяжелая и неприбыльная торговля в электричках казалась дурным сном. И десятидневное пребывание в доме отдыха тоже казалось сном, тревожным, предостерегающим, но все-таки сном. С каждым днем пребывание в рузских лесах отдалялось, забывались подробности, забывались лица, к которым он привык там, выветрился запах пороха из одежды.

Как-то встретился Евлентьеву один из отдыхающих, но ни он не сделал попытки подойти, ни тот, хотя оба узнали друг друга. Прошли мимо, обменявшись лишь еле заметными кивками. Оба уже вернулись к своим именам, а если бы и состоялся разговор, они не знали бы даже, как кого зовут.

Самохин позвонил, как и обещал, через неделю.

— Привет, старик! — воскликнул радостно. — Как поживаешь?

— Все лучше и лучше! — тоже с подъемом ответил Евлентьев.

— Повидаться бы, а?

— Всегда готов!

— Ты помнишь, где мы встречались последний раз?

— У меня об этом сохранились самые прекрасные воспоминания! — воскликнул Евлентьев, но, кроме деланного восторга, была, все-таки была в его голосе легкая, почти неуловимая нервозность. И ладонь, сжимающая трубку, чуть увлажнилась, и Анастасия замерла в дверях с широко раскрытыми глазами, и почувствовал Евлентьев, как сердце его несколько раз тяжело ткнулось в ребра.

— Увидимся через полчаса, — сказал Самохин и повесил трубку автомата на железный раздвоенный рычаг в подземном переходе у Савеловского вокзала.

Евлентьев положил трубку, осторожно вдавив внутрь аппарата блестящие кнопочки.

Да, уже шел май.

Деревья на улице Правды покрылись зеленью, просохла земля, исчезла слякоть.

Руководство банков, озабоченное собственным престижем, следило за порядком.

Нанятые дворники подметали улицу, вскапывали газоны, высаживали деревца взамен сломанных, вырванных с корнем, вывороченных из земли во время постоянных разборок местного подрастающего поколения. Впрочем, с появлением вооруженных охранников, броневиков с деньгами, телохранителей с литыми затылками разборки переместились в глубинные дворы, а улица Правды постепенно принимала свой прежний вид, когда самое большое издательство страны выпускало здесь самые известные газеты и журналы, определявшие умонастроение сотен миллионов людей.

Теперь их умонастроение определяли банки, которые в считанные месяцы возвели здесь свои небоскребы и запрудили проезд броневиками и охранниками.

Мусорные ящики, мимо которых постоянно приходилось проходить Евлентьеву, тоже приобрели вид если и не чистоплотный, то хотя бы терпимый — вывезли завалы мокрой бумаги, подгнивших пакетов, тряпья, строительный мусор, оставшийся после ремонта квартир.

В общем, прибрали, чище стало.

Однако эти счастливые перемены нисколько не утешали Евлентьева, более того, не видел он этого весеннего великолепия, а если и шел с высоко поднятой головой, сунув руки в карманы, в легких кожаных мокасинах, купленных неделю назад, то все это была видимость, только видимость. Внутри у него что-то поскуливало, попискивало жалобно и тоскливо. Чувствовал Евлентьев, что рано или поздно придет время расплачиваться за самохинские щедроты.

Вот оно и пришло.

Самохин сидел в задрипанном своем «жигуленке», обхватив руль руками и положив на него голову. Печальная у него была поза, если не сказать убитая.

Когда Евлентьев уже сел на сиденье рядом, когда он, поерзав, нашел удобную позу, Самохин все еще сидел с опущенной головой.

— Что-то, я смотрю, разморило тебя весеннее тепло? — спросил Евлентьев, стараясь придать голосу если не игривость, то хотя бы уверенность. — Сломило добра молодца?

— Сломило, старик... Меня так сломило, что не знаю, разогнусь ли когда-нибудь, — Самохин поднял голову, и Евлентьев увидел в его глазах неподдельную загнанность, если не беспомощность.

— Что-то случилось?

— Да, кое-что произошло...

— Давай не тяни, — Евлентьев еще поерзал на сиденье, словно знал, что сейчас последует удар, от которого он может и не усидеть.

— Хорошо, — Самохин распрямился, взглянул вперед твердо и жестко, чуть вскинув подбородок, как бы мужаясь, как бы набираясь решимости для слов суровых и горестных. — Положение плохое... Мой банк на грани разорения. Выхода не вижу.

Есть, правда, одна возможность, но она за пределами законодательства.

— Так, — крякнул Евлентьев. — Ты меня, конечно, Гена, извини, но я ни фига не понял. Что случилось? Тебя ограбили?

— Красиво ограбили, старик! Изящно! Можно сказать, изысканно! Взяли кредит, пообещали вернуть с хорошим процентом и слиняли.

— Вообще пропали?

— Нет, все на местах сидят, жизни радуются, о здоровье спрашивают, благополучия желают. Но деньги не отдают.

— Много взяли?

— Больше миллиона долларов. Для моего заведения это много.

— И что говорят?

— Жди, говорят.

— Что я должен делать?

— А почему ты решил, что должен что-то делать? — растерялся Самохин, не ожидавший вопроса столь прямого. Что ж, ему предстояло привыкать к новому Евлентьеву, да что там ему, похоже, и сам Евлентьев не привык еще к новому самому себе. Его вопрос был неожиданным и для него тоже. Он сам слегка опешил, сам слегка испугался того поворота, который предложил.

— Ладно, Гена, — Евлентьев похлопал приятеля по колену. — Выкладывай... Кто этот твой должник? Авторитет воровской, бандюга-одиночка, банкир с криминальным уклоном...

— Банкир.

— И он ничего не боится?

— Похоже на то, старик.

— Но ведь нельзя ничего не бояться... Он что дурак?

— Он крутой.

— Крутыми бывают только яйца, — произнес Евлентьев слова, которые слышал в доме отдыха. Они понравились ему немногословной силой, в них чувствовалась готовность выйти против кого угодно.

— Ты думаешь? — Самохин тоже улыбнулся, услышав сравнение своего должника с яйцами.

— Я думаю о другом... Действительно ли он тебе должен? Может быть, должен как раз ты? Так тоже бывает, Гена, — Евлентьев пристально посмотрел на приятеля и понял, что его догадка весьма близка к истинному положению вещей. — Впрочем, это не имеет большого значения. Это не имеет никакого значения, если уж на то пошло... Не моего ума дело. Я правильно мыслю, Гена?

Самохин молчал.

Он оказался не готов к этому уровню откровенности, он был настроен говорить долго, путано, многословно, чтобы в конце концов Евлентьев сам догадался предложить свою помощь.

А вот так сразу, в лоб... Самохин должен был прийти в себя, усвоить ту новую манеру общения, которую предложил Евлентьев. Он, может быть, только сейчас осознал, что из дома отдыха под Рузой вернулся совсем другой человек, более прямой, жесткий, готовый на предельную открытость.

Евлентьев прекрасно понял состояние Самохина и не торопил его, наслаждаясь видом из окна машины. Ему нравилась вокзальная суета, движущиеся в разных направлениях люди, машины, автобусы, нравились торговые ряды, лотки, киоски. На площади было полно милиционеров с дубинками и автоматами, с рациями и мигалками на крышах спецмашин. Казалось, готовится крупная операция, казалось, вот-вот начнется кровавая схватка, и неизвестно, кто победит... — Ты хочешь мне помочь?

— спросил наконец Самохин.

— Гена, — Евлентьев усмехнулся, — ты так ставишь вопрос, будто я навязываюсь... Я не навязываюсь. Просто пытаюсь назвать вещи своими именами.

Иначе мы запутаемся.

— Ты думаешь...

— Гена... Ты ведь знал, в какой дом отдыха запихиваешь меня на десять дней?

Знал. Не во всех подробностях, но суть знал. Теперь и я знаю. Ты напомнил мне, сколько тебе это обошлось. В хорошую копеечку обошлась тебе моя новая и достаточно редкая профессия. Так зачем ты изображаешь из себя невинную девочку?

Этакого ребеночка с бантиками и в штанишках с оборками... Не надо, Гена. Это мы уже проехали.

— Думаешь, проехали? — Самохин произносил какие-то незначащие, невнятные слова, которые можно было истолковать как угодно.

— Гена... — Евлентьев помолчал, наблюдая, как толстый мужик в мятых штанах несется к троллейбусу, убедился, что мужик успел впрыгнуть в двери до того, как они захлопнулись за его спиной, и лишь после этого повернулся к Самохину. — Гена... Ты позаботился о том, чтобы я умел стрелять стоя, сидя, лежа, в падении, в приседании. Ты побеспокоился, чтобы я мог вести прицельный огонь из пистолета, автомата, карабина, чтобы я не растерялся при виде разрывных пуль, отравленных, кувыркающихся в теле, как... Ну, и так далее. Ты все это оплатил. Вопрос — зачем?

— Старик, ты же помнишь ту неприятность с газовым баллончиком? Тебе надо было на какое-то время уехать из Москвы... Я тебе это устроил.

— Спасибо, — Евлентьев кивнул, соглашаясь с Самохиным. — Благодаря тебе я освоил новую специальность, получил неплохое образование, очень нужное в наше время, думаю, хорошо оплачиваемое.

— Какую специальность ты получил? — Самохин все еще не мог произнести слова, ради которых пригласил на встречу своего приятеля.

— Специальность убийцы, Гена.

— Ты сошел с ума, старик! У меня приличный банк, я на виду, у меня вполне легальная деятельность... Нет, старик, ты меня с кем-то путаешь!

— Ну, ладно, — Евлентьев пожал плечами. — Пусть будет так. Приятно было повидать тебя. Если что понадобится, звони.

— Уже понадобилось, — решился наконец Самохин. — Уже, старик, так приперло, что дальше некуда.

— Слушаю тебя внимательно. Только хочу сказать... Ты ведь меня ни к чему не склонял? Верно?! И я тебе ничего не обещал. В дом отдыха ты меня запихнул без всякой задней мысли, правильно? Так уж оказалось, что довольно странными видами спорта занимаются в том доме отдыха... Но это чистая случайность, правильно?

— Да примерно так.

— И я там оказался по твоей просьбе, верно? Тебе неудобно было перед каким-то большим человеком, помнишь?

— Да, было, — неохотно подтвердил Самохин.

— И я не просил тебя платить пять тысяч долларов за мое образование?

— Не просил.

— Продолжай, Гена.

— Хорошо, — Самохин смотрел прямо перед собой в лобовое стекло, и лицо его было осунувшимся, будто он за последние полчаса перенес суровые испытания. — Я понял тебя. Ты не просил у меня пять тысяч долларов и не должен их мне. Я не правильно поступил, напомнив тебе о них. Сожалею.

— Ничего страшного, — успокоил приятеля Евлентьев. — Так что там у тебя?

— Ты можешь мне помочь. Задание достаточно невинное... Надо припугнуть этого типа.

— Того, у которого крутые яйца?

— Да.

— А убивать его не надо?

— Нет, не пришло время.

— Но оно придет? — уточнил Евлентьев.

— Поживем — увидим.

— Хороший пошел разговор, — Евлентьев весело взглянул на Самохина.

— Его надо хорошо припугнуть. Для начала. Он должен понять, что играет с огнем. Что есть некая сила против которой у него нет защиты.

— В чем будет заключаться это припугивание?

— Ты расстреляешь окна его квартиры. Несколько выстрелов. Но можешь выпустить всю обойму. Так будет даже лучше. И он поймет, что ходит по лезвию ножа.

— По стволу, — поправил Евлентьев.

— Не понял?

— Он поймет, что ходит по стволу, — пояснил Евлентьев. — А как он догадается, что это ты его запугиваешь?

— Об этом я сам позабочусь.

— Когда?

— Сегодня.

— Нас учили, что нужна подготовка.

— Не всегда. Ты подъедешь ночью, бабахнешь по окнам и отправишься домой спать.

— Покажешь, где эта улица, где этот дом?

— Да, прямо сейчас.

— Но еще светло?

— Я покажу тебе его окна, — и Самохин тронул машину с места. — Мы к нему и поедем.

— Поедем, — слово это Евлентьев произнес каким-то равнодушным тоном, в которое не было ни согласия посмотреть, ни готовности стрелять. Он всего лишь согласился с тем, что Самохин куда-то поедет, а он, Евлентьев, будет при этом сидеть в машине.

Ехать пришлось достаточно долго.

Сначала машина свернула на эстакаду, по Новослободской Самохин добрался до Садового кольца, свернул направо, под Триумфальную площадь, а от Министерства иностранных дел направился к Киевскому вокзалу. Оказавшись на Дорогомиловской, он снизил скорость и метров через триста въехал во двор.

Дом был большой, добротный, в свое время квартиры здесь получали люди достаточно значительные или те, кто мог прикинуться значительным. С тех пор сменилось поколение, а то и два, и теперь в доме жили потомки тех влиятельных, уважаемых, заслуженных граждан советской эпохи. Эти были помельче, победнее, какого-то сутяжного толка. И «новые русские» без большого труда уговаривали их расстаться со своими квартирами, тем более что предлагали за них неплохие деньги.

После ремонта квартиры становились совсем хорошими и постепенно наполнялись жильцами солидными, неторопливыми, молчаливыми. За них все говорили машины, на которых они приезжали, — приземистые, бесшумные, с затемненными стеклами, машины, которые выдавали новый стиль жизни, закрытый немногословный.

— Смотри, — Самохин показал рукой на угол дома. — Третий этаж. Видишь? Три окна выходят на эту сторону, три окна за углом. Не спутай только... Над его окнами бетонная лестница, видишь?

— Выйдем прогуляемся? — предложил Евлентьев.

— Ты что?! Мне здесь показываться?! Чему тебя учили?

— Стрелять.

— Окна запомнил?

— Вроде...

— Поехали, — и Самохин, не задерживаясь больше ни секунды, выехал со двора и помчался в сторону Кутузовского проспекта. Машина несколько раз дернулась, чуть было не заглохла, Самохин в спешке перепутал передачи, включил третью вместо первой, чертыхнулся, сзади раздался резкий осуждающий гудок, и мимо них, в десятке сантиметров промчался темно-зеленый джип.

— Ладно-ладно, катись, — проворчал Самохин. — Ну, так что? — повернулся он к Евлентьеву.

— Скажи мне, Гена, вот что... Ты уже расплатился со мной за эту стрельбу?

Или это был аванс?

— За эту стрельбу ты еще ничего не получил.

— А сколько получу?

— Тысячу долларов.

Евлентьев ничего не ответил, не торопясь, пересчитывал доллары в рубли, потом обратно. По его прикидкам, он должен был получить около шести миллионов рублей. Деньги неплохие, им с Анастасией при скромной жизни хватило бы на полгода без беготни по электричкам. Он уже хотел было согласиться, но не успел.

— Хорошо, полторы, — сказал Самохин, по-своему истолковав затянувшуюся паузу.

— Как скажешь, Гена... В рублях это десять миллионов, да? Но не будем же мы торговаться из-за таких пустяков. Только у меня одно условие... Это будет не сегодня. Отложим на денек-второй.

— Почему?

— По многим причинам... Я должен привыкнуть к мысли... Смириться с тем, что я выхожу на военную тропу.

— Побить стекла — это военная тропа?

— Не надо, Гена, пудрить мне мозги. Ты сам знаешь, что дело не в битье стекол. Дело в стрельбе боевыми патронами. Дело в прицельной стрельбе. И еще...

Я должен побывать в этом дворе, познакомиться с обстановкой, условиями, особенностями.

— Смотри не засветись.

— Постараюсь, Гена.

— У тебя есть машина?

— Нет.

— Как же будешь смываться?

— Не знаю, пока не знаю.

Самохин свернул перед самой станцией метро «Кутузовская» вправо и, проехав сотню метров по тихому, безлюдному переулку, остановился. Некоторое время смотрел в зеркало заднего обзора, убедившись, что ничего подозрительного нет, снова заговорил, не глядя на Евлентьева.

— Считай, что эта машина твоя. Я тебе ее оставляю, прямо сейчас. Сам доберусь на метро. В бардачке все документы. Они выписаны на твое имя. Права, техпаспорт... Там только твоей подписи не хватает.

— Когда же ты успел?!

— Работаем, старик, работаем, — улыбка чуть тронула тонковатые губы Самохина. — Там же, в бардачке, лежит «Макаров» с одной обоймой. Этого тебе хватит. Дело сделаешь, пистолет выброси.

— Выброшу, — кивнул Евлентьев.

— Постарайся хорошо выбросить. Чтобы не нашли.

— Понял, Гена. Я все понял. Как долго я могу пользоваться этой машиной?

— Пока мы работаем вместе, она твоя.

— Потом отнимешь?

— Не думай об этом, старик... Отработаешь. Если уж очень прикипишь к ней...

Подарю.

— Насовсем?! — с преувеличенным восторгом воскликнул Евлентьев, и Самохин чутко уловил издевку в его голосе.

— Вопросы есть? — спросил он сухо.

— Нет, Гена, я сообразительный. Я понятливый, Гена.

— Тогда будь здоров. — И Самохин, выйдя из машины, быстро зашагал к станции метро, скрытой за деревьями. Пока они сидели в машине, прошел небольшой весенний дождь, и свежая листва слегка поблескивала влажно и свежо. Самохин поднял воротник куртки, провел руками по волосам, перебежал через проезжую часть и скрылся за деревьями.

На Евлентьева он так и не оглянулся.

— Ну что ж, Гена... Будь здоров, — вслух проговорил Евлентьев и потянулся к бардачку проверить, все ли там в порядке, все ли на месте из того, о чем только что сказал Самохин.

Осторожным становился Евлентьев, предусмотрительным.

* * *

На следующее утро Евлентьев пораньше отправился к банку Самохина. Ему хотелось посмотреть на своего приятеля в привычном для того облике, в привычном окружении. Он заранее подъехал на площадку перед банком и пристроился за темно-зеленым джипом. Подходили сотрудники, посверкивая начищенными туфельками, хромированными уголками чемоданчиков, пробегали девушки в распахнутых плащах и коротких юбчонках, но и тех и других было немного, совсем немного.

Черный «Мерседес» подошел, когда до девяти оставалось ровно пять минут.

Наверняка машина была вымыта этим же утром, на стекле и крыше посверкивали капли влаги, охранник в серой форме и с коротким автоматом на животе отделился от входа и неуловимым движением в полупоклоне распахнул заднюю дверцу. Самохин ступил на асфальт легко, молодо, даже радостно. Кому-то кивнул, кому-то махнул рукой и быстро, не медля ни секунды, зашагал к подъезду. В сером посверкивающем костюме, в белоснежной рубашке, в блестящих туфлях на тонкой подошве, с небольшим, совсем тоненьким чемоданчиком.

Дверь перед ним распахнулась как бы сама по себе и как бы сама по себе мягко закрылась за спиной. Охранник тут же занял позицию у входа, «Мерседес» неслышно сдвинулся в сторону и остановился невдалеке на свежем после утренней поливки асфальте.

Евлентьев увидел то, что хотел увидеть.

Последнее время Самохин появлялся на задрипанном «жигуленке», в серой нейлоновой куртке, застиранных джинсах, и Евлентьеву просто необходимо было увидеть его во всем блеске, чтобы еще раз убедиться, что тот все-таки банкир, что есть у него и штат, и охрана, и «Мерседес», а все, что происходит между ними, — серьезно.

Выбравшись из Сретенских переулков, Евлентьев по Цветному бульвару добрался до Садового кольца и направился на Дорогомиловскую. Дом, который вчера показывал ему Самохин, он узнал сразу. Серая лепнина над тремя угловыми окнами, третий этаж, такие же три окна за углом — все совпадало. Ошибки тут быть не могло.

Машину Евлентьев оставил на улице, за углом. Неопределенного красновато-грязного цвета, немытые стекла, забрызганный грязью номер... Никакого внимания она не привлекала ни у водителей, ни у пешеходов. Не привлекал внимания и сам Евлентъев — короткая светлая бородка, не слишком густые усы, темные очки, джинсы, плащевая куртка...

Нет, обратить на него какое-то внимание было просто невозможно.

Евлентьев обошел двор, убедился, что выезд есть и на Дорогомиловскую, и на соседнюю улицу. Нигде не уложены злобно-заботливой рукой фундаментные бетонные блоки, нигде не вырыты канавы. Ему необходимо было найти место, с которого он мог бы незамеченным выстрелить не менее пяти раз, такое условие поставил Самохин. Попаданий должно быть несколько, иначе все будет истолковано достаточно невинно — дескать, шальная пуля залетела в окно, озорники, дескать, балуют.

Двор был самым обычным.

Отсыревшие, полусгнившие скамейки под деревьями, стол доминошников, покрытый куском жести, детская площадка со сломанными качелями, ржавые ракушки гаражей...

Вот эти самые ракушки и привлекли внимание Евлентьева. Построены они были в разное время, похоже, без должного разрешения властей, поскольку располагались беспорядочно, кривыми рядами, а то и одиночными бородавками — в полном соответствии с наглостью и отчаянностью владельцев. У кого сколько набралось нахальства, столько тот и занимал места. Попадались и гаражи из жести, из шлакоблоков, из кирпича. Между ними были достаточно широкие проходы, во всяком случае, боком и втянув живот можно было протиснуться почти везде. Некоторые проходы были чистыми, свободными, иные завалены дворовым мусором, а то попросту использовались в качестве общественных туалетов.

Еще раз обойдя гаражи и убедившись, что проезды не тупиковые, что и между гаражами можно если уж не пройти, то протиснуться, Евлентьев, не задерживаясь, вышел на улицу и направился к машине.

Если бы кто-нибудь вздумал понаблюдать за ним пристально и подозрительно, то единственная мысль, которая могла прийти в голову такому наблюдателю, — приспичило человеку, и весь тут сказ. За день между этими гаражами наверняка несколько десятков человек справляют свою нужду.

— Выпьешь что-нибудь? — спросила Анастасия за ужином.

— Знаешь... Воздержусь.

— Ты стал меньше пить.

— А что, заметно?

— После дома отдыха вообще почти не пьешь.

— Это хорошо или плохо?

— Плохо.

— Почему?

— Потому что у тебя для этого есть причина, о которой ты не можешь мне сказать.

— Да нет, — смутился Евлентьев от такой проницательности. — Не хочется, и все... Я наверстаю, — заверил он. — Ты еще будешь меня останавливать, за руки хватать.

— Вечером собираешься куда-то?

— С чего ты решила?

— На тебе джинсы, Виталик. Ты не стал надевать домашние штаны. И рубашку не переодел. Если бы ты собирался к Варламову выпить стопку водки, то наверняка сказал бы мне об этом. А ты молчишь. И в глаза не смотришь. И водку не пьешь. И меня не целуешь. И душ не принимаешь.

— Анастасия! — вскричал потрясенный Евлентьев. — Да ты настоящий следователь!

— Настоящий? — улыбнулась Анастасия и положила руку на плечо Евлентьева. — Нет, Виталик... Настоящий впереди.

— Говори, да не заговаривайся! — шутливо заорал Евлентьев.

— Когда выходишь?

Евлентьев помолчал, поводил пальцем по скатерти, посмотрел на экран, где ерзающая и подмигивающая Дикторша взахлеб материла президента Белоруссии, тяжело вздохнул, бросил взгляд на часы, сморщил лоб, пошевелил губами, что-то подсчитывая.

— После одиннадцати.

— Со мной не хочешь посоветоваться? Евлентьев опять надолго замолчал. Он посмотрел на худенькие плечи женщины, на ее тонкие запястья, которые казались еще более тонкими рядом с подвернутыми рукавами свитера, и, опять набрав полную грудь воздуха, осторожно выпустил его из себя.

— Чуть позже, — сказал он.

— Ну-ну, — обронила Анастасия. — Надолго?

— На час.

— Управишься?

— Надеюсь.

— Ты один?

— Да.

— Это хорошо.

— Почему?

— В таких делах лучше быть одному.

— В каких делах? — мертвым голосом спросил Евлентьев.

— Ладно, Виталик... Не будем. Замнем для ясности.

— Какие-то упреки, какие-то намеки, — пробормотал Евлентьев. — Я могу внести достаточную ясность...

— Пойди посмотри на себя в зеркало, — усмехнулась Анастасия, выпуская к потолку струю дыма. — Пойди-пойди!

Евлентьев послушно поднялся, прошел в ванную и, включив свет, уставился на себя в зеркало. На него смотрел осунувшийся тип со светлой бороденкой, усы, правда, были чуть потемнее, на шее билась нервная жилка, а глаза... Да, глаза его были расширены больше обычного, и сколько Евлентьев ни искал в них усмешку, иронию или еще что-нибудь легкое и беззаботное, не нашел. Загнанными были его глаза, и в них металась если не паника, то что-то на нее похожее.

За стол он вернулся озадаченным, молча сел и, не глядя на Анастасию, принялся жевать, даже не разобрав толком, что именно он сует в рот.

— Ну как? — спросила Анастасия.

— Ничего глаза... Жить можно.

— Но радоваться жизни... Вряд ли, да?

— Слушай, Анастасия... — Евлентьев поднял глаза. — Тебе не противно все время оказываться правой?

— Нет, не противно, Виталик... Но иногда бывает тягостно.

— И сейчас тоже?

— Да.

— Но хоть иногда эта тягостность тебя отпускает?

— Вот когда вернешься сегодня ночью без хвоста... Я переведу дух... Но ненадолго, как мне кажется.

— Ладно, разберемся. — Евлентьев не смог больше продолжать этот разговор.

Каким-то голым он себя чувствовал, ярко освещенным, на виду у всех, и прикрыться было нечем и спрятаться не за что.

— Слушай, — сказала Анастасия отстраненным голосом, — может быть, я тебе понадоблюсь? Если что, скажи... Могу кое-чем рискнуть.

— А чем ты можешь рискнуть?

— Свободой, жизнью, молодостью... Что у меня еще есть... У меня больше ничего и нету.

— Не так уж и мало.

— Видишь ли, Виталик... И свобода, и жизнь, и молодость... Это все необработанные алмазы, они ничем не отличаются от простых булыжников. Чтобы они засверкали, чтобы все вокруг увидели их ценность... Их надо огранить, вставить в достойную оправу, поместить рядом с человеком, который бы знал им истинную цену, был бы счастлив ими обладать... Готов был бы отстоять их или хотя бы попытаться отстоять, если кто-то дурной и поганый вдруг позарится на эти сокровища...

Все это Анастасия говорила медленно, будто даже равнодушно, но только по сверкающей слезинке Евлентьев понял, как давались ей эти слова. Анастасия смотрела прямо перед собой на экран телевизора, разноцветные сполохи реклам проносились по ее лицу, как далекие зарницы от жизни чужой и недоступной.

Евлентьев поднялся, взял ее за тонкое запястье, привлек к себе, заставил спрыгнуть с кресла, подвел к кровати и, подтолкнув женщину на мохнатую накидку, сам улегся рядом. Так и не сняв больших, чуть затемненных очков, Анастасия положила Евлентьеву голову на плечо и затихла.

— Авось, — сказал после долгого молчания Евлентьев. И через некоторое время повторил:

— Авось.

— А сердце твое бьется ровно, — негромко сказала Анастасия.

— Пустое сердце бьется ровно, — поправил Евлентьев и не смог удержаться от продолжения, уж больно кстати оно пришлось:

— В руке не дрогнет пистолет.

— Не дрогнул пистолет, — на этот раз поправила Анастасия.

— Пусть так... Пусть так, — Евлентьев скосил глаза на часы.

— Виталик... А почему бы тебе не сказать как-нибудь под настроение, после первой или пятой рюмки... Почему бы тебе не сказать, что ты немного любишь меня?

В голову не приходило? Может быть, приходило в какое-нибудь другое место, а, Виталик?

— Не знаю... Не знаю...

— Знаешь, говорить не хочешь.

— Хорошо, скажу, — голос Евлентьева, кажется, лишился всякого выражения, отсутствующим тоном он как бы заранее отрекался от неточно сказанного, не правильно понятого.

— Скажи.

— Мне кажется... Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется... Чтобы говорить о любви, чтобы объясняться в любви, нужно иметь основания...

— Достаточно просто любить.

— Нет, недостаточно. Я не имею права говорить о любви, оставаясь нищим, убогим, зависимым... За словами о любви предполагается, что я могу что-то для тебя сделать, что я могу огранить алмаз, о котором ты говорила... — Евлентьев опять посмотрел на часы.

— Тебе пора? — приподнялась Анастасия.

— Да.

— Но мы еще поговорим об этом?

— У нас будет уйма времени, — заверил Евлентьев. — У нас будет столько времени, столько времени...

Ночная Москва нравилась Евлентьеву, и, когда была возможность, он старался не нырять в подземелья метро, а передвигаться по поверхности. Сверкающие витрины, светофоры, уличные фонари — все это создавало если не праздничное, то какое-то взволнованное, тревожное настроение. Теперь же, когда у него появилась возможность ездить на машине, почти на своей машине, это ощущение не исчезло.

Уже после восьми вечера улицы пустели, бесконечные пробки, которые стали возникать там, где совсем недавно даже машины появлялись нечасто, рассасывались, и было странно представить эти вот свободные, пустынные улицы плотно забитыми машинами. Благодаря неустанным усилиям новых властей общественный транспорт исчезал быстро и, похоже, навсегда. Сокращались автобусные маршруты, троллейбусы остались лишь на главных улицах, и теперь по поверхности Москвы надежнее всего можно было передвигаться только на личном транспорте, естественно, тем, кто таким транспортом обладал. Остальные граждане носились под землей, не видя солнечного и лунного света, и бывали счастливы, когда им сообщали о новых станциях метро, о больших планах по рытью подземных нор, бывали счастливы, когда им удавалось без помех втиснуться в вагон метро и замереть на несколько остановок, выключив сознание и смирившись с собственной участью.

К двенадцати ночи улицы освобождались от машин полностью, и только изредка проносились джипы, «Мерседесы», «Вольво», владельцы которых чувствовали себя просто обязанными обгонять все, что движется, с какой бы скоростью оно ни двигалось. Их охватывала злая обида и оскорбленность, когда что-то им мешало обогнать, прижать, срезать.

Езда всегда успокаивала Евлентьева, и он почти не ощущал того нервного озноба, с которым вышел из дома. Анастасия проводила его до порога, поцеловала в щеку, скривила подбадривающую гримасу, не дрейфь, дескать, и чуть ли не силком вытолкала на площадку. Не могла, не могла Анастасия провожать слишком долго, стоило Евлентьеву затянуть прощание на несколько минут, и она уже не отвечала за себя, за свои слова.

У Министерства иностранных дел Евлентьев свернул к Киевскому вокзалу и через минуту ехал по Дорогомиловской. А еще через несколько минут остановил машину в неприметном переулке, вплотную прижавшись к бордюру. Впереди, это он уже знал, свободный проезд к Кутузовскому проспекту, на котором не было ни единого светофора чуть ли не до самой Кольцевой дороги.

Во двор он вошел быстрой, озабоченной походкой опаздывающего жильца. Ни влюбленных парочек, ни бессонных старух, ни ненасытных поддавал он не встретил, хотя прошел по двору полный круг все той же походкой с видом забитым и несчастным. На последнем повороте свернул в сторону и через несколько метров оказался зажатым среди гаражей. Он как бы исчез из поля зрения, и если бы кто-то подозрительный и неусыпный наблюдал за ним, то увидел бы лишь, что человек, который так торопился домой, скорее всего добрался до нужных дверей.

Присев в узкой щели между двумя железными гаражами, Евлентьев на несколько минут замер, ничего не предпринимая. Никто не шел за ним, никто не пытался узнать, куда он пропал и чем занимается.

Прошло минут пять. Потом еще около того. Изредка доносились голоса, шум подъезжающих машин, но и эти звуки постепенно замерли. Теперь Евлентьев слышал лишь собственное дыхание: Собираясь сюда, он надел темную куртку и неизменную свою вязаную шапочку, в которых ходила половина москвичей и женского, и мужского пола.

Приподнявшись, он увидел прямо перед собой окна, которые и показывал ему два дня назад Самохин. Окна были задернуты шторами, и сквозь них пробивался лишь тусклый, еле заметный свет. В квартире не спали, но это не имело для Евлентьева слишком большого значения. Ему нужно было выполнить порученное дело, и он его выполнит.

Может быть, недостаток опыта сыграл свою роль, может быть, безоглядная уверенность, что все обойдется, но Евлентьев почти не чувствовал волнения.

Машина стояла за углом, мотор еще не успел остыть и заведется от одного прикосновения ключа, а в том, что машина в порядке и заводится легко и уверенно, Евлентьев уже успел убедиться.

Сунув руку к поясу, он нащупал пистолет. Он был прохладным, но не холодным, нет. Евлентьев не ощутил никаких особых чувств, он просто прикинул расстояние, положил руку с пистолетом на крышу ракушки, осмотрелся. Пришла та уверенность, которую он испытывал совсем недавно в доме отдыха.

Там у него все получалось, должно получиться и здесь.

Вдруг колыхнулась штора за окном, которое ему необходимо было расстрелять.

Похоже, кто-то из жильцов выглянул, осмотрелся и поплотнее задернул штору.

Естественно, никто не будет стоять в первом часу ночи перед задернутой шторой, и стрелять можно было в полной уверенности, что задание он не перевыполнит.

— Ну ладно, — негромко проговорил Евлентьев. — Авось, — повторил он словцо, сказанное недавно Анастасии.

Ствол пистолета тускло мерцал в слабом свете редких фонарей, немногих светящихся окон. Прицелившись, Евлентьев убедился, что нужные окна вполне доступны и по расстоянию, и по отсутствию помех. Ветви разросшегося клена оказались чуть в стороне, и это тоже было кстати. Он передернул затвор, сдвинул кнопку предохранителя. Теперь уже ничто не могло помешать ему выполнить маленькую просьбу лучшего Друга, банкира и красавца.

Первый выстрел прозвучал неожиданно для самого Евлентьева. Но он же снял напряжение. И Евлентьев, уже не обращая внимания ни на что вокруг, сделал еще несколько выстрелов. Спокойно, прицельно, сосредоточенно.

Нажав курок в очередной раз, он услышал лишь слабый металлический щелчок. И только тогда понял, что патроны кончились, что выпустил он, оказывается, всю обойму, причем удачно выпустил, ему хорошо было видно, что все пули легли в цель, что все три окна оказались поврежденными, он услышал даже слабый звон стекол, разбивающихся об асфальт.

Шторы за окном дергались и колыхались. Одна из них от пуль сдвинулась в сторону, и из окна ударил яркий свет. Но он тут же погас. Видимо, жильцы бросились к выключателям и погасили свет.

После этого Евлентьев, не задерживаясь ни секунды, не оглядываясь по сторонам, не приседая и не прячась, вышел из гаражей и быстрой, но сдержанной походкой, не испытывая даже желания сорваться на бег, пересек освещенное пространство перед аркой, вошел в ее тень и только тогда оглянулся.

Все было спокойно. Никто не возник в свете фонаря, никто не пытался его преследовать.

— Это хорошо, — сказал Евлентьев вслух и, сунув пистолет под мышку, вынул из кармана ключи, открыл дверцу машины, стараясь делать это медленнее, еще медленнее. Но не потому, что форсил, нет. Он знал, сколько времени уходит на судорожное, паническое тыканье ключа в скважину, как дрожат при этом руки, как все становится ненадежным, зыбким и опасным. Наслушался он об этом достаточно в доме отдыха и потому открывал дверцу, может быть, излишне замедленно. Но зато никто, увидев его в этот час, слишком поздний час для добропорядочных, законопослушных граждан, не заметит в его действиях ничего подозрительного — ковыряется мужик с ключами, ну и пусть ковыряется, поддал, наверное, но это уже забота гаишников.

Дверь открылась.

Выдернув ключ из замка, Евлентьев нащупал другой ключ и вставил его в замок зажигания. Машина завелась легко и уверенно. Тут же, уже не медля, он тронулся с места. Секунд через тридцать-сорок Евлентьев был уже на Кутузовском проспекте. И хотя редкие машины мчались со скоростью не меньше ста километров, обгоняя и покрикивая на него нервными гудками он шел где-то около семидесяти, в третьем ряду от осевой линии.

Вряд ли прошло три-четыре минуты, а он уже миновал Триумфальную арку, свернул вправо и, развернувшись в тоннеле, поехал в обратную сторону. Теперь он уже торопился с окраины, из Подмосковья, ближнего или дальнего.

Бывает, подзадержался мужик, торопится домой.

Миновав Киевский вокзал и оказавшись уже на мосту, Евлентьев спохватился — пистолет все еще торчал у него под мышкой.

— Ни фига себе! — воскликнул он изумленно. — Ни фига себе, — повторил уже озадаченно.

Его предупреждали о том, что в подобных случаях человек часто не соображает, что делает, какие ошибки, какие непоправимые оплошности может совершить. Притормозив и прижавшись к правому ряду, почти царапая колесами бордюр, Евлентьев опустил стекло и, взяв пистолет за ствол, с силой швырнул его через перила. Всплеска он не услышал, потому что тут же прибавил скорость и через десять-двадцать секунд выскочил на Садовое кольцо.

Теперь уже никто не сможет доказать, что он был в том дворе, что стрелял по окнам, никто, даже если Самохин укажет на него пальцем, назовет все обстоятельства...

Недоказуемо!

Остались, правда, частицы пороха на правой руке, осталась на подошвах грязь из той щели между гаражами, осталась невидимая связь между Самохиным, хозяином расстрелянной квартиры и Евлентьевым, но все это нечто косвенное, неуловимое и опять же недоказуемое. Порох он смоет через двадцать минут, подошвы тоже надо будет почистить, хотя вряд ли возможно очистить их так, чтобы не осталось совершенно никаких следов, но все это чепуха, все это, ребята, манная каша по белой скатерти!

Последние слова Евлентьев произнес вслух, как раз когда с Триумфальной площади сворачивал вправо, на Тверскую, к Кремлю. Не надо было ему туда ехать, не надо было, но как-то уж быстро он расслабился, а знал ведь, твердо знал, что нельзя, что расслабиться он имеет право только через неделю, не раньше. Неделю он еще будет находиться в шоке, в том шоке, когда невольно совершаешь, сам того не замечая, поступки глупые и опрометчивые, когда в опьянении удачей начинаешь нести чушь, заигрывать с судьбой, поддразнивать ее, подшучивать над ней...

Плохо это, очень плохо.

Когда Евлентьев миновал Центральный телеграф, когда он уже, дождавшись зеленой стрелки, сделал разворот в обратную сторону, на пути его возникла черная фигура гаишника. Он помахал своим идиотским жезлом, приглашая прижаться к правой стороне, к бордюру. И только тут спохватился Евлентьев, ужаснулся и понял, что самое лучшее — подчиниться, покаяться, в чем бы ни заключалась его вина, откупиться, в конце концов, если представится случай.

— Права! — Гаишник протянул руку. Взяв книжицу, он без внимания полистал ее, обошел вокруг машины.

— Почему нет брызговиков? — спросил холодно, одним тоном своим давая понять, что никаких дружеских бесед с ним затевать не надо и никаких объяснений ему тоже в общем-то не требуется. А что ему нужно, господин водитель должен сам догадаться.

— Каких брызговиков? — не понял Евлентьев.

— Не знаешь, что такое брызговики? — удивился гаишник. — Значит, надо снова пройти материальную часть, сдать на права, повесить брызговики...

— Куда их повесить?

— На задницу себе повесь! — рассмеялся наконец гаишник. — Значит, так...

Сберкассы открываются в десять утра, заплатишь штраф, придешь в управление за правами. Вопросы есть?

— Может, это... Того... Сами все и решим? А? Давай, старик, сейчас рассчитаемся, а? — Евлентьев сознательно ввернул словечко, которым часто пользовался Самохин. Он уже по себе знал, что обращение «старик» вносит в разговор нотку доброжелательства, если не сообщничества.

— Не понял? — нахмурился гаишник, но все-таки уловил Евлентьев в его голосе готовность все решить полюбовно.

— Затерялась тут у меня одна бумажка на черный день, отдам ее тебе, и расстанемся друзьями, — Евлентьев вынул из кармана сложенную купюру в сто тысяч рублей и протянул гаишнику.

— Сам печатаешь? — спросил тот, возвращая права.

— Когда время есть.

— Ну тогда дуй... Если остановят у Белорусского, скажи, что уже поговорил со мной.

— Счастливо, — и Евлентьев деревянной походкой подошел к машине, не торопясь сел, опустил ручной тормоз, медленно сдвинулся с места. Только сейчас дошло до него, какой опасности он избежал. Завтра утром все права, изъятые по Москве в эту ночь, оказались бы на столе у следователя, который будет заниматься стрельбой в районе Дорогомиловской. А так права в кармане, номер его гаишник вряд ли запомнит, а деньги заставят его молчать.

У Белорусского вокзала никто его не остановил, и, проскочив квартал по боковой дороге, он свернул на улицу Правды. Слепяще пылали огни казино, из переулка полыхнуло зарево еще одного казино, здание банка было ярко освещено, и охранники с короткими автоматами лениво прохаживались между броневиками, которым завтра предстояло развозить по Москве тонны денег.

И здесь никто не остановил Евлентьева. Бросив взгляд на верхние этажи, он убедился, что его окно светится, Анастасия не спит. Она наверняка видела из окна подъезжающую машину и уже стоит у двери — ждет, когда громыхающий лифт остановится на этаже.

«Сегодня она меня заждалась, — подумал Евлентьев, запирая машину. — А там... Там будет видно. Авось».

Следующим вечером, сидя в мастерской, в компании Зои, Варламова, его сына Миши и какого-то заблудшего и пьяного художника из Калуги, Евлентьев смотрел по телевизору московскую уголовную хронику.

Что-то рассказывала про инопланетные контакты Зоя, взбрыкивал от восторга молодой Варламов, сам Юрий Иванович носился по мастерской, заваривая чай, расставляя чашки, нарезая хлеб, потом метнулся в соседнюю булочную за пряниками.

Шла обычная вечерняя жизнь, и бутылка, которую принес Евлентьев, опустела быстро и незаметно. Увидев это, Варламов достал заветную бутылочку, и беседа, вольная и беззаботная, продолжалась.

А Евлентьев, что-то говоря, что-то отвечая и поддакивая, неотрывно смотрел на экран телевизора — показывали уже знакомый ему двор, щель между гаражами, рассыпанные там гильзы. Какой-то полный милицейский работник хмуро рассказывал, что все гильзы найдены, что по окнам известного банкира выпущена полная обойма из пистолета Макарова. Сам пистолет не обнаружен, но можно не сомневаться в том, что стрелявший наверняка уже от него избавился. Далее человек на экране высказал твердую уверенность, что покушение совершил профессионал, человек опытный и поднаторевший в делах подобного рода.

Евлентьев снова и снова всматривался в ту щель между гаражами, в которой он сидел вчера, остро ощущая устоявшийся запах мочи. И еще подумал он тогда, что, наверное, всегда или почти всегда преступление пахнет или, лучше сказать, воняет мочой. Течет ли она из трупа, или же преступления совершаются там, где стоит вонь человеческих отходов.

Следующие кадры о покушении на банкира заставили Евлентьева побледнеть. На экране возникла больничная палата. Журналист, азартно поблескивая глазами, с каким-то охотничьим жаром рассказывал, что находится в Институте Склифосовского, что жизнь банкира вне опасности, что врачи всю ночь боролись за его спасение и вроде бы того, что победили, к утру стало ясно, что больной выживет.

После этого на экране возникло упитанное, мясистое лицо человека с перебинтованной головой. Слабым, хриплым голосом он сказал, что не имеет версии происшедшего, что ночная стрельба полная для него неожиданность, поскольку его банк — заведение серьезное и никаких рискованных шуток со своими клиентами не допускает. Пострадавший заверил, что врагов у него нет и никогда не было. И, остро взглянув в объектив, добавил, как показалось Евлентьеву, глядя именно ему в глаза, что нет ничего тайного, что не стало бы явным, и он приложит все свои оставшиеся силы и всю финансовую, охранную мощь банка, чтобы это тайное стало явным как можно скорее.

Это была открытая угроза, и Евлентьев все прекрасно понял.

А потом на экране телевизора пошли кадры, от которых у него остановилось дыхание. Оказывается, был свидетель, был человек, который в момент выстрелов находился во дворе и видел, собственными глазами видел, как наемный убийца в темной куртке и вязаной шапочке сразу после покушения вынырнул из гаражей и бросился в арку. Через несколько секунд взвыл мотор машины, и когда свидетель, какой-то полоумный старикашка, выглянул из арки, то увидел лишь красные огни удаляющейся машины.

Дальнейшие слова передачи успокоили Евлентьева, и он облегченно перевел дух. Старикашка, не показанный, правда, на экране в целях безопасности, настаивал, что это была какая-то иномарка темного цвета, Wo в ней сидели двое.

Один, видимо, стрелял, второй поджидал сообщника в машине с заведенным мотором.

По рассказам старикашки составили подробный словесный портрет, и тут же, в передаче, итог усилий милицейских художников был показан на экране. Ев-лентьев увидел громилу с тяжелым взглядом, короткой черной бородой, с массивным подбородком и выступающими скулами. Получился явно кавказский тип человека, а авторы передачи не только не скрывали этого, но и открытым текстом заявили, что следствие отрабатывает кавказский, другими словами, чеченский след, поскольку последнее время именно чеченцы выступают на бескрайних российских просторах криминальными возмутителями спокойствия.

— Пока нет оснований впрямую обвинять чеченцев в совершении этого кровавого преступления, — заявил ведущий передачи, — однако, насколько нам известно, следствие активно изучает документы пострадавшего в поисках финансовых связей с Чечней.

Евлентьев досмотрел до конца, осторожно, будто за ним уже наблюдали с подозрением и пристальностью, перевел дух и только тогда обратил внимание, что младший Варламов опять допрашивает Зою о ее потусторонних приятелях, а та, порозовевшая и признательная за внимание к ее персоне, снова и снова рассказывала, как однажды ночью колыхнулась занавеска на ее окне и вошло существо с туманными неясными очертаниями, бесшумно приблизилось к ней сгустком темноты, и она почувствовала прикосновение мягкое, холодное и безжалостное.

Замерев от ужаса и не в силах произнести ни звука, Зоя ждала, что будет дальше, а дальше началось такое, от чего она вот уже несколько лет прислушивается к себе — не завелось ли в ней какое-нибудь инопланетной существо.

— Вы сколько выпили в тот вечер? — хохотал Миша, встряхивая кудрями и призывая всех присоединиться к его веселью.

— За свои пили, — потупилась Зоя.

— А пастух?

— Что пастух?

— Он признался в прелюбодеянии?

— Признается, как же, — вздохнула Зоя.

— А это туманное существо из межзвездного пространства? Напоминает о себе?

— Голоса его я не слышала, но во мне как бы прозвучали слова, внятно так, явственно... Но такая в них сила, такая мощь...

— Представляю, — обронил Варламов.

— Не представляешь, — Зоя печально покачала головой. — И говорит он... Мы, говорит, еще встретимся, и даже дату назвал, год... И место определил.

— И когда же все это произойдет? — Миша даже грудью к столу припал.

— Не скажу, — тихо ответила Зоя. — И не выпытывай. Как раз этого я никому не скажу.

Евлентьев молча взял бутылку с остатками водки и разлил по стаканам. Не веселили его сегодня межпланетные похождения Зои, внутри все было сжато, как в судороге. Слова в него проникали с трудом, и все, что видел он, казалось неживым, ненастоящим.

Снова и снова Евлентьев протискивался между гаражами, скользил по залитой мочой земле, снова вздрагивал и дергался в его руке короткоствольный «Макаров» и сыпались на землю со слабым, приглушенным звоном стекла из окон мордатого банкира. И опять мелькала перед глазами ночная дорога, поворот у Триумфальной арки, гаишник на Тверской и Анастасия в прихожей, дрожащая от внутреннего озноба.

Ничего не спросила она у него в ту ночь, ничего не сказала, разве что самые простые, будничные слова, которые могла произнести в любой другой вечер.

— В ванную пойдешь?

— Да, надо бы...

— Есть будешь?

— Выпил бы чего-нибудь.

— Водка?

— Немного.

— Самохин звонил.

— И что?

— Сказал, что еще позвонит. Каким-то он нервным показался, не то перепуганный, не то рассерженный.

— Перебьется.

— Оставь туфли, я помою.

— Я сам.

— Оставь, сказала! Ты же не знаешь, где щетка! Наутро Евлентьев обнаружил свои туфли не просто вымытыми, а чуть ли не протравленными каким-то стиральным порошком. Такие туфли уже сами по себе могли вызвать подозрение чистотой при их поношенности. И он надел их тут же, пошел в магазин, забрел к художникам, пошатался по улице. Теперь на них и в самом деле не было мочи из гаражных щелей.

— Какой-то ты не такой, Виталик! — сказал Варламов.

— Маленько есть.

— Перебрал, наверно, вчера? — предположила Зоя.

— Маленько было, — не стал отрицать такой версии Евлентьев.

— Смотри, — сказала Зоя. — А то могу сходить...

— Сходи, — вяло кивнул Евлентьев и, порывшись в карманах, дал Зое пятьдесят тысяч.

— Ого! — воскликнул Миша восторженно. — Хорошо идет торговля?

— Идет.

— Богатеем не по дням, а по часам?

— Вроде того, — Евлентьев отвечал однообразно и как-то обессиленно. Не хотелось ему вступать в словесный перебрех, и он произносил слова, которые сами подворачивались, не задумываясь даже, насколько они неуместны.

— Ты чайку махани, — посоветовал Варламов. — Махани чайку-то... Оно и отпустит, оно и полегчает. А то, я смотрю, у тебя и в самом деле перебиты, поломаны крылья, а?

— И нет в моторах былого огня, — улыбнулся Евлентьев.

— Будет, — твердо заверил Варламов. — Так всегда бывает и со всеми... То нет огня, то он есть, то нет, то опять гудит из сопла так, что смотреть страшно.

Знаешь, что я тебе скажу... Всегда есть опасный соблазн настроение сегодняшнего утра, или вчерашнее состояние твоего кошелька, или ночные слова женщины продлить в будущее, дескать, наверное, так будет всегда, всегда будет пустота в душе, будет пуст твой кошелек и отношения с женщиной будут пусты и беспросветны.

— Если она останется.

— Значит, всегда будет пустота после ее ухода! — подхватил Варламов. — Чушь, Виталик. Так не бывает.

— А как бывает?

— Иначе. Жизнь течет, и все меняется. Сегодня я пью водку, а завтра буду писать Николая Чудотворца. Это грех, конечно, но что делать... Я покаюсь, помолюсь, и, возможно, Бог меня простит. Как ему не простить, кто-то ведь должен писать иконы, кто-то молиться, кому-то приходится пить водку... Некоторым удается поспеть и там, и там... У тебя что-то с Анастасией?

— Да нет, — Евлентьев передернул плечами. — С ней вроде порядок.

— Тогда считай, что у тебя везде порядок.

— Ты думаешь? — с надеждой спросил Евлентьев.

— Нет, Виталик, я давно уже не думаю, потому что давно уже все знаю. Мне нет надобности думать. И тебе не советую. Когда человек думает, он вроде сам ищет решение, находит его, отвечает за него... А когда он не думает, решения к нему приходят свыше. Значит, и отвечать тоже тем, наверху... — Варламов показал рукой вверх, на небеса, которые едва просвечивались сквозь полуподвальное окно.

— Мысль, конечно, интересная, — протянул Евлентьев, но продолжить не успел — пришла Зоя. Молча, деловито, озабоченно поставила бутылку на стол, тут же кучкой сложила всю сдачу до последнего рубля, даже несколько монет положила сверху. Евлентьев, не пересчитывая, сгреб все в ладонь и сунул в карман. За бутылку платил он, ему предстояло и разливать. И он разлил — сразу всю на четверых поровну. — За творческие успехи! — сказал он, чокаясь с Варламовыми и Зоей.

— За удачу!

— Будем! — воскликнул Миша. — Да здравствует высший разум!

— Да ладно тебе, — Зоя чутко уловила, что последние слова касаются только ее.

Закусывать было нечем, но Варламов, порывшись в шкафчике у двери, достал всем по прянику. Поскольку разгрызть их было невозможно, он налил в каждый стакан еще и чаю. Теперь все стало на свои места. Глаза Евлентьева ожили, страшные картины, которые он только что видел на сером экране телевизора, отдалились и обесценились, как видения прошедшей ночи.

Самохин не объявлялся несколько дней.

Не звонил, не назначал встречи. Да и деньги! Ведь он должен был кое-что заплатить Евлентьеву за выполненную работу. Видимо, решил залечь на дно и отлежаться, пока не спадет волна общественного гнева или, лучше сказать, волна общественного любопытства к покушению на одного из известных банкиров Страны.

Как-то, не выдержав, Евлентьев позвонил ему с уличного автомата.

Секретарша, ничего не спрашивая и не уточняя, сразу сказала, что Геннадий Владимирович в отъезде и она не знает, когда он появится.

Повесив трубку, Евлентьев отошел в сторону и сел на первую попавшуюся скамью. За его спиной сверкал солнечными бликами ЦУМ, рядом поблескивали стеклянные витрины киосков с зарубежным тряпьем, а перед лицом проносились машины. Большинство составляли «Мерседесы», «Вольво», джипы. Да, в Москве появилось неимоверное количество джипов. Ни в какой стране мира не было столько этих мощных машин, способных вместить дюжину вооруженных боевиков, способных оттеснить на дороге любую другую легковую машину, обогнать, прижать к обочине, столкнуть с моста. Очень удобной машиной оказался джип в московских условиях конца двадцатого века.

— Так, — сказал Евлентьев почти вслух. — Это что же получается... Самохин слинял. Как поступить мне? Я тоже ложусь на дно и молчу, как рыба об лед. Молчу несмотря ни на что и вопреки всему. Клиент жив, это главное. Пусть разбираются.

Пусть ищут громилу с черной бородой на иномарке... Авось найдут.

Посидев еще некоторое время, Евлентьев взял в киоске пива, выпил его под полотняным навесом, продолжая бездумно следить за движением по Кузнецкому Мосту.

Потом поднялся и отправился бродить по улицам. Это было его любимое занятие, и с некоторых пор он получил возможность заниматься этим вволю.

А вечером позвонил Самохин.

— Привет, старик! — радостно произнес он. — Как поживаешь?

— Все лучше и лучше, — сдержанно ответил Евлентьев и кивнул Анастасии — да, дескать, это он, Самохин, собственной персоной.

— Повидаться бы?

— Можно.

— Подъезжай к тому же месту... За полчаса доберешься? Я и подсяду. И положил трубку. Евлентьеву ничего не оставалось, как подчиниться.

— Повидаться хочет, — пояснил он Анастасии.

— Что-нибудь новенькое?

— Вряд ли... Мы еще старенькое не подчистили.

— Машину, наверное, хочет взять обратно?

— Вряд ли... Я с машиной полезнее.

Через двадцать пять минут Евлентьев медленно въехал на площадь Савеловского вокзала, высмотрел на стоянке свободное место и, втиснувшись между машинами, выключил мотор. Площадь, как всегда, была многолюдна, залита солнцем, и так уж получилось, что опять что-то чреватое происходило в жизни Евлентьева именно здесь, на этой площади.

Самохин подошел ровно через полчаса после своего звонка — видимо, пережидал где-то рядом, высматривал машину из-за киосков. Бухнулся на сиденье, захлопнул дверь, поднял стекло, отгородившись от уличного шума.

— Привет, старик, — повторил он. — Жив?

— Местами.

— С перевыполнением тебя! — Он весело глянул на Евлентьева. — Что значит школа, да?

— Ты о чем?

— Твой клиент еле выкарабкался с того света. Хотя уговор у нас был только о стеклах. Увлекся?

— В любом деле бывают накладки.

— Не переживай... Все получилось отлично. Честно говоря, я даже не ожидал.

— Он расплатился с тобой?

— В тот же день пришли его люди и положили на стол все, что требовалось. Я подозреваю, что он не только со мной расплатился, у него были долги, были... Но знаешь, на каком-то этапе человек вдруг уверовал в собственное могущество, в неприкасаемость, в неуязвимость... Ты лишил его такой уверенности. Он понял, что уязвим точно так же, как и последний бомж на этом вот. Савеловском, вокзале. Ему многое придется пересмотреть в своей жизни, и времени для этого достаточно. А ты, я смотрю, в порядке? — Самохин окинул взглядом Евлентьева, нервно усмехнулся, будто заставлял смотреть на друга, разговаривать с ним, неспокойные мысли его в это время были далеко, о другом.

— Маленько отошел, — признался Евлентьев. — Как быть с машиной? Забираешь?

— Катайся пока... Там видно будет.

— Тебе она не нужна?

— Я пользуюсь другими.

— Пусть так, — сказал Евлентьев — других слов у него не нашлось. Самохин явно не желал обсуждать происшедшее, похоже, он знал обо всем случившемся гораздо больше Евлентьева.

— Да, — он будто вспомнил о важном. — С меня причитается, — он вынул из кармана приготовленные уже доллары и положил Евлентьеву на колени. — Здесь полторы тысячи.

— Не много?

— Много. Работа, которую ты выполнил, стоит одну тысячу долларов.

— Зачем же платить лишнее?

— Ты перевыполнил задание. Это во-первых. Кроме того, новичков надо поощрять. Заинтересовывать их надо, увлекать. Улавливаешь намеки?

— У тебя еще должники остались?

— Правильно мыслишь, Виталик, очень правильно. Но преждевременно. Не торопись.

— Да я вроде того, что и не очень...

— И опять правильно!

Не все, видимо, шло в жизни Самохина гладко, что-то его тревожило. Сидя в машине, он оглядывался по сторонам, но не потому, что ждал кого-то или опасался, скорее всего это стало привычкой, оглядываться, опасаться, ждать подвоха, удара из-за угла. Где-то в его кругах шла невидимая война, и не он ли, не Евлентьев ли начал ее, сделав первые выстрелы в этой войне? Не зря же пригрозил тот мордатый перебинтованный банкир о тайном, что обязательно станет явным...

— Тебя достают, Гена? — спросил Евлентьев.

— С чего ты взял? — дернулся Самохин.

— Да так... Подумалось.

— Достают, старик, — каким-то обмякшим голосом признался Самохин. — Чреватые идут события. Ладно, будем прощаться. Отдыхай, зализывай раны душевные... Съезди к морю, на Кипр съезди с девочкой. Я дал тебе небольшие деньги, но даже их хватит на то, чтобы слетать и вернуться обратно. Возвращайся, ладно? Побывать там можно, но жить на эти деньги нельзя нигде.

— Неплохая идея, — сказал Евлентьев. Научился он в последнее время произносить слова, которые его ни к чему не обязывали. И не отмолчался, беседу поддержал и ничего определенного не сказал. Такие разговоры ему даже нравились.

— Ты звонил мне, — укоризненно сказал Самохин. — Не надо мне звонить, мы же договорились. Я не пропаду, о тебе не забуду. И не продам тебя. Заметано?

— Пусть так.

Самохин потрепал Евлентьева за плечо и, выйдя из машины, быстро зашагал к метро. Легкая плащевая куртка, затертые синие джинсы, непокрытая голова с заметными уже залысинами. Одежда, которую точнее было бы назвать маскировочной.

Узнать человека по этой одежде в Москве было совершенно невозможно. Так одевались профессора, наемные убийцы, народные артисты, банкиры, модные писатели, уличные жулики, сексуальные маньяки, сводники и студенты.

И мужчины, и женщины.

И пошло, понеслось лето.

Москва сделалась пыльной и душной, люди носились по улицам озабоченные, потные и неприглядные. Мужчины более всего предпочитали выпить в уединении пивка или водочки, а женщины после весенней взволнованности и шальных надежд поняли, что все это напрасно, что ничто в мире не меняется, и отложили глупые свои мечтания до следующей весны.

Молодежи в Москве осталось мало, разъехалась молодежь кто куда смог, лишь бы из города, лишь бы подальше. Морей стало в России меньше, меньше стало гор, лесов, полей и рек, мест, куда можно было рвануть, ни о чем не думая, имея в кармане сотню рублей. А у кого в кармане оказывалось две сотни, тот вообще чувствовал, что мир распростерт у самых его ног, бескрайний и зовущий.

Все изменилось, все испортилось и отшатнулось. Теперь, чтобы слетать куда-нибудь и вернуться, нужны миллионы и миллионы...

К лету поутихла в Москве и стрельба на улицах, в банках, в подворотнях, в парках. Боевики уехали отдыхать, отложив свои дела до осени, их жертвы тоже слиняли на острова далекие, скучные, но зато безопасные. Будущие жертвы кровавых разборок отдыхали от дел тяжких, от жен и детей, отдыхали даже от любовниц, твердо зная, что не прозвучит выстрел из-за деревьев, не подсыплет официант какой-нибудь гадости в стакан с вином, не утащит в морскую пучину натасканный на подобные дела аквалангист.

Все это будет потом, чуть попозже, чуть попозже...

Уехал из Москвы и Евлентьев, воспользовавшись советом старого своего друга и надежного товарища Самохина, задерганного, загнанного банкира, который еще не сдался, пребывая еще в глупой и наивной надежде, что может выжить, если будет вести себя по правилам. Не знал еще Самохин, что нет в наступившей жизни никаких правил и, чтобы выжить, мало лечь на дно, мало лечь на самое дно, нужно всегда на этом дне оставаться.

Это к нему еще придет, если, конечно, он к тому времени выживет, если сохранится в нем желание выжить. Дело в том, что многих людей, более могущественных, это желание покинуло. Они легли на дно и лишь изредка пошевеливают плавниками, не желают подниматься к поверхности голубой, солнечной, радостной и так легко простреливаемой во всех направлениях.

Уехал Евлентьев вместе с любимой женщиной Анастасией в Крым, на самый юг, в маленький поселок Коктебель, где счастливо плескался лет пятнадцать назад и с тех пор все эти годы неустанно мечтал побывать там еще хотя бы разок.

И вот улыбнулась ему судьба, и сказала судьба — хочешь? Езжай! Деньги? — удивилась судьба. Вот они. Любимая женщина? Бери ее с собой. Украинские таможенники? Ну, не все ведь они отберут у тебя, оставят на жизнь. А если сумеешь спрятать подальше, поглубже свои деньги, то на шашлык останется, и на вино, и на сувениры для Анастасии, на прекрасные сувениры из драгоценных крымских камней.

Евлентьев не стал противиться судьбе и, взяв два билета в купейный вагон, отправился в Феодосию. Поезд приходил ранним утром, и он вместе с Анастасией вышел, не доезжая до конечной станции, в Айвазовском. Едва он сошел, его тут же окружили люди, стали предлагать и комнату, и квартиру, и машину. Евлентьев остановился на последнем — частник на желтых «Жигулях» первого, двадцатилетнего выпуска, радостно возбужденный собственной удачей, повез молодую пару к морю, в Коктебель.

Когда-то сюда стремились люди романтически настроенные, мечтавшие о море, о солнце, о дикой природе, они жили в палатках на берегу, в горах, снимали квартиры, ломились в пансионаты, пели у костров под разболтанные гитары забытые ныне песни...

— Прекрасна крымская земля вокруг залива Коктебель, — вполголоса проговаривал Евлентьев, улыбаясь беспричинно и глядя в ветровое стекло на выжженное пространство степного Крыма. — Колхозы, брат, совхозы, брат, природа!

Но портят эту красоту сюда наехавшие ту... неядцы, брат, — моральные уроды...

— Никто уже эту природу не портит, — усмехнулся водитель. — Некому портить.

Опустела крымская земля... Из Москвы почти не едут, а хохлы... Ну что хохлы, что с них взять...

— И взять нечего? — спросил Евлентьев.

— Нечего! Да и не в этом дело... Сидят в огородах, кормят свиней; к Рождеству режут... И вся тебе жизнь.

Остановились в каком-то голубом пансионате, море плескалось в пятидесяти метрах, на набережной, вдоль берега продавали шашлыки, вино, поделки из агатов, сердоликов, из яшмы и кварцитов. К вечеру на площади перед Домом писателей собирался целый базар — торговали картинками, керамикой, местные художники, как могли, изображали отдыхающих карандашами, красками, продавали ракушки и засохшие цветы, подсвечники и бусы. Гремела музыка, пахло дымом шашлычных, над самым берегом в розовых лучах скрывшегося за Кара-Дагом солнца с ревом проносились разноцветные дельтапланы, и каждый желающий мог оказаться там, в небе, в розовых лучах.

Дельтапланы были одноместные, поэтому Евлентьев и Анастасия летали порознь.

Вернулись притихшие и с легкой одурью. Тут же зашли в пустой ресторанчик на самом берегу, взяли бутылку «Черного доктора» и по шашлыку из осетрины. Через полчаса все это повторили, а потом еще часа два шатались по ночной набережной.

А потом пошли спать.

И так прошли все три недели.

Многое изменилось в Коктебеле, почти все изменилось, кроме моря и гор. В бухты, куда мечтал попасть Евлентьев, доступ был закрыт, якобы там теперь заповедник. В Доме писателей было пусто, а писателей не было вовсе, лишь несколько номеров занимали родственники обслуги, банкиры из Киева и Харькова.

Сухого вина, которое когда-то продавали прямо на берегу, не было, и бочек тоже не было. Как-то собрались, съездили на катере в Феодосию, поскучали у картин Айвазовского, вернулись и снова направились к ресторанчику, к осетрине и «Черному доктору».

Евлентьев тратил деньги легко и бездумно, будто задача у него такая была — потратить как можно больше. Анастасия внимательно поглядывала на него, но не вмешивалась. Несколько раз ходили на местный базарчик, возвращались нагруженные овощами и фруктами.

Каждый день до обеда плескались в море, и Анастасия к исходу третьей недели загорела, посвежела и даже поправилась. Евлентьев смотрел на нее влюбленно и озадаченно, будто она на его глазах превращалась из лягушки в царевну.

— Ну, ты даешь, — бормотал он время от времени, глядя, как она выходит из воды.

— А что? — спрашивала Анастасия, на ходу отжимая мокрые волосы.

— Негуманно ведешь себя... Безжалостно. Нельзя хорошеть так быстро и так...

И так круто, — модное словечко всегда оказывалось самым уместным, сильным и емким.

— На себя лучше посмотри! — смеялась Анастасия.

— А что? Тоже хорошею?

— Ты был бледным, хилым и замученным... А теперь... теперь...

— Ну? Ну?!

— Ты уже не столь бледен, менее хил, и замученности в тебе несколько поубавилось, — смеялась Анастасия.

Смеялся и Евлентьев.

Оба они смеялись часто и по самым пустяковым поводам.

По берегу бродили бабки, продавали пахлаву и какие-то причудливые пирожки, предлагали воду, вино, пиво, мороженое. Евлентьев и Анастасия все это покупали, съедали, выпивали, снова купались, пока к полудню зной не становился совершенно невыносимым, и они отправлялись в свой пансионат, в прохладу номера, где валялись голые и счастливые на широкой жестковатой кровати.

Вечером на ужин в пансионат не ходили, шли к столику прямо на набережной и за бутылкой вина встречали восход луны. Она появлялась всегда неожиданно и сразу высоко в небе. Чуть слышно шелестели волны, набегая на горячую, разогретую за день гальку, грохотала музыка, молодые полуголые хохлы предлагали менять любую валюту на любую, но особенно охотно сбывали свою же, родную, торопясь избавиться от нее, будто ждали событий тревожных и сокрушительных.

Наступала ночь, людей становилось все меньше, звезды наливались какой-то нестерпимой силой, музыка звучала глуше и реже, летучий базар постепенно исчезал, и на площадь выносили столики из соседнего ресторана. Тогда Евлентьев заказывал по второму шашлыку, по второй бутылке «Черного доктора», и они сидели молча с рассеянными полуулыбками, наблюдая протекающую мимо них жизнь — легкую, временную, исчезающую...

— Ты сказал Самохину куда едешь? — спросила как-то Анастасия, вертя на пальце только что купленное кольцо с голубоватым агатом, играя сережками с такими же большими, тонкими пластинками агата.

— Нет, — подняв голову, Евлентьев смотрел на луну. Там, высоко в небе, она была освещена невидимым уже солнцем, которое в это время полыхало где-то над Испанией.

— Значит, он не знает, что мы здесь?

— Никто этого не знает.

— Скоро домой...

— Не хочется? — Евлентьев оторвался наконец от луны и посмотрел на Анастасию.

— Не то чтобы не хочется... Страшновато.

— Почему?

— Не знаю, — Анастасия передернула загорелыми, бронзовыми плечами. — Почему-то.

— Ерунда. Пройдет. Ты, наверное, съела что-то нехорошее, а? — улыбнулся Евлентьев. Бородка у него отросла, усы тоже налились силой и полнотой, но выгорели, совсем обесцветились и на загорелом лице казались еще светлее.

— Вы договаривались встретиться после отпуска?

— Нет. Он сам меня найдет. Когда найдет.

— Значит, ты вроде того, что... На длинном поводке?

— Тебе никогда не хотелось пробежаться по лунной дорожке? — спросил Евлентьев, разливая в стаканы остатки «Черного доктора».

— Знаешь, есть такой прием... Вдоль дома протягивают толстую проволоку, а на нее цепляют кольцо с цепью... Второй конец цепи, естественно, пристегнут к собачьему ошейнику. И вот собака вроде и на цепи, но бегает... Вроде и бегает вдоль дома, но на цепи... Хорошая придумка, правда? — Анастасия в упор посмотрела на Евлентьева. — Мы еще возьмем вина?

— Конечно. И по шашлыку. Если ты не возражаешь.

— Настаиваю! — весело закончила Анастасия. Он перешел через дорогу, и шашлычник, уже знавший его, тут же вручил два шампура с осетровыми кусками.

Анастасия за это время, не выходя из-за столика, взяла бутылку вина — киоск находился на расстоянии вытянутой руки.

Когда они выпили по стакану вина и съели по куску осетрины, Евлентьев положил ладонь на прохладное плечо Анастасии.

— Значит, так... Самохин не знает, что мы здесь. Я не знаю, где Самохин.

Думаю, что в Москве его нет.

— Лег на дно? — спросила Анастасия.

— Возможно. Мне неинтересно, чем он руководствуется, когда едет в Патайю или в Майами. Это его дело. Я, например, приехал в Коктебель и не жалею об этом.

Я снова приеду, если смогу.

— Со мной?

— С тобой, если ты не возражаешь.

— Не возражаю, — быстро ответила Анастасия. — Даже настаиваю.

— Самохин запретил мне звонить ему. И я не хочу этот запрет нарушать. Он сам позвонит, когда сочтет нужным. — Евлентьев сознательно говорил казенными фразами, как бы уже этим отстраняясь от Самохина, их отношений и всего, что с ними связано. — Я не хочу постоянно помнить о нем, думать о нем...

— Потому что ты и так постоянно помнишь о нем и думаешь о нем, — улыбнулась Анастасия.

— Возможно... Но я не хочу при этом еще и говорить о нем.

— Да, я виновата... Мне не надо было затевать этот разговор. Прости.

— Думаю, он не позвонит в ближайшие месяц или два...

— А нам хватит денег на эти месяц или два?

— Хватит. Если мы сможем обойтись без осетрины и «Черного доктора».

— Обойдемся, Виталик. Я уже насытилась и тем и другим.

— Но этот шашлык ты доешь?

— И твой тоже! — рассмеялась Анастасия громче и охотнее, чем ей хотелось. Это был единственный разговор о том, что ожидало их в Москве.

Через два дня они сели в поезд и сутки провели в душном, грязном купе.

Прихваченный в дорогу «Черный доктор» закончился к вечеру первого же дня, но ни Евлентьев, ни Анастасия об этом не жалели. Впереди их ждали другая жизнь и другие напитки. В купе они ехали вдвоем — с наступлением счастливых времен поезда ходили полупустые даже в самый разгар летнего сезона. Отшатнулись моря от людей, ушли куда-то за горизонт, в другие страны.

На Курский вокзал поезд прибыл к вечеру, на закате.

На последние прихваченные с собой деньги Евлентьев взял такси, и за сотню тысяч рублей они добрались до улицы Правды. Москва показалась им такой же пыльной и изможденной от жары, какой они оставили ее почти месяц назад. На Садовом кольце были пробки, на Тверской пробки, и только их улица Правды выглядела свободнее и даже вроде прохладнее. Лишь возле их дома было обычное столпотворение — к вечеру у банка собирались желтые броневики для перевозки денег и расхаживали потные охранники в серых одеждах и с автоматами на животах.

— Приехали, — сказал водитель, останавливая машину.

— Похоже на то, — отозвался Евлентьев. Сам не зная почему, он не решился сказать водителю, в каком доме они живут, к какому подъезду подъехать, в какую арку въезжать.

Таиться стал Евлентьев. Сам того не замечая, он постоянно вносил еле заметные поправки в свои слова, поступки, словно пытался этим замести следы.

Расплатившись, он постоял, ожидая, когда таксист отъедет и скроется за поворотом на Тверской, и лишь после этого повернулся к Анастасии. Она все видела, все замечала.

— Уехал, — сказала она.

Почти сто метров не доехал таксист до их дома, и эти сто метров Евлентьев тащил на себе два чемодана, достаточно тяжелых. Проходя мимо мастерской Варламова, Евлентьев заметил, что окно светится, рамы чуть приоткрыты, изнутри слышался приглушенный хохот. Похоже, Зою снова посетили представители высшего разума, и она бесхитростно делилась впечатлениями.

— Зайдешь? — спросила Анастасия.

— Позже.

— Опоздаешь на самое интересное.

— Они для меня все снова повторят, — усмехнулся Евлентьев. — Подробностей будет еще больше.

Самохин позвонил в сентябре, в самом начале месяца. Уже чувствовалось приближение осени, но погода стояла теплая, жаркая, хотя утренняя прохлада время от времени напоминала, что лето позади. Н тротуарах шелестели опавшие листья, отменяли летние электрички, в них уже не было надобности.

Звонок Самохина и встревожил Евлентьева, и обрадовал его — кончились деньги. Он и сам не мог этого не заметить в себе — обрадовался. Несильно, н явно, но промелькнуло что-то в душе не то светлое, не то теплое.

— Наконец-то, — сказала Анастасия.

Для нее это было избавлением от ежедневного ожидания. Если она и не обрадовалась звонку, то ощутила хотя бы облегчение. Если объявился Самохин, значит, кончилась эта томительная, тягостная неизвестность.

— Ты будешь вести себя грамотно? — спросила Анастасия. — Мудро?

— Знаешь, чем отличается умный человек от мудрого? Умный человек может выкрутиться из любых трудностей, в которые только его угораздит попасть.

— А мудрый?

— Мудрый в них не попадает. Поэтому вести себя мудро уже не смогу, я уже попал в некоторое деликатное положение.

— Тогда выкручивайся. — Анастасия сидела по своему обыкновению в кресле, забравшись в него с ногами, в отведенной в сторону руке Держала длинную сигарету, с кончика которой поднималась тонкая струйка дыма. С экрана ей опять предлагали что-то есть, что-то пить, чем-то мазаться, запихивать в себя какие-то тампоны и приобщаться таким образом к жизни высокой и достойной, к жизни, которой наслаждается весь демократический мир. Но звук был выключен, и надсадных голосов зазывал она не слышала.

— Скорее всего мне придется просто подтвердить факт своего существования, не больше.

— Возможно... Московская криминальная жизнь к осени становится более насыщенной, интересной, богатой событиями яркими и неожиданными. Тебе не кажется?

— Прекрасная погода, не правда ли? — улыбнулся Евлентьев и, наклонив голову Анастасии, поцеловал ее в ямку у затылка. Коктебельский загар все еще держался, и Евлентьев вдруг неожиданно остро этому обрадовался. И тому, что загар держался, и тому, что он увидел это.

— Если разбогатеешь, загляни в гастроном, ладно? — Анастасия внимательно смотрела на жующую морду, снятую на фоне громадного плаката. — «Почувствуй вкус Америки».

— Загляну, — и Евлентьев вышел.

Машина стояла во дворе на обычном месте. За лето она пропылилась, к крыше прилипли желтые листья кленов, но колеса были в порядке, их не пришлось даже подкачивать. Через пять минут он был на Савеловском вокзале, в длинном ряду машин. Летние ромашки и гладиолусы у торговок сменились осенними астрами, и, освещенные прямым солнцем, они полыхали фиолетово-розовым светом. Астры стояли громадными букетами в ведрах с водой, и Евлентьев поймал себя на том, что ему нестерпимо хочется купить целое такое вот ведро и поставить его посредине стола или на подоконнике. От цветов исходила какая-то встревоженность.

— Привет, старик! — сказал Самохин, падая на переднее сиденье. — Рад тебя видеть в добром здравии, молодым, загорелым, красивым. Тебя, наверное, женщины любят?

— В меру, — ответил Евлентьев, пожимая руку приятеля. — Но постоянно.

— О, меня любят иначе... Чрезвычайно редко, но с какой-то осатанелостью, представляешь?

— Представить могу... Но не более того.

— Получается, что мы с тобой на эти дела тратим одинаковое количество энергии.

— Я не трачу, я потребляю, — поправил Евлентьев.

— Это хорошо, это прекрасно, это замечательно, — зачастил Самохин, думая о чем-то своем. С ним это бывало — когда он слишком уж отвлекался мысленно, то, чтобы не терять нить разговора, несколько раз повторял одни и те же слова. — Я рад, что увидел тебя, что ты смог наконец уделить мне немного внимания.

— Ты сам запретил мне возникать.

— Пора тебе, старик, возникнуть, пора. Час пробил.

— Что-нибудь случилось? — спросил Евлентьев без интереса. Спросил только для того, чтобы заполнить паузу. Он уже знал, что наверняка что-то произошло, если уж Самохин появился, просто так он не появлялся.

— Как всегда, старик, как всегда... Жизнь течет, но ничего в ней не меняется. Вертимся, суетимся, дергаемся. И возникает единственное желание — чтобы побыстрее все это закончилось.

— Где загорал? — спросил Евлентьев и невольно, без умысла дал понять Самохину, что стенания его и жалобы нисколько его не трогают, более того, он их даже не слышит.

— В теплых местах, в жарких странах...

— Коммерческая тайна?

— Да какая тайна, Господи!

— Но об этом лучше не говорить?

— Испания, старик, южная Испания, — несмотря на некоторую нервность в поведении, Самохин действительно выглядел отдохнувшим, загар его был посвежее, потемнее, чем у Евлентьева, еще с бронзовым отливом, из чего можно было заключить, что вернулся он из Испании совсем недавно. — Я вот подумал... Плохо я живу... Очень плохо.

— Денег не хватает?

— Денег, старик, у меня пока хватает, — холодно произнес Самохин. — Иногда даже с ближними делюсь. Но наступает момент, когда деньги не открывают новые возможности, а закрывают их. Я уже не могу кое-чего себе позволить, не могу кое-где появиться, не могу тому, другому, третьему позвонить... На каком-то этапе, старик, деньги превращаются в частокол который держит тебя внутри, и ты уже не смеешь высунуть нос наружу.

— Похоже, мне здорово повезло, что я не имею столько денег, — усмехнулся Евлентьев.

— Может быть, старик, может быть... Не смейся. Кто смеется, тому не минется, есть такие мудрые слова. Кстати, а деньги у тебя вообще есть какие-нибудь? На жизнь?

— Трудный вопрос, — опять усмехнулся Евлентьев. — Не знаю даже, что и сказать...

— Скажи — да. Или скажи — нет. Мы с тобой достаточно давно, достаточно хорошо знаем друг друга, прошли через кое-какие испытания, выдержали их... Мы уже имеем право употреблять эти слова — да и нет. Не все могут решиться на это, не у всех кишка достаточно прочна. Есть у тебя деньги или нет, меня это не должно касаться. Я взялся платить тебе миллион в месяц и обязан это делать.

Прошло три месяца с нашей последней встречи? Вот тебе три миллиона, — Самохин вытащил пачку стотысячных купюр, не на колено положил, как обычно это делал, а протянул Евлентьеву. И тот вынужден был деньги взять. Из рук в руки. И почувствовал, остро почувствовал, что такая выдача больше его связывает, к большему обязывает не с собственной коленки подобрал, взял деньги, протянутые Самохиным. Поколебавшись, Евлентьев сложил пачку пополам и сунул в карман куртки.

— Где загорал? — спросил Самохин, подводя черту под прежним разговором.

— Коктебель.

— Тоже Испания?

— Крым. Россия.

— Но Крым — это Украина? — удивился Самохин.

— Нет, Крым — это Россия.

— Ну ладно... Не будем вникать в дела, в которых мы с тобой не можем ничего изменить. Вникнем лучше в те дела, где мы можем кое-что исправить и улучшить.

— Что-то намечается? — прямо спросил Евлентьев, чтобы сократить затянувшуюся вступительную часть разговора.

— Скорее что-то заканчивается. Начало было давно, радужное многообещающее начало. Теперь дело идет к концу.

— Опять будем палить по окнам?

— С этим покончено. Я уже говорил, чтодальба по окнам стоит тысячу долларов...

— Но ты дал полторы.

— Впереди было лето, твоя красавица мечтала о море...

— Она не мечтала о море, — поправил Евлентьев, почувствовав, что Самохин начинает напирать, давить и злиться. Он всегда злился, когда его охватывала беспомощность.

— Но оно ей не помешало, — жестко сказал Самохин. — Оно и тебе не помешало.

Кроме того, как я сказал еще весной, новичков надо заинтересовывать, соблазнять и ублажать. Ты не возражал. И деньги взял. Согласись, в каком-то смысле это был аванс.

— Я прекрасно все понял. Гена. Говори, не тяни кота за хвост... Что там у тебя приготовлено на сегодня?

— Хорошо, ты облегчаешь мою задачу...

— И делаю это сознательно, — спокойно, негромко сказал Евлентьев, неотрывно глядя на астры, стоящие в цинковых ведрах. Чтобы цветы не высыхали на солнце, торговки кое-где накрывали их влажной марлей. Но и сквозь марлю пробивалось фиолетовое свечение, оно было видно даже на расстоянии, даже сквозь запыленное стекло машины.

— Значит, так, старик... Не буду темнить, — произнес Самохин необязательные слова, но, похоже, не мог он вот так сразу выложить главное.

Евлентьев молчал, полагая, что все вступительное произнесено и теперь ему остается только ждать, когда же наконец Самохин решится.

— Говори, я слушаю, — обронил он.

— Надо, старик, хлопнуть одну сволочь, — сказал Самохин, опасливо покосившись на Евлентьева.

— Хлопнуть — это как?

— Замочить.

— То есть убить?

— Да, старик, да. Убить.

— Это тот же самый, которому я по окнам палил?

— Другой.

— И много их у тебя?

— Кого много? — не понял Самохин.

— Много ли у тебя приятелей, которых надо хлопнуть?

— Мне он не приятель.

— Враг?

— Да, можно и так сказать.

— Отъявленный и давний? — спросил Евлентьев.

— Это такое дерьмо, такое дерьмо... Свет не видел хуже.

— Обижает тебя?

— Он всех обижает! И тебя тоже, кстати!

— А почему кстати?

— Ты хочешь знать о нем всю подноготную?

— Не хочу, Гена, послушай... О таких вещах мы не договаривались. Я, конечно, понимал, что рано или поздно мы с тобой упремся во что-то похожее... Но так круто... Ты меня переоцениваешь, Гена, — Евлентьев повернулся и в упор посмотрел на Самохина. — Я тебя подведу.

— Его надо хлопнуть, другого выхода просто нет, — повторил Самохин без выражения, повторил, глядя в пространство, похоже, просто заполненное этим отвратительным типом, которого он собирался убрать, чтобы снова видеть просторное небо, синеву поднебесья, белизну облаков. — Его надо замочить. И я готов тебе сразу отвалить десять тысяч долларов.

Услышав предложение Самохина, Евлентьев встревожился. Да, он ожидал чего-то похожего, но такое... До этого он в своих предположениях не доходил. Он понимал, что отказать Самохину будет тяжело, тот всегда может напомнить о деньгах. Но, с другой стороны, он сделал все, о чем Самохин его просил, он перед ним чист. А если уж станет совсем невмоготу, можно поторговаться, кое-что вернуть, а можно и просто послать своего старого друга подальше.

Однако после того, как Самохин назвал цену, Евлентьев немного успокоился, он даже почувствовал некоторое превосходство. И было еще одно, еле уловимое чувство, где-то в самых затаенных уголках евлентьевской души забрезжил просвет.

Евлентьев и сам не смог объяснить, что именно в нем возникло, но, не зная еще сути зарождающегося решения, он понял, что не отвергнет предложения.

Слова, которые он произнес, были неожиданными и для него самого.

— Гена. Во-первых, десять тысяч — это несерьезно. Я немного знаком с расценками. В доме отдыха, куда ты запихнул меня однажды, нам о многом говорили...

— Сколько ты хочешь?

— Я о другом... Это известный человек?

— Он широко известен в узких кругах. Ты никогда о нем не слышал. Могу назвать... Назвать?

— Не надо.

— Могу дать аванс.

— Не надо.

— Если хочешь, вообще расплачусь вперед!

— Нет, Гена, нет. Скажи... Все это дело затеял ты один?

Самохин промолчал.

— Сколько вас? — спросил Евлентьев.

— Несколько.

— И все обо мне знают?

— О тебе не знает никто. Потому что я прекрасно понимаю — это единственный шанс уцелеть мне самому.

— А у меня такой шанс есть? — спросил Евлентьев, глядя на астры у входа в метро.

— Да.

— Не понял? — Евлентьев повернулся к Самохину-В каком смысле да? Если я убегу от органов, то я не убегу от тебя, от твоих приятелей, которые так обиделись на несчастного... Как там его?

Самохин долго молчал, барабанил пальцами по приборной доске, сопел, показывая, как он обижен оскорбительным предположением Евлентьева.

— Значит, так, старик, — наконец произнес он. — Может быть, это покажется тебе слишком уж зловещим, но дело в том... Дело в том, что если все кончится хорошо... Если все кончится хорошо...

— То ты подберешь мне еще одну сволочь?

— Можно и так сказать. Поэтому и я, и остальные ребята очень заинтересованы в том, чтобы у тебя все получилось чисто и гладко. Не надо, старик, меня подозревать... Мы с тобой крепко завязаны. Если начнется следствие, они в первый же день установят наше с тобой общее прошлое... Соседство, учеба, девочки...

Даже если они ничего не докажут, я буду замаран и навсегда вычеркнут из нашего списка.

— Из какого такого списка? — настороженно спросил Евлентьев, опасливо покосившись на Самохина.

— Ну, скажем... Из списка банкиров. Из списка людей, которым можно доверять, на которых можно положиться, с кем можно иметь дело. И так далее. А эта гнида, это дерьмо собачье... Тебе все грехи простятся, если уберешь его с лица земли! Видел демонстрации старух, которых ограбили, лишили всех сбережений, послали подальше? Видел? Это он. Видел взорванную машину, из которой людей по кускам вынимали? Две недели назад по телевидению показывали, видел? Это он. А про отравленного в собственном кабинете банкира читал? Там вместе с ним загнулось еще несколько человек... Это тоже он.

Евлентьев молча наблюдал жизнь Савеловского вокзала. Подходили и отходили автобусы, где-то справа, еле видимые в просвете между киосками, проносились поезда, бежали люди с сумками то к автобусам, то к электричкам. У бабок покупали астры, понемногу покупали, по несколько штук, и странно, именно эти скромные покупки почему-то задевали Евлентьева, ему казалось, что астры можно покупать только ведрами, только охапками. Хоть бы один купил большой букет, хоть бы один — для Евлентьева это стало почему-то важным, он ждал такого покупателя, как хорошую, счастливую примету. Но его все не было, а покупки мелкие по три, пять цветков казались ему приметой дурной.

— А почему бы вам не обратиться к профессиональным ребятам? — спросил он у Самохина.

— Хочу дать тебе хорошо заработать, — усмехнулся Самохин.

— Нет, Гена... Не надо мне таких заработков... Я серьезно спрашиваю.

— Хорошо... Видишь ли, Виталик, связываться с профессиональными ребятами, как ты их назвал... Опасно. Это обоюдоострое оружие. Беспредел. Кто поручится, что они не пойдут к этой сволочи и эта сволочь попросту их перекупит, заплатит вдвое, втрое больше и они хлопнут меня? Ты поручишься?

— И так, значит, бывает, — обронил Евлентьев озадаченно.

— Только так и бывает. А если иначе, то только так, как у нас с тобой.

— А как у нас с тобой?

— Давняя дружба, назовем это дружбой, если ты не возражаешь...

— Не возражаю.

— Давнее знакомство, если уж точнее... У нас с тобой было кое-что в прошлом... Мы сотрудничаем. Мы завязаны друг на друге. Я не могу допустить, что ты пойдешь к этому дерьму торговаться. Ты не тот человек.

— А какой я человек?

— Старик, не заставляй меня говорить фальшивых слов.

— Говори искренние! — рассмеялся Евлентьев.

— Извини, но так уж сложилось в нашей жизни... Слова искренние, доброжелательные кажутся фальшивыми. А когда матом кого кроешь — вроде от всей души. Пошлешь кого-то подальше, никто не усомнится в твоей искренности. А начинаешь что-то хорошее о человеке говорить... Получается кавказский тост. Но я скажу, раз уж ты этого хочешь... В тебе, старик, есть порядочность. Ты не продажный. Я это очень остро чувствую. Деньги ты у меня брал, но не попросил ни пазу. Ты ни разу не сказал, что даю маловато, не пожаловался на какие-то свои трудности, а я ведь знаю, что без них не бывает. Я банкир, я знаю, зачем люди рвутся ко мне в кабинет, за деньгами рвутся, за большими деньгами. А тебе и в голову не пришло, что я могу дать тебе денег на киоск, на магазин, чтобы открыть свое дело... Ты ведь мог организовать бригаду разносчиков по электричкам, забегаловку какую-нибудь открыть... Я все вижу, старик.

— Магазин? От рэкетиров не отобьешься, — передернул плечами Евлентьев.

— Чепуха! И крышу я смог бы обеспечить... Извини, но я немного использовал это твое качество. Весной ты крепко меня выручил.

— Да ладно тебе! Выручил... Стекла побил, и вся недолга!

— Ни фига, старик! Ни фига! Тот мужик крепко задумался. Он понял, что вся его охрана, вся сигнализация, скрытые камеры, амбалы с автоматами, бронированные автомобили — все это фигня собачья! Он сделал все, что от него требовалось.

Сейчас с ним можно работать.

— И ты с ним работаешь? — удивился Евлентьев.

— Охотно, успешно и с большим удовольствием.

— А с тем мужиком, на которого меня выводишь... С ним работать невозможно?

— Это не человек, старик! Это монстр! Убийца! Вспомни старух, которых показывали...

— О старухах ты уже говорил, — негромко прервал его Евлентьев.

— Хорошо, не будем повторяться. Не будем сегодня произносить последних слов. Я ухожу. А ты думай. Привыкай к мысли. Примеряй себя к этому делу. О Деньгах не беспокойся. Мы просто принимаем твои условия. Ты меня слышишь?

— Да.

— И воспринимаешь?

— Послушай... Сколько вас? Ты говорил, что вас несколько, что ты не один...

— Еще трое.

— С каждого по этой сумме, — бесстрастно, без выражения ответил Евлентьев.

— И меня тоже учти... Итого пятьдесят.

— Заметано, — ответил Самохин после некоторой заминки.

— Все деньги вперед.

— Я предлагал тебе десять тысяч вперед... Но пятьдесят сразу, наличными...

Даже для меня это непросто.

— Вместе справитесь.

— Вообще-то так не делается, — с сомнением проговорил Самохин.

— А почему бы не сделать именно так? Ты же сам понимаешь, это не те деньги, с которыми стоит исчезать навсегда... Никуда я от тебя не денусь. Гена. Сам говорил, что человек я порядочный, непродажный... Не выполню работу по каким-то причинам — деньги верну.

— Но почему?! Ты мне не веришь?!

— Это не разговор. Гена... Я должен позаботиться о собственной безопасности. Нас так учили.

— Кто тебя этому учил? Что ты несешь? — заорал Самохин.

— Ты, Гена, и учил... Ты запихнул меня в учебное заведение, которое называется домом отдыха, правильно? Вот что я тебе скажу, Гена... Я тебе скажу очень умную мысль, только ты не обижайся... После того, как это дело произойдет.

Мир изменится. Наш с тобой мир. Изменятся наши отношения...

— В какую сторону?

— Не перебивай. Изменятся отношения в полном соответствии с тем, что случится после моих выстрелов. Как пойдет следствие, какие документы обнаружатся в сейфе у твоего монстра, какие следы я оставлю Ну, и так далее. И в вашей компании тоже произойдут перемены.

— Почему ты так решил?

— Между вами будет лежать труп. А в таких случаях люди ведут себя по-разному... Непредсказуемо. Каждый даже о себе не сможет сказать, во что превратится, когда столкнется лицом к лицу с трупом. Понимаешь? И ты тоже не можешь сказать, каким окажешься... по ту сторону события. Сделаем так... Сейчас мы с тобой разойдемся и недельку подумаем. А потом позвонишь, и мы расставим точки. Согласен?

Самохин долго молчал, изредка бросая быстрые взгляды на Евлентьева. Да, похоже, тот открылся перед ним с совершенно новой стороны. Это был уже не тот занюханный торговец порчеными шоколадками, которого он встретил в электричке далекой уже весной. Появилась какая-то пугающая невозмутимость. Появилось ощущение, будто Евлентьев что-то знает наперед и делиться этими знаниями он не собирается, более того, вроде даже уверен, что Самохину они и не нужны, эти знания.

Солнце зашло за дома Нижней Масловки, и вся привокзальная площадь сразу погрузилась в вечерние сумерки. Часы на фасаде вокзала еще были освещены закатным солнцем, и красноватый блик на круглом стекле казался предупреждающим, останавливающим светофором. Стрелок не было видно, только этот круглый, красный, слепящий солнечный блик.

«Дурная примета», — подумал Евлентьев.

— Ладно, старик, — Самохин привычно хлопнул Евяентьева по коленке, но без прежней удали, без прежнего куража. Вяловатым получился этот дружеский хлопок, неуверенным каким-то. — Я позвоню тебе через неделю.

— Позвони, Гена, — отозвался Евлентьев, и в его голосе прозвучала чуть заметная снисходительность, может быть, даже заботливость. Береги, дескать, себя, не рискуй без большой надобности.

Самохин услышал эту нотку, удивленно поднял брови, посмотрел на Евлентьева, который сидел неподвижно, высматривая что-то у входа в метро. Ничего не добавив, Самохин вышел, с силой бросил за собой дверцу. Перед тем как сбежать по ступенькам вниз, оглянулся и помахал рукой. Никто не мог бы сказать, кому он машет, кого приветствует, с кем прощается.

В ответ Евлентьев несколько раз мигнул фарами.

Что-то произошло в мире, что-то изменилось в московском воздухе. В душе Самохина и в душе Евлентьева тихонько, не переставая, скулило, попискивало, постанывало.

Обычное дело, в подобных случаях так бывает всегда.

Но ни тот ни другой этого еще не знали. Если им снова придется оказаться в таком же положении, они уже не удивятся этому поскуливанию.

Неделя прошла для Евлентьева в каком-то сумеречном состоянии. Кажется, он не вполне сознавал, где находится, с кем разговаривает, за чьим столом пьет водку. Отвечал невпопад, спрашивал о пустяках, удивлялся обычному, но мог совершенно не заметить чего-то из ряда вон. То вдруг приникал к телевизору и внимательно рассматривал жующие морды, которые скалились, показывая, какие необыкновенные зубы им удалось вырастить с помощью жвачки, и призывали его завести такие же. Потом он ловил себя на том, что слушает Анастасию и мучительно пытается понять — о чем она говорит. А Анастасия улыбалась, кивала понимающе и пускала к потолку голубоватые струйки дыма.

Немного приходил в себя Евлентьев только в полуподвальной мастерской художников. Выпивали теперь меньше, поскольку приближался срок сдачи икон.

Иногда заглядывал настоятель храма, заказавший иконы. Он внимательно рассматривал лики святых, их позы, во что одеты, что держат в руках. Но Варламов, обложившись толстыми церковными книгами, такие осмотры воспринимал спокойно, поскольку все каноны выдерживал строго и неукоснительно. Но мог принять замечание настоятеля, что-то изменить, убрать, добавить, однако это была не безграмотность, не невежество, это была просьба заказчика, условия его храма и потому подобные замечания никого не обижали. Настоящая паника охватывала Варламова, когда он слышал особенный стук в дверь отца Марка, а на столе после выпивки оставались колбаса, мясо, сало. Нарушал, все-таки нарушал Варламов строгий пост, не мог он не имел права предаваться чревоугодию во время написания иконы. Но признаться в этом настоятелю не мог, не хотел того огорчать.

Зоя ходила притихшая, постилась вынужденно, денег не было. Поэтому греховное чревоугодие, которое допускал Варламов, ее только радовало.

Инопланетные похождения Зои прекратились, видимо, еще не наступил сезон. Похоже, высший разум решил пока о себе не напоминать неразумным и хмельным землянам.

Евлентьев заглядывал с неизменной бутылкой, водку он с некоторых пор покупал хорошую, «кристалловскую». От нее меньше болела голова и не дрожали по утрам руки.

— О! Какие люди! — заорал Варламов, увидев Евлентьева на пороге. — Сколько лет, сколько зим!

— Тут собиралася компания блатная, — пропел Евлентьев, чувствуя, как в душе спадает напряжение, становится легче и беззаботнее.

Зоя оживилась, показала Мише язык, пересела с замусоленного дивана на табуретку, поближе к столу. Евлентьев вынул из пакета бутылку «Привета», уже нарезанную в магазине ветчину, длинный узкий батон белого хлеба.

— Я пришел к тебе с приветом! — воскликнул Миша.

— А крылья? — спросил Варламов. — Как крылья-то? Все еще перебиты, все еще поломаны?

— Отрастают крылья, — улыбнулся Евлентьев и разлил всю водку в четыре стакана, которые появились на столе как бы сами по себе, будто спустились из воздуха. — Уже перышки появились.

— Многовато наливаешь! — сказал Миша. — Ну, да ладно, да стерпим!

Евлентьев и сам заметил за собой нечто новое — пристрастился он к большим дозам. Если раньше мог спокойно весь вечер пригубливать по глотку и этого ему было вполне достаточно, то теперь уже не первый раз ловил себя на том, что наливает больше половины стакана и сразу, легко и свободно, выпивает эту чудовищную дозу, не стремясь даже запить, заесть, закусить.

— Не надо бы, — сказал Варламов. — Скоро батюшка придет... Неловко будет.

— Потому и разлил всю, — подхватил Евлентьев. — Ахнем и по, кустам. Он и не догадается, и в гнев праведный не впадет.

— Ох, грехи наши тяжкие, — вздохнул Варламов и, взяв свой стакан, как бы благословил всех.

Едва успели убрать остатки пиршества, раздался осторожный стук. Обернувшись к раскрытому окну, Евлентьев увидел промелькнувшую темную фигуру. Батюшка оказался на удивление рослым, молодым и мордатым. На нем была кожаная куртка с «молниями», джинсы, из которых выпирали мощные ляжки, но самое удивительное для Евлентьева было другое — с ним пришли две красавицы, длинноногие, в высоких сапогах, коротких юбках, с распущенными волосами,) с сумками на длинных ремнях.

Едва войдя в мастерскую, они принялись тут же горячо обсуждать варламовскую икону примерно два метра на полтора.

— Кто это? — шепотом спросил Евлентьев.

— Прихожанки, — почтительно произнес Варламов. — Очень ревностные.

— У вас хорошее лицо — сказал отец Марк, присмотревшись к Евлентьеву. — И правильно сделали, что бородку отпустили, вам идет.

— У Юрия Ивановича плохие люди не задерживаются, — отозвался Евлентьев.

— Это я заметил, — кивнул отец Марк, поворачиваясь к иконе.

* * *

Воспользовавшись общей заминкой, Евлентьев выскользнул из мастерской и размеренно зашагал к Савеловскому вокзалу. Он не думал о предстоящем разговоре с Самохиным, о диковатом предложении, и деньги, из-за которых он так цепко торговался, тоже не вспоминались. Его охватило ощущение, будто в нем идет неустанная работа, причем совершенно без его участия. А ему, ему и не надо вмешиваться в эту работу, там все высчитают и подобьют итоги без него. Со своими опасениями, колебаниями, робкими прикидками он будет только под ногами путаться.

Стоило ему лишь вспомнить о предстоящей встрече с Самохиным, о необходимости что-то ответить, как внимание его в ту же секунду уходило, ускользало в сторону и он думал о том, что купить Анастасии, куда в следующий раз поехать с ней, думал о мастерской, о том, какие гости бывали у Варламова, какие тосты поднимали...

Высшие силы словно уберегали его от слишком уж тяжелых раздумий, опасаясь, что слабая евлентьевская психика не выдержит этих непосильных испытаний.

Площадь Савеловского вокзала была залита солнцем, фиолетовые астры полыхали и притягивали взгляд, издательский корпус в небе висел черным квадратом, трехэтажная бетонная развязка была забита машинами, и все они неслись куда-то, покрикивая друг на дружку, обгоняя, перемещаясь из ряда в ряд, словно опаздывали к какому-то событию, которое должно случиться с минуты на минуту и изменить жизнь на планете.

Евлентьев выбрал самые фиолетовые, самые махровые астры с сильными стеблями. Он выбирал цветок за цветком, и бабка, решившая вначале, что он возьмет всего несколько штук, замерла благоговейно и даже не решалась посоветовать ту или другую астру. Когда Евлентьев наконец насытился и решил, что цветов достаточно, она быстро пересчитала их, ловко перебирая заскорузлыми растрескавшимися пальцами.

— Вы что, на кладбище собрались, молодой человек? — весело спросила она.

— Да нет, — опешил Евлентьев. — С чего вы решили?

— Четное число... Восемнадцать астр.

— Ну и что? — Евлентьев никак не мог сообразить, что хотела сказать ему бабка.

— С четным числом только на кладбище ходят... Придется вам взять еще три цветочка, а? Будет двадцать один. Хорошее число, счастливое.

— Точно счастливое? — серьезно спросил Евлентьев.

— Точней не бывает, — и бабка, осмелев, выбрала еще три цветка, хорошие выбрала, не стала жлобиться.

Уже отойдя с букетом, перейдя площадь и вынырнув из подземного перехода по ту сторону Нижней Масловки, Евлентьев вдруг услышал слова, которые сам же и повторял всю дорогу:

— Дурная примета... Нехорошо это...

И уже внятно, осознанно подумал о том, что выбранные восемнадцать астр действительно предрекали неудачу, да что там неудачу, провал, смерть, катастрофу. Неудача — это не для него, у него не может быть неудачи, у него может быть только смерть. Но бабка, бабка-то остановила его, пересчитала, проверила и всунула ему еще три астры.

Что из этого следует, как это можно понять?

А понять это можно однозначно — женщина вмешается, все исправит, спасет и наставит на путь истинный.

Анастасия?

Может быть, Анастасия.

Нет у него другой женщины, нет женщины, которая могла бы вмешаться в его жизнь и что-то в ней изменить.

Кроме Анастасии.

— Боже! — воскликнула Анастасия, увидев Евлентьева с цветами. — Никогда не видела столько астр вместе!

— Здорово, да? — разулыбался Евлентьев.

— Оно-то, конечно... Да только не к добру это... Чует мое сердце, не к добру.

— Это почему же?

— Знаешь, где бывает много цветов?

— На кладбище? — спросил Евлентьев мертвым голосом.

— Да ну тебя! — отмахнулась Анастасия со смехом и убежала на кухню подбирать достойный кувшин для этой фиолетовой охапки. — На вокзалах, дурень! На вокзалах!

— И что из этого?

— К разлуке, Виталик, к разлуке... Примета такая. Ты считал их? Сколько штук купил?

— Сначала восемнадцать, но потом три добавил.

— Сам добавил или кто посоветовал?

— А это имеет значение?

— Имеет.

— Бабка подсказала... Которая цветами торгует.

— Это хорошо, — сказала Анастасия, устанавливая кувшин посредине стола.

— Это хорошо? — уже раздражаясь, спросил Евлентьев.

— Да ладно тебе! — Она чутко уловила его настроение. — Все хорошо, все прекрасно. Что там у Варламова?

— Батюшка с двумя красотками.

— Что за красотки?

— Прихожанки-активистки.

— А так бывает?

— Пойди посмотри, они, наверное, еще в мастерской.

— А Самохин? — Анастасия задала вопрос, словно подкравшись, погасив сначала евлентьевскую настороженность, готовность ответить легко и беззаботно.

— А что Самохин? — в свою очередь, спросил Евлентьев.

— Не звонил?

— Позвонит.

— Когда?

— Может быть, сегодня. Скорее всего сегодня.

— Что-то затевается? — невинно спросила Анастасия и переставила кувшин с астрами на подоконник.

Освещенные солнцем, они вспыхнули розово-фиолетовым пламенем, заиграли, заискрились. — Здесь лучше, да? — спросила Анастасия, прерывая затянувшееся молчание Евлентьева.

— Затевается.

— Если он позвонит... Ты дома?

— Да.

— Значит, ты ему дал свое «добро»?

— Нет.

— Послал его подальше?

— Нет.

— Трепыхаешься на ветру, как... как...

— Как старые кальсоны, — закончил Евлентьев словами, которые никак не решалась произнести Анастасия.

— А не исчезнуть ли тебе на месяц-второй? У меня на Украине есть берлога.

Неплохая берлога. На берегу Днепра. В городе Днепропетровске. В бывшем рыбацком поселке Мандрыковка... Раньше там жили рыбаки, а теперь браконьеры. Запрещено им ловить рыбу. Вредно это для экологии независимого государства...

В этот момент раздался звонок. Оба замерли, посмотрели друг на друга, но не пошевелились. Звонок прозвенел раз, второй, третий... И замолк.

— Это он, — сказал Евлентьев.

— Думаешь, отвалился?

— Сейчас перезвонит.

— Может быть, я возьму трубку? Скажу, что тебя нет, а?

Евлентьев молча покачал головой и подошел к телефону. И тут же прозвенел звонок.

— Привет, старик! — сказал Самохин. — Что нового в жизни?

— Ельцин и Мосхадов обменялись горячими, любвеобильными поцелуями.

Телевизионные обозреватели заверили меня, что окончилась четырехсотлетняя вражда между двумя великими народами — чеченским и русским...

— Это прекрасно!

— Скажи мне, Гена... Вот ты вращаешься в крутых банковских кругах, а сейчас все решения принимаются в банках, а не в Кремле... Как могла уйти из Чечни наша армия, оставив в рабстве, в чеченских подвалах тысячи своих выкраденных солдат?

Ведь могли твердо сказать — уйдем, когда выпустите из подвалов всех наших солдат! Могли?

— Видишь ли, старик, подобные решения принимаются в других банках. В моем банке принимаются другие решения, как ты того и желаешь, твердые и решительные.

Я готов тебе об этом доложить. А ты? Готов?

— Да, — сказал Евлентьев и понял, что это прозвучало куда более многозначно, нежели могло показаться случайному человеку, услышавшему их разговор.

— Это прекрасно! — повторил Самохин. — Повидаться бы, а?

— Буду через пятнадцать минут.

— Это прекрасно! — в третий раз воскликнул Самохин, но большой радости в его голосе не было. Колотит мужика, понял Евлентьев. Не один он скулит, скулят и те банкиры, которые готовы заплатить ему неплохие деньги за то, чтобы он убрал с дороги их бывшего сотоварища и собутыльника.

На экране телевизора бесновалась молодая американка, заклеив себе одно очень важное место каким-то потрясающим пластырем с крылышками, она уговаривала всех последовать ее примеру и заклеивать себе это самое место только пластырями с крылышками. Звук Анастасия убрала, поэтому девица вынуждена была усиленной жестикуляцией и срамными телодвижениями убеждать в преимуществах замечательного пластыря. Потом появилась толстая баба, у которой, как выяснилось, хронический запор, потом мужик с перхотью, потом девица с прыщами, жиреющая красотка, а под занавес, когда все они благополучно избавились от своих недомоганий, опять прозвучал призыв почувствовать вкус Америки, вкус устойчивый и чрезвычайно привлекательный.

Я пошел, — сказал Евлентьев, убедившись, что выжили, обрели личное счастье — баба с запором повисла на мужике с перхотью, а прыщавую повел на дискотеку какой-то тип, с детства страдающий кариесом. Одна только жирная баба продолжала в одиночестве трястись и вибрировать, опутанная ремнями, присоединенными к мощному мотору, который и содрогал ее до полного сексуального изнеможения. — Ты уже почувствовала вкус Америки?

— Да, — кивнула Анастасия. — Я очень явственно его ощутила, когда ты разговаривал с Самохиным.

— Тебе что-нибудь ответить? — спросил Евлентьев, задержавшись в дверях.

— Не надо, Виталик. Береги силы. У меня такое чувство, что совсем скоро тебе понадобится много сил.

— Видишь ли, — Евлентьев снова прикрыл дверь. — Видишь ли... Кажется, прошли времена, когда я мог поступить и так и этак. Хочу не хочу, нравится не нравится...

— Я все понимаю, Виталик, — Анастасия спрыгнула с кресла, босиком прошла в прихожую и, встав на цыпочки, дотянулась до щеки высоковатого Евлентьева. Она понимала, что это не тот случай, когда можно поцеловать в губы. — Ни пуха! Я буду ждать тебя. Не задерживайся.

— Через час вернусь.

Выйдя на площадку, Евлентьев прижал спиной дверь, чтобы щелкнул замок, и только после этого медленно сошел по ступенькам. Машина стояла тут же, во дворе, запыленная и немытая. Это обстоятельство надежнее всех запоров охраняло ее от угона, вряд ли кто станет рисковать из-за такой рухляди. Самохин оказался прав, он знал, какая машина нужна Евлентьеву. Но мотор был отличный, ходовая часть в порядке, в ней все было в порядке. И добраться на этой машине до Савеловского вокзала можно было за пять минут, а то и за три.

— Привет, старик, — сказал Самохин, осторожно опускаясь на сиденье. От той бесшабашной удали, с которой он просто падал на сиденье в начале весны, хлопал Евлентьева по коленке, весело смеялся, от всего этого не осталось и следа.

Теперь он вел себя осторожно и опасливо. Дверцу закрыл за собой без сильного хлопка, словно боялся кого-то разбудить. — Ты как? Ничего? В порядке?

— Перебиты, поломаны крылья, нет в моторах былого огня, — с улыбкой ответил Евлентьев словами, которые частенько звучали в мастерской Варламова.

— Надо же, как красиво и емко ты стал выражаться, — проговорил Самохин серьезно. — Это уж точно... Нет в моторах былого огня... Ладно, я тут кое-что принес для тебя, — Самохин со скрежетом раскрыл «молнию» на сумке и вынул черный пакет, в каких обычно бывает фотобумага. На этот раз в нем оказались снимки. — Знакомься... Это твой клиент, — и Самохин положил пакет на руль.

Евлентьев взял его не сразу, понимая, что даже такое невинное движение, как взять конверт, вынуть из него снимки, всмотреться в лицо незнакомого человека — все это приближает его к тому моменту, когда придется, все-таки придется передернуть затвор и поймать на прицельной планке темный контур жертвы.

Поколебавшись, он положил руку на конверт.

— Смотри, смотри, — вымученно усмехнулся Самохин. — Чтоб не спутать в критический момент с человеком хорошим, добропорядочным, чадолюбивым...

Евлентьев вынул все фотографии сразу и начал медленно тасовать эту странную колоду. На некоторых отвратительный тип, которого предстояло застрелить, был изображен крупно, портретно, были и групповые снимки, на которых все тот же тип был обведен красным фломастером. Заинтересовался Евлентьев кадрами, на которых, как можно было догадаться, шло заседание правления банка. А вот отвратительный тип идет по улице, уверенно идет, широким шагом, посылая рукой мимолетное приветствие фотографу. Вот он подписывает бумаги, вот он с женщиной, но обстановка служебная, конторская какая-то, женщина скорее всего сотрудница, но миловидная. Она бы наверняка выглядела красавицей, сними ее другой фотограф. Это Евлентьев уже знал — если на снимке красотка, то в этом половина заслуг фотографа.

— Сколько ему лет?

— Сорок девять.

— Выглядит моложе.

— В жизни он еще моложе. Я тебе сейчас о нем расскажу...

— Не надо! — поспешно сказал Евлентьев. — Ни слова. Я не хочу даже знать, как его зовут. Снимки ты оставляешь мне?

— Нет. Не могу. Окажись они в руках следствия, по ним можно догадаться, откуда ноги растут.

— Тоже верно, — согласился Евлентьев. — Они могут оказаться только у своего человека, у соратника, сотрудника, собутыльника. Пил с ним?

— Пил. И немало. Старик, все твои условия приняты. И по сумме, и по времени выплаты. Я готов тебе их вручить прямо сейчас, — Самохин сунул руку в ту же сумку и вынул небольшой пакетик в газетной обертке.

— Не надо, — остановил его Евлентьев. — Чуть попозже, чуть попозже. Скажи, Гена... Как ты себе это все представляешь?

— Самый главный вопрос... Значит, так... Через несколько дней он едет в отпуск, здесь же, в Подмосковье. По твоей любимой белорусской ветке. Я назову тебе деревню, дом, все назову. Он заядлый грибник, едет за грибами. Пошла последняя волна белых, идут чернушки, валуи — лучшие грибы для засолки...

Упустить этого он не может.

— Раньше и ты собирал с ним грибы?

— Да.

— И остальные трое?

— Да.

— А сейчас он вас достал?

— Он нас просто приговорил.

— Так... Едет за грибами... И что?

— Вы случайно встречаетесь в лесу. У тебя пистолет с глушителем. Ты делаешь свое дело и идешь лесной дорогой на электричку. Платформа в трех километрах.

Вечером я тебе звоню. Если все удачно, ты говоришь мне про белые грибы, если все плохо, говоришь про чернушки. Вот и все.

— Этот тип, говоришь, последняя сволочь?

— Подонок, каких свет не видел! — убежденно произнес Самохин. — Это такая тварь, такая гнида... Ты же его видел, глаза навыкате, под подбородком куча розового мяса висит, как побреется — вся морда в кровищи, какое-то у него раздражение, кровь какая-то у него поганая, плохо сворачивается. Водки нажрется — блюет, всю ночь блюет, до самого утра... Потом майкой, трусами пол затирает, а блевотина скользит, она ведь жирная...

— Какой кошмар, — содрогнулся Евлентьев. — Если уж он так некрасиво водку пьет... Жить ему противопоказано?

— Воздух отравляет! — заорал Самохин. — Я шкурой чую, когда он в Москве, а когда его нет.

— При нем будут охранники? — негромко спросил Евлентьев.

— Знаешь, старик, не исключено. Но это лес, охранники тоже будут с лукошками, живые ведь люди, наверняка разбредутся по полянкам, по опушкам, — в голосе Самохина уверенности явно поубавилось.

— Так...

— Но в городе все будет гораздо сложнее, рискованнее. Два амбала от него не отходят ни на шаг.

— Значит, и там они будут рядом?

— В лесу это невозможно. Выстрелы-то бесшумные... Ну треснула веточка, ну кто-то наступил на сучок, ну грибник от восторга пукнул... Вот и все звуки.

— А заорет он благим матом? — усмехнулся Евлентьев.

— Это уже твои проблемы. Надо стрелять так, чтобы не заорал.

Странное состояние охватило Евлентьева. Он вроде бы еще не решил окончательно, что берется за столь рискованное дело, не сказал даже себе, что готов, что решился. Не потому что уклонялся от разговора с самим собой, все было проще — возникло ощущение, что не о нем речь, что и не он вовсе собирается в грибной лес с бесшумным пистолетом. Вроде совсем другой человек пойдет в лес, зажав в потной ладони рукоять пистолета, а он, Евлентьев, он просто знает об этом и выясняет самые разные обстоятельства не для себя, а для того человека, который, возможно, и близок ему, может быть, даже родной, но другой, другой, не он, не Евлентьев.

Взяв пакет с фотографиями, он снова вынул их, снова принялся перекладывать, уже легко, безошибочно находя на каждом снимке физиономию отвратительного существа, с которым ему предстояло разобраться. И вдруг на одном из снимков, изображающих застолье, он увидел скромную физиономию Самохина. И только тогда до него дошло, зачем он снова пересматривает снимки — он хотел убедиться, что и Самохин, и его жертва бывали в одной компании, за одним столом, поднимали общие тосты и пьяно целовались на прощание. И не смущали тогда Самохина вислый подбородок собутыльника, глаза навыкате, не отталкивало то, что после бритья у того рожа в крови, а после каждой пьянки он блюет так, что изо рта кишки лезут...

— О, и ты здесь, — сказал Евлентьев как бы для себя, почти неслышно.

— Где? — взвился Самохин.

— А вот, — и Евлентьев ткнул пальцем в маленькую физиономию на самом краю снимка.

— Точно, — задохнулся от ужаса Самохин и тут же оторвал этот край.

— Это же не единственные снимки с той пьянки, — заметил Евлентьев. — Не на этом, так на том ты будешь обязательно присутствовать... Так что отрывай не отрывай... Вся ваша компания побывает у следователя.

— Не надо меня пугать.

— Никаких пуганий... Предупреждение, дружеский совет. Готовьтесь, закаляйтесь, согласовывайте подробности, самые мельчайшие, чтобы не было в ваших показаниях разноголосицы... Разноголосица — это то, о чем мечтает каждый следователь.

— Нам некуда отступать.

— Позади Москва? — спросил Евлентьев.

— Да, старик, да! Позади Москва. Если он останется жив... Через два месяца я буду просить тебя устроить меня колготками торговать.

— Это будет нелегко... Но помогу, — заверил Евлентьев.

— Спасибо, старик. Ты очень меня обнадежил, — холодно ответил Самохин. — Вопросы есть?

— Оружие?

— "Макаров" годится?

— Не хотелось бы... У тебя осталась связь с домом отдыха под Рузой?

— Ну?

— У них там есть небольшая кладовочка... И они заверили меня, что всегда готовы выручить хорошего человека.

— Ну?

— Когда я уезжал, с отличием закончив курс обучения...

— Кончай трепаться! Что тебе нужно?

— У них есть одна штуковина... Проходит под номером семнадцать. Вот эту бы коробочку... В полном комплекте.

— А что входит в комплект?

— Глушитель, патроны, ерш для чистки ствола, бархотка для протирки, машинное масло хорошего качества... Чтобы детали двигались одна относительно другой четко и надежно, — назидательно произнес Евлентьев.

— Кончай, старик, — устало проговорил Самохин, поняв наконец, что его приятель шутит. — Я запомнил. Семнадцатый комплект. Это все? Больше тебе ничего не нужно?

— Место действия.

— Завтра с утра на этой машине мы едем знакомиться с местом действия. Я покажу тебе дорогу, подходы, пути отхода...

— Ты уже подумал о том, какой дорогой я буду смываться? — удивился Евлентьев, и что-то сладко заныло, застонало в его груди, он даже откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, стараясь подольше задержать в себе это новое, незнакомое ему чувство сладостной тревоги.

— Я обо всем подумал, — ответил Самохин с почти неуловимой заминкой. Но то трепетное состояние, в которое впал Евлентьев, позволило ему эту заминку ощутить явственно, четко, как бы на застывшем кадре кинопленки.

— Он ведь там живет? — спросил Евлентьев, чуть сдвигая разговор в сторону.

Ему показалось, что так и следует поступить, что нельзя продолжить разговор точно в той же тональности.

— Да... Я покажу тебе его дом, любимый лесок, озерцо, у которого он любит посидеть, перебирая грибы перед тем, как отправиться домой. Все покажу. И ты убедишься, что дело мы с тобой затеяли надежное и беспроигрышное. Не стал бы я тебя толкать на занятие гиблое и беспросветное. Получишь свой семнадцатый номер... Знаешь, как с ним нужно поступить после... После всего?

— Соображу.

— Да, — усмехнулся Самохин, — ты ведь куда образованнее меня в этом деле! Я и забыл!

Не понравились Евлентьеву последние слова Самохина.

Он и сам не смог бы объяснить, что в этих словах его зацепило, что насторожило, но то, что они выпадали из их разговора, он почувствовал как-то особенно остро. Наверно, было в них немного превосходства, нечто хозяйское перед нанятым работником, снисходительность состоятельного человека... «О, мне так никогда не суметь!» — воскликнет, к примеру, миллионер, глядя, как плотник ловко ввинчивает шуруп в дверную петлю. Нечто подобное прозвучало и в возгласе Самохина.

И еще прозрачное, мимолетное облачко скользнуло в сознании Евлентьева — ему не хотелось, чтобы Самохин понял его настроение, догадался о его настороженности. Хотя до этого он мог легко пошутить над приятелем, подзадорить его, а то и осадить, пришло вдруг ясное понимание того, что сейчас этого делать нельзя. Надо выглядеть доверчивым, простоватым, жадным, даже трусоватым — и это будет работать на него.

— Хорошо, — сказал Евлентьев, помолчав. — Пусть будет завтра. С утра? — спросил он и понял, что все произнес удачно. И вопрос получился уместным, и погашена легкая напряженность, которая вдруг возникла за последние несколько минут.

— Встречаемся здесь, в девять утра, — сказал Самохин. Слова его были спокойны, в них прозвучало даже облегчение. Он словно преодолел зыбкое пространство и ступил на твердую почву. — Форма одежды грибная. Сапоги, корзинка, нож.

— Бутерброд? — подсказал Евлентьев.

— Это я беру на себя.

— Когда вернемся?

— Часа через три... Больше времени не понадобится. Вопросы есть?

— Нет, суду все ясно и понятно.

— Не понял? — резко повернулся Самохин.

— Ты все перезабыл. Гена, — Евлентьев успокаивающе положил ладонь Самохину на плечо. — Когда-то мы с тобой бросались такими словами легко и беззаботно, помнишь?

— Те времена прошли, старик. И никогда не вернутся. Не надо так шутить.

Сейчас не надо. Когда-нибудь мы соберемся в ресторанчике города Пафоса на Кипре и вот там вспомним старые времена. Вспомним и легкость, и беззаботность, которые тебе приглянулись, запомнились.

— Я больше не буду так глупо и рискованно шутить! — серьезно заверил Евлентьев, и, хотя это тоже была шутка, Самохин воспринял эти слова серьезно, будто ждал их, и они его успокоили.

— Надеюсь, — и он вышел из машины. Уже по сложившейся привычке помахал рукой от входа в метро, а Евлентьев ответил светом фар.

Место будущего убийства понравилось Евлентьеву... Оставив машину на небольшой площадке у Минского шоссе, где низкорослые, крикливые кавказцы торговали сыроватыми жилистыми шашлыками, Евлентьев и Самохин углубились в лес.

Через некоторое время они пересекли железную дорогу. Невдалеке, примерно в километре-полутора, Евлентьев увидел платформу. Все-таки с электричкой у него многое было связано, и такие подробности, как платформа, он замечал в первую очередь.

— Какая это остановка? — спросил у молчаливо шагавшего Самохина.

— Понятия не имею! — резко ответил тот. Странно вел себя в этой поездке Самохин, нервничал, раздражался без всякого повода, в машине сидел на заднем сиденье, надвинув полотняную кепку на глаза. Когда Евлентьев предложил перекусить шашлыками, Самохин вообще отказался выходить из машины. И лишь когда Евлентьев отогнал машину в дальний угол площадки, Самохин решился выйти, но сразу же нырнул в кустарник, так, чтобы никто не смог его увидеть.

— Ты же бывал здесь, — удивился Евлентьев. — Грибы собирали, водку пили, баб щупали...

— Я не знаю, как называется эта платформа, — па вторил Самохин ледяным тоном, будто его спрашим ли о чем-то унизительном.

— Нет так нет, — беззаботно ответил Евлентьев. А знать надо.

— Зачем?

— Не ехать же мне сюда на машине.

— Почему бы и нет? — спросил Самохин.

— Не знаю. Мне так кажется.

— Я бы поехал на машине.

— Да? А кого будут искать, если те смуглые ребята запомнят номер? Если у тех смуглых ребят вообще есть привычка записывать номера всех машин, которые у них останавливаются?

— С какой стати им заниматься этой дурью?

— Например, попросили их об этом хорошие ребята в форменных фуражках. Если бы у меня была форменная фуражка и я служил на этом участке дороги, то я бы обязательно их об этом попросил.

— Зачем?! — уже не сдерживая раздражения, чуть ли не закричал Самохин.

— Чтобы знать, кто здесь проезжал, кто останавливался, в каком часу, сколько человек было в машине, какая именно машина... Иномарка «Запорожец» или иномарка «Мерседес», — Евлентьев все это говорил медленно, прерывая себя, когда приходилось наклоняться к притаившемуся в траве грибу. Попадались они очень редко, то ли не пришла еще последняя волна, то ли уже выкосили все ненасытные дачники, то ли слишком близко была платформа и грибы успели попросту вытоптать.

— Этому тебя тоже научили в доме отдыха? — спросил Самохин с явным желанием укусить приятеля.

— Нет, Гена, разве всему можно научиться в учебном заведении? Даже такого высокого класса, как твой дом отдыха...

— Это не мой дом отдыха!

— Я о другом... Здравый смысл, жизненный опыт, врожденная смекалка... Вот что меня держит, вот что спасает меня в этой жизни.

— Спасает? — усмехнулся Самохин. Почти про себя произнес он это словечко, но услышал его Евлентьев, быстро, искоса глянул на Самохина, но ничего не спросил, не ответил, словно бы этого слова он и добивался, а теперь ему все стало ясно и дальнейший разговор уже не имел смысла.

— Послушайте! — неожиданно заорал Евлентьев так, что Самохин даже вздрогнул от неожиданности. Оказывается, тот обращался к пожилой женщине, которая суковатой палкой шарила в траве. — Как называется эта платформа?

— Эта? — переспросила женщина. — Часцовская. А в ту сторону — Петелино.

— Но Часцовская ближе?

— Гораздо! — заверила женщина. — Вдвое, а то и втрое ближе. Вам надо на Часцовскую.

— Спасибо! — Евлентьев оглянулся и только сейчас заметил, что Самохина рядом нет. Он продолжал идти в ту же сторону, прошел метров двадцать и только тогда увидел своего спутника. — Ты чего это рванул в кусты? Приспичило?

— Не знаю, что подсказывает твоя врожденная смекалка, — тихо, но с напором проговорил Самохин, не глядя на Евлентьева, — но мне кажется, что лучше не обращать на себя внимание, лучше оставаться неузнанным и неизвестным. Ты так не думаешь?

— Надо же узнать название платформы, — пробормотал Евлентьев, почувствовав правоту в словах Самохина.

Минут через десять они вышли на большую поляну, сплошь застроенную кирпичными коттеджами. Это был целый поселок домов добротных, домов, словно бы случайно забредших сюда из стран сытых и довольных. Черепичные крыши, арочные окна и проемы, башни с винтовыми лестницами, обзорные площадки, гаражи с вертикально поднимающимися воротами — все это создавало ощущение неприступности.

Дорожки между домами были из асфальта, по сторонам посажены елочки, но совсем маленькие, видно, поселок был благоустроен и доведен до этого совершенства совсем недавно.

— Ни фига себе! — весело сказал Евлентьев. — Признавайся, Гена, и твой дом здесь?

— И мой.

— Какой?

— Потом покажу.

— Но хотя бы не самый худший?

— Далеко не самый, — улыбнулся Самохин, не сумев скрыть горделивости. — Ладно, покажу... Вон тот у леса, с красной крышей — видишь?

— Под черепицей?!

— Это не черепица... Тисненый металл. Финский. Якобы черепица.

— Крутой ты мужик, Гена! — покрутил головой Евлентьев. — А добираешься сюда как?

— Видишь дорожку между домами?

— Ну?

— Она выходит на Минское шоссе... Есть там неприметный такой поворотик...

Кто не знает о нем, не заметит.

— А где живет эта самая... гнида вонючая?

— Отсчитывай вправо от моего дома... Раз, два, три... Пять домов. Шестой его.

— С коваными фонарями?

— Да, это он.

— Но ты говорил, что дача твоя в Жаворонках?

— Все правильно, дача в Жаворонках. Дом здесь. А квартира в Москве.

— Ну, хорошо, вернемся к нашему барану... Как это все будет выглядеть?

— Ты придешь сюда часам к семи... Раньше он не выходит. Это с запасом... Из дома он выйдет около восьми.

— Один?

— Не исключено. Может быть, кто-то будет его сопровождать. Направятся они сюда, вот в эту рощицу, где мы с тобой сейчас находимся. И, конечно, тут же разбредутся по лесу.

Евлентьев и Самохин сидели на осенней, уже пожухлой траве и сквозь желтую листву берез смотрели на поселок состоятельных людей, которые за несколько лет сумели не только найти себе место в новой жизни, но и преуспеть настолько, чтобы построить такие вот трех-четырехэтажные дома.

— Тебе не хочется все это отнять у хозяев и передать под детские сады, санатории, дома отдыха? — весело спросил Самохин.

— Нет, не хочется, — Евлентьев задумчиво покусывал травинку, переводя взгляд с одного дома на другой. — Нет, не хочется, — повторил он. — Построили — пусть живут. Соберут под одну крышу детей, внуков, племянников, матерей, отцов, сестер... Это хорошо. Нормальная семья — это когда под одной крышей живут три поколения... Деды, отцы, внуки... Я, напри-wcp, живу иначе... И сам видишь, к чему скатился.

— А к чему ты скатился?

— Наемным убийцей становлюсь.

— Как-то ты выражаешься... — опасливо произнес Самохин.

— Но, с другой стороны, и тебя, как я вижу, этот дом не уберег, не уберег, не уберег, — пропел Евлентьев.

— От чего не уберег? — Лицо Самохина напряглось.

— Да все от того же, — Евлентьев поднялся, отряхнул джинсы, протянул руку Самохину, предлагая по мочь встать. Но тот поднялся сам, сделав вид, что н заметил протянутой руки.

— Вопросы есть?

— Нет, пошли к машине.

За всю дорогу им не попалось ни одного гриба. Единственный валуй оказался пустотелым, изъеденным изнутри какой-то коричневой плесенью. Повертев в руках, Евлентьев запустил гриб в кусты.

Задержались они только раз, выйдя к лесному озерцу. Оно было небольшим, метров тридцать в самом широком месте, но стоявшие по берегам березы придавали озерцу какую-то значительность, глубину. Темная вода была покрыта россыпью желтых листьев, и осенний ветер гнал по поверхности мелкую рябь.

— Неплохое местечко, — пробормотал Евлентьев.

— А на плохое мы бы и не согласились.

— Знаешь, что меня больше всего утешает?

— Скажи.

— Меня утешает то обстоятельство, что я не один.

— Не понял.

— Нас ведь пятеро, правда?

— Да... О том, что должно случиться, знают пять человек. Даже... Хотя нет, только пятеро. Нас четверо и ты.

Вроде и подтвердил Самохин предположение Евлентьева, но в то же время внес существенную поправку. И Евлентьев остро это почувствовал. Нет, сказал ему Самохин, ты, старик, все-таки один. И не надо остальных впутывать в то, что ты обязан сделать в одиночку. И еще одно понял Евлентьев — их не пятеро, их больше.

Может быть, Самохин занизил число заказчиков, чтобы сэкономить десять-двадцать-тридцать тысяч долларов, а может быть, все гораздо хуже.

— Здесь, в этом лесу, мы тебе не помощники, — добавил Самохин.

— Я понимаю, у каждого из нас в этом деле своя роль, — Евлентьев опять бросил камень в душу Самохина, дескать, едины мы в замысле, одним миром мазаны, и хотя роли разные, а дело-то одно, одно дело, и никуда от этого не уйти.

— Ладно, как скажешь, — махнул рукой Самохин. — Не в словах, в конце концов, суть, — пробормотал он, сдерживая раздражение. Да, пошло, пошло раздражение. И у Евлентьева не всегда срывались словечки сдержанные и обдуманные, не всегда. Сознательно он ронял такие, которые обостряли разговор. В этом был свой расчет — Самохин, сам того не замечая, проговаривался, выдавая намечающийся разлад. Даже не разлад, а нечто такое, что пробегало еле заметной искоркой, еле заметной трещинкой в их разговоре, в их меняющихся отношениях. — Скажи мне лучше вот что... Как ты намерен вести себя? Где засядешь, где его поджидать будешь?

— Прекрасная погода, не правда ли? — ответил Евлентьев. — Смотри, какая чистая, какая темная вода в этом озере! Честно говоря, я не подозревал даже, что такие озера могут встретиться в нашем вытоптанном Подмосковье. Это благодаря тебе. Гена, ты меня сюда затащил.

Это была пощечина, и Самохин прекрасно все понял.

— Я спросил что-то не то?

— Скажи, пожалуйста... Вот твой банк... Из чего складываются его доходы и как тебе удается выворачиваться из этих кошмарных налогов? — с интересом спросил Евлентьев.

— Извини, старик, я полез не в свои ворота. Больше не буду.

К площадке, где кавказцы жарили шашлыки, они вернулись молча. Машина их стояла там, где они ее и оставили — в самом конце стоянки. Покупателей шашлыков не было, и только один заблудший мужик, оставив свою машину прямо на дороге, на противоположной стороне, самоотверженно сражался с сырым жилистым шашлыком.

Евлентьев бросил на него скользящий взгляд и уже шагнул было к машине, но почему-то захотелось обернуться. Он остановился, пошарил в карманах, чтобы как-то объяснить свою неожиданную остановку, вынул права, посмотрел, все ли бумажки на месте, и лишь тогда оглянулся.

И снова наткнулся на пристальный взгляд мужика у высокого столика.

Возникло ощущение, что шашлык его не только не раздражал, а вообще не интересовал. Это был взгляд человека, который попросту не замечает, чем он в данный момент занят — ковыряется в носу, чешет под мышкой или пытается разжевать кусок плохого мяса.

— Странный какой-то тип, — пробормотал Евлентьев.

— Да ну, странный! Брось! — успокоил его Самохин. — Забудь. Мужик изголодался и пожирает, наверное, не первый шашлык в этой забегаловке.

Что-то опять шевельнулось в сознании Евлентьева. Не все слова Самохина ему понравились, не все они были безобидны и просты. Уже удаляясь от столиков, он попытался прокрутить сказанное Самохиным, вспомнить все его слова, но ни одно из них его не цепляло. И наконец всплыло слово, которое от всех остальных как бы отваливалось, оно было из другого ряда, из другого дня. Это было слово «забудь».

«Что забыть? — спросил себя Евлентьев. — О чем забыть? Кого забыть? Уж не этого ли типа в клетчатой кепке, который все еще жевал, глядя им вслед? Почему я должен его забыть? Почему Самохин решил, что я буду его помнить?»

«Ладно, — отбросил сомнения Евлентьев. — Что-то я поплыл, поплыл маленько».

— У настам, кажется, бутерброды есть? — спросил он.

— Старик, у нас прекрасные бутерброды! Домашние котлеты с зеленью! — обрадовался Самохин, хотя, казалось бы, чего ему радоваться, ведь он знал, что в машине есть бутерброды, он сам их и захватил.

Евлентьев искоса, осторожно взглянул на Самохина опасаясь, что тот поймает его взгляд и догадается о чем-то таком, что знать ему было вовсе не обязательно.

— Да, это здорово, — сказал Евлентьев, но как-то механически.

На него накатили вялость, замедленность, неуверенность в движениях. Такое бывало с ним, когда охватывала неожиданная мысль и он боялся вспугнуть ее резким движением, громким словом, а мысль ускользала, ускользала, и Евлентьев даже закрывал глаза, чтобы ничто не отвлекало его от главного в этот миг.

— Старик... Тебе плохо? — спросил Самохин.

— Да нет, все в порядке.

— Я смотрю, ты вроде как того... А?

— Лесного воздуха надышался? — усмехнулся Евлентьев. — Сейчас вот к выхлопной трубе припаду, подышу немного и отойду... Снова стану румяным и веселым.

Они сели в машину и некоторое время молча жевали действительно отличные котлеты, переложенные петрушкой и укропом. Потом Самохин вынул два пакета, и они сосредоточенно тянули через соломинки апельсиновый сок. Евлентьев смотрел прямо перед собой, на Минское шоссе, по которому беспрерывным потоком неслись машины.

Первым покончив со своим соком, он вышел из машины, отнес пакет в кусты, где уже была сложена кучка мусора, а возвращаясь, бросил взгляд в сторону дымящихся мангалов. Мужика в клетчатой кепке за столиком не было. Но машина, по виду «шестерка», зеленого невзрачного цвета, все еще стояла на дороге. Убедившись, что колеса в порядке, ни одно не спустило, Евлентьев сел за руль.

— Вперед? — спросил он, не глядя на Самохина. Почему-то пришло ощущение, что не может он взглянуть на приятеля легко, беззаботно, радушно.

— Вперед, старик! — Самохин, кажется, стряхнул с себя скованность и снова сделался напористым, уверенным, быстрым на слова и решения. — Опаздываем, старик, опаздываем!

Хотя дорога была свободна и Евлентьев мог сразу пересечь осевую линию и свернуть к Москве, он сначала повернул направо, проехал метров двести, постепенно прижимаясь к осевой линии, и лишь тогда, выждав паузу в движении, развернулся к Москве.

— Уж больно церемонно ты разворачиваешься! — рассмеялся Самохин.

— Зато по правилам, — ответил Евлентьев, не отрывая взгляда от дороги — ему хотелось рассмотреть зеленую «шестерку», но, проезжая мимо, ничего особенного он не увидел. Глянув в зеркало, еще раз убедился, что за рулем сидит все тот же пожиратель шашлыков в клетчатой кепке. — Набрось ремень, — сказал он Самохину. — Сейчас гаишники за это сто тысяч берут.

— Они и от большего не откажутся!

— Но и меньшим не удовлетворятся, — усмехнулся Евлентьев. — Может быть, к банкирам у них другое отношение...

— Ни фига! — отрезал Самохин. — Упаси Боже признаться, что ты банкир! Как липку обдерут!

— Значит, и вашему брату скрываться приходится. После этих слов приятели надолго замолчали. Евлентьев время от времени поглядывал в зеркало, но зеленой «шестерки» больше не видел, хотя на некоторых участках дорога просматривалась на десяток километров в обе стороны.

— Так что, — спросил Евлентьев, останавливаясь на площади Савеловского вокзала. — Как дальше жить будем?

— Ты должен сохранять боевую готовность. Я позвоню. Скорее всего в четверо в пятницу... Мы встретимся, и я передам тебе все, что требуется.

— Пристрелять бы машинку-то...

— Машинка будет в порядке. А пристрелять... У тебя на это будет ночь. За ночь к ней привыкнешь. За Ночь к кому угодно можно привыкнуть.

— По себе знаешь?

— Пока, старик, — Самохин протянул руку и пожал горячую после долгой езды ладонь Евлентьева. — До скорой встречи в эфире. Я позвоню.

Евлентьев не стал дожидаться, когда Самохин помашет ему от входа в метро, и, включив мотор, резко набрал скорость и нырнул под мост. На Нижней Масловке он развернулся в обратную сторону и через несколько секунд мчался по улице Расковой. А еще через две минуты въехал в арку своего дома. Глянув вверх, успел заметить, что знакомая шторка чуть колыхнулась — Анастасия ждала его.

— Как покатались? — спросила она, едва Евлентьев вошел в прихожую.

— Нормально. Проведали самохинского сослуживца.

— Как сослуживец? Жив? Здоров?

— Не знаю... Не застали.

— А говоришь, проведали.

— Попытались проведать, — терпеливо отвечал Евлентьев, хотя чувствовал — еще два-три таких вопроса, и его терпение кончится. Видимо, поняла это и Анастасия.

— Есть будешь?

— Потом... Четыре часа за рулем — это для меня многовато. В себя еще не пришел, — не раздеваясь, Евлентьев упал на диван и закинул руки за голову.

— Далеко были?

— Да так... Не очень.

— Другими словами, ты советуешь мне заткнуться? — спросила Анастасия, не отрывая взгляда от телевизора, на экране которого сухопарая неряха никак не могла отстирать свои трусики, пока не пришла соседка, и каким-то новым зверским препаратом совместными усилиями эти трусики им удалось кое-как застирать. Обе были совершенно счастливы, сверкали натренированными жвачкой зубами и всем настоятельно советовали отстирывать трусики только этим средством.

— Тебе бы не хотелось куда-нибудь съездить? — спросил Евлентьев.

— Далеко?

— Как угодно.

— Хочу в Грецию.

— Поехали, — беззаботно сказал Евлентьев.

— Ты заработал на Грецию?

— Пока нет. Так... Что-то в воздухе забрезжило, запахло, закорячилось...

— Когда? — Анастасия умела задавать самые точные вопросы, и Евлентьев не переставал этому удивляться.

— В субботу.

— В ближайшую?

— Да... Поскольку в прошедшую вылететь уже, наверное, не успеем.

— Так! — Анастасия выпустила в потолок дым, проследила взглядом, как он постепенно растворяется в воздухе, нащупав у коленки пульт управления, убрала с экрана счастливую бабу, которой удалось одновременно избавиться и от запора, и от прыщей, и от перхоти. — Так, — повторила она. — А сегодня у нас вторник.

— Времени достаточно, — Евлентьев все еще лежал на диване, заведя руки за голову и закрыв глаза. — Любая фирма успеет и визу оформить...

— По-моему, в Грецию виза не нужна.

— Тем более. А билеты взять они успеют. У нас есть долларов шестьсот... На два билета хватит.

— А обратные?

— Там возьмем.

— А жить на что?

— Авось, — твердо сказал Евлентьев. Анастасия не настаивала на более подробном ответе.

— Как я понимаю, мы можем там и задержаться?

— Пошастаем по островам, поживем в маленьких гостиницах, попитаемся в маленьких ресторанчиках, поплескаемся в маленьких бухточках, покатаемся на маленьких корабликах... Там еще тепло, там еще лето. Вода теплая, небо ясное, вино... Одни названия чего стоят — Афродита, Венера, Аполлон... Красиво.

— Когда начинать?

— Сейчас турагентства работают до шести, успеешь. Наши паспорта вон там, на полке, — не открывая глаз, Евлентьев протянул руку и указал на пустоватую полку книжного шкафа. — Бери лучше на вечер. Мы прилетим в Афины на закате.

— Надо же собраться...

— Не надо.

— Совсем?!

— Дорожных сумок достаточно. И об этом не будет знать никто. Вернее, об этом будут знать три человека... Ты, я и тот тип, который оформит паспорта и билеты.

— Даже так? — удивилась Анастасия. — Но я могу позвонить маме?

— Позвонишь ей оттуда. Из Греции. Ей будет приятно.

— Странный отъезд получается, а, Виталик?

— Как посмотреть, — проговорил Евлентьев и замолчал. То ли задремал, то ли впал в забытье.

Самохин позвонил в среду, на следующий день. Встреча произошла, как обычно, на Савеловском вокзале, в машине.

— Старик, — быстро проговорил он, — все твои пожелания выполнены. Вот коробочка с машинкой, — он вынул из сумки и поставил между ног небольшой деревянный ящичек. — У тебя будет время привыкнуть к нему, присмотреться. Ты ведь хотел этого?

— Да.

— Сделано. Вот гонорар. Здесь пятьдесят тысяч. Очень неплохие деньги, даже для меня. Советую никуда их не сдавать и не торопиться тратить.

— Почему?

— Чревато. Засветишься.

— Учту, — Евлентьев с некоторой опаской взял небольшой пакет, завернутый в мятую газету, повертел в Руках и достаточно небрежно сунул в карман куртки — Можно не пересчитывать?

— Лучше, конечно, пересчитать, у нас положено пересчитывать. Но там действительно все правильно.

— Пятьдесят тысяч... Это плохо... Цифра какая-то четная. Лучше бы пятьдесят одна...

— Но и пятьдесят одна тоже делится пополам, — усмехнулся Самохин.

— У тебя, при тебе есть еще доллары?

— Нет, а что?

— Хотел попросить один доллар. Чтобы нечетное число получилось...

— Хорошо! — весело согласился Самохин. — Будем считать эти деньги авансом.

А основную сумму в количестве одного доллара я вручу тебе после выполнения задания. Идет?

— Годится. Сроки?

— Пока ничего не отменяется. Суббота. Как мы и договорились. В семь утра ты должен быть на месте. В районе лесного озера. От него пять минут ходьбы до поселка. Дорогу помнишь?

— Найду, — ответил Евлентьев. — Сколько там патронов?

— Полная обойма.

— Это хорошо.

— Погоду обещают солнечную, теплую. Все должно состояться.

— А при чем тут погода?

— В плохую погоду не ходят за грибами.

— Я смотрю, у вас все продумано, — усмехнулся Евлентьев.

— Да, у нас все продумано, — с нажимом произнес Самохин. — Я поручился за тебя, старик, надеюсь, ты не слиняешь с этими деньгами.

— Но ведь наше сотрудничество только начинается?

Самохин некоторое время рассматривал Евлентьева молча, с некоторой озадаченностью, словно не сразу понял, о чем идет речь. И эту заминку заметил Евлентьев, с удовлетворением заметил.

— Это хорошо, что ты так думаешь, — произнес наконец Самохин. — Не обещаю тебе много работы, не обещаю постоянной работы, но кто знает, кто знает Еще раз предупреждаю — осторожней с деньгами. Не сдавай и не спеши тратить. В любом преступлении...

— О каком преступлении ты говоришь? — удивился Евлентьев.

— Извини, старик... В любом деле самый уличаюший след — это денежный. Стоит легавым уловить в воздухе запах денег, как все остальное становится делом техники. Я тебя предупредил, — с нажимом произнес Самохин.

— И не один раз, — заверил Евлентьев, показывая, что все сказанное Самохиным он хорошо помнит.

— Извини, но я вынужден повторяться.

— Ничего-ничего, не надо извиняться. Ты же о деле хлопочешь, об успехе беспокоишься, о моей безопасности душа у тебя болит.

Самохин посмотрел в глаза Евлентьеву, пытаясь понять — шутит ли тот, куражится или все воспринимает всерьез. Так и не придя ни к какому выводу, он тяжело перевел дыхание.

— Ладно, старик... Как-то по-чудному ты стал выражаться.

— Ты тоже слегка изменился, — Евлентьев солидарно похлопал Самохина по коленке. — Ничего, Гена, авось все обойдется.

— Ты куда сейчас?

— Как обычно, домой. Я последнее время стараюсь не светиться на улицах, в общественных местах.

— Это правильно, это хорошо.

Настороженность, опасливость не покидали последнее время Евлентьева ни на секунду. И по сторонам он бдительно оглядывался, и тогда, у придорожной шашлычницы, вдруг обратил внимание на мужика в клетчатой кепке, хотя к этому не было никакого повода, и сейчас вот к каждому слову Самохина он прислушивался с каким-то пристрастием, словно старался услышать в вопросах, в ответах скрытый смысл, увидеть второе дно, которое Самохин тщательно от него скрывал.

Да, они вместе шли на очень рисковое дело, им вместе отвечать, если все вскроется, они связаны одной опасностью, но все-таки, все-таки не покидало Евлентьева ощущение двойственности всего, что происходит. И вот сейчас, стоило Самохину спросить, куда отправится Евлентьев, когда они расстанутся, как сразу что-то заныло, заскребло в его душе. Ведь никогда Самохин не задавал таких вопросов, никогда это не имело для него значения, подобные вопросы вообще считались неуместными. Но Евлентьев сразу, не задумываясь, ответил — домой иду.

Хотя, услышав вопрос, сразу насторожился. Да, он сказал правду, но с умыслом, продумав свой ответ и решив, что правда сейчас работает на него. У Самохина сейчас не должно появиться никаких подозрений, не должен он уловить самого невинного лукавства в словах, жестах, поступках Евлентьева, даже в его взгляде.

С каждым днем, с каждым часом положение обретало все большую остроту, напряженность, нервозность, и им обоим необходимо было соблюдать все большую осторожность, чтобы не сорваться, не вызвать в другом боязни подвоха или предательства.

— Все, Гена, разбегаемся, — сказал Евлентьев.

— Ну что ж, — Самохин открыл дверцу, помедлил, видимо, хотел еще что-то сказать, но передумал. — Пока, — сказал он и, бросив за собой дверцу, быстро зашагал через площадь.

Евлентьев проводил его взглядом до самого входа в метро, подождал, не махнет ли Самохин рукой, но тот шел, не поднимая головы. Вот его голова последний раз мелькнула среди ведер с астрами, установленных на гранитном ограждении, и скрылась среди цветов. В сторону Евлентьева он так и не посмотрел.

«Дурная примета», — подумал Евлентьев. Въехав в свой двор, он поставил машину на обычное место и, прихватив из бардачка оставленный Самохиным ящичек, запер двери, потом подергал их, чтобы убедиться, что замки сработали, проверил багажник и направился к киоску, стоявшему на улице. Некоторое время топтался у витрин, обходя киоск с одной стороны, с другой, высматривая бутылку, и наконец в самом верху увидел то, что ему требовалось.

— Леночка, выпить дашь? — спросил он, склонившись к маленькому окошку.

— Отчего же не дать хорошему человеку, — улыбнулась продавщица, узнав постоянного покупателя. — Всегда пожалуйста.

— Какие слова, какие слова! — простонал Евлентьев.

— Проверь, может быть, это не только слова!

— А что, и проверю!

— Прямо сейчас, — девушка, похоже, была готова зайти в разговоре как угодно далеко.

— Нет, Леночка, чуть попозже, чуть попозже, — с искренним сожалением проговорил Евлентьев.

— Буду ждать, — сказала Леночка все еще приветливо, но все-таки чуть холоднее. — Чего пить будешь?

— Там у тебя в самом верху что-то «кристалловское» стоит...

— Стоит. Тебя дожидается.

— Вот и дождалось.

— Водке больше повезло.

— Не кори, Леночка, не кори, — горько произнес Евлентьев. — Все мы своего дождемся. И ты, Леночка, тоже.

— Смотри, не затяни, — уже серьезно сказала продавщица. — С некоторыми это случается.

— Ох-хо-хо! — простонал Евлентьев и, взяв бутылку, зашагал в мастерскую к художникам, А едва открыл дверь, едва прошел через заваленный ящиками, лопатами, мешками темный тамбур, на душе сразу стало легче, даже беззаботнее — все оказались на мес-Tfe. Румяный и бородатый Варламов возился с чайником, Миша срисовывал святой лик с календаря, Зоя сидела в сторонке со строгим лицом, и была в ее взгляде какая-то отрешенность. Но едва в дверях показался Евлентьев, взгляд просветлел и в нем затеплилась жизнь.

— Привет инопланетянам! — радостно приветствовал всех Евлентьев, устанавливая посредине стола бутылку. Как он и рассчитывал, на ящичек у него под мышкой никто не обратил внимания.

— О! — заорал Варламов. — Какие люди!

— Хо-хо! — Миша начал быстро сворачивать календарь вместе со всеми набросками.

Стол мгновенно оказался очищен от бумаг, красок, кистей, гвоздей и кнопок, от крошек и колбасных шкурок. Его чистота и непорочность как бы призывали начать новую жизнь, полную любви и понимания.

— Зоя! — закричал Миша, встряхивая кудрями. — Расскажи человеку! Расскажи, не таись!

— Да ладно тебе! — зарделась Зоя и махнула ручонкой. — Срамник и больше ничего!

— Представляешь, Виталий, этот инопланетный хмырь уже повадился к Зое с балкона забираться! До того блудливым оказался, до того похотливым... Чисто павиан!

— Да? — удивился Евлентьев. — Кстати, сообщали по телевидению, что из зоопарка павиан удрал.

— Точно?! — заорал Миша и восторженно взбрыкнул ногами. — Все ясно! Все ясно! Зоя, ты слышишь? Оказывается, высший разум, о котором ты говорила, высший разум... — Дальше Миша не мог продолжать, обессиленно рухнув на продавленный диван. — Оказывается, к ней павиан повадился... А мы-то, мы-то... Глупые и гунявые, все ждем, чего высший разум о конце света скажет! О смысле жизни! О космической воле!

— Дурак, он и есть дурак, — пробормотала Зоя. Что бы ни говорили о ней, но внимание всегда ее радовало.

А Евлентьев, воспользовавшись всеобщим весельем, прошел в туалет и закрыл за собой дверь. Здесь, в сыром, вечно подтекающем отсеке, на самом верху стояли несколько самоваров, к которым никто не притрагивался годами. Встав на унитаз, Евлентьев с трудом дотянулся до самого мятого самовара, снял его с полки и сунул внутрь газетный сверток с долларами. В последний момент, чуть надорвав газету, он все-таки взглянул на деньги — уж не куклу ли подсунул Самохин. Но нет, в бумаге были доллары, причем новые доллары, в банковской упаковке, пять пачек по десять тысяч.

Снова надвинув на трубу скрежещущую крышку, Евлентьев поставил самовар на место, а за него задвинул плоский ящичек с пистолетом. После этого, спустив для порядка воду, он ополоснул от самоварной пыли руки и вышел к столу улыбающийся и готовый сколько угодно говорить о высшем разуме, сбежавшем павиане, пастухе Иване из далекой деревни Грива и вообще о чем угодно. Водка уже была разлита по стаканам, и все затаенно притихли, ожидая, когда к ним присоединится Евлентьев, когда он сядет на диван и поднимет свой стакан.

— За межпланетные контакты! — заорал Миша, и остальным ничего не оставалось, как выпить, закусить единственным пряником, который нашелся в холодильнике Варламова. Холодильник этот, похоже, никогда не работал и использовался как шкафчик.

Веселье продолжалось. Зоя припомнила новые подробности появления инопланетных существ в ее девичьей светелке, Миша взбрыкивал ногами, Варламов хохотал беззвучно, и из седой его бороды радостно светились порозовевшие щечки.

Самохин позвонил в пятницу, но на этот раз встретиться не приглашал и был, как никогда, немногословным.

— Все в силе, старик, все в силе, — сказал он и повесил трубку.

Это означало, что завтра, в субботу, в семь утра, Евлентьеву положено быть у лесного озера в районе платформы Часцовской.

— Ты не идешь на встречу? — удивленно спросила Анастасия.

— Нет.

— Не хочешь, не можешь или нет в этом надобности?

— Нет надобности.

— Сегодня он больше не будет звонить?

— Нет. А что с билетами?

— Нам их вручат завтра прямо в Шереметьеве-два.

— В котором часу отлет?

— Около пяти нужно быть там. Через три неполных часа полета мы будем в Афинах. Представитель фирмы «Пеликан» встретит нас в афинском аэропорту и отвезет в гостиницу. На следующий день запланировано посещение меховой фабрики.

— А это зачем?

— На случай, если ты решишь купить мне норковое манто. Там оно втрое дешевле, чем здесь.

— А ты хочешь норковое манто?

— Хочу, — Анастасия в первый раз оторвалась от телевизора и бросила на Евлентьева быстрый взгляд. — Если этого хочешь ты. Разумеется, если у тебя для этого будут деньги. Я имею в виду лишние деньги, — Анастасия снова повернулась к телевизору.

— Лишних денег не бывает.

— Тогда обойдусь без норкового манто.

— Сколько оно стоит?

— Мне сказали в туристической фирме... Тысячу, полторы, две тысячи...

Долларов.

— Там разберемся.

— Может быть, мы прямо сейчас соберем чемоданы, сумки... Завтра будет не до этого, а, Виталик?

Евлентьев некоторое время смотрел на экран, где жующие подмигивающие морды предлагали ему какой-то шоколад, потом ему подмигивала корова, предлагая молоко, потом баба на диване дрыгала ногами, показывая, как удобно пользоваться пластырями с крылышками...

— Нет, — наконец сказал Евлентьев. — Дело вот в чем... В доме не должно быть никаких следов отъезда. Как если бы мы вышли перед сном прогуляться минут на пятнадцать.

— Почему, Виталик? — Это был первый вопрос, который задала Анастасия, ч — Мне кажется, так будет лучше.

— Это все, что ты можешь мне сказать?

— Да.

— Хорошо... Пусть будет так. Но мы летим в Грецию?

— Да, летим. Но знаем об этом только мы. Ты и я.

— Тогда я начинаю собираться. Знаешь, собраться так чтобы не оставалось следов, труднее, чем просто собраться.

— И вот еще что... Я завтра должен выйти из дома часов в пять утра.

— А как же отлет?

— Я вернусь около двенадцати.

— Если вернешься, — обронила Анастасия.

— Да, — кивнул Евлентьев. — Именно так. Если вернусь. Если со мной что-нибудь случится, обшарь самовары в туалете у художников. Все, что найдешь, возьми себе...

Они взглянули друг на друга и некоторое время молчали. Потом занялись своими делами и к этому разговору больше не возвращались.

У Евлентьева была одна странная особенность — стоило ему поставить будильник на какое-то время, и он не мог спать всю ночь, просыпаясь каждые полчаса, с трудом снова засыпая, и в конце концов поднимался за час до того, как зазвенит будильник, — невыспавшимся, с колотящимся сердцем, тяжестью в голове, сам себе казался некрасивым, мятым, и от этого состояние недовольства и потерянности было еще сильнее.

На этот раз все было как обычно — проворочавшись всю ночь, Евлентьев поднялся, едва начало сереть окно. Он посмотрел на часы — было около четырех.

Будильник зазвенит минут через сорок.

— Бриться будешь? — спросила Анастасия.

— Нет.

— Тебе что-нибудь приготовить?

— Куртка, эта... пятнами, знаешь? Десантная. Что еще... Свитер, шапочка...

Да, и корзинка... Помнишь, У нас была плетеная корзинка?

— Она и сейчас есть... Где-то на балконе... Ты за грибами собрался?

— Да, за грибами.

— Но... Это... Грибы отошли, — Анастасия недоуменно посмотрела на Евлентьева.

— Чернушки появились, валуи, попадаются подберезовики... И белые, идет последняя волна белых.

— Надо же, — пробормотала Анастасия и пошла на кухню ставить чайник.

Евлентьев неохотно, вяло съел две котлеты, выпил крепкого чая, сунул в карман куртки еще две котлеты переложенные хлебом, и молча, насупленно собрался.

— Когда откроются магазины, я отлучусь, — сказала Анастасия уже в прихожей.

— Мне нужно кое-что взять в дорогу.

— Отлучись, — кивнул Евлентьев.

— Тебе нужно что-то купить?

— В Греции все есть, — улыбнулся Евлентьев. — Пока.

Он поцеловал Анастасию как-то косо, неловко, ткнувшись губами в уголок ее рта, похлопал по руке, подмигнул сонно и вышел. Спустившись вниз, он вышел на улицу Правды. У банка стояли на ночном отстое броневики, прохаживались охранники с короткими черными автоматами. На Евлентьева они не обратили ровно никакого внимания. «Оно и к лучшему, — подумал Евлентьев, — оно и хорошо».

Вынув из кармана маленький плоский ключик, он открыл дверь мастерской, вошел, включил свет. Не задерживаясь, сразу направился в туалет, стал ногами на унитаз и вытащил из-за самовара деревянный ящичек. Убедившись, что к нему никто не прикасался, Евлентьев вынес его в большую комнату, положил на стол. Резко обернулся — ему показалось, что мимо окон промелькнула чья-то тень.

Чертыхнувшись, прошел к входной двери и запер ее изнутри. Теперь никто не сможет застать его за делом опасным и наказуемым.

Раскрыв ящичек, он вынул пистолет, пощелкал затвором, убедился, что он в полной боевой готовности. Рядом, в отдельном гнезде, лежала полная обойма. Он вставил ее в рукоять пистолета. Обойма вошла легко, даже как-то охотно, словно залежалась без дела и торопилась приступить к исполнению своих обязанностей.

Рядом, тоже в отдельном гнезде, лежал цилиндрик глушителя. Евлентьев привычно навинтил его на ствол. Теперь изделие номер семнадцать было готово к работе.

Опустив предохранитель, Евлентьев положил пистолет на дно корзинки, сверху накрыл газетой, потом положил сверток с котлетами и кривенький ножичек, который взял тут же, в мастерской — Варламов соскабливал им краску со старых холстов.

Осмотрелся — не забыл ли чего. И только тогда увидел ящичек из-под пистолета. Подумав, завернул его в старую газету и сунул под стеллажи с картинами.

Пора было уходить.

Евлентьев поднялся по ступенькам к двери, выключил свет, вышел на улицу, запер двери. Охранники продолжали бродить вокруг банка, броневики стояли на месте, за время его отсутствия ничего не изменилось. Разве что стало светлее, ночные сумерки исчезли, и теперь на востоке можно было увидеть розовеющее небо.

Евлентьев посмотрел на часы — до отхода его электрички оставалось двадцать минут. Этого было вполне достаточно, ему хватило бы и пятнадцати. И он, не задерживаясь больше, неспешно зашагал к Белорусскому вокзалу.

— Счастливой охоты! — крикнул ему один из автоматчиков.

Евлентьев вздрогнул, оглянулся, и только тогда до него дошло — ничего опасного в пожелании не было. Он помахал автоматчику рукой, дескать, понял, спасибо. Надвинул шапочку на глаза, поднял куцый воротник куртки. Улица была пустой, только возле казино уже суетились два дворника, убирая отходы ночной жизни.

Электричка стояла на шестой платформе — гулкая, холодная, с раскрытыми дверями и опущенными щупами. Платформа была пустой, разве что десяток таких же, как он, грибников, заспанных и продрогших, торопливо шли к вагонам. Евлентьеву нужен был первый, и он, бросив взгляд на часы, размеренно пошел к голове состава. Пока шел, в электричке начала пробуждаться жизнь — что-то зашипело, со скрежетом распрямились железные суставы щупов и коснулись мокрых проводов. С легким треском пробежали искорки, загудели моторы под вагонами, и Евлентьев невольно прибавил шагу, хотя знал, что время у него еще есть.

В первом вагоне сидело человек двадцать, почти все грибники. Ехали компаниями, открывали бутылки, доставали из корзин припасенную еду, шутили, громко хохотали. Многим неважно было, найдут ли грибы, бывают ли вообще грибы в это время года, — праздник начался.

Евлентьев выбрал пустое купе, сел к окну лицом по ходу поезда, вжался в угол и надвинул шапочку на глаза. Не хотел он приглашения в компании, нельзя ему было сегодня выпить ни единого глотка водки. Подходили пассажиры, рассаживались.

Постепенно заполнилось и его купе. Евлентьев никого не видел, и его никто не видел, шапочка скрывала лицо. Корзинка стояла у него на коленях, он сложил на нее руки и сделал вид, что задремал.

Но сна не было.

Не чувствовал он и волнения, тревоги, беспокойства. Пришло ощущение, что он действительно ехал за грибами и ничто другое его не интересовало. Он даже не заметил, как тронулся состав, и обратил внимание на пассажиров, лишь когда электричка остановилась на Беговой. Из метро вытекал мощный поток новых грибников. Теперь уже стояли в проходе, курильщики толпились в тамбуре, а те, кто сел на Белорусском вокзале и успел устроиться на скамьях, чувствовали себя счастливыми. Прислушавшись к разговорам, Евлентьев убедился, что это был самый обычный грибной треп — где брали белые, когда отошли лисички, стоит ли собирать сыроежки...

Он заснул, едва электричка миновала Одинцово, а проснулся, когда она подходила к Голицыну. Грибников за это время еще прибыло, и теперь в проходе стояла плотная сдавленная толпа. Окна на противоположной стороне вагона уже были залиты солнцем, и Евлентьев даже похвалил себя за предусмотрительность — солнце било пассажирам в глаза, и они вертелись, закрывали лица козырьками, темными очками и чувствовали себя не столь уютно, как Евлентьев.

После Голицына вагон начал постепенно освобождаться, а к платформе Часцовской уже появились свободные места. Вместе с Евлентьевым вышло еще человек десять, и все тут же деловито зашагали к лесу — у каждого было заветное место, каждый опасался, что за ним увяжутся грибники, бестолковые и суетные.

К опушке леса, за которой простирался поселок «новых русских», Евлентьев вышел в начале восьмого. Его пятнистая десантная куртка позволяла остановиться в березовых зарослях, оставаясь почти незаметным. Он быстро нашел крышу дома нужного ему отвратительного банкира и приготовился ждать.

Где-то за спиной шуршали грибники, бегали дети, родители суматошно их разыскивали, кричали, стараясь наполнить голоса строгостью и гневом. Сидеть в неподвижности показалось Евлентьеву подозрительным, он встал и принялся расхаживать вдоль опушки, поглядывая время от времени на громадный кирпичный дом, который уже светился в лучах осеннего солнца. И тут он с удивлением обнаружил, что ему начали попадаться грибы. Сначала он принял их было за поганки, но когда присел и тронул рукой шляпку, то почувствовал твердую упругость белого гриба. Они росли на одном пригорке, штук семь, наверное. Когда Евлентьев обшарил все вокруг и нашел еще пять белых, дно его корзинки оказалось закрытым. Ему нестерпимо захотелось похвастаться удачей, но он благоразумно уходил от прямых встреч с возбужденно шарящими по лесу грибниками.

Бросив очередной взгляд в сторону дома, он увидел, что из калитки, украшенной коваными кружевами, выходят трое. Один был пониже, более щуплый, двое других выглядели явно крупнее, держались чуть сзади. Хотя все были с корзинками, Евлентьев понял, что эти двое — охранники. И он медленно двинулся навстречу этой троице.

Грибников в лесу было действительно много, постоянно слышался то треск сучка, то шорох палки в сухой траве, то сдержанный голос, то радостный визг. Но визгов было совсем немного, из чего можно было заключить, что многие вернутся сегодня с пустыми корзинками. Евлентьеву же везло просто сумасшедше — не успел он пройти и сотни метров, как снова нашел два белых. Эти были крупнее прежних, стояли рядом, и солнце тускло поблескивало в их коричневых шляпках. Евлентьев, охнув, присел возле них, срезал под самую грибницу, а когда поднял глаза, перед ним стояли все трое, в том же расположении — впереди банкир и сзади два амбала.

— Живут же некоторые! — воскликнул банкир, и Евлентьев сразу его узнал — глаза навыкате, вислый подбородок кровавые точки на щеках. Он, видимо, брился даже перед выходом в лес.

— Везучий ты мужик, — проговорил один из амбалов. Голос его показался Евлентьеву каким-то гудящим от внутренней, еле сдерживаемой силы.

— Это бывает нечасто, — сказал он и, поднявшись, двинулся вдоль опушки. И все трое, может быть, сами того не замечая, пошли вслед за ним, решив, что мужик, наверное, знает, где искать белые. Евлентьев постарался уйти вперед и скрылся в кустарнике.

Оглянулся.

За ним никто не шел.

Тогда он сделал небольшой круг и снова вышел к тому месту, где, по его прикидкам, должны были оказаться все трое. Он ошибся ненамного, они прошли дальше, но он увидел их. Теперь они уже не держались плотной группой, между ними было метров около тридцати, и расстояние продолжало увеличиваться.

Легкая дымка постепенно рассеивалась, солнце поднималось все выше, и полянки оказались освещенными косыми низкими лучами. Дикое, просто невероятное везение не прекращалось, Евлентьев опять нашел несколько белых, а три вообще были красавцы — небольшие, плотные, пузатенькие, с елочными иголками на шляпках.

Он даже вскрикнул, увидев их.

Пройдя дальше, Евлентьев заметил, что уже давно чувствует спиной неотступное движение какого-то грибника. Тот, видимо, решил идти следом за везунчиком, в надежде, что и ему кое-что перепадет. Однако осторожничал и каждый раз, когда Евлентьев оглядывался, замирал на месте, скрытый кустарником. Это был пустой номер, так грибы собирать нельзя, будешь находить только срезанные пеньки, — Евлентьев усмехнулся про себя, но на всякий случай постарался оторваться от преследователя.

Шагнув на маленькую полянку, он неожиданно увидел, что впереди, метрах в десяти, ковыряется в траве банкир. Евлентьев отступил, присел, скрывшись за кустом, замер на какое-то время, сделав вид, что опять нашел гриб, а сам тем временем внимательно осмотрелся.

Охранников он не увидел.

И переклички между ними не было слышно.

Что делать, все подвержены человеческим слабостям. Солнце, легкий исчезающий туман, медленно падающие листья погасили суровую бдительность охранников. Им и в голову не могло прийти, что такой лес, такое утро могут таить в себе смертельную опасность.

— Как успехи, мужик? — вдруг раздался над Евлентьевым гудящий голос. Подняв голову, он увидел одного из охранников. И сразу понял — нет в нем подозрительности, опасливости, есть только неподдельный интерес к удаче Евлентьева. — Ни фига себе! — воскликнул амбал. — Да тебя ни на минуту отпускать нельзя!

— На минуту можно, — улыбнулся Евлентьев посеревшими губами.

— Ну, ты даешь, — протянул амбал и направился в кусты — как заметил Евлентьев, в противоположную от банкира сторону.

Не хотелось Евлентьеву, ох как не хотелось доставать из-под грибов свой пистолет, это смертельное семнадцатое изделие. Но не было другого выхода, просто не было. Едва амбал скрылся за кустарником, он сдвинул грибы в корзинке в сторону и нащупал под газетой рукоять пистолета. Теперь он мог вынуть его в любую секунду, легким движением корзинки мог снова накрыть грибами и газету, и пистолет.

Какая-то тяжесть снова отозвалась в спине, что-то ему мешало, что-то раздражало. Евлентьев отошел, присел перед грибом. Он сразу увидел, что гриб плохой, бледный, немощный, но присел перед ним и осторожно оглянулся. В кустах колыхнулась темная фигура грибника, который шел за ним все утро.

Значит, он опять настиг его.

Евлентьев шагнул в сторону, быстро миновал полянку и вышел к озеру. Темная вода была усыпана мелкими березовыми листьями, и они посверкивали в косых лучах солнца, оттеняя глубину. Теперь рядом никого не было, но Евлентьев для уверенности перешел на противоположную сторону озера. Здесь не было слышно ни шороха шагов, ни голосов. Он замер на какое-то время, прислонившись к березе и закрыв глаза. И услышал легкие, почти неслышные шаги в сухой траве. Чуть приоткрыв глаза, он увидел банкира.

Это был он — круглые глаза, вислый подбородок, толстые очки... Присев на корточки, он ковырялся возле гриба, стараясь срезать его пониже, под самую грибницу. Да, это был тот самый отвратительный тип, который блевал, блевал после каждой пьянки, а потом валялся в своей жирной блевотине... Нет, ничего отвратительнее этого подонка в жизни нет!

Евлентьев, не колеблясь и не выжидая больше, вынул пистолет с неестественно длинным стволом, сдвинул предохранитель и, прицелившись, два раза выстрелил банкиру в грудь. Он и хотел попасть в легкие, чтобы тот не закричал, не призвал бы на помощь своих амбалов. И действительно — банкир молча опрокинулся на спину, схватился руками за грудь, потом, видимо, еще соображая, что происходит, обхватил руками голову.

Евлентьев еще раз прицелился, на этот раз в голову, и, уже нажимая курок, услышал рядом, совсем близко, метрах в двадцати, треск сучьев. Но остановиться уже не успел. Рука его чуть дрогнула от выстрела и он тут же положил пистолет в корзину, прикрыл его грибами.

Все произошло беззвучно, удачно, успешно, и он готов был уже выбросить пистолет в озеро, но тут раздался истошный крик одного из амбалов. Оказывается он все это время был рядом с банкиром, в момент выстрелов амбал находился метрах в пятнадцати, чуть в глубине, за березовым молодняком.

Амбал продолжал орать, попытался поднять банкира. Евлентьев хорошо увидел кровь у того на груди, беспомощно отброшенные назад руки и, резко нагнувшись, шагнул в сторону. Увидел он кровь и на голове банкира, значит, попал, значит, не промахнулся. Он отошел за ельник и быстро зашагал по тропинке в сторону платформы. Не успев сделать нескольких шагов, он снова услышал за спиной торопливые шаги. Но они уже не тревожили Евлентьева; и он продолжал идти, удаляться от амбалов. Бежать он не мог, не имел права, но шел быстро и уже подбирал место, куда бросить пистолет.

И вдруг увидел на тропинке неподвижно поджидавшего его человека.

Присмотревшись, Евлентьев узнал вчерашнего мужика в клетчатой кепке. Тот стоял, расставив ноги и выбросив руку вперед. И понял Евлентьев, только теперь понял затею Самохина. Да, конечно, его, Евлентьева, нельзя было оставлять в живых, это было бы просто безграмотно. И тогда он, не сбавляя шага, не меняя направления, резко бросил тело вправо. И в ту же секунду услышал еле уловимый щелчок — это был выстрел. Рядом послышался влажный удар пули в ствол.

Евлентьев бросился в другую сторону, краем глаза заметив, как из его корзинки выпал большой, самый лучший, самый красивый белый гриб. Но поднимать его уже не было времени. Евлентьев снова бросился в сторону и побежал, побежал сквозь кустарник, к озеРУ, от которого только что уходил.

Мужик в кепке не отставал, он тоже не имел права оставлять Евлентьева живым, ему нельзя было возвращаться в Москву, если Евлентьев останется жив.

Положение изменилось в несколько секунд, теперь Евлентьев уже не мог выбросить пистолет, теперь в нем была единственная надежда на спасение. Ему нужно было всего несколько секунд, чтобы развернуться и открыть встречную стрельбу. Но рядом амбалы, а у него меченый пистолет, пули именно из этого пистолета сидят в теле банкира. Убийца в клетчатой кепке настигал его, Евлентьев уже слышал тяжелое дыхание, он знал, что вот-вот прозвучит металлический щелчок, посылающий смерть ему в затылок.

— Мужик! — вдруг услышал Евлентьев совсем рядом гудящий сдержанной силой голос охранника. — Это ты? Давай сюда!

— Что? — хрипло спросил Евлентьев, замерев от неожиданности.

— Шефа бабахнули... Иди сюда!

— Куда?

— Здесь он лежит... Дышит еще... Побудь с ним, я рвану за напарником!

Евлентьев шагнул в сторону, отгораживаясь от леса мощным телом охранника. И в этот момент раздался щелчок выстрела из кустов. Пуля попала охраннику в плечо, но это словно разбудило его, вернуло способность к решениям быстрым и безошибочным.

Здоровой рукой амбал вырвал из-под мышки короткий черный автомат и, не целясь, не колеблясь, выпустил всю обойму в тот кустарник, из которого только что прозвучал выстрел. Там что-то рухнуло, застонало, но выстрелов оттуда больше не было.

— Вот так, мужик, надо работать, — проговорил охранник с бледной улыбкой и медленно осел на пожухлую траву.

Евлентьев шагнул к кустарнику.

— Не ходи, — сказал амбал тихо. — Побудь здесь ты везучий...

— Надо посмотреть, — сказал Евлентьев и снова направился к кустарнику на берегу озера. Когда он отодвинул ветви, он увидел лежащего мужика. Тот был лыс, кепка валялась рядом, в руке он сжимал рукоять пистолета тоже с длинным стволом, но пальцы его серели прямо на глазах. Евлентьев понял, что у него есть всего несколько секунд, всего несколько секунд. Он вырвал пистолет из рук убитого и, взяв за ствол, запустил на самую середину озера. Раздался мягкий глухой всплеск, на который вряд ли кто обратил внимание.

На крики амбала, на треск автоматной очереди со всех концов леса уже спешили люди. Евлентьев упал на колени перед убитым, вынул из корзинки свое семнадцатое изделие и затолкал, запихнул в мертвые пальцы рукоять пистолета.

— Ты что делаешь? — раздался за спиной голос второго амбала.

Евлентьев вздрогнул, обернулся, не торопясь обернулся, бледный, смертельно бледный, потому что он видел — пистолет в руках мертвеца сидит плохо, косо, вываливается.

— Пистолет хочу отобрать, — ответил Евлентьев. — Пока он тут всех не перестрелял.

— Уже не перестреляет, — ответил амбал. — Видишь, морда серая... И грудь в дырах. Отстрелялся. Пойдем, поможешь... — и охранник первым шагнул к озеру. И пока он шел, Евлентьев, оставшись у трупа, успел, успел все-таки заглянуть к нему в карманы, но, кроме нескольких ключей на стальном кольце, ничего не нашел.

Уже поднимаясь, он сунул ключи себе в карман и шагнул вслед за амбалом. Ну что ж, это грамотно, подумал он, вспомнив пустые карманы мертвеца. На такие дела надо идти с пустыми карманами.

— Он что же, обоих... — Евлентьев не закончил вопроса, остановившись рядом с двумя неподвижно лежащими телами.

— Кореш вроде ничего, с перепугу отключился, — сказал амбал, показывая на своего товарища. — А шеф получил сполна. Так, поднимаем шефа... Да оставь ты свои грибы, в конце концов! — Амбал с силой поддал корзину с евлентьевскими грибами. — Поднимаем... Руку его себе за шею заводи, я тоже. Все, повели к Минке... Может, успеем в «Скорую» доставить.

Рука банкира, легшая на шею Евлентьеву, оказалась гораздо тяжелее, чем он мог предположить. Амбал, конечно, большую часть тяжести взял на себя но и то, что досталось на долю Евлентьева, подгибало его. Кровь сочилась из раны, банкир постанывал, но был без сознания.

Так они и шли втроем по тропинке к Минскому шоссе — посередине умирающий банкир, по сторонам охранник и Евлентьев. Он уже задыхался, ноги подкашивались, но, видя решимость охранника, молчал.

Минут через, пятнадцать они вышли к шашлычной.

И первое, что увидел Евлентьев, — зеленый «жигуленок» на противоположной стороне трассы. «Вот и мне Самохин советовал на машине приехать, — подумал Евлентьев. — Электричка оказалась лучше, мне пока везет».

Охранник поступил единственно правильным способом — увидев приближающийся «Мерседес», он вышел на дорогу и развел руки в стороны. Едва машина остановилась, из нее выскочили двое парней со стрижеными затылками. В руке у одного была бутылка, у другого — гаечный ключ. Они бросились к охраннику, явно не для того, чтобы спросить, в чем дело. Но тот спокойно вынул из-под мышки автомат и, не меняя улыбчивого выражения лица, дал очередь в ясное осеннее небо.

— Вопросы есть? — спросил он.

— Вопросов нет, — почти одновременно ответили парни, отшатываясь.

— Тогда заносите раненого в салон.

— Так ведь это... Кровь? — Чья кровь? — спросил охранник, насупившись.

— Ну, этого мужика...

— Вы хотите, чтобы это была ваша кровь?

— Да нет, мы так просто...

— Я сейчас из вашей тачки сделаю решето. Верите?

— Верим, — и парни, подхватив умирающего банкира, уложили его на заднее сиденье.

— Снимай куртку, — сказал охранник Евлентьеву. И тот, не спрашивая зачем, не уточняя, имеет ли тот право распоряжаться, снял свою десантную куртку и отдал охраннику. Тот присоединил к ней свою куртку и положил под голову банкиру.

— Так, — он обернулся к Евлентьеву. — Грибы, похоже, кончились?

— Похоже на то...

— Ты откуда?

— Из Москвы.

— Могу подбросить... До первого метро. А?

— Подбрось, — поколебавшись, ответил Евлентьев. — До Киевского вокзала. Это на Кутузовском.

— Годится. А вы добирайтесь на электричке, — сказал он парням. Они стояли тут же и маялись от неопределенности своего положения. — Машину оставлю во дворе Склифа. Ключи будут под ковриком сзади. Заметано?

— Угу, — оба кивнули головами, не сводя глаз с черного автомата, который все еще был в руках у охранника.

— Не обману, не бойтесь. Машина будет в порядке. Садись, мужик, — сказал он Евлентьеву, а сам сел за руль.

Евлентьев неловко подошел к «Мерседесу» справа, открыл дверцу и сел на переднее сиденье. Машина тут же рванула с места. Через несколько секунд стрелка спидометра пересекла цифру «сто» и продолжала клониться вправо.

Почти всю дорогу молчали. Иногда сзади, с сиденья, слышался не то стон, не то хрип, охранник косился назад, но скорости не снижал, и Евлентьев с ужасом видел, что стрелка на спидометре ни разу не вернулась со стапятидесятикилометровой отметки.

— Суббота... Хорошо, — обронил охранник.

— Почему? — спросил Евлентьев.

— Свободная дорога. И в Москве будет свободно... За час доберемся.

— А ваш товарищ... Может быть, и его стоило взять?

— С ним все в порядке. Я посмотрел. В плечо его ранил тот подонок. Под мышкой пуля прошла, навылет... Болевой шок, кровь. Юра всегда бледнел от крови.

— Часто приходилось видеть? — спросил Евлентьев, чтобы не молчать.

— Случалось, — коротко ответил охранник. Первый раз на красный свет они прошли у Голицына, потом у Одинцова, потом когда пересекли Кольцевую дорогу и были уже в Москве. Суетились у них за спиной гаишники, бежали куда-то звонить по своим радиотелефонам, но на амбала это не производило ровно никакого впечатления, он просто не видел ни светофоров, ни гаишников.

У Киевского вокзала он притормозил возле самого светофора.

— Будь здоров, мужик. О подробностях узнаешь из газет.

Едва Евлентьев захлопнул дверцу, как «Мерседес» снова рванулся вперед и уже через десять-двадцать секунд свернул на Садовое кольцо. Теперь до Склифо-софского ему оставалось не более пяти минут. А Евлентьев вздохнул опустошенно и, отойдя в сторону, присел на деревянную скамью. Не было у него сил спускаться в метро, бежать по эскалаторам, протискиваться в вагон. Ему нужно было побыть одному, прийти в себя. Он вспомнил, что вместе с умирающим банкиром уехала и его куртка. И не было ни сил, ни желания просчитывать, что осталось в карманах, какие такие следы там могут обнаружиться, смогут ли найти его...

Откинувшись на спинку скамьи, он закрыл глаза и подставил солнцу лицо. В ушах его до сих пор слышался шелест леса, голоса грибников, выстрелы — и тихие, напоминающие щелчок дверного замка, и автоматные очереди... В какой-то момент брови его сошлись к переносице, и тут же улыбка чуть тронула губы. А пуля, оказывается, навылет прошла... Это хорошо... Значит, никаких следов... Значит, в деле будут пули только из моего семнадцатого изделия. А семнадцатое изделие осталось в руках у мертвеца, лежащего рядом с клетчатой кепкой. И грибы мои не пропадут, там возле трупа столько грибников собралось... Все подберут.

Чуть приоткрыв глаза, Евлентьев увидел в слепящем синем небе четкий белый прочерк самолета. И только тогда вспомнил, что сегодня ему предстоит отлет в Грецию. Он повернул голову к башне Киевского вокзала, украшенной бронзовыми орлами, и посмотрел на часы. Было около одиннадцати. Значит, он успевал домой, на улицу Правды к Анастасии, значит, и в Шереметьево успевал, значит, и в Греции он будет этим вечером...

Анастасия стояла на пороге заплаканная, встревоженная, с трясущимися руками. Она пыталась что-то сказать, но слова произносила бессвязные, смазанные, истеричные какие-то. Евлентьев прошел в комнату и увидел, что все здесь перевернуто — выдвинутые ящики, разбросанная одежда, битая посуда на полу...

— Что случилось? — спросил он.

— Они позвонили и сказали, что от тебя... Я открыла... — Анастасия снова затряслась в рыданиях. — И я открыла...

— Ну? Открыла... Дальше?

— Они вошли... В масках...

— Сколько их было?

— Трое... И все в масках...

— Какие маски?

— Вроде шапочек с прорезями для глаз.

— Так... — Евлентьев оглянулся, поставил на место перевернутую табуретку, закрыл дверцу кухонного шкафчика, сдвинул ногой в сторону осколки разбитой тарелки. — Когда это было?

— Часа через два после того, как ты уехал.

— Значит, я уже был на месте... Хорошо. Чего хотели?

— Они требовали деньги... Доллары.

— Сумму называли?

— Да... Пятьдесят тысяч.

— А ты?

— Я сказала, что они ошиблись адресом, что таких денег я никогда не видела даже в чужих руках.

— Так, — сказал Евлентьев и сел на табуретку.

— Ты что-нибудь понимаешь? — Анастасия все еще дрожала от перенесенных волнений.

— Да, думаю, что понимаю.

Значит, Самохин решил в это утро перестрелять кучу зайцев Убрать банкира, шлепнуть меня, вернуть деньги, а в понедельник легко и празднично, с улыбкой на устах, войти в свой кабинет, сесть в кожаное кресло и двинуться по жизни дальше...

Напрасно ты так, Гена, напрасно. Если выживет банкир, дай Бог ему здоровья, если сегодня я вылечу в солнечную Грецию, то твои планы явно нарушатся. А оттуда ему можно будет позвонить, поинтересоваться... За ним должок, вот о чем нужно помнить — за ним хороший такой должок. Иначе я просто вынужден буду начать охоту уже за ним, за лучшим своим другом, за кормильцем и поильцем...

— Мы никуда не поедем? — спросила Анастасия, глядя на Евлентьева заплаканными глазами. Слезы были даже на стеклах ее очков, и видела она Евлентьева скорее всего смазанным и расплывчатым.

— Да, мы никуда не поедем, — твердо сказал Евлентьев. — Мы полетим. Рейсом Москва-Афины... Сегодня. И в самолете нас угостят чем-нибудь. Мы выпьем и немного расслабимся. Нам обоим не помешает немного расслабиться. А вино будет называться «Афродита»... Или «Венера»... Какая разница!

— А деньги? Деньги они унесли с собой?

— Может быть, они что-то с собой и унесли, но не деньги, — усмехнулся Евлентьев. — Ладно... Суши глаза, собирайся, а мне нужно на минутку забежать к художникам...

— Ты не будешь там пить?

— Не буду, — твердо сказал Евлентьев. — Мы же договорились — выпьем в самолете.

...Самолет греческой авиакомпании оторвался от взлетной полосы Шереметьевского аэропорта точно по расписанию и взял курс на Афины. Он приземлился через три часа, когда в Афинах наступила ночь и город был залит золотистым светом фонарей. Они манили и обещали праздник.

Когда Евлентьев и Анастасия ступили на трап, в лицо им ударила теплая волна южного ночного воздуха. Они подхватили свои сумки и легко сбежали на разогретый за день бетон аэропорта...

Наверное, все так и было бы, все так и случилось бы, если бы не одно маленькое обстоятельство — если бы Евлентьев действительно воспользовался приглашением охранника и добрался до Москвы на «Мерседесе». Но это показалось ему рискованным, да и совесть не позволила — ехать в одной машине с умирающим человеком, которого он же только что и расстрелял...

Не смог Евлентьев так поступить, не смог.

А напрасно.

Когда они с охранником выволокли обмякшее тело банкира к Минскому шоссе, в глаза ему бросился сиротливо стоящий в отдалении зеленый «жигуленок», ключи от которого минут пятнадцать назад он вынул из кармана мертвеца, рядом с которым валялась клетчатая кепка. И он легковесно, озорно подумал, что неплохо бы ему вернуться в Москву, добраться хотя бы до первого метро на этом «жигуленке». А кроме того, в нем могут оказаться забавные находки, подтверждающие участие Самохина во всех происшедших событиях.

И Евлентьев, махнув рукой умчавшемуся к горизонту «Мерседесу», направился к «жигуленку». Ключи действительно были от него. Евлентьев сел, осмотрелся, вставил ключ в замок зажигания, мотор тут же завелся. Машина была в хорошем состоянии. Но, едва он проехал сотню метров, раздался мощный взрыв который просто разметал машину на куски рваного дымящегося металла. Гаишники, которые вскорости осматривали место происшествия, не смогли даже сразу установить — ехал ли в машине один человек было ли их двое или несколько.

Получилось так, что Евлентьев поменялся смертью с лысым мужиком в клетчатой кепке — тот принял его смерть в лесу, а Евлентьеву достался взрыв, от которого должна была погибнуть клетчатая кепка.

Подъехавший кран стащил с проезжей части остатки «жигуленка» с тлеющими еще колесами, столкнул на обочину искореженные взрывом куски металла. Собравшиеся было машины разъехались. Движение на Минском шоссе продолжалось, и мало кто из водителей успевал обратить внимание на слабый дымок, который поднимался над останками машины и таял в осеннем воздухе.

Была суббота, и машины в основном шли из Москвы, на природу, к свежему воздуху, к белым грибам которых высыпало в этом сентябре неожиданно, ошарашивающе много.

А Самохин, как и предполагал Евлентьев еще пpи жизни, в понедельник утром вошел в свой кабинет легко и свободно, будто сбросив с себя непосильную тяжесть.

Его стол, диван, ковер на полу — все было залито сентябрьским солнцем. Красавица секретарша, придя на пятнадцать минут раньше, распахнула большое окно, и свежий воздух наполнил просторный кабинет. Самохин уже знал суть событий, случившихся в субботу, и, хотя не все произошло, как он предполагал, основные его планы не нарушились, все получилось, как он и хотел, а некоторые подробности... Так ли уж они важны, если сбывается главное. День его был удачным, клиенты вели себя в высшей степени пристойно, секретарша во второй половине дня отвезла от его банка цветы в больницу, где раненый банкир, не приходя в сознание, продолжал бороться за свою жизнь. Впрочем, боролся не столько он сколько лучшие травматологи Москвы. Привлеченные чудовищным гонораром, они пытались вытащить его с того света, где он уже пребывал, где уже стоял одной ногой и, похоже, возвращаться в этот подлый и суетный мир не намеревался.

Вечером Самохин вернулся домой, оживленный, бодрый, даже веселый. День, несмотря на невероятную насыщенность, не утомил его. Охранник распахнул дверцу роскошной машины, проследил, чтобы никто не испортил настроение шефу, и бесшумно выехал со двора. А Самохин поднялся на второй этаж, потом, так же легко, на третий этаж. И в тот момент, когда он уже шагнул к двери своей квартиры, намереваясь позвонить долгим, протяжным, привычным для домашних звонком, с площадки четвертого этажа тяжело и бесшумно спустился амбал и сказал гудящим, будто с трудом сдерживающим непомерную силу голосом:

— А вот и я...

С этими словами он вынул из-под мышки короткий черный автомат с длинным рожком и спокойно разрядил его весь в грудь Самохина. Пуля входила за пулей, разрывая внутренности, кроша кости, вспарывая вены, а автомат, снабженный неимоверным количеством патронов, продолжал дергаться в массивной руке амбала, пока последняя пуля не вошла куда-то в верхнюю часть груди, возле самого горла.

И лишь тогда автомат замолчал устало и обессиленно. Бросив его на дергающийся, остывающий труп Самохина, амбал спустился вниз и сел в подъехавшую машину.

А отвратительный банкир с глазами навыкате и с вислым подбородком выжил, все-таки выжил, хотя и остался парализованным — одна евлентьевская пуля, войдя в живот, раздробила позвоночник.

Анастасия побывала на месте взрыва зеленых «Жигулей» примерно через две недели. У нее нашлись деньги, чтобы поставить там на обочине памятный знак с крестом. К кресту она прикрепила букет неувядающих цветов, астры, между прочим.

Они пылали нестерпимо, фиолетовым цветом в любое время года — и в дождь, и ночью при свете фар, и из-под снега. Этот печальный букетик невозможно не заметить, и вы наверняка видели его, если вам приходилось проезжать где-то в районе пятидесятого километра Минского шоссе.

1997 г.

Content

Виктор Пронин
Дурные приметы