Виктор Пронин

Высшая мера

ВЫСШАЯ МЕРА

Фамилия у него была не очень красивая, таилась в ней какая-то скрытая усмешечка. Из таких фамилий легко получаются клички, прозвища, причем обидные прозвища, хотя унизительными их назвать нельзя.

Апыхтин, Владимир Николаевич Апыхтин - так его звали. За подобной фамилией видится что-то мягкое, пыхтящее, податливое. Одним словом, нетвердое. Над таким человеком не грех посмеяться, можно и задеть этак легонько, не задумываясь о последствиях. Можно вообще его не заметить. И слова, которые он произносит, можно не услышать. Ничего при этом не потеряешь. Какие у него могут быть слова? Наверняка какая-нибудь жалоба, прошение, заявление о материальной помощи или об отпуске за свой счет по случаю болезни жены, тещи, тетки…

Именно такая фамилия была у председателя банка «Феникс» - хорошего, крепкого банка, крупнейшего в городе, между прочим. И уже только из одного этого обстоятельства можно сделать вывод, что все сказанное об этом человеке - чистое заблуждение, как говорится, ошибочка. Председатель правления банка не может быть слишком уж податливым. Если в школе его дразнили Пуховичком, Паровозом, а паровозы, как известно, пыхтят и дымят, то это еще ни о чем не говорит. Школу он закончил лет двадцать назад, из чего следует, что возраст у Владимира Николаевича Апыхтина приближался к сорокалетнему рубежу. Рубеж этот должен был наступить опять же не так уж и скоро, не прямо завтра - через три-четыре года.

За эти вот двадцать лет из Пуховичка и Паровоза вырос громадный детина под метр восемьдесят с гаком, уверенный в себе, громкоголосый, шумный, громко хохочущий. Однако уверенность его была без наглости, без нахальства, неназойливая такая уверенность, еще ее можно назвать истинной уверенностью. А если уж вспоминать школьную кличку, то надо признать, что действительно полноват был Апыхтин, явно полноват. Но солидная должность и большие возможности эту полноту скрадывали и делали ее как бы и незаметной, чуть ли не обязательной.

Выглядел Апыхтин как и подобает нынешнему банкиру - любил темные костюмы, предпочитал белые рубашки с запонками и галстук с заколкой. Носил затемненные очки в тяжелой оправе, отрастил бороду, короткую, но окладистую, от уха до уха. Темная челка густых волос придавала ему вид молодой и даже слегка шаловливый. Выбор такой прически был прост и естествен - к тридцати семи годам у банкира образовались хорошие такие выразительные залысины. Прикрывал он их очень тщательно, так что об этих залысинах не знали ни секретарши, ни ближайшие соратники, ни многочисленные клиенты банка, которые, естественно, смотрели на банкира во все глаза, стараясь чуть ли не по цвету галстука, по складкам на пиджаке определить его решение, настроение, приговор.

Промелькнуло слово «шаловливость».

Да, это качество было вполне присуще Апыхтину - он и в самом деле, был весел, здоров, охотно и заразительно смеялся, показывая желающим свои зубы, - хорошие зубы были у банкира, белые, крупные, и каждый на своем месте. При таких зубах, при такой должности кто угодно будет смеяться, запрокидывая голову и играя румяными щечками, светящимися из бороды. И для бороды имелась причина - шрам проходил у Апыхтина от уха до подбородка, серьезный такой шрам - напоминание о неосторожной, беззаботной молодости.

И самое главное, что нужно сказать об Апыхтине в связи с предстоящими событиями, - он был влюблен.

В собственную жену.

Тихо был влюблен, без стенаний и безумств, но зато постоянно.

Катя? Да, ее звали Катя, была она лет на десять моложе Апыхтина, фигура позволяла ей ходить в брючках и великоватом свитере. В такой одежде она появлялась на банковских торжествах, да и на собственной кухне была одета так же. Короткие светлые волосы не требовали сложных причесок, свежее лицо почти не требовало кремов, и вообще ее здоровое стройное тело не требовало никаких ухищрений.

И еще был у Апыхтина сын, тоже Владимир, Вовка, десятилетний плут, унаследовавший от родителей здоровье и веселый нрав. Двойки его не огорчали, как не огорчали они и родителей, пятерки тоже не приводили семью в радостное возбуждение. Сам Апыхтин в свое время учился плохо и прекрасно понимал, что есть в жизни и другие показатели способностей, не только отметки в школьном журнале или в затертом дневнике.

Это утро, роковое утро в жизни Апыхтина, начиналось как обычно. Он проснулся первым, он всегда просыпался первым, некоторое время лежал, глядя в потолок, прокручивая мысленно все те дела, которые сегодня ему предстояли, - совещания, встречи, приемы. Апыхтин осторожно просунул руку под голову Кати, привлек ее, спящую, к себе, поцеловал где-то под подбородком и встал. Пройдя на кухню, он слегка качнул колокол, подвешенный в дверном проеме.

Вся квартира тут же наполнилась сильным долгим звоном.

- Подъем, ребята, подъем, - пробормотал он.

Выходя из кухни в ванную, он снова качнул колокол, и снова раздался радостный звон, не услышать который было просто невозможно. Когда он вышел из ванной, веселый, влажный, Катя уже стояла у плиты, а сонный, почти ничего не видящий Вовка сидел в комнате перед громадным экраном телевизора.

- Звонил Басаргин, - сказала Катя.

- Чего ему?

- Поздоровался.

- Трепещет Басаргин.

- А чего ему трепетать?

- Кредит пробивает… Странный такой кредит. - Апыхтин присел к столу, втиснувшись в самый угол.

- Не пробьет? - усмехнулась Катя, не оборачиваясь от плиты.

- Нет.

- Обидится?

- Да ему уже пора привыкнуть… Такую публику тащит… Где он их только берет? Не пойму. Гнать их всех придется.

- Но он же твой заместитель. - Поставив перед Апыхтиным яичницу, густо посыпанную укропом и петрушкой, Катя присела напротив, подперла подбородок кулачком.

- Мало ли этих замов… У меня их трое.

- Те тоже тащат странную публику?

- Нет, только Басаргин. - Апыхтин замер, уставившись прямо перед собой в стену, и некоторое время как бы отсутствовал, унесся в свои банковские кабинеты, коридоры, сейфы.

- Возвращайся, - сказала Катя, положив ладонь ему на руку.

- Куда? - не понял Апыхтин.

- На кухню. К яичнице.

- Ах да… Причем явно уголовная публика. И он это знает. Я это знаю. Другие замы знают - и Осецкий, и Цыкин.

- Но тащит? - улыбнулась Катя.

- Да! - подтвердил Апыхтин. - Еще как тащит!

- Может, он таким образом предлагает вам «крышу»?

- Есть у нас «крыша»! Наша «крыша» - самая крутая в городе!

- Чем же она так хороша?

- А тем, что надежная. Да, мы платим Кандаурову, но зато живем спокойно. Как только возникает какой-нибудь качок, я сразу отправляю его к Кандаурову - решайте, ребята, свои проблемы без меня. И все. Больше качок не появляется.

- Нигде? - Катя сидела все так же, подперев кулачком щеку и следя за тем, чтобы Апыхтин все-таки съел яичницу.

- Может, где и появляется, может, уже нигде… Зачем мне об этом думать? Я плачу деньги. Вовка! - крикнул Апыхтин, повернувшись к двери. - Быстро к ноге!

Послышались какие-то невнятные шорохи, вздохи, шаги, и наконец в дверях возникла заспанная физиономия сына.

- Ну? - сказал он.

- Через неделю едем на Кипр.

- Знаю.

- Ты готов?

- Ну.

- Есть что надеть, обуть?

- Есть.

- Литературу почитал, историю, географию, карту острова изучил? Знаешь, где находится бухта, из которой Афродита вышла?

- Из пены она вышла.

- Не из мыльной же пены! - заорал Апыхтин, теряя терпение.

- Из морской.

- Как называется главный город Кипра?

- Так и называется… Столица.

- Все! Сгинь. Нет больше моих сил заниматься твоим воспитанием! - Апыхтин беспомощно посмотрел на жену.

- Ты сегодня и так, по-моему, перенапрягся, - рассмеялась Катя. - Пожалей себя.

- Да ладно уж. - Апыхтин привлек к себе Катю, обнял.

В это время зазвонил телефон.

- Опять, наверно, Басаргин. Будешь говорить?

- Буду, - решительно сказал Апыхтин и прошел в комнату, откуда продолжали нестись звонки. - Да! - сказал он, подняв трубку. В его голосе явственно звучала властность, готовность говорить, но сквозило и недовольство, совсем немного, такое обычно бывает у большого начальника при разговоре с подчиненным. Не потому, что он и в самом деле чем-то недоволен, вовсе нет, просто эта вот еле заметная нотка сразу проясняла, высвечивала, кто из них главнее, кто руководитель, а кто маленько пониже.

Вовка благоразумно убрал звук в телевизоре, сам Апыхтин упал в кресло и, отвернувшись ото всех, глядя только в залитое утренним солнцем окно, продолжал разговор. Постепенно нотка недовольства исчезла, поскольку звонил вовсе не Басаргин, а другой его заместитель, Осецкий, и звонил по делу, которое Апыхтину было интересно. Теперь его начальственное положение определялось краткостью, немногословностью реплик.

- Да, - говорил он отрывисто. - Понял. И что же из этого следует? Ни в коем случае! Ну? Ну? Ну?

Конечно же, каждый понимает, что нужно очень остро чувствовать свое служебное превосходство, чтобы три раза подряд произнести в трубку довольно бесцеремонное словечко «Ну?», причем вопросительно произнести, тем самым требуя от собеседника пояснений, уточнений, новых подробностей.

Это происходило почти каждое утро - работа начиналась с телефонных звонков. Апыхтин не возражал, ему даже нравилось начинать день вот так - в халате, в кресле, закинув ногу на ногу, ощущая в себе не растраченные еще за день силы, наслаждаясь быстрым обдумыванием на лету всего, что сообщает прямо с утра его свита - свита председателя правления банка. Он видел, что соображает быстрее тех, с кем разговаривал, глубже и острее понимает возникающие сложности, сразу, буквально сразу находит решение правильное, грамотное, а когда требуется, то и достаточно жесткое.

Эта уверенность давала ему спокойствие - нет у него соперников, некем его заменить в банке, нет человека, который бы мог потеснить его, сбросить с кресла. И борода, и рост, и вполне приличная полноватость - все работало на Апыхтина, и он это прекрасно сознавал. Даже утренние звонки, которые вроде бы нарушали домашний покой, ему нравились: верные люди торопились доложить обо всем, что случилось за ночь, что могло случиться за день.

- Гони его в шею! - сказал Апыхтин, выводя разговор на финишную прямую.

- Уже, - ответил Осецкий.

- Молодец. Что Кандауров?

- Возникал.

- Что-то зачастил.

- Я тоже обратил на это внимание.

- Обнищал?

- Скорее оборзел.

Такой разговор нравился Апыхтину. Любое его слово, предположение, сомнение подхватывалось, развивалось, его настроение прочитывалось мгновенно, его желания угадывали по самым кратким замечаниям и не оспаривали. Кто-то мог бы в этом заподозрить подхалимаж, но его не было - Апыхтин и его замы были единомышленниками, споры между ними возникали чрезвычайно редко, поскольку за день они встречались много раз и утряска мнений происходила постоянно.

Собственно, эти четверо были учредителями банка, и ни у кого из них не возникало надобности всерьез разыгрывать из себя начальника и подчиненных. Это была лишь своеобразная игра, больше рассчитанная на посетителей, на клиентов - есть, дескать, председатель, он все решает, и, может быть, если повезет, удастся к нему попасть, тогда я, конечно, подниму ваш вопрос, уважаемый Иван Иванович, и сделаю для вас все, что смогу.

Что касается Кандаурова, то эта фамилия частенько мелькала в разговорах Апыхтина со своими заместителями - местный авторитет взял банк «Феникс» под опеку и вот уже несколько лет сносно справлялся со своими обязанностями, отбивая нечастые, но свирепые атаки других банд, которые тоже хотели бы защищать банк от всевозможных жизненных неприятностей. Порой доходило до серьезных стычек, случались разборки, перестрелки, были и трупы. Апыхтин знал обо всем этом, прекрасно знал, но говорить на эту тему избегал. Кандауров сам навязался - ему и вертеться. Но в последнее время тот стал каким-то уж слишком навязчивым - приезжал в банк когда ему заблагорассудится и, по-блатному играя плечами, шел к председателю.

- Привет, красавица! - бросал он секретарше и входил в кабинет. Независимо от того, кто там находился в это время.

Апыхтин как-то решил с ним поговорить. Он позвонил Кандаурову и сказал:

- Жду тебя сегодня в двенадцать.

И положил трубку.

Кандауров пришел в двенадцать. Первую дверь он открыл на себя, вторую толкнул ногой.

- Садись, Костя, - сказал Апыхтин, показывая на стул у приставного столика. - Разговор есть.

- Слушаю, начальник. - Кандауров сел, отодвинув стул подальше от столика, чтобы можно было закинуть ногу на ногу, поддернул брючки, достал сигареты, закурил. - Говори, начальник… Когда ты позвонил утром, меня прямо любопытство разобрало - неужели, думаю, премия набежала за хорошую работу? - Он затянулся и струю дыма пустил в Апыхтина. Облачко до того не дошло, осторожно все-таки выдохнул Кандауров, но от Апыхтина не ускользнуло, что гость выдохнул дым в его сторону.

Кандауров был откровенно тощеват, поэтому все одежды на нем висели свободно, легко, с воздухом. Одевался он щеголевато - клетчатый пиджак, черные брюки, белая рубашка, блестящие туфли на тонкой кожаной подошве. А вот галстуки, галстуки он постоянно высматривал на телевизионных дикторах, на артистах, президентах и старался не отставать. Правда, сероватый цвет лица выдавал человека, который долгое время находился в весьма суровых условиях, годами дышал тяжелым спертым воздухом и мало видел солнца.

- Я не люблю, когда дверь в мой кабинет открывают ногой, - сказал Апыхтин. - Это моя контора. И если ты пришел ко мне, веди себя пристойно. Или не приходи вовсе.

- Извини, начальник, - осклабился Кандауров, показав темноватые зубы с просветами. - Сам знаешь, жизнь у меня протекала не в светских салонах.

- В следующий раз я вызову уборщицу, она даст тебе швабру, и будешь протирать там, где наследил, - холодно заметил Апыхтин. Он не боялся Кандаурова, он платил ему деньги и мог позволить себе говорить так, как считал нужным.

- Даже так? - От удивления Кандауров откинулся на спинку стула.

- И еще мне не нравится, когда некоторые гости пускают мне дым в лицо.

- Это я, что ли?

- И еще мне не нравится, когда по коридорам моей конторы приблатненные личности шастают без дела.

- И опять я?

- Чего по банку шатаешься?

- А почему бы нет?

- Клиентов распугиваешь. И наши с тобой доходы от этого могут слегка уменьшиться.

- Я в тебя верю, Володя. - Кандауров поспешно загасил сигарету в пепельнице. - Ты этого не допустишь.

- Костя, - примирительно сказал Апыхтин, - ты ведь все получаешь, о чем мы договорились?

- Не мешало бы добавить, Володя!

- Об этом мы поговорим, когда закончится финансовый год. Как и договаривались. И мой тебе совет… Если хочешь, назови это просьбой… Не светись без толку. И меня не засвечивай. Плохо это, Костя. Неграмотно.

- Признаю, начальник. Виноват. - Кандауров склонил голову и прижал ладонь к груди. - Исправлюсь. Только это, Володя… Не надо со мной так круто, я такой невыдержанный, такой психованный… Соображать начинаю на следующий день после того, как что-то натворю… Я это… Как там у вас, у порядочных, называется… Ранимый. Раны в душе остаются. В непогоду болят, напоминают о себе… Болять мои раны, болять мои раны, болять мои раны глыбоко, - пропел Кандауров. - Знаешь такую песню?

- Выпьешь? - спросил Апыхтин.

- Володя… Ты обалденный человек. Я тебя люблю.

- Я тоже, Костя, люблю тебя, - усмехнулся Апыхтин и, достав из стола початую бутылку коньяка, два стакана, тут же наполнил их до половины. После этого вынул конфетку, разломил пополам. - За любовь! - сказал он, поднимая свой стакан.

- И за верность, - многозначительно добавил Кандауров, прищурившись. - Любовь без верности немного стоит.

- Как и верность без любви… - Апыхтин выпил до дна, сунул в рот половинку конфетки и спрятал бутылку в стол. - Будь здоров, Костя. Телефоны знаешь, звони.

Такой вот разговор состоялся у Апыхтина с Кандауровым некоторое время назад, и с тех пор в их отношениях наступила мирная пауза: Кандауров вел себя предупредительно, в банке не появлялся, без надобности не звонил, и даже машину его уже не замечали на ближайших улицах.

Но продолжение у этого разговора все-таки было - примерно через неделю Кандауров позвонил Апыхтину домой, причем в довольно-таки необычное время, поздним вечером позвонил, в двенадцатом часу.

- Володя, у тебя есть враги? - спросил Кандауров без обычных многословных приветствий.

- Нет, только друзья, - ответил Апыхтин не задумываясь. - И ты, Костя, первый из них.

- У тебя есть враги, Володя.

- Кто же это, поделись! - шутя воскликнул Апыхтин, полагая, что Кандауров после этих слов начнет намекать на прибавку к жалованью.

- Не знаю, Володя. Но твой веселый тон говорит о том, что и ты не знаешь. Но они есть, Володя. И это серьезные ребята. Слушок такой прошёл по нашим уголовным коридорам. Мне бы не хотелось, чтобы с тобой случилось что-нибудь неприятное. Береги себя, Володя.

- И ты не можешь мне в этом помочь?

- Вот помогаю. Как могу. Знаешь, странная такая, неуловимая информация… Не то что-то есть, не то нет… Но мой нюх, зэковский, лагерный, называй его как хочешь… Он редко меня подводит.

- Но все-таки подводит?

- Не надо на это надеяться… Знаешь, почему я к тебе проникся? Нет, не из-за денег, которые ты мне время от времени даешь… Неделю назад я понял, что ты ничего так мужичок, ничего… Сначала выволочку сделал, потом коньяком угостил. Если бы ты только мне налил, я бы его тебе в лицо выплеснул. Но ты все правильно сделал… И я понял - наш человек. У тебя двери в квартире стальные?

- Стальные.

- Это хорошо. - Голос Кандаурова сделался каким-то усталым. - А этаж какой?

- Седьмой.

- Над тобой есть этажи?

- Еще пять.

- Это хорошо, - повторил Кандауров. - Спокойной ночи, Володя, извини за поздний звонок.

И этот вот разговор припомнился Апыхтину, когда утром, в запахнутом халате на голое тело, он сидел в кресле и разговаривал со своим заместителем. Будь Апыхтин опытнее в уголовных делах, пообщайся он побольше с авторитетами, то, возможно, иначе отнесся бы к ночному предупреждению Кандаурова. Он мог бы насторожиться, будь у него жизнь другой, не столь удачливой. Но везло ему, во всем везло. И банк работал, наполнялся деньгами, а сколько их сгорело, этих банков, сколько сгинуло вместе со своими председателями и заместителями! И женщина, в которую влюбился, стала его женой, и сын родился, именно сын, а не дочь - ему хотелось, чтобы Апыхтины продолжали свое победное шествие по земле. И со здоровьем у него все было в порядке, из всех лекарств он знал только анальгин да аспирин.

Нельзя сказать, что Апыхтин полностью пренебрег словами Кандаурова, вовсе нет. Он вызвал к себе начальника охраны банка, бывшего милицейского майора Пакина, и строго поговорил с ним - тот немедленно дал нагоняй автоматчикам у входа и на этажах. Предупредил Катю, чтобы без телохранителя из дома не выходила и чтобы Вовку куда попало не отпускала. На всякий случай своему водителю выхлопотал пистолет Макарова и положил в бардачок «мерседеса».

В половине десятого утра снизу, из «мерседеса», позвонил водитель. Апыхтин к тому времени уже был готов - в костюме, белой рубашке, при галстуке, с тонким чемоданчиком. Катя проводила его до дверей, Апыхтин обнял ее, всерьез обнял. И поцеловал тоже всерьез.

- Слушай, Апыхтин! - воскликнула Катя, отстраняясь. - Я чувствую, что ты не хочешь идти сегодня на работу.

- А как ты догадалась? - Апыхтин еще не потерял способность краснеть, но в полумраке не было заметно его пылающих щек.

- Я бы сказала, но мне неловко… По-моему, ты готов немедленно вернуться в спальню, а?

- Как ты права, как права… - Апыхтин виновато склонил голову.

- Ничего, скоро Кипр, - усмехнулась Катя. - Наверстаем.

- Одна надежда на Кипр… - И Апыхтин вышел на площадку.

Чуть помедлив, Катя дождалась, когда он обернется, подмигнула, махнула прощально рукой и лишь после этого закрыла дверь. Стальную, бронированную дверь, которую Апыхтин неохотно, но поставил полгода назад - его заместители установили себе такие двери еще раньше.

Свежевымытый «мерседес» цвета мокрого асфальта стоял, посверкивая на солнце еще не высохшими каплями влаги. Затемненные стекла были протерты, хромированные накладки сияли празднично и почти торжественно. Распахнув дверцу, Апыхтин упал на мягкое сиденье рядом с водителем и, откинувшись на спинку, закрыл глаза.

- Привет, Гена, - сказал он, улыбаясь в бороду - он до сих пор ощущал на губах Катин поцелуй. - Что хорошего в большой жизни?

- Здравствуйте, Владимир Николаевич… А новости… На Филиппинах вулкан ожил, огнем дышит… В Колумбии землетрясение… На Камчатке пожары. - Последние слова водитель произнес, уже влившись в поток машин на залитой солнцем улице.

- Ну ты даешь, Гена! Никогда от тебя не услышишь ничего радостного. Где ты набираешься этих катастрофических новостей?

- Места надо знать, Владимир Николаевич. - Гена искоса глянул на Апыхтина, усмехнулся. - А что нового на финансовом фронте? От рублей не пора избавляться?

- Скажу, когда надо будет.

- Как бы не промахнуться, а?

- Предупрежу.

Такие разговоры происходили у них каждое утро, и каждое утро Апыхтин неизменно успокаивал водителя, обещая ему в случае чрезвычайных финансовых потрясений спасти его десять или двадцать тысяч. Гена в прошлом был боксер, неплохой боксер, до чемпиона города поднимался, а теперь по совместительству являлся и водителем, и телохранителем. Формы не потерял, оставался сухим, жилистым, носил, как и прежде, короткую прическу, закатывал рукава рубашки, и каждый желающий мог видеть его сильные, тренированные, загорелые руки. На водительском месте он чувствовал себя свободно, ему явно было просторно в этом кресле. Искоса поглядывая на него, Апыхтин завидовал парню, его плоскому животу, легким движениям. Но он уже сжился со своим весом, объемом и полагал, что менять что-либо поздновато. Да и в азарте постоянных банковских схваток вес не имел большого значения. Катя любила его и таким, а остальные стерпят, улыбчиво думал Апыхтин.

Знал Апыхтин, что монументальность его производит впечатление, даже секретарша и та встречала стоя, вскакивая со стула, едва он появлялся в дверях, хотя уж такой была суровой и неприступной особой, что посетители, кажется, побаивались ее больше, нежели председателя правления.

- Здравствуйте, Алла Петровна! - громогласно приветствовал ее Апыхтин.

- Здравствуйте, Владимир Николаевич.

- Что хорошего в жизни?

- Все хорошо, Владимир Николаевич. Все хорошо.

- Теплится, значит, жизнь? - Апыхтин на секунду задержался, чтобы услышать ответ.

- Теплится, Владимир Иванович… А как же!

- Это прекрасно!

Увидев, что дверь за Апыхтиным закрылась, Алла Петровна облегченно вздохнула и только тогда опустилась на стул. Как ни общителен был председатель, как ни благожелателен, а людей напрягал: в самых простых его словах многие искали подвох и, конечно, находили, даже когда он произносил нечто совершенно невинное.

Апыхтин любил свой кабинет - большой, просторный, пустоватый, с высокими потолками и двумя громадными окнами, выходящими на городскую площадь. Одна стена была отделана под дуб, за панелями было замаскировано небольшое помещение, в котором располагались вешалка, сейф, бар, телевизор с большим экраном, откидывающийся стол, за которым можно было хорошо посидеть с уважаемым посетителем. На стенах кабинета висели картины, написанные маслом, правда, содержание их было довольно смутным, невнятным было содержание, но Апыхтину они нравились яркостью красок, смелостью мазков и, опять же, непонятностью. Он купил их на какой-то выставке, где организаторы насели на него так плотно, что он был просто вынужден приобрести их, чтобы помочь молодому, но, как его заверили, очень талантливому художнику. Нового человека картины сбивали с толку, и это тоже нравилось Апыхтину - сидя перед ним, клиент беспомощно вертел головой, чтобы понять хоть что-нибудь в этих красочных полотнах.

- Прекрасные работы, не правда ли? - весело и напористо спрашивал Апыхтин.

- Да, действительно… Конечно… Что-то в них есть… Это, наверное, пейзажи?

- Порнуха! - хохотал Апыхтин, окончательно добивая незадачливого ценителя живописи.

- Да-а-а? - оседал тот на стуле.

- Взгляд изнутри! - куражился Апыхтин.

- Как же художник проник…

- А он и не проникал! Творческое воплощение анатомических атласов! И богатое, но испорченное воображение!

Перед приходом Апыхтина Алла Петровна распахнула окна, отбросила в стороны шторы, и в кабинет свободно втекал свежий утренний воздух. Апыхтин опустился в мягкое кожаное кресло, положил руки на стол и замер на какое-то время. И тут же, словно вспомнив о чем-то главном, о чем мог и забыть, быстро набрал номер.

- Катя? Ты меня узнаешь?

- А ты кто? - По голосу он чувствовал, что жена улыбается, и ему радостно было представлять себе ее улыбку.

- Я вот о чем подумал… Надо бы нам, прежде чем отправиться в бухту Афродиты, все-таки заскочить на Троодос… Там монахи местного монастыря обалденные столы накрывают…

- Да, лучше начать с Троодоса, - согласилась Катя.

- А в Иерусалим и к египетским пирамидам мы в конце смотаемся, там паром ходит… Прямо из Лимасола и рванем, не возражаешь?

- На обед котлеты с тушеной капустой. Не возражаешь?

- Знаешь, я сейчас и подъеду! Гори он синим огнем, этот банк, заседания, совещания…

- Вовка засел за изучение карты Кипра.

- Это хорошо.

- К двум часам все будет готово.

- Пока. Целую.

Апыхтин положил трубку - в кабинет уже входили его заместители: Басаргин, Цыкин и Осецкий. Рядом с ним они казались почти одинаковыми - мелковатыми, даже какими-то незначительными. Но это мог заметить только новый, посторонний человек, друг с другом все четверо вели себя одинаково легко и раскованно, как люди, давно знакомые и связанные общим делом.

Если все-таки попытаться найти различия между ними, то можно сказать, что Осецкий был порывист и нетерпелив. Цыкин больше молчал, улыбался и на общих сборищах в кабинете Апыхтина всегда находил себе какое-нибудь развлечение - газетой шуршал, листал календарь с красотками, знакомился с устройством ручки или же, воспользовавшись тем, что все отвлеклись, успевал куда-то позвонить.

А вот Басаргин был подчеркнуто деловит, задавал умные вопросы, внимательно выслушивал всех, склонив голову набок и сдвинув к переносице тощеватые свои бровки.

Все они чувствовали себя банкирами и в самом деле были банкирами, а потому одевались изысканно и дорого. Но опыта носить хорошие вещи у них не было. Частенько новые костюмы оказывались какими-то бестолковыми: то маловаты, то великоваты, да и туфли не сразу удавалось купить те, что нужно: то вишневые притащат в дом, то подошва неприлично толста. Неожиданно разбогатев, они мучительно продирались к своему образу, к своей одежде, к той жизни, которая была бы для них естественной и необременительной.

- Что ты сегодня с утра о кредите молол? - спросил Апыхтин у Басаргина.

- Никаких кредитов! Все понял, осознал, проникся! - Басаргин дурашливо вытянулся, прижав руки к бокам.

- Смотри, а то можем поговорить…

- Ни в коем случае! Я навел справки… Там глухо, Володя, там совершенно глухо.

- Что и требовалось доказать, - отозвался Апыхтин, но что-то царапнуло, что-то не понравилось ему в ответе Басаргина - уж слишком охотно тот отрекся от своего же предложения, слишком быстро и охотно. Так бывает, когда сам заранее знаешь слабые места своей позиции, но надеешься - авось проскочит, авось удастся. Предлагаешь, но готов тут же, немедленно отречься, отшатнуться при малейшем сопротивлении.

Через неделю Апыхтин уезжал в отпуск, и ему предстояло кого-то назначить вместо себя. Он заранее решил, что замещать оставит Басаргина. Тому это понравится, он расцветет, станет деловым, неустанным и вездесущим. Но когда Басаргин предложил явно рисковую, да что там рисковую, просто безнадежную идею с кредитом, Апыхтин засомневался. Однако знал - стоит ему назвать кого-нибудь другого, возникнет обида. И решил не предлагать никого, пусть сами выбирают, он лишь согласится и уедет с легким сердцем. А они без него могут обижаться друг на дружку сколько хватит сил.

- Кто останется вместо меня? - спросил он громко, прерывая какой-то вспыхнувший спор.

- Как скажешь, Володя, - быстрее всех ответил Осецкий.

- Не слышу предложений, - с преувеличенной серьезностью проговорил Апыхтин. - Вам тут работать, решайте.

Осецкий растерянно вертел головой, переводя взгляд с одного на другого, Басаргин напряженно молчал, ожидая, что кто-то назовет его, Цыкин молча улыбался, похоже, наслаждаясь этим странным затруднением. Апыхтин не торопил, у него была возможность потянуть время - он переложил бумаги с места на место, вчитался в какой-то документ, что-то поправил в тексте и лишь после этого поднял голову. Возникшее вдруг в кабинете напряжение говорило о том, что не так все просто в их отношениях, не так все легко и очевидно.

Первым не выдержал, сорвался Осецкий:

- Пусть Басаргин покомандует! Ему давно не терпится!

- Почему я? - спросил Басаргин, и все опустили глаза - настолько неискренним был его голос. Невольно, сам того не желая, Осецкий нажал на болезненную точку первого зама.

- Есть возражения? - спросил Апыхтин.

- Нет возражений, - ответил Цыкин, рассматривая диковинную настольную зажигалку, подаренную каким-то клиентом.

- Есть самоотвод? - спросил Апыхтин, куражась, уже топчась по самолюбию Басаргина, потому что знал, наверняка знал, что не найдется у того сил отказаться от предложения.

- Если дело за самоотводом… - начал было Басаргин и замолчал, не зная, как закончить, как половчее завершить собственную мысль.

Апыхтин молча кивнул, дескать, продолжай, дескать, готовы внимательно выслушать тебя, дорогой ты наш соратник. Но на помощь не пришел, хотя видел, какая мучительная борьба происходит в тщеславной душе Басаргина. И Цыкин настороженно поднял голову, и Осецкий, осознав происходящее, улыбался широко и злорадно.

- Говори, Андрей, - подбодрил его Апыхтин.

- Да ну вас в самом деле! - возмутился Басаргин. - Устроили испытание, понимаешь! Заранее обо всем договорились, а теперь голову морочите!

- Значит, заметано, - подвел итог Апыхтин с явным облегчением - самое щекотливое дело перед отпуском сделано, и никто не упрекнет его в предвзятости, несправедливости или еще в каких-то там грехах. - Тогда по коням.

- Когда банкет по случаю отъезда? - спросил Басаргин, справившись наконец с неловкостью.

- Как скажешь, - усмехнулся Апыхтин. - Ты теперь шеф.

- Хорошо, я подумаю, - серьезно кивнул Басаргин, решив, что ему действительно необходимо решить этот вопрос. - Хотя постой, - спохватился он и покраснел. - Я же приступаю к исполнению после твоего отъезда… Я не могу брать на себя…

- Вот и я о том же! - рассмеялся Апыхтин.

Хохочущие заместители ушли, кабинет опустел,

Апыхтин уже хотел было позвонить домой, спросить, как продвигаются дела с котлетами, но вошла секретарша.

- Я, конечно, извиняюсь, - сказала она, остановившись у порога, но дверь при этом закрыла плотно, так что в приемной не было слышно ни одного ее слова. - Там посетитель… Неделю уже ходит… Поэт.

- Чего ему?

- Денег.

- Хороший поэт?

- Хороший поэт денег просить не станет. В лучшем случае согласится взять, если ему очень уж настойчиво и долго предлагать. Мне так кажется, - смягчила секретарша свои суровые слова.

- Тоже верно. - Апыхтин качнул головой. - И много ему нужно денег?

- Долларов пятьсот-шестьсот… Где-то около этого.

- Судя по сумме… Он тоже на Кипр собрался?

- Хочет книжку издать… Хотя бы, говорит, экземпляров триста-четыреста.

- И сколько лет этому юному дарованию?

- На пенсии уже дарование. - Алла Петровна позволила себе тонко улыбнуться. - Член Союза писателей, между прочим.

Апыхтин помолчал, глядя в раскрытое окно и вдыхая свежий воздух. Он был уже достаточно опытным банкиром, если не сказать, прожженным, и за невинной просьбой престарелого поэта сразу увидел те возможности, которые открывали перед банком эти несчастные пятьсот долларов. Тираж можно дать и побольше, где-нибудь ближе к тысяче экземпляров, на задней обложке, конечно, будет реклама банка «Феникс», его телефоны, приглашение к сотрудничеству, книжка ляжет на столы директоров всех предприятий области, сам поэт выступит по телевидению, прочтет стихи, расскажет о той громадной работе, которую проводит «Феникс», поддерживая литературу, искусство, живопись. Апыхтин даст по этому поводу большое интервью, откликнутся газеты, он и для них найдет время, чтобы рассказать о банке и о тех преимуществах, которые доступны каждому, кто доверится «Фениксу», кто поверит в него. А там, глядишь, дойдет дело и до выставок, спектаклей, концертов… И везде банк «Феникс», его деньги, его люди, его готовность поддержать все разумное, доброе, вечное…

- Зови его, Алла, - сказал Апыхтин, стряхнув с себя задумчивость. - Поговорим.

Через минуту в дверь протиснулся мужичонка в заношенном костюме и с целлофановым пакетом в руке. Он остановился у самой двери, не решаясь даже закрыть ее за собой - на случай, если сразу получит от ворот поворот.

- Проходите, пожалуйста! - Апыхтин поднялся и широким жестом, для которого едва хватило пространства кабинета, показал вошедшему на место у низкого журнального столика. Он сам покинул свое высокое кресло, в котором возвышался над кабинетом, и великодушно сел с просителем на равных, в стороне от председательского полукруглого стола. Эта самая его полукруглость да еще то обстоятельство, что на столе не было ни единой бумажки, ни одного, самого завалящего, документа, всегда почему-то подавляли людей незначительных, случайных, пришедших не предлагать, а просить.

Апыхтин опустился в низкое кресло, откинувшись на спинку так, что оказался почти в полулежачем положении. Поэт же осмелился присесть лишь на самый краешек кресла. Свой затертый белесый пакет он положил на колени, сделал судорожное глотательное движение горлом и затравленно посмотрел на Апыхтина, не решаясь произнести ни слова.

- Да вы садитесь удобнее, - сказал Апыхтин. - Поговорим, посудачим. У вас как со временем? Найдется минут пятнадцать-двадцать?

Для мужичка это предложение было столь диким, столь неожиданным, что он опять, не произнеся ни слова, лишь как-то глотательно кивнул.

- Конечно, - наконец выдавил он из себя. - Найдется.

- Вот и отлично! - обрадованно сказал Апыхтин. Он прекрасно сознавал, какое впечатление производят подкрепленные должностью его полноватость, темный костюм, опять же борода. - Чай? Кофе? Или, может быть, коньячку?

- Чай, если можно, - выдавил из себя поэт, но успел, успел в доли секунды заметить Апыхтин мимолетную искорку в его глазах и твердо, безошибочно понял, что счастлив был бы тот глоточку коньячку, не чай ему был нужен, не кофе. Но Апыхтин продолжал умело и ловко лепить ту легенду, тот образ, тот рассказ, который, как он был уверен, много раз прозвучит и со страниц газет, и с экрана телевизора, когда он же, Апыхтин, попросит директора студии дать пять минут поэту, когда попросит редактора газеты дать поэту четвертушку полосы и тот взахлеб, искренне и благодарно сотню раз вспомнит и эту рюмку коньяку, и надежный банк «Феникс», и щедрого, великодушного его председателя, мецената, спонсора и дарителя.

- А может, по глоточку? - Апыхтин показал пальцами расстояние, равное примерно ста граммам в стандартном стакане.

- Ну, знаете, если уж это самое… То оно, конечно… Может, вроде того что и неплохо бы… - Поэт смотрел на Апыхтина почти с ужасом - не хватил ли чересчур.

- Вот это здорово, это по-нашему! - Апыхтин нажал неприметную кнопочку, и в дверях тут же возникла Алла Петровна. - Аллочка, нам, пожалуйста, коньяк, кофе… Ну и сама чего-нибудь придумай.

Не произнеся ни звука, Алла Петровна исчезла, как бы испарилась, будто и не было ее вовсе.

- Итак, вас зовут… - Апыхтин замолчал.

- Серафим Иванович. С вашего позволения.

- А фамилия?

- Чувьюров. Чувьюров моя фамилия.

- Слышал, - соврал Апыхтин совершенно спокойно. - Знаю ваши стихи. Ведь вы член Союза писателей?

- Да уж лет двадцать! Семь книг вышло… Но, знаете, все при советской власти. С переменами в общественной жизни книжки… приказали долго жить.

- Книжки кончились, но дух-то остался?! - гневно воскликнул Апыхтин.

- Не поверите… Пишется… Как в молодые годы! Да что там юность, молодость, зрелость… Лучше пишется - сильнее, безогляднее.

Апыхтин не ответил - в кабинет вошла Алла Петровна и внесла на подносе две чашечки растворимого кофе, лимонные кружочки, посыпанные сахаром, коньяк. По острому взгляду, который поэт бросил на бутылку, Апыхтин понял, что тот оценил и качество коньяка, и то, что бутылка открыта всего минуту назад, и то, что тонкие стаканы на подносе достаточно емкие, в них наверняка войдет граммов по сто пятьдесят. Еще не выпив ни глотка, не вдохнув запаха коньяка, Чувьюров вроде как слегка захмелел.

- Представляете, две книги были набраны в Москве, в разных издательствах! Две книги! Итог жизни! И оба набора рассыпали. Невыгодно, говорят. Пишите, говорят, детективы!

- Значит, надо писать детективы! - подхватил Апыхтин, щедро наливая коньяк в стаканы. Знал искуситель, твердо знал, что и об этом сложатся легенды, и о глотке коньяка будут стихи в его честь.

- Детективы - особая статья, - печально заметил поэт, поднимая свой стакан. - Изобретательный ум, взгляд на жизнь… Как бы это выразиться…

- Не столь трепетный? - уважительно спросил Апыхтин, и это был его первый выпад, неосторожный, незапланированный. - Выпьем, - сказал он, уходя в тень, не настаивая на своем вопросе, а даже как бы о нем и позабыв.

Поэт выпил до дна, замер на какое-то время, прислушался к себе и, словно убедившись, что все получилось так, как и задумывалось, с облегчением поставил стакан на столик.

- Да, можно и так сказать, - проговорил он уже твердо, даже с некоторым вызовом, видимо, коньяк придал ему уверенности в том, что живет он достойно и по совести. - Не столь трепетный. Это вы правильно изволили заметить. - В его словах зазвучали нотки горделивой церемонности.

- Итак - деньги? - Апыхтин безжалостно оборвал поэта, уже готового излиться чувствами, мыслями, а то и стихами.

- Да, Владимир Николаевич, да… С сожалением приходится признать, что мы пришли к тому времени, когда все упирается в деньги.

- Для этого не надо было никуда идти, - жестко заметил Апыхтин - поэт ему надоел, а кроме того, легкий, почти неуловимый выпад Чувьюрова почему-то его задел, он почувствовал, что старикашка, сидящий перед ним, бывает другим - горделивым, обидчивым, под хмельком даже готовым оскорбить человека, который отнесется к нему недостаточно уважительно. - Для этого не надо было никуда идти, - повторил Апыхтин. - Всегда и все рано или поздно упиралось в деньги. Разве вы этого не знали раньше?

- Как-то о другом были мысли, - ответил поэт, и эти слова тоже не понравились Апыхтину - в них прозвучала почти неуловимая нотка превосходства. Дескать, вы о деньгах, а мы внизу-то о духовном помышляем, может быть, даже о возвышенном.

- Главное, чтобы были мысли-то! - рассмеялся Апыхтин, осаживая поэта. - О чем пишете, Серафим Иванович?

- Как вам сказать… - Коньяк разбирал старикашку все сильнее, и теперь у него уже пошли жесты - этак раздумчиво он раскрыл мятую, как у обезьянки, ладошку и отвел ее в сторону. - Знаете ли, поэтическое восприятие жизни, художественное осмысление происходящего, объяснение в любви к этому прекрасному миру… - Поэт развел в стороны обе ладошки, как бы показывая Апыхтину тот мир, о котором он пишет с любовью, может быть, даже с восторгом, мир, ему, банкиру, недоступный.

- Это здорово! - искренне воскликнул Апыхтин. - Президента в стихах не материте?

- Упаси боже! - в ужасе отшатнулся Чувьюров на спинку кресла.

- Коммунистов к власти не призываете?

- А что их призывать… Они себя показали, - ушел от ответа Чувьюров, ловко ушел, не смог не отметить Апыхтин. Но хватку не ослабил и задал уточняющий вопрос:

- Значит, не призываете?

- Нет, - твердо ответил поэт. - И могу ответственно повторить - нет! - При последнем слове он осторожно покосился на свой целлофановый пакет, как понял Апыхтин, собираясь в удобный момент изъять те стихи, в которых он благосклонно пишет о прежних временах. А как он может о них писать неблагосклонно, если у него семь книг вышло в Москве, если его в Союз писателей приняли, если ему наверняка квартиру дали, в делегации разные включали - в Болгарию, Румынию, может быть, даже Корею…

- Отлично! - одобрил Апыхтин и положил большую свою, красивую, ухоженную руку банкира на целлофановый пакет. - Поможем. Стихи оставляйте. Хочу с ними ознакомиться.

- Может быть, я их еще раз просмотрю, отберу наиболее удачные, сильные… - неуверенно заговорил поэт, придерживая пакет.

- Нет! - твердо сказал Апыхтин и с силой выдернул пакет из-под ладошки поэта. - Я сам отберу, если в этом будет надобность. Повторяю, банк готов помочь издать книгу. Но мы надеемся, что и с вашей стороны к «Фениксу» будет отношение уважительное и доброжелательное.

- Господи! - простонал старикашка, прижав ладошки к груди. - Да я… Вы меня еще не знаете…

- Организуем презентацию вашей книги на радио, телевидении, в газетах… И надеемся, что каждый раз вы будете находить в себе несколько трепетных слов о банке «Феникс»! - Апыхтин говорил жестко и холодно, чувствуя, что, если он вернется к прежнему тону, старикашка просто разрыдается.

- Господи, - опять простонал Чувьюров, - да я…

- Сделаем! - сказал Апыхтин, стараясь не видеть взгляда старикашки, устремленного на бутылку коньяка. Тот не возражал бы повторить, ох, не возражал бы, но у Апыхтина еще весь день был впереди, и он не мог себе позволить расслабиться с самого утра.

- Вы даже не спрашиваете, сколько это будет стоить…

- Для настоящей поэзии, для литературы, искусства у банка «Феникс» всегда найдутся деньги! - веско сказал Апыхтин и встал во весь свой немалый рост, возвышаясь над вскочившим следом поэтом своей массой, бородой, голосом. - Столько найдется, сколько нужно.

- Боже!

- Встречаемся через месяц. Я уезжаю в отпуск, приходите в сентябре, и мы решим все технические вопросы.

- Я могу переговорить с типографией, с художником?

- Можете. Дешевенькую поделку выпускать не будем. Книга должна выглядеть достойно, ее выход прозвучит в культурной жизни города, станет событием! - Апыхтина понесло, но он и не сдерживал себя, поскольку говорил искренне.

- Может быть, я добавлю немного стихов, - предложил поэт. - Уж если вы говорите, что книга может быть событием…

- Все технические вопросы в сентябре. - Апыхтин взял поэта под локоть и с чрезвычайной уважительностью повел к двери. - До скорой встречи, Серафим Иванович! Жду вас! - Апыхтин напоследок еще успел шаловливо погрозить поэту пальцем, дескать, не подведи! И тут же, плотно закрыв за ним дверь, вернулся к столу, где уже звонил телефон.

Вот и все.

На этом счастливая жизнь преуспевающего красавца банкира Владимира Николаевича Апыхтина, можно сказать, и закончилась. Началась другая - пьяная, полная лишений, смертельного риска и крови. Да, всего этого выпало на его долю более чем достаточно.

Так бывает, происходит какое-то событие, неожиданная встреча, да что там встреча - слово, взгляд, жест могут настолько все перемешать и испоганить, что невольно начинаешь делить свою жизнь на ту, которая была до, и ту, которая началась после.

У Апыхтина этим событием стал телефонный звонок, когда он, выпроводив захмелевшего от недоедания поэта, вернулся к своему столу, на котором настойчиво дребезжал-ворковал телефон самого настоящего японского производства.

- Да! - сказал Апыхтин, поднимая трубку, весело сказал, напористо, готовый ответить на любой вопрос, решить любую задачу, ввязаться в любое дело, которое было бы по плечу ему самому, его банку, его друзьям, которым он так доверял, которых так любил.

- Владимир Николаевич? - спросил незнакомый мужской голос, и первыми же его звуками всю беззаботность Апыхтина как рукой сняло, не осталось в нем ни игры, ни шалости. Голос был служебный, по цвету серый и какой-то неживой - все эти оттенки Апыхтин узнавал сразу.

- Да, - ответил он и ничего больше не добавил, хотя обычно сыпал прибаутками вроде «я вас внимательно слушаю», «давно ждем вашего звонка», «банк «Феникс» на проводе» и так далее.

- Говорит капитан Юферев.

- Очень приятно, - настороженно произнес Апыхтин. - Слушаю вас.

- Звоню из вашей квартиры.

- Так, - Апыхтин с трудом осознавал услышанное. - Вы хотите сказать… Что-то случилось?

- Да, - голос капитана был все так же сер и мертв.

Апыхтин почувствовал, что не может стоять, и, обойдя вокруг стола, сел в мягкое глубокое кресло, сел как упал, как опрокинулся навзничь.

- Что-то печальное? - спросил он.

- Да.

- Совсем печальное?

- Да, - сказал капитан.

- Вы сказали, что звоните из моей квартиры? - Если бы Апыхтин услышал сейчас самого себя, то ни за что не узнал бы своего голоса. - Как вы туда попали? Вас Катя вызвала? - Апыхтин невольно задал вопрос, который еще таил в себе надежду на то, что все не так плохо, как показалось ему с самого начала.

- Дверь была открыта, и я вошел… С сотрудниками.

- А почему вы решили…

- Дверь была открыта… Нас соседка вызвала. Вы можете подъехать?

- Буду через десять минут.

- Жду вас, - сказал капитан и положил трубку.

В последних его словах прозвучало явное облегчение, и Апыхтин понял причину, понял и ужаснулся - капитан был благодарен ему за то, что он не стал расспрашивать его о подробностях. Похоже, ему было бы тяжело ответить на этот вопрос.

С трудом поднявшись из кресла, Апыхтин подошел к окну - его «мерседес» был на месте, и сквозь лобовое стекло виднелся контур водителя. На журнальном столике все еще стоял коньяк.

- Я домой, - сказал он секретарше, выйдя в приемную.

- Что отвечать? Когда будете?

- Позвоню.

По лестнице на первый этаж он почти сбежал. Кто-то окликал его, кто-то приветствовал - он не находил в себе сил даже обернуться. Что-то ныло внутри, что-то напряглось, болезненно и остро. Чем больше проходило времени после звонка капитана, тем больше он беспокоился, ощущая временами настоящую физическую боль в груди.

- Домой, - сказал он, опускаясь на переднее сиденье рядом с водителем.

- Что-нибудь случилось? - спросил Гена, трогая машину с места.

- Да.

- Дома? В банке?

- Не знаю. - Апыхтин смотрел прямо перед собой на дорогу, не видя ни дороги, ни машин. - Быстрее, - сказал он, заметив, что водитель уступает дорогу какому-то слишком уж нахальному грузовику.

- Понял, - кивнул тот и сразу обошел несколько машин.

Едва «мерседес» остановился у подъезда, Апыхтин выскочил и, не закрывая за собой дверцу, вбежал в подъезд. Лифт стоял внизу, в это время дня он всегда стоял внизу, и Апыхтину сразу удалось подняться на свой этаж. Дверь в квартиру была закрыта, он позвонил и по погасшему «глазку» понял, что его рассматривают. Когда стальная плита отошла в сторону, он увидел на пороге человека в милицейской форме. Тот молча посторонился, пропуская Апыхтина, и тут же снова закрыл за ним бронированную дверь.

Апыхтин остановился, обернувшись к капитану, - он не решался сразу пройти в комнату и выглядел почти беспомощно.

- Юферев, - капитан пожал ему руку.

- Они живы? - спросил Апыхтин почему-то шепотом.

- Нет.

Апыхтин постоял несколько секунд, глядя в пол, и лишь после этого, решившись, шагнул в комнату. Катя лежала на полу, неловко подвернув ногу, вокруг ее головы растеклось большое кровавое пятно. Апыхтин подошел ближе, опустился на колени, осторожно коснулся пальцами Катиного лба. Вокруг были люди с фотоаппаратами, с какими-то предметами в руках - они стояли в разных концах комнаты и молча смотрели на него.

- Так, - сказал Апыхтин негромко. - Так…

Он поднялся, поискал глазами капитана, подошел к нему, хотел что-то спросить, но голос изменил ему, раздалось только невнятное сипение.

- Там, - сказал Юферев, показав рукой на дверь в другую комнату.

- И его тоже?

- Да.

Апыхтин шагнул к двери, постоял перед ней, не в силах сразу войти, оглянулся на капитана и, словно наполнившись от него какой-то силой, толкнул дверь.

Вовка тоже лежал на полу, и его окровавленная голова оказалась как раз на большой карте Кипра. Губы у мальчишки были полуоткрыты, но уже серые, мертвые. Апыхтин почувствовал вдруг сильную, непреодолимую тошноту, слабость, голова его закружилась, и он медленно осел на пол.

- Потерял сознание, - сказал Юферев. Подняв с пола тяжелый том в глянцевой суперобложке, он положил его на полку.

- Тут потеряешь, - отозвался эксперт с фотоаппаратом. Но о своих обязанностях не забыл - подойдя к Апыхтину, несколько раз сфотографировал его.

- Не притворяется? - спросил Юферев.

- Посмотри, он совсем зеленый.

- Принеси воды.

Взяв из рук эксперта литровую банку с водой, капитан тонкой струей начал поливать виски Апыхтина, голову, шею. Через некоторое время Апыхтин шевельнулся, открыл глаза, не в силах сразу стать на ноги, чуть приподнялся, прислонившись спиной к стене.

- Я не хочу жить, - сказал он негромко и повторил: - Я не хочу жить.

- А придется, - ответил Юферев, помолчав.

- Мы на Кипр собирались, - несколько некстати сказал Апыхтин. - Вовка карту изучал…

- Поезжайте один. Это самое лучшее для вас сейчас.

- Что с ними сделали?

- Жене перерезали горло. - Голос Юферева оставался таким же мертвенно-серым, без всякого выражения. Не выдержал бы сейчас Апыхтин ни казенного сочувствия, ни соболезнования.

- А Вовка?

- Ткнули чем-то в висок. Судя по тому, что смерть наступила быстро, рана глубокая.

- А почему вы решили, что смерть наступила быстро?

- Есть некоторые признаки, - ответил эксперт, полноватый, румяный, лысый.

- Они сопротивлялись?

- Да.

- Это тоже можно установить?

- Предположительно, - уклонился эксперт от подробностей.

Апыхтин все так же сидел у двери, упершись ладонями в пол и откинув голову назад. Он старался дышать глубже, каждый раз полностью выталкивая из себя воздух.

Видя, что он пришел в себя, снова задвигались в комнате люди, опять принялись что-то замерять, высматривать, выискивать. Апыхтин с трудом поднялся, постоял у стены, видимо, не уверенный, что может идти, но потом все-таки направился на кухню. Обернулся на Катю, лежащую посредине комнаты, но не остановился.

На кухне стоял легкий чад, запах чего-то горелого. Подойдя к плите, Апыхтин увидел на сковородке несколько черных обуглившихся комков.

- Все правильно, - проговорил он, - она жарила котлеты.

Тут же, на столике, стояла тарелка с уже готовыми котлетами. Обернувшись на звук шагов, Апыхтин увидел входящего на кухню Юферева. Тот оставался таким же сдержанным и никак не проявлял своих чувств.

- Садитесь, капитан. - Апыхтин слабо махнул рукой в сторону кухонной табуретки.

- Когда мы вошли, здесь было полно дыму… Газ я выключил. И открыл окно, чтобы немного проветрить. Вся квартира была в дыму.

Апыхтин открыл холодильник, вынул початую бутылку водки, налил себе в чайную чашку, вопросительно посмотрел на Юферева.

- Нет-нет, спасибо, - сказал тот.

Апыхтин выпил водку, потянулся было к котлетам, сложенным в тарелке, но на полпути рука его остановилась.

- Закусите, Владимир Николаевич. - Юферев придвинул тарелку к Апыхтину. - Вам надо держаться.

- Зачем?

- Пройдет неделя… Вторая… И вы уже не будете задавать этот вопрос.

- Я все забуду? - вяло усмехнулся Апыхтин.

- Нет, но у вас появятся силы, чтобы помнить.

- Да? Так бывает?

- Только так и бывает.

- Мы на Кипр собирались, - проговорил Апыхтин, глядя на сковородку с черными головешками. - Там есть гора Троодос. А на горе монастырь… Монахи самогонку гонят и угощают туристов… Говорят, совершенно потрясающая самогонка. И закусить дают… - Апыхтин бормотал все тише, тише и наконец совсем замолк. - Зачем они это сделали? - спросил он неожиданно четко и внятно.

- Первое объяснение, которое напрашивается само собой… Ограбление.

- А убивать зачем?

- Надежнее.

- Так всегда делается?

- Далеко не всегда… Но случается. Отморозки.

- Что? - Апыхтин поднял голову.

- Так их называют в уголовном мире. Отморозки. Люди с отмороженными мозгами. Внешне они не отличаются от нормальных людей, вроде как все… И улыбаются, и женщин любят, у некоторых даже дети рождаются… Но мозги у них отморожены. И все остальное, что с этим связано, тоже отмерло - совесть, сочувствие, порядочность… Я вот о чем хотел попросить вас, Владимир Николаевич… Может быть, вы посмотрите внимательно, что именно у вас пропало и пропало ли что-либо вообще?

Апыхтин некоторое время молча смотрел на Юферева, осмысливая вопрос, и наконец кивнул, давая понять, что понял сказанное.

- Вы хотите сказать, что могло и ничего не пропасть? - спросил он. - Вы хотите сказать, что убийство было единственной целью этих… Как вы говорите, отморозков?

- Будем думать, Владимир Николаевич, будем работать… Я вызвал машину, сейчас увезут… ваших близких. - На долю секунды запнулся капитан перед тем, как произнести «ваших близких», но Апыхтин сам уточнил:

- Трупы увезут. Близких у меня уже нет.

- Я понимаю, что поступаю безжалостно, пытаясь сейчас задавать вам вопросы…

- Задавайте.

- По линии банка… Были угрозы, требования? Вы понимаете, о чем я говорю. Может быть, шантаж…

- Ничего этого не было.

- Хорошо. У вас есть «крыша»?

- Да.

- Кандауров?

- Он самый.

- С ним все в порядке?

- Да, капитан… С Кандауровым у меня все в порядке. Просто идеально. Лучше не бывает.

- Откуда вы знаете, как бывает? - Юферев хотел было задать какой-то вопрос, но, взглянув на Апыхтина, остановился. Тот сидел на неустойчивой кухонной табуретке и, зажав ладони коленями, уставившись в какую-то точку на стене, раскачивался из стороны в сторону. Вряд ли он вполне осознавал сейчас все, что говорил ему Юферев, что он сам отвечал. Похоже, он просто выделил для разговора какой-то незначительный участочек своего мозга и доверился ему. А сам впал в затяжное оцепенение и был там, в комнате, в нескольких метрах отсюда, где лежала Катя с распоротым горлом, из которого вытекло так много крови, и в следующей комнате, где лежал с продырявленной головой Вовка…

Во всем происходящем была такая бессмыслица, такая тупая, необъяснимая жестокость, даже не жестокость, жестокость тоже имеет смысл, цель, причину… Здесь же ничего этого не было, тупая необъяснимость. Отмороженность, как говорит капитан Юферев.

- Не понимаю… - Апыхтин потряс большой лохматой головой, протер запотевшие очки, снова надел их, беспомощно посмотрел на капитана, словно ожидая, что тот все объяснит, расставит по местам, назовет вещи своими именами. - Ничего не понимаю… А вы, капитан, вы что-нибудь понимаете?

- Если хотите, могу назвать несколько версий, которые… - Юферев помедлил. - Которые возможны. Но сразу предупреждаю, что в действительности все может оказаться совсем не так…

- Говорите, - кивнул Апыхтин.

- Первая - грабеж. Потом мы с вами уточним, что именно пропало. Может быть, ничего не похищено, может быть, они искали какую-то вещь, документ, надеялись найти толстую пачку долларов, не зная по своей тупости, что в домах банкиров долларов не бывает, доллары бывают только в домах пенсионеров, нищих…

- Но убивать?! Зачем убивать?!

- Этому тоже может быть несколько объяснений… Возможно, ваша жена или сын узнали кого-либо из них.

- Вы хотите сказать, что это были мои знакомые, друзья, сослуживцы?

- Не знаю, сейчас об этом говорить рано. Как бы там ни было, ваша жена открыла им дверь. Дверь у вас… своеобразная. Следов взлома нет, да ее и невозможно взломать. А если бы кто-то и решился на взлом, у нее имелось достаточно времени позвонить в милицию, вам на работу, к соседям… Она открывает дверь незнакомым людям?

- Не знаю… Но я всегда предупреждал ее, всегда запрещал это делать.

- Она легкомысленна? Неосторожна? Доверчива?

- И да и нет. Как и все мы. К одним доверчивы, к другим подозрительны… Часто ошибаясь и там, и там.

В прихожей раздался звонок, Апыхтин вздрогнул и почему-то посмотрел на Юферева. Тот остался невозмутимым и лишь удовлетворенно кивнул, услышав звонок.

- Наверное, пришла машина, которую я вызвал. Их надо забрать… Экспертиза, то-се… Опять же, жара.

- При чем тут жара? - не понял Апыхтин.

- Жара - это плохо. - Юферев не решался сказать, чем плоха жара. Он лишь выразительно посмотрел на Апыхтина, и тот, поняв, кивнул. Не поддержи его Юферев, он свалился бы на кухонный пол. Наполнив водой чашку, капитан с силой выплеснул ее прямо в лицо Апыхтину. Тот вздрогнул, тряхнул головой, открыл глаза.

- Простите, - сказал он. - Я хочу посмотреть…

- Надо ли?

- Надо. - Апыхтин с трудом поднялся, опершись рукой о стенку, и шагнул в комнату. Юферев хотел было поддержать его, но с удивлением убедился, что в этом не было надобности - Апыхтин прошел с неожиданной твердостью.

Из прихожей уже входили люди с носилками. Апыхтин старался не смотреть на них, все они были вестниками смерти, он опасался запомнить их, запомнить их глаза, выражение лиц, боялся увидеть чувства, которые ему бы не понравились, - любопытство, интерес к нему, к пострадавшему банкиру, интерес к квартире, к мебели.

Поэтому смотрел только вниз.

Подошел к Кате, снова опустился перед ней на колени. Теперь он уже внимательнее всмотрелся в ее лицо, всмотрелся в рану - ему почему-то нестерпимо хотелось посмотреть на рану. Это было страшное зрелище. Нож, видимо, был чрезвычайно острым, и голова, как показалось Апыхтину, была почти отделена. Да, это сделал сильный человек, и нож у него был острым. Большой нож, подумал Апыхтин, это не какой-то там перочинный, нет, нож с массивной ручкой, с большим отточенным лезвием…

Перед Апыхтиным вдруг явственно предстало все происшедшее, он не хотел видеть этого, усилием воли пытался вытолкнуть изображение из сознания, но не удалось, и он смирился, сдался и как бы согласился увидеть убийство во всех подробностях.

Катя открыла дверь, увидела убийц, поняла, что это убийцы, бросилась в глубину квартиры, не на кухню, она бросилась к Вовкиной комнате, закричала, чтобы предупредить, но убийца настиг ее, левой рукой сзади обхватил лицо, закрыв рот ладонью, а правой полоснул по горлу ножом. И тут же, чтобы не испачкаться в крови, бросил ее на пол, на этот вот ковер, и она умирала у него на глазах, не в силах произнести ни звука, только хрипы звучали здесь, только хрипы и клокотанье крови. Она билась здесь, на этом ковре, умирая, - угол ковра под ее ногами был сдвинут.

И Вовка. Потом был Вовка…

И его смерть увидел Апыхтин и уже не сопротивлялся своему воображению, не останавливал его. Услышав крик матери, Вовка выглянул из своей комнаты и увидел, увидел, как тот человек полоснул ножом по горлу матери, увидел, как хлынула кровь. Все произошло очень быстро - Катя закричала еще в прихожей, в ту же секунду из своей комнаты выбежал Вовка, а в это время тот человек уже догнал Катю, уже зажал ей рот большой сильной ладонью и в ту же секунду провел, хорошо так, сильно, с хрустом провел ножом по горлу. Вовка бросился в свою комнату, он пытался подпереть дверь спиной, остановить убийц, но что, что он мог сделать… И они воткнули ему что-то в висок, капитан говорит, глубоко воткнули… Что это было? Штырь какой-то, отвертка, спица… Нет, не спица, там такая рана, что может войти палец… И Вовка тоже дергался в агонии - лежащий у его кровати коврик сбит в сторону.

Апыхтин поднялся и прошел в маленькую комнату, где лежал Вовка. Опустился на колени, прижался губами к его окровавленной голове, провел рукой по волосам…

Сзади подошел Юферев, положил руку на плечо.

- На Кипре есть гора Троодос, - каким-то смазанным голосом проговорил Апыхтин. - Там монастырь, древний православный монастырь… Троодос называется…

- Пойдем, Владимир Николаевич, - сказал Юферев. - Пойдем на кухню… У тебя будет возможность, ты его еще увидишь…

Юферев потрепал его по плечу, понимая, что надо, необходимо оттащить Апыхтина от мертвого сына, иначе он просто рухнет. Что-то подсказало Юфереву, что не обязательно сейчас называть Апыхтина на «вы», неправильно это будет, плохо. Он сам даже не заметил, как перешел на «ты».

- Пошли выпьем… Там у тебя на кухне что-то осталось. Пошли.

- Это, кажется, единственное, что мне остается делать в ближайшее время, - сказал Апыхтин и, нащупав за спиной ладонь капитана, оперся на нее, встал с колен. - Ну, прости, Вовка… Прости, дорогой… Не уберег. И ты, Катя, прости, - сказал он, проходя мимо жены, - она уже лежала на носилках, задернутая грязноватой простыней. - Оплошал. Как последний… Я исправлюсь… Вот увидишь, я исправлюсь. Мы еще съездим на Кипр… Поднимемся на Троодос и выпьем монастырской самогонки… Там монахи самогонку гонят, - пояснил он, наткнувшись на сухой, жесткий взгляд капитана. - Туристов угощают… - Апыхтин замолчал, увидев, что капитан протягивает ему полную чашку водки.

- Давай, - сказал Юферев. - Одним махом и до дна.

- Ты тоже? - спросил Апыхтин.

- И я тоже, - Юферев поднял такую же чашку. Апыхтин протянул было свою, чтобы чокнуться, но тут же виновато опустил.

- Ах да, за упокой пьем… Как там в песне поется… «Хотел я выпить за здоровье, а надо ж, пью за упокой…» Хорошая самогонка, - сказал Апыхтин, выпив водку до дна и вернув чашку Юфереву. Капитан, незаметно наступая на него, затолкал Апыхтина на кухню и закрыл за собой дверь, чтобы тот не видел, как выносят трупы из квартиры.

- Закуси, - сказал Юферев, придвигая тарелку. - Ты уже достаточно выпил.

Апыхтин взял котлету, поднес было ее ко рту, но тут же резко отбросил в тарелку, глядя на нее почти с ужасом.

- Не могу, - сказал он.

Он опустил голову на руки и, склонившись над кухонным столом, заплакал, не сдерживаясь. Водка расслабила его, и он, кажется, потерял самообладание. Иногда поднимал голову, смотрел на капитана мокрыми глазами, пытался что-то сказать, но не мог выговорить ни слова.

Юферев вылил остатки водки в свою чашку, выпил, зажевал подвернувшимся куском хлеба, потом снял с Апыхтина очки, отложил их в сторонку. Выйдя в комнату, подошел к телефону и, сверившись с записной книжкой, набрал номер банка «Феникс».

- Приемная Апыхтина? - спросил он.

- Да, - ответила Алла Петровна. - Но его сейчас нет. Он будет позже.

- С вами говорит капитан Юферев. Дома у Апыхтина несчастье. Вам необходимо подъехать сюда.

- Что случилось?

- Захватите с собой близкого ему человека… Заместитель, помощник… Не знаю, как там у вас это называется. Жду вас через десять минут.

- Видите ли, в чем дело, у нас сейчас начинается совещание, и я боюсь, что приехать немедленно вряд ли кто… Если вы, конечно, не возражаете…

- Возражаю! - перебил секретаршу Юферев.

- Тогда я хочу поговорить с Владимиром Николаевичем.

- Он не может.

- Почему?

- Не в состоянии.

- Вы хотите сказать…

- Послушай, тетя! - В голосе Юферева зазвучали хулиганские нотки. - Ты мне надоела. Я все сказал.

И положил трубку.

Через десять минут в прихожей прозвенел звонок. Юферев подошел к двери, посмотрел в «глазок» - на площадке стояли три нарядных мужчины и перепуганная женщина.

Юферев открыл дверь и некоторое время с подозрением рассматривал всех четверых.

- Кто такие? - спросил он, хотя уже догадался - все руководство банка пожаловало на квартиру к председателю правления.

- Мы заместители Апыхтина.

- Очень хорошо. Проходите. - Юферев опять запер дверь. - С вами я буду говорить завтра. Познакомимся поближе, побеседуем.

- О чем? - выскочил вперед один из приехавших.

- О жизни. Проходите в комнату.

Все четверо послушно, уступая друг другу дорогу, прошли мимо кухни и остановились перед громадной лужей крови. И молча повернулись к Юфереву, ожидая пояснений.

- Здесь была убита жена Апыхтина.

Алла Петровна, побледнев, медленно осела вдоль стены.

- В той комнате картина примерно такая же… Там был убит сын Апыхтина. Мы свою работу закончили, теперь вы приступайте. Квартиру надо вымыть, ковры сдать в химчистку. Или как там это делается… И - похороны. Это большая работа.

- Простите, а где Владимир Николаевич?

- На кухне… Плачет.

- Господи, - простонала, приходя в себя, секретарша.

- Завтра прошу быть на рабочих местах и никуда не отлучаться. Никаких командировок, поездок и прочего. Вопросы есть?

- Да нет… Вопросы, как я понимаю, будут у вас, - сказал Басаргин.

- И очень много. До встречи. - Юферев направился к двери. - Закройте за мной. И не открывайте незнакомым. У вас в банке должна быть охрана… Человек с автоматом здесь не помешает… - И Юферев вышел из квартиры.

Кандауров сидел в полупустом затемненном зале ресторана за столиком в углу и обедал, когда к нему подошел невзрачного вида парень и прошептал несколько слов. Кандауров поднял голову и некоторое время смотрел парню в лицо, потом положил ложку, отодвинул тарелку с недоеденным харчо.

- Сядь, - сказал он.

Парень сел, четко соблюдая правила приличия, - сел не к самому столу, а чуть отодвинул стул, руки не положил на скатерть, они остались лежать на коленях. Но и угодливости в нем тоже не было - в глаза не заглядывал, не суетился, задом не ерзал. Сидел и ждал вопросов.

- Это точно? - спросил Кандауров.

- Дело ведет Юферев.

- Цепкий мужик.

- Я как-то был у него в кабинете… - Парень замолчал, ожидая разрешения продолжить. Как и Кандауров, был он в тонком клетчатом пиджаке, черных брюках, белоснежной рубашке и выглядел аккуратно-нарядным. Но что-то его выдавало, что-то говорило о том, что это не обычная его одежда, старательность проглядывала в отутюженных манжетах, наглаженных брюках, посверкивающих туфлях. Оставалось ощущение, что он долго выбирал, что надеть, вполне возможно, в вестибюле ресторана еще раз чистил туфли, не исключено, что своим же носовым платком.

- И что? - спросил Кандауров.

- Я вошел, он предложил сесть… А через три года вышел.

- Это он может. Но мужик ничего. Ладно, пусть… Какие слухи, Серега?

- Никаких.

- Совсем никаких?

- Совсем, Костя. Я навел кое-какие справки… Наши ничего не знают.

- Думаешь, гости?

- Получается, что так.

Кандауров долго смотрел в пустое пространство ресторана, официант несколько раз пересекал его взгляд, ожидая, что тот даст какой-нибудь знак, подзовет, но Кандауров оставался неподвижным. Он поставил локти на стол и провис на них так, что острые его плечи оказались выше головы.

- Нет, Серега, - произнес наконец Кандауров. - Гости так не работают. Одно из двух, как мне кажется… Или полная дурь собачья, неожиданность, случайность, недоразумение… Или большие деньги. Апыхтин наш клиент… И с ним не должно такого происходить. Теперь он меня пошлет. И правильно сделает. Но почему бабу с дитем? Вот чего я не могу понять! Если какие-то банковские дела, то нужно убирать мужика… И потом, если бы у него были неприятности на этом фронте, я бы знал. Ты связывался с нашим человеком?

- В банке паника… Но по делам там все было в порядке. Контора крепкая.

Кандауров опять провис над столом, уставившись в задернутое темной шторой окно. За это время пришел официант, убрал посуду, спросил, не принести ли еще чего, - и лишь молчаливая неподвижность Кандаурова была ему ответом.

- Или шелупонь подзаборная, или большие деньги, - снова произнес Кандауров.

- Там дверь бронированная, из гранатомета не возьмешь. Разве что противотанковой миной.

- Значит, она знала этих людей? - оживился Кандауров и вопросительно посмотрел на Сергея.

- Или дура, - ответил тот.

- И так бывает, - согласился Кандауров. На лице его установилось выражение искренней печали. Он подпер щеку кулаком и опять надолго замолчал. Парень, который принес ему весть об убийстве, не торопил его, видимо, привыкший к такой форме общения.

- Выпить хочешь? - спросил наконец Кандауров.

- Нет, не буду.

- Правильно, не надо.

- Что будем делать, Костя?

- Выводы, - усмехнулся Кандауров. - Как говорят ученые люди, будем делать нелицеприятные выводы. - Сероватое лицо Кандаурова, освещенное боковым светом, казалось гораздо старше и горестнее. - Я так понимаю… Это мы получили удар. Убрали бабу с дитем, чтобы Апыхтин усомнился в нас и перестал платить. А платил бы этим новым ребятам. Если убрать его, то кто платить будет? А так они нанесли удар, чтобы сломать мужика… Хотя, как мне кажется, не должен Апыхтин сломаться, не должен… Он ничего так мужик, правильный… Правильные мужики не ломаются. Ломаются дешевки дутые.

- Это ты точно знаешь? - усмехнулся Сергей.

- Есть некоторые признаки, по которым можно сразу определить - правильный мужик или дутый.

- Поделись.

- Знаешь… Можно так предложить выпить, что ты по гроб жизни не забудешь, кулаки будут сжиматься каждый раз, когда вспомнится поднесенный стакан, от обиды желваки из черепа начнут выпирать… Значит, так… Боевая готовность. Кто-то из нас уже на прицеле. Они не остановятся. Они не могут остановиться, потому что уже нанесли удар… Как они бабу-то убили?

- Ножом по горлу.

- А пацана?

- Заточкой в висок.

- Бедный мужик, - вздохнул Кандауров. - Не знаю, что и сказать… Что я могу сказать?

- Скажи, что они получат то же самое.

- Это, конечно, утешение, но только для нас с тобой, а не для Володи Апыхтина.

- Сам же говоришь, что правильный мужик… Правильного мужика это наверняка утешит.

- Может быть, может быть… Хорошо бы Юферева опередить. А то ведь вспугнет, а толком ничего не сделает. И перед Апыхтиным нам надо очки набирать.

- Опередим, - негромко отозвался Сергей. - Он к нам не вхож, а мы к нему вхожи. Я сегодня уже буду знать обо всех его поисках и находках.

- Знаешь, Серега… Тут еще такое дело… Последнее время, мне кажется, он к нам тоже вхож.

- Неужели сука завелась? Кто?!

- Говорю же - ощущение. Невнятное, зыбкое, как слабый ветерок вот в этом зале, холодящий такой сквознячок… Надо бы нам это дело раскрутить.

- Раскрутим.

- Это ведь несложно, а?

- Раскрутим, - повторил Сергей.

- Ты позвони мне вечером - вдруг новости какие будут… Вдруг я что-нибудь узнаю.

- Пойдешь к Апыхтину?

- Нет, сегодня не пойду. Ему сейчас не до меня, не до сочувствий. Он в шоке. Квартира в кровище, баба в морге, пацан… И пацана нет… Сука буду, я их найду! Сука буду! - с неожиданной злостью прошипел Кандауров, поставив тошие свои костистые кулаки на скатерть. Первый раз в его словах прорвалось что-то свирепое и безжалостное. - Ведь не уйдут же, ведь некуда им уйти! Это мой город, мой! И я никому его не отдам. Никогда. Ни за что. Ох-х-х, - прохрипел Кандауров, схватившись за сердце. Он сжался, нависнув над столом, но через минуту-другую распрямился, вздохнул.

- Отпустило?

- Кажется, пронесло. Уходи. Мне еще позвонить надо. Свяжись с ребятами.

Ушел Сергей, растворился в полумраке зала официант, солнце сдвинулось в сторону, и узкая светлая щель погасла среди складок плотных штор. Поставив локти на стол и провиснув на них, как темная летучая мышь, надолго замер Кандауров в полной неподвижности. Глаза его были полусонными, и весь он выглядел каким-то обреченным. Щупловатый, с землистым лицом и в просторной, великоватой одежде, смотрелся он потерянно и жалко.

Но это было ложное впечатление.

Кандауров не собирался сдаваться.

Из всего случившегося он понял одно - будут разборки, «стрелки», выяснение отношений…

Стрельба тоже будет.

И очень скоро.

Все в городе знали, и капитан Юферев знал, что Апыхтин находился под его «крышей». И одного этого знания было достаточно, чтобы в его, кандауровской, империи царили мир, согласие и уважительность.

Кандауров никогда не задумывался над тем, правильно ли он живет, справедливо ли поступает, имеет ли он право обирать банкиров, торгашей, коммерсантов. Об этом он даже думать не хотел, поскольку пришел в эту жизнь, которая уже до него текла по каким-то своим законам, он эти законы принял и не собирался их менять, да и сомневаться в них у него не было никаких оснований.

Вот уйди он, умри, умотай куда-нибудь… И в тот же день в кабинет к Апыхтину войдет другой человек, наверняка менее порядочный и более алчный. И потребует свою долю.

Все это можно было назвать общественной моралью, нравственным принципом, откровенным бандитизмом, беспределом, всеобщей криминализацией, можно было никак не называть, а просто жить, соблюдая установившиеся правила. Именно так Кандауров и поступал - соблюдал законы, которые сложились до него. И был уверен в том, что обязан эти законы отстаивать, охранять от всевозможных отморозков.

- Хорошо, - наконец проговорил он вслух. - Пусть будет так. Нет никаких возражений. Уж если поступило такое предложение, мы его обсудим и ответим должным образом. Должным образом, - повторил он и поднялся, резко отодвинув стул. Официанта подзывать не стал, хотя тот мгновенно возник в проеме между колоннами. Расплачиваться за обед не требовалось - ресторан не просто находился под кандауровской «крышей», он ему принадлежал.

Юферев пребывал в полной растерянности. Такого с ним еще никогда не было - он не находил никакого объяснения случившемуся. Как и Кандауров в своем ресторане, Юферев сидел в маленьком тусклом кабинете почти в такой же позе - поставив локти на стол и провиснув так, что плечи касались ушей. Перед ним лежал чистый лист бумаги, на листе шариковая ручка с искусанным концом, а под правой рукой стоял телефон. Но куда звонить, кому, о чем спросить? Юферев не представлял этого.

Эксперты в квартире Апыхтина не нашли ни единого чужого отпечатка пальцев. Это говорило о многом - работали жестко, трезво и, самое главное, продуманно. Значит, не случайные забулдыги, позарившиеся на банкирскую квартиру. Убийство совершили ребята опытные. А по тому, как они это проделали, можно предположить - не впервой.

Напрашивался еще один вывод. В квартире был учинен полный разгром: выдвинуты ящики, разбросаны веши, сброшены на пол книги, сдернута со стола скатерть… Юферев сразу понял - создавалась видимость ограбления. На полке лежал неплохой диктофон, его не взяли. Остался в ящике фотоаппарат, обычная «мыльница», но хорошая «мыльница», японская. Правда, исчезли побрякушки из деревянной шкатулки - но это не сбило Юферева с толку. Чтобы ограбить квартиру, вовсе не требовалось сдергивать скатерть со стола или сбрасывать книги на пол. Значит, вывод один - создавалась видимость. А цель - убийство.

- Это мы установили, - пробормотал Юферев и придвинул к себе телефон. Он еще не знал, кому звонить, о чем спрашивать, но что-то сдвинулось в его сознании.

Дверь…

Дверь апыхтинской квартиры представляла собой стальную плиту, затянутую пластиком под кожу. На пластике - ни единого повреждения, царапины, заусеницы. Вывод один - дверь открыли изнутри. Хозяйка открыла, жена Апыхтина.

Зачем она это сделала? Почему так поступила, если газеты, телевидение, радио, народная молва, фольклор последних лет, соседский перебрех - все, буквально все заполнено рассказами об ограблениях банкиров, об их отстреле, о похищениях жен, детей, любовниц? Нет, не могла, просто не могла апыхтинская жена вот так легко открыть дверь незнакомым людям.

Но если все-таки открыла? Ведь открыла же…

Значит, они были ей знакомы?

Или же… Или же… Или же…

Сумели обмануть, ввести в заблуждение, представиться не теми, кем были на самом деле. Сантехники? Газовщики? Соседи? Домоуправление? Почта?

- Нет, - Юферев тяжело покачал головой из стороны в сторону. - Все это на уровне анекдотов. Если она не вызывала сантехников, то ей не было надобности открывать дверь.

А она открыла.

Женщина эта слишком мала ростом, слишком слаба физически, чтобы оказать какое-то сопротивление грабителям, хоть в чем-то им помешать…

Пацан тоже совсем дите… Можно было просто запереть их в туалете, в ванной, в любой комнате и спокойно ограбить квартиру.

А что делают убийцы?

Сдергивают скатерть со стола, сбрасывают книги на пол и при этом оставляют диктофон и фотоаппарат. Значит, все-таки не ограбление, значит, все-таки убийство…

Чтобы вот так, одним движением, почти отсечь голову… Нужно иметь твердую руку и очень хороший нож.

Нож…

Его нельзя было оставлять при себе. От него необходимо было тут же избавиться. Это не простой нож, это орудие убийства. Они не могли не знать, что у банкира хватит денег, чтобы подключить к следствию любые силы.

Значит, им нужно избавиться от ножа.

Им просто необходимо избавиться от ножа.

Юферев поднялся из-за стола, прошел по кабинету, выглянул в коридор и снова захлопнул дверь.

Сел к столу.

Опять придвинул к себе телефон и, пошарив глазами по длинному списку номеров, нашел то, что ему требовалось.

Набрал номер.

- Домоуправление? Капитан Юферев, уголовный розыск.

- У нас обед…

- Кто у вас занимается мусорными ящиками?

- Валентина Степановна…

- Давайте Валентину Степановну!

- Слушаю вас, - раздался в трубке недовольный голос женщины, которую оторвали от стола, от разговора, от бесконечного бабьего трепа.

- Уголовный розыск, капитан Юферев.

- Очень приятно. - Голос неуловимо изменился, теперь в нем явно зазвучали прощающие нотки, почувствовалась готовность разговаривать, исполнять свои служебные обязанности.

- Мне сказали, что вы - самая главная над всеми мусорными ящиками. Это правда?

- Примерно.

- Когда обычно вывозится мусор?

- В пять - в половине шестого утра.

- Исключений не бывает?

- Ну какие исключения… Если машина сломается, вообще не вывозим, если водитель с хорошего бодуна запоздает, то может и в восемь подъехать.

- Но в течение дня не вывозите?

- Никогда.

- Спасибо. - Юферев положил трубку. И тут же поднял снова: - Валера? Зайди.

Через минуту в кабинет вошел Валера Брыкин - плотный румяный оперативник, в глазах у него была решимость все исполнить немедленно и до конца.

- Садись, - сказал Юферев. И опять замолчал, глядя в стол, покрытый толстым прозрачным листом.

- Что-нибудь нашли?

- Ничего. Полная пустота.

- Так не бывает.

- Конечно, - кивнул Юферев. - Слушай меня внимательно… Собирай своих ребят. Ищем нож. Они должны были выбросить нож. Отморозок сумел одним движением почти отрезать человеку голову, значит, это должен быть необыкновенный нож. А пацану почти насквозь проткнули голову какой-то железкой. Это вечные улики. От них надо избавляться. Опытный подонок от них обязательно избавится. Я так думаю… Мусорные ящики.

- Они могли в кусты бросить, в землю воткнуть, в песочнице зарыть, в проходящий грузовик бросить.

- Нет. Они должны были так избавиться от ножа, чтобы его не нашли. Завтра в пять вывозится мусор. Если мусор вывезут - нож исчезнет навсегда.

- Ну что ж, - с сомнением проговорил Брыкин. - Мысль тут, конечно, есть… Но как ты себе это представляешь?

- Берете дворников, сами подключаетесь… Нужно перевернуть и разгрести все ящики в двух, трех, четырех ближайших дворах.

- Подожди, Саша, что значит разгрести?

- Перевернуть вверх дном, высыпать мусор на асфальт и разгрести. Нож может быть завернут в тряпку, в газету, и это… Мне кажется, он достаточно большой. По размеру не менее солдатского штыка. У него должна быть длинная режущая поверхность, понимаешь?

- Саша… - Брыкин помолчал, склонив голову набок. - Саша, ты очень умный.

- Это я знаю, - досадливо отмахнулся Юферев, но смешался от столь откровенной и бессовестной лести. - Это мне все говорят.

- И женщины тоже?

- Для них у меня есть другие достоинства.

- И они говорят тебе об этих твоих достоинствах?

- Не замолкают! - рассмеялся Юферев. - И еще. - Он постучал по столу, как бы призывая оперативника сосредоточиться. - Надо пройтись по этажам подъезда, где было совершено убийство, по всем этажам, - повторил Юферев. - И собрать бумажки, окурки, пивные пробки, все, что вы там найдете. На всех этажах.

- Про этажи ты уже говорил.

- Повторяю в сотый раз - необходимо пройтись по всем этажам и собрать весь мусор.

Брыкин поднялся.

- У меня один только вопрос, насчет мусора в подъезде… Ты ждешь какую-нибудь находку? Или все подряд?

- Собирать все подряд. А что касается моих ожиданий… Да, жду. Но что именно… потом.

- Как это понимать?

- Валера, дорогой… Иди ради бога! У меня такое чувство, что каждая минута дорога.

- Как бы мне хотелось взять их… - В голосе Брыкина неожиданно прозвучала щемящая искренность.

- Считай, что нас уже двое, - без улыбки проговорил Юферев. - Я не уйду отсюда, пока ты не вернешься.

- Я вернусь, Саша, - сказал Брыкин, махнув рукой уже из коридора.

Юферев еще некоторое время смотрел на дверь, за которой исчез Брыкин, и не было в его глазах ничего, кроме полной безнадежности. Он часто ловил себя на том, что совершенно не верит в успех дела, которым занимается. Юферев лишь исправно, настойчиво, может быть, даже цепко исполнял свои обязанности.

Надо обыскать? Обыскивал.

Надо разослать ориентировки? Рассылал.

Приходила мысль, что неплохо бы сделать запрос, установить личность, допросить того или иного человечка… Он все это проделывал, ничем не пренебрегал, но не столько проявлял какой-то там охотничий азарт, сколько заранее избавлялся от возможных упреков.

«А почему этого не сделал?» - гневно спросит какой-нибудь начальник. «Ни фига, сделал».

«А вот этого не предусмотрел?» - «Ни фига, предусмотрел».

«А до того не додумался?» - опять поднимет голос большой начальник. «Ни фига, додумался и принял меры».

И не потому Юферев частенько пребывал в подавленном состоянии духа, что не любил свое дело или же оно у него не получалось. Ни фига, дорогой читатель, получалось, и гораздо лучше, чем у других, которые неслись по жизни с горящими глазами и учащенным дыханием.

Получалось.

Но Юферев каждый раз этому искренне изумлялся. Такой вот он человек. А если и была в его глазах непреходящая удрученность, то это от ясного понимания - как бы он ни блистал в своей работе, ничегошеньки ему не изменить. Не уменьшится в городе убийств, грабежей, насилия, нисколько не уменьшится. На месте каждого срубленного отморозка немедленно, с какой-то колдовской неотвратимостью вырастали двое новых - еще жаднее, еще тупее, еще злобнее прежних. Смотрел ли он телевизор, вслушиваясь в вопли очередных провидцев с лживыми глазами, читал ли откровения очередных страдальцев за благо народное или в своем же кабинете слушал признания уличенного убийцы, его не покидало ощущение полной беспомощности - работала система воспроизводства криминального мира, работала мощно, безостановочно и, как он мог судить, весьма успешно.

Никакого просвета не видел Юферев, и не происходило ничего такого, что могло бы утешить его и пообещать хотя бы в далеком будущем слабую надежду на избавление.

Неожиданно прозвучавший телефонный звонок заставил его вздрогнуть.

- Капитан Юферев слушает.

- Привет, капитан. Рад слышать твой голос.

- Кто говорит?

- Фамилия моя Кандауров, а зовут Костей.

- Ну, здравствуй, Костя. - Юферев неожиданно поймал себя на том, что ему приятен этот звонок, что ему хочется поговорить с крутым авторитетом. Может быть, он и ждал его звонка?

- Что нового, капитан? - Голос у Кандаурова был улыбчив, но куражливости, обычного ерничанья не было, чувствовалось, что он озабочен, опечален, обеспокоен.

- Работаем, - коротко отозвался Юферев.

- Знаешь, капитан, я чувствую, что мы с тобой по одному делу работаем.

- Возможно.

- Не будь так сдержан, капитан. Мы оба делаем святое дело, следим за порядком в городе. И я не знаю, у кого успехов больше. А тут видишь, как нехорошо получилось. Это наш общий прокол.

- Значит, не твоя работа?

- Саша! Как ты мог подумать?! Ты же умный человек, покидай карты туда-сюда, потасуй колоду, и сразу все станет ясно - мне нанесен удар. Мне! Это же мой банк, ты прекрасно об этом знаешь. И я принял вызов!

- Я тоже.

- Есть успехи?

- Нет, Костя, успехов, - с неожиданной болью сказал Юферев. - Нет отпечатков, нет следов, нет вещественных доказательств… Ничего нет.

- Если будут… Поделишься?

- Сложный вопрос, Костя.

- Тогда, капитан, послушай, что я тебе скажу… Если найдешь этих ребят, отдай их мне.

- Зачем?

- У тебя ведь по-разному может получиться, - продолжал Кандауров, как бы не услышав вопроса Юферева. - Следствие, суд… Улики начнут исчезать, свидетели изменят показания, потом найдется состоятельный человек, и суд выпустит их под залог… Они, конечно, тут же слиняют… И тебе будет очень обидно. До слез. Отдай, капитан. Понимаешь… Должен быть порядок в городе. Если они от тебя умыкнут и обнаружатся где-нибудь на Канарских островах… Тогда каждый решит, что и ему можно вот так поступать. Я сделаю так, что никому не захочется таких заработков. Только высшая мера, капитан.

- Значит, это все-таки не ты, - как бы про себя пробормотал Юферев.

- Обижаешь, капитан.

- Больше не буду.

- Мы договорились?

- О чем? - Юферев сделал вид, что не понял предложения. Ему требовалось время, чтобы прикинуть последствия, чтобы не пришлось потом отходить от своего же обещания - этого он не любил, знал, что и Кандауров воспримет подобное как оскорбление. Произнесенное слово - это кирпич, уложенный в стену, это камень брусчатки, его нельзя уже вынуть, нельзя потревожить, иначе возникнет брешь в стене, в дороге, в отношениях.

- Повторить? - без раздражения спросил Кандауров, видимо, поняв причину заминки Юферева.

- Повтори.

- Хорошо… Наше общее с тобой дело - найти этих отморозков. Я обещаю - все, что буду знать… Поделюсь. И хочу, чтобы ты пообещал то же самое. Еще прошу… Если найдешь - сдай их мне. Тебе с ними не совладать. У тебя будут пропадать документы из сейфа, тебя отстранят от дела, начнется чехарда со следователями, отводы судей, потом пройдет много времени и многие даже забудут, за что их собирались судить. А когда вспомнят, отпустят под залог в десять миллионов или в сто миллионов… Это уже не имеет значения. И в тот же вечер они вылетят на Канарские острова… Кстати, как тебе понравились Канарские острова?

- Как-то не довелось побывать.

- Рекомендую.

- Обязательно посещу, - усмехнулся Юферев.

- Так вот, выйдешь на след… Не жадничай, поделись. И я тебе обещаю - отрезанные головы в нашем с тобой городе резко пойдут на убыль. Я не говорю, что они исчезнут вовсе, но их будет все меньше. А эти отморозки будут весело смеяться, когда вспомнят о тебе на Канарских островах. Или на Багамских. Или еще на каких-нибудь, не менее привлекательных. Этих островов, капитан, как я недавно узнал, видимо-невидимо.

- Но ведь все эти острова… Большие деньги. Откуда у них могут быть большие деньги, если ограбления не было? - Юферев сознательно выдал информацию - ограбления не было, только видимость.

- Даже так, - Кандауров мгновенно услышал самое главное. - Значит, все правильно и все мои подозрения обоснованны. А что касается денег… С ними ведь расплатятся, капитан, с ними щедро расплатятся. Могу тебе сказать, сколько стоит такая работа.

- Скажи.

- Тысяч пятьдесят.

- Долларов? - переспросил Юферев не столько по замедленности мышления, сколько из служебной добросовестности - все вещи, все признания и показания должны быть произнесены и запротоколированы однозначно, чтобы не было возможности что-либо истолковать иначе.

Кандауров и на этот раз его понял.

- Да, капитан, да. Пятьдесят тысяч долларов. Возможны, конечно, колебания, но это уже так… Или их облапошили, или они продешевили, или заказчик расщедрился. Так мы договорились?

- Ты не понял, что наша совместная работа уже началась?

- Понял, капитан. Но если ты хочешь, чтобы все было названо словами, я тоже этого хочу.

- Хорошо, Костя. Мы договорились. Я постараюсь найти этих ребят, буду рад, если и ты мне поможешь. Но ты - вольная птица, а я узник закона. Поэтому и сейчас, и в будущем ты это учитывай… Но мы договорились.

- Хорошо, капитан. Я буду позванивать иногда. Что-нибудь узнаю - доложу.

- Убийство странное, Костя… Ты это… Гляди в оба…

- Знаю, Саша. У меня боевая готовность. Спасибо.

- Пока. - И Юферев положил трубку.

Вроде не осталось ничего неясного, никто никому не пудрил мозги, не угрожал, но не мог, не мог Юферев освободиться от какой-то неловкости, оставшейся после разговора с городским авторитетом.

Все было сказано предельно ясно и четко, но была какая-то тягостность и в страшном предложении Кандаурова, и в его собственном согласии сотрудничать с городской бандой. Наконец до него дошло - это действительно могло вызвать замешательство в сознании, выстроенном в полном соответствии со статьями Уголовного кодекса, - главарь предлагал ему более действенный, более сильный и, если уж на то пошло, более справедливый способ и вынесения приговора, и его исполнения, нежели тот, которым обладал он, представитель государственного правосудия.

Кандауров не заискивал, Юферев тоже не лебезил, но понимал - его позиция ничуть не сильнее кандауровской, его возможности не больше, сила, которая стоит за ним, ничуть не внушительнее. И, осознав все это, Юферев тут же, не поднимаясь с кресла, решил твердо и окончательно - не отдаст он отморозков.

Ни за что не отдаст.

Пусть они спасутся, уйдут от наказания, пусть весело смеются на счастливых Канарских островах, пусть. Но сдать их Кандаурову - значит навсегда записаться в его штат.

- Надо ведь хоть иногда за что-то и уважать себя, - пробормотал он. - Я их найду, сука буду, найду! - Юферев даже не заметил, как скатился на кандауровский жаргон.

Апыхтин ходил по квартире со странным ощущением, что находится в совершенно незнакомом ему месте. Залитый кровью ковер унесли, голый пол казался чужим и даже каким-то обесчещенным.

Круглый стол без скатерти и голый пол создавали ощущение гостиницы, где он оказался случайно, ненадолго и вот-вот должен съехать отсюда, собрав свои вещички.

Пройдя в ванную, Апыхтин некоторое время стоял на пороге, напряженно всматриваясь в темноту. Он опасался включить свет, будто его поджидало здесь что-то страшное, нечеловеческое. Но, поколебавшись, все-таки нажал кнопку выключателя. Вспыхнул мягкий свет, и он с облегчением убедился, что ничего неожиданного не произошло.

А впрочем, нет, произошло.

На стеклянной полочке зеркала, в подвесном шкафчике, на раковине он увидел Катины кремы, духи, лосьоны с причудливыми названиями. Тут же висело ее полотенце, которое они вместе покупали в каком-то маленьком итальянском городке не то год, не то два назад. А шлепанцы были уже из Германии.

Апыхтин смотрел на все это, ни к чему не прикасаясь, как не мог прикоснуться к котлетам, которые Катя жарила перед самой своей смертью. Их съели оперативники, которые несколько часов искали по всей квартире следы убийц.

Не нашли.

Не выключая света в ванной, Апыхтин вернулся в комнату - там раздался телефонный звонок. Он постоял некоторое время, помедлил, но звонки продолжались, и он поднял трубку.

Звонил Осецкий. Как всегда - взволнован, нетерпелив, озабочен.

- Старик, ты как?

- Ничего, - ответил Апыхтин. - Нормально.

- Жив?

- Местами, - усмехнулся Апыхтин, поймав себя на ощущении, что разговаривать ему не хочется, неинтересно, и даже более того: он не вполне понимает собеседника, не вполне сознает, что говорит сам. И отделывался словечками короткими, непритязательными, которые можно истолковать и так и этак, которые можно вообще не произносить, и от этого ничего не изменится.

Да, Апыхтин как-то незаметно для самого себя смирился с мыслью, что ничего не изменится, как бы он ни поступил, что бы кому ни сказал. И эта вот покорная смиренность, похоже, больше всего озадачивала людей, которые его знали. Он выглядел спокойным, но потерянным, отвечал невпопад, и знакомые начали опасаться, как бы он не совершил какой-нибудь глупости.

- Местами - это тоже неплохо.

- А вы там как?

- Держимся, старик! - обрадовался Осецкий вопросу, на который можно отвечать не задумываясь, отвечать долго и отвлекать Апыхтина, выводить его из оцепенения. - Все прекрасно, старик! Никаких потрясений, так что ты не волнуйся, не переживай!

- Знаешь, Игорь… - Апыхтин помолчал. - Я не переживаю. Скажу тебе больше… Такое ощущение, что я уже и не могу переживать.

- Не говори так! - зачастил Осецкий. - Не говори! Пройдет, вот увидишь, пройдет!

- Как с белых яблонь дым?

- Вроде того, - брякнул Осецкий, не поняв, о каком дыме говорит Апыхтин.

- Надо же…

- Мы зайдем к тебе сегодня… Ты как?

- Заходите.

- Может, чего захватить?

- Захватите.

- В котором часу?

- Как соберетесь. - Апыхтину было совершенно безразлично, когда к нему зайдут заместители, да и придут ли вообще, что захватят с собой или ничего не захватят - это их дело.

- Ну пока, Володя! - Осецкий постарался придать своему голосу ту сложную интонацию, которая говорила бы о том, что он охотно навестит друга, но понимает, что у того беда и большой радости по поводу предстоящей встречи высказывать не следует, плохо это, грубо. И сумел все-таки удержаться на лезвии ножа, хотя Апыхтин начисто не заметил его усилий, его мастерства и чуткости.

- Пока, - ответил он и положил трубку.

Пройдя к Вовкиной комнате, Апыхтин остановился на пороге и долго бездумно смотрел на обнаженные вещи. Поправил стул, стоявший, как ему показалось, неправильно, бестолково. Прошел к окну, отдернул занавеску. Увидев проносящиеся внизу машины, некоторое время смотрел на них, и ни единой мысли, ни единого желания не возникло в нем.

- Так ты будешь все-таки на горе Троодос? - раздался сзади знакомый голос Кати.

Апыхтин замер, испарина мгновенно покрыла его лоб, и он начал медленно-медленно поворачиваться, в ужасе от того, что увидит через секунду. Но то, что увидел, было хуже ожидаемого - за спиной никого не было. Ни живой Кати, ни мертвой - никого. Хотя нет, слабая, прозрачная тень скользнула все-таки на фоне обоев - Катя виновато держала руку у горла, чтобы не огорчать его видом своей страшной раны.

Апыхтин перевел дыхание и, стараясь шагать бесшумно, чтобы не вспугнуть затаившиеся в квартире тени, только тени когда-то живых людей, двинулся к кухне. Он уже знал, как поступить, что сделать. И знал - ничто его не остановит, ничто не помешает совершить задуманное.

Когда он уже отходил от маленькой комнаты и впереди был проход на кухню, сзади раздался веселый Вовкин голос:

- Будет, будет! Он давно собирался на Троодос.

Апыхтин понимал, что оглядываться не следует, ничего он не увидит за спиной, но все же остановился и также медленно, опасливо повернул голову назад. Может быть, ему показалось, может быть, на самом деле ничего не было, но увидел он, увидел прозрачную Вовкину тень на фоне светлого прямоугольника двери. Вовка смотрел на него печально, так, как никогда не смотрел при жизни. И последнее, что увидел Апыхтин, - черную рукоятку штыря, торчавшего из виска сына.

Убедившись, что Вовка исчез, растворился в воздухе и не осталось даже слабой его тени, Апыхтин с какой-то больной сосредоточенностью вошел на кухню, плотно закрыл за собой дверь и, лишь убедившись, что сквозняк ее не откроет, направился к холодильнику. На губах его блуждала странная улыбка, какая может быть у человека, которому удалось ловко кого-то перехитрить.

Апыхтин достал початую бутылку водки, налил себе почти полный стакан и медленно, как прохладительный напиток, выпил до дна.

- Ну вот и все, - сказал он, возвращая бутылку в холодильник. - Вот ты уже и в параллельном мире… Здесь ничего у тебя не болит, никто по тебе не страдает и ты тоже ни по ком не плачешь… Или все-таки остались какие-то переживания?

Он замер в нескладной позе, прислушиваясь не то к себе, не то к событиям, происходившим за дверью, в комнате, и, понимающе кивнув, снова потянулся к холодильнику.

- Все-таки ты еще не весь переместился… Какая-то чрезвычайно важная часть осталась в этом больном мире… Но ты знаешь, что нужно делать… Не впервой, дорогой, не впервой…

И он выпил еще полстакана водки.

- Ну вот, теперь совсем другое дело, теперь ты уже весь там…

И Апыхтин бесстрашно открыл кухонную дверь, прошел в комнату. С подчеркнутой старательностью он обошел всю квартиру, заглядывая за каждую штору, под столы, распахивая дверцы шкафов, а в спальне даже лег на пол, чтобы посмотреть, не прячется ли кто под низкой кроватью.

Никого он не увидел, и слабой тенью никто не скользнул перед его глазами. И никаких звуков не услышал. Ни голосов, ни скрипа двери, ни легких шагов.

- Ну вот, - удовлетворенно пробормотал Апыхтин, тяжело поднимаясь с пола. - Что и требовалось доказать.

Но все-таки на его лице оставалась настороженность, и, передвигаясь по квартире, он опасливо косил глазами по сторонам, будто все еще не был уверен, что удалось ему переместиться в параллельный мир, где нет боли, где никто о нем не пожалеет и он тоже ни по ком не заплачет.

Когда из прихожей, в полной тишине, раздался резкий звонок, Апыхтин вздрогнул и не сразу решился открыть дверь. Вначале осторожно выглянул в прихожую и, убедившись, что она пуста, посмотрел в «глазок». На площадке стояли три его заместителя, успев придать лицам выражения скорбные и озабоченные.

- Надо же, - пробормотал Апыхтин, не торопясь возвращаться в привычный мир. - Заботятся… Переживают. Ишь ты.

Он открыл все запоры своей бронированной двери, которая так и не смогла никого защитить, и распахнул ее широко, гостеприимно.

Шустрый Осецкий первым изловчился пожать ему руку, обнял на ходу, похлопал тощеватой ладошкой по необъятной апыхтинской спине. Цыкин пожал руку молча, сосредоточенно и лишь подмигнул заговорщицки, держись, дескать. Басаргин посмотрел Апыхтину в глаза требовательно и твердо. Все трое держали в руках разноцветные целлофановые пакеты, наполненные явно не деловыми бумагами.

- Проходите в комнату. Рассаживайтесь кто где хочет.

- Рассядемся, - быстро ответил Осецкий и тут же начал выкладывать на стол свертки из своего пакета. - Где у тебя ножи, вилки, тарелки?

- Стаканы, - добавил Цыкин, вынимая из своего пакета одну за другой несколько бутылок водки.

- Я вижу, вы решили провести небольшое совещание? - усмехнулся Апыхтин. Все трое заместителей посмотрели на него пытливо и настороженно - в порядке ли шеф, действительно ли он усмехается и насколько здрава и осмысленна его улыбка. И тут же вернулись к своим пакетам, успокоенные - Апыхтин был в порядке.

- Что Кипр? - спросил Осецкий. - Едешь?

- Они не возражают, - ответил Апыхтин легко, без напряжения, расставляя стаканы на голом деревянном столе.

- Кто - они? - спросил Басаргин.

- И Катя, и Вовка, - беззаботно ответил Апыхтин.

- Ты хочешь сказать… - начал было Цыкин, но не успел закончить, его перебил Апыхтин:

- Они были недавно, перед самым вашим приходом. Если бы вы пришли чуть раньше, то застали бы обоих.

- Так, - негромко проговорил Басаргин и осторожно посмотрел на Цыкина и Осецкого: как, дескать, быть-то? - Значит, все-таки едешь?

- Подумаю. - Апыхтин принес из кухни тарелки, вилки, Осецкий за это время нарезал копченой осетрины, разодрал на куски курицу, разлил по стаканам водку.

- И часто приходят? - неожиданно прозвучал в общей тишине вопрос Цыкина.

- Кто? - живо повернулся к нему хозяин, прекрасно понимая, о чем тот спрашивает. И что-то мелькнуло в глазах Апыхтина, какой-то огонек затаенного интереса.

- Ну как… Ты же сам говорил… Катя и Вовка. - Цыкин был сбит с толку и вопросом Апыхтина, и его улыбкой, и наступившей тишиной, и тем ударом ноги, которым под столом наделил его Басаргин.

- А, эти… - небрежно махнул рукой Апыхтин, но не было в его жесте пренебрежения - это все поняли. - Заходят иногда… Может, и сейчас подойдут… Они все время где-то рядом… То в прихожей, то за шторой… Как тебе объяснить… - Апыхтин обращался только к Цыкину. - Они почти прозрачные… И с каждым часом, я заметил, становятся все прозрачнее… Поэтому я не всегда их даже и замечаю, иногда прохожу сквозь Катю и только потом спохватываюсь… Она не обижается, - заверил Апыхтин каким-то будничным голосом, будто говорил о чем-то совершенно естественном.

- Ладно, - сказал Басаргин твердо и озабоченно. - За что пить будем?

- Как за что, за упокой, - живо откликнулся Апыхтин и весело посмотрел на каждого. И столько было в его глазах неподдельного интереса к тосту, что все трое заместителей лишь подавленно переглянулись. - Ну что ж, земля, как говорится, пухом, - не то предложил, не то спросил Апыхтин, и глаза его за очками сверкнули радостным ожиданием, - ох и выпьем, ребята, ох и выпьем.

Капитан Юферев с молчаливой настороженностью смотрел на Брыкина. Тот был сосредоточен, вошел с большим целлофановым мешком, помялся у двери - ничего, дескать, если я с мешком да в кабинет? Капитан в ответ лишь кивнул. Брыкин поставил мешок в угол и, присев к столу, вопросительно посмотрел на Юферева.

- Ну и что? - спросил тот.

- А ничего.

- Совсем ничего?

- Совсем, Саша. Больше двадцати ящиков мусора перелопатили за пять часов. Столько наслушались от жильцов, столько всего насмотрелись в самих ящиках, столько тайных сторон жизни наших граждан открылось…

- Остановись, - хмуро сказал Юферев. - Нашли?

- Нет, Саша, не нашли.

- И штыря тоже нет?

- Нет. Но крови видели… Я за всю жизнь столько не видел. Бинты, тряпки, трусы, рубашки… Все в кровище! Такая криминальная вонь идет из этих ящиков… Дышать нечем.

- Значит, нож он не выбросил, - растерянно проговорил Юферев. - Решил себе оставить.

- Оно и понятно! - оживился Брыкин. - Инструмент, видимо, хороший, надежный, испытанный инструмент… Зачем же выбрасывать? В жизни все пригодится.

- Значит, не выбросил, - повторил Юферев.

- Или не нашли, - утешил капитана Брыкин. - Ведь весь мусор города осмотреть невозможно. Отошли они, к примеру, метров на триста, на километр отъехали на машине и бросили с моста в речку… В канализационный люк, в водосточную решетку… Потомки найдут, подивятся мастерству оружейников в конце двадцатого века, а?

- Да-да, конечно, - рассеянно отвечал Юферев. - Найдут, подивятся. Ну ладно. - Он с силой потер ладонями лицо, покрытое длинными глубокими морщинами. - Ладно… Оботремся, переморгаем.

- Мне не столько обтираться надо после этих мусорных ящиков, сколько отмываться! - рассмеялся Брыкин, и его круглые щечки сделались еще румянее.

- Что там у тебя в мешке-то? - спросил Юферев. - Похвастайся.

- Опять же мусор, - весело ответил Брыкин. - Как ты и велел - собрали все, что можно было ухватить пальцами человеческой руки. На всех этажах. Во всех закоулках. Под всеми батареями! Домоуправление должно нам хорошую премию отвалить за проделанную работу.

- Отвалят, - вздохнул Юферев. - Догонят и еще раз отвалят. - Он вышел из-за стола, постоял над мешком, не зная, с какой стороны к нему подступиться. Потом не торопясь, без всякого интереса заглянул внутрь, беспомощно посмотрел на оперативника.

- Мусор, - сказал тот, разведя руки в стороны. Дескать, чем богаты, тем и рады.

- Вижу, что не золото, - вздохнул Юферев и, перевернув мешок вверх дном, высыпал все его содержимое на пол посреди кабинета. Покатились к стенам пивные пробки, завоняло старыми окурками, разноцветно и шуршаще осыпались бумажки, какие-то комки, смятые пачки сигарет, сверкнули разноцветной пластмассой пустые зажигалки, бесшумно улеглись на пол бритвенные лезвия, несколько шприцов, брошенных наркоманами, сверкнули осколки разбитой бутылки… - Поработали, - пробормотал озадаченно Юферев. - Вижу, что время зря не теряли.

- Говорю же, мы оставили после себя самый чистый подъезд в городе!

Юферев продолжал стоять над кучей мусора, соображая, что с ней делать: тут же выбросить или попытаться разобрать все это бесконечное множество отходов современной жизни.

- Подумать только, - пробормотал он подавленно. - В таком месиве мусора может таиться истина!

- Саша! - потрясенно произнес Брыкин. - Как глубоко и проникновенно ты мыслишь!

- Как могу, так и мыслю. - Юферев присел на корточки. - Располагайся рядом, - сказал он Брыкину. - И начнем.

- Чего начнем-то?

- Перебирать. Бумажку за бумажкой, окурок за окурком.

- Если по мне, Саша, то наши возможные открытия обретут смысл, если мы точно будем знать, где лежал тот или иной окурок, пробка, бумажка, шприц.

- Преступники могли обронить нечто стоящее на любом этаже.

- Тоже верно, - уныло согласился Брыкин, присаживаясь рядом. - Чего ищем-то?

- Понятия не имею, - ответил Юферев. - Вдруг что-то засветится, какая-нибудь вещица пискнет тонким голосом прямо в твоих пальцах, может, пробка подмигнет пьяным глазом… Возле моего стола стоит корзина для бумаг… Тащи ее сюда. Будем постепенно ее наполнять, выносить во двор, снова наполнять и снова выносить… Возражения есть?

- Есть, но они несущественны. - Брыкин принес проволочную корзину, сам присел рядом и взял из кучи первую попавшуюся папиросную пачку.

Заглянул внутрь, понюхал, прикрыв глаза, пожал плечами и бросил пачку в корзину.

Вскоре в нее без задержки перекочевали остальные пачки из-под сигарет, пивные пробки, обертки от жвачек, шоколадных батончиков, винтовые пробки из-под разнообразных, но неизменно поддельных водок, в полной мере отражавших образ жизни, быт и устремления жильцов дома в конце второго тысячелетия.

Юферев и Брыкин сосредоточенно разворачивали каждую бумажку, заглядывали в каждую смятую пачку из-под сигарет, осматривали пробки, спичечные коробки, использованные зажигалки и все это молча бросали в корзину. Когда она наполнилась, Брыкин, не говоря ни слова, поднялся, взял ее и вынес во двор. Вытряхнув все в мусорный ящик, вернулся обратно. Юферев внимательно рассматривал голубоватую бумажку размером в половину писчего листа.

- Счастливая находка? - спросил Брыкин.

- Не знаю, насколько счастливая, но сдается мне, что это все-таки находка. - Юферев взглянул на присевшего рядом Брыкина и протянул ему листок.

- Что это?

- Телеграфный бланк. Почему-то смят в комок, почему-то пахнет духами, почему-то со следами губной помады.

Брыкин взял телеграфный бланк, осмотрел со всех сторон, понюхал, поводив им мимо носа в разных направлениях.

- Не помнишь, где ты его нашел?

- В подъезде, - Брыкин пожал плечами.

- Выше квартиры Апыхтина? Или ниже?

- Это имеет значение?

- Конечно, - ответил Юферев, но пояснять ничего не стал и отошел к столу. Разложив бланк на гладкой поверхности, распрямил, сел в жестковатое кресло, которое отличалось от табуретки разве что спинкой да двумя подлокотниками, о которые прежний хозяин имел обыкновение открывать пивные бутылки. - Ты продолжай, - сказал он Брыкину. - А я пока маленько того…

- Что «того»?

- Подумаю.

- Хорошее дело, - одобрил Брыкин и снова склонился над мусором.

Пустой телеграфный бланк, лежащий на столе перед Юферевым, был не столь простой находкой, как это могло показаться человеку случайному, неопытному или попросту равнодушному. Юферев и обрадовался ему, и насторожился, и почувствовал легкий прохладный ветерок, исходящий от мятого клочка бумаги. Он уже сталкивался с чем-то подобным. Озноб, неуловимой волной пробежавший по всему телу, подтверждал - удача. Что-то приоткрылось в событиях, что-то засветилось в той кромешной темноте, которая окружала следователя последние часы.

Юферев осторожно перевел дыхание, словно боялся сдуть с бланка невидимые следы преступников, словно опасался, что вот-вот может слететь со стола этот голубоватый листок бумаги и унесет его, унесет злой ветер, запушенный силами недобрыми, сатанинскими. Это ощущение было настолько сильным, что он не выдержал и положил на листок железный дырокол.

И помимо его воли перед глазами вдруг возникла картина преступления, причем так явственно, с такими подробностями, что он закрыл глаза. Но возникшая картинка не стала от этого бледнее, она сделалась режуще-четкой, каждая подробность светилась в темноте и врезалась, навсегда врезалась в сознание. То ли от самой бумаги исходили эти наполненные ненавистью волны, то ли Юферев смог вызвать в себе какие-то неведомые силы и считывал с голубоватого бланка страшные видения…

- Послушай, Валера… - Юферев с трудом оторвал ладони от лица. - Послушай… Как мог этот бланк оказаться в подъезде?

- Да как угодно, - не задумываясь ответил Брыкин. - Тысячу способов могу назвать.

- Начинай, - тихо сказал Юферев.

- Что начинать?

- Перечислять эту тысячу способов. Итак, слушаю тебя… Способ первый.

- Ну… - Брыкин замялся. - Кто-то кому-то давал телеграмму, случайно или не случайно на почте сунул бланк в карман, а обнаружив его уже в подъезде, скомкал и выбросил.

- Обычно комкают бланки и выбрасывают их, когда написано что-то ошибочное, когда человек написал неправильный адрес, неудачный текст… А здесь нет ничего. Бланк чистый, если не считать губной помады.

- Хорошо! - охотно согласился Брыкин. - Девушка была на почте, отправила телеграмму, а один бланк сунула в сумочку - вдруг пригодится для интимных надобностей.

- Но ведь не могла же она его скомканным сунуть в сумочку!

- В сумочку она положила бланк, переломив пополам, - твердо сказал Брыкин. - А в подъезде вытерла им губы и, скомкав, бросила в угол. Годится?

- Нет, - Юферев улыбчиво покачал головой. - Прежде всего, здесь нет ровного излома. Никто никогда этот бланк не складывал ни пополам, ни вчетверо… Дальше… Этим бланком никто губы не вытирал.

- Но ты сам сказал, что там следы помады.

- Да, следы есть, Валера. - В голосе Юферева появилась некоторая торжественность. - Этого бланка кто-то лишь коснулся губами, нежно и трепетно. Или можно сказать иначе - бессознательно, волнуясь, трепеща. Здесь видны даже отпечатки губ с двух сторон… Женщина как бы взяла уголок бланка губами…

- А! - махнул рукой Брыкин. - Знаю. Видел. Сам видел. Есть у них такой прием - обхватывают губами платочек, газету, в данном случае это мог быть телеграфный бланк… Чтобы снять с губ излишки помады или же сделать эту помаду равномерной, слой подровнять, понимаешь?

- Нет, и это объяснение не подходит. Больно нежные касания. Никто этой бумагой слой помады не подравнивал.

- Что же делали с этим бланком? - Оставив наконец корзину, Брыкин приблизился к столу.

- Я бы сказал, но ты не поверишь, - Юферев затаенно улыбался.

- Поверю! - клятвенно заверил Брыкин и даже руку приложил к тому месту, где, по его представлениям, должно было находиться сердце.

- Его показывали.

- Кто показывал? Кому?

- Понимаешь, я прямо вот вижу, как это происходило! - воскликнул Юферев и опять почувствовал пробежавший по телу холодок озноба.

- Ну? - снисходительно, произнес Брыкин. Юферев некоторое время смотрел прямо перед собой в грязноватую стену кабинета, словно не решаясь поделиться тем, что вдруг каким-то невероятным, колдовским образом открылось ему в эти минуты.

- Значит, так, - сказал он, преодолевая в себе какое-то сопротивление. - Значит, так… Их было трое - двое мужчин и одна женщина. Да, трое.

- Ты имеешь в виду убийц?

- Вошли в подъезд порознь, чтобы не привлекать внимания. Поэтому, если завтра будешь спрашивать жильцов, не входили ли трое… Сразу говорю - не входили.

- А я буду об этом спрашивать? - удивился Брыкин.

- Да, завтра с утра. Так вот, продолжаю… Женщина подошла к двери и позвонила. Когда увидела, что в «глазок» на нее кто-то смотрит, показала бланк, дескать, телеграмма пришла. Апыхтинская жена, естественно, поверила, никакой опасности в женщине не почувствовала. И открыла бронированную дверь. В ту же секунду в квартиру ворвались мужчины. Женщина после этого просто сбежала вниз по лестнице. По дороге скомкала и выбросила телеграфный бланк. Коснулась его губами скорее всего, когда подходила к двери, когда звонила и ожидала, пока ей откроют дверь.

- Надо же. - Брыкин потянулся к голубоватой бумажке, но Юферев решительно отвел его руку в сторону.

- Ты уже достаточно насмотрелся. Здесь следы помады, эксперты увидят отпечатки губ. А это не менее надежно, чем отпечатки пальцев.

- Все это, конечно, интересно, - протянул Брыкин. - Но больно уж сомнительно.

- Если объяснишь, как в подъезд попал этот бланк, заметь, новый бланк, но скомканный, в губной помаде, но без единой буквы, строчки… Если объяснишь это, я охотно откажусь от своей версии.

- Нет, зачем же от нее отказываться… Она мне нравится, - сказал Брыкин. - Где же мы нашли этот голубенький комочек, вот бы припомнить!

- Не надо. Это не имеет значения. Конечно же, она не бросила его сразу у двери. Когда мужики ворвались в квартиру, женщина не стала вызывать лифт, ей надо было побыстрее уйти с этажа. И она ушла. А бланк бросила по дороге.

- Неужели именно его ты и надеялся найти? - спросил Брыкин с восхищением.

- Нет, конечно… Но что-нибудь в этом роде… Это могла быть едва початая сигарета, какая-нибудь мелочь из квартиры Апыхтина, что-нибудь в крови… Ты видел, сколько там было крови? Не может быть, чтобы у них на руках, на одежде не осталось ни капли. Когда мы их найдем, то обязательно обнаружатся вещи со следами крови.

- Не обнаружатся, - сказал Брыкин.

- Почему?

- Сам же говоришь - грамотные ребята. Я бы на их месте все сжег, вплоть до носков, трусов, майки.

- Тоже верно, - согласился Юферев.

- Значит, ищем женщину?

- Да, ищем женщину, которая пользуется такой вот красной помадой. Цвет довольно редкий, - заметил Юферев. - Сейчас красятся синей помадой, зеленой, малиновой, видел даже желтую, но такую, чисто красную… По-моему, редкий цвет. Во всяком случае, не столь уж частый.

- Если она не сменила помаду после сегодняшних событий, - заметил Брыкин.

- Это невозможно. Помады слишком дорогие, чтобы ими вот так легко бросаться. И потом… - Юферев помолчал. - Почему, собственно, она должна ее менять? В квартире не была, следов не оставила, единственный человек, который ее видел, с которым она разговаривала, - жена Апыхтина… Она ничего уже не скажет. Нет-нет, у этой женщины, как мне кажется, молодой женщины, нет причин маскироваться, менять внешность, одежду, помаду.

- Думаешь, молодая? - с сомнением спросил Брыкин, не заметив, как сам втянулся в обсуждение юферевской догадки.

- Конечно! Отморозки не возьмут с собой на дело старуху или женщину в годах… Это должна быть их баба, их подруга и соучастница… Она, скорее всего, и раньше помогала им, или, скажем иначе, они и раньше привлекали ее для своих дел. Опять же помада, - Юферев взглянул на бланк, лежащий перед ним на столе. - Губастенькая девушка. Яркая. Отчаянная.

- Саша! - воскликнул потрясенный Брыкин. - А это откуда взял?

- Посмотри на отпечатки… Эти губки тоненькими не назовешь. Могу кое-что и о волосах сказать… Скорее всего светлые у нее волосы, крашеные.

- Это тоже видно по губной помаде? - Брыкин уже совладал с растерянностью и вернулся к своему обычному насмешливому тону.

- Представь себе молодую женщину, стоящую за ширмой. И сквозь вырез в ширме ты видишь только полные губы, выкрашенные помадой чистого красного цвета… Представил?

- Ну?

- Остальное можешь вообразить?

- Конечно!

- Ее приятели, эти отморозки… Достаточно крутые ребята, верно?

- Куда уж круче!

- У них свои вкусы… Они выбирают женщин, которые привлекают внимание окружающих, хотят, чтобы все видели, какая обалденная телка у него, какая оторва, какая сексуальная стерва… Какие у нее ноги! Какое на ней шмотье! Как она хохочет, показывая всем желающим все тридцать три своих зуба!

- Тридцать два, - поправил Брыкин.

- Да? - удивился Юферев. - А мне почему-то казалось, что у человека тридцать три зуба… Надо же…

- И где же он находится, этот тридцать третий? - расхохотался Брыкин. - Ладно, Саша, ладно… Все это очень интересно, но при одном условии - что эта баба действительно существует, что она в самом деле коснулась губами телеграфного бланка, когда звонила в апыхтинскую квартиру.

- Вот этим ты завтра с утра и займешься, - сказал Юферев. - А я отправлюсь в банк. Знакомиться с тамошними порядками. С тамошними людьми.

- Постой-постой! - забеспокоился Брыкин. - Что значит займешься? Как я найду красавицу, которую ты так явственно увидел на этом бланке?

- Рассказать? - удивился Юферев. - Тебе? Мастеру сыска? Человеку с собачьим нюхом? Валера, я не могу поверить, чтобы такая женщина вошла в дом и никто этого не заметил, никто не обратил на нее внимания. Подъезды запираются, установлены сложные замки, которые открываются с помощью кодов. Если же отморозки узнали код заранее, то все равно ее должны были увидеть - идет девяносто девятый год, Валера! Люди смотрят друг на друга подозрительно и опасливо, от каждого ждут пакости, ставят бронированные двери, подъемными кранами укладывают на дороге многотонные бетонные блоки, чтобы во двор не въехала чужая машина. Окна первых этажей забраны решетками, будто тюрьма арендует эти здания. У каждого в кармане газовый баллончик! Наступили наконец счастливые перемены, страна вступила в рыночные отношения! У нас нет, слава богу, цензуры, каждый говорит все, что хочет, желающие могут даже рассказать анекдот о президенте или послать его на все тридцать три буквы русского алфавита! Ты забыл, в какое время живешь, Валера! Не может такого быть, чтобы во двор вошла незнакомая, смею надеяться, яркая женщина, прошла вдоль всего дома, вошла в подъезд, поднялась на какой-то там этаж, позвонила в дверь известного банкира… И чтобы всего этого не увидела ни одна живая душа?! Думаешь, такое возможно?

- Этот мусор, - Брыкин кивнул на середину комнаты, - можно выбрасывать?

- Досмотрим уж до конца. - Юферев вышел из-за стола. - Но кажется мне, что главное мы уже нашли.

В эту ночь Апыхтин почти не спал. Время от времени впадал в какое-то тягостное забытье, чувствовал себя тяжелым, неповоротливым, взмокшим и даже, забываясь, жалко и беспомощно постанывал. Потом спохватывался, садился на кровати и тут же вспоминал все, что произошло накануне.

- О боже… - произносил он с тяжким вздохом. И снова опрокидывался на подушку.

Его раздражала собственная полнота, борода казалась тяжелой и ненужной, под одеялом становилось душно, и он отбрасывал его в сторону. Потом шел в ванную, долго смотрел в зеркало, и наступало в душе какое-то удовлетворение от того, что он не узнавал себя, хотя твердо знал - из зеркала на него смотрит именно он, Апыхтин Владимир Николаевич. Он плескал в лицо холодную воду, не вытираясь, шел в спальню, падал на кровать, со стоном переворачивался на спину и смотрел в слабо сереющий потолок.

Утро затягивалось, никак не могло собраться с силами, создавалось такое ощущение, словно кто-то сознательно оттягивает рассвет, чтобы сильнее досадить ему, довести до полного безумия.

- Ладно, ребята, ладно, - бормотал Апыхтин. - Ничего… Авось… Разберемся.

Иногда ему казалось, что в квартире кто-то есть, ходит по комнате, заглядывает на кухню. Он даже различал звуки шагов, шелест одежды, дыхание. Прислушивался, замирая от ужаса, от какой-то невероятной надежды: вдруг все, что он помнил, было сном, болезнью, бредом, вдруг все это его сумасшествие? И к этому он был готов - собственное умопомешательство принял бы с радостью.

Апыхтин поднимался, осторожно открывал дверь, выглядывал в комнату, всматривался в темные углы, которые, казалось, таили в себе какую-то жизнь, включал свет и видел все то же: голый пол, распахнутую дверь в Вовкину комнату и пустоту, болезненно остро ощущалась пустота в квартире.

Тогда он брел на кухню, открывал холодильник, а убедившись, что ничего там нет, захлопывал его и возвращался в спальню.

И опять во всех подробностях видел сумрачное сырое помещение, холодную бетонную плиту и на ней Катю - голую, спокойную.

А рядом, на соседней плите, лежал Вовка, тоже спокойный и притихший. Вот-вот, именно притихший, каким бывал, когда Апыхтин, случалось, ругал его за какие-то там провинности.

- Ничего, ребята, ничего, - бормотал Апыхтин. - Я исправлюсь. Вот увидите, я буду совсем другим.

И старался вытеснить из сознания картину морга, избавиться от жуткого наваждения - ему казалось, что и Катя, и Вовка, не двигаясь, но чуть скосив глаза, наблюдают за ним, боясь напугать слишком уж явным к нему вниманием.

А потом вдруг Апыхтин сразу, неожиданно как-то вспомнил, что в кладовке, среди стиральных порошков, паст и жидкостей, стоит бутылка с совершенно непереносимым зловонным самогоном. Его привез давний друг с Украины, решив порадовать Апыхтина старым, почти забытым напитком. Катя не выбросила самогон только потому, что изредка использовала его для протирки мебели, хрусталя, окон.

- О! - воскликнул Апыхтин. - О! - повторил он и, поднявшись, зашагал босыми ногами к шкафчику в ванной. Большой, грузный, взлохмаченный, со съехавшей набок бородой и обвисшим животом. - Скорее в параллельный мир, ребята, только там я смогу выжить.

Бутылка с мутноватой, полупрозрачной жидкостью оказалась на месте. Самогона в ней было даже больше, чем он предполагал, - три четверти бутылки. В движениях Апыхтина появилась твердость, осмысленность. На кухню он прошел уже быстрой, четкой походкой, даже живот подобрался.

Сковырнув ножом пластмассовую пробку, Апыхтин, торопясь, налил самогон в подвернувшуюся чашку. Все он сделал быстро, почти суетливо, словно опасался, что кто-то может через секунду заглянуть к нему на кухню, застать за этим вот занятием, срамным и недостойным.

- Ох, Катя, какой же ты молодец! Какая ты хозяйственная баба! Ведь не выбросила. Как знала, как знала, что ударит час и эта бутылка…

Апыхтин замолчал, словно поперхнувшись. Он вдруг осознал, или просто ему показалось, что в последних словах переступил какую-то невидимую черту, нарушил что-то, пренебрег. Не то он сказал, ох не то…

- Прости, дорогая, - пробормотал Апыхтин, опускаясь на кухонную табуретку. - Я исправлюсь… Сейчас я отлучусь ненадолго и скоро вернусь… Здесь недалеко, где-то совсем рядом находится параллельный мир… Отдышусь и вернусь.

Подняв чашку, Апыхтин не отрываясь, не переводя дыхания, выпил весь самогон до дна. В нем было не менее шестидесяти градусов. Странно, но ему понравился запах, от виски воняло точно так же, а по крепости это хваленое пойло даже сравниться с самогоном не могло.

Апыхтин еще не успел отойти от вечернего застолья с заместителями, и самогон подействовал на него быстро и убийственно. Едва добредя до спальни, Апыхтин упал на кровать и тут же заснул. А проснулся часа через три, когда комната была залита солнечным светом. Апыхтин с опаской прислушался к себе. Голова не болела, сознание было ясным, он все помнил, все понимал. Протянув руку, нащупал на тумбочке очки, надел их, и мир вокруг сразу стал ясным и жестким.

- Так, - сказал он негромко и через некоторое время повторил: - Так.

Будто гвозди вбивал, закрепляя в сознании происшедшее.

Взглянул на часы - ему пора уже быть в банке.

Опоздал.

И никто не звонил, никто не решался потревожить его в это скорбное утро.

- Жалеют, - усмехнулся он кривовато. И сам понял - нехорошо улыбнулся по отношению ко всем, кто знал его. И не огорчился этому своему пониманию. - Перебьетесь, - добавил он и направился в ванную.

Умывался Апыхтин, подбривал щечки, чистил зубы как никогда тщательно, словно одними этими своими действиями выполнял какой-то ритуал, словно освобождался от чего-то гнетущего.

Подошел к окну.

Его «мерседес» стоял на обычном месте. Но водитель не позвонил, не доложился.

- Жалеет, - проговорил Апыхтин, но уже теплее, добрее. Водитель вел себя правильно, и он это оценил.

Подошел к зеркалу, но не сразу решился поднять глаза, не сразу. А встретившись с собой взглядом, смотрел на себя долго и пристально.

- Неважно выглядишь, - сказал он, - неважно. И вдруг вздрогнул и побледнел, услышав, как хлопнула дверь в спальню.

- Так, - сказал он почти неслышно и, сцепив зубы, вышел из ванной.

С усилием делая каждый шаг, приблизился к спальне. Дверь была плотно закрыта, а Апыхтин прекрасно помнил, что он не закрывал ее, она осталась распахнутой.

Подойдя к двери, резко открыл ее.

В спальне никого не было.

Взглянув на окно, понял, в чем дело, - дверь захлопнулась от сквозняка. Да, он открыл форточку и сам же устроил сквозняк.

Неожиданно резко прозвучал телефонный звонок.

Апыхтин некоторое время смотрел на него с недоумением, не понимая, что он должен делать, как поступить. Наконец сообразил. Подошел, поднял трубку.

- Да! Слушаю! - Слова прозвучали резковато, это Апыхтин понял, осознал, но не пожалел об этом, он попросту не готов был разговаривать с кем бы то ни было.

- Здравствуй, Володя! - Голос прозвучал негромко, сочувствующе, но без слезливости.

- Здравствуй.

- Не узнаешь?

- Конечно, нет.

- Кандауров беспокоит.

- По какому поводу? - спросил Апыхтин без издевки, он и в самом деле не догадывался, что об убийстве знает весь город.

- Володя… Значит, так… Я с тобой, Володя. Я все знаю… утешать не буду, не умею, но скажу… Я найду их, Володя. Вот увидишь. Сука буду, найду.

- Ну, найдешь - и хорошо, - ответил Апыхтин с неожиданной легкостью и сразу понял - его слова прозвучали пренебрежительно.

- Ты прав, Володя, ты прав. И моя вина есть… Недоглядел. Но и я получил удар.

- Надо же. - И опять ответ получился насмешливым.

- Я найду их, Володя.

- Послушай, Костя… Спасибо, что позвонил, что не забыл… А найдешь ли ты их, не найдешь… Хочешь откровенно?

- Хочу.

- Не найдешь. Мне так кажется.

- Сука буду, - повторил Кандауров каким-то смазанным голосом и положил трубку.

- Как скажешь. - Апыхтин и сам не заметил, как слабость и беспомощность в нем сменились почти детской обидчивостью, словно люди, которые должны были отнестись к нему почтительно, проявили себя неблагодарными. Ему нанесли страшный удар, его размазали по стене, и никто, ни одна живая душа ничего не сделала, чтобы предотвратить удар, спасти его или хотя бы предупредить об опасности.

Когда Апыхтин вышел на площадку, то с капризным раздражением, но в то же время и с явным удовольствием увидел на ближайшем подоконнике охранника из банка. Молодой парень сидел, опершись спиной о раму и положив на колени короткий черный автомат. Увидев Апыхтина, охранник спрыгнул с подоконника и если и не вытянулся в струнку, то принял позу достаточно уважительную.

Апыхтин знал этого парня, сам принимал его на работу, и где-то в глубине души шевельнулось чувство благодарности за это ночное дежурство.

- Привет, - сказал он, направляясь к лифту. - Ты что же, всю ночь здесь отсидел?

- Велено.

- А… Тогда конечно, тогда понятно.

Подошел лифт, парень вошел в кабину вслед за Апыхтиным и тут же нажал кнопку первого этажа, хотя кто-то за углом уже торопился к лифту, выкрикивая поспешные слова, прося подождать, захватить его в просторную кабину.

- Что ты так? Подвезли бы соседа!

- Перебьется, - ответил парень с нарочитой грубостью.

- Тоже верно, - согласился Апыхтин.

И это в нем появилось - он охотно соглашался со всем, что ему говорили: не было ни сил, ни желания что-то отстаивать, возражать, добиваться. Это казалось совершенно несущественным, ненужным.

Уже в машине Апыхтин вспомнил, что не позавтракал, и это тоже не огорчило - если так случилось, значит, так и должно было случиться. Он сидел на заднем сиденье, автоматчик устроился впереди, рядом с водителем. Наверно, так и положено. Или же он сам первым сел на заднее сиденье, и охранник не осмелился сесть рядом? И здесь не возникло у Апыхтина своего мнения, желания что-то исправить. Если так расселись, значит, иначе было и нельзя.

Апыхтин опустил стекло, в машину ворвался свежий утренний воздух, шелест шин по мокрому асфальту, городской невнятный шум. И вдруг неожиданно, как бы из ничего, без всяких внешних причин возникло воспоминание - Кандауров спрашивает, нет ли у него врагов. Апыхтин заверил Кандаурова, что все в порядке, на его горизонте ясное небо. Кандауров ничего не ответил, но в банке тогда провели какие-то косметические охранные меры, призвали всех к бдительности, и на этом все закончилось.

И вот, пожалуйста…

Поколебавшись, Апыхтин вынул коробочку сотового телефона и набрал номер Кандаурова. Тот ответил сразу, будто ждал звонка, будто наверняка знал, что Апыхтин позвонит.

- Костя?

- Слушаю, Володя!

- Послушай… Недавно ты спрашивал о врагах… За этим что-то стояло? Или просто призывал к бдительности?

- Стояло.

- Больше ничего не добавишь?

- А нечего добавлять. Прошел слушок… В наших кругах, естественно. Промелькнула твоя фамилия.

- В какой связи?

- Не знаю. Но вот так просто фамилии не произносятся. Это было не при мне, ребята доложили. Якобы кто-то где-то кому-то…

- Не хочешь сказать или действительно не знаешь?

- Володя, послушай… Как только ребята доложили мне, я в тот же день позвонил тебе и все сказал открытым текстом.

- Помню.

- Не сомневайся во мне, Володя, ладно?

- Не буду.

- Все, что я сказал сегодня утром, остается в силе. Держись, Володя.

- Постараюсь, - ответил Апыхтин и выключил телефон. Он не мог больше говорить. Самые простые слова Кандаурова, эти вот «держись, Володя», оказали на него совершенно неожиданное действие - он чуть не расплакался и с трудом глотал какие-то комки, сотрясающие все его большое тело. Встретившись в зеркале взглядом с водителем, он сдвинулся в сторону, чтобы тот не понял, не догадался о его состоянии.

Да, так бывает - прочувствованные слова друзей, соратников оставляют нас совершенно равнодушными, и слушаем мы их снисходительно и даже с некоторым раздражением, дескать, скорее бы заканчивали. Не затрагивают они ничего трепетного и заветного, а если что и дают, то лишь удовлетворение уставшему самолюбию. Но случайно брошенное слово человека далекого, может быть, даже презираемого человека, которого мы даже стыдимся, вдруг цепляет что-то важное, больное в душе, и ты готов разрыдаться на плече попутчика в электричке, разговориться с поздним выпивохой у ночного киоска, пожаловаться таксисту.

Что за этим?

Привычная опасливость, подсознательная боязнь ближних, потому что по-настоящему чувствительный удар может нанести человек, хорошо знающий, где у тебя болит?

Или невозможность носить в себе нечто гнетущее, невыносимо тяжкое? Или сохранившееся из глубины веков стремление быть искренним, открытым и простодушным?

Кабы знать, кабы знать… А надо ли?

Как бы там ни было, часто не остается никаких сил таиться, скрываться, прятаться…

Алла Петровна встретила Апыхтина как обычно - стоя у своего стола. Тот с удивлением отметил ее осунувшееся лицо, круги под глазами, встревоженный взгляд, мимо которого не мог пройти.

- Что-нибудь случилось? - спросил Апыхтин, вполне искренне спросил, не допуская даже мысли о том, что кого-то могут всерьез расстроить его личные беды, не привык он к этому, да и кто привык?

- Как сказать, Владимир Николаевич…

- У вас такое лицо, будто что-то случилось… Простите.

- Следователь звонил…

- И что? - обернулся Апыхтин уже от двери.

- Сказал, что скоро приедет.

- Это хорошо, - кивнул Апыхтин. - Следователь - это всегда хорошо. Особенно в банке, - добавил он самому себе, уже в кабинете. И тут же снова выглянул в приемную. - Никого ко мне пускать не надо, - сказал он секретарше. - Пусть сами разбираются. Справятся.

- Хорошо, Владимир Николаевич.

Апыхтин пересек кабинет из угла в угол, постоял у стола, потрогал холодную ручку сейфа, подошел к окну. Его «мерседес» стоял на месте, и водитель, прохаживаясь, курил свою утреннюю сигаретку. По шоссе проносились машины, торопились прохожие - шла обычная городская жизнь, точно такая же, как вчера, позавчера, какая будет завтра.

В то же время у Апыхтина было ясное понимание того, что он отныне живет в совершенно другом городе, в другой стране, может быть, даже на другой планете, в каком-то действительно параллельном мире. Здесь встречаются знакомые ему люди, есть банк, который он создал когда-то и провел через все финансовые бури последних лет, но мир здесь другой.

Пройдя к столу, Апыхтин плотно уселся в высокое кожаное кресло, придвинул к себе телефон, положил руку на трубку и… И почти с ужасом обнаружил, что звонить ему некуда, некому, более того - не хочется. Дела, которые еще вчера казались важными, срочными, необходимыми, вдруг исчезли, и он даже не мог вспомнить, что его так заботило, заставляло волноваться, кричать в трубку, чего-то требовать нетерпеливо, гневно и гореть, гореть, гореть…

Повертев трубку перед глазами, он бессильно уронил ее на аппарат.

- Разрешите, Владимир Николаевич? - в дверь заглянула секретарша, готовая тут же снова исчезнуть.

- Входи.

Алла Петровна подошла к столу и скорбно положила на самый край голубоватые бумажки. Апыхтин взял их, всмотрелся, вчитался, и вдруг до него дошло, что это авиационные билеты на Кипр. Билетов было три. Каждый из них он внимательно просмотрел, убедился, что выписаны они правильно, на него, на Катю и на Вовку. Вылет состоится на следующей неделе из аэропорта Шереметьево рейсом Москва - Пафос.

- Аэропорт назначения - город Пафос, - сказал он и, подняв голову, посмотрел на секретаршу.

- Да, - сказала она и больше ничего не добавила.

- Хорошее название - Пафос. Надо же…

Апыхтин некоторое время рассматривал билеты, вчитываясь в даты, имена, фамилии, всматривался в цифры, означающие время отлета, прилета, проговаривая все вполголоса. Не выдержав этого зрелища, Алла Петровна закрыла лицо руками и вышла из кабинета.

И тут же в кабинет влетел Осецкий.

- О! Володя! Привет! Ты как?

- Билеты вот Аллочка принесла… Пора, говорит, на Пафос лететь.

- Пафос - это хорошо… Там следователь, Володя… Как быть?

- Никак, - Апыхтин пожал плечами.

- Интересуется нашими криминальными связями, - произнес Осецкий свистящим шепотом. - Он назвал Кандаурова.

- А ты?

- Сказал, что впервые слышу. Я правильно сказал?

- Знает он про Костю, - Апыхтин махнул рукой, словно речь шла о вещах, не стоящих внимания. - Все он знает.

- Значит, я дал ложные показания? - Осецкий побледнел от дурных предчувствий.

- Значит, дал. - Апыхтин пожал плечами.

- Сейчас с Цыкиным беседует.

- И что Цыкин?

- Все отрицает!

- Напрасно. - Апыхтин вздохнул, открыл тумбочку стола, вынул бутылку коньяка. - Глотнешь?

- Володя! Нельзя! Пусть уберется следователь!

- Мы и его угостим…

- Да ты что?!

- Игорь, - Апыхтин поморщился, - ты это… Переведи дыхание. Сделай несколько глубоких вдохов, выдохов. И успокойся. Говорил я с ним о Кандаурове. Думаю, что и он разговаривал с Костей… Все эти тайны… Ты выпьешь или мне одному маяться? На кого работаешь, Игорь? Ты со мной или со следователем? На чьей ты стороне?

- Если вопрос ставится таким образом… - Осецкий повертел головой, будто галстук сдавил шею, будто ему тяжело было дышать. - Если вопрос ставится таким образом…

- Он всегда ставится только так и никак иначе. - Апыхтин вынул из тумбочки две конфеты в обертках и вопросительно посмотрел на Осецкого. - С утра не выпил - день пропал, верно?

Ответить Осецкий не успел - в кабинет вошел Цыкин. Увидев коньяк в стаканах, усмехнулся.

- Не помешал?

- В самый раз. - Апыхтин вынул из тумбочки третий стакан и наполнил его точно так же, как два предыдущих. И положил рядом с ним третью конфетку. - Поехали, ребята; - И он первым, не чокаясь, выпил. Убедившись, что его заместители тоже выпили, медленно, даже с какой-то затаенностью, развернул конфету, сунул ее в рот и лишь после этого спрятал в стол бутылку и стаканы. - Что там Юферев?

- Это следователь? - переспросил Цыкин. - Басаргина допрашивает.

- Успешно?

- Придет - расскажет. Не знаю, хорошо ли, плохо, но я не стал скрывать ни этих звонков, ни угроз…

- Каких угроз? - Апыхтин смотрел на Цыкина долгим, немигающим взглядом. - О каких угрозах ты говоришь, Миша?

- Ну как же… - Цыкин смешался, повернулся к Осецкому, как бы ища у него поддержки, но тот тоже с недоумением уставился на Цыкина. - Были какие-то невнятные звонки, угрозы…

- Подожди, Миша. - Апыхтин положил большие ладони на полированную поверхность стола. - Подожди, говорю, - громче повторил он, видя, что Цыкин порывается еще что-то сказать. - Разберемся. Ты говоришь, невнятные угрозы… Хорошо. Но, оказывается, они были достаточно внятны, чтобы доложить о них следователю, а не мне, не Игорю… Как это понимать?

- А чего вас зря будоражить? - воскликнул Цыкин с капризностью в голосе. - Какой-то шизик звонит, непонятно чего хочет, непонятно о чем предупреждает, намекает…

- Стоп! - повысил голос Апыхтин, давая понять, что пока еще остается во главе банка. - Ты плывешь, Миша. И сейчас мы совместными усилиями вытащим тебя на твердую почву.

- Это самое… Не надо меня никуда вытаскивать! - взвился Цыкин, но тут же, спохватившись, замолчал. - Я извиняюсь, конечно.

- Это твое дело, извиняешься ты или нет, - вставил Осецкий. - А наше дело - извинять тебя или нет.

- Да на фиг мне твои извинения! - опять закричал Цыкин.

- Стоп! - повторил Апыхтин. - Продолжим. Ты говоришь, что были угрозы. И тут же добавляешь, что не совсем угрозы, вроде как предупреждения. Угрожает враг, а предупреждает друг. Определись, Миша. Тебе грозили? Или пытались предостеречь от какой-то невнятной, как ты выражаешься, опасности?

- Володя, - доверительно произнес Цыкин, - были звонки, два или три… Никто не грозил меня взорвать или повесить… Никто не предупреждал о взрывчатке, заложенной в нашем банке. Знаешь, бывает, звонит человек, не то пытается шутить, не то сам перепуган… Я послушал-послушал и бросил трубку. Поначалу вообще решил, что кто-то ошибся номером. Через несколько дней опять звонок. Этот тип уже называет меня по имени, по фамилии… Хорошо, спрашивает, живете? Ну-ну, говорит, наслаждайтесь пока, недолго осталось… Что-то в таком роде. Тут рассказывать нечего. А когда такое случилось, когда следователь в банке, допросы и мельчайшие подробности… Я вспомнил об этих звонках.

- Когда звонили? - спросил Апыхтин.

- Недели две назад.

- Утром? Вечером?

- Не помню. По-моему, где-то в середине дня, может быть, даже сразу после обеда. Так примерно.

- Мужчина? Женщина?

- Конечно, мужчина.

- Почему конечно?

- Не знаю, вырвалось… Нам вообще, как ты знаешь, больше мужчины звонят. Женщины в нашем деле это так… Кассиры, курьеры, бухгалтеры… Разве нет?

Без всякого выражения, сквозь чуть затемненные очки Апыхтин смотрел на Цыкина, молча смотрел, безучастно, может быть, даже и не видя его, забыв о нем.

- Ты что, Володя? - не выдержал Цыкин.

- Да так, - смешался Апыхтин. - Задумался. -О чем?

- О чем я могу задуматься?… Билеты вот Аллочка принесла. На самолет. Через неделю отлет на остров Кипр. Три билета.

- Прости, старик, - Цыкин подошел к Апыхтину, подержал руку у того на плече. - Налей, Володя, нам еще по глоточку. Выпьем, ребята… Повод печальный, но что делать… Выпьем.

Апыхтин помолчал с некоторым недоумением, ему, видимо, хотелось задать Цыкину еще несколько вопросов, но это было уже неуместно. Он снова достал бутылку, стаканы, снова разлил коньяк.

Цыкин выпил первым.

Поколебавшись, его примеру последовал Осецкий.

Коньяк Апыхтина остался стоять на столе.

- Я воздержусь, - сказал он. - Что-то частенько мне приходится последнее время перебирать. Опять же следователь… Надо ему что-то рассказать, про угрозы не забыть, да, Миша? - Он посмотрел на Цыкина.

Не найдя что ответить, тот лишь развел руками. Но что-то дрогнуло в его лице, чем-то зацепили его слова Апыхтина, опять же неожиданное решение отказаться от коньяка - такое с их председателем случалось нечасто.

- Как будет угодно, - сказал Цыкин и тут же, в ту же секунду понял, что сказал плохо, слова эти не годятся для Апыхтина. Слова получились недоброжелательными, с вызовом и обидой.

Апыхтин поднял голову и некоторое время смотрел на Цыкина, и постепенно на лице его легкое изумление сменялось улыбкой понимания и прозрения.

- Прости, старик, - повторил Цыкин. - Кажется, я что-то не то сказал. Прости.

И Цыкин направился к двери.

- Да ладно, чего уж там, - великодушно проворчал Апыхтин. - Скажи Аллочке, чтоб зашла… Пусть заберет билеты. - Он сдвинул на край стола три тоненькие голубоватые книжицы.

- Не полетишь? - спросил Осецкий.

- Только Пафоса мне сейчас и не хватает, - невесело усмехнулся Апыхтин.

Юферев смотрел на сидящего перед ним заместителя председателя правления банка Басаргина с легким любопытством. Другими представлял он себе финансовых воротил, не столь суетливыми и худосочными. Ему казалось, что это должны быть люди массивные телом, с литыми затылками, маленькими подозрительными глазками, умом неторопливым, но твердым в своих желаниях и устремлениях. Перед ним же в кресле вертелся человек, явно не уверенный в себе или сознающий за собой нечто криминальное.

Басаргин сидел за полукруглым столом орехового дерева, в кабинете, обшитом такими же ореховыми панелями, среди шкафов не просто из того же дерева, а, кажется, даже из того же ствола - настолько точно были подобраны узоры, цвет, причудливые завитушки в структуре дерева. И, несмотря на все это роскошество, чувствовал себя обеспокоенно.

Сам того не замечая, Басаргин беспрестанно что-то поправлял на себе - поддергивал манжеты рубашки, добиваясь того, чтобы из рукавов пиджака манжеты выступали не более чем на полтора сантиметра, видимо, это казалось ему чем-то очень важным, затем принимался за галстук, переживая из-за того, что узел, как ему казалось, выглядел слишком плоско, раздавленно, а, по его представлениям, обязан был приподниматься и над рубашкой, и даже над пиджаком. Потом вдруг, вспомнив о часах, золоченых, если не золотых часах с массивным браслетом из двух разных металлов желтого и серого цвета, Басаргин встряхивал рукой, то загоняя часы под манжет, то смотрел на них, словно опаздывал куда-то, то тряс, опустив руку вдоль тела, чтобы они сползли на запястье.

- Хорошие часы? - спросил Юферев.

- Неплохие… В Лондоне купил.

- Дорогие? - Юферев прекрасно сознавал грубоватость своего вопроса, но знал, что он понравится Басаргину.

- Весьма, - ответил тот со смутной улыбкой и, поняв, видимо, что ответ получился слишком уж кратким, повторил: - Весьма.

- Тыщ пять?

- Где-то так, - солидно кивнул Басаргин и немного успокоился, услышав эти щекочущие самолюбие вопросы.

- А идут как?

- Спешат, - сокрушенно ответил Басаргин. - Секунд на десять за полгода.

- Ничего, - сочувствующе сказал Юферев, будто десять секунд за полгода действительно была кошмарная неточность. - Цыкин только что сказал мне, что ему неоднократно звонили с угрозами и какими-то требованиями… Вам тоже угрожали?

- Почему вы так решили? - спросил Басаргин и сам понял, что его слова прозвучали глуповато.

- Цыкин утверждает, что неизвестные угрожали ему по телефону. Вам тоже угрожали?

- Видите ли, смотря что иметь в виду. - Басаргин поднял руку над головой и потряс ею, чтобы часы соскользнули вниз, под рукав пиджака. - Если звонит директор завода и говорит, что кредит вовремя вернуть не может, это тоже можно назвать угрозой, правильно?

- Вам виднее. Апыхтин уходит в отпуск, вы остаетесь вместо него? Это так?

- Примерно.

- Не понял? - Юферев начал раздражаться от этой бесконечной двусмысленности. - Примерно - это в каком смысле? Не только вы его будете замещать, или по очереди, или совсем даже не вы?

- Похоже, что все-таки я.

- Почему? Я имею в виду, почему выбор пал на вас? Ведь все три зама как бы на равных, верно?

- Вообще-то я - первый зам. А остальные - просто замы. Назначить замещать могли кого угодно… И Цыкина, и Осецкого.

- Значит, угроз расправы, требования денег, каких-то сверхразумных льгот… Не было?

- Если говорить обо мне лично…

- Да, как вы успели заметить, я разговариваю с вами лично, - холодновато подтвердил Юферев. - И интересуюсь лично вашими впечатлениями.

- Нет, - твердо сказал Басаргин.

- Не понял? Что нет?

- Я не припоминаю, чтобы в последнее время мне кто-то звонил, как вы выражаетесь…

- Господи! - простонал Юферев. - Да какая разница, как я выражаюсь!

- Нет! - сказал Басаргин и, вынув платок, вытер лоб. На Юферева он смотрел чуть ли не с ужасом, словно ожидал какого-то коварного вопроса, который изобличит его в страшном преступлении. - Я имею в виду, что угроз не было.

- Вы сказали, что их не было в последнее время. А в предпоследнее время были угрозы?

- Я не знаю, какое время вы называете предпоследним…

- А я не знаю, какое время вы называете последним! - рассмеялся Юферев, осознав наконец всю бестолковость разговора.

- Ну… Где-то так… С полгода наверняка ничего такого не было.

- А раньше? Полгода назад? Год назад?

- Тоже не припоминаю.

- Как вы думаете, что стало причиной убийства жены и сына председателя банка?

- Причина… - Басаргин, кажется, впервые перестал метаться и, повернувшись к окну, некоторое время молчал. - Что сказать? - повернулся он к следователю. - Конечно, я не знаю… Всех нас это преступление попросту ошарашило. А причина… Окружающая действительность. Все стало позволительно, доступно. Пришли такие времена, что мы смогли организовать банк, банкирами заделались, деньгами ворочаем. Получили право защищать эти деньги, приумножать их, заботиться о безопасности, упреждать угрозу… Теми методами, которые сами выберем. Понимаете меня?

- Вполне.

- Так вот… И все те, которым позволили заниматься всевозможной деятельностью, одновременно получили разрешение и на многое другое. Где-то там, за бугром, все уже отлажено, приняты законы, которые держат все это на каких-то разумных рельсах… А здесь… Мы как младенцы, все еще в кровище, орем, визжим… Ну и так далее.

Басаргин, кажется, успокоился, понял, что нашел верный тон и что никто не собирался его ни в чем обвинять. Он оставил наконец в покое свой галстук, манжеты, часы. Положив руки на стол, он в упор смотрел на Юферева, готовый отвечать на любой вопрос.

- Видите ли, Андрей Иванович… Если говорить обо всей стране, если говорить теоретически, то вы правы. Но я спросил о другом… Как вы думаете, за что убили жену и сына Апыхтина?

- Лично мое мнение?

- Да, речь идет только о вашем мнении.

- Или же произошла какая-то случайность, недоразумение… И преступники вынуждены были пойти на столь жесткие меры. Например, Катя или Вовка узнали кого-либо из них.

- Или же?

- Попытка выбить Апыхтина из седла.

- У вас есть клиенты, способные на это?

- Я готов ответить, что таких клиентов у нас нет. И в то же время понимаю, что утверждать этого нельзя. Время сейчас странное. Деньги сгорают прямо в банках, правительства меняются каждые три или пять месяцев… Что угодно может довести человека до бешенства.

- Есть обиженные на вас? Вы кого-то разорили? Пустили по миру? Довели до банкротства?

- Мы не нарушали закона.

- Я не об этом.

- И нравственного, человеческого закона мы тоже стараемся не нарушать. Ведем себя по-человечески. Это я знаю точно. У банка есть возможность вести себя куда тверже.

- Так есть обиженные?

- Да, есть фирмы, есть люди, с которыми банк поступил, может быть, сурово, но справедливо. Можно ли таких назвать обиженными? Можно. Они затаили зло? Не исключаю. Вынашивают планы мести? И это возможно. - Басаргин, кажется, совсем освоился, обрел способность рассуждать и строить предположения.

- Они выражали свою обиду, досаду, недовольство?

- Не знаю, о каких звонках рассказывал Цыкин, я таких звонков не получал. Никто не угрожал и Апыхтину, он сам об этом говорил. Осецкий? Все знали бы об угрозах еще до того, как он положил трубку.

- Настолько болтлив?

- Настолько несдержан, - поправил Басаргин. - И еще одно… То, что произошло с семьей Апыхтина… В этом есть нарушение логики сегодняшней жизни. То, что произошло, - нападение без объявления войны. Мне непонятно случившееся. Зачем было поступать так? Может быть, банк готов был заплатить любые деньги? Или готов был отдаться в другие руки, если такова была цель? Подобным событиям должны предшествовать переговоры… Как сейчас говорят, разборка.

- Может быть, они хотели с самого начала подавить волю к сопротивлению? - предположил Юферев. - Сразу решили показать, какие они крутые?

- Не знаю, насколько они крутые… Здесь скорее проглядывает истеричность какая-то. А уж никак не спокойный твердый разговор. Залить квартиру кровью - много ума не надо.

- Вам не кажется, что Апыхтин поплыл?

- Он дрогнул, а не поплыл. А кто не дрогнет? - Басаргин опять уставился в окно. За время их разговора над городом сгустились тучи, в кабинете заметно потемнело, по жестяному карнизу застучали редкие капли дождя. - Кто угодно дрогнет.

- И вы? - спросил Юферев.

- Я бы не пожалел никаких денег, чтобы все-таки достать этих отморозков, - Басаргин посмотрел на следователя спокойно и твердо. - Думаю, что и вы поступили бы так же.

- Возможно, - Юферев поднялся. - У меня к вам просьба… Если будут звонки, требования, угрозы, будет что-то такое, что не вписывается в обычную вашу жизнь… Звоните. - Он положил перед Басаргиным визитную карточку. - Здесь и рабочий телефон, и домашний. Звоните.

- Обязательно. - Басаргин взял карточку и не глядя сунул ее в нагрудный карман.

Дождь хлынул сильнее, и оба, подойдя к окну, некоторое время молча смотрели на потоки воды. Площадь перед банком быстро опустела, и только машины сверкали свежими бликами.

- Дождь - это хорошо, - сказал Юферев.

- Особенно в дорогу, - добавил Басаргин.

- Апыхтин собирается на Кипр?

- Какой Кипр, - вздохнул Басаргин. - Тут уж никакой дождь не поможет.

- Дождь - это хорошо, - повторил Юферев. - И для тех, кто уезжает, и для тех, кто остается. - Похоже, он и не ждал от Басаргина ответа, думая о чем-то своем.

Мысленно он уже покинул банк, где никто не мог сказать ему ничего полезного, дельного, что хоть как-то прояснило бы кошмарное убийство, взбудоражившее весь город, поднявшее на ноги всех, кто имел хоть какое-то отношение к милиции или к прокуратуре. Чаще обычного проверялись на дорогах машины, усиленные наряды прочесывали город, нужные люди срочно созванивались со стукачами и доносчиками, под особый надзор были взяты автобусная станция, железнодорожный вокзал, аэропорт.

Но пока все было напрасно - следов убийц обнаружить не удавалось.

Следователь Юферев не был блестящим и проницательным, остроумным и дерзким. Не горели огнем его глаза, и не светилось в них какое-то там сатанинское понимание человеческих слабостей и пороков. Даже задержав опасного преступника, начальству своему докладывал о задержании голосом унылым и безрадостным. Похоже, ему даже неловко было радоваться собственной победе. И походка у него была вполне соответствующая - усталая, и взгляд был печальным, даже сочувствующим: извини, дескать, братец, но придется мне поступить с тобой несколько непочтительно…

Но происходило странное - к Юфереву люди сразу проникались доверием, желанием помочь незадачливому следователю, хоть что-то найти для него утешительное, обнадеживающее. Глядишь, начальство и не выгонит его с работы, глядишь, и похвалит как-нибудь к празднику или просто под хорошее настроение.

Знал ли Юферев, какое впечатление производит он на людей? Похоже, все-таки знал, но не стремился во что бы то ни стало понравиться, показать себя толковым, быстрым, безотказным.

Может быть, в этом проявлялась его натура, скорее всего созданная природой для занятий задумчивых и неторопливых, а может, попросту лукавил, потому что дела ему удавались и раскрытий у него было ничуть не меньше, чем у других следователей - с горящими глазами и учащенным дыханием.

Когда Апыхтин и трое его верных соратников, трое заместителей, смотрели из большого окна на площадь, на бредущую фигуру ссутулившегося следователя, то единственное чувство, которое посетило их, была жалостливость.

- Со следователем нам явно повезло, - усмехнулся Осецкий.

- Был бы человек хороший, - подхватил Цыкин.

Басаргин лишь головой покачал, Апыхтин вздохнул тяжко: о чем, дескать, ребята, говорить.

А Юферев шел себе и шел мимо «мерседесов» и прочей сверкающей мишуры и не видел мокрой после дождя площади, не ощущал капель, падающих из темных туч, перед его глазами был лишь голубоватый телеграфный бланк со слабым отпечатком женских губ.

Юферев решил сам поговорить с жильцами апыхтинского подъезда, Брыкину поручил выяснить - нет ли среди них человека, который работал бы на почте, телеграфе или в каких-нибудь похожих конторах. Прекрасно знал Юферев привычку наших граждан тащить с работы все, что может пригодиться в хозяйстве, и даже то, что в хозяйстве никогда не пригодится. Секретарши заваливали полки в собственных туалетах коробками со скрепками и кнопками, календарями и блокнотами, шариковыми ручками, которые накапливались годами, пока однажды под горячую руку не выбрасывалось все это в мусорный ящик. Токари тащили с заводов сверла и напильники, электрики всех знакомых одаривали лампочками, выключателями, вилками и розетками. И потому человек, работающий на почте, просто вынужден был тащить домой телеграфные бланки, чтобы использовать их в хозяйстве - от кухни до туалета. И если окажется, что есть все-таки почтовый работник в подъезде, юферевская версия может лопнуть от ветерка, от легкого дуновения сквозняка из квартиры этого работничка.

Войдя во двор, Юферев не торопясь прошел вдоль всего дома, прошел незамеченный, поскольку человека с его внешностью просто в упор никто не видел - не то слесарь бредет по вызову к какой-нибудь старухе, не то инвалид телеграммы разносит, не то дворник прикидывает объем предстоящей работы. Подойдя к апыхтинскому подъезду, Юферев присел на скамейку, поставил локти на колени, подпер щеки ладонями и замер, присматриваясь, принюхиваясь, осваиваясь.

Минут через пятнадцать на скамейку, стоящую напротив, присели две старушки - видимо, отправив домочадцев на службу, накормив их сосисками и напоив чаем, освободились и вышли подышать свежим воздухом. Юферева сразу увидели - после страшного убийства в подъезде жильцы смотрели по сторонам подозрительно и опасливо.

Юферев молча перешел через дорожку и опустился на скамью рядом с бабулями. Порылся в кармане, вынул красненькое затертое удостоверение и протянул ближайшей соседке - рыхлой старухе с настороженными маленькими глазками.

- Капитан Юферев, - сказал он. - Александр Леонидович. Хотел вот поговорить со знающими людьми… В квартиру стучать неловко все-таки… Думаю, может, кто выйдет подышать, может, кто скажет чего дельного.

Простые, казалось бы, необязательные слова, которые мог произнести кто угодно, но Юферев знал, что это именно те слова, которые требовались. Сразу представившись, он оказал женщинам уважение. Сказал, что в квартиру не решился постучать, - опять им приятно. Не каждая хозяйка обрадуется раннему гостю, когда вертится она среди немытой посуды, мятых простыней, разбросанных по квартире шлепанцев. Попросил разрешения обратиться - тоже необходимо, тоже важно.

Да, опыт, на Юферева работал громадный его опыт общения со свидетелями - знающими, ничего не видевшими, имеющими свое мнение и теми, кто берег это мнение пуще жизни, опасаясь, что кто-то его использует им же во вред.

- Очень приятно. - Рыхлая старуха, покосившись на удостоверение, поджала губы, напряженно глядя перед собой.

- Я помню, вы и вчера заглядывали в наш подъезд. - Вторая женщина, сухая и мосластая, оказалась разговорчивее.

- Был, - кивнул Юферев и озабоченно потер ладонями лицо. - Но, знаете, вчера было не до разговоров… Квартира в кровище, хозяин в обмороке…

- Жалко Николаича, - закивала разговорчивая, - мужик-то хороший, и жена его, Катя… Тоже хорошая женщина. Не спесивая, нет.

- Большие деньги, большие беды, - изрекла толстуха, но не осуждающе, сочувствующе произнесла.

- Большие деньги, малые деньги, - Юферев развел руками, - но когда сына убивают… Тут уж не до денег, тут бы самому умом не тронуться.

- Это уж точно, - начала потихоньку оттаивать толстуха. - Тут уж никуда не денешься.

- А что убийцы-то? - решилась поинтересоваться ее подруга. - Не нашлись?

- Как они найдутся? - удивился Юферев. - Искать надо.

- Значит, не поймали?

- Ищем.

- Ищущий да обрящет, - изрекла толстуха.

- Без людей не обрящешь, - возразил Юферев. - Вот хотел спросить… Накануне убийства ничего здесь, во дворе, не происходило такого, чтоб из ряда вон… Ничего не случилось непривычного?

- А что могло случиться?

- Да мало ли… Пришел человек, который раньше никогда не приходил, чужак какой-нибудь, поругались те, кто раньше не ругался, лифт заело, кошка с крыши свалилась, ребенок потерялся… Что угодно… Знаете, как бывает… Убить человека не так просто, а убить двоих, да чтоб вообще никто не заметил… Не бывает такого. Тут все зависит от людей… Или они интересуются, что вокруг происходит, или в упор ничего не видят и видеть не хотят. - Юферев сделал отчаянную попытку раззадорить женщин, зацепить их самолюбие, задеть за живое.

И, кажется, удалось.

- Это ведь как посмотреть. - Толстуха разговаривала с ним, все так же глядя в пространство перед собой маленькими настороженными глазками. - У вас подозрения какие возникли? - Она искоса глянула на Юферева.

- Так и быть, поделюсь, - сказал Юферев. - Скажу вам такое, чего никому не говорил… Получается, что убийц было двое… Ясно, что мужчины, ясно, что не из вашего дома, не из вашего двора… И вот думаю про себя - это что же получается? Приходят два чужих человека средь бела дня, и никто их не видел, никто взгляда им вслед не бросил? Не может такого быть.

- Да у нас двор-то проходной! - оправдываясь, сказала тощая. - Тут столько за день народа проходит… Видимо-невидимо.

- Вот мы сидим с вами, - примирительно сказал Юферев, но в то же время и прозвучала в его голосе безутешность, - а ведь мимо нас люди не проходили. Никто в подъезд не зашел, не вышел.

- Если и были, то, наверное, обычные люди… Если код дверей кто спросит, ну, тут уж хочешь не хочешь обратишь внимание. А если человек код знает и сразу к дверям идет, нужные кнопки нажимает, и дверь перед ним распахивается… Никто и внимания не обратит.

- А женщина? - спросил Юферев равнодушно, чтобы ничто не насторожило женщин, чтобы их память сама подсказала - была, была, мол, какая-то девица, этакая из ряда вон.

- Женщина, - врастяжку, без вопроса протянула толстуха. - Женщина, - повторила она, пытаясь нащупать в памяти что-то ускользающее. - Женщина, - повторила она в третий раз, но уже тверже, с каким-то значением. - А что, с ними и женщина была?

- Может, с ними зашла, до них или после… Некоторые свидетели говорят, что была вчера в этом подъезде гостья… Вроде и заметная из себя…

- Была! - вдруг вскрикнула тощая. - Точно была. Я видела. Быстро так, деловито, озабоченно прошла… По сторонам не смотрит, никого не видит… Большой, видите ли, человек, - с осуждением произнесла женщина.

- Большой человек? - удивился Юферев так простодушно, так невинно, что не ответить ему было просто невозможно.

- Господи-и-и! - протянула толстуха с таким пренебрежением, что каждый сразу бы оценил ее недовольство вчерашней гостьей. - Большой человек! За версту видно, какой она человек!

- И какой же?

- Шелупонь, - отрезала толстуха, из чего Юферев понял, что и она видела гостью, ее мнение о ней тоже невысокое, можно даже сказать, презрительное.

- Старая? - спросил Юферев таким тоном, что женщины должны были понять - он вполне разделяет их мнение.

- Она? - Толстуха повернулась к нему массивным своим телом и некоторое время смотрела на следователя подозрительно-изучающе, словно он произнес нечто такое, что сразу его выдавало. - А кого вы называете старой? Я, к примеру, старая?

- Вы? - Юферев взглянул ей в лицо и с удивлением увидел, что глаза у толстухи в самом деле молоды, озорны и насмешливы, что старухой-то ее назвать и в самом деле нельзя.

- Да! Я, по-вашему, старая?

- Мне кажется, мы ровесники, - смутился Юферев или сделал вид, что смутился.

- С вами?! - воскликнула толстуха сипловатым голосом. - Ошибаетесь… Я, наверное, все-таки маленько постарше.

- Разве что на пару лет, - великодушно заметил Юферев.

- Так вот вчерашняя девица… Тридцати ей все-таки нету, помоложе она будет, учитывая шустрость… Но к тридцати дело идет, никуда ей, голубушке, не деться от тридцати годков-то! - сказала женщина с непонятным торжеством.

- В этом дворе, в этом доме раньше вы ее не видели?

- Нет, не видела.

- Короткая стрижка? - как бы вспомнив, спросил Юферев.

- Да нет, патлатая!

- Рыжая?

- Вряд ли, - с сомнением просипела женщина. - Светлая - да, но рыжая? - спросила она у себя. - Нет, не рыжая.

- Плотненькая такая девочка?

- Это да, с мясцом баба, во всяком случае, тощей не назовешь, - подтвердила вторая женщина.

- Крашеная? - с надеждой спросил Юферев.

- Крашеная? - переспросила толстуха. - Не могу сказать… Сейчас вот дайте мне фотку - не узнаю, лица не видела. А если вот так пройдет по дорожке - тут уж не ошибусь.

- Постойте, постойте, постойте, - зачастила тощая женщина. - Ведь что получается… Это что же получается… - Она посмотрела на Юферева заблестевшими глазами. - Я вам сейчас такое скажу, такое скажу, что вы криком кричать будете! Лешка, наш половой бандит, к ней приставал вчера!

- Верно, - солидно кивнула толстуха. - Это и я видела.

- Лешка Якушкин из семнадцатой квартиры. Он ко всем бабам пристает, и к ней тоже приставал. Вот он распишет ее что твой живописец!

- Якушкин из семнадцатой? - повторил Юферев, чтобы не забыть, записывать ему сейчас не хотелось, он знал, что, как только достанет блокнот и ручку, разговор тут же прекратится, женщины замкнутся и будут опасаться каждого собственного слова.

- Точно, он! - сказала, как вбила гвоздь, соседка по скамье. - Болтун, пьяница и лодырь!

- Хулиганит? - спросил Юферев.

- Он тихий пьяница и тихий приставала. Как я понимаю, ничего ему от баб и не нужно, только бы потрепаться, поулыбаться, за локоток подержаться…

- Учится? Работает?

- И отучился уже, и отработался.

- Один живет?

- А на что ему жить-то, будь он один? - резонно спросила старуха. - С папой живет, с мамой.

- Сколько ж ему лет, Якушкину-то?

- Тридцать пять - тридцать семь… Где-то он в этом возрасте.

- Чем занимается?

- Шатается. - Женщина чуть шевельнула тяжелыми плотными ладонями, как бы разводя их в стороны, как бы показывая, что этим объясняется вся жизнь Лешки Якушкина. - Но парень неплохой, вы поговорите с ним, он вам эту красавицу так распишет, что вы ее из тысячи узнаете.

- Она была с сумкой? - спросил Юферев, вспомнив, что если девица действительно показывала Апыхтиной телеграфный бланк, то ведь где-то должна была его держать.

- С сумкой? - переспросили женщины в один голос.

- Не видела, - пояснила толстуха. - Патлатая она была.

- И губы крашеные? - подсказал Юферев.

- Патлатая, - твердо повторила женщина и снова уставилась в пространство маленькими своими неподвижными глазками.

Юферев хотел было еще что-то спросить, но воздержался. По каким-то признакам он понял, что разговор исчерпан и дальнейшие его вопросы будут только раздражать женщин.

- Спасибо, - сказал он, поднимаясь. - Авось еще встретимся, авось еще удастся поговорить.

- Что Николаич-то, держится? - спросила тощая женщина совсем другим тоном - участливым и жалостливым. - А то я столкнулась с ним у лифта - совсем плохой мужик, совсем плохой.

- Уже лучше, - сказал Юферев и, махнув рукой, направился к первому подъезду, где, по его прикидкам, должна быть семнадцатая квартира.

- Не застанете, - раздался сзади какой-то сдвоенный голос, видимо, обе женщины вразнобой произнесли примерно одно и то же. - Опоздали маленько.

- Где же он спозаранку?

- Там, где все приличные люди, - рассмеялись женщины сдвоенным смехом. - Похмеляется.

- Где?

- В конце дома направо и опять направо… Десять минут вдоль улицы, а там забегаловка… «Пища» называется… Вот там он и питается.

- Как мне его узнать? - спросил Юферев.

- Узнаете, - рассмеялись женщины. - Без труда узнаете. Его нельзя не узнать. Все его узнают. Только папа с мамой не узнают, когда он вечером возвращается.

Забегаловка «Пища» создавалась, судя по всему, не единым духом. Вначале это был просто громадный железный контейнер. В нем прорезали дыру для двери, потом еще одну дыру для витрины, потом маленькую дыру для вентиляции.

Торговля, похоже, шла достаточно бойко - тут же стояли высокие круглые стойки, за которыми можно было подкрепиться. В забегаловке продавались скользкие, будто перемешанные с жидким мылом, сосиски, дешевая водка и пиво. Постепенно здесь сложился круг завсегдатаев. Учитывая, что рядом была автобусная остановка, а автобусы ходили все хуже, ждать их приходилось подолгу, посетители в «Пище» не переводились.

Через год хозяин пристроил к контейнеру нечто крытое, нечто странное - из водопроводных труб и списанных листов пластика. Настлал пол, вставил в промежутках между листами пластика окна, и получилась забегаловка, которую сразу и навсегда полюбили все окрестные алкоголики, наркоманы, токсикоманы и прочая шелупонь, к которой хозяин, мордатый немногословный детина, относился с неизменным уважением и предупредительностью.

Это ценили, сдачу не пересчитывали, проявляя тем самым уважение и доверие к мордатому. Вел он себя сурово, строго, но справедливо - милицию не вызывал, все конфликты в своем заведении решал самолично, без жестокости и брезгливости.

Приближаясь к «Пище», Юферев как-то неожиданно ощутил неловкость, что-то было не так, что-то мешало сосредоточиться. Он замедлил шаг, остановился, постоял в растерянности, пошел дальше. Но раздражающая неловкость не покидала его.

Он оглянулся.

Все было спокойно - женщина с сумкой пересекала дорогу, стайка местных хулиганов, надсадно хохоча, куражилась на траве у дома, какой-то мужичонка в неразличимо серой одежде шел по своим делам и, не задерживаясь, прошагал мимо Юферева. Проносились по дороге машины, со двора слышались женские голоса.

Успокоившись, Юферев двинулся дальше, но оставалось в нем, все-таки оставалось чувство настороженности - что-то вокруг происходило не так, что-то его задевало.

Войдя в тесноватое, темноватое помещение, Юферев сразу же увидел человека, который был ему нужен, - в забегаловке он был один. Якушкин стоял у высокого столика изысканно и красиво. Одна нога у него была заведена за другую, со светской небрежностью он поставил на столик локоток, а зажатая в пальцах сигарета дымилась. Чувствовалось, что Якушкин видит себя со стороны, замечая и отведенную в сторону руку с сигаретой, и поднимающийся к потолку дымок, и всю позу свою, почти аристократическую, тоже видит и ценит. На столике перед ним стояла початая бутылка пива.

- Красиво живем? - спросил Юферев, подходя.

- Стараемся.

- Удается?

- Как видишь. Хочешь присоединиться?

- У меня такое чувство, что ты - Леша Якушкин.

- Чувства тебя не обманули. Чувства вообще никого не обманывают. Обманывает разум, расчет, надежда на выгоду и корысть. А чистые помыслы неуязвимы для злобы людской и зависти. Согласен?

- Вполне.

- Ничего я выразился, а? Красиво, сам вижу.

- Мне тоже нравится.

- Мужики, вам ничего не нужно? - раздался из окошечка веселый женский голос. - Может, чего подбросить?

- Нет, спасибо, - сказал Юферев. - Чуть попозже, если не возражаете.

- Возражать? - удивилась невидимая за рядом бутылок женщина. - Упаси боже!

Якушкин налил в бумажный стакан пива, осторожно налил, чтобы не опрокинуть слишком уж легкий стакан пивной струей. Пригубил, вопросительно посмотрел на Юферева.

- Слушаю внимательно, - сказал он.

- Моя фамилия Юферев. Александр Леонидович Юферев. Капитан милиции.

- Дальше можешь не продолжать, - Якушкин глубоко затянулся и выпустил дым к потолку. - С ментами не общаюсь. Ни под каким предлогом.

- А они с тобой? - улыбнулся Юферев.

- А что им остается? - Якушкин небрежно пожал плечами, как заметил Юферев, довольно жидковатыми плечами.

- Что так? Чем же они провинились?

- Грязной работой занимаются.

- Да, тут ты прав, нельзя не согласиться. Докладываю… Вчера в доме, где ты проживаешь, совершено убийство. Зарезаны жена банкира Апыхтина и его сын. Этим делом я сейчас и занимаюсь.

- А я здесь при чем? - удивился Якушкин. Но разговор, видимо, его все-таки заинтересовал. Впрочем, вполне возможно, что он просто наслаждался и выжидал момент, когда можно будет отшить следователя красиво и опять же изысканно.

- Есть несколько вопросов. - Юферев всмотрелся в лицо Якушкина. Довольно испитое, мелкие морщинки через год-второй наверняка углубятся. В манере поведения, в разговоре уже чувствовалось - спивается мужик. Капризная горделивость, уверенность в своем превосходстве, наверняка где-то рядом болезненная обидчивость и, конечно, подловатость, для которой у него всегда найдется и объяснение, и оправдание.

- Есть вопросы? - усмехнулся Якушкин торжествующе, показав неважные зубы, - Но нет ответов, капитан. Нет ответов.

- Видишь ли, Леша…

- Отвали, капитан. Не желаю.

- Дело в том, что убийство…

- Я внятно выражаюсь? Не желаю! - И Якушкин снова пустил дым к низкому потолку забегаловки.

Юферев помолчал, глядя в дрябловатое лицо Якушкина, и неожиданно заметил его скошенный в сторону витрины взгляд - оказывается, он красовался перед женщиной, которая затихла где-то там, в железных глубинах контейнера, и прислушивалась к каждому их слову.

- Наверное, менты крепко тебе досадили? - спросил Юферев.

- Не один раз. И я дал себе зарок - никогда. Ты понял меня, капитан? Никогда. Совершено убийство? Расхлебывай. Твои проблемы.

- Когда убийцы следующий раз ворвутся в твою квартиру…

- Не ворвутся. В моей квартире, слава богу, нечего взять. И потом, они знают, к кому врываться. У меня с ними нормальные отношения.

- Да? - удивился Юферев. - И если бы сейчас к тебе подошли эти убийцы, ты бы с ними охотно поговорил?

- А почему нет? - Якушкин смотрел на Юферева с таким превосходством, что тот оторопел.

- Хорошо. Прошу извинить.

- Смотри не кашляй, - засмеялся Якушкин и снова оборотил свой взор к бутылке с пивом, но скосил, все-таки скосил взгляд в сторону раздаточного окошка: как, дескать, я отшил этого типа?

- Вчера утром возле своего дома ты познакомился с женщиной… Во всяком случае, приставал к ней… Этакая яркая блондинка…

Якушкин вылил в стакан остатки пива из бутылки и, запрокинув голову, сделал несколько больших глотков. Совсем рядом Юферев видел его тощеватую шею, видел, как дергался острый кадык при каждом глотке. Шея у Якушкина была загорелая, но сразу же за воротником рубашки виднелось неприятно белое тело. Видимо, Якушкин не загорал, просто подолгу шатался по улицам, и его лицо, шея покрылись сероватым городским загаром. За те недолгие секунды, пока Якушкин, судорожно дергая горлом, пил пиво, следователь отметил и щетину, уже седоватую щетину стареющего алкоголика.

Юферев оглянулся по сторонам.

За его спиной какой-то невзрачный мужичок, отвернувшись к окну, не то пил пиво, не то что-то жевал, не то просто покуривал. Разговор с Якушкиным его, похоже, не интересовал. Это устраивало Юферева - то, на что он решился, лучше делать без свидетелей, во всяком случае, без активных свидетелей.

- Женщина села в машину или направилась к остановке автобуса? - спросил он, уже не надеясь на ответ.

- Валюта! - крикнул Якушкин, оборачиваясь к раздаточному окошку. - Еще пивка, будь добра!

- Как ее зовут?

- И орешки тоже… Один пакетик! Нет-нет, арахиса не надо, только фисташки! Они менее жирные и более соленые! - Якушкин посмотрел на Юферева с веселой неуязвимостью.

- Как ее зовут?

- Кого?

- Женщину, с которой ты вчера познакомился возле своего дома. - Юферев тоже улыбнулся, но губы плясали, и бледность, совершенно непривычная бледность покрывала его лицо. Будь Якушкин поумнее, будь ближе знаком с Юферевым, он бы спохватился, понял бы, что уже перешел границу допустимого. Но, видимо, жизнь его баловала, не сталкивала с людьми, способными на нечто неожиданное.

- Она тебе понравилась, капитан?

В ответ Юферев улыбнулся еще шире и, захватив в кулак волосы на затылке Якушкина, изо всей силы ткнул его лицом в бумажный стаканчик. Парень взвизгнул, попытался вырваться, но Юферев опять ткнул его лицом уже в раздавленный стаканчик, в стол, хорошо так ткнул. Якушкин заорал, задергался, но короткий резкий удар заставил его замолчать.

Краем глаза Юферев видел широко раскрытые глаза девицы в раздаточном окошке, так и не обернувшегося мужичка в дальнем углу забегаловки, но все это уже не имело для него значения

- Как ее звали? - прошипел он. - Как ее звали? - И было, все-таки было что-то такое в глазах Юферева, что Якушкин начал, кажется, понимать, как можно себя вести, а как вести себя нельзя ни при каких обстоятельствах.

- Не знаю… Говорю же, не знаю! - попытался было распрямиться Якушкин, но Юферев снова ткнул его лицом в пивную лужу.

- Адрес?

- Не знаю.

- Села на автобус или в машину?

- Красная «девятка».

- Красная «девятка»? - удивился Юферев. - Красных «девяток» не бывает.

- Красная «девятка»! - пускал пивные пузыри Якушкин.

- Как ее звали?

- Наташа. Наташкой назвалась!

- Фамилия?

- Не сказала… Я и не спрашивал… Не говорят фамилию, когда знакомятся! Ты что, капитан, никогда не знакомился с женщинами?

- Приметы?

- Что?!

- Хромая? Кривая? Рябая?

- На щечке родинка… А в глазах…

- Что в глазах?! Отвечай, подонок! Что в глазах?!

- Любовь, капитан, - улыбнулся Якушкин окровавленными губами. - На щечке родинка, а в глазах любовь… И отвали!

- В какую машину села?

- «Девятка», капитан, красная «девятка»… Тебе такой никогда не иметь! - Якушкин дерзил, пытаясь хоть этим подкрепить свое достоинство в глазах продавщицы, ставшей невольной свидетельницей его позора.

- Где сговорились встретиться?

- Нигде… Не захотела она со мной встречаться. Сказала, в центре увидимся, в самом центре.

- Что она имела в виду?

- А черт ее знает… Сказала со значением - в самом-самом центре.

- Узнаешь, если встретишь?

Якушкин все еще стоял, уткнувшись лицом в стол, и только когда начинал что-то говорить, Юферев чуть отпускал его, позволял приподнять голову.

- Повторяю - узнаешь?

- Даже на ощупь, капитан… Говорю же - на щечке родинка.

- На левой, правой?

- Отпусти!

- Отвечай, подонок!

- Отпусти, не могу сообразить!

Якушкин разогнулся, с ненавистью посмотрел на Юферева глазами, залитыми пивом, потряс головой, оглянулся по сторонам - нет ли поддержки, нет ли свидетелей, которые рассказали бы всем, как издеваются над ним, как унижают его человеческое достоинство…

- Отвечай! - третий раз повторил Юферев.

- Когда я смотрел на нее… Родинка была справа…

- А потом она что, переместилась влево? - не понял Юферев.

- Ты тупой, капитан… Если я видел родинку справа, значит, она на левой щеке.

- Родинка нарисованная?

- Вроде настоящая.

- И волосы настоящие?

- И волосы… В порядке телка.

- Сколько лет?

- Где-то между двадцатью и тридцатью.

- Точное попадание, - проворчал Юферев, отпуская Якушкина. - Завтра придешь ко мне в кабинет… Здесь недалеко… На Парковой. Знаешь?

- Знаю.

- Будем составлять протокол и оформлять твои воспоминания по всем правилам юридической науки. Понял?

- Понял.

- Не придешь - доставим силой.

- Если найдете… - проворчал Якушкин.

- Найдем. Всероссийский розыск объявим, а найдем. Никуда тебе, мой миленький, не деться! Никуда!

- Сказал слепой, посмотрим, - проворчал Якушкин и, взяв из рук продавщицы бутылку пива с бумажным стаканчиком на горлышке, тут же налил, но сразу выпить не смог - пена полилась через край, и он вынужден был еще схлебывать ее, чтобы добраться до пива. Смахнув пену с губ вместе с кровью, Якушкин повернулся к Юфереву. - Теперь ты понимаешь, капитан, почему я не люблю разговаривать с вашим братом?

- А ты? Понимаешь, почему наш брат не любит таких, как ты? Вот мы и объяснились, миленький ты мой!

Выйдя из душноватой забегаловки, Юферев направился к ближайшей скамейке, одиноко и покинуто стоявшей у автобусной остановки. Он расположился на ней так, чтобы видеть и забегаловку, и подъезжающие автобусы, и прохожих.

Некоторое время на его глазах ничего интересного не происходило. Подошел автобус, несколько человек вышли и тут же разошлись в разные стороны.

Потом из забегаловки вышел мужичок, молча стоявший в углу со своим пивом, и свернул во двор дома. Через некоторое время оттуда выехал красный «жигуленок».

Хлопнула железная дверь «Пищи», и оттуда вышла женщина, как-то обеспокоенно, нервно вышла. Оглянулась по сторонам, словно искала кого-то, снова вбежала в свое заведение.

Юферев почувствовал беспокойство. Что-то было не так, чего-то он не увидел, а если увидел, то не понял, а если понял, то не главное, не суть. Лишь обеспокоенная продавщица, которая выскочила из забегаловки и тут же снова вбежала внутрь, заставила его взглянуть на происшедшее другими глазами. И он увидел, снова увидел выезжающий со двора красный «жигуленок» и только теперь осознал, что «жигуленок» - то был красного цвета, только теперь, восстановив в памяти эту картину, он с досадливой беспомощностью вспомнил, что это была «девятка», это была красная «девятка», и уехал на ней мужичонка, серый такой, невзрачный, который, отвернувшись ото всех, стоял в углу забегаловки.

Почему он ни на кого не смотрел?

Почему не обернулся, когда Юферев выбивал из Якушкина показания?

Такого не может быть, такого не бывает, чтобы в забегаловке, в ресторане, в автобусе завелись в ссоре два мужика и это не вызвало бы у окружающих никакого интереса.

Но тот даже не обернулся.

И лица своего не показал.

И ничего, совершенно ничего не мог сказать о нем Юферев, разве что мужичонка был невысокий, невзрачный и безликий, без примет и особенностей. У той девицы с длинными волосами была хотя бы на щечке родинка.

Но этот…

И Юферев бросился к забегаловке.

Едва он вошел в полутемное душное помещение под разогретой на солнце железной крышей, как сразу увидел распластанного на полу Якушкина. Подойдя ближе, склонившись над парнем, он с ужасом узнал громадную рану на горле. Да, горло, которое он совсем недавно рассматривал с брезгливостью, если не с ненавистью, было просто располосовано. Рана была настолько глубокой, что голова казалась почти отделенной от туловища. Кровь продолжала сочиться, но уже без напора. Лицо Якушкина было мертвенно-серым - остановившийся взгляд, обесцвеченные губы и поза, в которой не сможет лежать живой человек.

С тех пор как Юферев вышел из забегаловки, вряд ли прошло более пяти минут.

- Что случилось? - спросил он у продавщицы - вжавшись в угол, она билась в каком-то ознобе.

- Не знаю… Ужас какой-то… Я ничего не понимаю…

- Кто это сделал?

- В углу стоял этот тип… Когда вы вышли, он подошел к Леше, что-то сказал ему…

- Угрожал?

- Нет… Они вроде начали хорошо так говорить, Леша улыбался, этот хмырь тоже улыбался… А потом…

- Что потом?

- Леша налил себе пива, выпил, закурил… Запрокинул голову… Была у него такая привычка - пускать дым к потолку…

- Ну, ну?!

- И в тот момент, когда Леша запрокинул голову, этот тип и полосонул. И тут же в дверь. Леша упал, начал биться, хрипеть… Это все в какие-то секунды…

- А того типа вы знаете? Он часто бывает здесь?

- Первый раз вижу.

- А нож? Видели нож?

- Не видела… Он как бы из рукава его вынул… Не лез в карман, не доставал из-за пояса… Как-то сразу у него в руке нож оказался.

- И куда он его дел?

- Не знаю, с собой, наверное, унес.

Юферев подошел к распростертому на полу Якушкину, задержался взглядом на ране, на руке с зажатым в кулаке бумажным стаканчиком, потом подошел к столику, за которым стоял мужичонка. И бутылка пива, и стаканчик остались на месте. Вряд ли он выпил хоть несколько глотков - бутылка была почти полная.

- Похоже, дорогой, ты все-таки сделал ошибочку, - пробормотал Юферев. - Похоже, дорогой, ты все-таки не слишком везучий. - Он обернулся к продавщице: - Он один здесь был?

- Один. Никто к нему не подходил, да и стоял он все время, отвернувшись к стене.

- Это его пиво?

- Да он почти ничего и не выпил… Наверное, поджидал, когда вы уйдете.

- Сколько он выпил, сколько оставил, я вижу… Спрашиваю о другом… Это его пиво?

- Да, он здесь же купил, у меня.

- Сам взял бутылку, отнес ее к столику… Так?

- Примерно. Все как обычно… А! - продавщица понимающе кивнула. - Вы, наверное, про отпечатки? Нет, нет, к нему никто не подходил. Так что на бутылке только мои отпечатки и его…

- У вас есть пакеты?

- Конечно. - Продавщица, кажется, с облегчением нырнула за железные стены контейнера, а через минуту уже протянула Юфереву несколько целлофановых пакетов.

- Разберемся, дорогой, - бормотал Юферев, опуская бутылку в пакет. - Разберемся, миленький ты мой… Не так уж много в городе красных «девяток». Я вообще не знал, что есть, оказывается, и красные «девятки».

Он хотел было отойти от столика, но взгляд его задержался на стаканчике. Конечно, вряд ли на нем остались отпечатки пальцев, вряд ли этот стаканчик, из которого, похоже, даже не пили, может оказаться полезным. Но возобладало чувство дурацкой, бездумной добросовестности. Если стакан брал в руки преступник, надо этот стакан прихватить с собой, а там уж пусть эксперты рассматривают его в свои микроскопы, обрабатывают хитрыми кислотами и посыпают хитрыми порошками.

Осторожно взяв стаканчик, так чтобы коснуться только верхнего и нижнего срезов, Юферев опустил его в пакет. Но тут же подумал, что пиво в бутылке может расплескаться и смыть отпечатки. Пошарив глазами по столу, Юферев увидел то, что искал, - металлическую пробку. Он надел пробку на бутылочное горлышко, с силой вдавил, дождавшись легкого глухого щелчка, а уже сверху, на пробку, надел стаканчик.

- Чем он расплатился? - спросил Юферев, подойдя к дыре в железном контейнере, - эта дыра служила и витриной, и раздаточным окном.

- О! - воскликнула женщина. - Расплатился он круто… Сотенной.

И она тут же протянула Юфереву совершенно новую, без единого надлома сторублевую купюру. Повертев ее в пальцах, опять же стараясь не мусолить, не стереть с купюры следы, которые, возможно, остались на ней, Юферев положил ее между страничками своего блокнота. Порывшись в карманах, он протянул продавщице две мятые пятидесятирублевки.

- Не возражаете?

- Была бы польза, - ответила женщина, стараясь не смотреть на громадную красную лужу, в которой лежал остывающий Якушкин. Похоже, из него вытекли все пять литров крови.

Сразу после похорон Апыхтин вылетел на Кипр.

Один.

Два билета, на Катю и на Вовку, пришлось сдать, правда, за полцены, но Апыхтина это нисколько не затронуло.

Странно как-то получилось - его обычный банковский костюм вполне подошел для похорон. Единственное, что пришлось заменить, - галстук. Вместо яркого, красного он надел серый, в традиционную полоску. И туфли остались прежние - черные.

Осознав все это, Апыхтин уже на кладбище чуть заметно усмехнулся.

- Ты чего? - спросил оказавшийся рядом Цыкин.

- Заметил, как наша рабочая одежда подходит для кладбищенских церемоний?

- В каком смысле?

- Ну как же… Мне и переодеваться не пришлось… Встал из-за стола и отправился на похороны. И в своем кабинете был при наряде, и здесь тот же костюм подошел для отправления печальных надобностей.

Цыкин исподтишка присматривался к Апыхтину - в его словах явно некстати звучала улыбка, и это казалось не то что вызывающим, а просто ненормальным.

Людей на кладбище было немного. Апыхтин отшил все попытки выразить общегородское соболезнование. Из неожиданных, непрошеных был только Кандауров со своими ребятами. К Апыхтину он не подошел, понимая свою несовместимость с банковскими людьми, молча постоял в стороне и только издали кивнул, когда они неожиданно встретились взглядами. Апыхтин в ответ махнул рукой. Кандаурову этого было достаточно - значит, между ними все осталось в порядке и вскоре они обязательно встретятся. Кандауров сел со своими ребятами в черный джип и уехал с кладбища.

Никаких памятников устанавливать не стали, вроде как на свежую могилу не положено, но Апыхтин успел съездить в мастерскую на окраине города и выбрал два куска красного гранита. Оба представляли собой остроконечные, бесформенные, неотесанные глыбы камня, один побольше, другой поменьше. Апыхтин распорядился установить их так, чтобы маленький камень был наклонен к большому, а большой совсем немного как бы склонялся к маленькому. Он согласился отполировать на камнях лишь по небольшому участку - для надписей.

Странное состояние охватило Апыхтина - он был посторонним во всех этих событиях. Ничто слишком уж не волновало его, происходящее как бы его и не касалось. На слова сочувствия он кивал благодарно, иногда улыбался, словно не совсем понимая, по какому поводу собрались мужчины и женщины, тут же забывал и об этих людях, и о том, что они говорили. На кладбище он не проронил ни слезинки, когда опускали гробы, смотрел на них отрешенно, будто думал о чем-то другом, более важном. Лицо его было бледным, спокойным, усталым, и не более того. И если кто-то всматривался в Апыхтина, пытаясь увидеть потрясение, боль, отчаяние…

Нет, ничего этого не было.

Сама природа ограждала его от непосильных впечатлений, поставила невидимую стенку, которая защищала его и хранила. Близким людям казалось, что он не вполне понимает, что происходит, - настолько его поведение не соответствовало событиям.

Увидев в отдалении Кандаурова, он помахал ему рукой, но тут же спохватился, сообразив, что сделал какую-то нелепость, поступил неправильно. Бросив горсть земли сначала на один гроб, потом на второй, он с интересом вслушивался в звуки, с которыми комки падали на доски, и думал о том, что гробы почти пусты, что тела в них занимают совсем немного места, что земля скорее всего продавит доски и случится это совсем скоро…

И было видно - он тяготится похоронами, стремится поскорее остаться один, когда не нужно думать, как поступать, какие слова произнести в ответ на соболезнования, на вопросы о следствии…

Всматриваясь в себя, прислушиваясь к себе, Апыхтин с изумлением понимал, что ему хочется побыстрее избавиться от всей этой черно-красной толпы, чтобы остаться наедине с Катей и Вовкой, сказать им слова, которые скопились в нем за последние дни, когда он не мог ни часа побыть один.

С кладбища людей на двух автобусах отвезли в банк, где в небольшом зале накрыли стол. Часа два просидели почти молча, после чего Апыхтин поднялся, попрощался со всеми, вышел из здания, сел в «мерседес» и отбыл в Москву.

Едва упав на заднее сиденье, он облегченно вздохнул.

- Поехали, Гена… Ну их всех… Без меня погорюют, если так уж хочется.

Водитель диковато глянул в зеркало, столкнулся взглядом с Апыхтиным, тот подмигнул ему заговорщицки, дескать, уж мы-то с тобой понимаем все как надо.

- Поехали, - озадаченно пробормотал водитель и тронул машину с места.

Все вещи Апыхтина уместились в дорожную сумку, он еще с утра забросил ее в багажник. Поэтому, когда увидел на заднем сиденье еще одну сумку, хорошую, кожаную, с наплечным ремнем и медной пряжкой, удивленно посмотрел на водителя.

- Что это, Гена?

- Цыкин в дорогу тормозок собрал… Там, говорит, пригодится.

- Ишь ты… Спасибо, Цыкин… Что же он собрал-то?

- Что-то позвякивающее, - усмехнулся водитель. - Как мне показалось.

Раскрыв «молнию», Апыхтин с трудом удержался, чтобы не присвистнуть - сумка оказалась доверху наполненной бутылками с водкой «Юрий Долгорукий».

- Мы с ним об этом не договаривались.

- Говорит - сюрприз. У него, говорит, и так мало радостей осталось в жизни в последнее время.

- Так и сказал?

- В точности. Я, признаться, немного удивился… Некстати показались мне его слова.

- Испереживался, - нашел объяснение Апыхтин. - С похоронами совсем замотался, так что не всегда понимает, что говорит.

- Не знаю, не знаю… - протянул водитель.

- А что тебе показалось?

- Чудная эта забота… Велел не говорить вам о гостинце, пока за город не выедем.

- Ишь ты, - Апыхтин покачал головой. И тут же связался с Цыкиным по сотовому телефону. - Привет, Миша, - сказал он. - Получил гостинец. Много доволен. Если надеешься, что я кое-что привезу обратно, то должен огорчить - ошибаешься.

- Значит, приглянулся гостинец! - обрадовался Цыкин. - Ну и на доброе здоровье. Это прекрасное средство по перемещению в параллельный мир, как ты выражаешься.

- Только не надейся, что я навсегда останусь в параллельном мире, - ответил Апыхтин уже без улыбки. - Я вернусь, Миша, вернусь. Обрадует это вас или нет.

- Володя! - закричал Цыкин. - Что ты несешь?!

- Вряд ли я вернусь в банк, но в мир… В котором столько всего случилось со мной… Не сомневайтесь. Так и передай Басаргину и Осецкому. До скорой встречи, Миша. - И Апыхтин отключил связь, не дожидаясь ответа.

Слукавил Апыхтин в этом разговоре, сознательно слукавил. Хотя не был он интриганом, не строил сложных взаимоотношений, но что-то в последнее время его настораживало. И сейчас вот, брякнув слова, не вполне соответствующие его настроению, почувствовал, что поступил верно, что он наверняка внесет путаницу в души заместителей. Апыхтин и сам не смог бы объяснить, что именно собьет их с толку, но почувствовал - сделал правильно и своевременно.

- И ладно, - сказал он, вспарывая «молнию» сумки, которую сообразили ему в дорогу друзья-единомышленники. Нащупав лежавшую сверху бутылку с роскошным изображением храма Василия Блаженного, Апыхтин вкусно, одним поворотом мощной ладони свинтил крышку и только тогда увидел, что водитель, не отрывая взгляда от дороги, протягивает ему стакан. - Спасибо, Гена, - сказал он и с каким-то светлым чувством увидел, услышал, как течет в стакан чистая струя водки. Он глубоко, освобожденно вздохнул, словно вытолкнул из себя кладбищенские, могильные, поминальные впечатления дня. - За упокой, да, Гена? - спросил он.

- Надо, Владимир Николаевич, надо.

- Царство небесное, земля пухом, - произнес Апыхтин заученные слова, замер на какое-то время, словно пытаясь понять смысл сказанного, и медленно выпил больше половины стакана. - Хорошая водка, - сказал он.

- Плохой водки не бывает, - усмехнулся водитель. - Ее бывает мало.

- Как говорят мои заместители - прекрасное средство для перемещения в паралдельный мир.

- Параллельный - это Кипр, что ли?

- Круче, Гена, гораздо круче! - И, плеснув в стакан еще водки, Апыхтин завинтил пробку.

В Шереметьево приехали за три часа до отлета, и Апыхтин сразу отпустил водителя домой. Все контрольные, пограничные и прочие службы он прошел с каким-то высокомерием, без единого слова, позволяя делать с собой все, что приходило в голову молодым ребятам, стоящим на страже интересов государства.

Апыхтин смотрел поверх голов в какое-то ему одному видимое пространство, механически вынимал из карманов паспорт, билет, деньги, банковские справки, разрешающие провоз этих самых денег, снова все это рассовывал по карманам и шел дальше - весь в черном, с большой окладистой бородой, с густой темной шевелюрой и в затемненных очках, шел, даже не видя людей, которые попадались навстречу. Получалось, что они сами отходили в сторону, пропуская его, признавая за ним право идти не обращая ни на кого внимания, да что там внимание - он шел, попросту никого не видя.

Наверное, вот так же спокойно и неотвратимо он будет ходить сквозь пространство и людей через много-много лет, когда умрет и его душа, энергетический двойник, невидимый образ, останется на земле с какой-то ему одному известной целью.

Апыхтин прошел через зал ожидания, протиснулся в какой-то узкий проход и неожиданно оказался перед входом в самолет.

И он вошел, пригнув голову.

Стюардесса сразу признала за ним право на странность поведения, провела к креслу и пожелала счастливого полета.

- Спасибо, - обронил Апыхтин, опускаясь на сиденье и не отрывая взгляда от пространства, которое простиралось перед ним не то в прошлое, не то в будущее.

Рядом суетились пассажиры, что-то объявляли по внутреннему радио, пристегивали ремни, кто-то протискивался и усаживался рядом с Апыхтиным, что-то говорил, Апыхтин, не задумываясь, отвечал, попутчики улыбались, радовались его общительности. Наконец наступил момент, когда все расселись, успокоились, замерли перед страшноватым моментом взлета.

Апыхтин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. А когда открыл, оказалось, что самолет уже преодолел половину пути, внизу медленно проплывали розовые облака, похожие на заснеженную равнину при закате. А над головой - черное небо, и Апыхтин нисколько не удивился его черноте, будто привык к такому цвету, будто и не знал, что небо бывает голубым.

Рядом стояла стюардесса с тележкой, от которой распространялся запах пищи.

- Перекусите? - спросила девушка.

- С удовольствием, - ответил Апыхтин и, взяв из ее рук поднос, поставил на полочку перед собой. Рука его как бы сама собой потянулась к кожаной сумке. - Присоединитесь? - спросил он у соседа, устанавливая на поднос бутылку «Долгорукого».

Сосед замешкался, видимо, выпить хорошей водки да с хорошей закуской было и в самом деле соблазнительно, но что-то ему мешало согласиться немедленно и охотно. Видно, не прошел он в жизни тех испытаний, которые освобождают от ложной стыдливости, от неловкости и позволяют предложить угощение, принять его - и отказаться позволяют тоже - легко и свободно.

- Знаете, - сосед помялся, - наверное, не стоит.

- Я бы на вашем месте согласился. - Апыхтин вскинул бровь как бы в раздумье, как бы и в самом деле оценивая желания своего соседа.

- Нет, все-таки воздержусь.

- Как будет угодно. - Апыхтин чувствовал: предложи он еще раз, и сосед дрогнет, выпьет, раскраснеется, разговорится. Но, зная все это, Апыхтин не стал настаивать - и в этом он ощутил полнейшую раскованность. Да, и назойливое угощение тоже может идти от робости и неуверенности, от незнания, как вести себя лучше, правильнее. - Как будет угодно, - повторил Апыхтин, наливая в свой стаканчик щедрую дозу водки. - Но должен вам сказать - воздержание не всегда похвально, далеко не всегда. Говорю это не потому, что мне так кажется, а потому, что твердо знаю - воздержание часто бывает пагубным.

- Вы думаете? - спросил сосед, и это было согласием.

Апыхтин понял. Он мог и не заметить согласия, мог пренебречь им, и на это он был способен, но поступил великодушно.

- Давайте ваш стаканчик, - сказал Апыхтин так просто, так незначаще, как будто это само собой разумелось. И сосед, полноватый лысый человек в мятом сером костюме, но в свежей белой рубашке без галстука, молча поставил свой стаканчик на поднос Апыхтина. И тот, не поколебавшись, наполнил его до самого верха.

- Не многовато? - спросил сосед.

- В самый раз. Слишком малая доза тоже может оказаться пагубной.

- Ну что ж, я чувствую, вы человек знающий.

Если бы он сказал слово «опытный», а оно просилось, это было бы оскорблением, и кто знает, как поступил бы Апыхтин. Но соседу удалось не свалиться в бестактность, он удержал равновесие и произнес слово «знающий». Апыхтин оценил его точность и, взяв свой стаканчик, уже вознамерился было выпить, но заметил, что сосед тянется, чтобы чокнуться.

- Прошу прощения, - сказал Апыхтин, - но сегодня мне чокаться нельзя.

- Почему? - простодушно спросил сосед, уже начав слегка хмелеть - так бывает, человек хмелеет за несколько минут до выпивки, когда стаканы наполнены, когда ничто уже не может предотвратить застолье, когда стакан уже в руке и водка, как живая вода, играет праздничными бликами.

- Потому.

- Ох, простите, - сосед увидел темный костюм Апыхтина, его мрачный галстук, осознал причину свободного поведения попутчика. - Что-то случилось?

- Да, - сказал Апыхтин. - Царство небесное, земля пухом, а мы, бог даст, будем живы! - Он приветственно поднял свой стакан и выпил его до дна.

Соседу ничего не оставалось, как последовать примеру Апыхтина. Его лысина мгновенно покрылась испариной, он протер ее душистой гигиенической салфеткой, вопросительно посмотрел на Апыхтина - как, дескать, уже можно закусывать?

- Ваше здоровье! - сказал Апыхтин, и его слова прозвучали для соседа неожиданно - оба стаканчика были опять полны. Но сосед тоже оказался знающим человеком и быстро усваивал уроки. С полнейшим спокойствием взяв свой стакан, он поднял его в приветственном жесте - точно так же, как это совсем недавно сделал Апыхтин.

- За вас!

- За вас, - ответил Апыхтин.

На этот раз выпили одновременно. Апыхтин протянул руку, пожал плотную ладошку соседа. - Апыхтин, - сказал он. - Владимир.

- Нехай, - сказал сосед. - Фамилия у меня такая - Нехай. Я не виноват, это папа с мамой устроили. А зовут уже более пристойно - Павел Терентьевич.

- Очень приятно.

- И мне очень приятно.

- Еще по глоточку? - Апыхтин встряхнул почти пустую бутылку «Долгорукого».

- Можно, - кивнул сосед.

- Внимание! - прозвучал голос стюардессы в динамиках. - Просим пристегнуть ремни. Наш самолет пошел на посадку. Через полчаса приземлимся в аэропорту города Пафоса. Повторяю…

- Она тоже решила повторить, - усмехнулся Апыхтин.

- Повторение - мать учения, - откликнулся Нехай.

Кипр показался уже в сумерках. Приникнув к пластмассовому окошку, Апыхтин увидел на горизонте возвышающийся над морем остров темно-синего сумрачного света. Над островом нависли тяжелые низкие тучи, и из них время от времени высверкивали ветвистые молнии. Это бывало чрезвычайно редко - над Кипром грохотала гроза. Молнии отражались в темной морской воде, казалось, уходили вглубь и там продолжали ветвиться и полыхать. Берег был усыпан огнями, огни городов и поселков светились в горах, огоньками были усеяны корабли у берега, и все это вместе с грозой создавало картину, совершенно притягивающую.

Апыхтин почувствовал, что его что-то отпускает, ослабевает напряжение и ему хочется, нестерпимо хочется оказаться среди этих огней, на этом острове, который обещает если не праздник, то облегчение, хоть какое-то облегчение, на которое он перестал уже надеяться.

Сосед спал, но в момент приземления проснулся, с удивлением огляделся по сторонам и, сообразив, где находится, улыбнулся, отстегнул тесноватый ремень.

- Похоже, сели? - спросил он.

- Похоже, - кивнул Апыхтин. Вынув из кармана визитку, он протянул соседу. - Возьмите, чего не бывает в жизни… Авось увидимся.

- Банкир? - Мельком взглянув на золоченую картонку, Нехай сунул ее в карман. Вынув свою визитку, вручил ее Апыхтину. - Что бы с вами ни случилось, какая бы проблема ни возникла, а у банкиров, я знаю, время от времени возникают самые невероятные проблемы…

- Это верно, - согласился Апыхтин.

- Так вот: я, Нехай, специалист по устранению проблем.

- Каких?

- Любых. Я уверен - мы с вами встретимся.

- Да? - удивился Апыхтин.

- Не сомневайтесь, это произойдет скоро.

- На Кипре?

- В Москве. Думаю, что смогу помочь вам. Я не самый бесполезный человек на свете.

- Как и все мы. - Апыхтин вчитался в визитку Нехая. - «Специалист по безвыходным положениям. Решение всех проблем - быстро, надежно, деликатно», - прочитал он. - А что значит слово «деликатно»?

- Это значит - в полной тайне от близких родственников, частных лиц, государственных учреждений.

- И это… возможно? - удивился Апыхтин.

- Скоро в этом сами убедитесь.

- Вы предвидите будущее?

- Да, но очень недалеко… Что-то около месяца, не более. До скорой встречи, - Нехай протянул на прощание жаркую ладонь!

Туристическое агентство, с которым связался Апыхтин, оказалось на удивление обязательным - его представитель стоял в зале прилета, подняв над головой картонку с названием фирмы.

- Это Пафос? - недоверчиво спросил Апыхтин.

- Пафос, Пафос! - радостно закивал грек, сверкая черными маслинами глаз. - Лучший город земли!

- Значит, я попал куда надо, - проворчал Апыхтин, влезая в подъехавший автобус.

Была уже ночь, дождь прошел, будто его и не было, неестественно громадная луна висела над морем, отражаясь и дробясь. Лунная осколочная дорожка уходила за горизонт, словно приглашая в путешествие - сладкое и безвозвратное.

Через двадцать минут автобус был уже в городе, мокром, свежем, залитом огнями, распластавшемся под бездонным небом. Апыхтин с любопытством смотрел в окно, но видел только залитые светом витрины. В Пафосе продавали светильники, обувь, вино и мясо. Это он хорошо увидел - вино и мясо. Автобус развез пассажиров по гостиницам, и Апыхтин отметил, что его отель едва ли не самый лучший.

- У вас заказан номер на три места, - почти без акцента сказал человек за стойкой.

- К сожалению, я приехал один.

- А ваша семья…

- Обстоятельства не позволили им приехать, - ответил Апыхтин чистую правду.

- Они приедут позже?

- Нет, они не приедут никогда.

- Вы хотите сказать…

- Да, они умерли.

- Извините. - Грек скользнул взглядом по темному пиджаку Апыхтина и, склонившись над бумагами, повторил: - Извините.

- Все в порядке, старик, все в порядке, - сказал Апыхтин, беря ключи.

Войдя в номер и толкнув за собою дверь, Апыхтин выронил из рук сумки, скинул с ног туфли, сбросил пиджак, галстук, расстегнул брючный ремень и рухнул на кровать.

На этом силы его кончились.

Он лежал на спине, разбросав руки в стороны, и в лицо ему смотрела круглая морщинистая луна. Казалось, она висела сразу под окном, но не раздражала, ему было даже приятно засыпать в ее холодном желтоватом свете. На секунду, не больше, он вдруг увидел лица Кати и Вовки, там, далеко под землей, в полнейшей, нечеловеческой темноте. Они лежали с закрытыми глазами, лицом вверх, как их и положили, но Апыхтин был уверен - они видели его, более того, в этот момент смотрели на него.

- Ничего, ребята, ничего, - пробормотал он, засыпая. - Разберемся.

Юферев не хватал звезд с неба. Имя его не гремело в прокурорских, милицейских коридорах, смурная физиономия не улыбалась гражданам с экранов телевизоров, а женщины, что для него было самым обидным, не провожали его пылающими взорами. Но если говорить откровенно, ко всему этому он и не стремился. То ли занудливость одолела, то ли мудрость посетила в молодом еще возрасте. Он полагал, что быть хорошим следователем и быть известным следователем - совершенно разные вещи. Точно так же не сомневался и в том, что быть хорошим работником и быть любимым начальством работником - тоже разные вещи. Эти показатели могут совпадать, как бы соединяться в одном человеке, могут и не соединяться, но его это уже не касается, это дело высших сил, а в решения высших сил Юферев старался не только не вмешиваться, но даже не думать о них и уж, упаси боже, сомневаться в них.

Столь витиеватые мысли не посещали его, не тревожили перед сном или перед начальственной дверью. И вовсе не потому, что были ему недоступны. Вовсе нет. Юферев спокойно пренебрегал этими суетными мыслями.

Пренебрегал.

Впрочем, одно обстоятельство его все-таки тревожило.

Однажды он поймал себя на ясном предчувствии, что убийство семьи банкира Апыхтина будет раскрыто. Пришла даже уверенность, что бывало с ним довольно редко. Как ни чисто сработали убийцы, сколько ни проявили сатанинской предусмотрительности, а наследили голубчики. Неожиданное убийство Якушкина в раскаленной на солнце железной забегаловке не только прибавило следов, но и показало, что задергались они, занервничали, - и кто знает, какие сейчас судорожные телодвижения производят, какие необратимые ошибки совершают.

Бродя по своему кабинету от окна к столу, от сейфа к двери, кружа по часовой стрелке, против часовой, вышагивая по длинному сумрачному коридору своей родной конторы, а потом к дому, а утром от дома к конторе, Юферев без конца перебирал мельчайшие подробности преступления. Десятки раз мысленно возвращался в квартиру Апыхтина. И часто, слишком часто, чтобы это могло оказаться случайностью, возникало в его сознании слово «Эрмитаж». Откуда оно бралось, что означало, Юферев не мог понять, но слово уже начинало его раздражать. Он даже видел большие яркие буквы, прекрасный шрифт. На чем-то гладком, посверкивающем глянцем слово выглядело нарядно, если не сказать празднично.

Однажды, не вытерпев, он взял в столе ключи, оставленные Апыхтиным, и отправился в его квартиру. Быстро прошел в подъезд, стараясь не столкнуться с соседями, которые его уже знали, поднялся на седьмой этаж, вошел в квартиру и сразу закрыл за собой дверь.

Постоял некоторое время в полумраке, включил свет. Прошел на кухню, всмотрелся во все предметы, которые там оставались, потом то же самое проделал в гостиной, в спальне, наконец оказался в комнате Вовки.

И вдруг радостно вздрогнул: на полке книжного шкафа лежала толстая книга - «Эрмитаж».

И он вспомнил.

Он должен был сразу вспомнить, но слишком велико было его потрясение, когда он в первый раз вошел в эту квартиру. Даже ему, привыкшему к подобным зрелищам, пришлось взять себя в руки, чтобы не броситься тут же вон, на свежий воздух, к нормальным живым людям. Только этим можно объяснить, что он механически поднял и положил на полку этот толстый том, лежавший на полу рядом с Вовкой.

Больше к альбому никто не прикасался.

Это он понял сразу - с тех пор к книге никто не прикасался.

Никто, кроме самого Вовки, убийцы и Юферева.

Надо же, как бывает - Юферев прекрасно помнил, в каком положении оставил книгу на полке: точно в таком, в каком увидел ее сейчас, почти неделю спустя. Включив свет, он увидел налет пыли на глянцевой обложке. На таких поверхностях очень хорошо, ну просто замечательно сохраняются отпечатки пальцев.

Конечно, их может и не быть, ворчал про себя Юферев, чтобы не слишком радоваться, чтобы не сглазить удачу. Вовка мог в последний момент загородиться этим томом, мог просто выронить его из рук, а может, хотел им как-то отбиться, и тогда убийце ничего не оставалось, как вырвать из рук мальчишки эту толстую тяжелую книгу…

С величайшими предосторожностями Юферев снял суперобложку, ухватив за самый кончик, опустил ее в целлофановый пакет и немедля отнес эксперту, предупредив того об ответственности, о важности, о чрезвычайной значимости этой красивой обложки.

Эксперт, молодой очкастый парень с длинными волосами, довольно небрежно взял из трепетных пальцев Юферева обложку и вечером того же дня положил перед следователем несколько прекрасно выполненных отпечатков пальцев.

Все получилось в точности так, как и предполагал Юферев, - на обложке были отпечатки пальцев трех человек. Одни были явно детские, это были Вовкины отпечатки, вторые принадлежали самому Юфереву, а третьи, получившиеся так же хорошо и внятно, как и остальные, принадлежали неизвестному гражданину.

Естественно, Юферев немедленно сделал запрос, и умная компьютерная машина, державшая в памяти миллионы отпечатков, быстро и бесстрастно ответила, что такие ей неизвестны. Юферев нисколько этому не огорчился: если бы выяснилось, что эти отпечатки принадлежат человеку с уже известными именем, отчеством, фамилией, профессией и местом жительства, то это была бы чистая фантастика, невероятное везение, в которое никто бы не поверил, а если бы и поверил, то никакой славы Юфереву это бы не принесло.

Было у Юферева и еще кое-что.

Отпечатки пальцев на пивной бутылке, которую он изъял в железной забегаловке, тоже получились достаточно четкими. Выяснилось - нет и этих отпечатков в милицейской картотеке. Значит, у Юферева в папке были сведения уже о двух участниках преступления, и это радовало ненасытную следовательскую душу Юферева. А кроме того, у него было описание девицы, посетившей дом, где произошло убийство в то самое утро. А то, что это описание правильно, что оно соответствует действительности, что в самом деле существует девица с длинными светлыми волосами и с родинкой на щечке, подтверждает смерть непутевого Якушкина. Убийца не мог оставить его в живых, убедившись, что тот запомнил девицу и наутро готов подписать протокол с ее словесным портретом.

Центр… Она назначила Якушкину свидание в центре.

Что она имела в виду?

Что для нее является центром?

Центр города? Нет, слишком неопределенно, слишком расплывчато. Это десятки улиц, площадей, переулков, автобусных, троллейбусных, трамвайных остановок, это магазины, рестораны, кафе… Нет, она имела в виду что-то определенное, место это должно быть достаточно известным, если она решила, что Якушкин догадается, где сможет ее найти.

Помаявшись и повздыхав, Юферев обреченно сел за стол и набрал номер телефона Кандаурова. «Что делать, что делать…» - бормотал он про себя. Кандауров был единственным человеком, который мог ответить ему на вопрос о центре, если, конечно, ответит. Но тот сам предложил сотрудничество, пусть думает, решил Юферев.

- Да! - отрывисто прозвучало в трубке.

- Костя?

- Ну Костя, и что дальше?

- Юферев.

- О! Саша! Рад слышать твой голос! Как я рад знать, что ты живой! - Похоже, Кандауров обрадовался искренне.

- А почему бы мне не быть живым?

- Ты видишь, что происходит, - стоит тебе поговорить с человеком, как его уже нет.

- Если ты все об этом знаешь…

- Знаю, Саша, все знаю. Тебя не насторожил характер раны? Тебе ни о чем не говорит способ убийства?

- Говорит, - уныло ответил Юферев, сознавая, что не поспевает за Кандауровым, что тот настроен наступательно и слова выстреливает очередями.

- Пока ты этого недоумка раскручивал, за твоей спиной в забегаловке стоял убийца. Как он выглядел, Саша?

- Не обратил внимания… Какой-то маленький серенький хмырюга, к нам стоял спиной, но, похоже, прислушивался. На голове светлая кепочка, полотняная.

- Так… Чует мое зэковское сердце… Что-то тебе нужно, а?

- Сердце не обманешь.

- Понял! Сразу говорю - только бартер, только обмен. Что-нибудь ты скажешь, что-нибудь я скажу… Туфту не гони. Только по делу. Согласен?

- Значит, так, Костя… Этот убийца… Во всяком случае, один из них… Не сидел. И второй не сидел.

- Круто, - Кандауров помолчал. - Это точно?

- У меня есть их отпечатки.

- Обоих?! - восхитился Кандауров.

- Обоих… Если их было двое. Если выйдешь на кого, дашь мне отпечатки - могу сличить, установить, подтвердить.

- Тоже немало. Спрашивай, Саша.

- Значит, так, Костя… Представь себе, что красивая женщина из твоего круга…

- В моем кругу только красивые!

- Я знаю, насколько ты прав, а насколько заблуждаешься, - усмехнулся Юферев. - Не будем об этом. Так вот: красивая женщина из твоего круга назначает тебе свидание.

- Обычно свидания назначаю я, - посерьезнев, проговорил Кандауров. - Им нельзя позволять делать этого.

- Я сказал - представь… Так вот она назначила и сказала - встретимся в центре, встретимся в самом-самом центре.

- Так, - тихо проговорил Кандауров. - В чем вопрос?

- Куда ты пойдешь на встречу с ней?

- Ты хочешь знать, что такое самый-самый центр?

- Да.

Кандауров помолчал. Юферев не торопил, он слышал, как его собеседник дышит в трубку.

- Ты ищешь женщину? - спросил наконец Кандауров.

- Да.

- Она назначила тебе свидание?

- Можно и так сказать. Так что ты мне скажешь насчет центра?

- Значит, так, Саша… Услуга за услугу. Я мог бы тебе сказать, что это ресторан «Центральный», но не буду врать. «Центром» с некоторых пор называют ресторан «Пуп Земли». Но об этом знают немногие. Место это не для вашего брата, Саша.

- В каком смысле?

- В смысле цен. Но я там не последний человек… Можем сходить. Уж поскольку мы с тобой с некоторых пор работаем вместе. Ты как, готов?

- Намекаешь, что я там буду некстати?

- Саша! Никаких намеков! Говорю открытым текстом! Не отвергай моего великодушного предложения!

- Я его принимаю.

- Заметано. Встречаемся в девять вечера. Сиди дома, заеду за тобой.

- Ты знаешь, где я живу?

- Саша! Нельзя же так недооценивать соратника! - укоризненно протянул Кандауров.

И положил трубку.

He все сказал Юферев, слукавил. Да и не обязан он был докладывать воровскому авторитету обо всех своих находках. Достаточно и того, чем поделился. Уже то, что отпечатки убийц не числятся ни в каких картотеках, было немало, очень даже немало.

О третьем участнике преступления он знал только то, что это женщина, достаточно молодая и яркая, чтобы привлечь внимание дворового алкоголика. В то же время она выглядела весьма доступной, если уж Якушкин решился с ней познакомиться. И женщина эта, похоже, не просто казалась доступной, она и была доступной, уж коли договаривалась с Якушкиным о встрече. Ее словесный портрет был настолько полон, что Юферев, наверное, узнал бы ее, даже случайно встретив на улице: длинные светлые волосы, раскованная манера поведения и на щечке родинка, как поется в песне.

Таилась, правда, в рассуждениях Юферева некоторая натяжка, и он прекрасно это сознавал - не было у него никаких доказательств того, что женщина принимала участие в преступлении.

Только домыслы и предположения.

Но с другой стороны, с другой стороны…

За что убит Якушкин?

Бестолковый, пройдоха и пьяница, который никому серьезного вреда не нанес… За что его полоснули ножом по горлу?

Всего через несколько минут после того, как он рассказал о женщине и согласился подписать протокол со своими показаниями. Это убеждало Юферева, что он на верном пути.

Надо искать женщину.

Правильно говорится - ищите женщину.

И еще - в уголовном деле подшито заключение экспертизы, в котором утверждается - у убийцы Якушкина между верхними зубами щелочка, этак миллиметра полтора-два. Этим своим маленьким достижением Юферев даже гордился, потому что щелочка да плюс отпечатки пальцев…

Это очень много.

Откуда стало известно о щелочке? Серый мужичонка пил пиво или делал вид, что пил, в тот самый момент, когда Якушкин говорил о женщине с родинкой. Убийца слышал это, стоя спиной к Якушкину, и, видимо, не в силах сдержать себя, прикусил стакан.

Не зря, ох не зря прихватил Юферев в забегаловке не только бутылку, но и этот злосчастный бумажный стаканчик. Прикус преступник оставил настолько ясный и четкий, что его вполне можно сравнить с отпечатками пальцев. А щелочка между зубами…

Это тоже своеобразная родинка.

Все это и давало Юфереву надежду на то, что ему все-таки удастся выйти на убийц. В то же время он понимал, что его находки вполне могут оказаться бесполезными. После столь громкого убийства преступники должны были уехать из города, раствориться на бескрайних просторах страны. Да что там страны, вполне возможно, что они сейчас где-нибудь совсем рядом с Апыхтиным - нежатся на песчаных пляжах, плещутся в теплых водах Средиземного моря…

Хотя убийство Якушкина говорило о том, что из города они не уехали. А то, что их отпечатков нет даже в самой полной картотеке страны… Значит, новички, а новичкам везет, поэтому они самонадеянны и безрассудны.

Но опять же убийство Якушкина, та бестрепетность, с которой оно было исполнено, говорила о чем-то совершенно противоположном…

Но Юферев не метался от одного вывода к другому, не корил себя за бестолковость. Он принимал оба вывода, оба устраивали его, вписывались в ту схему убийства, которую он выстроил. Опять же не придавая ей слишком большого значения, поскольку по опыту знал - в конце концов окажется, что все происходило иначе, двигалось другими причинами и обстоятельствами.

Но о чем он не забывал ни на секунду, так это о том, что жертвой преступления стал Апыхтин, председатель правления банка, находящегося под «крышей» Кандаурова - городского авторитета и известного бандюги.

Наступил день, когда Апыхтин решился ехать на Троодос. В самом этом названии ему чудилось что-то мистическое, чуть ли не потустороннее; и прошло несколько дней, несколько солнечных, неестественно ярких дней в Пафосе, пока он сказал себе - пора.

Может быть, причиной тому было обостренное восприятие жизни после трагедии, может быть, в нем сохранились молодые силы, чувства, но в Пафосе он все воспринимал настолько свежо, что сама действительность здесь казалась ненастоящей. Просыпаясь утром в номере, залитом средиземноморским солнцем, он задавал себе один и тот же вопрос: «Господи, да жив ли я, или это уже мои замогильные впечатления?»

Он спускался со второго этажа маленькой гостиницы, приветствовал хозяина, его детей, жену - все работали здесь же, все были рады любому гостю. И они приветствовали бородатого гиганта, который проходил по вестибюлю и возвращался поздним вечером такой же улыбчивый и молчаливый, разве что пьяный.

И наступил, наступил день, когда Апыхтин сказал хозяину, что ему требуется такси.

- Троодос, - сказал он и показал рукой куда-то за горизонт.

- О! - Хозяин восторженно закатил глаза и простонал: - О! Троодос!

И склонил голову в почтении перед человеком, который решился ехать на Троодос.

Машина была готова через пятнадцать минут - открытый белый «мерседес». Водитель, племянник хозяина, чем-то неуловимо на него похожий, был столь же почтителен и так же восхищен.

- О! - воскликнул он радостно. - Троодос! - И, кажется, сам был счастлив оказаться наконец в этом потрясающем месте.

Бросив сумку на заднее сиденье, Апыхтин сел рядом с водителем и показал рукой вперед. Поехали, дескать. И белая открытая машина рванула с места.

Не замутненное даже дымкой солнце било в глаза Апыхтину, нестерпимо синее море сверкало справа, совсем рядом, теплый, настоянный на неведомых травах воздух бил в лицо. Воздух этот, его какая-то ласковая настойчивость, с которой он обдувал все тело, напоминали Апыхтину Крым, Коктебель, да и море, если уж быть откровенным, не слишком отличалось от Черного. Чувство узнавания еще более усиливало праздничность этого утра, этой поездки.

И пора, пора сказать наконец о главном - с Апыхтиным начали происходить какие-то странные перемены, совсем не те, на которые надеялся он сам или которые предполагали друзья. Однажды утром он вдруг почувствовал непомерную тяжесть своей бороды. Она мешала ему, он ворочался в кровати, то укладывая бороду поверх одеяла, то засовывая ее под одеяло, и наконец, не выдержав, встал, оделся и вышел из гостиницы. Незнание языка нисколько не мешало, не доставляло ни малейших хлопот или неудобств.

Парикмахерская была еще закрыта, хозяин поливал тротуар перед входом и, заметив, что гость не прочь войти, тут же пригласил его жестом широким, улыбкой радушной и приветливой. Апыхтин уселся в кресло, ухватил свою бороду в кулак, а пальцами другой руки воспроизвел движения ножниц. Дескать, бороду надо срезать. И показал, сколько оставить - около сантиметра.

Парикмахер обрадовался так, будто дело касалось его самого, будто это он избавляется от громоздкой и до смерти надоевшей бороды.

Щелкнув несколько раз в воздухе звонкими ножницами, он принялся за работу. Правда, несколько раз опасливо посматривал в зеркало на Апыхтина, стараясь заглянуть в глаза: не слишком ли он размахался своими ножницами, не коротка ли борода получается?

Но Апыхтин лишь успокаивающе кивал головой - давай, не робей. Слишком многое изменилось в его жизни, чтобы, как и прежде, величественно и самодовольно носить такую бороду. Она уже не вписывалась в его внутреннее состояние, в отношение к миру и к себе. Дурацкой какой-то показалась ему борода однажды утром, выспренней и ненужной.

Когда совсем короткая бородка окончательно оформилась и парикмахер начал совершать уже чисто символические взмахи ножницами, Апыхтин показал ему и на голову - дескать, и здесь надо поработать. Парикмахер опять обрадовался и в пятнадцать минут совершенно преобразил прическу банкира. Апыхтин смотрел на себя в зеркало с неподдельным изумлением - вся его величественность исчезла, перед ним сидел молодой парень с сильной открытой шеей.

Закончив работу, парикмахер отошел в сторону и замер в восхищении - даже он, мол, не ожидал столь разительной перемены, столь потрясающего результата, не ожидал, что его клиент так молод и прекрасен.

- Вот так-то, брат, - сказал Апыхтин, поднимаясь из кресла и сдергивая с себя простыню с остатками волосяной роскоши. Он принял себя обновленного сразу и без сомнений. Пришло спокойное ощущение, что сейчас он именно таков, каким должен быть в своем истинном облике. Случилось с ним еще одно превращение. Сразу, наутро, едва выйдя из своего номера, он вдруг остро почувствовал собственную неуместность здесь. В своем темном костюме, при галстуке, он почувствовал себя скованным и глупым.

И Апыхтин в первой же лавке купил светлые полотняные штаны, кожаные босоножки, несколько маек с пальмами, обезьянами, ослами на груди, купил кепку с громадным козырьком, который, кажется, чуть ли не на полметра выступал надо лбом. Свой же костюм запихнул в пакет, сунул в сумку и задернул «молнию».

Он сменил даже очки - вместо тяжелой черной оправы, которая вызывала трепет у всех посетителей банка «Феникс», подобрал совсем легкие, в тонком золотом обрамлении.

Не каждый, далеко не каждый из прежних его знакомых узнал бы его теперь. Скорее всего совсем не узнал бы и равнодушно прошел бы мимо.

Со своим новым обликом Апыхтин сжился сразу, и сразу же пришло ощущение, что все идет правильно и разумно. Непреходящая, глухая боль в груди, от которой он спасался в параллельном мире, поутихла, сделалась вполне терпимой. Она напоминала о себе, не уходила совсем, но теперь ее можно было терпеть, с ней можно было жить.

И когда Апыхтин уселся в белый «мерседес» с открытым верхом, это был совсем другой человек, нежели тот, который приехал сюда несколько дней назад. Он не стал разговорчивее, не заводил друзей, не кутил в развеселых компаниях соотечественников, но постоянно пребывал в затаенно-улыбчивом состоянии и, казалось, все дальше уходил от прежнего своего мира.

- Афродита! - радостно закричал водитель, показывая на небольшую бухту, которая вдруг открылась из-за поворота.

- Что - Афродита? - Апыхтин не понимал, чему радуется этот грек, почему горят его глаза, впрочем, глаза у него горели постоянно.

- Афродита! - повторил водитель еще более радостно и пальцами показал как бы человека, идущего со стороны моря.

И Апыхтин понял.

Здесь возникла из пены морской красавица Афродита, вышла на этот вот берег, на этот песок, к этим скалам сколько-то там тысяч лет назад. Вышла вся в морских брызгах и навсегда осталась первой красавицей земли.

- Стоп! - сказал Апыхтин и, покинув машину, легко сбежал к морю по крутому откосу.

Было рано, туристы еще не успели заполнить небольшой пляж. Апыхтин оказался здесь в полном одиночестве. Он прошел по песку, оглянулся по сторонам, и опять что-то щемяще напряглось в душе, пришло ощущение, что он узнает, узнает эти места. Через какие-то мгновения понял - все здесь страшно похоже на бухту в Коктебеле, где он был с…

Не важно, не важно, остановил свои воспоминания Апыхтин. В Коктебеле такая же бухта называлась проще - Лягушачья. Там тоже когда-то, в доисторические времена, при извержении вулкана громадные глыбы гор отрывались где-то в поднебесье и скатывались в море. Апыхтин разделся и не раздумывая бросился в воду, в прозрачно-голубые волны, из которых когда-то вышла Афродита, из которых - кто знает, кто знает - может быть, она до сих пор выходит каждое утро. У Апыхтина было такое чувство, что Афродита прошла по этому песку совсем недавно и он вполне мог застать ее, если бы водитель выехал чуть пораньше.

Дорога на Троодос оказалась точной копией дороги из Коктебеля в Ялту. Те же подъемы, то же море, которое казалось все время рядом - за верхушками деревьев, за поворотом, за распадком. Апыхтина не покидало ощущение, что он просто вернулся, просто вернулся в те места, где когда-то ему было хорошо и счастливо.

Потом была церковь, совершенно новая, но построенная по законам, по рисункам и чертежам давних времен. Потом могила Макариоса, монастырь и наконец, о боже, наконец-то, монастырская столовая, где Апыхтин сидел за длинным столом со съехавшимися со всего света гостями. Он с утра ничего не брал в рот, ожидая того счастливого мига, когда монах в черной рясе выйдет из узкой двери и поставит на стол знаменитую самогонку, ради которой он и приехал на остров, ради которой затевал поездку и готовился к ней чуть ли не год.

Появился монах и поставил перед Апыхтиным большую бутылку из зеленоватого стекла. Форма у бутылки была самая обычная, простая, до боли знакомая форма, к которой он привык у себя на родине и которую в своей банковской жизни стал уже забывать.

Рюмки оказались небольшими. Апыхтин наполнил свою до краев, передал бутылку дальше. Ему не хотелось ни с кем чокаться, произносить тосты, поднимать чарку и радостно сверкать глазами. Не хотелось. Отвык он за последнее время чокаться, это казалось ему совершенно ненужным. Он приблизил чарку к лицу, вдохнул и как бы сказал себе: «Вот оно, свершилось…»

И выпил.

Самогонка оказалась хорошей. Он боялся момента, когда придется выпить глоток, боялся, что окажется самогонка слабоватой, тепловатой, мутноватой, но, слава богу, все эти опасения отпали сразу. Самогонка была крепкой, градусов пятьдесят, не меньше, она была прозрачной и в меру охлажденной.

Апыхтин замер на какой-то момент, прислушался к себе, убедился, что организм принял напиток охотно и радостно. Подняв глаза, он столкнулся взглядом с монахом. Тот смотрел на него с вопросом - как, дескать?

Апыхтин сделал жест, подняв большой палец вверх - международное одобрение. И показал на рюмку - еще бы малость добавить!

Монах огорченно развел руками - хорошего понемножку.

Апыхтин положил на стол десять долларов.

Монах улыбнулся, ушел в узкую дверь и через минуту вернулся с небольшой бутылочкой, граммов на триста. Бутылочку он поставил перед Апыхтиным, но, когда тот придвинул деньги, монах отрицательно покачал головой - мол, пей на здоровье, но денег не надо, не положено.

Апыхтин вылил всю бутылочку в большой стакан, предназначенный, видимо, для соков, отпил сначала половину, а через некоторое время закончил его под восхищенно-опасливым взглядом монаха.

Ворчали недовольно соседи, которые почему-то решили, что он должен был поделиться с ними самогонкой, но Апыхтин не обращал на них внимания.

- Разные бывают люди, - проворчал сосед.

- Старик, - обернулся к нему Апыхтин, - извини, но тут дело мистическое…

- Загробное? - усмехнулся сосед.

- Нет, просто мистическое… Извини. Мы сейчас выйдем отсюда, и я куплю тебе бутылку, какую только пожелаешь… Договорились?

- Не купишь.

- Спорим? - Апыхтин протянул широкую ладонь.

- На что?

- На ящик греческого коньяка.

- И чтобы выиграть ящик, ты купишь мне бутылку?

- Старик, тебе не угодишь. - Апыхтин обратился к своей закуске.

Все в этот день было полно для Апыхтина каким-то действительно мистическим значением. И смотровая площадка монастыря, с которой было видно море, леса, горы, и худые монахи в черных одеждах, и могила архиепископа, и даже мимолетный спор с туристом. Уже когда Апыхтин направлялся к своему «мерседесу», он, подкравшись сзади, успел схватить его за локоть.

- Товарищ дорогой, а обещанная бутылка? - Сосед по столу улыбался широко и красномордо, видимо, было у него кое-что с собой, от одной рюмки самогона такой румянец не возникает.

- Извини, старик, - сказал Апыхтин, - я тут не вижу магазинов… Но не отрекаюсь от обещанного. - Он вынул и протянул мужику десять долларов. - Хватит?

- Вообще-то маловато…

- Да? - удивился Апьгхтин. - Ну что ж… - И он протянул вторую десятку. - Теперь-то уж хватит?

- Да как сказать…

- Старик, ты плохо кончишь! - резковато сказал Апыхтин. Почему-то он был уверен - так и будет, так и будет. Что-то давало ему сегодня уверенность, что-то над ним сегодня светилось. Денег он мордатому не дал, сунул их обратно в карман. И опять знал - поступает правильно. В полном согласии с древними законами, по которым он стал жить, не зная самих законов.

Когда через несколько дней, уже в аэропорту Пафоса, маясь от безделья в ожидании самолета, Апыхтин встал на багажные весы, он ужаснулся. Стрелка показывала не сто десять килограммов, к которым он привык за последние годы, а только девяносто. Причем на плече у него болталась достаточно тяжелая сумка, он был одет, обут, и дело происходило сразу после обеда. Значит, весил он около восьмидесяти пяти, если не меньше.

- Ну, ты даешь, старик, - пробормотал он озадаченно и пошел искать зеркало. Нашел в туалете. Из Зазеркалья на него смотрел совершенно незнакомый человек. Он лишь знал, твердо знал, что этого человека зовут Апыхтин Владимир Николаевич. Поджарый молодой детина с короткой стрижкой и трехнедельной щетиной вместо бороды понравился Апыхтину. Он вдруг ясно и четко понял, что на этого человека можно положиться, он кое на что способен, на такое, на что никогда бы не решился тот бородатый, толстобрюхий банкир с волосами по плечам, которым он был совсем недавно.

- Ну что ж, - пробормотал Апыхтин, - ну что ж… Пусть будет так… Если так случилось, значит, так и должно было случиться.

Что-то зрело в Апыхтине, что-то менялось, и ему нравились превращения, которые с ним происходили. Направляясь к трапу самолета, он вдруг осознал - у него другая походка. Легче, порывистее. Он мог оглянуться на ходу, а раньше не позволяла масса. Перепрыгнув через лужу на взлетном поле, Апыхтин рассмеялся про себя - раньше он бы обошел эту лужу.

В ресторане «Пуп Земли» чувствовался дух неуловимой криминальности. Человек опытный, кое-что повидавший в жизни сразу ощущал наличие второго дна. Не все здесь было ясно и, очевидно, не все было просто и открыто. Настораживали перешептывания, переглядки, жесты, которые посылали время от времени официанты - не то успокаивая своих клиентов, не то предупреждая о какой-то неожиданно возникшей опасности. Многое подразумевалось с полуслова, заказы делались кратко, словно речь шла о чем-то всем хорошо известном. Кандауров был весел, здесь все его знали, ему кричали что-то, он отвечал тоже громко, не пытаясь говорить потише.

Юферев шел за ним с явной подчиненностью, так ведет себя провинциал в столичном ресторане, куда привел его дальний родственник. Он все принимал как должное, ничему не удивлялся, но все замечал, не мог не замечать, поскольку место было странноватое, а он оказался здесь впервые.

- Где сядем? - обернулся к нему Кандауров.

- Вон вроде столик свободный.

- Здесь будет тот столик свободный, который нам понравится, Саша. Давай в уголочке приземлимся… Мы все видим, нас сложнее рассмотреть… Опять же, никто не подкрадется, а?

- Бывает, что сзади подбираются?

- А зачем мне об этом думать - бывает или не бывает, часто или не очень, здесь или в другом месте? Зачем, Саша? Могут подобраться? Могут. Значит, я должен это предусмотреть. Потому и жив до сих пор. Ты вот тоже жив, значит, правильно ведешь себя. А некоторые ведут себя плохо, можно сказать, отвратительно. Результаты нам с тобой известны. Согласен?

- Целиком и полностью, - усмехнулся Юферев.

Едва успели они расположиться за столиком в самом углу в легком дымном полумраке, как перед ними возник официант в черном костюме, белоснежной рубашке и алой бабочке. Он молча положил на стол меню в папке и отошел на шаг, показывая отличную выучку, усвоенную наверняка где-то в дальних поездках.

- Привет, Коля, - сказал Кандауров. - Что новенького?

- Пока ничего.

- Никто нигде даже не пискнул?

- Костя, ты бы знал через минуту.

- Ладно. Понял. Чем порадуешь нас с другом?

- Семга хороша, мясо с черносливом…

- И водка тоже, - оборвал Кандауров перечисление.

- Послушай, - шепотом ужаснулся Юферев, когда официант отошел, - тут цены какие-то запредельные.

- Я предупреждал. - Кандауров взял меню, сложил папку и бросил на соседний столик. - Ты мой гость. Поэтому цены тебя не касаются. И не кусаются. И потом, ты сообщил мне сегодня нечто чрезвычайно важное, я твой должник… Заметано? - Кандауров накрыл своей тощей ладошкой руку Юферева.

- Пусть так, - согласился капитан, решив, что торговаться здесь и трясти какими-то хилыми деньгами в самом деле недостойно.

- Кстати, о твоем сообщении… То, что эти ребята не сидели, очень важно, капитан.

- Я знаю. Вообще-то меня Сашей зовут.

- Виноват, - Кандауров похлопал по плечу Юферева. - Поправка принимается. Говоришь, что у тебя есть их отпечатки пальцев?

- Да.

- По картотеке прокрутил?

- Не числятся.

- Совсем новенькие?

- Судя по почерку… Просто везучие.

- Это мы еще посмотрим. - Желваки на скулах Кандаурова дрогнули, напряглись… и он отвернулся к залу.

Народу прибывало все больше, в основном молодые парни в вечерних костюмах, которые далеко не на всех сидели ловко и подогнанно, многие чувствовали себя довольно скованно.

- А что там за болванка под потолком? - показал Юферев на освещенную разноцветными прожекторами глыбу камня, заостренную кверху и с резьбой на поверхности.

- А! - обрадовался Кандауров тому, что его отвлекли от неприятных мыслей. - Это же Пуп Земли! Специально в Греции заказывал, в городе Дельфы, у храма Юпитера! Представляешь? Там есть оригинал - Пуп Земли. Я хотел купить у них этот Пуп, ему не то две, не то двадцать две тысячи лет… Не дали! Такие деньги предлагал, бешеные, можно сказать, деньги… Не отдали, жлобы. Пришлось заказать копию. Но копия тоже оттуда, из Греции. Так что тут не хухры-мухры!

- Надо же, - вежливо удивился Юферев. - Наверное, и копия недешево обошлась?

- Зато у нас свой Пуп Земли, понял?! Свой! И еще неизвестно, где настоящий пуп!

- А женщин, я смотрю, здесь немного…

- Сколько тебе нужно?

- Одну, Костя, только одну… Но именно ту, которую нужно.

- Нет проблем, капитан… Извини… Нет проблем, Саша. Как ее зовут?

- Не знаю.

- Как она выглядит?

- Не знаю, - слукавил Юферев. Не хотелось ему выкладывать Кандаурову все, что он знал.

- Как ты собираешься ее узнать?

- Понятия не имею. Вроде яркая женщина, привлекает внимание, может быть, даже красивая, хотя это необязательно.

- Ты не поверишь, Саша, но здесь все яркие, все привлекают внимание, и почти всех можно назвать красивыми. Сейчас их немного, но с каждой минутой будет все больше. Походи, потолкайся, к бару подойди, я дал команду, тебе нальют всего, чего ты только пожелаешь… Чувствую, ты не все говоришь, но это твое дело.

- Костя, я и в самом деле никогда ее не видел. Ни живьем, ни на снимке. И даже то, что она здесь бывает… Предположение. Я в этом совершенно не уверен.

- Ну ладно. - Кандауров не поверил Юфереву, но настаивать не стал. - Потолкайся. И мне нужно кое-кого увидеть, кое-что сказать… Минут через пятнадцать встретимся за этим же столиком. Годится?

- Вполне.

Юферев прошелся между столиками, держа общее направление в сторону бара. Ресторан был почти полон, свободных мест оставалось немного, да и те уже были расписаны - на столиках стояли таблички, предупреждающие о том, что у них есть хозяева на этот вечер. Оркестр был небольшой, негромкий, видимо, времена, когда на эстраде устанавливали динамики, предназначенные для стадионов, уже прошли. Серьезная, денежная публика предпочитала музыку тихую, даже как бы и неслышную - им надо было поговорить, услышать друг друга, уловить интонацию, которая могла значить больше, чем слова.

Капитан приглядывался к женщинам, и это сразу было замечено - дорогу ему пересекла красотка, извинилась, что неловко наткнулась на него, у бара ему улыбнулась еще одна, более яркая, нежели красивая.

- Сто граммов коньячку? - улыбнулся официант.

- Пятьдесят, - поправил Юферев.

- Теперь настоящие мужчины пьют уже по пятьдесят? - спросила женщина в тесном сверкающем платье.

- А сколько они пили раньше?

- Сто пятьдесят. - Она улыбнулась Юфереву, давая понять, что знакомство почти состоялось и они могут поговорить доверительнее.

- Сто пятьдесят - это уже профессия.

- А какая профессия у вас?

- Пятидесятиграммовая, - ответил Юферев, почти светски коснулся обнаженной руки женщины, как бы извиняясь коснулся, как бы прощаясь.

- Вы не уходите?

- О, мы с вами еще не раз пересечемся на этих тропинках. - Юферева женщина нисколько не интересовала - у нее были короткие темные волосы и никаких следов родинки на щеке. И потом, ему почему-то казалось, что эта не пойдет прислуживать убийцам. Недостаточно вульгарна, недостаточно развязна.

У Юферева все-таки был опыт разматывания женщин на допросах, он насмотрелся на них в таком разнообразии, с таким почти невероятным сочетанием самых различных свойств, качеств, черт характера, что для себя уже определил, какой должна быть обладательница родинки. По тем нескольким словам, которые успел сказать перед смертью Якушкин, по тому, как отнеслась женщина к его, якушкинскому, предложению встретиться, по той роли, которую сыграла она в убийстве, Юферев выстроил для себя ее образ, внешность, даже характер. Она должна быть наглее, бесстыднее, даже нет, не так - и наглость, и стыд для нее уже не существовали. Она перешагнула через эти понятия и отбросила как нечто совершенно ненужное.

- Не она? - услышал Юферев вкрадчивый голос за спиной и оглянулся - Кандауров улыбался широко и обезоруживающе.

- Не похоже, чтобы это была она.

- Саша, ну скажи наконец - что у нее есть такое, как ты надеешься узнать ее?

- На щечке родинка, а в глазах любовь, - пропел Юферев на ухо Кандаурову - пятьдесят граммов коньяку уже начали действовать, и он расслабился, немного, но расслабился.

Кандауров взял его под локоть и отвел к столику в полумраке у самой стены.

- Саша… Послушай меня… Если мы устроим облаву по всему городу и отловим сто женщин с родинками на щеках… После того, как они умоются, родинка, в лучшем случае, останется у одной.

- Меня интересует женщина не обязательно с настоящей родинкой. Пусть будет хоть нарисованная, я согласен.

- Это меняет дело, - посерьезнел Кандауров. - Про волосы не спрашиваю - мои девочки меняют парики, как перчатки. Сейчас я их всех перед тобой пропущу. - Кандауров уже рванулся было куда-то в сторону, но Юферев успел ухватить его за рукав и заставил сесть.

- Не торопись, Костя… Я ведь старый по этому делу… И тоже кое-что понимаю. Послушай… Стоило Якушкину произнести несколько слов об этой женщине, и ровно через три минуты он колотился на полу. Ровно через три минуты.

- И как ты это объясняешь?

- Скорее всего тот серый мужичок, который стоял в углу, отслеживал меня в то утро… Вычислить меня было нетрудно - я несколько раз приходил в квартиру Апыхтина, давал какие-то поручения ребятам, подъезжал на машине, отъезжал… Он шел за мной, когда я искал Якушкина, когда нашел его… Вот механика этого события.

- Понял, - кивнул Кандауров.

- Если понял, то вопрос: ты уверен, что серого мужичка нет в этом зале? Может быть, он сменил свою куртку на клубный пиджак и потягивает коньячок за соседним столиком?

- Исключено, - твердо сказал Кандауров. - Никто не знал, что я пригласил тебя сегодня.

- Он слышал, как Якушкин говорил мне о том, что женщина назначила ему встречу. Он это слышал так же, как и я. Я бы на его месте отправил эту женщину подальше. Этак на годик. Но она может послать подальше его самого.

- Думаешь, у них такие отношения?

- Мне так кажется, - уклонился Юферев от подробного ответа.

Подошел официант и молча поставил на стол семгу, коньяк, маслины, на секунду задержался - не будет ли каких новых указаний, заказов.

- Я просил водку, - резковато сказал Кандауров.

- Гость только что выпил коньяк… Я подумал… может быть, он не захочет смешивать.

- Был грех, - кивнул Юферев. - Выпил маленько. Пусть останется коньяк, Костя.

Легонько взмахнув рукой Кандауров отправил официанта.

- С мясом… немного подождать? - спросил официант невозмутимо, будто и не заметил мимолетной вспышки гнева Кандаурова,

- Через полчаса, - сказал Кандауров.

- Грамотные ребята, - одобрительно произнес Юферев.

- Это мой дом, я хозяин, знаю всех, кто у меня бывает. И отвечаю за все, что здесь происходит. Это лучший ресторан города. Человек, у которого есть немного денег и времени… Придет сюда.

- В таком случае скажи мне… Что за дама сидит справа от нас вполоборота…

- В красном платье? - уточнил Кандауров.

- Да, в красном платье и с длинными светлыми волосами.

- Наверное, с кем-то из гостей пришла… Сейчас узнаю! - Кандауров рванулся было из-за столика, но Юферев опять остановил его.

- Костя, - укоризненно проговорил следователь, - если мой опер будет вести себя так порывисто… Я уволю его в тот же день.

- Да, порывистость - это плохо, - согласился Кандауров. Чтобы показать, как проникся словами Юферева, он даже отвернулся от столика, за которым сидела женщина со светлыми распущенными волосами, почти полностью скрывавшими ее лицо. - Это она?

- Не знаю.

- Чем же она тебя привлекла?

- Ничем, - Юферев передернул плечами.

Кандауров некоторое время молчал, глядя в пространство зала, и никто в эти минуты не мог бы определить - куда он смотрит, за кем наблюдает, о ком делает выводы. Пальцы его на белой скатерти мелко вздрагивали, выбивая частую нервную дробь.

- Послушай меня, капитан, - сказал он негромко, все так же глядя в зал полузакрытыми, почти сонными глазами. - Мы договорились работать вместе. Ты что-то имел на уме, я кое-что оставил про запас, не можем же мы выплескиваться друг перед другом наизнанку, до дна, верно?

- Согласен.

- Так вот… Сейчас мы с тобой на задании, как выражаются в твоей конторе.

- А в твоей как выражаются?

- Гораздо проще… Мы на работе. И потому обязаны друг друга поддерживать. Нравится нам это или нет.

Юферев сидел, поставив локти на стол и подперев щеки кулаками. Лицо его от этого сделалось каким-то перекошенным, морщинистым, печальные глаза смотрели на Кандаурова с бесконечной усталостью, будто он заранее знал, что скажет ему этот человек, с которым он оказался за одним столом.

- Саша, ты мне пудришь мозги, - с неожиданной болью сказал Кандауров. - Ничего в жизни я не хочу сейчас больше, чем выйти на этих отморозков. Не знаю, может быть, ты этим занимаешься по долгу службы, может быть, на тебе висит еще дюжина дел, которые для тебя важнее… Но моя жизнь сошлась клином на этих убийствах. Я больше ничего не хочу, у меня нет других желаний, я ушел от всех своих дел. Мне нужно на них выйти. Я не могу допустить, чтобы в моем городе происходило такое…

- В моем городе это тоже нежелательно, - сказал Юферев, делая маленькую поправку на то, что все-таки надо разобраться, в чьем городе они живут.

- Не надо, Саша, меня дурить… Этого города хватит всем. Да, ты живешь в своем городе, а я живу в своем. А твоя белокурая красотка живет в своем городе, среди своих подонков. И, наверное, тоже считает этот город своим. Кто она?

- Не знаю, Костя… Честное слово, не знаю. Действительно ли это та самая особа, о которой говорили свидетели…

- И каково ее участие в тех печальных событиях, которыми мы с тобой занимаемся?

- Не знаю. В то утро она была во дворе дома Апыхтина.

- И входила в его подъезд?

- Некоторые так утверждают. - Юферев взглянул на Кандаурова попристальнее и понял, что тот готов сорваться с места и тут же, немедленно, прямо в ресторане выяснить все, что касается красавицы в красном платье. - Не спеши, Костя… Мы не знаем даже, она ли это…

Узнав у Юферева все, что тот счел нужным сказать, Кандауров начисто отмел всякую осторожность, к которой призывал следователь, отмел все его опасения и решительно поднялся из-за стола.

Наверное, было в его решении и чувство хозяина. В конце концов, он у себя дома, в своем городе, в своем ресторане, где все только и делали, что ловили малейшее движение его руки, взгляд, чтобы тут же выполнить любое желание. Кандаурова все это тешило, забавляло, и что уж там говорить - ему это льстило. Куда деваться, годы, проведенные в заключении, вырабатывают своеобразный характер, в котором рядом с отчаянностью оказываются озлобленность и тут же - наивность, простодушие, а то и недалекость.

Да, это так, за безрассудностью и этаким воровским тщеславием, осознанием себя человеком значительным, состоявшимся стоит нежелание учитывать другие взгляды, невозможность поверить в то, что кто-то может быть прав, может сказать слово здравое, разумное, но при этом быть начисто несогласным с тобой.

Кандауров махнул рукой дирижеру оркестра, подождал, пока заиграет музыка, и, не колеблясь, стремительной, летящей походкой худого, но сильного человека направился к столику, за которым с компанией мужчин сидела молодая светловолосая женщина в красном платье.

- Разрешите? - церемонно, как он видел это в кино, Кандауров склонился, и даже рука его как-то сама по себе легла на грудь в знак преклонения перед незнакомкой.

Людей, сидевших за столом, Кандауров знал, не близко, но знал, они частенько захаживали в ресторан. Он стоял все также в полупоклоне, улыбался, как мог, а улыбка у него сегодня получалась нервная, губы посерели и замерли в какой-то судороге.

- Давай, Наташка, спляши с хозяином, чего уж там! - ухмыльнулся один из парней.

Женщина откинула волосы, и Кандауров увидел - да, своими глазами увидел - на ее щеке родинку.

- Музыка уже заканчивается, - сказала она, улыбнувшись, но хорошо улыбнулась, располагающе.

- Продлим музыку, - сказал Кандауров и с удивлением почувствовал, что волнуется, что сердце его колотится так, как давно не колотилось, наверное, с того самого выпускного вечера, когда был он молод, глуп и влюблен.

- А она не слишком быстрая? - спросила женщина, поднимаясь.

- Закажем другую. - У Кандаурова, казалось, на все был ответ, причем такой ответ, который подчеркивал его значительность здесь, в этом ресторане, им же названном «Пупом Земли».

- Здесь не слишком тесно? - Наташа, кажется, включилась в игру, которую ей предложил Кандауров.

- Уберем десяток столиков!

- А посетители?

- Выкинем в окно!

- Они не разобьются?

- Я и об этом должен думать? - дурашливо возмутился Кандауров уже в танце.

- Вообще-то да, тут я малость перегнула! - рассмеялась Наташа.

Зубы у нее были ровные, белые и, главное, свои. Кандауров, человек достаточно долго пробывший во всевозможных изолированных местах, это замечал в первую очередь - здоровые зубы, свои зубы. Он этим похвастаться не мог.

- А почему тот мужик назвал тебя хозяином? - спросила Наташа.

Кандауров молча склонил голову. Он оценил и вопрос, и обращение на «ты», и немедленную готовность к общению более близкому, нежели позволяет случайный танец.

- А потому, милая девушка, что я действительно хозяин этого заведения, - Кандауров не смог скрыть гордости. Кто бы ни была эта Наташа и какую бы роль ни сыграла в убийстве, которое его так затронуло, баба она была классная, как выразился про себя Кандауров.

- Ты думаешь, что слова «милая девушка» ко мне подходят?

- Если хочешь, могу сказать другие… Они к тебе подходят гораздо больше.

- Скажи.

- Ты классная баба.

- Знаешь, мне так больше нравится. Милая девушка… Это что-то сопливое, стыдливое.

- Да? - удивился Кандауров.

Он неожиданно поймал себя на новом ощущении - она ему нравится. Он с какой-то ненасытностью смотрел и смотрел в ее глаза, в лицо, на эту злополучную родинку, на светлые волосы,

- Милые девушки каждому встречному и поперечному показывают, как они чисты и непорочны, как пошлы, глупы, недостойны окружающие их мужчины, для какой прекрасной, чистой, возвышенной жизни они созданы!

Последние слова Наташа произнесла и громче, чем требовалось, резче и уже без той шаловливой улыбки, с которой начинала этот их танцевальный разговор.

- А ты никогда не была такой вот милой девушкой? - спросил Кандауров, неуклонно приближаясь к столику, за которым, напряженно уставившись на них, сидел Юферев.

- Была!

- И что?

- Отреклась я от них. Как бабочка от гусеницы! - Наташа уже взяла себя в руки.

- Ну ты даешь! Садись, - сказал Кандауров, отодвигая стул, стоявший рядом с Юферевым. - Знакомься… Это мой друг, Саша его зовут. Саша, знакомься, это Наташа, совершенно обалденная баба!

- Александр Юферев, - капитан привстал.

- Вот, Наташа, как надо знакомиться… Сразу и имя, и фамилия. Ты сама-то по фамилии кто будешь? - Не зря, ох не зря Кандауров отстрадал в своей жизни сотни допросов, очных ставок, опознаний. Юферев не мог не отдать ему должное - правильно себя вел Кандауров, грамотно.

- Максимова, - улыбнулась Наташа, не почувствовав в вопросе подвоха. - Наташа Максимова, - повторила она. - Телефон дать? Адресок?

- Не помешало бы, не помешало бы, - произнес Кандауров, но что-то остановился, не стал записывать. Может быть, просто усовестился - ведь выпытывал он, выспрашивал, раскручивал девочку, и эти ментовские повадки смутили его самого. - Что будешь пить?

- Конечно, шампанское!

- Какое?

- Холодное. И если можно - настоящее. Остальное - не важно.

- Неплохо сказано. - Кандауров озадаченно склонил голову. - А на закусь?

- Хотелось бы рыбки…

- Тоже холодной? - спросил официант, неслышно возникший у стола и уже что-то чиркающий карандашиком в маленьком блокнотике с отрывными листочками.

- Да, - кивнула Наташа. - Холодной. Но копчения - горячего.

- И все?

- Если говорить обо мне… - Наташа помолчала, в раздумье взяла губами уголок салфетки, как бы снимая излишки помады. - Нет-нет, больше ничего.

- У нас тоже все есть, - сказал Кандауров. - Саша, ты как… Выпьем за знакомство? У тебя когда-нибудь была такая красивая женщина?

- Будет, - проворчал Юферев.

Официант принес шампанское и осетрину.

К столику подошел парень от того самого стола, от которого Кандауров пригласил Наташу, и остановился в нескольких шагах.

- Она подойдет через пять минут, - сказал Кандауров. - Годится?

Парень склонил голову, удалился, так и не произнеся ни единого слова.

- Твои ребята? - спросил Кандауров.

- Эти? - Наташа удивленно посмотрела на него. - Конечно, нет. Случайная публика.

- Совсем случайная?

- Сегодня познакомились.

- Но у тебя наверняка есть постоянная свита?

- Конечно! Как и у каждого приличного…

- Понятно. - Кандауров не стал дожидаться, пока Наташа найдет нужное слово. - Не обижают?

- Смотря что иметь в виду.

- Если обижают… Намекни.

- Разберешься?

- Немедленно.

- Они крутые ребята, - неопределенно улыбнулась Наташа.

- А о нем ты ничего не слышала? - спросил Юферев, указывая на Кандаурова.

- Слышала, что он хозяин этого заведения.

- Значит, ты его совершенно не знаешь. Проверь. Дай телефон, адресок… Если они захотят разобраться с Костей… Сразу все станет ясно. - Юферев придвинул к Наташе салфетку и положил рядом ручку. - Давай, - сказал он. - Сказанное слово - это кирпич в стене.

- Ты так думаешь?

- Уверен.

- А мне больше нравится кирпич в свободном полете, - задумчиво проговорил Кандауров.

- Мне тоже, - сказала Наташа и, взяв ручку, быстро набросала несколько цифр. На секунду рука ее задержалась в нерешительности - стоит ли писать адрес. - Нет, на первый случай этого вполне достаточно, - сказала она. - Давайте на посошок… Мне пора. Надо же соблюдать хоть какое-то приличие. До скорой встречи! - сказала Наташа, поднимая бокал с шампанским.

На следующий день около одиннадцати утра в кабинете Юферева раздался телефонный звонок.

- Привет, Саша, - услышал следователь голос Кандаурова. - Скажи, на Ульяновской улице твои ребята работают?

- Нет, а что?

- Значит, ничего не знаешь… - Голос у Кандаурова был непривычно печален, даже с какой-то обреченностью. - Полчаса назад я позвонил по телефону, который дала Наташа.

- И что?

- Значит, ты все-таки ничего не знаешь… Она убита.

- Наташа?!

- Она убита. Представляешь… А я почти втрескался. Так долго не влюблялся, так долго… Лет десять, наверное, а может, и больше.

- Подожди… Как убита?

- Ножом по горлу. От уха до уха.

- Так, - сказал Юферев, тяжело опадая в кресле. - Ты уже был там, в квартире?

- Менты не пустили. Но тебя пустят. Не надо было мне вчера к ней подходить.

- Мы бы все равно на нее вышли.

- А не подойди я к ней, не влюбился бы.

- Ты заметил, какая у нее помада?

- Красная.

- У нее привычка - брать губами уголок салфетки, - сказал Юферев как-то некстати.

- К чему это ты?

- Она была в доме Апыхтина в день убийства.

- Это доказано?

- Да. Экспертиза подтвердила. Помада совпала. Я вчера прихватил со стола ее салфетку.

- Хорошо… И что из этого следует? - уже с раздражением спросил Кандауров.

- У вас в любом случае не было бы счастливой жизни.

- А кто тебе сказал, что я стремлюсь к счастливой жизни?! - заорал Кандауров, уже не сдерживаясь.

- Все к этому стремятся, - ответил Юферев, нисколько не задетый тоном Кандаурова.

- И ты тоже?

- И с тем же успехом. Я выезжаю. - И Юферев положил трубку.

Апыхтин сошел с самолета в аэропорту Шереметьево в том же состоянии легкости и какого-то душевного подъема.

Что-то произошло с ним и происходило постоянно, он совершал странные действия, сам при этом нисколько не удивляясь, не готовясь к ним, не затевая этих действий.

Он был трезв, давно трезв, пить не хотелось. Даже на Кипре в последние дни единственное, что он мог выпить, так это стакан холодного сухого вина, да и то не для хмеля, а из желания утолить жажду.

Выйдя на плошадь аэропорта, он некоторое время стоял, подняв голову, снова, как на Кипре, ловя лицом жар солнца. А потом, не сознавая странности своего поступка, прошел к автобусу и сел где-то в середине салона у окна, хотя минуту назад даже не думал об этом. Если бы кто-нибудь из прежней его жизни увидел Апыхтина в автобусе, то был бы немало удивлен - самое естественное для него было бы подойти вон к тому серебристому «мерседесу», бросить сумку на заднее сиденье, а самому устроиться рядом с водителем. Но сейчас это не пришло ему в голову, он поступил как какой-нибудь несчастный турист, купивший на последние два доллара тапочки для жены и маечку для дочки.

Что-то происходило с Апыхтиным, что-то происходило, а он и не пытался понять, что с ним, куда катится так быстро и неудержимо. Иногда его лицо принимало напряженное выражение человека, которому что-то поручено, а он никак не может вспомнить - что же именно, когда и для кого он должен это сделать?

- С югов? - спросил толстый, верткий мужичок, устроившийся рядом с ним в автобусе.

- А что, похоже? - откликнулся Апыхтин, не сознавая даже, что отвечает совсем не так, как прежде. Раньше он бы мог усмехнуться снисходительно, мог бы промолчать или сказать нечто такое, что сразу поставило бы мужика на место. А сейчас… Он вполне доброжелательно повернулся к нему и произнес слова не только не обидные, а даже поощряющие соседа к разговору.

- Такой загар только в рекламе можно увидеть. Италия?

- Нет… Испания, - ответил Апыхтин, не задумавшись ни на единую секунду. Спроси у него сейчас кто-нибудь - почему соврал? Зачем? Он бы удивился - разве соврал?

Да, и это с ним произошло - он постоянно, сам того не замечая, заметал следы. Называл разные города, откуда он якобы приехал, если кто просил телефон, охотно давал, не забывая каждый раз менять две-три цифры. Знакомясь, никому не открывал свою фамилию, профессию, род занятий. То журналистом из Ростова назывался, то челноком из Москвы, то преподавателем из Саратова…

Собери сейчас кто-нибудь всех, с кем он встретился за время путешествия, они не смогли бы установить, кто он и откуда. Правда, было заметно, что в деньгах он затруднений не испытывал, но и не тратился особо. В развеселые компании Апыхтин не лез, но и не отказывался, когда приглашали. Посидев часок, выставив бутылку-вторую вина, незаметно исчезал все с тем же выражением лица, какое бывает у человека, пытающегося вспомнить нечто важное.

- Оно и видно, - услышал Апыхтин голос соседа. Автобус уже несся по прямой неширокой трассе к Ленинградскому шоссе, к Москве. - Но ведь жарища, а?

- Маленько есть.

- А я в Болгарии был, - сообщил мужичок.

- Ну и как там? - без интереса спросил Апыхтин. - Вино, брынза, женщины?

- Всего понемногу, - солидно кивнул мужичок. Апыхтин понял, что не видел тот в Болгарии ни вина, ни брынзы, ни женщин. - Коньяк дерьмовый, брынза соленая, женщины… Не поверишь, одни немки. Одни фрау.

- Красивые?

- Что?! - вскинулся мужичок и так резко повернулся к Апыхтину, будто тот произнес нечто совершенно невероятное. - Фрау красивые, да? Фрау? Не знаю, может, они и красивые, - как-то сразу успокоился сосед, - может, и красивые… Но что я знаю совершенно точно - жадные, как… Как не знаю кто! - Сосед пошевелил ногами под сиденьем, убеждаясь, что его сумка пока еще на месте, пока еще никто ее не стащил.

- А мне говорили, что французы по этому делу на первом месте чуть ли не во всем мире.

- По жадности? - опять вскинулся сосед. - Не знаю… Французов на нашем пляже не было. У них своего моря хватает.

Апыхтин решил поселиться в гостинице «Россия». Она и в центре, и достаточно бестолковая, и в меру дешевая, да и затеряться среди тысяч ее постояльцев было нетрудно. Последнее обстоятельство почему-то оказалось для него наиболее важным. Почему именно - он не знал. Просто подумал - легко затеряться. И сразу пришло спокойствие - поступает правильно.

Из автобуса Апыхтин вышел на аэровокзале, спустился в метро, проехал до станции «Театральная», поднялся, медленно пересек залитую солнцем Красную площадь и оказался перед гостиницей «Россия».

В номере, едва выпустив из рук сумки, отдернул штору и надолго замер перед окном, за которым посверкивал Кремль. Вдоль разогретых на солнце башен струился знойный воздух, купола были подернуты серой дымкой, маленькие фигурки людей внизу казались придавленными летней жарой.

- Ничего видик, - пробормотал Апыхтин и отправился в ванную бриться.

Все необходимое: бритву, помазок, мыльный крем, одеколон - он купил еще там, на Кипре, купил, даже не задумываясь, насколько чужды ему, бородатому, были эти красивые предметы. Ему вдруг понравился помазок с полупрозрачной, под янтарь, ручкой, с густой длинной щетиной. И блеск двойного лезвия понравился, причем возникло ощущение, будто у него всегда были такие лезвия и он лишь ненадолго расстался с ними.

И занятие, которое его ожидало, вызывало приятную тревогу - он будет бриться.

Правда, его ждало разочарование - ту короткую бороденку, которую он все-таки оставил, роскошное лезвие не брало, видимо, оно было предназначено для ежедневного бритья, когда щетина не длиннее одного-двух миллиметров.

Но Апыхтин нисколько не огорчился. Натянув белую майку, купленную в Пафосе, он спустился на первый этаж и вошел в парикмахерскую. Она оказалась пустой. Старый лысый мастер оторвался от газеты и, чуть шевельнув темной морщинистой рукой, указал на кресло.

- Слушаю вас, молодой человек, - произнес он.

- А что, еще схожу за молодого? - удивился Апыхтин, опять проявив новую свою привычку - легко включаться в разговор с незнакомым человеком, более того, с человеком, который ниже его по положению.

- Вы будете сходить за молодого еще лет пятьдесят. - Парикмахер произнес это без улыбки, даже с некоторой угрюмостью, словно вынужден был признать очевидное.

- Спасибо.

- Пожалуйста. Так что все-таки скажете, молодой человек? - повторил парикмахер.

- Бриться будем, отец.

- Бриться - это прекрасно. - Парикмахер нисколько не удивился, не огорчился свалившейся на него работе, хотя, конечно же, не каждый день приходят к нему сбривать бороды. - Должен сказать, что и с бородой вы были не последним человеком. - Он произнес это, уже намыливая мохнатые щеки Апыхтина.

- Я надеюсь не оказаться последним и без бороды.

- То, что вы приезжий, видно на расстоянии… С Урала?

- С Украины, - соврал Апыхтин и опять не смог бы объяснить, зачем он это сделал. Но чувства сожаления не было, наоборот, упомянув Украину, он почувствовал, что поступил правильно.

- Бывал, бывал, - проворчал старик. - Как там, на Украине?

- Они уже не говорят «на Украине», они говорят «в Украине», - ответил Апыхтин. - Очень озабочены чувством собственного достоинства. Больше ничем не озабочены.

- А мы говорим «на Руси» и не очень страдаем.

- Они сравнивают себя с другими государствами, более сытыми, тупыми и самодовольными. Те государства им нравятся больше.

- А что, есть такие государства? - невинно спросил старик.

Инструмент у старика оказался неплохим, да и сам он, похоже, был настоящим мастером - через двадцать минут Апыхтин увидел в зеркале почти незнакомого ему человека. Сфотографируй его кто-нибудь незаметно, покажи ему этот снимок - ни за что бы себя не узнал. Правда, щеки его были неестественно бледны по сравнению с загорелым лбом и почти черной шеей, но это не смущало Апыхтина. Он вдруг с удивлением увидел шрам, проходящий почти через всю его щеку, он совсем забыл об этом шраме и, увидев его, опять испытал спокойное чувство удовлетворения - это неожиданная и серьезная поддержка. Бороду он носил десять-двенадцать лет, а круг знакомых, друзей, соратников сложился в последние лет восемь, поэтому о шраме никто не знал, разве что совсем давние друзья, с которыми он расстался после институтских лет.

Была, куда деваться, была давным-давно шальная ночь на берегу реки, были костры, были прекрасные до одури сокурсницы, были тревога, трепет, озноб от пронизывающего насквозь счастья. Тогда-то он и распорол себе щеку о торчащую надломленную ветку. Потом красноватый, изогнутый шрам, идущий от уха до уголка рта, стал одной из причин появления у Апыхтина бороды.

- Вопросы есть? - спросил парикмахер, сдергивая простыню и показывая свою работу.

- Вы красите волосы? - спросил Апыхтин.

- Случается.

- Надо бы нам и этим заняться.

- Не понял? - Старик вскинул тяжелые кустистые брови - единственная растительность, которая украшала его большое морщинистое лицо и гладко выбритый череп.

- Высветлить бы немного, - Апыхтин провел рукой по коротким своим волосам.

- В какой желаете цвет?

- Ну… Пшеничный… Не возражал бы против легкой рыжинки… Так примерно.

- А знаете, что время от времени вам придется повторять эту процедуру?

- Но ведь вы снабдите меня флакончиком, чтобы не возникало разнобоя в колорите?

- Сделаем. Так что… Приступаем?

- Вперед, отец! Без страха и сомнений.

- Крутой ты мужик, - проворчал парикмахер, снова набрасывая на Апыхтина большую простыню.

Когда Апыхтин вышел из парикмахерской, единственное, что было в его облике от председателя правления банка, это рост. И больше ничего. Только рост, только родные его почти сто девяносто сантиметров. Но от них он избавляться не хотел. Да и надобности не было. Сбросив двадцать килограммов лишнего веса, он шагал легко, широко, охотно оглядывался на пустяки, чувствуя, что ему приятно вот так резко поворачивать голову вслед за человеком, чем-то привлекшим его внимание, вообще развернуться и сделать несколько шагов, пятясь, и снова идти, ощущая каждую клеточку своего тела.

Он знал, куда идет, знал, что в небольшом переулочке рядом с Тверской, недалеко от Елисеевского магазина, если пройти в сторону Столешникова переулка, есть неплохая клиника, где быстро и хорошо устанавливают контактные линзы.

И он поставил себе контактные линзы, заменив ими очки. Все-таки очки, какова бы ни была оправа, связывали его с прежней, банковской жизнью. Линзы он попросил зеленоватого цвета, цвет вполне подходил к его новым светлым волосам.

- Неделю будете привыкать, - предупредила его строгая пожилая женщина, которая, несмотря на характер своей работы, все-таки предпочитала пользоваться очками самыми обыкновенными.

- Привыкну, - заверил ее Апыхтин. - В последнее время мне ко многому приходится привыкать.

- Как и всем нам, - вздохнула женщина.

На том и расстались. Напоследок, правда, женщина вручила Апыхтину небольшой листок с плохо отпечатанным.текстом.

- Что это?

- Инструкция. Как себя вести в тех или иных случаях. Снимать ли линзы на ночь, опускать ли их в воду, в какую воду… Ну и так далее.

- Спасибо, - сложив листок пополам, Апыхтин опустил его в карман.

- В случае чего… Заходите.

- Спасибо! До скорой встречи!

И он направился к Центральному телеграфу.

Теперь единственное, кроме роста, что осталось у него своего, нетронутого, это голос, и он решил, что пора им воспользоваться. Апыхтин долго оттягивал свой звонок Юфереву, хотя много раз мог позвонить и с Кипра, уже из Москвы мог связаться, но все не решался, словно ждал какого-то сигнала, знака, разрешения. Вполне возможно, ждал, пока затянутся внутренние его раны, затянутся настолько, что он сможет взять на себя груз разговора. И вот только сейчас, преобразившийся до неузнаваемости, ставший почти другим человеком, он решился наконец на звонок.

Юферев поднял трубку сразу. Слышимость была настолько хорошей, что возникло ощущение, будто следователь совсем рядом, чуть ли не за спиной.

- Александр Леонидович? Добрый день!

- Здравствуйте, - сдержанно ответил следователь.

- Апыхтин беспокоит.

- О! - обрадовался Юферев. - Владимир Николаевич! Уже приехали?

- Нет, я еще на Кипре, - привычно начал заметать следы Апыхтин. - Решил задержаться на недельку.

- Это прекрасно! - одобрил Юферев. - Как там у вас погода?

- Погода? - удивился Апыхтин и невольно рассмеялся. - На Кипре не спрашивают о погоде. Она здесь не меняется уже несколько тысячелетий.

- Ах да… Я и забыл.

- Что новенького, Александр Леонидович? Есть какие-нибудь подвижки, находки?

- Подвижки? - переспросил Юферев и на некоторое время замолчал, прикидывая, что бы сказать Апыхтину о последних событиях в городе. - Есть новости, но боюсь, пока только печальные.

- Неужели в моем положении может случиться что-то еще более огорчительное?

- Еще два трупа… Мужчина и женщина.

- Кто же их? За что?

- Кто и за что, сказать не могу, не знаю… А вот способ… Способ совершения преступления остается тот же.

- Вы нашли убийц? Вышли на их след? Наступили на хвост?

- Нет, - коротко ответил Юферев сразу на все вопросы.

- Такие ловкие и неуловимые? - спросил Апыхтин и с удивлением прислушался к себе, всмотрелся в себя, обнаружив вдруг, что нет у него никакого недовольства сообщением Юферева. Более того, возникло холодящее, тревожное чувство удовлетворения. Это хорошо, что все так плохо, значит, ему придется все проделать самому.

Вот!

В этот миг и прозвучали в нем те самые слова, состоялось то самое решение, которое он скрывал от самого себя до последнего момента.

Он все проделает сам!

Это будет правильно, справедливо, и этим, только этим он сможет искупить свою вину перед Катей и Вовкой. Он обещал исправиться, обещал им, уже мертвым, и он исправится. Люди, убившие Катю и Вовку, жить не должны. И пока они живут, ничем другим он заниматься не сможет.

И не будет заниматься ничем другим.

И все его превращения вдруг обрели смысл, ясное и четкое предназначение. Может быть, он еще отпустит бороду, волосы лягут волной на его плечи, может быть, он снова войдет в свой кабинет в тяжелых затемненных очках.

Но произойдет это не раньше, не раньше чем…

Апыхтин даже себе не стал проговаривать затеянное. Ему почему-то стало ясно, что даже мысленно он не имеет права быть откровенным, не должен отпускать в пространство свои замыслы, потому что их наверняка уловят те, кого они касаются.

- Неуловимые? - переспросил Юферев. - Не думаю. Есть некоторые подробности, которые внушают надежду…

- И вы поделитесь со мной этими подробностями?

- Приезжайте, Владимир Николаевич, поговорим. Кстати, вам привет от Кандаурова.

- А почему кстати?

- Он тоже принимает некоторое участие… Сказал, что обещал вам найти этих отморозков… Это правда?

- У него есть успехи?

- Не думаю.

- Это хорошо, - вырвалось у Апыхтина, и он досадливо поморщился - не уследил за собой, позволил сорваться слову - искреннему и правдивому.

- В каком смысле? - удивился Юферев.

- В том, что убийц все-таки должна брать милиция, а не воры…

- Полностью с вами согласен!

Апыхтин понял - он задел что-то живое в душе следователя, тот, видимо, ревниво относился к усилиям Кандаурова.

- А мои банкиры? Сказали что-нибудь дельное?

- Нет, - коротко ответил Юферев, и этот его ответ Апыхтин понял куда шире и подробнее - не получилось у следователя разговора с его заместителями.

- Скрытничают?

- Да.

- И нет никакого способа их разговорить?

- Разве что вы подключитесь, Владимир Николаевич.

- Охотно.

- Я вот подумал… - начал было Юферев и замолчал в неуверенности.

- Ну-ну!

- Не поставить ли «жучки» в их телефоны?

- Поставьте.

- Вы не возражаете?

- Нет.

- Заметано, - обрадовался Юферев. - Значит, я к ним и обращаться не буду.

- Не надо, - сказал Апыхтин.

- Значит, по этому поводу у вас нет ни колебаний, ни сомнений, и мои действия…

- Действуйте.

- И ваши заместители об этом могут и не знать?

- Так будет даже лучше.

- Понял! - сказал Юферев.

- Им больше не грозят по телефону?

- Мы договорились, что, если угрозы будут, они сообщат.

- Пока не сообщали?

- Да, тишина.

- Эти люди… Которых убили… Они кто?

- Свидетели.

- Значит, исполнители живы?

- Можно и так сказать, - неуверенно проговорил Юферев.

- Вы что-то хотели добавить?

- Видите ли, Владимир Николаевич… Среди погибших… Женщина. Есть основания полагать, что она могла быть и участницей.

- Женщина?!

- Да… Но, естественно, она не была исполнительницей.

- Тогда ладно, - облегченно вздохнул Апыхтин. Для него почему-то было важно - принимала ли участие женщина в самом убийстве. Через секунду понял - с женщиной ему трудно было бы расправиться так, как хотелось. - До скорой встречи!

- Приезжайте, Владимир Николаевич! - сказал Юферев с облегчением. Его тяготил этот разговор, угнетала необходимость рассказывать о деле, он не любил говорить о незавершенном расследовании.

И еще одно насторожило Юферева - по каким-то неуловимым признакам почувствовал он, что разговор идет непростой, что-то за ним стоит, какое-то есть в нем второе дно. Хотя казалось бы - какой умысел, какое лукавство может быть у пострадавшего банкира, который, спасаясь, в полуобморочном состоянии улетел на Кипр и теперь, чуть придя в себя, звонит…

Юферев несколько минут посидел за столом, подперев голову руками так, что все морщины вытянулись вдоль лица, и медленно, еще не решив окончательно, что поступает правильно, набрал телефонный номер.

- Девушка… Мне только что звонили с Кипра… Вы не можете сказать - из какого города?

- Минутку. - Она помолчала некоторое время, Юферев терпеливо ждал, водя пальцем по лакированной поверхности стола, вздыхал, прокручивая в уме разговор с Апыхтиным. - Вы слушаете?

- Да-да! - встрепенулся Юферев.

- Звонок был из Москвы.

- Откуда?!

- Из Москвы. Номер телефона, к сожалению, не установлен. Есть еще вопросы?

- Нет, спасибо. - Юферев озадаченно положил трубку. - Ни фига не понимаю, - проговорил он вслух.

Следовательское сердце Юферева чуть дрогнуло в предчувствии событий. Но что стоит за невинной ложью Апыхтина, какой в этом смысл, какой расчет, догадаться он не мог и в конце концов решил, что Апыхтин просто не хочет светиться, чтобы не выходить на работу и погулять еще несколько дней.

Понимал Юферев, прекрасно понимал, что объяснение это жидковато - председатель правления банка, его учредитель, конечно, может позволить себе погулять лишнюю неделю. Ни у кого язык не повернется упрекнуть его, тем более что человек похоронил двух самых близких людей. Все это Юферев понимал, но, поскольку иначе объяснить странный звонок не мог, помаявшись, смирился с этим выводом: Апыхтин хочет продлить отпуск. Но саднящее чувство неудовлетворенности все-таки осталось, и он не стал в себе это чувство гасить, не стал вытравлять его, позволил закравшемуся подозрению жить в себе и развиваться.

Попрощавшись с Юферевым, Апыхтин сделал еще один звонок, уже совсем таинственный: не называя ни своего имени, ни имени собеседника, позвонил человеку, с которым не общался никогда, за исключением единственного случая - на высоте десяти тысяч метров.

У каждого приличного банкира, да что там банкира, у каждого человека должен быть на всякий случай такой вот знакомый. Когда добропорядочные друзья отшатнутся от вас с ужасом и презрением, когда посыплются на вашу голову повестки, вызовы, штрафы, когда зазвенят в вашей квартире телефоны с угрозами и предупреждениями, а вы знаете, прекрасно знаете их неотвратимость, вот тогда-то и вспомните случайного попутчика - в самолете ли, в поезде, в электричке, вспомните и найдете среди вороха бумаг его неприметную визитную карточку.

«Специалист по безвыходным положениям» - так примерно было написано на мятой картонке, которую вручил Апыхтину случайный попутчик, с которым судьба свела его в полете на Кипр. Они летели вместе в залитый солнцем город Пафос, Апыхтин угостил попутчика водкой, а тот по доброте душевной подарил ему визитную карточку с собственным именем - Павел Терентьевич Нехай.

Собственно, эта карточка и послужила первым толчком, после которого и начали происходить с Апыхтиным перемены и превращения - медленные, но безостановочные и необратимые. Вначале Апыхтин простодушно надеялся, что через какое-то время все вернется, он снова станет прежним - спокойным, уверенным и величественным. Не знал он тогда, не ведал, что подобные перемены могут быть только необратимыми. Никогда уже не стать ему величественным, никогда он не вернется к себе прежнему.

Но до этого еще далеко, пройдут годы, пока он сможет убедиться в этом окончательно. А пока, пока жаркая летняя Москва, автомат недалеко от Центрального телеграфа - звонить из зала телеграфа он не стал. Причем без всякой задней мысли - просто решил, что преимущество такого звонка не стоит даже додумывать.

- Здравствуйте, - сказал он, узнав почти забытый сипловатый голос попутчика.

- Здравствуйте, - ответил тот доброжелательно и с явной заинтересованностью.

- Рейс Москва - Пафос, попутчик с бородой и водкой… Вам это о чем-нибудь говорит?

- О многом!

- Даже так?! - удивился Апыхтин.

- Это говорит о том, что вы наконец взглянули на мою визитку.

- И очень пристально.

- Хотите встретиться?

- Нет. Не хочу.

- И правильно, - одобрил Нехай.

- Я могу говорить по телефону?

- Д-да, - ответил он с небольшой, почти неуловимой заминкой.

- Или нет?

- Конечно, можете! Если грамотно.

- Понял. Мне потребовалась ваша помощь.

- Ко мне по другим поводам и не звонят.

- Это хорошо. Поступим так… В вашей визитке указан адрес… - Апыхтин хотел было произнести в трубку, какой именно адрес указан, но собеседник перебил его:

- Я помню, что там написано.

- Хорошо. - Апыхтин не мог не признать, что Нехай ведет себя весьма осторожно. Конечно, адрес на визитке - это вовсе не тот, по которому Нехай живет. - Поступим так… Сегодня вечером я опущу свою просьбу в почтовый ящик по адресу, указанному на визитке. Позже мы созвонимся, и вы скажете, сможете ли помочь мне. Годится?

- Вполне. Ключик от ящика вы найдете под ковриком семнадцатой квартиры. И, наконец, самое главное… Мы не поговорили о…

- Деньги? - Апыхтин сразу понял, о чем идет речь.

- Да.

- Моя визитка сохранилась?

- Да.

- Тогда у вас не должно быть сомнений. Вы называете сумму, я плачу.

- Наличными?

- Да.

- «Зелеными»?

- Да.

- Прекрасно! Жду вашего звонка.

Апыхтин положил трубку, поднялся из подземного перехода, снова вошел в здание Центрального телеграфа. Пройдя в зал, купил конверт, несколько листов бумаги и отошел к столу, за которым оформляли почтовые отправления.

Что-то с ним все-таки произошло, что-то произошло. Хотя все задуманное он совершал впервые, но в каждом его действии, слове, жесте проявлялась такая уверенность, такая спокойная, хотя и сдержанная, целеустремленность, будто подобными делами ему приходилось заниматься всю жизнь. Впрочем, этому есть объяснение - за последние годы Апыхтину пришлось пройти через такие испытания, через такие препятствия по организации банка, по отстаиванию своего права иметь этот банк, а чего стоили его отношения с Кандауровым, с его так называемой «крышей»… Поэтому все этим вечером он делал так легко, почти играючи.

- Девушка, - обратился он к какому-то очкастому существу, которое исписывало третий телеграфный бланк и все никак не могло найти нужных слов, все колебалось, терзалось и, комкая, бросало в корзину одну свою попытку за другой, - Апыхтин решил, что именно такой человек ему и нужен. - Помогите, пожалуйста!…

- А что случилось?

- Упал, подвернул руку, очнулся - гипс - Он улыбнулся. - Не могу написать ни слова… Помогите, пожалуйста! Не откажетесь?

- Что вы! - воскликнула девушка, кажется, даже польщенная его просьбой.

Апыхтин придвинул ей листок бумаги, положил рядом шариковую ручку и тут же, не сходя с места, продиктовал все, что требовалось. Так, дескать, и так, нужен паспорт, настоящий паспорт на имя Антонова Владимира Петровича, такого-то года, месяца, числа рождения. Подчиняясь древнему закону, вдруг проснувшемуся в нем, Апыхтин оставил свои данные по гороскопу - родился в сентябре, чтобы все-таки остаться Девой, родился в год Тигра, как и он сам… Пройдя хорошую банковскую школу, Апыхтин не колеблясь сочинил все, что требуется для документа - надежного и, самое главное, неуязвимого.

- Куда это? - подозрительно спросила она, прищурившись, глядя на Апыхтина сквозь толстенные стекла своих очков.

- В милицию, куда же еще, - ответил Апыхтин, не задумавшись ни на долю секунды.

- Паспорт потеряли?

- Украли, - сокрушенно ответил он.

Что бы ни делал Апыхтин, какой бы шаг ни предпринимал, он постоянно переносился в будущее и видел себя на скамье подсудимых, в клетке из ребристых арматурных стержней, выкрашенных в нежно-голубой цвет - чтобы хоть немного скрыть их непоколебимую сущность. И ему задают, задают, задают вопросы, а он отметает, отбрасывает одно обвинение за другим, одно за другим и очищается. И рассыпается клетка из арматуры, наступает состояние свободы и неуязвимости. Поэтому сейчас, находясь в далеком своем прошлом, он готовил ответы, готовил удары, способные рассыпать в пыль стальную клетку, в которую его посадят, наверняка посадят, если, конечно, он не предусмотрит все ловушки, капканы, волчьи ямы и прочую гадость, поджидавшую его в будущем.

- И что вы хотите? - спросила девушка все с тем же недоверием в голосе.

- Чтобы мне дали новый. Спасибо! - и пока у девушки не возникли новые вопросы, Апыхтин взял листок бумаги из ее пальчиков с обкусанными ногтями и, подмигнув весело, заговорщицки, направился к выходу.

Сунув листок в конверт, он поехал искать адрес, фальшивый адрес, указанный на золотистой визитке, полученной им от человека на высоте десять тысяч метров, человека, засланного ему в помощь из будущего. Апыхтин был совершенно уверен в том, что все у него получится, что Нехай сделает все, что требуется, и будет, будет у него паспорт на имя Антонова Владимира Петровича. Имя он менять не стал - что-то подсказало, что так будет лучше, что впереди его ждет много случаев, когда придется легко и свободно откликаться на собственное имя, которое будут произносить мужчины и женщины, друзья и враги. И он ни разу не собьется, ни разу никто не заподозрит, что он не Антонов, не Владимир, что он не рыжий с выцветшими бровями и зеленоватыми глазами.

Пройдя мимо Елисеевского магазина, он спустился в длинный подземный переход под площадью Пушкина, прошел в зал, откуда начинался спуск в метро, и оказался у маленькой будочки, где за две-три минуты делали снимки для документов.

В будочке он сел на затертый вертящийся стул, поднял голову, распрямил плечи и посмотрел в объектив с тем неподвижным и туповатым выражением, которое и требуется для документов, удостоверяющих личность. А получив полоску бумаги с несколькими снимками, Апыхтин некоторое время смотрел на себя изумленно и недоверчиво. Неужели это он, председатель правления банка «Феникс», толстый бородатый Апыхтин с тяжелыми затемненными очками, скрывающими беспомощные близорукие глаза?

Неужели этот он?

Со снимка на него смотрел детина с короткими волосами, с пристальным и недоверчивым взглядом. Чем-то он походил на десантника, какими их снимают в кино, может быть, на омоновца, какими их показывают в уголовной хронике, он походил даже на бандита, но уж никак не на толстопузого Апыхтина, каким его знали в городе, помнили сокурсники, не на председателя банка, медлительного и величавого. Теперь единственное, что связывало его с прошлым, - это голос. Кто знает, если бы очень уж понадобилось, то он смог бы, наверное, изменить и голос, но голос ему будет нужен, чтобы поддерживать связь с прежней жизнью, от которой Апыхтин уходил так решительно и бесповоротно.

Все эти дни Юферев пребывал в спокойном, сосредоточенном состоянии. Ни домогательства настырных корреспондентов, которые пытались вытянуть из него слова рисковые и безответственные, ни вызовы к начальству, которое неустанно требовало ускорить, усилить и даже ужесточить, ни обеспокоенная общественность, бестолковая и шумливая, не могли вывести его из этого состояния. Опыт подсказывал ему, что сделано немало, что следы есть, что преступник обречен и рано или поздно засветится светом нестерпимо ярким и беспощадным. Отпечатки пальцев, которые все-таки оставил убийца и на красивом альбоме «Эрмитаж» в квартире Апыхтина, и на бутылке с пивом в жаркой забегаловке, где нашел свой конец беспутный Якушкин, и…

И все.

Больше нигде следов обнаружить не удалось, но и этого было достаточно, чтобы поместить их во всевозможные картотеки. Опять же прикус верхних зубов, щербинка между двумя передними зубами. Конечно, в мире немало людей с таким милым недостатком, но и не так уж много, чтобы этот признак потерял свое значение.

Что удивило Юферева - эксперты не обнаружили ни единого отпечатка в комнате, где был найден труп Наташи Максимовой. Та же кошмарная картина - пол, залитый кровью, почти напрочь отделенная голова обнаженной женщины. И еще установили эксперты весьма интимную подробность - любовью занималась белокурая красавица перед самой смертью. Початая бутылка шампанского, два стакана, коробка конфет. И никаких следов насилия. Не считая страшной раны на горле.

Преступник, кажется, вошел во вкус, ему, видно, уже нравилась собственная неуязвимость, он даже не пытался скрыть следы своего пребывания. Но при этом он настолько тщательно все протер в комнате, что эксперты вообще не нашли никаких отпечатков, даже самой хозяйки.

Но больше всего Юферева потрясло открытие экспертов - убийца вначале переспал с женщиной, а потом ее же и зарезал.

- Вот это ты уже напрасно, - пробормотал он про себя. - Здесь ты, дорогой, перегнул палку. Кроме меня, есть еще и высшие силы, такое не прощается никому. Если не я, то до тебя доберется кто-нибудь свыше. Нехорошо ты поступил, очень нехорошо, - продолжал Юферев, покидая квартиру.

Четыре убийства, совершенные одинаковым способом, взбудоражили город, взбудоражили начальство - и местное, и московское, но Юферев оставался спокойным. Все силы он бросил на раскрутку связей Максимовой - друзья, подруги, родственники, коллеги, знакомые, соседи. Он попытался даже составить списки всех, кто мог сказать о ней хоть одно-единственное слово. И через несколько дней понял, что задача эта не так проста, как показалось в самом начале.

Неожиданно отпал такой мощный источник информации, как соседи. Максимову они не знали и говорить о ней отказывались. Выяснилось, что квартиру она купила совсем недавно, около полугода назад, поэтому каких-то давних связей и быть не могло. Более того, у Максимовой с соседями за несколько месяцев сложилась устойчивая взаимная неприязнь. Дом был старый, ведомственный, построенный лет тридцать назад, многие люди, которые когда-то получили здесь квартиры, умерли, остались старухи, молодежь сбежала кто куда. Яркая девица, не всегда трезвая, но всегда настроенная вызывающе, не приглянулась соседям, а когда те еще и узнали об убийстве, то совсем замкнулись. Постаралось и телевидение, которое представило убийц совершенно безжалостными и неуловимыми монстрами.

Давних подруг, друзей у Максимовой тоже не оказалось - она приехала в город из других мест и была здесь, похоже, совершенно одна.

- Да не может же такого быть! - вскричал однажды Юферев в своем кабинете, когда оперативник Брыкин в очередной раз доложил, что нет никакой возможности найти людей, которые хоть что-нибудь сказали бы о Максимовой. - Не может этого быть!

Он полез в ящик стола, вынул ключи от квартиры Максимовой, спустился во двор, сел в машину и молча махнул рукой водителю. Поехали, дескать.

Остановились недалеко от сумрачного дома, сложенного из бетонных блоков, покрытых ржавчиной, которая при каждом дожде стекала с некрашеных железных прутьев балконов, с карнизов, с каких-то невидимых, но постоянно мокнущих железок.

В квартире Максимовой все было так, как и должно быть в доме убитой, - пусто, холодно, не убрано, жутковато. Включив свет, Юферев принялся неторопливо осматривать все, что уже осматривал много раз. Но сегодня все внимание уделил ящику в буфете, где были свалены всевозможные бумажки. Он их уже видел - квартирные счета, квитанции, уведомления о неуплате, чеки из магазинов и прочие следы прошедшей жизни. Документов он не нашел ни в прошлый раз, ни при повторном осмотре. Скорее всего их выгреб убийца, взял все, что могло хоть что-то сказать о Максимовой, - паспорт, а там могли быть штампы прежних прописок, прежних адресов, не было среди бумаг ни удостоверений, ни аттестатов, ничего.

Неожиданно раздался телефонный звонок.

- Слушаю вас очень внимательно, - произнес Юферев даже с некоторым равнодушием.

- Не ходил бы ты сюда, папаша, - услышал вдруг он голос ясный и, кажется, совсем близкий.

- Почему? - спросил Юферев, будто знал, с кем говорит.

- Ты же знаешь, что бывает с любопытными… Знаешь.

- И ты хорошо знаешь, что бывает с вашим братом. Заходи, поговорим.

- Поговорим, - заверил неизвестный и повесил трубку.

- Как вам будет угодно, молодой человек, - проворчал Юферев, снова обращаясь к вороху квитанций и платежек. Звонок его ничуть не растревожил, он был даже доволен: телефон Максимовой был под контролем, и, кто знает, кто знает, вдруг эти отморозки позвонили с какого-нибудь домашнего телефона. Хотя надеяться на это не стоило - звонки были и раньше, но всегда из автоматов. И разговоры всегда были такие же злобные и краткие.

Но все-таки чувство опасности заставило Юферева подняться и пройти в прихожую - там он повернул замок еще на один оборот, опустил блокирующую кнопочку и лишь потом позвонил в машину водителю.

- Ты это… Подъезжай поближе и будь настороже.

- Опять звонок?

- Да.

- Темнеет, Александр Леонидович. В окнах свет увидели, вот и позвонили. Где-то рядом толкутся.

- Пусть, - ответил Юферев.

Эту бумажку он держал в руках уже несколько раз в прежние свои посещения злосчастной квартиры, помнил ее размер, форму, цвет, линию обреза, помнил сумму, которая там указана, - восемьсот семьдесят рублей. Юферев подошел поближе к слабоватой лампе, висевшей посредине потолка без абажура, и всмотрелся, вчитался в печать. Не все буквы отпечатались, какая-то строка вообще была смазана, удалось ему прочитать лишь часть слова - «автолю…».

И он понял - это была квитанция за оплату курсов автолюбителей.

- Ну вот, - проговорил облегченно, - это уже кое-что, это уже неплохо.

Юферев подошел к окну и задернул шторы - мало ли на какие шалости решатся его противники. Хотя они и пользуются в основном ножом, как он в этом уже не раз убеждался, но кто знает, какие у них смежные специальности.

И снова неожиданно резко тишину квартиры разорвал телефонный звонок.

- Слушаю вас, - проговорил Юферев, опускаясь в тесноватое затертое кресло.

- Все сидишь.

- Сижу.

- Ищешь?

- Ищу.

- Нашел?

- Нашел.

- Будешь брать?

- Обязательно. Ты мне вот что скажи, отморозок отмороженный… Ты бабу трахнул перед тем, как зарезать?

- А тебе-то что? Завидно?

- Нет, так не пойдет, - сказал Юферев голосом, которым обычно говорил в своем кабинете, каким обычно задавал вопросы, чтобы записать ответ в протокол. - Я спросил, а ты отвечай, уж если позвонил, если пообщаться захотелось. Спрашиваю не потому, что не знаю. А потому, что хочу услышать это от тебя.

- Ну трахнул! Тебе-то что до этого?! - вдруг сорвался на крик незнакомец.

- Именно это я и хотел услышать.

- Зачем?!

- Чтобы знать, с кем имею дело.

- И с кем же ты имеешь дело?

- С полным дерьмом. Ну просто с окончательным.

- Ох, доберусь я до тебя, капитан!

- До скорой встречи! - Юферев положил трубку, когда из нее уже неслись короткие гудки. Видимо, убийца решил, что и так достаточно долго разговаривает, и, чтобы не рисковать, прекратил разговор. - Ох, доберусь я до тебя, ох, встретимся, - бормотал Юферев, спускаясь по лестнице к машине. - Чует мое сердце, недолго тебе еще гулять, недолго куражиться. Уголовный кодекс - ладно, можешь им пренебречь. Но есть другие законы, миленький ты мой, они есть, хотя вряд ли ты знаешь о них что-нибудь… И действуют.

Наутро Юферев сидел в полуподвале школы и разговаривал с начальником курсов автолюбителей полковником Машуковым. Ладонь у Машукова была длинная, сухая, сильная.

- Садитесь, - он показал на стул.

- Спасибо.

- Слушаю, капитан, - сказал Машуков, бегло взглянув на удостоверение следователя.

Юферев вынул из блокнота квитанцию, расправил и молча положил на стол перед полковником. Тот взял ее, внимательно вчитался, всмотрелся в печать, подписи и наконец поднял глаза.

- Ваша бумажка? - спросил Юферев.

- Наша.

- Меня интересует человек, который получил эту квитанцию после уплаты за учебу на ваших курсах.

- Вы имеете в виду Наташу Максимову?

- Да.

- Я смотрю телевизор, капитан… Это она убита?

- Она.

- Я ее помню… Не очень хорошо, но помню. Яркая девушка.

- Не такая уж она и девушка… - проговорил Юферев. - К тридцати шло.

- Неважно. Она вела себя как девушка. И это ей удавалось. Если вам нужны мои воспоминания о ней…

- Мне нужен список группы, в которой она училась.

- Это можно. - Полковник обладал удивительной способностью сразу схватывать суть дела, не произносить лишних слов, не задавать пустых вопросов. Взглянув еще раз на квитанцию, полковник уточнил дату и, подойдя к открытому фанерному шкафу, взял с полки тоненькую папочку и положил перед Юферевым. - Здесь список группы, заявления, адреса, телефоны.

- Потрясающе! - вырвалось у Юферева.

- Что именно вас потрясло, капитан?

- Вот эта ваша папочка. Все просто, разумно, дельно.

- А, - усмехнулся Машуков, показав прокуренные зубы. - Штабной опыт. В военкомате служил.

- А если я возьму ее на время?

- С возвратом, - твердо сказал Машуков.

- Конечно.

- Пишите расписку.

- Разумно, - усмехнулся Юферев. - Максимова с кем-нибудь из группы подружилась во время занятий?

- Не исключено. Учеба продолжается несколько месяцев. Лекции, практические занятия, сдача экзаменов… Все это сближает. Некоторые остаются друзьями надолго.

- Меня интересует, с кем именно она сблизилась.

- В группе было несколько женщин… Три-четыре, что-то около этого. Они получили права совсем недавно, я их помню. Женщины держались вместе. Так всегда бывает. Мужчины Максимову не интересовали. Она была из другого племени. Наши мужички попроще. Или совсем пацанье. Начните с женщин, быстрее кого-нибудь нащупаете.

- Спасибо. - Юферев поднялся.

- На преступников не вышли?

- Если бы вышли, я бы к вам не пришел.

- Тоже верно, - согласился полковник.

- Когда выйдем, в тот же вечер узнаете.

- Да, телевидение нынче бойкое.

- Торгашеское, - уточнил Юферев.

- Работать не мешает?

- Пытается, - усмехнулся Юферев.

- Желаю удачи. - Полковник протянул сухую, сильную ладонь.

Нашел все-таки Юферев подружку Максимовой, нашел. Уже третий звонок, который он сделал в тот же вечер, оказался последним. Трубку подняла Надя Серкова.

- Здравствуйте, - как можно доброжелательнее произнес Юферев.

- Привет, - сдержанно ответила женщина.

- Гражданка Серкова?

- Она самая.

В ответе Юферев явственно почувствовал снисходительную улыбку. Он понял, что там, на том конце провода, уже догадались, кто он есть и что ему угодно. Но он и не собирался этого скрывать.

- Моя фамилия Юферев. Александр Леонидович. Служу я…

- Догадываюсь, где вы служите, гражданин Юферев.

- Повидаться бы, - вздохнул Юферев.

- Прямо сейчас?

- А почему бы и нет? Погода хорошая. В любом случае поговорить лучше где-нибудь на воздухе, за столиком с мороженым… Лучше, чем в наших душных помещениях, пропитавшихся человеческими преступлениями. Как вы думаете?

- Тоже верно, - вздохнула женщина. - Тоже верно, - повторила она, и Юферев понял - соглашается.

- Недалеко от вашего дома есть кафе-мороженое… Там столики, фонарики…

- Хорошо, - решительно сказала женщина. - Только сразу предупреждаю - пользы от нашего разговора не будет.

- Согласен, - быстро ответил Юферев. - Вы меня легко узнаете… Сам я неказистый, но на мне будет хороший серый костюм и красноватый галстук. Говорят, что этот костюм меня красит.

- Я буду через час, Александр Леонидович. Вас это устроит?

- Вполне.

Серкова больше ничего не добавила, просто положила трубку, не произнеся прощальных слов.

Как ни странно, ему даже понравилось, что Серкова согласилась прийти через час, а не раньше. Дело в том, что кафе, где должна была состояться их встреча, находилось чуть ли не через дорогу от ее дома - при желании она могла прийти туда через пять минут. Но если назначила встречу через час, значит, будет готовиться, может быть, причешется, губки подкрасит, сережки наденет. В таком случае разговор может затянуться - не станет же она собираться час, чтобы поговорить пять минут.

Было еще одно опасливое соображение - Юферев не знал истинных отношений Серковой и Максимовой. Кто знает, что стоит за их знакомством, не Серкова ли свела несчастную свою подругу с ее будущими убийцами? И не для того ли ей понадобился час, чтобы предупредить, оповестить, подготовиться? Отморозки, как уже понял Юферев, отличались необыкновенной скоростью и в принятии решений, и в исполнении этих своих решений. Кто знает, может быть, вовсе не перед зеркалом она сейчас сидит, а на телефоне?

Но телефон Серковой был на контроле - и об этом позаботился Юферев, и это предусмотрел, а уже потом позвонил женщине. Он был уверен, что Серкова опоздает, обязательно опоздает минут на десять-пятнадцать. Она будет ходить вокруг кафе и приглядываться к нему. По фотографии, которая осталась на карточке автомобильной школы, он уже представлял ее - короткие светлые волосы, вскинутые брови, полные губы, а взгляд… Была во взгляде еле заметная усмешка.

Юферев подъехал к кафе за одну минуту до назначенного срока и, выйдя из машины, направился к свободному столику. Посмотрел на часы - он пришел точно вовремя. Но тут уж ему пришлось удивиться - не прошло и минуты, как к его столику подошла молодая женщина в джинсах и мужской рубашке.

- Не помешаю? - спросила она.

- Это вы и есть?

- Да, это я.

- Садитесь, жду вас с нетерпением.

- Ваша гвардия? - Она показала большим пальцем за спину, где расположились водитель с оперативником Брыкиным - они успели взять пива и теперь делали вид, что, кроме этого пива, их ничто в мире не интересует.

- Моя, - кивнул Юферев.

- Правильно. Одобряю. Если бы все так поступали… - Женщина замолчала.

- То что было бы?

- Жилось бы спокойнее. - Серкова положила на стол пачку сигарет, вынула зажигалку, прикурила, придвинула сигареты к Юфереву. - Угощайтесь.

- Не курю.

- А, понятно… Значит, пьете?

- Пью. Часто и в больших количествах.

- Это хорошо, значит, здоровье позволяет.

- Образ жизни требует.

- Будем считать, что разминка закончилась?

- Согласен. - Юферев сразу усвоил манеру разговора Серковой, лаконичную и вызывающую.

- Тогда, пожалуйста… - Серкова протянула руку, как бы поиграла указательным и большим пальцем. Обычно этот жест означает деньги, но она, похоже, имела в виду нечто другое.

- Не понял? - Юферев в упор посмотрел на Серкову. Красивые глаза, подумал он.

- Ксивы.

- А, виноват. - Вынув удостоверение, он раскрыл его и показал Серковой.

- В руки не даете?

- Могу. - Он положил удостоверение на стол, рядом с пачкой сигарет.

Серкова взяла удостоверение, повертела его перед глазами, вчиталась в надписи, печати, убедилась, что удостоверение уже дважды продлялось.

- Все правильно, - сказала она. - Достаточно затертое, значит, не фальшивое. Вы и в самом деле Юферев?

- А что, есть сомнения?

- Вы недавно по телевидению рассказывали об этих убийствах… На улице я бы вас не узнала, а вот сейчас что-то вроде совпадает. Даже не знаю что…

- Я сейчас наряднее и взволнованнее, - серьезно сказал Юферев.

- С чего бы?

- С красавицей сижу.

- Это вы верно подметили, - рассмеялась Серкова, но покраснела, смутилась. - Ладно, ближе к телу, как говорят классики.

- Не возражаю. Мороженое едим?

- Нет, спасибо. Я ненадолго. Значит, так, Александр Леонидович…

- На Сашу не тяну?

- На Сашу… Если сделать над собой небольшое усилие…

- Сделайте его, пожалуйста.

- Как будет угодно, гражданин начальник, - она улыбнулась. - Значит, так… Мы познакомились с Максимовой на курсах вождения. Она бывала у меня, я у нее. Как-то познакомила со своими приятелями. Мне они не понравились.

- Чем?

- Бандюги. А им не понравилось то, что они мне не понравились.

- Как они об этом догадались?

- Наташка сказала. Ребята проявили какую-то там озабоченность, она им и врезала… Дескать, не надо, мальчики, не для вас расцвела эта роза.

- Обиделись? - предположил Юферев.

- Немного. Но у них хватало дел и без меня. И потом… Они ведут достаточно скромный образ жизни. Замкнутый, я бы сказала. Избегают шумных компаний… Когда все это случилось с Наташкой… Один из них нашел меня, на улице как бы случайно столкнулись… И сказал… «У тебя, - говорит, - шейка потоньше, чем у Наташи…»

- Это тот, у которого щербинка между зубами?

- У следствия, смотрю, есть некоторые достижения?

- Работаем, - пожал плечами Юферев.

- Поздравляю.

- Что еще сказал щербатый?

- А, - Серкова стряхнула пепел на бетонные плитки, постучав по сигарете розовым ноготком. - Вот, собственно, и все. Шейка, говорит, у тебя потоньше, поэтому надо бы ее поберечь, а то мало ли что может случиться… С некоторыми случается, подумай, дескать. Конечно, я послушалась этого человека, подумала.

- И к какому же выводу пришли?

- А вывод таков, что наша с вами беседа, Саша, заканчивается. - Она в упор посмотрела на Юферева. - Не буду я вам помогать. Боюсь. Жить хочется.

- Понимаю, - кивнул Юферев.

- Вот и хорошо. Прошу не звонить мне, не вызывать повестками. Все эти опознания, очные ставки, выезды на место преступления… Очень прошу - не привлекайте меня для всех этих дел. Можете пообещать?

- Пообещать могу, - сказал Юферев. - А вот выполнить обещание… Вряд ли я смогу его выполнить.

- Тогда я уеду.

- А если нам так договориться… Мы с вами посидим еще минут десять-пятнадцать, вы ответите на несколько моих вопросов… И я вас больше не трогаю, не вызываю, не привлекаю, как вы только что выразились.

- Мне не придется ничего подписывать?

- Не придется.

- Мое имя нигде ни разу не будет упомянуто?

- И это принимается. А почему, собственно, вас это тревожит?

- Потому что я уверена… Уголовное дело будут листать не только в вашей конторе, Саша.

- Как?! - вскричал Юферев несколько фальшиво. - Вы не верите в то, что…

- Не верю, - спокойно перебила его Серкова. - И вам не советую. Эти ребята… Они очень состоятельные ребята. Работа у них напряженная, но, похоже, непродолжительная. У них будет время ознакомиться с документами в деле. Вот видите, я уже начала давать показания. Это, заметьте, под обещание не упоминать моего имени в уголовном деле. Мы договорились?

- Да-да, - зачастил Юферев, собираясь задать какой-то вопрос, но Серкова положила ему на ладонь свою руку.

- Так не пойдет, - сказала она с улыбкой. - Когда говорят «да-да», это вовсе не «да».

- Что же это?

- Это просьба отвязаться.

- Тогда я говорю твердо и жестко - да. Вы не будете упомянуты в уголовном деле ни под каким соусом.

- Ваш вопрос?

- Где они обитают?

- Не знаю.

- Я спрашиваю не адрес, не квартиру… Может быть, вы знаете район города, ресторан, пивную… Где вы с ними встретились?

- У Наташи дома. Они, насколько я могу судить… предпочитают окраины.

- Я ни за что не поверю, что они не ходят в рестораны! Эта публика ресторан считает едва ли не самым главным в жизни! О ресторанах они мечтают в зонах, в рестораны ведут красоток, устраивают разборки… Рестораны - это смысл их жизни!

- Знаю, - негромко произнесла Серкова. - Все это я знаю… Скажите, Саша… Вы когда-нибудь бывали в ресторане «Пламя»?

- Я даже не знаю, где это! - искренне удивился Юферев.

- Напрасно, - улыбнулась Серкова. Она взяла со стола пачку сигарет и положила в сумочку. Зажигалку опустила туда же, в отдельный кармашек, потом поддернула воротничок своей рубашки, придав ему стоячее положение, и, вскинув голову, посмотрела на Юферева. Тот догадался - наступила минута прощания.

- Может быть, мы когда-нибудь заглянем в ресторан «Пламя»? - спросил Юферев.

- Ни в коем случае! Они знают вас в лицо! За вашим расследованием, Саша, следит весь город. Каждый ваш промах в тот же вечер обсуждают миллион жителей! Когда почти у вас на глазах зарезали единственного свидетеля… Над городом пронесся стон досады и беспомощности. Как убийца узнал, что свидетель в забегаловке? Он просто шел за вами. Надеюсь, хоть сегодня вы пришли сюда без «хвоста»?

- Надеюсь, - пробормотал Юферев, подавленный словами Серковой о том, что о каждом его шаге, оказывается, знают чуть ли не все жители города.

- Вы приехали на машине, это внушает некоторую надежду. Оцените мое мужество и самоотверженность. - Она улыбнулась и встала, приставив стул поближе к столику.

- Оценил, - кивнул Юферев.

- Не вздумайте мне звонить.

- Почему?

- Не только вы можете подключиться к моему телефону.

- А почему вы решили, что я подключился к вашему телефону, что я прослушиваю вас?

- Потому что это было бы грамотно. Неужели вы даже этого не сделали?

- Вообще-то да, - неопределенно ответил Юферев. - Где вы работаете?

- Вы этого не знаете?

- Я только сегодня узнал о вашем существовании.

- А… Тогда ладно, тогда простительно. Центральный универмаг, старший товаровед.

- И по каким товарам специализируетесь?

- Женское белье.

- О! - уважительно произнес следователь, и это было все, что он смог выдавить из себя.

Встав из-за стола, Юферев посмотрел в лицо Серковой. Когда она была серьезной, губы ее казались чуть выпяченными вперед, будто она собралась свистнуть или же приготовилась к поцелую. При этом глаза принимали несколько наивное выражение. Но Юферев уже убедился, что эта женщина далека от наивности, осторожна, но не труслива, и похоже, прошла неплохую жизненную школу.

- Если прижмет, я вас найду, - сказал он.

- Надеюсь, до этого не дойдет. - Она подбадривающе кивнула ему и направилась к перекрестку. Джинсы, мужская рубашка, сумочка на длинном кожаном шнурке. Что-то еще придавало ей легкость и независимость, что-то еще… Она отошла уже метров на двадцать, пока Юферев догадался - каблуки. На ней были туфли с высокими каблуками. С джинсами это смотрится иногда почти соблазнительно.

Юферев вздохнул и, подойдя к своим ребятам, присел. Бутылка с пивом стояла нетронутой, и он, наполнив стакан до краев, залпом выпил до дна.

- Ничего девочка, - сказал Брыкин. - Телефончик оставила?

- Посоветовала забыть.

- А сможешь?

- Постараюсь. - Юферев снова наполнил стакан и снова выпил его залпом. - Кажется, она меня достала, - пожаловался он, - кажется, достала.

- Значит, ты еще живой человек, Саша.

- Местами, ребята, только в отдельных местах. - Юферев взял бутылку, но, убедившись, что она пуста, поставил ее на стол.

Апыхтин с изумлением рассматривал свой новый паспорт, и он все больше ему нравился. Нравилась новая фамилия - Антонов, фотография, где он выглядел явно помолодевшим. Паспорт, правда, был до неприличия новым, посверкивающим и похрустывающим, но Апыхтин натянул на него обложку от старого своего паспорта, сунул в задний карман брюк, чтобы он мялся там, терся и постепенно приобретал вид правдивого документа.

За время своих блужданий по Москве Апыхтин сделал важное открытие - оказывается, банкирская работа, вся та деятельность, которую он проделал, чтобы организовать, пробить, узаконить свой банк, вся эта работа подготовила его очень ко многому. Теперь он мог спокойно говорить с самыми разными людьми, мог, не дрогнув, предъявить свой фальшивый паспорт кому угодно, мог врать увлеченно и искренне.

Расставаясь с собой, Апыхтин не испытывал никакого сожаления. И чувствовал - что бы ни случилось с ним дальше, возврата не будет, он уходил от себя прежнего навсегда. Превращения, происходившие с ним, были необратимы, теперь он понимал это.

И не испытывал даже слабых колебаний. Все шло правильно, более того - единственно правильно. Он вдруг осознал: никакое событие, никакая встреча с кем бы то ни было не вызовет в нем робости и неуверенности. Мир сделался простым и до конца понятным, а он в этом мире нашел свое место.

Прежде чем вернуться в город, он решил позвонить в банк и поговорить с заместителями. И не потому, что так уж соскучился по родным голосам, вовсе нет. Обычные человеческие чувства, слабости, устремления как-то отступили, и он с удивлением убеждался в том, что не тянет его к людям, с которыми столько перенес всего, а все сильнее и нестерпимее влечет другая жизнь - суровая, криминальная, безрассудная.

Первому позвонил Басаргину. Тот замещал его все это время, и Апыхтин по прежней привычке, сам того не замечая, выполнил суровое требование субординации - вначале разговор с руководством.

- Привет, Басаргин! - проговорил он в трубку, с наслаждением чувствуя, что голос у него прежний и зам наверняка воображает Апыхтина тоже прежним.

- Старик! - закричал Басаргин. - Ты приехал?!

- Да нет еще…

- Откуда звонишь?!

- Есть такой небольшой городок на западе Кипра… Пафос называется…

- Ты до сих пор в Пафосе?!

- Подзадержался немного. Тут на самом берегу стоит совершенно потрясающий ресторанчик, весь залитый солнцем, весь раскаленный на солнце… Но вино холодное…

- Как называется вино? - закричал Басаргин, будто это было самым главным.

- «Афродита», - сказал Апыхтин, не задумавшись ни на секунду.

- О! - застонал Басаргин, и Апыхтин, кажется, даже увидел, как тот горестно раскачивается в его председательском кресле. - Неужели такое возможно, неужели есть на белом свете люди, которым это доступно!

- Есть такие люди, Андрей, есть. Но, понимаешь, во всяком наслаждении существуют и отрицательные, удручающие стороны, которые не позволяют полностью отдаться…

- Что же тебя там удручает, старик?!

- Понимаешь, море такое синее, такое синее, что просто слепит и режет глаза. А от раскаленной белой стены ресторана поднимается вибрирующий морской воздух. К тому же стакан, который мне дали для вина, оказался маловат, маловат стаканчик-то! И это… Вино на таком солнце нагревается слишком быстро, и его приходится пить как можно быстрее. Только тогда тебе принесут еще одну холодную бутылочку «Афродиты».

- Остановись, старик! Остановись! Если не хочешь добить меня окончательно!

- Ладно, не буду о Пафосе, - сжалился Апыхтин. - Как тебе живется в председательском кресле?

- Мечта одна, старик… Возвращайся быстрее и дай возможность перевести дух. Других желаний в жизни не осталось.

- КакЦыкин?

- Чудной он какой-то сделался… Притих. Не то затаился, не то приболел. Молчит, глазками моргает, иногда словечко обронит, дельное словечко, ничего не скажешь, но нечасто это бывает, нечасто.

- Устал, наверное, - предположил Апыхтин.

- Все мы устали, старик. Ты сколько там еще намерен балдеть?

- Пожалуй, недельку побуду.

- На Троодосе был?

- Был и еще разок хочу смотаться… Тянет. Что Осецкий?

- Веселится. Носится по коридорам, как шутиха, везде успевает, везде нечто руководящее произносит. Кажется, он тебя замещает, а вовсе не я.

- Поменяйтесь.

- Я предлагал. Говорит, всему свое время. Впрягся - тяни.

- Тоже верно. Все, Андрей, будь здоров, до скорой встречи!

Апыхтин вышел из телефонной будки Центрального телеграфа, походил по залу, осмысливая услышанное, как бы заново оценивая каждое слово Басаргина, а минут через двадцать снова вошел в будку.

- Цыкин?

- А, Володя, - произнес Цыкин уставшим голосом, как это может произнести человек, с трудом оторвавшийся от важных бумаг. - Ты уже в городе?

- Еще в городе. Пафос называется.

- Да-а-а? - протянул Цыкин. На этот раз в его голосе прозвучало облегчение. - Ну, ты даешь… Похоже, понравилось? Домой не хочется?

- Ничего городишко, - ответил Апыхтин, мучительно пытаясь понять - что в словах Цыкина его насторожило. - Вино тут пока еще есть, море на месте, холода наступят не скоро.

- А наступят?

- Представляешь, кошмар - в январе температура воды понизится до двадцати градусов.

- Тепла?

- Вода не может понизиться до минус двадцати, иначе это будет уже не вода, это будет нечто иное.

- Вообще-то да, - согласился Цыкин. И замолчал.

И Апыхтин молчал.

- Через недельку будешь? - наконец спросил Цыкин.

- Постараюсь. - И Апыхтин опять замолчал, уже сознательно, понимая, что слова Цыкину почему-то даются с трудом, что он попросту не знает, как себя вести. То ли действительно устал, то ли не был уверен, что Апыхтин вернется когда-нибудь, то ли в кабинете у него сидели люди и он не мог вести себя свободно. - Как следствие? - спросил Апыхтин, вдоволь насладившись молчанием.

- Ковыряются.

- Успехи есть?

- Будь у них хоть какие-нибудь успехи, в тот же вечер по телевидению сообщат. Нас тут постоянно держат в курсе.

- Кого это нас?

- Горожан.

- Следователь был после моего отъезда?

- Заглядывает иногда, ходит, смотрит, вопросы задает.

- Ну ладно, будь здоров! Я еще позвоню. - И Апыхтин повесил трубку, не дожидаясь, пока Цыкин произнесет какие-то прощальные слова. Не хотелось слышать его прощальных слов, почему-то он решил, что может себе это позволить. Апыхтин представил себе растерянное лицо Цыкина, его мелковатые обостренные черты, представил, как, положив трубку, он смотрит в стену перед собой с недоумением и обидой.

Следующий был Осецкий.

- О! Володя! - закричал тот обрадованно. - Рад тебя слышать! Откуда звонишь?

- Пафос.

- Ты еще там?! Ну, молоток! Ну, завидую! Все! Решено! Отправляюсь по твоему маршруту! Не возражаешь?

- Чуть помедленнее, Игорь, чуть помедленнее… Я за тобой не поспеваю, стремительный ты наш.

- Это у меня есть! Это - да! На работе горю, сгораю дотла, а наутро, как волшебная птица Феникс, восстаю из пепла и снова за работу, снова за работу!

- Молодец, - одобрил Апыхтин. - Как вы там, не разорились еще, не посадили вас в долговую яму?

- Володя! Не переживай! Все прекрасно! Железобетонный вернул долг до копейки!

- Не может быть!

- Точно, Володя! Точно. Кандауров к ним наведался, с директором поговорил…

- Я не просил его об этом.

- Сам! Володя - сам! Приходит как-то ко мне, кто, спрашивает, ваш самый крупный должник? ЖБК - отвечаю. Разберемся, говорит, и уходит. Через неделю деньги у нас.

- Это хорошо. - Хотя и радостную весть сообщил Осецкий, но Апыхтин с огорчением ощутил, что не затронула она его, не растревожила, не обрадовала. - Как Басаргин? Справляется?

- Вполне. Тянет мужик. Без твоего блеска, конечно, без твоего шарма… Но тянет.

- А Цыкин?

- Вполне, Володя. Вполне. Ему бы немного легкости, прости за грубое слово, артистичности… Но чего нет, того нет. А что касается работы - на месте мужик. Мы тебя ждем, Володя!

- Дождетесь, - проговорил Апыхтин с нарочитой грубоватостью. - Уж недолго осталось. Что следствие?

- А вот тут, Володя, ничем порадовать не могу, - все с тем же напором ответил Осецкий. - Приходит иногда следователь, печальный весь из себя, вопросы задает, внимательно выслушивает, но по глазам его, опять же печальным, вижу, что нечем ему нас порадовать, нечего ему, бедному, сообщить. Еще один труп в городе. Молодая женщина.

- Разгулялись, значит, ребята.

Осецкий вдруг уловил в голосе Апыхтина странную нотку - явственно прозвучало удовлетворение, похоже, тот и не скрывал этого своего чувства.

- Не понял? - озадаченно переспросил Осецкий, хотя всегда понимал с полуслова и отвечал, даже не дослушав.

- Разгулялись, говорю, ребята, - Апыхтин даже не пытался исправлять оплошность и повторил те же слова, тем же тоном. - Я про убийц говорю.

- Знаешь, Володя, есть такая народная мудрость… Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал… И им недолго осталось куролесить, чует мое сердце - недолго.

- К тому идет, - проговорил Апыхтин отвлеченно, думая уже о своем. - До скорой встречи.

- Ждем, Володя! - успел произнести Осецкий - из трубки уже слышались короткие гудки.

Апыхтин прервал разговор на какую-то долю секунды раньше, чем требовали правила приличия. Получилось, что его уже не интересовал ответ Осецкого, он ему уже был не нужен.

Осецкий это понял.

Удивленно вскинул тонкую бровь, выпятил озадаченно губы. Не обиделся, нет, но был озадачен - раньше Апыхтин так себя не вел.

- Надо же, - пробормотал Осецкий и, отбросив все недоумения, снова углубился в чрезвычайно важные банковские документы. - Досталось мужику, ох досталось…

А Апыхтин, выйдя из Центрального телеграфа, медленно зашагал вниз по Тверской, миновал памятник Жукову, прошел в арку Иверских ворот, мимо собора Казанской Богоматери, и наконец перед ним распахнулся простор Красной площади.

Нет, не любовался он зубчатой стеной, занозистыми контурами башен, и черный кристалл Мавзолея его тоже не интересовал. Всего этого государственного великолепия он попросту не видел. Апыхтин снова и снова прокручивал вроде бы совершенно бестолковые разговоры со своими соратниками. Не все ему нравилось в них, ох не все.

Апыхтин понял ясно: не все хорошо в его хозяйстве, струятся там какие-то не видимые простым глазом течения, и чуть содрогается почва под ногами, как бывает перед сокрушительными землетрясениями. Он не пережил в своей жизни ни одного землетрясения, но чувство приближающейся катастрофы охватило его настолько ощутимо, что он даже поежился от какого-то внутреннего озноба.

Но не ужаснулся, нет, не забеспокоился. Опять пришло чувство удовлетворения, которое уловил в его голосе Осецкий.

Присев на белокаменные ступени Лобного места, Апыхтин достал из кармана свой новый паспорт и еще раз внимательно вчитался во все записи. Все было правильно, точно так, как он сам того пожелал. И даже прежняя прописка - Комсомольская улица города Кубы, затерянного где-то в глубинах Азербайджана. «Ищите, кому хочется, сличайте и уличайте, дорогие товарищи», - мысленно проговорил Апыхтин. Когда-то он бывал в Кубе, гостил у своего давнего друга Абдулгафара Абумуслимовича Казибекова и знал этот городок достаточно, чтобы ответить на уточняющие вопросы, которые, возможно, задаст дотошный дознаватель из какой-нибудь правоохранительной конторы.

Как-то само собой получилось, как-то вызрели в нем и сложились в слова законы, по которым он отныне вынужден жить. Законы были просты, кратки и не имели исключений - что бы ни произошло, какие бы обстоятельства ни подстерегли его на новом пути, полном опять же опасностей и риска.

Первый закон звучал так: «Даже самой малости не должен знать никто - только в этом случае ты выживешь». Второй закон уточнял первый, но в то же время был вполне самостоятелен: «Надеяться только на себя и все делать только самому - тогда ты выживешь». Третий закон оказался самым кратким: «Не торопись, но иди до конца, и ты выживешь».

Но при этом теплилось в нем чувство, которое его не покидало, - пренебрежение к самому себе и почти полное равнодушие к тому, чем все это для него закончится.

Апыхтин сидел на теплых камнях Лобного места, откинувшись назад и подставив лицо летнему солнцу. Он попытался свести все три закона в один, и через некоторое время ему это удалось - никто ничего не должен знать. Все сам и до конца.

- Да, только так, - повторил он, еще раз убеждаясь в том, что эти слова охватывают все в его предстоящей жизни. - Никто не должен знать, все только сам и до конца. Не торопясь, но до конца. И самое главное - высшая мера.

- Что ты задумал? - услышал он Катин голос за спиной.

- Да так, пустячок.

- Что ты задумал, Володя?

- Не приставай, он знает что делает, - ответил за него Вовка.

- Будь осторожен, Володя.

- Быть осторожнее просто невозможно.

- Не доверяй никому.

- Я знаю.

- Все только сам.

- Да, конечно.

- И не торопись.

Апыхтин осторожно скосил глаза, повернул голову, но ничего не увидел, только легкий холодок коснулся его лица, как если бы совсем близко пронеслась большая птица.

- Узнаешь меня в таком виде? - спросил он, даже не надеясь на ответ.

- Ты ничуть не изменился.

- Это хорошо или плохо?

- Ты не сможешь измениться. И не торопись.

- Я знаю.

- К нам не торопись. У тебя еще много дел.

И опять холодок, шелест сухих крыльев и тень по лицу от невидимой птицы.

- Пусть так, - пробормотал Апыхтин и, встав, отряхнул руки от мелкой каменной крошки. - Пусть так, - повторил он и в тот же вечер выехал поездом в свой город.

Вещей было немного, сумка потяжелела лишь на кусок колбасы и две бутылки водки, которые он купил в Елисеевском магазине. В купе, кроме него, никого не оказалось - с наступлением счастливых демократических времен поезда опустели, вокзалы оказались и вовсе ненужными. Какие поездки, какие друзья, родственники, старые знакомые, когда каждые полгода накатывают все новые волны нищеты и безнадеги?!

А престарелый президент не вылезает из больницы, сладкоголосая прислуга постоянно докладывает изголодавшемуся народу, что тот крепнет день ото дня, набирается сил и положение в стране держит под неусыпным, отечески заботливым контролем. Расстреляв собственный парламент, расшвыряв ближние и дальние народы, теперь он звонит состоятельным подельникам по обе стороны океана и клянчит, клянчит, клянчит денег. Умирают от голодовок учителя, ложатся на рельсы шахтеры, травятся тухлятиной детские сады, сотни тысяч беспризорных мерзнут в подвалах и подворотнях, а верные соратники президента с непроизносимыми фамилиями носятся между банками, не зная, куда положить больше, куда положить меньше, яростно ссорятся, доказывая друг другу, чем виллы в Испании предпочтительнее вилл на Кипре и чем парижские квартиры уступают квартирам в Майами.

Обо всем этом Апыхтину доложил вагонный репродуктор, пока он пил лучшую в мире водку и закусывал лучшей в мире колбасой. Проносились мимо окна лучшие в мире пейзажи и беднейшие в мире деревни. Паслись козы по обочинам, и зрел в пьяной голове банкира план - коварный и безжалостный.

Наутро Апыхтин проснулся уже в своем городе. Поезд приближался к вокзалу, проводник ходил вдоль вагона и стучал в двери, поднимая немногих заспавшихся пассажиров. Спал Апыхтин одетым, поверх постельного белья, поэтому поднялся быстро и легко.

С вокзала он вышел с легкой опаской, но, как оказалось, совершенно напрасно. Несмотря на то что в городе Апыхтина знали многие, в это утро никто не обратил на него внимания, никто не узнал.

На частнике Апыхтин добрался до ближайшей гостиницы, сознательно выбрал неважную гостиницу, поселился в отдельном номере и в тот же день присмотрел себе недалеко от центра двухкомнатную квартиру. На следующее утро оформил документы, заплатил деньги и прописался в ней, сразу став полноправным гражданином города.

Чтобы все это произошло быстрее, пришлось отдать триста долларов, но Апыхтин не жалел о них. И еще пятьсот долларов сверху он отдал на следующий день при покупке и оформлении «жигулей», почти тысячу с него взяли за автомобильные права и еще семьсот за телефон. Его поставили в тот же день, и, подняв трубку, он убедился, что все в порядке, гудок гудит, номера набираются.

Полный день у него ушел на покупку мебели. Апыхтин купил польский раскладной диван, журнальный столик, два кресла, кухонный набор, шесть стульев и платяной шкаф, сработанный местным комбинатом из прессованных опилок. Оставшиеся несколько часов он потратил на покупку посуды, полотенец, постельного белья и прочих мелочей. Из старой своей квартиры не взял ничего - как бы не проколоться на каком-нибудь пустяке, как бы не уличили его при обыске, а что обыск будет, он допускал. Так вот, чтобы не обвинили его в ограблении банкира Апыхтина, чтобы не посадили - чего не бывает - за убийство жены и сына, не взял он в своей квартире даже самой малой мелочи.

И была еще одна причина: на всем были знаки крови, убийства, предсмертных криков, агонии, на всем оставалась невидимым дрожащим слоем боль прежней жизни.

Развесив шкафчики, расставив мебель, распихав по полкам тряпье, Апыхтин еще раз обошел свое новое жилище и в общем-то остался им доволен. Холодильник был пуст, но уже работал, готов был принять и напитки, которые, Апыхтин знал, ему понадобятся, и закуску, которая тоже не помешает.

По телевизору шла обычная вечерняя передача 1999 года. Заканчивался век, заканчивалось тысячелетие, а многочисленные и какие-то остервенелые провидцы в один голос предрекали конец света - если не в этом году, то в следующем обязательно. Наводнениями грозили, землетрясениями, космическими катастрофами.

- Поживем - увидим, - пробормотал Апыхтин, послушав предсказания. - У меня еще есть время, а там пусть будет как будет… - Он еще раз окинул беглым взглядом свое жилище. - Хорошо все-таки быть банкиром, даже в прошлом. - Рука его как бы сама собой потянулась к телефону, но он тут же остановил себя. - Нельзя, старик. Ни в коем случае. Никогда и ни под каким предлогом ты не позвонишь из этой квартиры по делу.

В эту ночь Апыхтину не спалось, он долго ворочался, штор на окне не было, и прямо в лицо ему бил сильный лунный свет, а сама луна корчила рожи, притворяясь то одним знакомым ему человеком, то другим. Наконец Апыхтин не выдержал, встал, включил телевизор.

И попал как раз на ночной выпуск последних известий.

Показывали убийство, случившееся этим же вечером. Машины, фары, ночь, мелькающие тени людей, залитые кровью ступеньки, площадка дома, взбудораженные старухи, которые что-то лопотали, совершенно счастливые от внимания, которое уделяли им корреспонденты. Одна из них видела мелькнувшую тень, другая слышала крик, третья почувствовала что-то тревожное, даже опасное и об этом тоже говорила подробно, увлеченно, с горящими глазками и пылающими щечками. Потом пронесли человека в окровавленной простыне.

Наконец пробился голос диктора, и Апыхтин понял, что случилось. В подъезде собственного дома убили владельца автозаправочной станции. Показали его портрет - улыбающийся молодой парень на фоне моря. Кто знает, может быть, сняли его как раз на Кипре, может быть, даже в бухте Афродиты…

Апыхтин знал этого человека.

Года полтора назад он брал кредит в банке, Апыхтин долго этот кредит не давал, наконец дрогнул. Все деньги парень вернул месяца два назад, успел все-таки, не подвел банк, подумал Апыхтин с печальным равнодушием, но тут же снова насторожился, услышав последние слова диктора.

- Без сомнения, это заказное убийство, из тех, которые в нашем городе последнее время стали обычными, - сказал диктор. - По всей России идет передел топливно-энергетической собственности, затронул этот передел и нас…

И вдруг Апыхтин увидел на экране Юферева.

- Что вы можете сказать по поводу убийства? - Молодой нахальный корреспондент сунул Юфереву микрофон чуть ли не в самый рот.

- Что сказать… Следствие покажет. Пока рано делать выводы, хотя версии строить можно.

- И какие же это версии?

- Учитывая характер коммерческой деятельности пострадавшего…

- Он владелец автозаправочной станции, верно?

- Да. Это вполне может быть заказное убийство.

- Оно типичное заказное? Или в нем есть какие-то особенности, отличия, подробности, которые ранее не встречались?

- Все встречалось и ранее, - Юферев устало махнул рукой. - Разве что…

- Ну-ну! - поторопил корреспондент, ухватившись за невольную оговорку Юферева.

- Все-таки убийство это, на мой взгляд, отличается от подобных… Дело в том, что… Обычно в таких случаях используется пистолет с глушителем…

- А здесь был нож?

- Да, в данном случае убийца применил холодное оружие.

- Насколько мне известно, это не первый случай за последнее время, когда вы сталкиваетесь с убийством, исполненным, если можно так выразиться, с помощью ножа?

- Можно выразиться и так, - чуть заметно усмехнулся Юферев причудливости вопроса.

- Ведь еще не раскрыто убийство семьи банкира Апыхтина, верно?

- Да, преступники пока не задержаны.

- Но у вас есть хоть какие-нибудь наработки?

- Есть.

- И вы можете ими поделиться?

- Нет.

- Почему?

- В интересах следствия.

- Но характер убийства здесь тот же? Как вы думаете, есть у всех жертв что-то общее, они чем-то объединены?

- Разве что личностью убийцы. Никакой другой связи я не вижу.

- Вы хотите сказать…

- Ничего больше я сказать не хочу.

- Ну и молодец! - вырвалось у Апыхтина, который прослушал это мимолетное интервью в свете фар от сгрудившихся милицейских машин, «Скорой помощи», спецназа и прочих затронутых убийством служб.

Оставалось еще одно небольшое дело, которое необходимо было выполнить Апыхтину. Выключив телевизор и посидев перед пустым экраном, он собрался и вышел на улицу. Город был почти пуст - после подобных ночных передач мало находилось желающих подышать свежим воздухом, погулять под луной, посидеть с нежным или нужным человеком в тени деревьев. Впрочем, нежный и нужный часто оказывается одним и тем же лицом.

За последние несколько дней Апыхтин уже пообвыкся со своим новым обликом, убедился, что он сильно изменился и вряд ли кто узнает в длинном, поджаром рыжем детине с короткой стрижкой председателя банка.

Он шел к своему прежнему дому. То ли вид у него был достаточно внушительный, то ли просто повезло, то ли высшие силы готовили его для дел более важных, а потому берегли и охраняли, но он поднялся на свой этаж, так никого и не встретив.

Войдя в квартиру, Апыхтин постоял в темноте, не решаясь включить свет: вдруг увидит нечто такое, чего видеть ему нельзя, чего он попросту не выдержит? Но все-таки щелкнул выключателем. Прихожая озарилась слабым желтоватым светом. Апыхтин опять помедлил, прежде чем войти в комнату. Ничего здесь не изменилось после его отъезда на Кипр. Хотя нет, изменилось - появился ковер, видимо, Алла Петровна забрала его из чистки и положила там, где он обычно лежал.

Апыхтин бегло осмотрел комнаты и тут же прошел в ванную. Он хорошо помнил эту плитку, которая ничем не отличалась от всех прочих, разве что слегка, совсем незаметно, на какие-то доли миллиметра выступала над остальными. Но поскольку она была в самом низу, да еще в глубине, под ванной, на нее наверняка никто не обратил внимания.

Апыхтин несколько раз ударил по плитке кулаком, но она оставалась на месте. Тогда он поступил решительнее - ударил ее носком туфли. За плиткой была пустота, поэтому она раскололась легко. Сунув руку в провал, Апыхтин вынул сверток, тяжелый сверток в чистой белой тряпке, бывшей наволочке, которую он как-то похитил у Кати.

Внутри лежал хорошо смазанный пистолет Макарова. Чистый пистолет - нигде не украденный, не числящийся ни в одном розыске, пистолет, чьи контрольные пульки не лежали ни в одной картотеке. Когда есть немного лишних денег, можно достать не только надежный паспорт, можно купить не только квартиру и машину, но и такую вот игрушку с двумя запасными обоймами.

Когда-то долго колебался Апыхтин, прежде чем купить пистолет, но сейчас вдруг понял - высшие силы уже тогда, три года назад, знали, что придет день и придет час, когда ему понадобится пистолет, высшие силы тогда уже знали, что произойдет через три года, и дали ему немного пожить, дали немного счастья.

А потом сказали - пора.

Время его вышло, и пробил час, когда пистолет понадобился.

Расположившись на кухне за столом, он тщательно, не торопясь, удалил всю смазку, протер пистолет, вложенную в него обойму, протер две запасные обоймы, сделал несколько холостых щелчков, убедившись в том, что пистолет к работе готов. После этого вогнал обойму в рукоятку, вдвинул первый патрон в ствол и опустил предохранитель.

Все.

Теперь пистолет действительно был готов к работе.

Уже погасив свет, выйдя на площадку и заперев за собой дверь, Апыхтин вдруг остановился, что-то его обеспокоило. Он снова вошел в квартиру и вынул из пластмассовой корзины, стоявшей в ванной, белую промасленную тряпку.

Это была бы неприятная ошибка.

Тряпку со следами машинного масла он бросил в мусорный ящик, пройдя два или три двора. Какая-то нечеловеческая осторожность проявлялась в самых невинных его поступках. Днем он снова носил большие, чуть затемненные очки в тонкой золотой оправе. Теперь даже специалист не смог бы обнаружить на его глазах накладные линзы. Купил себе тонкие лайковые перчатки и везде, где только мог, был в них, в этих перчатках. Если жара не позволяла надеть их, он, выходя из дома, смазывал пальцы тонким слоем клея, который начисто скрывал все отпечатки. Пистолет Апыхтин решил держать при себе за поясом, но сзади - свободный легкий пиджак полностью скрывал все выступы на спине.

Пройдя по безлюдному, залитому лунным светом городу, он вдруг понял, что хочет позвонить Кандаурову.

- Пора, Костя, пора, - пробормотал он, подходя к длинному ряду телефонов, установленных недалеко от центра рядом с автобусными, троллейбусными остановками.

Телефон у авторитета был с определителем номера, в трубке долго пищали разноголосые перезвоны, и наконец, словно после мучительных колебаний, Кандауров поднял трубку.

- Алло, - сказал он настороженно. - Кто нужен?

- Кандауров нужен.

- Кто говорит?

- Ладно, Костя, ладно… Апыхтин говорит.

- Володя! - радостно заорал Кандауров. - Приехал?!

- Нет еще, еду.

- Откуда звонишь?

- Остров есть такой в Средиземном море… Кипр называется.

- Ты еще там?!

- Осталось не то два, не то три дня… Как вы там поживаете?

- По-разному, Володя, по-разному.

- Другими словами - плохо?

- Сказать, что сплошь одна радость безмерная… Нет, так сказать нельзя. Помнишь, в наш банк одно время зачастил мужик за кредитом… Автоколонку собирался строить, помнишь?

- Построил?

- Сегодня вечером завалили мужика.

- За что?

- За что могут завалить, - вздохнул Кандауров. - Денег хотели.

- А он не давал?

- Не давать он не мог… Или мало давал, или не тому.

- Он же под твоей «крышей» был? - Апыхтин нанес удар сознательный, болезненный.

- Был.

- И я был.

- Ты и сейчас под моей «крышей».

- Да? - удивился Апыхтин. - Надо же…

- Володя, - тихо проговорил Кандауров, - не надо так со мной… Мне сейчас плохо, но я разберусь. Прошло совсем немного времени, Володя, совсем немного. Это тебе в дальних путешествиях кажется, что все произошло очень давно.

- Мне так не кажется.

- Прости, я плохо сказал.

- Какие успехи, Костя?

- Я вышел на бабу, которая их знала. Они ее зарезали в ту же ночь. Точно так же. Юферев вышел на мужика, который мог кое-кого опознать… Результат тот же.

- Вас опережают?

- Юферев вычислил машину, на которой они были в тот день… Оказался пустой номер - ее за день до этого угнали. Есть еще одна баба, Юферев ее знает, но мне выдавать не хочет. Ну ничего, выдаст.

- Вас опережают, Костя? - повторил Апыхтин.

- Да! - заорал Кандауров. - Но это не всегда так будет, Володя! Это не продлится слишком долго! Дай немного времени!

- Бери, - сказал Апыхтин с равнодушием в голосе. Он знал, что это вот спокойное, усталое, снисходительное равнодушие заденет Кандаурова сильнее всего, тот поймет, что в него просто не верят, его не берут в расчет.

- Бей, Володя, бей… Я все стерплю… Но из этих отморозков я буду вытаскивать жизнь по одной жиле! Понимаешь, по жилке!

- Можно и так, - согласился Апыхтин. - Пока, Костя! Приеду - позвоню. Удачи тебе! - И повесил трубку.

Когда на следующее утро Юферев приблизился к своей конторе, из серого «мерседеса» ему навстречу вышел Кандауров - в светлом пиджаке, светлых брюках и в кожаных плетеных туфлях. Во всем его облике была легкость, порывистость, готовность немедленно куда-то мчаться, преодолевать препятствия и одерживать победы.

- Привет, капитан! - Он по касательной приблизился к Юфереву и на ходу пожал ему руку.

- Привет, Костя. - Юферев настороженно покосился на Кандаурова. - Что хорошего в жизни?

- Звонил Апыхтин.

- И что?

- Послал.

- Правильно сделал. Откуда звонил?

- С Кипра.

- Понятно, - Юферев озадаченно склонил голову набок. - Хорошая была слышимость?

- Как с соседней улицы.

- Понятно. Когда грозится приехать?

- Говорит, побудет еще несколько дней на солнышке.

- То есть он и сам вроде бы не знает точной даты приезда?

- Вроде того, - Кандауров недоумевающе посмотрел на Юферева. - А что, это важно, приедет он сегодня вечером или завтра утром?

- Обычно, когда люди едут за рубеж, у них уже есть обратный билет на определенный рейс.

- Может быть, это не касается банкиров?

- Как я понимаю, есть разговор? - Юферев открыл дверь, пропустил вперед Кандаурова и следом вошел сам.

- Есть. - Кандауров сел в кресло у окна, закинул ногу на ногу, подождал, пока и Юферев усядется за свой стол.

- Говоришь, Апыхтин послал тебя подальше?

- Не то чтобы послал… Дал понять, что я не тот человек, за которого принимал меня раньше. Разочаровался. Прозрел. Что-то примерно в этом смысле. - Кандауров поднялся, подошел к окну, отбросил штору в сторону, распахнул раму. - Какие новости, капитан? Поделись тайнами!

- Нет, Костя. - Юферев помолчал, потом подошел к окну и задернул штору. - Не поделюсь.

- Почему?

- Не умеешь ты с тайнами обращаться. Тайна - опасное оружие, когда оно в крепких руках, но стоит этому оружию попасть в руки дурные и бестолковые, оно тут же превращается в труху. Или же оборачивается против того, кто им владеет. Недавно мы с тобой имели возможность убедиться в этом.

- И какую же ты мне тайну выдал?

- На щечке родинка. - Юферев в упор посмотрел на Кандаурова. - Как только я сказал тебе про эту родинку, наутро появился труп.

- Виноват, - Кандауров развел руки в стороны. - Виноват, Саша. Но жизнь продолжается… Слышал я вчера твои показания по телевизору.

- Это были не показания. Показания - что-то совершенно другое.

- У тебя же есть еще одна баба… Давай вместе раскрутим, а?

- Ни за что, Костя. Раскрутка - не по твоей части.

- Я буду ее беречь, как… Как не знаю что. Без тебя слова не произнесу!

- Нет, Костя. Но кое-чем могу поделиться, - неожиданно произнес Юферев, вспомнив: есть у него нечто такое, что можно без большого риска показать Кандаурову. Он вынул из папки небольшой целлофановый конверт со сторублевкой, которую изъял у продавщицы.

- Смотри. - Он положил конверт на стол. Кандауров осторожно приблизился к столу и склонился над конвертом. Некоторое время рассматривал его, не решаясь прикоснуться, потом поднял глаза на Юферева.

- Что это? - спросил он.

- Сотня.

- Вижу, что сотня, а какой в ней смысл?

- Она побывала в руках убийцы.

- Точно?! - восхитился Кандауров.

- Да.

- Как же ты сумел, Саша?

- Работаем, - не мог не улыбнуться Юферев, видя, с каким восторгом уставился на него Кандауров.

- Значит, на ней есть его отпечатки?

- Отпечатков у меня полная папка. Я же тебе говорил.

- Да, было дело, - согласился Кандауров - до него начало доходить, что сотня в прозрачном конверте никак не поможет ему выйти на убийцу. - Ну и что эта сотня? - спросил он уже разочарованно. - Куда ее можно засунуть?

- Эта сотня побывала в руках убийцы, - терпеливо повторил Юферев. - Тот вынул ее из пачки таких же и отдал продавщице - расплатился за пиво. Продавщица видела у него целую пачку. Да он и не скрывал, наоборот, выставлял напоказ.

- Ну? - настороженно кивнул Кандауров.

- Он расплачивается сотнями, которые еще не были в употреблении. Пачка совершенно новых сотен. Номера идут подряд. И индексы на всех купюрах одинаковы.

- Такие деньги можно получить только в банке, - сказал Кандауров.

- Правильно. Скажу больше - эти деньги выданы в банке Апыхтина.

- Кому?

- Они не знают. Выдали - и все. Во всяком случае, так меня заверили.

- Как же нам на него выйти?

- Способ один - схватить его за руку, когда он будет расплачиваться деньгами этой серии, - Юферев постучал пальцем по целлофановому конверту.

- Не понял?

- Повторяю для тупых… Схватить или узнать его можно только в момент расплаты.

- Но это невозможно!

- Почему? - Юферев передернул плечами. - Вполне.

- Не тяни, капитан! Ты же видишь, что я весь горю от страсти и нетерпения!

- Вся душа моя пылает, вся душа моя горит, - усмехнулся Юферев. Он, похоже, сам наслаждался разговором, поскольку только сейчас, когда Кандауров был в кабинете, пришла ему в голову мысль простая и ясная.

- Значит, так… Если женщину, на которую мы с тобой вышли в ресторане «Пуп Земли», утром нашли мертвой, то это говорит о том, что наше с ней общение кто-то засек, кто-то увидел и сделал свои поганые выводы.

- Та-а-ак, - протянул Кандауров, уставившись в одну точку на стене. - Так, капитан…

- Да, Костя, да… Они были в тот вечер в ресторане «Пуп Земли».

- Понял! Я все понял! - Глаза Кандаурова сузились, лицо напряглось и побелело, он вскочил и рванулся к двери. - Я пошел.

- Стой! - закричал Юферев. - Сядь! И слушай! Я не все еще сказал! А ты не все понял! Значит, так… Они бывают в твоем ресторане. И, вполне возможно, расплачиваются такими вот деньгами, - Юферев придвинул конверт к себе. - Запиши номер и серию. Проведи работу со своими официантами, кассирами, барменами. Если, конечно, это твои люди, если они не работают на отморозков.

- Что?! - заорал Кандауров. - А ну повтори! Ты сомневаешься в моих ребятах?!

- Предупреди об осторожности, чтобы не выдали себя, если увидят у кого-то в руках новые сотни с такими номерами, - негромко, медленно произнес Юферев.

- Они жрали мой харч! - ужаснулся Кандауров новому своему открытию.

- Ты, Костя, конечно, крутой мужик, - улыбнулся Юферев, - но знаешь… Не предпринимай ничего без меня. Договорились?

- Как только я почувствую, - Кандауров покорно склонил голову, - что события выходят из-под моего контроля…

- Ты этого уже не почувствуешь, - печально сказал Юферев.

- Почему?

- Потому что к тому времени ты уже ничего не будешь чувствовать.

- Ты, Саша, только что сказал, что я крутой мужик, но ты не знаешь, насколько я крутой.

- Значит, не обещаешь?

- Как только я почувствую…

- Желаю удачи, - Юферев поднялся и протянул руку.

- Спасибо, Саша! - Кандауров протянул свою холодную сухую ладонь. - Я отработаю.

- Не возражаю.

- Не веришь?

- Костя… Зачем тебе моя вера или мое неверие… Жизнь сама все расставит по своим местам. И каждый получит то, что заслужил. И где-то там, - Юферев взглянул на потолок, - уже для всех приготовлены подарки. Кому бесславье, а кому бессмертие.

- Ох и выпьем мы с тобой, Саша, ох напьемся! Не откажешься?

- Был бы повод.

Если у Кандаурова еще остались какие-то восторженно-наивные представления о себе и своих возможностях, то Юферев знал, как мала вероятность того, что тому удастся воспользоваться наводкой, которую он ему давал, он знал, как тяжело дается каждая самая маленькая зацепка.

А Кандауров радовался, как дитя, будто уже знал столь ненавистных ему отморозков в лицо, знал их имена, адреса и все, что требовалось для того, чтобы вытянуть из них жизнь по жилке, по тоненькой, болезненной жилке.

- Найдется повод, капитан Юферев!

Ушел Кандауров, ушел окрыленный, а Юферев все продолжал смотреть на дверь, которая с грохотом захлопнулась за городским авторитетом. Юферев знал слабое место Кандаурова - тот не ведал страха.

И это было плохо.

Страх должен быть у всех. Страх - это мощное защитное средство. Он остановит в трудную минуту, предупредит молча и незаметно, так что окружающие даже не догадаются, что же заставило тебя отступить, когда, казалось бы, нет никакой угрозы. Именно страх заставит искать другой выход, другой путь, и ты найдешь его и уцелеешь, выживешь, спасешься. А если нет страха, все кажется легким и доступным, и ты ступишь, ступишь на смертельно опасный, роковой путь без тени сомнения и беззаботно пойдешь по этому пути, не зная даже, что каждый шаг необратим и что путь твой закончится быстро и печально.

Все это хорошо знал Юферев, но это были скорбные знания, они нисколько его не радовали. Впрочем, все знания скорбные, потому что подтверждают одно - скромность человеческих возможностей и скоротечность жизни.

Выйдя из кабинета следователя, Кандауров пересек залитую солнцем площадь, раскрыв дверцу, скользнул в затемненную прохладу «мерседеса» на кожаное сиденье.

- «Пуп Земли»! - весело сказал Кандауров.

- Хорошие новости? - спросил водитель, он же телохранитель, он же доверенное лицо. И человек, тоже не ведающий страха.

- В этой конторе не бывает хороших новостей! - рассмеялся Кандауров.

- Тоже верно, - согласно кивнул водитель.

- Но на этот раз, Юра, плохие новости не для нас!

- Неужто нащупал мент отморозков?

- Знаешь, нащупал.

- Он может… Бульдожья хватка.

- Но и мы должны себя показать!

- Покажем. - Водитель кивнул тяжелой головой с такой убежденностью, будто Кандауров подробно рассказал ему, что и как надо делать, чтобы взять отморозков немедленно. - Покажем, Костя, не сомневайся. Догоним и еще раз покажем.

Из машины Кандауров выскочил еще до полной остановки. Бросил за собой дверцу открытой и взбежал по ступенькам в ресторан «Пуп Земли».

В эти утренние часы зал был пуст, прохладен, затемнен, и Кандауров в светлом костюме пронесся между столиками каким-то светлым, радостным пятном. Директор, Трефилов, оказался на месте, и едва войдя в кабинет, Кандауров тут же плотно закрыл за собой дверь и повернул ключ.

Трефилов был толст, лыс, румян. Он молча наблюдал за действиями Кандаурова из-под полуприкрытых век, и ни одна румяная складка на всем его обильном теле не дрогнула.

Кандауров резко придвинул к столу подвернувшийся стул, сел на него и положил кулаки на стол.

- Так! - сказал отрывисто. - Сидишь тут, балдеешь и ничего не знаешь! Да?!

- Здравствуй, Костя. - Трефилов протянул плотную тяжелую ладонь, и Кандаурову ничего не оставалось, как пожать ее, даже чуть приподнявшись со стула. Хотя он и сам назначил Трефилова на это место, но в том было столько невозмутимого достоинства, что со стороны могло показаться, что ресторан принадлежит ему, Трефилову, а уж никак не Кандаурову.

- Привет, Толик!

- Хорошо выглядишь… Молод, бодр, красив… Мне бы вот так… Но бог не дал.

- Ему виднее, - сказал Кандауров, предлагая закончить пустой треп и перейти к делу.

- Есть новости?

- Да.

- Говори.

- Эти отморозки посещают наш ресторан.

- Даже так! - Глаза Трефилова первый раз открылись полностью, и светлые жиденькие бровишки чуть приподнялись, хотя лоб остался таким же гладким. - Это точно?

- Не исключено, что расплачиваются они сотенными купюрами. Совершенно новыми. Только что из банка. Вот номер одной из них, вот серия, - Кандауров положил на стол перед Трефиловым бумажку, которую прихватил в кабинете Юферева.

- Моя задача?

- Собери всех… И проведи разъяснительную работу. Они должны отлавливать такие деньги. И засекать людей, которые ими расплачиваются.

- Разумно, - кивнул Трефилов. - Как же тебе, Костя, удалось это узнать? - Трефилов указал взглядом на бумажку.

- Удалось, - Кандауров не стал вдаваться в подробности.

- Я так понимаю… Этими деньгами с ними кто-то расплачивается за услуги, - медленно проговорил Трефилов.

- Может быть, - ответил Кандауров, замечание Трефилова его не заинтересовало. - Дело в том, что…

- Подожди, Костя, подожди, - Трефилов положил румяную свою руку на сероватую ладонь Кандаурова. - По причине своей отмороженности они не понимают того, что деньги эти тянутся не только к ним, но и к заказчику.

- Не понял?

- Далеко не каждый в состоянии расплатиться деньгами, на которых номера шли бы один за другим, все бумажки были бы одной серии да еще в банковской упаковке. Ты, например, не сможешь. И я не смогу.

- А кто сможет?

- Апыхтин смог бы. - Полусонные глаза Трефилова не мигая смотрели на Кандаурова - осознал ли тот все сказанное?

- Апыхтин? Не думаешь же ты, что он оплатил убийство собственной семьи?

- Нет, Костя, я так не думаю.

- Значит…

- Да, Костя, да, - твердо произнес Трефилов. Он все так же сидел неподвижно за своим столом в расстегнутой на груди белой рубашке с подкатанными рукавами, в рубашке настолько свежей, что, кажется, всего пять минут назад вынул ее из фабричного пакета.

- Будем работать. - Кандауров поднялся и, подойдя к двери, повернул ключ. - Ты свою задачу понял?

- Вполне.

- Исполнение немедленное.

- Через полчаса сеть будет заброшена.

- Это… - Кандауров помолчал. - Предупреди ребят об осторожности. Потому - отморозки. Самим ничего не предпринимать. Выходить на меня. Сразу выходить на меня.

- Само собой… Костя, скажи, ты все услышал, что я сказал сейчас?

- Да, Толик. Я все услышал.

- Тогда ладно. - Трефилов вскинул одну бровь, видимо, сомневаясь в том, что Кандауров действительно понял как надо.

- Все в порядке, Толик, все в порядке, - заверил его Кандауров, покидая кабинет.

На третий вечер в ресторане «Пуп Земли» появились совершенно новые сотни. Их номера отличались лишь последними двумя цифрами. И хотя внешне ничего не изменилось в шумном, задымленном зале, опытный человек мог бы, наверно, ощутить неожиданно возникшую напряженность, некоторую нервозность. У официантов исчезла вальяжная расслабленность, они сделались строже, суше, настороженнее, будто ожидали, что вот-вот прогремит автоматная очередь и, кто знает, кто знает, кому достанется больше, кому меньше.

Но бармен, молодой парень с какими-то опереточными усиками, какие могут быть только у профессионального сводника или карточного шулера, повел себя не слишком хорошо. Новые сотни попали именно к нему, и он вместо того, чтобы бросить их в ящик, сделать свое барменское дело и уж потом рассмотреть деньги повнимательнее, принялся тут же как загипнотизированный всматриваться в цифры номера.

- Что-то не так? - спросил посетитель, который расплатился сотнями за какой-то там причудливый коктейль.

- Да нет, ничего, - смутился бармен. - Все в порядке.

- Только сегодня напечатал, - улыбнулся мужик, показав щелочку между зубами. - Еще не просохли.

- Оно и видно, - поддержал шутку бармен и тут же совершил еще одну ошибку - ушел в подсобку, чтобы позвонить директору. Он уже набрал номер, успел сказать несколько слов, что-то вроде «есть», «состоялось», «клюнуло», как разговор пришлось прервать - в приоткрытую дверь подсобки прямо из зала заглядывал мужик со щелочкой между верхними зубами.

- Слушай, а трубочки ты не дал… На трубочках экономишь?

- Я перезвоню, - сказал бармен и положил трубку. - А на чем же еще, - обернулся он, - конечно, на трубочках… Но зато я работаю без недолива.

- А с этим мы еще разберемся. - На этот раз ни в словах, ни в глазах мужика не было и следов улыбки.

- Проверь хоть сейчас! - усмехнулся бармен из последних сил.

- Проверим. - Мужик отошел к своему столу, поставил стаканы с коктейлем и тут же вернулся к двери, в которую только что заглядывал - она уже была заперта. Это было самое лучшее, что сделал бармен за последние несколько минут. Отойдя, мужик увидел бармена уже за стойкой. Несколько человек что-то заказывали, мелькали бутылки с водкой, с соками, глухо звенели кубики льда. Мужик вернулся к своему столику, за которым сидели два его товарища, некоторое время молчал.

- Что-то он к моим деньгам приглядывался, - проговорил он.

- Сейчас везде приглядываются, подделок боятся, - ответил чем-то неуловимо похожий на него собутыльник, хотя внешне они отличались - собутыльник был худ, с длинными баками и залысинами. Отпив сразу полстакана коктейля, он рассмеялся, и оба его товарища тут же опустили головы, чтобы не видеть хохочущего рта с почерневшими зубами.

- Не так он их рассматривал, - продолжал мужик, который принес коктейли. - Деньги так не рассматривают. Он вроде бы узнавал их… И задергался. Я вижу, когда люди начинают дергаться. Чего ему дергаться? Я же не заказал кровь шакала или яйца крокодила… Я заказал коктейль с водкой и вермутом… Чего ему дергаться?

- Да он и не дергался, - заметил третий, с короткой прической и накачанной шеей. Что-то выдавало в нем не то борца, не то боксера. Наверное, он когда-то занимался все-таки борьбой - одно ухо у него было заплывшим, у борцов это бывает - ломаются хрящи во время захватов.

- И тут же бросился по телефону звонить… Что делает человек, который не успел договорить, а ему помешали?

- А что он делает? - спросил гнилозубый.

- Кладет трубку рядом с аппаратом, устраняет помеху и возвращается, чтобы договорить. А этот задергался… Как-то перепуганно бросил трубку на рычаг, я, говорит, перезвоню.

- Ладно, хватит, - сказал борец. - Неважно, показалось это тебе или на самом деле было… Линять надо.

- Правильно, - кивнул щербатый. - Линяем. - И он залпом выпил свой коктейль. - А ты, Алик, останешься, - сказал он борцу. - Ты с кем-то поздоровался вон в том углу? Подсядь к ребятам, потрепись.

- И что?

- Побудь здесь немного, - ответил щербатый. - Побудь. Посмотри по сторонам.

Когда Кандауров и несколько охранников вошли в зал с разных сторон, столик, указанный барменом, был пуст. Стулья стояли в стороне, как бывает, когда посетители уходят неожиданно, спешно. В бутылке осталась водка, шашлыки были съедены наполовину, и только стаканы от коктейлей были пусты - их выпили быстро, залпом, чуть ли не на ходу. В пепельнице лежали окурки, из оставленной пачки торчало несколько штук. Не просто уходили - убегали.

Значит, почувствовали опасность.

Кандауров стоял над столом, раскачиваясь с носков на каблуки. Несколько его ребят остановились в стороне, ожидая указаний.

Подошел официант.

- Убрать? - спросил он Кандаурова.

- Да, конечно… Хотя нет, постой! - Неожиданно пришла шальная мысль - сделать подарок Юфереву, расплатиться наконец с ментом, вернуть ему хоть часть долга. И к своим долгам, и к чужим Кандауров относился с болезненной остротой. Отдать долг, получить долг - это было не просто признаком порядочности, за этим стоял закон - суровый и безжалостный. Невинные слова «За тобой должок, приятель!» могли звучать смертным приговором, благодушным укором, просто напоминанием. И никто не мог сказать наверняка, в каком смысле они произнесены. В следующую секунду их смысл мог поменяться на противоположный в зависимости от совершенно неуловимых вещей - неудачного или удачного слова, жеста, взгляда.

- Так что со столом-то, Костя? - напомнил официант, выводя Кандаурова из шалой его задумчивости.

- Не прикасаясь ни к единому предмету, не расхватывая недопитой водки и недоеденных шашлыков, - Кандауров оглянулся по сторонам и поманил пальцем еще одного официанта, - берете стол и выносите из зала. Задача ясна?

- Кроме одного…

- Ну?

- Что из зала - ясно, но куда?

- Куда? - Кандауров задумался ровно на одну секунду. - В кабинет директора. Господина Трефилова.

Когда два официанта, подхватив стол с двух сторон, пронесли его по проходу через зал и скрылись в подсобных помещениях, это маленькое происшествие осталось совершенно не замеченным посетителями. Мало ли какие проблемы могут возникнуть у обслуги! Может, ножка у стола надломилась, может, скатерть решили заменить вместе со столом, может, кто-то, не выдержав обильного возлияния, повел себя не совсем аккуратно… А скорее всего где-то в глубинах ресторана «Пуп Земли» намечалась пьянка для избранных, вот и понадобился стол.

Ресторан продолжал гудеть, по стенам носились в какой-то сатанинской пляске разноцветные блики, на возвышении начинался стриптиз.

Публика оцепенела от внешних эффектов и внутренних позывов, постепенно привыкая к высшим достижениям западной цивилизации.

Кандауров подошел к бару, поставил локоть на стойку, подперев голову, и некоторое время смотрел на бармена почти без всякого выражения. Точно таким же взглядом он мог рассматривать упавший с дерева лист, пустую рюмку, хлебную корку - сожаление, разочарование, бесконечная печаль.

- Ты хоть сам-то понимаешь, какое ты дерьмо? - спросил он наконец.

- Костя… - произнес бармен и дальше продолжать не стал, прижав обе руки к груди.

- Ты получил от них деньги? Получил. Убедился, что это те самые деньги, которые мы ждем третий вечер? Убедился. Какого хрена ты принялся прямо у них на глазах рассматривать их, мусолить и что-то там нащупывать? Ты кретин, да? Давай сюда эти сотни!

- Костя… - Бармен осторожно положил на стойку несколько новеньких купюр.

- Зачем ты бросился к телефону, когда они не успели отойти на два шага?

- Боялся, что уйдут!

- Врешь! По их столу не видел, что им еще два часа сидеть? Не видел, что стриптизерки наши только-только начали всякие свои места показывать? Усомнился я в тебе, крепко усомнился. Дрогнуть перед такой шелупонью! Ты же дома, Жора! Мы же круче, Жора! Мы круче!

- Что же мне… уходить?

- Работай. - Уже удаляясь от бара, Кандауров сделал такой вялый, безразличный жест рукой, что стало ясно - можно и уходить. - Трусоват ты, Жора, - пробормотал Кандауров уже самому себе, направляясь в кабинет Трефилова. - И глуп. А это уже страшнее, Жора.

- Как это понимать, Костя? - Трефилов величаво повел обнаженной по локоть рукой в сторону неубранного стола, который занимал едва ли не все свободное пространство кабинета.

- Отморозки гудели, - пояснил Кандауров.

- Ушли?

- Жора в штаны наложил… Они что-то почувствовали и слиняли. Какие они там ни отморозки, а жилки трясутся. В шоке они сейчас, за себя не отвечают.

- Хоть заплатили?

- Знаешь, даже не спросил. - Кандауров подошел к столу и внимательно осмотрел все, что на нем осталось. И увидел - из-под тарелки торчат несколько сотенных купюр. Осторожно сдвинув тарелку в сторону, всмотрелся в деньги.

- Из той же пачки? - спросил Трефилов.

- Из соседней.

- Значит, у них не одна такая пачка?

- Выходит, так, - согласился Кандауров.

- Если бы они ограбили банк, то не стали бы так легко швыряться деньгами. Не совсем же они тупые. Эти деньги им кто-то вручил. Они уверены, что это чистые деньги.

- Тем хуже для них. - Кандауров подошел к столу, придвинул к себе телефон и набрал номер Юферева. Трубку долго не поднимали, видимо, следователь не ждал звонка в столь поздний час и раздумывал - стоит ли ему отвлекаться от своих вечерних развлечений. Но решил все-таки поднять трубку.

- Да, - сказал он отрывисто.

- Капитан Юферев? - спросил Кандауров со всей почтительностью, на которую только был способен.

- Да.

- Костя звонит, дружок твой закадычный… Узнаешь?

- Да, - третий раз повторил Юферев, давая понять, что он не один и трепаться подробно о чем бы то ни было не может.

- Понял. Значит, так… Передо мной стоит небольшой такой ресторанный столик…

- Сейчас не могу!

- А я и не зову, - с легкой обидой ответил Кандауров. - Я по делу, капитан, по делу. Поэтому ты там у себя не дергайся, слушай внимательно. Повторяю для бестолковых… Передо мной стоит ресторанный столик, за которым десять минут назад кутили наши с тобой отморозки. К моему стыду, они ушли. Но отпечатки, капитан… На их столе столько следов. Копать тебе - не перекопать. И деньги, кстати, лежат, расплатились все-таки.

- Сотенные? - задал первый и единственный вопрос Юферев.

- Те самые, капитан, те самые.

- И где это все происходит?

- «Пуп Земли».

- Еду. - Из трубки послышались частые короткие гудки.

- Будет через пятнадцать минут, - сказал Кандауров, укладывая трубку на место.

- Мне остаться? - спросил Трефилов - встреча со следователем даже в качестве постороннего его не радовала, видимо, были причины.

- Конечно, ты же здесь, в этом кабинете, - уточнил Кандауров, - полный хозяин.

- Если настаиваешь…

- Не настаиваю.

- Тогда пойду на девочек посмотрю. В случае чего - я в зале.

Кандауров ошибся - следователь приехал через десять минут. И не один - с ним были эксперт и фотограф. Работа явно оживилась, в глазах Юферева появился огонек надежды. Два или три официанта, бармен, швейцар хорошо запомнили гостей, и с утра можно было заняться составлением фотороботов, тем более что никто из кандауровских подчиненных не отказался помочь правосудию.

Пока эксперт искал отпечатки на бутылках, тарелках, фотограф снимал натюрморты с разных точек и под разными углами, пока Юферев выспрашивал у бармена малейшие подробности, сам Кандауров молча сидел за директорским столом и скучающе наблюдал за происходящим. Не видел он во всем этом никакого смысла, и юферевская деятельность казалась ему всего лишь поводом уйти от начальственного разноса. Дескать, не стоим на месте, дескать, работаем, ищем.

- Все снял? - спросил он у фотографа.

- Да, вроде…

- А вон та вилка, по-моему, осталась неохваченной! - указал Кандауров на стол все так же скучающе.

- Да нет, охвачена.

- Ну, раз охвачена - иди в зал. Там мои ребята и рюмку поднесут, и закусить дадут, и найдешь чего поснимать! Там мои девочки такое показывают!

Не знал еще, не ведал фотограф, что на следующее утро, при ясном свете, с разных точек и под разными углами будет снимать расстрелянный из трех автоматов серый «мерседес» Кандаурова, что его начальник Юферев, едва открыв дверь изрешеченного «мерседеса», тут же отшатнется, потому что ему под ноги свалится окровавленный Кандауров.

Да, это случилось на следующее утро, когда к залитым солнцем и только что вымытым гранитным ступенькам «Пупа Земли» неслышно подъехал серый, в мелкую, неуловимую глазом искру «мерседес» воровского авторитета. Едва он остановился, из какого-то «жигуленка» возникли три человека, за секунду до того натянувшие маски, и, не говоря ни слова, не теряя ни секунды, открыли огонь по стеклам автомобиля. В машине были трое - сам Кандауров, худой, легкий и порывистый, директор его ресторана Трефилов, замедленный, толстый, румяный, и водитель, человек, который шел с Кандауровым по жизни так долго и ни разу не подвел его, и даже умирая, успел все-таки включить первую скорость, успел нажать на газ, автомобиль даже дернулся вперед, но мотор тут же заглох, и ничего уже сделать водитель не мог, потому что его настигла смерть.

Выпустив по полному рожку из своих коротких черных автоматов, убийцы в какие-то секунды попрыгали в поджидавший их «жигуленок». Машина тут же сорвалась с места и скрылась за поворотом.

Оцепеневшие от ужаса прохожие проводили ее взглядами, но страх парализовал все их умственные и зрительные способности - ничего они не запомнили: ни убийц, ни номера машины, даже направления, куда свернул «жигуленок», указывали разные.

Единственное, о чем говорили уверенно, - «жигуленок» был голубого цвета.

Когда примчался со своими ребятами Юферев и открыл дверцу «мерседеса», ему под ноги действительно свалился Кандауров. Он был еще жив, но смерть уже подбиралась к нему, и происходило это ошарашивающе быстро, прямо на глазах.

Но у него еще хватило сил узнать Юферева.

- А, - прохрипел он, давясь кровью. - Саша… Я опоздал, я не успел… Мне конец…

- Держись, Костя, держись!

- Убей их, Саша… Убей… Обещаешь?

- Обещаю.

- Я верю тебе, Саша… Ты наш человек… Не надо суда, не надо следствия… Убей, и все. Иначе уйдут.

- Убью.

- Все… Пока… До скорой, Саша… - Голова Кандаурова неожиданно потеряла опору и как бы отшатнулась.

Это была смерть.

Апыхтин поймал себя на странном ощущении: теперь, когда у него в кармане лежал паспорт с другой, не его фамилией, когда жил он в другой квартире и занимался совсем другим делом, та судорога, которая не отпускала его несколько недель, как бы ослабла, и уже не было прежней душевной боли и чувства горя.

Да, отпустило.

Но жизнь не стала лучше, пришло какое-то равнодушие. И, сидя вечером перед телевизором, глядя на изрешеченный пулями «мерседес» Кандаурова, на него самого, он не взволновался, не встревожился. Все та же опустошенность, разве что с легкой примесью удовлетворения - он получил еще одно подтверждение принятого решения.

- Теперь, Костя, уже ты будешь под моей «крышей», - пробормотал Апыхтин. - Что ж ты так, Костя, неосторожно… Ведь знал, с кем имеешь дело, знал, на кого охоту затеял… Где-то ты, Костя, расслабился, где-то недоработал.

Мелькнул на экране озабоченный Юферев - он отдавал какие-то указания человеку с фотоаппаратом. Толпа прохожих смотрела на кровавое зрелище с молчаливой угрюмостью, многие, может быть, только теперь поняли, в какое время живут, как рискуют, выходя утром из дома.

Дождавшись окончания уголовной хроники, Апыхтин выключил телевизор, оделся и вышел на улицу. Было еще не слишком поздно, на улицах можно было встретить прохожих. Над городом тяжело висела луна, грохот редких трамваев был слышен за несколько кварталов. Ошалевшие от безделья подростки что-то надсадно выкрикивали, хрипло смеялись, тягуче присматривались к одиноким прохожим - нет ли в них чего такого, что требует немедленного их вмешательства.

Апыхтин не стал испытывать судьбу и, заметив издали злобную стаю подростков, предусмотрительно свернул во двор, вышел через другую арку и оказался как раз там, куда и направлялся, - у телефонной будки.

Пришло время подробно поговорить с Юферевым. Не откажет он ему в этом вечернем разговоре, не сможет отказать и в некоторых сведениях, которые, конечно же, представляют собой следственную тайну.

- Саша? - спросил Апыхтин.

В последний момент он решил, что такое обращение подойдет лучше всего - он сразу переводил разговор на тон доверительный, дружеский, располагающий к откровенности.

- Да, слушаю вас, - несколько напряженно ответил Юферев, видимо, все еще под впечатлением событий сегодняшнего утра.

- Апыхтин беспокоит.

- О! Владимир Николаевич! Приехали?

- Да нет пока, в Москве немного задержался. Со дня на день буду… Какие новости на нашем фронте?

- Какие новости? - переспросил Юферев. - Фронтовые, естественно. Сегодня утром убит Кандауров.

- Да-а-а? - протянул Апыхтин дурным голосом, но, видимо, его удивление было не столь сильным, как ожидал Юферев. - Как это произошло? - Апыхтин и сам понял, что удивился не слишком убедительно.

- При ясном свете дня, у ресторана «Пуп Земли», в собственном «мерседесе» вместе с водителем и директором ресторана… Расстреляны из автоматов.

- Естественно, убийцы ушли безнаказанными?

- Они действительно скрылись, но это противоестественно, Владимир Николаевич.

- Простите… На южном солнце я потерял стройность мышления и теперь произношу иногда нечто совершенно некстати. Еще раз простите.

- Да ладно, чего уж там, - отмахнулся Юферев от апыхтинских извинений. - Они ведь и в самом деле скрылись.

- Это те самые?

- Вполне возможно… Судя по предыдущим событиям, они давно подбирались к Кандаурову.

- И что за этим стоит?

- Передел собственности, - усмехнулся Юферев. - Отстреливают владельцев автозаправочных станций, ресторанов, химчисток, магазинов. Созрело новое поколение отморозков, а поскольку все было расхватано раньше, им это показалось несправедливым.

- А что с моим делом? Глухо? - Апыхтин продуманно и сознательно произнес слово «глухо», надеясь подзадорить Юферева, вынудить его броситься доказывать, что все не так уж и глухо. И не ошибся, Юферев клюнул на эту наживку.

- Почему же глухо! - возразил он. - Совсем даже не глухо. У нас есть прекрасные отпечатки пальцев этих людей, есть их словесные портреты, мы составили фотороботы и уже показали их по телевидению.

- Есть люди, которые их видели?

- Есть такие люди. Бармен из ресторана, официанты…

- Кандауровские?

- Да. Из ресторана «Пуп Земли». Нам удалось выйти даже на их хорошую знакомую… Но они опередили нас… Она погибла. Однако осталась еще одна женщина, которая знает их в лицо.

- Тоже официантка?

- Нет, товаровед Центрального универмага. - Юферев прекрасно сознавал, что говорит лишнее, что не надо бы по телефону выкладывать сведения, которые дались ему с таким трудом, но что делать, что делать, он разговаривал с человеком, который до сих пор не решается даже появиться в своем городе, настолько кошмарны его воспоминания. И ему хотелось утешить Апыхтина, внушить ему хоть какую-то надежду на то, что убийцы все-таки будут пойманы.

- Кажется, я ее знаю, - сказал Апыхтин. - Света Малинина, - брякнул он наугад.

- Нет, ее фамилия Серкова. Надежда Серкова, - и опять Юферев произнес запретное.

- Она вам помогает?

- Послала нас ко всем чертям! - И здесь Юферев вполне владел собой. Его раздражал столь настойчивый интерес Апыхтина к подробностям следствия.

- Почему?

- Говорит, жить хочется.

- Она права, - заметил Апыхтин. - На это трудно что-либо возразить. Я объясню, почему интересуюсь этими мелочами…

- Не такие уж это и мелочи.

- Вот видите, опять промахнулся. Теряю форму, теряю форму… Но ничего, я восстановлюсь.

- Нисколько в этом не сомневаюсь.

- Дело в том, что по возвращении мне, очевидно, придется строить отношения с новой «крышей», которая пожелает наложить лапу на «Феникс». И, вполне возможно, это будут те самые убийцы… Те ли самые или нет - это для меня важно, согласитесь.

- Я об этом не думал. - Юферев должен был признать, что Апыхтин прав. Если к нему придут отморозки, убившие его жену, сына, и предложат помощь… - Тут уже я должен просить у вас прошения.

- Саша, вы говорили, что составлен фоторобот… У них есть какие-то отличительные признаки, особенности, приметы?

- Вам-то это зачем? - не выдержал столь бесцеремонного любопытства Юферев.

- Говорю же - вдруг ко мне заявятся!

- Ах да! У женщины, которая погибла… Была на щечке родинка. А что касается человека, которого мы ищем… У него просвет между верхними зубами… Этакая щербинка.

- Рост?

- Среднего роста, не слишком высокий и совершенно неприметный. Десять раз на день встретишь и не обратишь внимания.

- Счастливая внешность.

- Не знаю, не знаю, насколько она счастливая. Что у них еще есть, так это уже по вашей части, по банковской…

- Интересно! - Апыхтин голосом попытался подбодрить Юферева к новым подробностям.

- Расплачиваются совершенно новыми сотнями, не бывшими еще в употреблении. Представляете, о чем я говорю?

- Вполне, - Апыхтин почему-то заволновался, словно наконец-то Юферев сказал ему главное. - Вообще-то, я подозревал нечто похожее, но мысль не сложилась…

- А теперь? Сложилась?

- Вполне, - повторил Апыхтин. - У вас есть такие сотни в деле?

- И не одна. Что-то около десятка… Есть даже пробитые пулями. Они были в нагрудном кармане у Кандаурова, когда его расстреляли сегодня утром.

- Значит, он тоже вышел на них?

- Получается, что вышел.

- С вашей помощью?

- Конечно.

- И все эти сотни одной серии? - задал вопрос Апыхтин, вроде бы совершенно невинный, но оба поняли - вопрос важный, а для Апыхтина вообще едва ли не самый главный.

- Да, - сказал Юферев. - Одной серии.

- А номер?

- Владимир Николаевич, сжальтесь… Номер состоит из десятка цифр!

- Но хотя бы первую! - взмолился Апыхтин.

- Все номера начинаются с цифр «семь», «девять»… Дальше не помню.

- Достаточно.

- Вам эти цифры что-то говорят?

- У меня такое ощущение, что вышли они из банка «Феникс». Мы получали такие деньги.

- Могу успокоить - они наверняка из вашего банка. А получены два месяца назад.

- За месяц до убийства Кати и Вовки, - вырвалось у Апыхтина.

- Да, примерно, - согласился Юферев. - Когда вас ждать? - спросил он, предлагая закончить разговор.

- Как только приеду - буду у вас в тот же день. А накануне позвоню.

- Ну что ж, - проговорил Юферев с явным облегчением, - тогда до скорой встречи.

- Всего доброго! Желаю удачи!

Апыхтин еще некоторое время постоял в железной, нагретой за день телефонной будке, а выйдя из нее, медленно направился к своему дому, в новую свою квартиру.

А Юферев, положив трубку, тут же поднял ее снова и позвонил по хорошо знакомому ему номеру. Трубку долго не поднимали - то ли заснули где-то на том конце провода, то ли слишком уж были чем-то заняты. Но наконец подняли.

- Юферев звонит, - сказал следователь.

- Слушаю вас.

- Только что ко мне был междугородний звонок… Вы можете сказать, откуда звонили?

- Подождите минутку. Не кладите трубку.

- Жду.

Юферев опустился в низкое кресло, вытянул перед собой ноги и, откинувшись на спинку, приготовился ждать. Однако голос в трубке послышался гораздо быстрее, чем он ожидал.

- Алло, Александр Леонидович!

- Да, слушаю.

- Вам звонили из автомата, с улицы Пржевальского.

- Из Москвы?

- Нет, звонок был местный.

- Это точно?

- Вне всякого сомнения.

- Спасибо. - Юферев медленно положил трубку и еще некоторое время держал на ней руку, собираясь еще куда-то позвонить, но передумал. Подойдя к окну, он долго рассматривал круглую луну, которая болталась в небе прямо перед его окном, потом задернул штору и вернулся к креслу.

- Как же понимать вас, Владимир Николаевич? От кого прячетесь? Что затеваете? Ну что ж, в любом случае вам есть от чего оттолкнуться.

Для всех любопытных Апыхтин занимался частным извозом. Новенькая «шестерка», которую он купил на третий день пребывания в городе, позволяла ему перемещаться объяснимо и вполне легально. А если учесть, что он вовсе и не стремился к заработкам, то Апыхтин мог все свое время, силы и деньги бросить на главное, что его интересовало больше всего.

Отморозки его интересовали, чего уж темнить.

Только они и больше никто.

В какой-то момент он вдруг ясно понял, что пока он сам, лично, с ними не разберется, жить нормально не сможет, да и не захочет. Никогда не будет у него жены, детей, а деньги, деньги уже сейчас нисколько его не радовали. Нет, Апыхтин не собирался от них отказываться, но и ощущения счастья они не давали. Да, он будет ездить в разные страны, посещать дорогие рестораны, он будет громко смеяться с друзьями, но… Если уж откровенно, то это будет вовсе даже и не смех, так, громкие звуки, вылетающие из горла.

И не более того.

Надежду Серкову, старшего товароведа Центрального универмага, Апыхтин нашел быстро, наутро после ночного разговора со следователем Юферевым. Он подошел к кассе и некоторое время рассматривал молоденькую девчушку с невероятно длинными ногтями, настолько длинными, что они мешали ей работать, но девчушка мужественно терпела муки и выбивала чеки, страдая и маясь.

- Ищу Надежду Серкову, - сказал он, показывая маленькую коробочку, перетянутую ленточкой.

- Подарок? - не то удивилась, не то восхитилась девушка. - Что же вы ей хотите подарить?

- Я лично ничего, - усмехнулся Апыхтин. - Я водитель. Мне поручено передать… Вроде какая-то у нее сегодня дата.

- Праздник? - опять удивилась девчушка. - Шестой этаж, там найдете, на дверях написано.

- Хоть в чем она?

- Сегодня? Сегодня она в джинсах и рубашке. Джинсы синие, а рубашка голубая. И губы бантиком.

- Бантиком? Это как?

- А вот так. - И девушка сложила свои губки так, будто собиралась свистнуть или поцеловаться.

- Понял, - кивнул Апыхтин.

По дороге, уже в кабине лифта, спохватился - плохо поступил, не надо бы вмешивать эту девицу. Коробочку он бросил в первую попавшуюся урну и в служебный коридор универмага вошел налегке. Заглянул в одну дверь, во вторую, третью. Надя Серкова оказалась за пятой. Он успел увидеть светлые короткие волосы, заметить голубую рубашку и, почувствовав, что вот сейчас, через миг, она поднимет голову, успел закрыть дверь.

- Простите, пожалуйста, - остановил он уборщицу со шваброй, - когда у вас обед?

- С двух.

- И все обедают прямо здесь, в универмаге?

- Стиральными порошками и зубной пастой? - расхохоталась уборщица. - В столовке через дорогу!

- Там же очередь!

- Три столика всегда нашим оставляют. Чтоб не похудели от трудов непосильных, - добавила она, и Апыхтин понял, что с собой в столовку ее никто не зовет и столик для нее никто там не накрывает.

Минут за десять до двух часов Апыхтин вошел в столовую, быстро нашел три свободных столика, на которых уже были выставлены салаты, и расположился невдалеке, сев вполоборота, чтобы невозможно было рассмотреть и запомнить его самого.

Женщины из универмага появились минут через пять после того, как часы на его руке пискнули, напоминая о том, что пошел третий час. Надю Серкову Апыхтин увидел и узнал сразу - она действительно была в джинсах и голубой рубашке мужского покроя. «Губки бантиком», - вспомнил он слова кассирши и отметил про себя эту маленькую подробность. Губы у Серковой были как бы припухшими, несколько выдаваясь вперед и придавая ее лицу выражение этакой милой капризности, которую все терпят и даже поощряют. Словно почувствовав его пристальный взгляд, Серкова обеспокоенно обернулась, осмотрела часть зала, снова обернулась, но Апыхтин каждый раз успевал наклоняться к тарелке.

Закончив с обедом, Апыхтин вышел, сел в свою машину и решил подождать, пока выйдут говорливые женщины, которых так волновали мексиканские сериалы, что они не забывали о них даже сейчас, между салатом и супом, между отбивной и соком. Их волновало все, и все они запоминали - машины, мебель, ковры, квартиры, лестницы на второй этаж, вырезы платьев у героинь, их бусы, кольца и браслеты, их хахалей необыкновенной красоты и страстности, со сверканьем глаз и потрясающей обходительностью. И понял Апыхтин, еще в столовой понял - до тех пор, пока все это они не получат, не быть им счастливыми, а поскольку всего этого им никогда не иметь, то и счастливыми не быть никогда. Через годы и десятилетия, чем бы их ни наградила жизнь, они навсегда останутся обиженными, несчастными, голодными, поскольку герои этих идиотских сериалов имели больше.

Женщины толпой вышли из столовой и направились к универмагу. Серкова отошла в сторонку и продолжала удаляться от основной группы. Апыхтин из машины хорошо видел, как она подошла к красному «жигуленку», открыла дверцу, но не села - что-то положила в бардачок, что-то взяла и, захлопнув дверцу, повернув ключик, быстрым шагом догнала своих более медлительных подруг.

- Ну, вот мы и познакомились, - пробормотал Апыхтин, трогая машину с места. - Осталось только представиться… Представлюсь, за этим дело не станет.

Еще когда Серкова возилась у своей машины, он высмотрел свободное место и, развернувшись на перекрестке, успел втиснуться рядом с красным «жигуленком» до того, как кто-то занял это удобное местечко рядом с универмагом.

Странные вещи происходили с Апыхтиным - он ни над чем не задумывался, ему все было ясно с самого начала, будто его действия были заранее кем-то продуманы и теперь ему оставалось только выполнять, не уклоняясь от первоначального замысла.

Остановившись рядом с автомобилем Серковой, он заглушил мотор, вылез из машины, открыл багажник, покопался там на случай, если кто-то внимательный и подозрительный наблюдал за ним из какого-нибудь окна, с улицы, из соседней машины, с крыши универмага. Нет, этот сверхпроницательный наблюдатель не смог бы обнаружить в его действиях никакой двусмысленности, ничего запретного.

Словно зная, что все будет вот так и никак иначе, Апыхтин заранее запасся шилом из темной, вороненой стали, чтобы не блеснуло лезвие на солнце и не привлекло бы внимания прохожих. Шило должно было без усилий войти в колесо соседней машины, войти достаточно глубоко, чтобы проколоть не только шину, но и добраться до камеры. А воздух должен выходить тонкой, беззвучной струйкой, чтобы не меньше чем за час колесо оказалось спущенным и легло бы железным своим ободом на мягкий, разогретый асфальт.

Убедившись, что в соседних машинах никого нет, что стоят они пустые и безжизненные, а находиться в них при такой жаре было просто невыносимо, он улучил момент, когда шило можно было воткнуть в колесо незаметно, как бы даже естественно, по необходимости.

После этого он забрался в свою машину, шило положил туда, где оно лежало, - у сиденья, внизу, с правой стороны, чтобы эту злую иглу в любой момент можно было взять и легко пустить в дело. Если до этого дойдет, конечно, если жизнь заставит.

Дальше события происходили так, будто Апыхтин уже обо всем знал заранее, проделывал это не один раз и всегда все у него получалось наилучшим образом. Машина Серковой стояла со спущенным задним колесом. Апыхтин расположился в своей машине на переднем сиденье, распахнув дверцу и выставив ноги наружу. В руках у него была газета - он с увлечением знакомился с уголовной хроникой города. Как он заметил, если кто и читал газету, то только криминальные новости или предложения колдунов и колдуний снять, навести порчу, приворожить кого-то, отворожить. Некоторые, правда, наиболее мистически могущественные, предлагали убрать родовое проклятие, намекали, что за дополнительную плату могут и проклясть кого угодно до седьмого колена. С газетных страниц смотрели зловещие колдуньи морды, от одного взгляда на которые пробирала дрожь. Но Апыхтин прекрасно видел, что рожи они, корчили перед фотоаппаратом для рекламы, что на самом деле это простые, а то и глуповатые люди, но смекнувшие, что все в нынешней жизни может быть фальшивым - и водка, и колдовство, всем можно заработать на жизнь.

Серкова подошла, когда часы показывали несколько минут девятого - сразу после закрытия универмага. Легким движением скользнула на сиденье и уже хотела было завести мотор, как Апыхтин, протянув длинную свою ногу, не позволил ей захлопнуть дверцу.

Серкова подняла глаза, улыбнулась.

- Вообще-то мне нравятся мужчины с длинными ногами, но не настолько, молодой человек.

- Мне тоже нравятся женщины с длинными ногами… И я всегда стараюсь сделать для них что-нибудь доброе.

- Не возражаю.

Она не торопилась, улыбалась спокойно, выжидающе. Апыхтин так давно не ухаживал за женщинами, что сейчас даже в этом своем положении чувствовал, что волнуется. Серкова выглядела женщиной раскованной, уверенной в себе, она могла, могла послать Юферева подальше с его сомнительными предложениями поимки преступников.

- Взгляните на свое заднее колесо, - сказал Апыхтин, сворачивая газету.

- Какой кошмар! Какой ужас! - воскликнула Серкова с неподдельной досадой. Красавица явно не знала, как ей поступить.

- У вас есть запаска? - спросил Апыхтин.

- Боюсь, что нет… Кажется, я ее уже использовала…

- Это плохо, - сказал Апыхтин. - Все-таки загляните в багажник.

- Да нету ее там, уже больше месяца как нету.

- Это плохо, - повторил Апыхтин. - У меня, например, есть.

- А у меня в кармане гвоздь, - бросила Серкова.

- У вас гвозди не в кармане, а в колесе. Ну что… Помочь?

Женщина некоторое время смотрела на Апыхтина с явной недоверчивостью, что-то смущало ее, что-то настораживало.

- Вы и в самом деле способны на добрые дела? - Это уже была просьба о помощи.

Когда-то, в далекие студенческие годы, Апыхтин участвовал в автомобильных перегонах и до сих пор сохранил способность быстро, даже красиво, заменить колесо в какие-то десять минут.

Что он с блеском и проделал.

- Круто! - сказала Серкова, глядя на свою машину, стоявшую как ни в чем не бывало с новым колесом. - Как будем рассчитываться?

- Рассчитаемся, - сказал Апыхтин, протирая тряпкой руки.

- Нет-нет! - решительно заявила женщина. - Никакой неопределенности! Так как же?

- Натурой, - Апыхтин пожал плечами.

- Что вы имеете в виду? - Лицо Серковой напряглось, и она, кажется, готова была влепить Апыхтину пощечину, но не была уверена, что дотянется до его физиономии.

- Вернете колесо… Вот и все.

- Ах так… - Она облегченно перевела дух.

- Вот мой адрес, вот телефон, - Апыхтин набросал на клочке газеты несколько цифр. - Это недалеко. На любой станции техобслуживания вам заменят колесо, а это забросите мне.

- Да? - Она некоторое время рассматривала его каракули на газете, потом подняла голову, помолчала. - А вы не опасный человек?

- Конечно, опасный. Но вас это не касается.

- Если человек опасный, это касается всех.

- У вас мои координаты… Адрес, телефон… Теперь я должен опасаться.

- Вообще-то да, тут что-то есть.

- Как вас зовут? - спросил Апыхтин, решив, что уже имеет право на такой вопрос.

- Надежда… Надя.

- Володя, - Апыхтин протянул руку.

- Ну что ж, пусть так. - Серкова тоже протянула ладошку. Она показалась Апыхтину сильной, жестковатой, сухой.

- Вы всегда так одеты?

- Конечно, нет! А что?

- Отлично выглядите!

- Я знаю! - рассмеялась Серкова. - Будь здоров, Володя! - Она махнула рукой и, распахнув дверцу, села за руль, но тут же снова выглянула из машины. - Я, кажется, назвала вас на «ты»… Нехорошо, да?

- Стерплю, - Апыхтин развел руками, куда, дескать, деваться. - Но тогда и тебе придется потерпеть.

- Заметано! - Она захлопнула дверцу, и машина тут же тронулась с места.

Апыхтин сел за руль, но не сразу смог поехать, не сразу. Что-то оживало в его душе, что-то в ней происходило. Перед глазами еще стояла тонкая фигурка в джинсах и голубой рубашке, он все еще видел чуть припухшие ее губы, словно женщина приготовилась не то свистнуть, не то поцеловаться. Конечно, была в ней легкая вульгаринка, но она нисколько его не задела. Впрочем, почему вульгаринка, это можно назвать и шалостью, и вызовом, и желанием выглядеть молодо и дерзко.

Она несчастна, вдруг понял Апыхтин. Напряжена и запугана. Завтра Надя обязательно позвонит и приедет. Колесо может и не привезти, но позвонит и приедет. Это точно.

Все получилось так, как и предвидел Апыхтин.

Что делать, душевные страдания делают человека мудрее, обостряют ум и чувства, он начинает гораздо лучше понимать людей. И не надо ему для этого надолго задумываться, что-то прикидывать, сопоставлять, сличать - понимание приходит само по себе, легко и бесспорно.

Придет Серкова, придет, решил Апыхтин и не ошибся. Она позвонила, видимо, с работы, из универмага - звонок раздался за несколько минут до восьми часов вечера.

- Вас слушают, - произнес он солидно, как в былые времена, даже с какой-то куражливостью.

- Это вы? - Апыхтин сразу узнал ее голос.

- Да, это я. А это вы?

- Разумеется.

- Неплохое начало, - заметил Апыхтин. - Так разговаривают опытные бандюги или не менее опытные разведчики.

- Как разговаривают? - не поняла Серкова.

- Не называя имен, дат, адресов, место встречи, которое, естественно, изменить нельзя… Ну и так далее.

- Здравствуйте, Володя, это звонит Надя. Вы меня еще помните? Вы меня еще не забыли?

- Я помню даже то, что мы уже были на «ты». Или мне изменяет память?

- Не изменяет.

- И ничто, и никто мне не изменяет?

- Поживем - увидим, - рассмеялась Серкова.

- Значит, все-таки поживем? - уточнил Апыхтин.

- С вами опасно разговаривать.

- Почему?

- Какой-то вы уж больно ловкий в словах.

- Это, Надя, словоблудие. Впрочем, можете назвать это блудословием. Вы позвонили, я расцвел, воодушевился…

- Напрасно. Колесо я не везу.

- А что везете?

- Деньги.

- Много?

- Как скажете. Колесо плюс работа, я готова учесть и ее срочность, и качество.

- Ну что ж, везите… Я вас жду, адрес знаете.

- Приеду минут через пятнадцать.

- Договорились. Можете не звонить, дверь будет открыта.

- Даже так? - почему-то удивилась Серкова. - Знаете, я все-таки позвоню. Мне так привычнее.

- Звоните, - легко согласился Апыхтин. - Пишите, приезжайте.

- Мне все позволено?

- Да.

- Крутовато получается, - проговорила она с сомнением.

- Это, Надя, все слова… Приезжайте. - И Апыхтин поспешил положить трубку, чувствуя, что выдыхается, что уже не может находить слова двусмысленные, полные намеков и скрытых предложений.

Апыхтин сознавал, что вышел на тропу войны и любой его шаг должен быть осторожным. Он помнил слова Юферева о том, что Серкова знает убийц, и понимал, что без внимания ее не оставят. Поэтому, когда увидел въезжающую во двор машину Серковой, не бросился в прихожую встречать прекрасную гостью, он остался у окна. И заметил - невдалеке, у обочины, замерла еще одна машина.

И еще до того как Серкова поднялась на этаж и позвонила, все-таки позвонила в незапертую дверь, успел прямо на обоях записать карандашом номер остановившейся машины. Это была «шестерка», белая «шестерка» с двойными фарами. Внутри, на переднем сиденье, просматривались две темные фигуры.

- Вот так-то лучше, - пробормотал Апыхтин и направился в прихожую встречать гостью.

Серкова опять щеголяла в джинсах и рубашке, но на этот раз джинсы были светло-голубые, а рубашка - темно-синяя.

- Тоже ничего, - пробормотал Апыхтин, распахивая дверь.

- Вы о чем? - Серкова, казалось, удивилась совершенно искренне и выпятила потрясающие свои губы больше обычного.

- О наряде.

- Вы замечаете, как одеты женщины?

- В первую очередь.

- Надо же, - она была озадачена. - Тогда мне бы следовало принарядиться.

- Нет, не следовало.

- Почему?

- Ни в чем другом выглядеть лучше вы не сможете.

- Даже так? Крутовато. - У Серковой это словечко выскакивало чаще других.

- Заходи, Надя. - Заперев дверь, Апыхтин первым прошел в комнату. - Садись, - он указал на кресло у журнального столика. - Виски? Джин? Водка? Мартини? - Он улыбался, давая понять, что, хотя предложение и прозвучало, не стоит к нему относиться слишком серьезно.

- Я за рулем.

- Ах да! Виноват.

- Сколько я вам… Прости… Сколько я тебе должна?

Апыхтин постоял некоторое время молча, возвышаясь над сидящей в кресле Серковой, прошелся по комнате, выглянул в окно - невзрачный мужичонка захлопнул дверцу «шестерки», махнул рукой оставшемуся в машине и направился во двор.

- Надя, ты в самом деле хочешь вернуть деньги?

- Конечно… Ведь договорились.

- Не надо, Надя.

- Как? Просто так, не надо и все?

- Да. Просто так.

- И как это понимать?

- Есть у меня деньги, не бедствую пока… Прижмет - поможешь.

- Другими словами… Другими словами, - проговорила она озадаченно, - наше знакомство будет продолжаться до тех пор, пока тебя жизнь не прижмет?

- Почему? Оно может продолжаться и дольше.

- Крутовато.

- Видишь ли, Надя… Мне кажется, что, как только ты отдашь деньги, наше знакомство тут же и прекратится.

- Сейчас нас связывают только эти деньги?

- Если ты их отдашь, у меня не будет даже повода позвонить тебе!

- Звони без повода!

- Это уже кое-что, - кивнул Апыхтин.

Серкова с легкой усмешечкой оглядывалась по сторонам, рассматривая скороспелое убранство апыхтинской квартиры, и наконец, словно утомившись этим зрелищем, повернулась к нему со взглядом понимающим и насмешливым.

- Смотрю я на все это и думаю…

- И что же ты думаешь?

- Баба нужна, да?

- Вопрос, конечно, крутоватый. - Апыхтин, кажется, тоже заразился этим словечком.

- Но ты не ответил.

- Нужна ли мне баба? - переспросил Апыхтин и, кажется, сам впервые за много дней задал себе этот вопрос. И не смог ответить быстро, шутливо, неуязвимо. - Нужна ли мне баба… В самом деле… Знаешь, если вопрос ставить вот так… То нет, не нужна. Не нужна, - повторил он уже тверже.

- Зачем же ты клеишься?

- А ты не баба. - Апыхтин тоже опустился в кресло.

- Кто же я? - Серкова не знала, обижаться ли ей, и если обижаться, то как будет уместнее всего.

- Ты? - Апыхтин задумался, оценивающе наклоняя голову то в одну сторону, то в другую. - Ты - красавица.

- Да? - Серкова растерялась. - Никогда не считала себя красивой.

- Напрасно.

- Чем же отличается красавица от бабы?

- Красавица требует к себе… - Апыхтин замолчал, подбирая слово поточнее.

- Ни фига она от тебя не требует, успокойся, - неожиданно резко ответила Серкова. Что-то ее зацепило в последних словах Апыхтина, что-то вызвало раздражение. Но она тут же взяла себя в руки. - Хотя… Прости… Это у меня торговые замашки выплескиваются.

- Все в порядке. - Апыхтин положил ей на колено свою большую руку. Это могло бы выглядеть двусмысленно, но Серкова накрыла его ладонь своей ладошкой, давая понять, что мир восстановлен и перемирие подписано.

- Поехали, Володя, куда-нибудь, а? Посидим, мороженого поедим, людей посмотрим, себя покажем… Поехали?

- Готов, - Апыхтин поднялся.

- Но плачу я, - быстро проговорила Серкова.

- Почему?

- Надо же мне как-то восстановить свое финансовое самолюбие!

- Разве что так…

Апыхтин прошел во вторую комнату, тщательно прикрыл за собой дверь, неслышно повернул щеколду. Замер на секунду, прислушиваясь, не вздумает ли Серкова заглянуть к нему. Нет, женщина терпеливо ждала его в прихожей. Тогда он вынул из гардероба пистолет, сунул его сзади под ремень, сверху накинул пиджак. Медленно повернул щеколду, чтобы Серкова не догадалась, что он запирался. И вышел, улыбаясь, будто даже взволнованный предстоящим вечером.

Выйдя во двор, он остановился, ослепнув от яркого солнца, которое било прямо в глаза.

- Пошли-пошли, - почему-то заторопила его Серкова. - Не будем терять времени.

Но Апыхтин медлил, к машине шел не торопясь, что-то говорил, слова произносились пустые, необязательные. Серкова его не слушала и продолжала поторапливать, тащить к машине. Апыхтин неохотно подчинялся, даже ускоряя шаг, но остро ощущал - за его спиной что-то происходит. Он хотел оглянуться, посмотреть, что так тревожит Серкову.

- Не оборачивайся! Прошу тебя, не оборачивайся, - повторила Серкова напряженным голосом, когда он уже открывал дверцу машины.

Но прежде чем сесть, Апыхтин все-таки ослушался и посмотрел назад.

Сзади метрах в десяти стоял невзрачный мужик и улыбался, глядя на Серкову. Похоже, он знал ее. Улыбка его была какой-то простецкой, добродушной, даже снисходительность сквозила во взгляде. А между передними зубами даже на расстоянии видна была щелочка.

- Старик! - закричал Апыхтин обрадованно. - Вот мы и встретились! - Он наклонился, взял в машине с полочки у заднего стекла какую-то целлофановую папку и быстрым шагом направился к незнакомцу. - Я вчера тебя подвозил?

- А в чем дело? - Мужик уже не улыбался, он был явно насторожен, сбит с толку.

- Твоя? - И Апыхтин так решительно сунул мужику в руки эту свою тоненькую папочку, что тому ничего не оставалось, как взять ее. Он повертел папочку перед глазами и вернул Апыхтину.

- Впервые вижу.

- Надо же, - удивился Апыхтин. - Выходит, обознался? Вчера одного мужика подвез, а он в машине папку забыл… Если бы кошелек - ладно, я бы сообразил, как с ним поступить. А тут одни бумажки.

- Впервые вижу, - повторил мужик, и Апыхтин просто не мог не заметить бледность, вдруг покрывшую все его лицо.

- Виноват, - Апыхтин взял папку и вернулся к своей машине. Папку он опять бросил на заднюю полку, упал на сиденье, открыл дверцу перед Серковой. - Надо же, обознался! А мужик так похож на моего разиню… Думал, что он, а этот говорит, впервые, мол, вижу. - Апыхтин продолжал что-то объяснять и видел, краем глаза видел, как смертельно бледная Серкова неотрывно смотрела прямо перед собой, в лобовое стекло, будто боялась взглянуть не то чтобы назад, а даже в сторону. - На моей поедем, ладно? - спросил Апыхтин.

Серкова лишь кивнула.

- Отлично! А потом твою машину я подгоню к тебе. - В зеркало Апыхтин видел, как мужик, потоптавшись, частой торопливой походкой зашагал в противоположную сторону и тут же свернул за угол. - Куда едем?

- Куда хочешь.

- Мороженое? Соки? Воды? Сухое вино? Пиво? - весело спросил Апыхтин.

- Володя, - медленно, по складам проговорила Серкова, - я же сказала - езжай куда хочешь. У меня голова закружилась… Прости, я помолчу несколько минут.

- Ты и в самом деле маленько побледнела, - озадаченно протянул Апыхтин. - Но тебя это не испортило, ты осталась такой же обалденной красавицей.

- Спасибо. - Она еще нашла в себе силы улыбнуться и в знак благодарности легонько похлопала его ладошкой по коленке. - Поехали куда угодно, только поехали уже ради бога!

- Виноват. - Апыхтин мягко тронул машину с места. Выехав со двора, свернув на проезжую часть, он увидел в зеркале то, что и ожидал увидеть: белая «шестерка», пропустив перед собой машину, устремилась вслед за ним.

- Твой приятель? - спросил Апыхтин, когда они отъехали несколько кварталов и Серкова немного пришла в себя.

- Кто?

- Тот мужик, к которому я подходил… Вчера подвез одного, а потом в машине папку нашел… И подумал, что, может быть, это он… Очень похож.

- Бывает, - обронила Серкова таким тоном, словно именно этого ответа и ожидал от нее Апыхтин. Тот не стал настаивать, решив, что отсутствие ответа - тоже ответ. Он видел, что после мимолетной встречи во дворе Серкова если и произносила какие-то слова, то только благодаря тому, что оказалась сильным человеком. Ему вполне было достаточно того, что он увидел и услышал. - И тебе совершенно неинтересно, почему я так истерично настаивала, чтобы ты не оборачивался? - спросила она, все так же глядя на дорогу.

- Нет, почему же… - Апыхтин видел в зеркало, что белая «шестерка» не отстает. Теперь она уже шла вплотную, внаглую. - Просто я подумал, что ты сама скажешь… Когда сочтешь нужным.

- Правильно, - кивнула Серкова.

- Вон за тем поворотом есть хорошее местечко. Сквер с большими толстыми кленами… Там есть столики, продают пиво, мороженое, соки…

- Годится.

- Договорились. - И Апыхтин свернул к скверу, освещенному круглыми шарами фонарей.

А поздним вечером, доставив Серкову на ее машине домой, он уже на своей машине проехался по городу, убедился, что никто его не преследует, остановился у телефонной будки и позвонил по домашнему телефону Юферева.

- Привет, Саша. Апыхтин тревожит.

- Честно говоря, Апыхтин тревожит меня уже давно. - Юферев мгновенно включился в разговор.

- Это радует! Что новенького?

- Откуда звоните, Владимир Николаевич? - В голосе Юферева чувствовалась улыбка.

- О! - воскликнул Апыхтин с подъемом, будто обрадовался вопросу. - Ни за что не поверите, если скажу!

- Поверю!

- Готов спорить!

- И я готов! - Юферев не давал ни секунды передышки, но и Апыхтин уже способен был разговаривать с кем угодно, причем разговаривать уверенно, куражливо, в полной уверенности, что никому не удастся поймать его на слове, заставить проговориться или в чем-то себя разоблачить.

- Хорошо, - сказал Апыхтин, посерьезнев. - Чувствую, что побед немного, поэтому сразу перехожу к делу. В вашем почтовом ящике лежит пакет. Возьмите его прямо сейчас. В пакете целлофановая папка. Обращайтесь с ней как можно осторожнее. На ее поверхности отпечатки пальцев. У вас есть специалисты, они разберутся, сопоставят эти отпечатки с другими…

- Какими другими? - успел вставить Юферев.

- С теми, которые уже в деле. Когда мне позвонить, Саша?

- Что вы хотите узнать?

- Меня интересует принадлежность отпечатков, которые в данный момент находятся в вашем почтовом ящике. Не тяните с этим, Саша. Я не уверен, что нас никто не слышит. Вернее, я почему-то уверен, что нас слышат.

- Пусть это вас не беспокоит.

- Значит, по вашей команде… Это хорошо. Когда позвонить?

- После обеда.

- По служебному телефону?

- Да, конечно.

- До скорой встречи в эфире, Саша!

- Подождите, Владимир Николаевич, - успел остановить Апыхтина Юферев. - Хочу предупредить вас об осторожности.

- Спасибо.

- Мне кажется, вы ступили на очень опасный отрезок вашей жизни.

- У меня такое же ощущение.

- Не переоценивайте себя.

- Есть такое выражение… По целям силы напрягай, а не по силам цели выбирай. Слышали?

- Наверное, это очень умные слова, но я летаю чуть пониже, - сказал Юферев. - Вы в опасности.

- Позвоню вам завтра после обеда. Всего доброго!

- Спокойной ночи, - ответил Юферев.

Видимо, Апыхтин опасался, что его могут засечь, и постарался побыстрее закончить разговор. Так и есть - едва он отъехал от телефонной будки и свернул в переулок, как за его спиной пронеслась машина с мигалками. Он чувствовал, что так может быть, и потому выключил фары, габаритные огни и пробирался по полутемному переулку почти на ощупь.

- Молодец, капитан, - пробормотал Апыхтин. - Хорошо работаешь. Если бы еще знать, на кого ты работаешь.

На кого работает капитан Юферев, Апыхтин узнал на следующий день, когда, дождавшись послеобеденного времени, позвонил тому в кабинет. Трубку долго никто не поднимал, потом раздался запыхавшийся голос Юферева. Видимо, услышав звонки, он побежал еще в коридоре.

- Да! - сказал он отрывисто.

- Апыхтин на проводе.

- Владимир Николаевич… Значит, так… Не знаю, как вам это удалось, не знаю, что вы задумали, но могу сообщить… Человек, который держал в руках папку… полтора месяца назад побывал в вашей квартире.

- Я так и думал… У него щелочка между зубами. Вы нашли его отпечатки в моей квартире?

- Да, на обложке книги «Эрмитаж».

- Помню: Вовке подарил на день рождения.

- Сдайте мне этого типа, Владимир Николаевич, прошу вас, сдайте! Вы рискуете!

- Нет. Это мое дело. Вернее, это мое личное дело. И еще… Все не так просто, как вам кажется.

- А как мне кажется? Почему вы решили, что я считаю это дело простым? Владимир Николаевич! Сдайте мне его!

- Я подумаю, - сказал Апыхтин для того лишь, чтобы прекратить тягостный разговор. У него были свои планы, он уже выстроил дальнейшие свои действия, и места для Юферева в его затеях попросту не находилось. Следователь помог - большое спасибо. А теперь отвали, дорогой, отвали и не путайся под ногами.

Погуляв с полчаса по залитым полуденным солнцем улицам, Апыхтин посидел в тени кленов, где они вчера с Серковой наслаждались мороженым и молчанием. Встреча со странным типом во дворе апыхтинского дома если и не потрясла обоих, то, во всяком случае, запомнилась. Приняв наконец решение, Апыхтин прошел к телефону-автомату и набрал номер начальника охраны банка «Феникс».

Тот оказался на месте, что уже было добрым знаком - это говорило Апыхтину о том, что высшие силы открыли ему дорогу, что перед ним горит зеленый.

- Федя? Привет, Апыхтин моя фамилия.

- Слава тебе господи! - заорал бывший майор милиции. - А то мы тут замаялись! - У Апыхтина с Федором Пакиным были своеобразные отношения.

- Поговорим. - Апыхтин был нетерпелив и сосредоточен. - Слушай меня внимательно и не говори потом, что не слышал.

- Готов!

- Все между нами как обычно… Усек?

- Владимир Николаевич!

- Все сделай только сам, никому не поручая самой малой малости. Усек?

- Давно и навсегда!

- Запиши… - Апыхтин продиктовал номер белой «шестерки», которая вчера вечером дежурила у его дома и на которой ехал за ним человек со щербинкой между зубами. - Записал?

- Все в точности.

- Теперь спрячь написанное.

- Спрятал.

- А под листочком, на котором записал номер, лежал еще один листочек?

- Стопка, Владимир Николаевич!

- И на этой стопке остался вдавленный номер, который знающий человек прочтет без труда.

- Вряд ли, - с сомнением проговорил Пакин. - Но если вы об этом говорите… Устраню. Я все понял, Владимир Николаевич! Задание сверхответственное?

- Такого у нас с тобой еще не было.

- Понял.

- Мне нужно все знать о хозяине этой машины. Кто он, где живет, как его зовут, чем занимается… В общем, все.

- Понял.

- Сколько тебе нужно времени?

- Ну… - Пакин поколебался, но знал, знал Апыхтин, что у того остались связи в милиции, в автоинспекции и работа эта для него не столь уж и сложна. - К концу рабочего дня… Так примерно. - У Пакина было прекрасное качество - он не задавал лишних вопросов.

- Позвоню в конце рабочего дня. Не уходи. Жди моего звонка.

- Понял.

- Пока. - И Апыхтин повесил трубку.

По привычке, стараясь побыстрее и подальше уйти от телефонной будки, Апыхтин с неожиданной остротой почувствовал приближение важных событий. Что-то будет, что-то будет, повторял он про себя. Ощущения победы, предчувствия победы, превосходства над незадачливым следователем Юферевым не было. Апыхтин понимал, что основную работу все-таки выполнил Юферев, самую трудоемкую, неблагодарную, злую работу следователь проделал на хорошем уровне. А он просто воспользовался результатами его труда. К тому же ему немного повезло и с этой Серковой, и с ее преследователями, которые, похоже, все никак не могли решить - отрезать ли женщине голову немедленно или можно немножко повременить.

Федор Пакин должен хорошо сработать, все-таки осталась в нем хватка бывшего майора милиции. Он уже несется к старым своим друзьям и соратникам, тормошит их по телефону - Апыхтин был полностью уверен в начальнике своей охраны. Да, конечно, Пакин не мог совладать с Кандауровым, но у него и не было такой задачи. Как бы ни была хороша охрана банка, но «крыша» все равно необходима. Впрочем, если выразиться точнее, от «крыши» Апыхтин все равно не мог избавиться, а если бы решился отсечь Кандаурова от своих доходов…

Была бы кровь, было бы много крови.

Впрочем, ее и так пролилось немало.

«Повезло-то, повезло», - бормотал про себя Апыхтин, но, с другой стороны, все происходило с какой-то не зависящей от него неотвратимостью. Помня о том, что Серкова знает их в лицо, они просто не могли забыть о ней и, наверное, рано или поздно все-таки попытаются ее убрать. Да что там попытаются, у них все попытки успешные, касается ли это женщины с родинкой на щеке, дворового пьяницы Якушкина или крутого авторитета Кандаурова, окруженного охранниками и разъезжающего в «мерседесе». «Не говоря уже о Кате с Вовкой, не говоря уже о Кате с Вовкой…» - бормотал Апыхтин сквозь сжатые зубы.

Конечно, им надо было знать, как ведет себя Серкова, с кем встречается, где бывает и нет ли в ее действиях опасности для них.

- Есть опасность, есть, - почти вслух проговорил Апыхтин. - И не сомневайтесь в этом, ни минуты не сомневайтесь.

Бродя по городу в ожидании, когда Пакин выполнит его поручение, Апыхтин еще и еще раз проговаривал законы, определенные им для себя месяц назад, законы, которые сейчас, накануне самого важного, может быть, поступка в жизни, казались надежным ограждением от любых случайностей.

Да, никто, совершенно никто не должен знать самой малости, самой незначительной подробности о том, что он задумал. Правда, Юферев уже о чем-то догадывается, он понял, что Апыхтин вышел на убийц, это он понял.

И еще…

Если его телефон прослушивается, а он наверняка должен прослушиваться, то Юферев знает, что он, Апыхтин, в городе. Да, когда он звонил якобы с Кипра, якобы из Москвы, Юферев уже догадывался, что Апыхтин в городе. Теперь же, получив папочку с отпечатками убийцы, он уже не предполагает, он знает об этом твердо и окончательно.

Отсюда вытекает второй закон мести - надеяться только на себя и все делать самому. Даже самую малую малость выполнить самому.

И третий закон - не торопясь, но до конца. И только в этом случае ты, Апыхтин, выживешь, уцелеешь, спасешься.

Только в этом случае, только в этом случае.

Апыхтин даже сам не заметил, как вошел в универмаг и, бродя вдоль прилавков, поднялся на верхний, служебный этаж - ему вдруг захотелось увидеть Серкову, убедиться, что женщина жива и с ней ничего не случилось за прошедшую ночь.

Она подняла голову от бумаг, едва он приоткрыл дверь. Увидев Апыхтина, радостно удивилась, махнула рукой - заходи, дескать. Ему ничего не оставалось, как пройти в комнату под настороженно-любопытными взглядами полудюжины женщин.

- Привет, Володя! - Она улыбалась, но как-то встревоженно. - У тебя все в порядке?

- Вроде… А почему ты спрашиваешь? Со мной что-то могло случиться?

- Да нет, обычный вопрос. Я жду, что и ты у меня спросишь о том же… Спросишь?

- У тебя все в порядке?

- Знаешь, да.

- Но что-то могло случиться?

- Конечно, могло… Недавно передавали последние известия… Знаешь, столько всего происходит… Ужас какой-то. А почему ты решил заглянуть? Мы ведь не договаривались?

- Хотел убедиться, что у тебя все в порядке.

- Точно? Не врешь?

Апыхтин смотрел в радостные глаза Серковой, на ее чуть припухлые губы и вдруг почти с ужасом осознал, что он действительно волновался за нее, более того, понял, что подвергает ее смертельной опасности. Если убийцы, которые выслеживали их вчера, заподозрят хоть малейшую угрозу, исходящую от нее, она обречена, просто обречена. И опять он будет рассматривать рану от уха до уха…

- Выйдем, - сказал Апыхтин, не в силах больше выдерживать картину, с какой-то кошмарной ясностью вдруг возникшую перед его глазами. Он первым прошел к двери и вышел, лишь убедившись, что женщина идет следом.

- Что-нибудь случилось? - спросила Серкова, когда они отошли в сторону и остановились у арочного окна.

- У меня такое чувство, что тебе грозит опасность.

- Жизнь вообще опасна, от нее умирают.

- Я говорю не вообще, а о тебе и о той опасности, которая существует в эти дни. Сегодня, завтра, послезавтра.

- Ты чувствуешь ее или знаешь о ней?

- И то, и другое.

- Так. - Она помолчала, глядя в окно сквозь запыленные стекла. - Так, - повторила она, и Апыхтин удивился происшедшей с женщиной перемене - она как бы угасла, как бы узнала вдруг то, о чем давно догадывалась, но все надеялась, что эта весть ее не настигнет. - Что ты предлагаешь?

- Для начала… Я хочу, чтобы ты некоторое время пожила у меня. А там видно будет.

- Некоторое время - это как?

- Неделя, две недели… Может быть, месяц.

- А потом скажешь - выметайся, опасности больше нет? - Она посмотрела ему в глаза твердо и насмешливо.

И тут в Апыхтине вдруг заговорил банкир - самолюбивый, уверенный в себе, привыкший принимать решения, определять судьбы не только отдельных людей, но и предприятий, того же универмага, который задолжал ему давно и, кажется, безнадежно.

- Тебе не следует так со мной говорить. Я еще ни в чем перед тобой не провинился. - В голосе Апыхтина, наверное, впервые за последние полтора месяца прозвучала железная непреклонность, с которой были так хорошо знакомы все его многочисленные должники. - Я говорю то, что считаю нужным. И так, как считаю нужным. И намерен впредь поступать так же. Я внятно выражаюсь?

- Вполне. - Серкова явно была растеряна - она не ожидала столь быстрого и неожиданного превращения мягкотелого водилы в человека, явно умеющего повелевать. Эту мгновенную перемену в себе заметил и Апыхтин, но не огорчился. - Ты хочешь сказать…

- Мы оба знаем, о чем идет речь.

- Не уверена, - растерянно улыбнулась Серкова.

- Проехали. Уверена - неуверена, чувствую - предчувствую… Все это мы уже проехали. Говорю открытым текстом - берегись. Помнишь вчерашнего мужичка в моем дворе? Спрашиваю - ты его помнишь?

- Д-да.

- Помнишь, что с тобой произошло, когда он появился у меня за спиной?

- А что со мной произошло?

- Так вот - я все заметил.

Серкова смотрела на Апыхтина, чуть опустив голову, исподлобья, озадаченно выпятив губы больше обычного.

- А ты не так прост, каким казался.

- Я совсем не прост.

- Можно задать вопрос?

- Да.

- Кто ты?

- Володей меня зовут.

- Ты даже не сказал свою фамилию.

- Я не всегда ее помню.

- Даже не знаю, кого мне больше опасаться… Тебя или… или других людей.

- Как фраза… сказано хорошо. Но по сути - чушь.

- Но я действительно начинаю тебя бояться.

- Не надо. Ты знаешь, кого тебе нужно бояться. Они тебе пригрозили?

- Да.

- Чем?

- У них один способ. Ты должен знать. Этот способ уже весь город знает.

- Что тебе о них известно?

- Ничего. Кроме того, что они есть, что они всегда рядом, что у них большой острый нож.

- Ты видела этот нож?

- Показали.

- Какой он? Как выглядит?

- Самоделка. Видимо, хорошая сталь… Ручка черная, эбонитовая, массивная… Лезвие матовое, с напылением. Какой-то рисунок, растительный орнамент. Рукоятка заканчивается кабаньей мордой, вместо глаз - красные стеклышки.

- Слушай, - потрясенно произнес Апыхтин, - ты невероятная женщина!

- Я знаю. - Серкова виновато улыбнулась, извини, дескать, но такая уж родилась.

- Запомнить столько подробностей!

- Он мне снится. Чуть ли не каждую ночь.

- Кто, тот мужик?

- Нож.

- Значит, договорились… Будешь жить у меня. Но никто не должен знать моего адреса и телефона. Никаких подружек, поняла, да?

- Я вообще-то сообразительная.

- Буду приезжать за тобой и увозить домой. А утром доставлять сюда. Никаких одиночных прогулок, магазинных пробежек и прочего. Дальше… поживем - увидим.

- В каком смысле поживем?

Апыхтин некоторое время озадаченно смотрел на Серкову, пытаясь понять вопрос, и наконец до него дошло.

- Разберемся, - сказал он, смутившись.

- Разберемся, - женщина произнесла это слово как бы врастяжку - и не соглашаясь, и не отвергая, просто откладывая окончательное решение на будущее.

- Мне сейчас нужно уйти, - сказал Апыхтин, заметив, что солнце сместилось и уже не было столь обжигающе ярким, что скоро наступит вечер, а ему нужно успеть кое-что сделать. - Заканчиваешь работу, выходишь из универмага, пересекаешь дорогу и оказываешься в сквере, где мы с тобой лакомились мороженым. Выбираешь столик ближе к центру и ждешь меня. Вопросы есть? Сомнения, колебания?

- Нет, - улыбнулась Серкова. - Ничего этого у меня нет.

- Я могу задержаться, но в любом случае ты дождешься… Договорились?

- Как я понимаю… Ты можешь хорошо так задержаться, да?

- По-разному может получиться. Дождешься?

- Куда деваться.

Апыхтин наклонился к Серковой, хотел было невинно поцеловать ее в щечку, но она неожиданно повернула голову, и он, сам того не желая, наткнулся губами на губы. Что-то в нем содрогнулось, что-то ужаснулось, он не выдержал и, коснувшись на прощание ее руки, поспешил сбежать вниз по ступенькам.

«Ну, ты даешь, мужик», - сказал он про себя, но сожаления, раскаяния не было.

- Все правильно, все правильно, - бормотал он, пробираясь к выходу.

Его знакомая телефонная будка с неизменно работающим телефоном была так раскалена на солнце, что Апыхтин даже на расстоянии увидел дрожащий над ней воздух, горячие струи, поднимающиеся в серое знойное небо. С содроганием он вошел в будку и, бросив жетон в щель, набрал номер начальника охраны Пакина.

Трубку подняли тут же, видимо, звонка ждали.

- Алло! - Это был голос Пакина.

- Слушаю тебя, Федя!

- Владимир Николаевич, докладываю! Есть чем записать?

- Минутку… - Апыхтин только сейчас сообразил, что сведения, которые он заказал Пакину, нужно все-таки записать. Он вынул из кармана ручку, клочок какой-то скомканной квитанции. - Готов.

- Хозяина машины зовут Юрий Степанович, да, Вахромеев Юрий Степанович. Записали?

- Давай дальше.

- Живет по адресу… Озерная, семнадцать.

- А квартира?

- Частный дом. Знаете, где это?

- Понятия не имею.

- Конечная остановка седьмого трамвая. Он там разворачивается и идет в обратную сторону, к центру.

- Семья?

- Разведен.

- Чем занимается?

- Бизнесмен. У него два или три киоска в районе вокзала.

- Давно в городе?

- Около года. Дом купил, но еще не расплатился.

- И не расплатится, - неосторожно обронил Апыхтин.

- Да, репутация у него еще та, - согласился Пакин. - Чреватый мужик. Но с деньгами порядок. Есть деньги у мужика.

- Знаю. Друзья?

- Такая же шелупонь, как и он сам. Соседи его побаиваются, хотя причин вроде бы нет.

- Ты говорил с соседями?

- А что, не надо было?

- Мы же договорились - только сам, только один… Ну да ладно, это уже не имеет значения.

- Оплошал, да?

- Немного есть, но это несмертельно.

- Хотелось как лучше…

- Ладно, Федя, проехали. Ты что-то хотел сказать о моих замах? Говори.

- Разлад у них.

- В чем именно?

- Какая-то нервозность, взвинченность… Недовольны они друг другом.

- По делу недовольны или характерами не сошлись?

- И то, и другое. Такое ощущение, что их дергает ваше отсутствие. Даже не само отсутствие… Им непонятна ваша задержка.

- Срываются, слова непочтительные произносят?

- Бывает и это.

- Кто же из них самый нервный?

- Цыкин. Секретарше мозги проел, меня достает - где да где Апыхтин… Вы не поверите - лицом почернел. Мы его почти и не видим… Или весь день из кабинета не выходит, или вообще в банке не появляется.

- Может, влюбился?

- Цыкин?! - поперхнулся Пакин. - Кто угодно, только не он.

- По-разному люди влюбляются, - рассудительно заметил Апыхтин. - Басаргин?

- Работает. Совещания проводит, клиентуру принимает, разгоны по отделам дает… Я, конечно, извиняюсь, не мое это дело, опять же и нашептывать не хочу. - Пакин замолчал, ожидая предложения продолжить, но Апыхтин молчал. - Очень уж ему понравилось в вашем кабинете… Не знаю, согласится ли в свой вернуться.

- Разберемся, - усмехнулся Апыхтин. - Что Осецкий?

- Веселится.

- Не понял?

- Говорю же - веселится. Вроде все идет как ему хочется, и нет причин для печали. Носится по этажам, хохочет, всех женщин перецеловал… Тех, конечно, которые того стоят. Аллочку, вашу секретаршу, совсем с ума свел, каждый день с прической появляется, в новых бусах, кольцах, платьях!

- Ну, - успокаивающе произнес Апыхтин, - он ей всегда нравился, и она, похоже, тревожила его сердце… Пусть.

- Так-то оно так, - с сомнением проговорил Пакин. - Да вот что-то и не так.

- Давай уж, выкладывай.

- Я, Владимир Николаевич, охранник, старый милицейский служака, а потому взгляд на мир у меня своеобразный. И в уголовном розыске работал, и агентурная работа на мне была, и наблюдением занимался гласным и негласным…

- Давай, Федя, давай! - поторопил Апыхтин.

- Многовато он в приемной толчется, вот что я скажу. Всю жизнь банка контролирует.

- Но он и должен это делать.

- Больно контроль-то получается какой-то назойливый, если не сказать, целеустремленный. Звонки, почта, посетители… Только Басаргин из банка, он на правах друга тут же в кабинет - позвонить, дескать, надо. А почему не позвонить из своего кабинета? По бумагам шастает - вот мое мнение. Интересуется человек.

- Ладно, Федя, усек.

- Когда вас ждать-то?

- Недолго осталось. Спасибо за сведения. Позвоню завтра-послезавтра.

Апыхтин повесил трубку, торопясь покинуть раскаленную будку. «Ну что, Вахромеев Юрий Степанович… Вот и познакомились, - подумал Апыхтин, направляясь к своим «Жигулям», которые предусмотрительно загнал в тень от кленов, стоявших вдоль сквера. - Предстоит личная встреча… Надеюсь, понравимся друг другу, надеюсь, друг друга не огорчим… Во всяком случае, я сделаю все, что в моих силах…»

Продолжая бесконечную беседу с убийцей, Апыхтин сел в машину, влился в общий поток и направился на окраину города, куда обычно около часа ковыляет красный трамвай под номером семь, развозя граждан по домостроительным комбинатам, бетонным заводам, к химическим, металлургическим и прочим гигантам индустрии. Там же, чуть подальше, раскинулись заводские поселки из небольших домиков, окруженных вишневыми, яблоневыми, сливовыми садами. Поселки перемежались свалками, кладбищами, какими-то испытательными полигонами, и несмотря на гнетущее промышленное соседство, жизнь в них протекала тихо, мирно, по сельским неторопливым законам. Жили здесь в основном пенсионеры, положившие жизнь на обслуживание этих самых гигантов, жили их дети, внуки, и все вместе это представляло собой другую цивилизацию, отличную и от городской, и от той сельской, которая простиралась где-то там, за бескрайними посевами подсолнечника, свеклы, картошки.

Улица Озерная оказалась неожиданно близко, она начиналась у самого трамвайного круга и шла вниз, к небольшой речушке, у которой и заканчивалась. Втиснувшись в ряд стоявших у круга машин, Апыхтин некоторое время присматривался, осваивался, привыкая к новому месту. Рядом, за высоким забором из арматурных стержней, гудел небольшой базар - инструментальные ряды, овощные, молочные, тут же торговали сапогами и тряпками, селедкой и гвоздями, тапочками, кожаными куртками и хрустальными вазами.

Поколебавшись, Апыхгин достал из инструментального ящика изоляционную ленту и чуть изменил номер своей машины - наклеив маленькие кусочки ленты, сделал из двух троек восьмерки, а из нуля девятку. Получилось вполне прилично, а когда он, собрав горсть пыли на дороге, бросил на номер, его поддельность уже невозможно было установить, если не ощупать и не присмотреться. В самом деле, вдруг его вчерашние преследователи запомнили номер, вдруг возле дома крутится кто-нибудь, записывает номера, вдруг…

Таких опасливых предположений можно придумать сколько угодно, и Апыхтин своей маленькой уловкой отсек их все разом.

Семнадцатый дом на Озерной отличался от всех прочих - со стороны улицы его прикрывал высокий забор, сваренный из стальных листов. Такими же были и ворота - высотой не менее двух метров, тоже из листов, с врезанной дверцей. И забор, и ворота, и дверь - все было выкрашено красным суриком.

Апыхтин озадаченно прошел вдоль всего участка, прошел до конца всю улицу, вернулся обратно.

- Отморозки - они и есть отморозки, - пробормотал он, второй раз проходя мимо дома, мимо бронированных листов. Дело в том, что следующий участок, девятнадцатый, был отгорожен от улицы подгнившим, черным от времени штакетником, который в некоторых местах можно было просто перешагнуть. Не составляло труда и протиснуться в полуоткрытую калитку или сдвинуть в сторону деревянные лаги, слегка прихваченные к столбику алюминиевой проволокой. Забора между семнадцатым и девятнадцатым участками не было вообще. То ли Вахромеев прикупил его и еще не успел продлить забор вдоль улицы, то ли руки у него не дошли, чтобы столь же неприступной броней отгородиться и от соседа. Как бы там ни было, если с улицы попасть в семнадцатый дом было совершенно невозможно, то со стороны ближайшего участка - проще простого.

И что еще порадовало Апыхтина - в девятнадцатом доме он не увидел никаких признаков жизни. Калитка была не просто заперта, а прикручена проволокой к покосившемуся столбу, окна, выходящие на улицу, были заколочены полусгнившими досками, тропинка от калитки к дому была настолько заросшей, что одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять - по ней не ходили с весны.

Не задерживаясь больше на Озерной, Апыхтин вернулся к трамвайному кругу. Рынок гудел, как и прежде, он стал даже многолюднее - люди возвращались с работы. Призывно кричали кавказские люди, захватившие овощные ряды давно и, кажется, навсегда, из динамиков гремела заокеанская скрежещущая музыка, на экранах телевизоров мелькало что-то порнокровавое - шла бойкая распродажа пиратских кассет.

Побродив по рынку, Апыхтин почему-то остановился у прилавка, где продавали всевозможные собачьи принадлежности - поводки, щетки для расчесывания, ошейники, цепи, на которые можно посадить не только собаку, но, кажется, и тигра. Апыхтин уже отошел от прилавка, но вернулся. Выбор ошейников был просто потрясающим - из мягкой и толстой кожи, из плетеных ремней, из цепочек и суконок, с медными, пластмассовыми, деревянными пряжками. Медленно, будто все еще колеблясь, Апыхтин протянул руку и взял ошейник из сверхпрочной сыромятной кожи с массивной медной пряжкой. Но главная особенность ошейника была в другом - на нем были навинчены медные шипы, причем остриями не наружу, а внутрь. Самая злобная и крупная собака не сможет в этом ошейнике даже натянуть поводок - острые конические шипы мгновенно вопьются ей в горло.

- Сколько? - спросил Апыхтин.

- Триста, - ответил пожилой усатый продавец, опустив голову, вроде чем-то был занят, - цена и ему самому, видимо, казалась завышенной.

- Бывают случаи, когда скупиться нельзя, да? - спросил Апыхтин и, не торгуясь, положил на прилавок три сотни.

- Ошейник надежный, не пожалеете.

- Шипы не отвалятся?

- На медной резьбе! - вскричал продавец с обидой. - Гайками прихвачены! Посмотри с оборотной стороны - это не нашлепки для красоты, это гайки! Медведя можно удержать на таком ошейнике.

Апыхтинская машина стояла на месте. Осмотрев ее издалека, он не заметил никаких перемен. Фальшивый номер тоже был не тронут. Отъехав несколько кварталов, Апыхтин остановился и сковырнул с цифр кусочки изоляционной ленты. Теперь он снова был неуязвим, снова мог предстать перед самым суровым гаишником - документы его полностью соответствовали номерам.

До вечера было еще далеко, и у Апыхтина оказалось достаточно времени, чтобы подготовиться к встрече с Вахромеевым, человеком, который имел большой нож с рукояткой в виде кабаньей морды, щелочку между двумя передними зубами и к которому у Апыхтина накопилось несколько простеньких вопросов.

В первом же магазине, где продавали соки, он купил трехлитровую банку и капроновую крышку, которая плотно, почти герметически закрывала широкое горло банки. На ближайшей заправочной станции Апыхтин наполнил банку самым дорогим, девяносто пятым бензином, опять же рассудив, что бывают в жизни случаи, когда скупиться не следует.

- Уж коли нет девяносто восьмого, тогда только девяносто пятый, высшего качества, - вполголоса сказал Апыхтин, отъезжая от заправочной станции.

Странные слова преследовали Апыхтина, он без конца повторял их, не в силах избавиться, как от привязавшейся с утра мелодии. Слова были бессмысленны, и звучала в них угрожающая и безжалостная мелодия мести.

- Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря… - такие вот слова не то сложились у него, не то вспомнились, и Апыхтин наслаждался самими их звуками, смысл ускользал, и оставалось только общее оглушение угрозы и близости расплаты. - Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря… - опять повторил Апыхтин, входя на этот раз в хозяйственный магазин здесь же, на окраине города, где никто не мог бросить на него взгляд пристальный и узнающий.

На этот раз ему понадобилось три свечи, обычных стеариновых свечи. Вообще-то вполне хватило бы и одной, но с некоторых пор все, что делал Апыхтин, он старался дублировать, чтобы избежать всех случайностей, какие только можно предусмотреть.

А вдруг у купленной свечи не окажется фитиля?!

Вдруг?!

Тут же, не отходя от прилавка, он испытал их - попросил продавщицу зажечь свечи. И лишь убедившись, что они горят, задул, завернул в газету и вышел из магазина, понимая в то же время, прекрасно понимая, что обратил на себя внимание странным капризом, заставил продавца запомнить себя. Тот наверняка расскажет о придурковатом лохе, который вздумал испытывать свечи прямо у прилавка. Но не мог сдержаться - хотелось, нестерпимо хотелось подвергнуть себя хоть малому риску, совсем невинному, оставаясь несмотря ни на что все-таки неуязвимым.

В соседнем киоске он купил коробок спичек. Получив его из рук продавца, открыл, вынул одну спичку и, чиркнув о коричневую поверхность коробка, убедился, что спички в порядке, не отсырели, вспыхивают и горят, как им положено.

Были у Апыхтина в этот день еще покупки, мелкие, недорогие и вполне безобидные. Каждая из них в отдельности не могла вызвать никаких подозрений, самому проницательному сыщику не пришло бы в голову, что идет подготовка противоправных действий. Помимо свечей и спичек, в этот вечер Апыхтин купил рулон широкого скотча, небольшой, но достаточно дорогой шведский разводной ключ. Уже подходя с покупками к машине, он увидел у заднего колеса комок медной проволоки метра три длиной. И сразу понял, что именно этой проволоки ему и не хватало.

Если попытаться прочесть апыхтинские мысли, то они были совершенно невинны, ничего криминального найти в них никому бы не удалось. Не думал он о кровавой мести, не вызывал в себе чувств безрассудных и жестоких.

Ничуть.

Апыхтин был озабочен, причем озабочен только качеством тех вещей, которые приобретал, передвигаясь на своем «жигуленке» от магазина к магазину. Бензин должен вспыхивать от одной искры и гореть так, чтобы пламя гудело и рвало на части все, до чего дотянутся яростные его языки. И спички должны быть качественными. И шведский разводной ключ обязан легко раскручивать и закручивать гайки самых разных диаметров и форм. Для этого стали положено быть хорошей, прочной, а не хрупкой. И скотч нужен с прочной лентой около пяти сантиметров шириной, а клейкий слой обязан прилипать быстро и надежно к любой поверхности - от деревянной и металлической до обыкновенной живой ткани.

Остановившись в тихом месте вдали от машин и прохожих, Апыхтин достал из-за пояса пистолет Макарова и, вынув из рукоятки обойму, пощелкал вхолостую, чтобы убедиться, что все в нем работает - предохранительный механизм, боек, пружина, подающая патроны в ствол. После этого он снова вставил обойму в рукоять пистолета, дослал первый патрон в ствол, опустил кнопку предохранителя и, убедившись, что она сработала, что случайного выстрела не произойдет, снова сунул пистолет за пояс сзади, на спине.

Все свои покупки он сложил в кожаную сумку, подаренную недавно замами с уймой бутылок водки - только пей, дорогой ты наш, только пей и не останавливайся. Задернув «молнию», надежную медную «молнию», Апыхтин поставил сумку сзади на пол, у сиденья, чтобы случайный человек, заглянув в машину, не увидел бы ее, не соблазнился. Кто знает, может быть, в его воспаленном мозгу возникнут пачки долларов, которые лежат в этой сумке, кто знает?

И эту дикую возможность предусмотрел Апыхтин, и об этом подумал.

Как бы Юферев ни относился к Кандаурову, но, когда тот погиб в собственной машине от пуль неизвестных убийц, следователь с болезненной остротой почувствовал если не одиночество, то какую-то опустошенность. Все-таки их было двое, они помогали друг другу в поисках банды, и были, были у них успехи, шли они правильным путем; и не будь этого кошмарного расстрела, может быть, преступники уже сидели бы в следственном изоляторе и смотрели на мир из клетки, сваренной из арматурных стержней.

Что оставил ему Кандауров после смерти?

Кое-что оставил - бармена и официанта, которые хорошо рассмотрели убийц в тот роковой вечер. Осталась Серкова, которая тоже видела убийц. Остались деньги, новенькие купюры, номера которых шли один за другим, деньги из одной пачки, из одного банка.

Этот банк назывался «Феникс».

Именно это обстоятельство все больше занимало Юферева. Не могло быть случайным то, что убийцы расплачивались деньгами, побывавшими в «Фениксе». Даже если это обстоятельство в конце концов окажется случайным, все равно необходимо выяснить все подробности.

Что-то здесь было, какая-то ускользающая закономерность проступала в разрозненных фактах. Опять же этот странноватый Апыхтин, который звонит неизвестно откуда, прячется и явно что-то затевает.

Что он задумал?

Когда Юферев установил, что Апыхтин звонил из Москвы, хотя утверждал, что все еще на Кипре, когда понял, что Апыхтин звонил с соседней улицы, а не из Москвы, как утверждал, он насторожился.

Опыт подсказывал Юфереву - назревают события.

В ближайшие дни что-то произойдет, что-то случится.

И Юферев отправился в банк.

Без восторга его там принимали, сдержанно, как бы терпя и даже сочувствуя. Кровавые события в квартире Апыхтина отдалились, сгладились временем, сам он не угнетал своим присутствием, и отлаженная банковская машина спокойно катилась по накатанным рельсам. Кандауров перед смертью успел припугнуть кое-кого из должников, и они послушно принесли последние свои сбережения, отменив и зарплаты, и премии, но, естественно, не отказавшись от путешествий в экзотические страны, манящие порочными наслаждениями и запретными искушениями.

Юферев терпел.

Уже не трогали его усмешечки за спиной, недоуменные пожимания плечами.

«Ничего, ребята, ничего, - бормотал он про себя. - Вы делаете деньги, я делаю дело».

На этот раз он даже не позвонил, взял да и пришел, как снег на голову. Заглянул в приемную - секретарша оказалась на месте. На него посмотрела досадливо, с натянутой улыбочкой, передвинула на столе бумажки, показывая, как занята, какая напряженная работа идет в банке. Такие приемчики на Юферева уже не действовали. Только улыбка его сделалась чуть шире и радостнее просто нормальной улыбки.

- Здравствуйте, - сказал он громко, утверждаясь самим приветствием.

- А, это вы… Очень приятно, Александр Леонидович. Вы договаривались с руководством?

- О чем?

- Может быть, надо было подготовить какие-то документы, а кроме того…

- Не договаривался.

- Решили просто так?

- Да, как снег на голову.

- Тогда я должна доложить…

- Да не надо обо мне докладывать. Не привык я, чтобы докладывали обо мне. - Продолжая бормотать, он шагнул к двери, как бы невзначай, неловким движением отодвинув Аллу Петровну в сторону, раскрыл одну дверь, толкнул от себя вторую и оказался в апыхтинском кабинете. - Здравствуйте! - сказал он так же громко.

- А, это вы, - повторил Басаргин слова секретарши. - Рад вас видеть. Проходите. - Не поднимаясь, Басаргин вяловато пожал Юфереву руку, захлопнул какую-то папку и сунул ее в ящик.

- Помешал важной работе? - спросил Юферев уважительно.

- Не то чтобы помешали… Работа не волк, - усмехнулся Басаргин, давая понять, что да, действительно помешал, но он готов простить, стерпеть, отмаяться. - Есть новости?

- Будут.

- Понял, - кивнул Басаргин с некоторой снисходительностью. Дескать, как же не понять, прекрасно понимаем и сочувствуем вашим бесконечным хлопотам. - Готов ответить на ваши вопросы.

- А почему вы решили, что у меня есть вопросы?

- Не о погоде же вы пришли поговорить, - усмехнулся Басаргин.

- О погоде. - Юферева вдруг понесло. С ним это бывало чрезвычайно редко, но когда вот так на каждом шагу дают понять, что его терпят, сочувствуют, ждут не дождутся, пока он выметется… Его могло, могло понести, как и случилось в это солнечное утро.

- Не понял? - вежливо удивился Басаргин.

- Я хотел поговорить о погоде на Кипре… Где Апыхтин?

- Понимаете, в чем дело… Мы тоже хотели бы это знать.

- Он звонит?

- Последний раз звонил из Москвы.

- И что?

- Обещал подъехать.

- Его отпуск, как я понимаю, затянулся?

- Немного есть, но это не страшно. Мы по телефону все согласовали.

- Отсутствие руководства не сказывается на делах пагубно?

- Нисколько. Даже наоборот.

- Другими словами, он только мешал?

- Ну… Так нельзя сказать. Апыхтин остается главой банка.

На столе Басаргина зазвонил телефон. Он поднял трубку, выслушал и обронил только одно словечко: - Конечно, - и положил трубку.

Юферев понял, что сейчас кто-то войдет. Так и произошло - не прошло и трех минут, как в дверь осторожно вошли, почти протиснулись два зама - Осецкий и Цыкин.

- О! - сказал Юферев радостно.

- Входите, ребята, - Басаргин приветственно махнул рукой. - Рассаживайтесь. Вот Александр Леонидович интересуется, нужен ли нам Апыхтин или мы и в дальнейшем сможем прекрасно без него обходиться.

- И то и другое! - расхохотался Осецкий. - Он нам нужен, но и обойдемся в случае чего.

Цыкин промолчал.

- Что новенького на криминальном фронте? - спросил Осецкий.

- Без перемен.

- Другими словами, - начал Цыкин и помолчал. - Другими словами… Снова будут трупы?

- Обязательно.

- В том же исполнении?

- И с тем же заказчиком, - бросил Юферев слова несколько странные, провокационные, но, как он успел сообразить, уместные.

- Кто же заказчик? - спросил Цыкин.

- Заказчик обычно появляется на сцене перед самым занавесом. Когда его никто не ждет, никто не подозревает, когда он, в общем-то, уже никому не нужен.

- Есть мысли по этому поводу? - поинтересовался Басаргин. - Подозрения? Наработки?

- Все есть, - кивнул Юферев и не стал продолжать. Что-то подсказало ему - нужно остановиться. Так будет лучше, сильнее.

- Простите, - заговорил Цыкин. - Если есть заказчик, то нетрудно установить и исполнителя, я правильно понимаю?

- Мысль, конечно, смелая, - кивнул Юферев. - Но возникает вопрос - как?

- Пальцы в дверь и дави, пока не скажет! - захохотал Осецкий.

- Думаю, мы так и поступим, - согласился Юферев. - Вы говорили, - он повернулся к Цыкину, - что вам угрожали по телефону, чего-то требовали, к чему-то склоняли… Это все продолжается?

- Изредка, - смешался Цыкин, явно не готовый к этому вопросу.

- Да? - удивился Юферев. - Изредка - это как? Раз в день? Каждые полчаса? По средам?

- С тех пор, как уехал в отпуск Апыхтин… Раз или два… Примерно так.

- Что же ты молчал?! - вскричал Осецкий.

- Так уж получилось.

- В штаны наделал?!

- Это самое… Понимай как знаешь, - ответил Цыкин и встал, намереваясь выйти из кабинета.

- Постойте, - остановил его Юферев. - Одну минутку! Задержитесь, пожалуйста!

Цыкину ничего не оставалось, как остановиться. Но он уже был у двери, готовый выйти в любую секунду при первом же оскорбительном слове.

- Ведь мы договаривались о том, что вы будете сообщать о звонках с угрозами? - сказал Юферев. - А если они продолжались… Почему же не сказать об этом?

- Миша, я тебя не понимаю! - поддержал следователя Басаргин. - Объясни, будь добр, что происходит?

- Хорошо, - Цыкин вернулся и сел в кресло. - Давайте назовем вещи своими именами… Мы уже имеем гору трупов. Вам что, сверху не хватает еще одного?

- Одну минутку. - Юферев почувствовал, что сейчас может прозвучать нечто такое, после чего Цыкин выскочит из кабинета. И потому решил вмешаться. - Давайте разберемся… Скажите, пожалуйста, чем вам угрожали?

- Это были неопределенные угрозы.

- Вас грозили убить? Украсть машину? Поджечь дом? Изнасиловать жену? Похитить ребенка? Или просто пальцем погрозили? Не шали, дескать, не нарушай правил уличного движения, пользуйся подземным переходом?

- Они сказали в том духе, что все мы под колпаком.

- Все? Под колпаком? И вы не поделились этим со своими друзьями? Не предупредили их об опасности?

- Я предостерегал. Еше в самом начале, полтора месяца назад. Ничего нового с тех пор в телефонных звонках не прозвучало. Чего зря людей дергать?

- Тоже верно, - согласился Юферев, но, взглянув на Басаргина и Осецкого, понял, что главный разговор между учредителями начнется после его ухода. - Ладно, замнем для ясности. Вот еще что… Я уже говорил в прошлую нашу встречу… Убийцы расплачиваются деньгами, полученными в вашем банке.

- Полгорода расплачивается деньгами, полученными в нашем банке! - весело заметил Осецкий.

- Я вам дал номера купюр, серии… Что-нибудь узнали? Кто получил эти деньги?

- Наверное, в нашей работе есть недостатки, - медленно проговорил Басаргин. - Далеко не все налажено и отлажено.

- Вы не знаете, кто получил эти деньги? - напрямую спросил Юферев.

- Не удалось установить. Но, с другой стороны, могу сказать… - Басаргин помялся. - Совершенно точно выяснить это и невозможно. Например, кассирша оказала добрую услугу соседке и поменяла ей старые деньги на новые. Естественно, все наши работники, от водителей до учредителей, получают зарплату и прочие выплаты новыми купюрами. И дальнейший путь этих денег проследить… не представляется возможным.

- Я не считаю себя большим знатоком в следственных делах, - сказал Осецкий, кажется, впервые сделавшись серьезным, - но, на мой невежественный взгляд… Я, конечно, извиняюсь… Вы находитесь на ложном пути.

- Интересно, а о каком, собственно, пути вы говорите? - усмехнулся Юферев.

- Да все эти серии, номера… Несерьезно. Ну установите, что деньги выплачены мясомолочному комбинату. И что? Или же, к примеру, их получил завод железобетонных конструкций. И что? На следующий же день деньги распыляются среди тысяч людей.

Юферев выслушал Осецкого с уважительным выражением лица, а когда тот замолчал, согласно кивнул головой. Он понял, что его деликатно поставили на место и посоветовали задавать свои вопросы в другом месте. В банке, дескать, ему делать нечего. Некоторое время Юферев внимательно рассматривал свои ладони, будто по линиям на них пытался определить нечто важное - собственную судьбу или же судьбу сидящих перед ним банкиров.

- Вы сказали, что не считаете себя большим знатоком в следственных делах? - уточнил он у Осецкого.

- Да, и готов снова это повторить.

- Вынужден с вами согласиться. - Юферев поднялся, поняв, что ему больше нечего сказать этим людям. - Не буду путаться под ногами, у вас важные дела, от вас зависит благосостояние страны… Мне тоже пора.

- До скорой встречи! - сказал Басаргин.

- До скорой встречи, - проговорил Юферев, чуть изменив интонацию так, что все трое поняли - он и в самом деле собирается встретиться с ними довольно скоро.

- Когда вас ждать? - спросил Осецкий.

- В самое ближайшее время.

- С победой? - уточнил Цыкин.

- Разумеется. Победа не за горами.

- Да, но, как говорят армяне, мы за горами! - рассмеялся Осецкий. - Значит, горы и горы отделяют вас от победы?

- Этот анекдот я слышал еще в школе, - сказал Юферев уже у дверей. - В седьмом классе, помню, мы очень весело над ним смеялись.

- Удачи вам, капитан, - сказал Басаргин. - Ждем вас с нетерпением.

Юферев вышел из банка с облегчением - тягостно ему там было, он все время ощущал не слишком скрываемое превосходство этих людей. Все эти переглядки, недомолвки, почтительные выражения - все это выдавало их истинное к нему отношение. Они, может быть, ему и сочувствовали, но в то же время посмеивались за его спиной.

- Смейся, смейся громче всех, милое создание! Для тебя веселый смех, для меня - страдание, - пропел он вполголоса песенку, докатившуюся с довоенных времен.

Как ни странно, настроение у Юферева было хорошее. В банк он сходил не зря, не попусту. Что-то замельтешили начальники, что-то задергались. Цыкин, которому не то грозит кто-то, не то собирается пригрозить, Осецкий, весельчак и хохотун, вдруг взялся доказывать, что путь его - тупиковый, да и Басаргину так не терпелось побыстрее выпроводить его из кабинета…

Не стал Юферев говорить им всего, выкладывать все свои доводы и сомнения. Он-то знал, что не получают граждане сотенные купюры пачками, а убийцы расплачивались сотенными одной серии, с номерами, которые различались лишь в двух последних цифрах. Значит, у них в карманах были пачки, по сто купюр в каждой. В одной упаковке десять тысяч рублей, совсем недавно это было десять миллионов.

Нет таких зарплат.

Ни у кого нет таких зарплат.

А если учесть, что купюры у преступников разных серий, следовательно, у них не одна пачка, вполне возможно, у каждого из них по нескольку таких пачек.

Все это значит, миленькие вы мои, что задействованы очень крутые деньги. Не за каждую работу можно столько получить, далеко не за каждую.

А если учесть, что никто в городе не заявил об ограблении кассы, банка, учреждения… Значит, эти деньги выплачены. Вот так-то, господа банкиры, вот так-то, закончил свои размышления Юферев и свернул к скверу, чтобы в тени выпить пива с орешками. И не бутылочного, не баночного, упаси боже, а разливного, настоящего пива.

Когда бокал был наполовину пуст, ему вдруг почему-то подумалось - сегодня, вполне возможно, позвонит Апыхтин, скажет, что до сих пор находится в Москве. «Но мы-то грамотные люди, - думал Юферев, чуть захмелев, - мы знаем истинную цену подобным заверениям, уже много чего знаем и завтра будем знать еще больше».

Шумел город за широкой юферевской спиной, по пластмассовому столику скользили солнечные зайчики, большой золотистый блик светился в глубине бокала, покрытого мелкими капельками влаги, - пиво было холодным.

Юферев поднял глаза и вдруг увидел - через несколько столиков от него тоже с бокалом пива и с пакетиком орешков сидит Серкова, которая так целеустремленно избегала всяких встреч с ним. В синих джинсах и белой рубашке мужского покроя, освещенная закатными лучами уже незнойного солнца, она выглядела… Неплохо она выглядела в эти минуты, совсем неплохо. Серкова не спешила - на ее бокале не было влаги, значит, сидит здесь уже долго, не торопится.

Явно кого-то ждет, подумал Юферев и, взяв еще одно пиво, сел подальше от красавицы, отгородившись от нее нависающей веткой клена.

К площади, где седьмой трамвай разворачивался, чтобы отправиться в обратную сторону, Апыхтин подъехал уже в сумерках. Закатное солнце еще освещало верхушки деревьев в ближнем лесу, но здесь, на площади, было и прохладнее, и темнее.

Машину Апыхтин оставил в длинном ряду таких же потрепанных и немытых «жигулей». Прихватив с собой кожаную сумку на длинном ремне, он захлопнул дверцы, подергал все четыре ручки и, убедившись, что все надежно заперто, не торопясь двинулся в сторону Озерной улицы. Шел, стараясь оставаться незаметным, то под деревьями, то в тылу киосков.

К железным воротам Вахромеева он подошел, когда сумерки уже сгустились и он мог приблизиться к соседнему участку, не привлекая к себе внимания. Улица была пустынной - ни одного человека он не увидел на всем ее протяжении. Дом Вахромеева стоял затемненный, свет в окнах не горел, машины во дворе не было. И тогда Апыхтин, еще раз бросив настороженный взгляд вдоль улицы, не медля и не оглядываясь, отклонил секцию забора, протиснулся в щель и быстро прошел к дому.

Присев на ступеньки крыльца, окруженного зарослями крапивы, он перевел дыхание и прислушался. Ничего подозрительного, настораживающего не услышал. Где-то через три-четыре дома лениво и добродушно лаяла собака, проскрежетал на повороте трамвай, за деревьями слышались негромкие, мирные голоса. Никто не прошел вслед за ним, никто не поинтересовался, кто он и зачем явился сюда, на этот глухой участок.

Апыхтин раскрыл сумку, стоявшую у его ног, осмотрел содержимое - банку с бензином, ошейник, моток проволоки, клейкую ленту, разводной ключ.

Все было на месте.

- Это хорошо, - пробормотал он.

Отвлекшись от внешних звуков, Апыхтин прислушался к себе и с удивлением обнаружил, что совершенно спокоен, так спокоен, будто пришел в хорошо знакомый дом, чтобы переночевать в тишине и покое.

- Надо же, - опять прошептал он одними губами, невольно изумляясь этому своему открытию. И опять подумал о том, что кабинетная банковская служба, оказывается, ко многому подготовила его в этой криминальной жизни. Ни перед чем он уже не дрогнет, и ничто не сможет его остановить.

Апыхтин поднялся, подошел к двери, тронул навесной замок. Как он и предполагал, замок не был закрыт на ключ, он висел лишь для видимости. Вынув его из петель, Апыхтин осторожно толкнул дверь. Она открылась, не заскрипев. Подхватив сумку, Апыхтин вошел внутрь и прикрыл за собой дверь, оставив замок в одной петле - дескать, в дом никто не входил.

Пройдя через большую захламленную комнату, осторожно приблизился к окну - оно выходило как раз на вахромеевский участок. Отсюда хорошо были видны дом, двор, навес, наскоро построенный для машины. Еще раз убедившись, что все окна в доме темные, ворота закрыты, а машины под навесом нет, Апыхтин соорудил себе нечто вроде лежака или сиденья. Это оказалось несложным делом - в соседней комнате стояло старое продавленное кресло. Подтащив его к окну, Апыхтин в этом кресле и расположился, положив на сиденье полосатый матрац, который валялся тут же, в углу, - похоже, домом иногда кто-то пользовался, во всяком случае, здесь вполне можно было провести ночь.

Теперь оставалось ждать.

К этому Апыхтин был готов.

Ожидание для него не было тягостным, время текло легко, не принося ни раздражения, ни усталости. Вспоминал ли он свою залитую кровью квартиру? Нет, не вспоминал. Перед глазами проплывали солнечные бухты Кипра, гора Троодос, монастырская столовая, потом возник его попутчик, плут и мошенник Нехай, который обеспечил его такими надежными документами, что до сих пор никто не может подкопаться, до сих пор их владелец ни у кого не вызвал подозрения. Потом появилась Серкова с чуть припухшими губами, словно приготовилась не то свистнуть, не то поцеловаться.

Незаметно он задремал, спал, наверное, минут десять-пятнадцать, не больше, а проснулся от грохота железных ворот. Во дворе горел свет, и он ясно увидел невысокого человека. Прошел он, видимо, во врезанную дверь и теперь открывал ворота. Когда они полностью распахнулись, Апыхтин увидел светящиеся фары машины. Мужик был один, не вертелась у его ног собака, никто не помогал ему. Он сел в машину, въехал во двор, под навес, и принялся закрывать ворота, запирать их на какой-то хитроумный запор.

Апыхтин не торопил его даже мысленно.

- Вот и свиделись, - проговорил он, сидя в продавленном кресле. - Вот и довелось… Чего не бывает в жизни, чего только в ней не случается…

Покончив наконец с воротами, Вахромеев направился к двери, склонился над замком. На этот раз все у него получилось быстро, дверь распахнулась, и он, шагнув в дом, пропал из глаз.

Апыхтин сидел в глубине темной комнаты и чувствовал себя в полнейшей безопасности. Неожиданно перед его глазами вспыхнули два окна. Лампочка в доме Вахромеева была без абажура, болталась на голом шнуре, какая-то слишком уж яркая, наверное, двухсотка, не меньше, прикинул Апыхтин. На окнах висели сероватые шторы. Похоже, Вахромеев ими не пользовался, зная, что окна выходят в глухие заросли брошенного участка.

Апыхтину хорошо было видно, как он потоптался посреди комнаты, подняв крышку, заглянул в сковородку, подошел к холодильнику и вынул початую бутылку водки. Некоторое время смотрел на нее, прикидывая, стоит ли вообще пить, или сомневаясь, хватит ли того, что есть.

Бутылку Вахромеев водрузил на стол, рядом поставил сковородку, видимо, с остатками завтрака.

- Нет, дорогой, - сказал Апыхтин. - Выпить тебе сегодня не дам. Разговор у нас должен быть трезвым. Никаких поблажек. Чтобы все ты понял, чтобы все до тебя дошло.

На столе у Вахромеева рядом с бутылкой стоял один стакан. Из этого Апыхтин заключил, что гостей тот не ждет и ужинать будет один.

И решил, что его час настал.

Подхватив на плечо сумку, Апыхтин вышел во двор, обогнул дом и ступил на участок Вахромеева. Подойдя к окну, убедился, что тот еще не присел к столу. Тогда Апыхтин завернул за угол и приблизился к крыльцу.

Постоял некоторое время, прислушиваясь.

К этому времени наступила темнота, и только редкие фонари тускло освещали пустынную улицу.

Неожиданно хлопнула дверь. Вахромеев вышел на крыльцо. Видимо, какой-то шорох его насторожил или же он увидел мелькнувшую за окном тень.

Подняв с земли осколок кирпича, Апыхтин бросил его вперед, на освещенное пространство, но рассчитал так, чтобы место, куда упал камень, не было видно с крыльца. И добился своего - Вахромеев спустился со ступенек, оказавшись на освещенном пятачке. Увидеть что-либо в темноте он не мог, но зато его самого легко было рассмотреть во всех подробностях. И Апыхтин увидел то, что и ожидал: в руке Вахромеев держал большой нож. Но это нисколько не смутило Апыхтина - он шагнул из темноты, широко шагнул, сразу преодолев половину расстояния до Вахромеева. Тот стоял к нему спиной, но еле слышный шорох, может быть, даже просто колебание воздуха заставило его обернуться.

Однако сделать Вахромеев ничего не успел - одновременно со вторым шагом Апыхтин с силой ударил его сверху кулаком по голове.

Этого оказалось достаточно, чтобы на какие-то секунды вывести того из равновесия, лишить возможности что-либо предпринять. Следующим движением Апыхтин с силой бросил Вахромеева спиной на крыльцо. Опрокинувшись, тот выронил, все-таки выронил свой нож.

Оказавшись на ступеньках, он все еще был в беспомощном состоянии, но, когда через две-три секунды попытался встать, Апыхтин уже успел проскочить на крыльцо и, схватив за шиворот, втащил Вахромеева в дом. Тот уже пришел в себя, резко повернулся лицом вниз и уже готов был вскочить, но новый удар кулаком по голове опять поверг его на какое-то время в беспамятство.

Апыхтин завел руки Вахромеева за спину и, рванув «молнию» на свой сумке, вынул оттуда моток проволоки, быстро скрутил запястья с такой силой, что металл глубоко впился в тело, так, что вывернуться, освободиться из этой петли было уже невозможно.

После этого, сев сверху на тощеватый зад Вахромеева, он то же самое сделал и с его ногами - скрутил намертво прекрасной медной двухмиллиметровой проволокой, которую подбросили ему сегодня высшие силы, заботясь о нем и оберегая его от ошибок.

Вахромеев сопел, пытался перевернуться, сучил ногами, но все было бесполезно. Апыхтин вернулся на крыльцо, подобрал нож, выключил свет во дворе, сразу погрузив в темноту весь участок. Потом закрыл дверь, вдвинул в паз железную щеколду, вернулся в комнату и тщательно задернул занавески.

Бутылка водки все так же стояла на столе, Вахромеев не успел к ней даже притронуться. Апыхтин свинтил крышку, зачем-то понюхал - водка оказалась неважной.

Поставил бутылку на стол.

Подумал о том, что на ней наверняка остались отпечатки его пальцев. Усмехнулся - теперь это не имело никакого значения. По той простой причине, что больше никто никогда в этом доме не найдет ни единого отпечатка. «Ни единого, ни единого…» - повторил он про себя несколько раз.

Не обращая внимания на сопевшего у его ног Вахромеева, Апыхтин внимательно рассмотрел нож. Это была прекрасно выполненная самоделка. Выкованное из какой-то особо прочной стали лезвие было обработано напылением, отчего приобрело тусклый матовый блеск. Черная ручка тоже могла сойти за произведение искусства - это было как бы тело кабана, которое заканчивалось оскаленной мордой с горящими красными глазами. Но форма ручки вовсе не повторяла кабаньи очертания, она была сделана под руку, чтобы никакой удар не выбил ее, чтобы она сама не выскользнула из пальцев.

- Хорошая работа, - Апыхтин опустил нож в свою сумку.

- Что тебе нужно? - спросил наконец Вахромеев.

- Разговор есть.

- Ну?

- Не торопись, разговор долгий… - Апыхтин приподнял Вахромеева, подволок его к батарее водяного отопления, достал из сумки собачий ошейник с шипами, обращенными вовнутрь, ошейник, предназначенный для особо злобных громадных псов, которых можно удержать только такой вот удавкой с намертво привинченными шипами, впивающимися в горло при малейшем натяжении.

Ошейник был велик Вахромееву, но Апыхтин на это и рассчитывал - обхватив за шею, он пристегнул его к железной трубе отопления. Разговаривать Вахромеев мог, но при малейшем движении шипы впивались в горло, вынуждая сидеть спокойно.

- А это зачем? - прохрипел Вахромеев.

- На всякий случай. Мужик ты чреватый, вдруг удастся тебе что-нибудь такое, этакое…

- Что ты задумал?

- Поговорить надо.

- Говори уже наконец! Чего тянешь?

- Торопишься?

- Ошейник впивается! Смотри - задохнусь и поговорить не успеем!

Апыхтин подошел к сидящему на полу Вахромееву, поправил ошейник.

- Узнаешь меня? - спросил Апыхтин.

- Нет.

- День или два назад во дворе одного дома я спросил - не ты ли забыл в машине папку… Ты взял ее, повертел перед глазами, вернул обратно. Помнишь?

- Так это был ты… Понятно.

- На этой папке остались твои отпечатки.

- Не знаю, может быть.

- А еще твои отпечатки нашли в одной квартире на седьмом этаже, помнишь?

- Не помню.

- Это случилось месяца полтора назад… Хотя нет, уже почти два месяца с тех пор прошло. Ты вот этим ножом, - Алыхтин кивнул на свою сумку, - зарезал женщину и ребенка. Мальчишку десяти лет. Помнишь?

- Не было этого.

- Сам знаешь, что было. - Апыхтин придвинул стул поближе к Вахромееву, присел, расположился, как это делают, готовясь к долгому разговору.

- Я буду кричать! Сбегутся соседи! Понял? Отпусти меня!

Апыхтин молча вынул из своей сумки широкую клейкую ленту и положил на стол, на расстоянии вытянутой руки.

- Кричать не будешь. - Его голос был негромок, нетороплив, в нем чувствовалась даже какая-то усталость, усталость последних двух месяцев. - Если закричишь, я тут же заклею тебе рот вот этой штуковиной. Видишь, как я подготовился к разговору… Вопрос… Вас там было двое?

- Отвали! Не был я в том доме!

- В каком доме не был?

- Про который говоришь.

- Слушай, старик, меня внимательно…

- Развяжи меня! Слышишь?!

- Так вот… Меня интересует одно - кто заказал? Ни ты, ни твой приятель мне не нужны. Гуляйте дальше. Мне нужен заказчик.

- Не знаю я ни приятеля, ни заказчика, ни квартиры, о которой ты говоришь!

Апыхтин помолчал, словно бы в раздумье, огорченно помолчал, будто обидел его Вахромеев, оскорбил недоверием. Он придвинул к себе сумку, вынул из нее трехлитровую банку и осторожно поставил на пол.

- Это бензин, - сказал он. - Не веришь?

Вахромеев молчал.

Тогда Апыхтин поднял банку, открыл крышку, понюхал.

- Да, - сказал он. - Бензин. Очень неплохой бензин. Знаешь, старик, у меня слабость - все люблю предельно хорошего качества. Вот смотри, - подойдя к Вахромееву он плеснул ему на голову бензин так, что струи потекли по плечам, за шиворот, по груди.

- Что ты делаешь, сука?!

- Убедился? - Апыхтин вынул из сумки и положил на стол рядом с собой коробок спичек. - Повторяю… И ты, и твой приятель мне не нужны. Нужен заказчик. Если я от тебя ничего не добьюсь, возьмусь за приятеля. Но, сам понимаешь, тебя в таком случае оставлять в живых нельзя. - Он взял коробок, вынул спичку, чиркнул и некоторое время задумчиво смотрел на желтое пламя. Потом задул его и отбросил спичку в угол. Вахромеев, кажется, только сейчас в полной мере осознал опасность.

- Кончать будешь? - спросил он.

- Понимаешь, старичок, отпечатки пальцев - великая вещь. Ты вот не сидел еще, не судился, как я слышал, поэтому не доверяешь достижениям криминальной науки. Вспомни… В той квартире, где были зарезаны мать с ребенком, ты брал в руки толстую красивую книгу… «Эрмитаж» называется. То ли картинка тебя заинтересовала, то ли этой книгой мальчонку оглушил… Но брал ее в руки, брал… И отпечатки свои оставил. А папочку я не зря тебе в руки сунул… Экспертизу провели знающие люди. Установили - одни пальчики. Твои, между прочим. Поэтому кривляться нам с тобой здесь не надо.

- Ты мент?

- Нет.

- А кто?

- Зачем тебе это, старичок? Не тем интересуешься. Да и время, сам понимаешь, для любопытства не самое подходящее. Может, тянешь время и ждешь, пока кто-то придет? Не надо, старичок. Спичку я успею бросить. Согласен?

Вахромеев молчал. Маленькие его глазки под тяжелым низким лбом сверкали яростно и зло. Он думал, думал напряженно и, похоже, совершенно бестолково, метаясь от подозрений к страху, от надежды к неверию.

- И нож твой мне описали добрые люди… Ты ведь показывал его иногда для острастки?

- Кто описал?

- Мастера, которые сработали такую вещь.

- И на них вышел?

- Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана… Буду резать, буду бить… Помнишь детскую считалку?

- Я тебе не верю.

- В чем не веришь?

- Ни в чем!

- Тогда разговора у нас не получится, я правильно понял, старичок?

- Кончай ты с этим своим старичком! Уже нет сил слушать!

- Кончать с тобой, старичок? - вежливо удивился Апыхтин. Он снова поднялся, сковырнул крышку с банки и на этот раз плеснул бензина побольше, на живот плеснул, на ноги.

- Что ты делаешь?!

- Думай, старичок, думай. - Апыхтин подошел к газовой плите, включил одну горелку, вторую - газ шел хорошо, уверенно, с легким шипением. Не говоря ни слова, Апыхтин вынул из сумки разводной ключ, за минуту отвинтил соединительную гайку и отключил плиту от газовой трубы. Теперь достаточно было повернуть ручной краник, чтобы газ хлынул уже не из узких щелей горелок, а прямо из трубы - свободно и мощно.

- А это зачем? - спросил Вахромеев.

- Понимаешь, старичок… Я вот что задумал… Оставлю здесь горящую свечу, - Апыхтин вынул из сумки и, установив в стакане свечу, поджег ее. - Потом заклею тебе рот вот этой лентой, чтобы ты не издавал слишком громких криков. Открою газ. Из этой трубы он хлынет с такой силой, что заполнит твою комнатку минут за пять, не больше. И после этого взорвется от свечки. Представляешь? Ты будешь в полном и ясном сознании. Бензин, естественно, на тебе вспыхнет, тем более что всю эту банку я выплесну на тебя. Ты просто пропитаешься бензином. А сам я в это время буду далеко, буду пить холодное пиво и закусывать солеными орешками.

- Что ты хочешь?

- Повторю еще раз… Но сначала должен тебя предупредить - времени мало. У меня осталось не больше десяти минут. Если мы с тобой не закончим в десять минут, я все брошу и уйду. Но свечку, конечно, оставлю. И газ открою. Иначе мне, старичок, нельзя.

- Что ты хочешь? - повторил Вахромеев, кажется, совершенно сломленный. Он понял, что этот странный тип сделает, сделает все, о чем говорит. Его спокойствие, негромкий и какой-то мертвый голос, будто он говорил с уже обгоревшим трупом, - все подтверждало это. Вахромеев видел смерть, знал людей, которые приносят смерть, и понимал, чувствовал - шутками здесь не пахнет.

- Заказчик. - Апыхтин снова сел на табуретку перед Вахромеевым. - Он был?

- Да.

- Кто?

- Мы его не знаем в лицо, только по голосу.

- Кто «мы»?

- Мы с приятелем.

- Значит, и приятель есть?

- Есть.

- Как его зовут? Имя, отчество, фамилия?

- Договорились только о заказчике.

- Мы с тобой ни о чем не договаривались. Я тебя посадил, как собаку, на цепь, и ты сидишь. И подохнешь, как собака, если не будешь говорить. Даже собаке такой смерти не пожелаешь, старичок. - Апыхтин говорил все резче, злее, нетерпеливее. - Начал колоться - колись.

- Гоша его зовут. Григорий.

- Фамилия?

- Он тоже Вахромеев. Мой двоюродный брат.

- Чем занимается?

- У него киоск на рынке.

- Что в киоске?

- Водка, пиво, вода, соки. Ну и курево.

- Кто заказчик?

- Мы не видели его. Он вышел на нас по телефону.

- Сразу на двоих?

- Ну, на меня вышел…

- Почему он решил, что ты можешь это сделать?

- Понятия не имею. Кто-то подсказал.

- Значит, есть люди, которые знают твою специальность?

- Получается, что так.

- Говори, говори… Как позвонил, что сказал, какие деньги предложил?

Вахромеев некоторое время молчал, глядя куда-то в угол, потом откинул голову назад, закрыл глаза. Апыхтин его не торопил, понимая, что тому нужно решиться, нужно как-то объяснить самому себе свою же слабость. Если, конечно, это назвать слабостью.

- Точно отпустишь? - спросил наконец Вахромеев.

- Развязывать не буду, сам освободишься или поможет кто, но взрывать не стану. Давай, старичок, колись.

- Значит, так… Раздается звонок…

- По телефону?

- Да.

- Здесь есть телефон?

- Нет. Но есть номер, по которому меня можно иногда застать. Так вот, был звонок… Уточняет мужик, что я именно тот, кто нужен. И говорит… Так, дескать, и так, надо двоих убрать. Бабу и дите.

- Он так и сказал - бабу и дите?

- Да, так и сказал. Спрашиваю - кого именно? Он сказал что-то в том духе, что, мол, когда договоримся, тогда будут и подробности. Я сказал, что надо подумать. Подумай, говорит, только не слишком долго. Дал мне неделю.

- Почему именно неделю?

- Потом, говорит, поздно будет. Клиенты уедут. Я говорю, в отъезде-то, на нейтральной территории, будет и легче, и безопаснее. Он говорит, что они уедут туда, где я их не достану.

- Так, - сказал Апыхтин. - Это интересно.

- «Сколько даешь?» - «Пятьдесят тысяч. Половину - до, половину - после». - «А где гарантии, что будет вторая половина?» - «Зачем, - говорит, - мне оставлять за спиной такого человека, как ты… Вдруг найдешь».

- Он рассчитался?

- Да, все в порядке.

- И первую половину вручил, и вторую?

- Говорю же, все в порядке.

- Как передал деньги?

- В урну сунул… Потом позвонил и сказал, в какую именно. Я бомжем прикинулся, замаскировался как мог, обошел десяток урн, вроде бутылки выбираю, подхожу к той… Лежат.

- А маскировался зачем?

- Вдруг он и от меня захочет избавиться. Деньги-то крутые.

- Тоже верно, - согласился Апыхтин. - И что заказчик… Так и не появился?

- Нет. Правильно сделал. Чистым ушел.

- Разберемся, - пробормотал Апыхтин. - Когда дело сделали, он опять позвонил?

- Да, но урна уже была другая, в другом конце города.

- И ты опять под бомжа?

- Нет, дите послал. Там девочки играли в классики… Я одну уговорил. Сходи, дескать, вытащи пакет и принеси сюда. А я уж в машине, заведенный мотор, готовый каждую секунду со двора вылететь. Но все обошлось. Принесла.

- Отблагодарил?

- Десятку дал. Она уж рада была…

- Что можешь сказать о заказчике?

- Ничего.

- А голос? Какой у него голос?

- Нормальный голос, без акцента. Не кавказец, нет. Молодой, нервный какой-то, взвинченный. Все боялся, что обманем, деньги возьмем и слиняем. Вначале была мысль кинуть его… Но потом подумали-подумали… Двадцать пять тысяч долларов на дороге не валяются, а работа вроде несложная… Решили выполнить заказ.

Апыхтин с удивлением вглядывался в себя самого, в свое спокойствие, в те слова, которые сам же и произносил. Не было в нем сейчас злости, ненависти, он был даже благодушен, выполнял работу, которую обязан был выполнить, которую сам же и взвалил на себя.

- Этот заказчик… Может, словечки какие чудные употреблял, может, картавил, шепелявил, присвистывал, причмокивал?

- Вроде ничего такого не было… Молодой голос, даже тонкий какой-то, может, от волнения… Не каждый же день люди убийства заказывают.

- Из-за денег торговались?

- Нет, он предложил, мы согласились. Чего торговаться - деньги хорошие. Да, вспомнил… Он все приговаривал… Это самое, это самое… У него получалось сокращенно… Эт самое, эт самое… Не сразу слова подбирал. Волновался. Как я понял, первый раз он на такое пошел. Чем-то мешали ему эти баба с дитем, на дороге стояли. Я спросил, может, пацана оставить… Ни в коем случае, говорит.

- Так и сказал - ни в коем случае?

- Вроде того.

- Как же он все-таки вышел на вас?

- Даже не знаю. - Вахромеев подумал, помолчал. - Есть несколько человек, два, может, три, которые знают, что нам можно предложить такую работу. Наверное, он и с ними не говорил в открытую. Они болтанули что-нибудь приблизительное, он услышал, намотал на ус, навел справки… Очень осторожный тип, ну просто до идиотизма. Моя фамилия встречается нечасто, позвонил в справочное бюро… Ну и так далее. Я спрашивал у своих ребят - кто-нибудь интересовался мною? Никто не интересовался. Какие-то у него есть выходы на братву, с кем-то из наших он общается.

- Долларами расплатился?

- И рублями, и долларами.

- Деньги новые?

- В казенной упаковке.

- Доллары тоже в упаковке?

- Да, все деньги были новые. Одна серия, номера подряд. Как из банка.

- Это я уже понял, - проговорил Апыхтин скорее для себя. - Теперь вот еще что… Как вам удалось пройти в квартиру?

- Женщина одна помогла… Сказала, что телеграмму принесла. И баба, дура, открыла.

- Ты кого убивал?

- Не надо об этом… Тебя интересовал заказчик, я о нем рассказал, что знал.

- Кого убивал?

- Слушай, отвали… Об этом не говорят.

- Кого убивал?

- Ладно, пусть по-твоему… Пацана.

- Сопротивлялся?

- Да, он сразу все понял. Баба позже сообразила, но до нее тоже дошло… Чуть позже.

- Что-то предлагала? Просила?

- Не успела. Я обхватил ее сзади за горло и вот той штуковиной, которая у тебя в сумке… И отбросил подальше, чтобы не испачкаться.

- Не испачкался?

- Да ладно тебе.

- Ты же говорил, что пацана убил, а не бабу.

- Пацан дергался, сопротивлялся… Я его той самой книгой по голове… Он затих. Остальное братишка доделал.

- Чем?

- Не знаю.

- Чем? - негромко, все с тем же выражением повторил Апыхтин.

- У него другой инструмент… Штырь какой-то. Ну так что, отпускаешь?

- Нет, - сказал Апыхтин.

- Ты же обещал!

- Я врал.

- Ни фига себе…

- Значит, вот что я тебе скажу… Вы с братишкой убили мою жену и моего сына. Понял? Вы убили мою жену и моего сына. Такие дела, старичок. - Апыхтин вздохнул, оглянулся по сторонам. - Такие дела.

- Кончать будешь?

- Надо, старик.

- Ты же обещал…

- Говорю же - врал. А что посоветуешь? Как мне дальше жить?

- Откуплюсь. Бери все, что у меня есть. Хочешь?

- А что у тебя есть?

- Пятьдесят тысяч.

- Здесь, в доме?

- Да.

- Сгорят вместе с тобой.

- Слушай, договоримся! Бери все деньги и уходи. Наутро я исчезаю из города… Навсегда. Ты никогда меня не увидишь и ничего обо мне не услышишь.

- А браток?

- И о нем ничего не услышишь. Пятьдесят тысяч неплохие деньги, бери их, а?

Апыхтин поднялся в раздумье, подошел к газовой трубе, повернул ручной краник и, убедившись, что газ идет хорошо, с сильным шипением, снова закрыл. Вынул из сумки еще две свечи, расставил их в разных концах комнаты. Медленно, вроде в раздумье - брать деньги или не брать деньги, - зажег все три свечи. Все делал надежно, чтобы не произошло никаких случайностей. Действительно - вдруг одна свеча погаснет по каким-то необъяснимым причинам, вдруг две погаснут, зато третья воспламенит скопившийся газ.

- Ну?! - истерично закричал Вахромеев. - Берешь деньги?

- Подумать надо, старик, надо хорошо подумать. - Апыхтин подошел к окну. Увидев, что один шпингалет не закрыт, он с силой вогнал его в гнездо и повернул в сторону - опять же, чтобы избежать случайностей. Теперь маленькая щель между рамой и окном исчезла. Так же, не торопясь, он осмотрел второе окно и тоже закрыл на оба шпингалета. - Чтобы газ не уходил, - пояснил он Вахромееву. - Если газ будет уходить, то взрыва может и не произойти.

- Не веришь, что у меня есть деньги?

- Не верю.

- Отстегни, я сам принесу.

- Обманешь. - Сняв крышку с банки, Апыхтин зачем-то понюхал бензин. И отвечал он, и задавал вопросы с таким выражением, будто для него уже не имело ровно никакого значения - ответит ли пленник, не ответит, действительно ли здесь у него деньги или же спрятаны где-то в недоступном месте, сколько денег, отдаст ли, не отдаст…

И Вахромеев это понял.

Ему была знакома такая вроде бы скука, вроде бы подневольность, с которой Апыхтин занимался несложными, будничными делами - возился с банкой, устанавливал свечи, свинчивал гайку с газовой трубы и при этом еще находил в себе силы произносить какие-то слова. Понял Вахромеев и ужаснулся своему пониманию - для Апыхтина все было решено, и не сейчас, давно, еще когда вошел он в свою квартиру, залитую кровью близких людей.

Апыхтин взял банку, подошел к Вахромееву и принялся тоненькой струйкой поливать голову, чтобы волосы хорошо пропитались бензином, чтобы вспыхнули сразу и хорошим таким, сильным пламенем. За шиворот налил, чтобы одежда горела без тления, чтобы огонь прямо гудел на Вахромееве, пожирая небогатую одежонку, небольшое тельце.

- Понимаешь, старичок, - говорил Апыхтин отстранение, будто и не его это были мысли и желание сжечь Вахромеева принадлежало не ему вовсе, а подчинялся он законам - давним, суровым и непоколебимым. - Понимаешь, старичок, я хочу выиграть немного времени, чтобы эксперты, разбирая твои головешки вонючие, не знали даже, мужик это был или баба… Ты с бабами круто поступал, вот менты и подумают, что, наверное, еще одну порешил с помощью огня. Проволока на твоих ногах останется, понимаешь? И на руках останется, а рост у тебя не мужской, бабий рост. Кому принадлежит дом, они быстро установят. Им и в голову не придет, что кости с кусками обгорелого мяса - это ты и есть! Представляешь, сколько будет хохота, когда все обнаружится?

Апыхтин выплеснул остатки бензина на голову Вахромеева и отставил банку в угол.

- Слушай, - прохрипел Вахромеев. - Слушай…

- Минут за пять здесь газу наберется столько, что он наверняка взорвется. Как ты думаешь? - В движениях Апыхтина, в его голосе появилась какая-то замедленность, но Вахромеев знал и это состояние. Это было вовсе не сомнение или колебание, вовсе нет, это было прощание с ним, с Вахромеевым.

- Слушай, - повторил он, - третья доска от входа поднимается… Там деньги… Забирай и уходи.

- А ты выживешь?

- Выживу. Хотя от этого бензина дышать уже нечем.

- И меня не тронешь?

- Не трону.

- Верю. - Апыхтин взял разводной ключ, подошел к двери и убедился, что третья доска от входа действительно приколочена недавно - и выступает на два-три миллиметра, и стоит как-то наискосок, и под плинтусом щель… Видимо, действительно доску эту поднимали время от времени. Апыхтин подцепил ее ключом и вывернул - она была прихвачена двумя небольшими гвоздями. Под доской оказался тайничок - вырытая в земле ямка.

Сдвинув слой земли в сторону, Апыхтин увидел целлофановый пакет. Не торопясь вынул его из ямки, отряхнул, чтобы осыпалась земля, заглянул внутрь. Там лежал сверток из плотной оберточной бумаги. Надорвав его, убедился - внутри доллары, плотными новыми пачками. И даже перетянуты фирменными бумажными полосками. Знал он эти полоски, узоры на них знал.

- Это все, что осталось от Кати и Вовки, - пробормотал он.

- Ну? Убедился? Настоящие деньги?

- Вроде, - равнодушно сказал Апыхтин и опустил сверток в сумку, бросив сверху разводной ключ из прекрасной шведской стали. Оглянулся - не забыл ли чего такого, что не сможет сгореть. Нет, ничего не забыл. На столе осталась клейкая лента, но она ему еще пригодится.

- Деньги взял - отпускай.

- Это что, закон такой?

- Да! Закон! Сучий ты потрох!

- Какое интересное у тебя ругательство… Надо запомнить, вдруг пригодится.

- Отвязывай, - просипел Вахромеев.

- Нет, старичок… Не буду я тебя отвязывать. - Апыхтин взял со стола скотч и подошел к Вахромееву.

- Я вспомнил, - прошептал тот, побледнев от ужаса предстоящего. - Я вспомнил. Наш заказчик… Словечко у него все время выскакивало - фиг… На фиг, говорит, мне это знать, на фиг мне это слышать, на фиг ты мне это говоришь… Словечко у него такое все время на языке - фиг… Понял?

- Надо же, какой странный заказчик, - пробормотал Апыхтин озадаченно. - А как, говоришь, твоего братишку зовут?

- Гоша он! Григорий!

- И тоже Вахромеев?

- Двоюродные мы! Отцы у нас - братья родные! Ты про деньги? И у него есть деньги! Он тоже полсотни отвалит! Ну?!

- Водкой, говоришь, торгует?

- У входа на Центральный рынок! Киоск у него!

- Водка-то… фальшивая небось?

- А тебе-то что?! Зато дешевая! С такими деньгами ты теперь можешь пить все, что угодно!

Апыхтин поймал себя на том, что тянет время, ему нужно было через что-то переступить в себе, чтобы нанести завершающий удар.

И он переступил.

Закрыл глаза, усилием воли вызвал в себе картину залитой кровью квартиры, увидел рану на шее у Кати, увидел черную дыру в виске у Вовки и, тряхнув головой, открыл глаза.

Уже не колеблясь, он взял клейкую ленту и, не обращая внимания на отчаянные крики Вахромеева, быстро заклеил тому рот, несколько раз обернув ленту вокруг головы, но уши оставил свободными, чтобы тот слышал его слова, слышал шипение газа, голоса соседей в темном саду, шум проезжающих машин. Чтобы он слышал жизнь.

В полной, мертвой тишине на Апыхтина смотрели белые от ужаса глаза Вахромеева, а он все продолжал наматывать ленту вокруг его головы, каждый раз покрывая все новым и новым слоем его рот, из которого, похоже, уже никогда не вылетит ни звука.

Апыхтин еще раз осмотрел окна, чтобы убедиться - рамы подогнаны плотно. Осмотрел дверь, она тоже была в порядке.

И повернул краник газовой трубы.

Раздалось сильное, уверенное шипение.

- Прощай, старичок, - сказал он, обернувшись уже от двери. - Не поминай лихом. За все, старичок, надо платить, за все надо расплачиваться.

И вдруг Апыхтин увидел слезы на глазах Вахромеева. Он удивился, подошел ближе, провел рукой по щеке.

- Надо же, слезы… У тебя и слезы, оказывается, есть, ты, может быть, даже живой? Никогда бы не подумал. А все говорят - отмороженный… Надо же… А уж, по слухам, такой крутой, такой крутой, что дальше и некуда. Наверное, о брате переживаешь? Не надо, вы с ним скоро опять будете вместе. Я тебе это обещаю. Прощай, старичок.

Выйдя в коридор, Апыхтин закрыл дверь на два оборота ключа. На всякий случай. Он давно уже привык все делать наилучшим образом, как можно надежнее, долговечнее, добротнее. Как в банке, так и во всех остальных своих делах, весьма далеких от банковских.

Подхватив поудобнее свою сумку, он прошел на соседний участок, постоял, прислушался, но, не заметив ничего подозрительного, быстро вышел на улицу тем же путем, что и пришел, - отодвинув в сторону часть подгнившего забора.

Оглянулся.

В доме Вахромеева было тихо, окна, задернутые плотными шторами, светились в ночной темноте мирно и даже с какой-то гостеприимностью, словно приглашая случайного прохожего заглянуть на чашку чаю, на рюмку водки, на беседу - долгую и неторопливую.

До площади, где он оставил машину, Апыхтин добрался минут за пять. Автомобиль стоял там же, хотя плотный ряд машин заметно поредел. Освещение было слабое, тусклое, и вряд ли кто мог заметить маленькие нашлепки на номерах его машины.

В соседних киосках Апыхтин купил хризантемы с горьковатым запахом и конфеты в золотистой коробке. Он знал, что покупка бестолковая, что в коробке в основном картон и фольга, конфет там совсем немного, штук пять-десять, но знал он и то, что женщины чаще ценят не сами конфеты, а факт подарка, цену, внешний вид - это дает им ощущение причастности к этому пусть фальшивому, но все-таки великолепию.

Придавать истинный вид своим номерам Апыхтин не стал, на случай задержания у него была вполне убедительная отговорка: мальчишки пошутили, пока он отлучался по своим чрезвычайно важным делам личного характера.

Уже отъезжая от площади, услышал за спиной мощный грохот взрыва, прогремевшего где-то там, в поселке, среди частных домиков, среди садов и огородов.

И удовлетворенно кивнул головой.

- Прощай, старичок, - сказал он.

Нашлепки с номеров Апыхтин сковырнул почти в центре города, остановившись на минутку между фонарями. Не выключая мотора, вышел из машины и отодрал маленькие кусочки изоляционной ленты сначала на переднем номере, потом на заднем. Еще раз убедившись, что все проделал как надо, что теперь номера вполне соответствуют тем, которые указаны в документах, он сел в машину.

В пивной под кленами недалеко от Центрального универмага было многолюдно. До полуночи оставалось еще несколько часов, и здесь, как обычно, стоял оживленный, разноголосый гул.

Серкова сидела одна за маленьким столиком почти в центре и невозмутимо прихлебывала пиво. Из высокого стеклянного бокала с причудливым гербом. Перед ней на столе лежал только что вскрытый пакетик с орешками.

- Привет, - сказал Апыхтин, присаживаясь рядом и укладывая на столик конфеты и цветы.

- О! - сказала женщина. - Кому это все?

- Тебе.

- Да-а-а? - протянула она. - Ты меня, оказывается, еще помнишь?

- Во всех подробностях.

- А откуда тебе известны подробности?

- Богатое, необузданное воображение.

- Или разнузданное?

- Можно и так сказать. Разнузданное воображение… Так мне нравится даже больше.

- У тебя все в порядке?

- Да.

- От тебя несет бензином.

- Заправлялся только что, - ответил Апыхтин, не задумавшись даже на долю секунды. - А там лужа из бензина.

- Пива выпьешь?

- Да, сегодня на две-три кружки я заработал.

- Сейчас принесу.

- Да я сам схожу! - поднялся было Апыхтин.

- Все равно я засиделась, - сказала Серкова и легко проскользнула между столиками к прилавку. Женщина вернулась через две-три минуты и поставила на стол два бокала с пивом.

- У тебя все в порядке? - снова спросила она.

- Да.

- Не хочешь поделиться своими победами?

- Нет.

- Я тебе нравлюсь сегодня?

- Гораздо больше, чем всегда.

- Ты, наверное, по мне соскучился?

- Гораздо больше, чем всегда. Ты выглядишь… Просто обалденно. Прости меня за навязчивость.

- Это ты называешь навязчивостью?

- Сейчас я выпью пиво и начну навязываться по-настоящему.

- Тогда пей быстрее. - Она наконец улыбнулась. Только сейчас, только после этих слов ее отпустила обида, вызванная столь долгим ожиданием.

Юферев, сидевший в десятке метров от них и отгороженный несколькими столиками, с интересом рассматривал парня, подсевшего к Серковой с цветами и конфетами. И хризантемы, и конфеты были неприлично дорогими, и это озадачивало следователя больше всего. Но когда Серкова с парнем поднялись и направились к машине, странное волнение охватило Юферева - ему показалось, что он встречался с этим человеком не один раз, что тот хорошо знаком ему.

Но сколько ни пытался следователь вспомнить, где, когда, при каких обстоятельствах он встречался с этим человеком, все было бесполезно - он так и не догадался, кто это был. Единственное, что ему удалось, записать номер машины, на которой уехала Серкова со своим кавалером. И еще заметил Юферев - это была не деловая встреча, уж как-то слишком интимно они шли к машине.

Опять же цветы, опять же конфеты…

И многоопытный Юферев сделал для себя грустный, но в общем-то правильный вывод - их ждет долгая счастливая ночь.

Однако Юферев поспешил со своими выводами.

Все было, как он и предполагал, но не сразу, не сразу. Вначале Апыхтин направился к Центральному рынку. Рядом проходила оживленная дорога, и киоски там работали допоздна, тем более киоски, которые торговали водкой, пивом и прочими предметами первой необходимости.

- Подожди меня здесь, - сказал он Серковой, остановив машину у бордюра.

- Ты надолго?

- Пять минут. Подождешь?

- Давай, - сказала Серкова. - Пять минут я выдержу.

Апыхтин направился к светящемуся ряду витрин, всматриваясь в лицензии, выставленные в витринах. Его интересовали киоски с водкой, а мимо тех, что торговали цветами, игрушками, дешевыми часами, бракованной электротехникой, порнокассетами, презервативами, книгами, воспевающими бандитскую жизнь новой России, он проходил не останавливаясь.

Пройдя до конца ряда первый раз, Апыхтин не нашел того, что искал. Он уже хотел было оставить свою затею и вернуться сюда утром, но тут ему в голову пришла счастливая мысль - ведь все эти киоскеры знают друг друга, наверняка дружат или соперничают, перезанимают друг у друга товар, деньги, продавцов, девочек.

И он подошел к первому попавшемуся.

В окошке Апыхтин увидел девчушку, совсем еще ребенка, - и ее, выходит, подключили к ночной смене. Чем это кончится для девчушки, он хорошо себе представлял - ничем хорошим ночные смены кончиться не могут.

- Вахромеевский киоск где? - спросил он.

- Чей? - скривилась девчушка, решив, видимо, что ночной покупатель попросту пристает к ней.

- Гоша Вахромеев. Где его киоск?

- А, - она опять скривилась. - Через один направо.

- Спокойной ночи! - улыбнулся Апыхтин.

- Скажешь еще… Спокойной… Ха!

В киоске через один направо действительно была водка. Здесь за прилавком тоже стояла девчушка.

- Ты что же, одна здесь на всю ночь?

- А тебе-то что?

- Да так… Выпить захотелось.

- Бери, если захотелось.

- Не страшно одной-то?

Из глубины киоска, заставленного ящиками, коробками, бутылками, неожиданно возникла хмурая физиономия.

- Чего надо? - спросил мужик не то с нарочитой деловитостью, не то с плохо сдерживаемой угрозой.

- Водки.

- Какой?

- Старик, ты извини, конечно… Мне не так важно, какая водка, главное, чтоб бутылка была плоская, понимаешь? Чтоб в карман можно было сунуть.

- А… - Мужик осклабился, и Апыхтин с дрогнувшим сердцем увидел знакомую щелочку между двумя верхними зубами. Это, видимо, у них наследственное, подумал он. Да и похож этот был на того, пылающего где-то сейчас Вахромеева. Не вылитый, конечно, спутать их трудно, но похож.

Ночь была душная, влажная, а в железном киоске с одним маленьким окошком, наверное, стояла такая духота, что находиться там можно было только ради этой вот девчушки, так быстро усвоившей грубоватые, напористые, панибратские манеры. Неудивительно, что оба они - и Вахромеев, и юная продавщица - были слегка вспотевшими. Поэтому, как рассудил Апыхтин, и отпечатки пальцев на бутылке должны получиться четкими, бесспорными.

- «Смирновскую» возьмешь? - спросил Вахромеев.

- Возьму, - охотно согласился Апыхтин, принимая из рук убийцы бутылочку и беря ее, как бы невзначай, за горлышко. - А нашей «Смирновской» нет?

- Приходи завтра.

- Прямо с утра?

- Ну, ты даешь! - рассмеялся Вахромеев. - После обеда. Часа в три-четыре подвезу.

- Заметано! - Расплатившись, держа бутылку за горлышко, Апыхтин направился к машине.

Он уложился ровно в пять минут. Серкова сидела в машине, распахнув обе передние дверцы.

- У тебя же в холодильнике есть что выпить, - сказала она. - И, как мне помнится, получше этой.

- А я не себе, - легко ответил Апыхтин. - Обещал одному мужику забросить.

- Пить с ним будешь?

- Нет, отдам, и все. На это уйдет уже не пять минут, а только две.

- И сегодняшние твои дела закончатся?

- И начнется жизнь.

- Неужели это когда-нибудь случится?

Апыхтин, как и обещал, уложился в две минуты. Он вышел из машины, прошел во двор пятиэтажного дома, в первом же подъезде поднялся на полтора этажа. Почтовый ящик Юферева он уже знал, открыл его без труда, поставил туда плоскую бутылочку американской водки, изготовленной в Польше, снова закрыл дверцу и, убедившись, что никто не видел его за этим странным занятием, сбежал вниз, пересек двор и почти впрыгнул в машину. А проехав три квартала, остановился у телефонной будки и набрал номер Юферева.

- Саша? Привет! Апыхтин беспокоит.

- А, приехал наконец! Завтра увидимся? Тут кое-какие события!

- У тебя в почтовом ящике бутылка водки. Будь с ней осторожен. Она вся в отпечатках. Бери только за горлышко, за металлическую пробку. Завтра ближе к обеду позвоню. И ты мне скажешь, что это за отпечатки. Договорились? - Апыхтин мучительно вспоминал, как он в последний раз разговаривал с Юферевым - на «вы» или на «ты». Но так и не вспомнил.

- Конечно, но…

- Рад был слышать тебя, Саша! Удачи тебе! До скорой встречи! Будь здоров, дорогой! Побед тебе на всех фронтах!

Апыхтин торопливо восклицал все новые и новые прощальные слова с единственной целью - не дать произнести Юфереву ни слова. Это тоже входило в его планы. Апыхтин не мог показаться на глаза капитану, слишком уж он отличался от того банкира, которого знал Юферев. И он решил для себя, что никто не будет видеть его в таком виде и знать, что это банкир Апыхтин. За малым исключением - один человек, возможно, увидит его возвращение к себе.

Тот самый, который сейчас ждет его в машине.

В этот вечер Апыхтин больше не отлучался.

Проснулся Апыхтин, когда красавицы Серковой уже не было. Хризантемы стояли в трехлитровой банке - вазы в его холостяцкой квартире не нашлось. Посуда после вчерашнего ужина была перемыта и сложена стопкой на столике рядом с газовой плитой.

- И на том спасибо, - пробормотал Апыхтин. Походил по квартире. Повздыхав, включил телевизор.

Шли городские новости, которые обычно заканчивались криминальными событиями. Ради уголовной хроники горожане и включали телевизоры по утрам. Голодовка учителей, забастовка шахтеров, марш отощавших пенсионеров с битьем поварешками по пустым кастрюлям - все это было привычно, скучно и уже не волновало ни власти, ни граждан, поскольку сделалось самой обыденной жизнью, шла ли речь об этом городе или о любом другом.

Черные кадры, на которых можно было различить дымящиеся остатки вахромеевского дома, заставили дрогнуть многострадальное сердце Алыхтина. Конечно, он сразу узнал и железные ворота, и забор из сплошных металлических листов. Видимо, снимали еще ночью - сверкали красными бликами пожарные машины, метались тени, вокруг стояли лужи воды, но, судя по головешкам, оставшимся от дома, приехали пожарные поздновато.

И еще показал оператор - не удержался все-таки от желания потешить горожан сладким ужасом - то, что осталось от наемного убийцы Вахромеева - обгорелые кости, обмотанные проволокой.

- Надо же, как тебе досталось, старичок, - пробормотал Апыхтин. Его охватило странное ощущение отстраненности, будто вовсе и не он проделал все это, а кто-то другой, чуждый ему и не совсем хороший человек. А он - он просто телезритель, и ему остается только удивляться происходящему, ужасаться и всплескивать ладошками.

Погоревав над печальной судьбой непутевого Вахромеева, Апыхтин отправился в ванную бриться. Этим он должен был заниматься каждый день чтобы скрыть черную свою щетину, явно неуместную при рыжеватых волосах на голове. Присмотревшись к короткой своей шевелюре, он решил, что может позволить себе еще денек не красить волосы.

- Авось, - решил он.

И только после этого решился наконец заглянуть в свою роскошную кожаную сумку, которая брошенно простояла всю ночь на полу в прихожей. Вечером Апыхтин не мог внести ее в комнату, словно в ней таилась какая-то зараза. Но теперь в конце концов взял себя в руки, занес сумку в комнату, поставил на стол и расстегнул «молнию». Внутри не осталось почти ничего, что говорило бы о его вчерашних хлопотах: ни банки с бензином, ни медной проволоки, ни клейкой ленты. Разве что разводной ключ - выбросить его было попросту жалко.

И, конечно, трофеи - нож с напыленным лезвием и сверток с деньгами.

Апыхтин вынул сверток, развернул его, сдернул целлофановый мешок, и перед его глазами предстали несколько стодолларовых пачек. Так и есть - новые доллары, серия одна, номера идут подряд. Он знал эту серию, помнил ее, она поступила в банк, когда он еще сидел в председательском кресле. Партия была небольшая, разошлась быстро, почти вся среди своих же, банковских.

- Ну что ж, - пробормотал Апыхтин. - Пусть так.

У него и сегодня было много дел.

Впрочем, если быть точным, то дел оказалось не так уж и много, но все они были важны, требовали чрезвычайной осторожности в выполнении каждой самой малой малости.

Уже закрывая за собой дверь квартиры, он услышал телефонный звонок.

Поколебался секунду, вернулся, поднял трубку.

Звонила Серкова.

- Ты в порядке? - спросила она.

- Да. А ты?

- И я.

- Перехватила что-нибудь?

- Уже здесь. - Она улыбалась, и Апыхтин зримо представлял ее в эти минуты. - Ты говорил, что у тебя сегодня дела?

- Да.

- Заглянешь, позвонишь?

- Да.

- И мы выпьем пивка под кленами?

- Надеюсь, нам будет за что выпить.

- Пиво можно пить и без торжественных тостов.

- Выпьем просто так.

- Будь здоров, - сказала она и положила трубку.

Вроде ничего не было сказано, но Апыхтин вышел из квартиры в приподнятом настроении. Он почувствовал себя готовым сделать то, что задумал. Впервые за последние месяцы пришло ощущение, что он не один, есть подмога, есть на кого положиться, кому довериться. Нет-нет, он не собирался никого привлекать, не собирался ни с кем делиться своими заботами. Законы, которые он выработал для себя, полностью сохраняли свою силу.

Дела его в этот день были просты и невинны - в ближайшем овощном магазине купил на этот раз пятилитровую банку из-под соленых помидоров и, отъехав несколько кварталов, на автозаправочной станции наполнил ее хорошим бензином. И плотно закрыл большой капроновой крышкой.

Заглянув в гастроном, купил коробок спичек.

Скотч ему не понадобился, и свечи оказались совершенно ни к чему. Ему вообще больше ничего не было нужно. Разве что немного терпения, но этого добра у Апыхтина хватало.

Спохватился он, лишь приехав к Центральному рынку. Оказывается, ему нужна была еще одна вещь, простенькая, недорогая, которую он тут же на рынке и купил в метизной лавке, - висячий замок. Требование к замку тоже было простым - он должен легко закрываться при том, что мог вообще и не открываться. Такой замок он нашел - стальная петля была чуть ли не в мизинец толщиной и могла выдержать любые нагрузки - даже если с ее помощью тащить железнодорожный вагон. Но передвигать вагоны Апыхтин не собирался, его затея была гораздо проще.

Вахромеевский киоск был уже открыт, и вчерашняя девчушка, заспанная и измятая, безрадостно подперев щеку, смотрела из окошка, как обезьянка из клетки. Судя по всему, хозяина в киоске не было, да и не могло быть. Апыхтин догадывался, где он - на пожарище. Или же в юферевском кабинете дает чистосердечные показания - брат врагов не имел, никто ему угрожал, жизнь вел тихую и безупречную. Апыхтин так хорошо себе все это представлял, что мог бы, наверное, вместо Вахромеева отвечать его же словами.

Киоск был сработан из железнодорожного контейнера. Единственное, что нужно было проделать, - вырезать раздаточное окошко, которое одновременно служило и витриной, а в задней части навесить дверь.

Свою машину Апыхтин поставил так, чтобы видеть эту неприступную дверь из выкрашенной суриком стали.

Вахромеев заверил его вчера - будет подвоз товара, поступит отечественная «Смирновская» водка, конечно, такая же фальшивая, как и все в этом киоске, включая хозяина. Что бы ни случилось с братом - торговля дело святое, товар он завезет.

Прождав часа полтора, Апыхтин вышел из машины, запер ее и пошел прогуляться по базару. Людей здесь было немного, зато овощей и фруктов… Столько он не видел даже на кипрских базарах. От самых диковинных экзотических плодов до картошки.

Потом прошелся по мясным рядам, почти полчаса уделил инструментальным прилавкам и опять вернулся к киоску. Девчушка уже не торчала в окне, она прикорнула где-то в глубине, за картонными коробками. Заглянув сквозь витринные бутылки внутрь, Апыхтин сумел ее рассмотреть, но будить не стал.

- Ах да! - вспомнил Апыхтин и прошел в раскаленную на солнце телефонную будку, бросил в щель жетон и набрал номер.

- Слушаю, - сказал Юферев.

- Привет, Саша. Апыхтин беспокоит.

- Твою «Смирновку» держал в руках убийца, - Юферев решил не терять времени на приветствия.

- Ты уже ее открыл?

- Конечно, нет.

- Почему? - И Апыхтин повесил трубку на ржавый горячий рычаг.

Вахромеев появился около трех, как и обещал. Подъехал к киоску с тыла на белом «жигуленке», быстро вышел, бросив за собой дверцу, с силой постучал в железную дверь. Не дожидаясь, пока девчушка откроет, постучал снова, нетерпеливо и раздраженно.

Дверь открылась, показалась мятая мордочка. Вахромеев что-то сказал, вошел внутрь, захлопнул за собой дверь. Некоторое время не было слышно никакого движения. Вахромеевская машина стояла незапертая, стекла были опущены. Значит, хозяин ушел ненадолго, вот-вот должен появиться снова.

Так и произошло.

Вахромеев вышел один, постоял некоторое время в растерянности, вроде даже забыв, что должен делать дальше. В эти недолгие секунды Апыхтин впервые хорошо его рассмотрел. Как и брат, он был невысок ростом, с длинными сильными руками. Но сейчас они беспомощно висели вдоль туловища. Похоже, тлело перед его глазами пожарище, он наверняка уже там побывал и видел обгорелые кости, перетянутые медной проволокой.

Наконец Вахромеев словно стряхнул с себя оцепенение и, подойдя к машине, открыл багажник, выставил на асфальт три ящика с водкой и по одному занес их в киоск, снова захлопнув за собой тяжелую дверь.

Апыхтин ждал.

Он не мог ничего предпринять, пока в киоске находились двое. По его прикидкам, девчушка должна была скоро выйти - провести ночь, просидеть в этом разогретом на солнце железном ящике полдня… Да ей просто необходимо хоть на какое-то время выйти наружу.

Но минуты шли, а из киоска никто не выходил - видимо, Вахромеев рассказывал о случившемся. Ожидание не тяготило Апыхтина.

«Пусть посидят, - думал он. - Им есть о чем поговорить. Пока они вечером балдели в киоске, брат уже пылал. Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря…» - вдруг подвернулись слова, и Апыхтин с непонятным, странным наслаждением повторил их вслух.

И понял, что готов действовать.

Он вышел из машины, обогнул киоски с тыльной стороны. Вахромеевский был грубее других, но зато надежнее, крепче. Дверь на приваренных петлях закрывалась и изнутри, и снаружи. В передней, витринной стороне был вырезан квадрат, примерно метр на метр, и тоже закреплен на петлях. В поднятом состоянии крышку можно было подцепить крючком. Когда работа заканчивалась, крючок откидывали, крышка опускалась вниз и щелью надевалась на металлическую петлю. В эту петлю тоже вдевался висячий замок.

Апыхтин уже прошел мимо киоска, уже хотел было снова забраться в машину, но услышал за спиной грохот железной двери - девчушка выскочила из киоска и быстро пошла к трамвайной остановке. Дверь снова захлопнулась. Апыхтин услышал скрежет ржавой задвижки - Вахромеев закрылся изнутри.

Не медля ни секунды, он быстро и озабоченно прошел к машине, подхватил с заднего сиденья тяжеловатую сумку на длинном ремне и приблизился к вахромеевскому киоску с тыла. Стараясь не звякнуть, не проскрежетать по двери, вставил в арматурные петли замок и повернул ключ.

Прислушался.

Все было спокойно. Видимо, Вахромеев, удрученный печальными событиями, ничего не слышал.

Апыхтин обошел киоск и заглянул внутрь.

- Хозяин! - крикнул он.

- Ну? - показался из-за водочных ящиков Вахромеев. - Чего тебе?

- Меня помнишь?

- Ну… Вчера «Смирновскую» покупал.

- Правильно, это я и есть. - Апыхтин наклонился, вынул из сумки пятилитровую банку с бензином, но оставил ее на земле.

- Ты же Вахромеев, правильно?

- Ну?

- Твой брат сгорел этой ночью?

- Откуда ты знаешь?

- Как же мне не знать, если я его и сжег… Ну ты даешь, старик!

- Ты сжег моего брата?!

- Помнишь, два месяца назад вы с братом зарезали бабу и пацана… Помнишь? Это были мои жена и сын.

- Ничего не знаю.

- Жена и сын. Дошло?

- Отвали!

- А брат признался. Деньгами пытался откупиться, пятьдесят тысяч долларов отвалил. Под доской у порога лежали. - Апыхтин поднял банку с земли и поставил на прилавок.

Вахромеев понял наконец, что сейчас должно произойти, и бросился к двери.

- Напрасно, старичок… Все предусмотрено. И там, на небесах, уже решено. - Легким движением руки Апыхтин столкнул банку внутрь. Она упала на железный пол и раскололась, рассыпалась на мелкие стеклянные брызги. Бензин хлынул из нее душной волной и мгновенно растекся по всему киоску.

Вахромеев схватил какой-то молоток, принялся с грохотом колотить им в дверь. Апыхтин знал - это бесполезно. Он достал из сумки коробок спичек, зажег одну и поднес к серным головкам остальных спичек. Тут же вспыхнуло пламя.

И он бросил этот злобно шипящий огненный комок внутрь.

Бензин вспыхнул мгновенно и сразу охватил всю внутренность этого небольшого, в общем-то, киоска. Раздался нечеловеческий вопль, уже пылающий Вахромеев рванулся к окошку, чтобы выбраться наружу, но Апыхтин предусмотрел и это - он отбросил длинный крючок, поддерживающий железную крышку, и с силой захлопнул ее. А едва она упала на петлю, быстро просунул в нее толстую проволоку - и об этом подумал, и это предусмотрел, и об этой изогнутой пополам проволоке позаботился.

Огонь внутри гудел и рвался наружу изо всех щелей, крики в железном ящике становились все тише, сдавленнее.

- Что там случилось? - несколько прохожих подбежали к киоску, столпились, суматошно забегали вокруг.

- Замыкание, наверное. - Апыхтин пожал плечами и, подхватив свою сумку, отошел к машине. Он сел за руль, не торопясь, с соблюдением всех правил уличного движения выехал со стоянки на дорогу, влился в общий поток машин и, не увеличивая скорости, двинулся подальше от этого неприятного места, рядом с которым ему и находиться-то было противно.

Отъехав несколько кварталов, Апыхтин выбрал местечко потише, в тени деревьев, и, прижавшись к бордюру, остановился. Здесь не шипел злобный огонь, не кричали отвратительными предсмертными криками, не воняло горелой человечиной и никто не задавал глупых вопросов - что случилось, кто кричит, почему…

Апыхтин подошел к переднему номеру машины, сковырнул черные нашлепки, вернув ему истинность и непорочность. Потом то же самое проделал с задним номером. Полотняную кепку, в которой пробыл весь день, бросил в ближайшую урну, темные очки в тонкой оправе, которые тоже не снимал с утра, опустил в канализационную решетку. Взяв с заднего сиденья синюю джинсовую куртку, он набросил ее на себя, сел в машину и двинулся в сторону сквера, расположенного недалеко от Центрального универмага. Здесь под громадными кленами все лето работала пивная - продавали неплохое ирландское пиво, причем из бочек, а наливали в высокие тонкие бокалы с причудливым гербом.

Поставив машину в тень, чтобы не нагревалась на сильном полуденном солнце, он присел к столику. Легкие солнечные зайчики скользили по пластмассовой поверхности и отвлекали его мысли от грустных впечатлений последних дней.

Подошел официант.

- Принеси мне, мужик, пива, - сказал Апыхтин. - Холодного. Бокал выбери побольше и налей пополнее.

- Отечественного?

- Какое получше…

- Ирландского?

- Да. И орешков.

- Тоже подороже?

- Я не знаю, что значит дороже… Говорю же - получше.

- Понял. - И официант испарился в знойном летнем воздухе среди солнечных зайчиков, теней и полутеней, среди золотистых пивных бликов в бокалах, среди юных девушек и прекрасных юношей.

И все в мире было хорошо в этот день, чисто и празднично.

А когда Апыхтин уже допивал свое пиво, к нему подсела молодая красивая женщина в белых джинсах и белой рубашке мужского покроя. Рукава у рубашки были немного закатаны, обнажая загорелые руки с легким светлым пушком. У женщины были немного припухшие губы - казалось, она не то приготовилась свистнуть, не то поцеловать кого-то…

- Давно сидим? - спросила Надя.

- Да уже часа два, - привычно соврал Апыхтин, создавая себе алиби, которое, кто знает, может быть, и понадобится в его жизни, полной риска и опасностей.

- Позвонил бы… Я могла и раньше прийти.

- Лень, - улыбнулся Апыхтин.

- Ну ты даешь! - рассмеялась Серкова. - У тебя когда отпуск?

- В сентябре.

- А если с завтрашнего дня?

- Меня попросту выгонят.

- Пусть.

- Не поняла?

- Я сказал, что, если захотят тебя выгнать, пусть выгоняют. А мы с тобой в любом случае завтра уезжаем в отпуск.

- Я могу спросить - куда?

- В Грецию. Будем шататься по островам. В Греции столько островов, столько островов, что все их посетить никогда не удастся. Но стремиться к этому можно. И на каждом острове есть маленькая гостиница, маленькая площадь на берегу моря. Каждый вечер на этой маленькой площади играет музыка, танцуют загорелые веселые люди, пьют вино под названием «Афродита»… А утром маленький катер отправляется на другой остров. И оказывается, что именно на этом пятнадцатом или семнадцатом острове гораздо лучше, уютнее, тревожнее, чем на всех предыдущих.

- Потрясающе!

- А если нам не понравится катер, рыбаки перевезут нас под парусом на своей шаланде, или как там она у них называется.

- Надо же!

- Я не шучу. - Апыхтин смотрел на Серкову прямо и твердо. - Ты сейчас идешь в свою контору и подаешь заявление. Мы уезжаем утренним поездом в Москву.

- Я не успею собраться, - беспомощно проговорила Серкова.

- Все недостающее купим по дороге.

- Ты так богат?

- Да.

- Впервые слышу столь лаконичный ответ на столь бесцеремонный вопрос. Обычно отвечают уклончиво… Смотря что иметь в виду, смотря как понимать.

- Я достаточно богат, чтобы не задумываясь отвечать на подобные вопросы. Ты подашь заявление и уходишь, не ожидая ответа. У тебя есть полдня, чтобы собраться. Мы будем шастать по маленьким греческим островам, купаться на маленьких пляжах, питаться в маленьких ресторанах, останавливаться в маленьких гостиницах и наслаждаться обществом друг друга. У тебя есть заграничный паспорт?

- Да.

- Отлично. Виза в Грецию не нужна. Завтра утренним поездом мы отправляемся в Москву.

- Что-то случилось?

- Да.

- Тебе нужно срочно уехать?

- Да.

- Так бы и сказал…

- Вот и говорю.

- Мне грозит опасность?

- Нет.

- Но я же знаю, что мне грозит опасность! И ты это знаешь! - Серкова, кажется, впервые повысила голос.

- Ты спросила, я ответил. Обычно я отвечаю за свои слова.

- Да? - удивилась Серкова, еще больше выпятив потрясающие свои губы. - Ну ладно… Пусть будет так. Замнем. Бывают в жизни случаи, когда женщина просто должна замолчать.

- Очень верное замечание.

- А может, поехать на Кипр? Говорят, там совсем неплохо.

- Кипр отпадает.

- Почему?

- Закрытая для меня территория.

- И опять замолкаю.

- Мы едем?

- Да. - Серкова подняла голову, словно бросая вызов и Апыхтину, и собственной судьбе. А может быть, подставляя лицо для удара. Или для загара.

- Два пива, пожалуйста, - сказал Апыхтин проходящему мимо официанту.

И тот снова растворился среди солнечных зайчиков, в залитом слепящим светом пространстве. И снова возник, оставив на столе два золотистых пивных блика. Солнце полыхало в прозрачном пиве, дробилось на тысячи мелких искорок в маленьких капельках, выступивших на холодных бокалах.

- Будем живы, - сказал Апыхтин.

- Во всяком случае, постараемся. - Серкова испытующе посмотрела на Апыхтина.

Дальнейшие события начали вдруг происходить с такой скоростью, что Апыхтин не всегда замечал уже случившиеся перемены. Едва расставшись с Серковой в прохладной тени кленов, он, не теряя ни минуты, помчался в агентство недвижимости «Квадрат», с помощью которого совсем недавно купил двухкомнатную квартиру.

- Моя фамилия Антонов, - сказал он. - Я купил у вас квартиру.

- Помним.

- Теперь я собираюсь ее продать. За это время цены выросли, но я согласен взять те же деньги.

- Нет проблем. Приходите завтра с утра, и мы все сделаем.

- Есть проблемы, - поправил Апыхтин. - Все нужно проделать сегодня. Уступая квартиру за ту же цену, я дарю вам тысячу долларов. Вот я, вот мои документы, за стеной сидит ваш нотариус. Давайте поднатужимся, и за этот час вы заработаете тысячу.

Хозяин агентства, громадный полноватый детина, некоторое время сидел молча, без выражения глядя перед собой, прокручивая в уме возможные варианты. Потом вздрогнул, часто заморгал глазами, и на веснушчатом его лице возникло такое выражение, будто он только что, секунду назад вернулся из каких-то далеких пространств.

- Заметано, - коротко сказал он и вышел. Вернувшись через пять минут, молча положил перед Апыхтиным две пачки долларов.

- Здесь двадцать. Заметано?

- У меня еще есть машина. «Жигули». Она новая и стоит пять тысяч долларов. Я отдаю за четыре, но сегодня и сейчас. Заметано?

- Точно новая?

- Ей месяц. Все документы при мне. Я готов подписать все, что вы мне подсунете. Но четыре тысячи - здесь и сейчас.

- Заметано.

- Несколько житейских подробностей, - сказал Апыхтин. - В этой квартире я еще переночую. Завтра утром выметусь.

- Годится, - кивнул хозяин.

- Там мебели на полторы тысячи долларов. Вы мне за нее дадите тысячу. Мебель новая, ей тоже месяц.

- Крутые перемены в жизни?

- Заметано? - спросил Апыхтин.

Хозяин молча поднялся и на этот раз отсутствовал десять минут. А войдя, снова положил перед Апыхтиным доллары.

Не пересчитывая, Апыхтин все деньги бросил в сумку.

- Машина стоит во дворе, можете посмотреть.

- Видел.

- Завтра она будет стоять у моего дома, во дворе. Документы оставляю вам сейчас для успокоения, ключи будут в квартире. В кухне на гвоздике. Вопросы есть?

- Нас ждет нотариус.

Апыхтин прошел вслед за хозяином в соседний кабинет и через полчаса вышел с несколькими бумажками, которые подтверждали, что нет у него ни квартиры, ни машины, и ничто уже, ничто не связывает гражданина Антонова с этим городом. И даже выписываться не было никакой надобности - достаточно было поднести к паспорту зажженную спичку. Что Антонов, простите, Апыхтин и сделал.

Да и был ли вообще когда-нибудь на белом свете гражданин Антонов?

Нет, не было такого.

Похоже, и не будет.

Юфереву он позвонил уже из Москвы, из Шереметьева. Пока Серкова рассматривала диковинные витрины и лакомилась пирожными, он прошел в переговорный пункт и набрал номер следователя.

- Слушаю, - сказал Юферев суховато.

- Апыхтин беспокоит.

- Очень приятно. - Следователь не был настроен разговаривать долго и подробно, видимо, произошедшие в городе события полностью легли на его плечи. - Слушаю, Владимир Николаевич.

- Позвонил вот… Думаю, может, чего новенького на нашем фронте?

- У меня такое ощущение, Владимир Николаевич, что у нас с вами разные фронты. - Этот разговор у них сразу пошел на «вы».

- Ошибочное впечатление.

- Откуда звоните?

- Из Москвы.

- Возвращаться совсем раздумали?

- Нет, отчего же… Обязательно вернусь.

- Когда ждать?

- Примерно через месяц.

- Ну что ж, вернетесь - заходите. Буду рад.

- Я слышал, у вас криминальные новости?

- Что вы имеете в виду?

- Граждане горят… Некоторые вместе с домами, другие - вместе с киосками.

- Это разные случаи. - Юферев вздохнул, из чего Апыхтин понял, что в своей догадке оказался прав - на следователя действительно эти события свалились всей своей тяжестью. - Разборки идут, передел собственности.

- Мне не кажется, что это совсем уж разные случаи, - сказал Апыхтин. - Мне кажется, что их можно как-то увязать вместе, соединить, и тогда, возможно, появится новый взгляд на вещи.

- Интересно, - усмехнулся Юферев. - Вы об этом в Москве услышали?

- Да. Здесь говорят, что у этих двух трупов есть нечто общее.

- Что же, интересно знать?

- Щелочка между зубами. Ведь она и на обгорелом черепе сохраняется, верно?

- Вы хотите сказать, вы хотите сказать… - зачастил Юферев, которого в эти секунды, в эти самые секунды вдруг обдала волна холода и озноб пробежал по всему его телу. - Вы хотите сказать…

- До встречи, Саша. Я обязательно позвоню, как только окажусь в городе.

И Апыхтин повесил трубку.

В тот же день, ближе к вечеру, они с Серковой уже были в Афинах. Они поселились в средненькой гостинице «Мираж» в центре города. И весь вечер до глубокой ночи ходили по ресторанчикам, кафешкам, забегаловкам, пили сухое вино и говорили об островах. А наутро отправились на эти самые острова и посетили их за месяц десятка полтора. Видели, как встает солнце, как оно садится, видели в морской дымке проплывающие мимо острова. Они казались таинственными, еще не открытыми, и редкие огоньки где-то в горах вполне могли быть кострами, на которых жарили добычу древние греки. Маленькие порты были оживленны, набережные сверкали огнями, звучала музыка, в которой было так много струнных звуков, цепляющих в душе что-то живое, что-то еще не умершее.

Все это время Апыхтин не брился, за месяц у него выросла густая, темная, уже вполне апыхтинская борода. Светлые волосы на голове он выкрасил в темный цвет, новые не обесцвечивал, и они тоже отросли. В первый же вечер в Афинах он купил себе прекрасные очки с чуть затемненными стеклами и тяжелой оправой.

Серкова смотрела на эти его превращения с немым изумлением - откуда-то она знала, что об этом спрашивать не надо. Апыхтин постепенно возвращался к самому себе, и теперь любой человек, знавший банкира прежде, узнал бы его сразу и безошибочно. Прежний свой вес он не набрал да и не стремился к этому, решив, что темного костюма для возвращения к старому своему обличью будет вполне достаточно.

У Серковой, конечно, возникали вопросы, возникали, причем самые разные, Апыхтин это видел, чувствовал и на все ее недоумения ответил однажды несколькими словами. Они плыли на тяжелой рыбацкой шхуне, парус провис, солнце только что село, и наступили красноватые морские сумерки.

- А осенью поедем в Испанию, - сказал Апыхтин, будто продолжая давно начатый разговор.

- Меня наверняка выгонят с работы.

- Найдем работу.

- Возьмешь к себе? - спросила она, понимая, насколько многозначно звучит ее вопрос.

- Возьму, - ответил Апыхтин, тоже сознавая, что и у ответа есть второе дно.

- У тебя есть такая возможность?

- Да.

- Кто ты, Володя? - спросила, решившись наконец, Серкова.

- Банкир.

- У тебя есть банк?

- Есть.

- Хороший?

- Не знаю. Оставлял я его в хорошем состоянии.

- Там остались надежные люди?

- Можно и так сказать.

- А можно так и не говорить?

- Да.

- Предстоят схватки?

- Авось.

- Ты победишь.

- Почему ты так решила? - удивился Апыхтин.

- Не знаю, - она передернула загорелыми, темными в сумерках плечами. - Я не представляю сейчас человека, который справился бы с тобой.

- Я тоже, - признался Апыхтин.

Утром выяснилось, что ночевали они в гостинице на острове Гидра. Белый двор церкви, белая набережная, высокие, выложенные камнем берега, старинные пушки, и поныне, кажется, готовые дать отпор любым непрошеным гостям.

Апыхтин вышел из гостиницы, когда Серкова еще спала, разметавшись на громадной кровати. Над морем висела дымка, плиты набережной были влажными после уборки, в кафе под открытым небом мокрыми были от ночной росы и столы, и стулья. Апыхтин быстро нашел переговорный пункт и позвонил в свой банк, он хотел поговорить с секретаршей.

- Алла Петровна! Здравствуйте!

- Боже! Владимир Николаевич!

- Да, это я, - проворковал Апыхтин. - Как поживаете без меня?

- Беда у нас, Владимир Николаевич! Просто ужас какой-то… Что происходит, я не представляю! Все несчастья на наш банк…

- Что случилось?

- Покушение на Басаргина! Представляете, его машину расстреляли из автомата! Он ехал по своим делам, остановился на перекрестке, подъехала какая-то машина и из автомата сразу по стеклам! Они тут же сорвались с места и умчались в неизвестном направлении! По телевизору каждый час передают приметы, но пока никого не задержали!

- Значит, этот отпадает, значит, не он…

- Не поняла?

- Да, это так, сам с собой веду беседу. Басаргин жив?

- Он в больнице, мы его уже проведали, принесли фрукты, овощи, курятину…

- В сознании?

- Пули попали в руку и в плечо! Он успел пригнуться, когда раздались выстрелы… Водитель убит, Владимир Николаевич. Пуля попала ему в голову. У нас такое несчастье, такое несчастье, я прямо не знаю, что делать!

- Кто исполняет обязанности Басаргина?

- Цыкин.

- А почему не Осецкий?

- Отказался! Жить, говорит, хочется! Наотрез отказался!

- Как Цыкин? Справляется?

- Справляться-то справляется, - кисло проговорила Алла Петровна, - но…

- Без блеска?

- Ох, без блеска, Владимир Николаевич. Приезжайте, ради бога, побыстрее!

- Буду через несколько дней.

- Когда?

- Еще дня три-четыре дадите погулять?

- Конечно, Владимир Николаевич! Я всем скажу…

- Никому! - крикнул Апыхтин в трубку. - Вы меня хорошо поняли? Алла Петровна, кроме вас, никто не знает. И не будет знать, да?

- Конечно!

- Всего доброго, Алла Петровна.

Апыхтин вышел на набережную, прошелся до гостиницы и снова вернулся к переговорному пункту. На этот раз он позвонил начальнику охраны банка «Феникс».

- Федя? Апыхтин. Послушай… Еще одно деликатное поручение.

- Готов.

- У меня три заместителя. Ты их знаешь. Не поднимая большого шума…

- Я и маленького не подниму.

- Так еще лучше. Так вот, не поднимая никакого шума и не подключая к этому делу никого из банка, прощупай… Только осторожно!

- Готов!

- Есть ли у кого из заместителей какие-либо выходы на криминальных ребят. Соседи, дальние родственники, однокашники, любовницы…

- Понял!

- Буду на следующей неделе. Времени хватит?

- Вполне. Вы слышали про Басаргина?

- Слышал, но путано.

- Две очереди из двух автоматов. Он выехал из банка уже вечером. Темный перекресток, красный светофор, подъезжает «жигуленок» - и две очереди по стеклам. Водитель убит на месте, Басаргин получил несколько ранений, но все не опасные для жизни. Выкарабкается мужик.

- Мотивы?

- Понятия не имею. По моему ведомству никаких зацепок.

- Цыкин что-то говорил об угрозах по телефону?

- Об этом говорил только Цыкин.

- Он сейчас замещает Басаргина?

- Да. Осецкий дрогнул.

- А Цыкин как? Не сдрейфил?

- Отчаянный мужик, Владимир Николаевич! Ему хоть бы хны! Но охрану усилил. Вдвое.

- Это правильно. Все, Федя! До скорой встречи!

Когда Апыхтин возвращался в гостиницу, дымка над морем сделалась розовой, плиты на набережной просохли, в кафе у причала официант протирал столы и стулья. Здесь еще только поднималось солнце, в далеком городе, куда звонил Апыхтин, было на два часа больше.

- Что нового в большом мире? - встретила его Серкова у порога гостиницы.

- Покушение на моего заместителя.

- Жив?

- Да.

- Мы срочно возвращаемся?

- У нас по плану еще два острова.

- Может быть, ты там нужен?

- Нет, я там не нужен.

Выйдя на набережную, они двинулись вдоль витрин. Апыхтин был весел, легок, казалось, он услышал не удручающие новости, а самые что ни на есть приятные. Безделушки в витринах были диковинные, необычные. После колебаний и споров купили небольшое деревце, все листья которого были сделаны из разноцветных камней. Деревце сверкало в лучах утреннего солнца, камни искрились, от вещицы исходило такое радостное излучение, что отказаться от покупки не было никакой возможности.

Помолодевший, похудевший, с короткой прической и небольшой бородкой, но вполне узнаваемый, Апыхтин взбежал по ступенькам банка «Феникс» в темном профессиональном костюме и в тяжелых очках с затемненными стеклами. Его узнавали, к нему тянулись, его приветствовали.

- Здравствуйте, Алла Петровна! - И он поставил на стол секретарше литровую бутылку греческого коньяка с этикеткой, на которой красовались двенадцать золотых звезд.

- Владимир Николаевич! Я же не пью!

- Пора начинать!

- Как?! Прямо сейчас?

- Немедленно!

- Вы шутите…

- Конечно! Алла Петровна!

- Кого-нибудь пригласить к вам?

- Начальника охраны.

Пакин вошел, резко распахнув дверь, и, широко разведя руки в стороны, двинулся на Апыхтина. Тот в ответ поступил точно так же, и некоторое время они тискали друг друга, стараясь оторвать от пола.

- Прекрасно выглядите, Владимир Николаевич!

- Ты тоже не похудел, не отощал! Садись. - Апыхтин показал на кресло у журнального столика.

Пакин грузно рухнул в кресло, некоторое время поддергивал штаны, двигал плечами, возвращая пиджак на место, и наконец произнес:

- Значит, так, Владимир Николаевич… Если иметь в виду ваше задание… То результаты озадачивают.

- Кого?

- Меня, например. Может быть, они и вам покажутся интересными.

- Говори быстрее, а то мне страшно!

- Все три ваших заместителя имеют достаточно плотные контакты с криминальным миром.

- Так! - крякнул Апыхтин, как от удара.

- Но, с другой стороны, ничего такого уж странного в этом и нет, Владимир Николаевич. Все мы имеем контакты с криминальным миром, все подпитываемся от него или подпитываем его. Осмелюсь напомнить, вы и сами совсем недавно потеряли близкого друга Кандаурова, с которым, как мне помнится, сиживали в этих вот креслах за рюмкой коньяку.

- Да, да, да, - согласился Апыхтин. - Тут я, похоже, промахнулся. Расслабился на теплых берегах.

- Нужны подробности?

- Они уже не имеют значения.

В этот момент распахнулась дверь, и в кабинет ворвались два апыхтинских заместителя - Осецкий и Цыкин.

- Я вечерами снова с друзьями, некуда спешить мне больше! - пропел Осецкий прямо от порога и бросился обнимать Апыхтина.

- Ну наконец-то, - произнес Цыкин и тоже обхватил Апыхтина поперек туловища. Обнимая его, Апыхтин с какой-то остротой, почти жалостью вдруг ощутил торчащие лопатки. Видимо, досталось бедняге в последнее время, подумал он сочувствующе.

- Что Басаргин?

- Оживает мужик! - радостно ответил Осецкий. - Краше прежнего становится!

- Он уже знает о твоем приезде, - добавил Цыкин. - Ждет.

- Посетим! - заверил Апыхтин. - Сегодня же! Сейчас же!

- Я пошел, да? - напомнил о себе Пакин.

- Да, Федор, ты свободен. Спасибо за службу! С меня причитается!

- Это хорошо, - лукаво кивнул Пакин.

Оба заместителя проводили его недоуменными взглядами и одновременно повернулись к Апыхтину - как, дескать, понимать, неужели первая встреча должна быть с этим толстопузым?

- Уезжая, я дал ему небольшое задание, - пояснил Апыхтин.

- Какое? - вырвалось у Осецкого.

- Маленькое такое, деликатное задание, скорее просьба, нежели приказ… Попросил понаблюдать за людьми в банке… Кто как себя ведет, кто на кого работает, у кого какие связи, знакомства с криминальным миром… Ну и так далее.

- И мы были под колпаком? - обиженно спросил Цыкин.

- А вы-то здесь при чем? И потом - как он мог за вами наблюдать? Вы для него недоступны.

- И что же он такое высмотрел?

- У него интересные наблюдения. Не все просто, оказывается, в нашей конторе, не все так ясно и очевидно… Крутые сведения раздобыл наш Пакин. Кстати, и о покушении на Басаргина он знает куда больше, чем городские правоохранительные службы.

- Что же он такое знает? - спросил Цыкин.

- Говорит, что есть у него мысли о том, кто заказчик.

- Так пусть назовет! - воскликнул Осецкий.

- Назовет, - кивнул Апыхтин. - Вы ворвались в кабинет, и он вынужден был раскланяться. Наша беседа с ним только начиналась, но фамилии он успел назвать, успел. - Чепуху нес Апыхтин, откровенную чепуху, и каждый внимательный слушатель сразу бы раскусил - пудрит мозги Апыхтин своим заместителям, вешает лапшу на уши, поскольку, не говоря ни слова по делу, продолжает говорить о каких-то подозрениях, разоблачениях, свидетельствах. И добился своего плут и провокатор, добился все-таки - занервничали его заместители, заволновались.

- Это самое, это самое, - зачастил Цыкин. - Если он знает заказчика, то ведь надо принимать меры! Немедленно!

- Будем принимать, - ответил Апыхтин.

- Сейчас Цыкин у нас председатель банка, вот ему и поручить! - воскликнул Осецкий.

- Да на фиг мне твои поручения! - вдруг взвился Цыкин. - Есть для этого службы, пусть они и занимаются!

- Как ты сказал? - повернулся к нему Апыхтин. - На фиг? Что-то раньше я не слышал от тебя таких выражений. Больно круто ты выражаться стал.

Апыхтин с бесконечной добротой смотрел на Цыкина, и улыбка его становилась все шире, радостнее, будто наконец встретил он давнего знакомого, увидеть которого уже и не надеялся. В его глазах, в выражении лица появилась даже какая-то отеческая ласковость. Говори, дескать, говори, не останавливайся, готов слушать тебя часами.

- Эт самое… - запнулся Цыкин и обратился почему-то к Осецкому, хотя вопрос задал Апыхтин. - Посидишь в этом председательском кресле, не такими словами заговоришь.

- А кто тебя тащил в это кресло?

- А кто наделал в штаны, когда надо было это кресло занять?

- Я наделал в штаны, - расхохотался Осецкий. - Сначала удар по Володе… Прости меня, Володя, ради бога… Потом удар по Басаргину… И я понял - идет отстрел. Надо спасаться. В таких условиях вообще не стоило назначать председателя. Но возник гражданин Цыкин… Желаю, говорит, возглавить! Давно, говорит, мечтаю!

- На фиг мне слушать твой бред! - опять взвился Цыкин. - Кто-то же должен подписывать бумаги! Володя, я прав? - повернулся Цыкин к Апыхтину.

- Прав тот, у кого больше прав. - Улыбка Апыхтина оставалась такой же любящей. - Напрасно ты, Игорь, катишь на него бочку, - сказал он Осецкому.

- Да кто там на него катит! Просто радуюсь по случаю твоего возвращения!

- Отметить бы, - проговорил Апыхтин мечтательно, и понеслись, понеслись в его криминальной голове варианты один другого соблазнительнее и коварнее.

- Посидим в ресторане? - предложил Осецкий.

- Да ну его, этот ресторан! - поморщился Апыхтин. - Насиделся я в ресторанах за последнее время… Видеть их не могу! На природу хочется.

- Давайте ко мне на дачу! - предложил Осецкий.

- Далеко она у тебя… Туда час, обратно час… Миша, до твоей ведь ближе? - повернулся Апыхтин к Цыкину. Понимал он и предчувствовал, понимал и предчувствовал, что не соскользнуть тому с его многоопытного крючка, не соскользнуть. «Ох, Апыхтин, - простонал он про себя, - каким же отморозком ты стал, каким отморозком! Все эти вахромеевы по сравнению с тобой - детишки малые. Ну что ж, значит, пришло время отморозков на всех уровнях. А наверху, на самом верху, разве не отморозок сидит? Тот еще отморозок».

- Минут двадцать пять-тридцать, - ответил Цыкин.

- Приглашаешь?

- Хоть сегодня! - воодушевился тот.

- Сегодня, может быть, и рановато, а вот завтра… Неплохо бы! А Басаргина с нами отпустят?

- Отпустят! - заверил Осецкий. - Он уже в порядке. По палате ходит, по коридору.

- Охрана при нем?

- Неотлучно, - заверил Цыкин.

- Там же и речка у тебя есть? - спросил Апыхтин, стремясь застолбить, закрепить договоренность, чтобы Цыкину даже в голову не пришло переигрывать, менять что-то, переносить место встречи.

- Там, ребята, такая речка, такая речка… Воду можно пить прямо с берега.

- Этим мы и займемся, - невольно вырвалось у Апыхтина.

Будь его друзья повнимательнее, они наверняка обратили бы внимание, что уже не улыбается председатель правления банка, хотя складки на его лице еще хранят форму улыбки. Но это была уже не улыбка, это был оскал, спокойный и неотвратимо безжалостный. В эти самые секунды видел Апыхтин и берег реки, и двухэтажную дачу Цыкина, видел все, что произойдет там глубокой ночью, когда повеселятся друзья, выпьют достаточно и пойдут вдоль берега по узкой тропинке, когда можно случайно потерять друг друга из виду…

И надолго.

Мало ли что может случиться темной ночью на берегу быстрой и чистой реки, когда ни одного огонька вокруг, ни одной души.

А дача у Цыкина деревянная, вдруг подумалось Апыхтину, когда лицо его еще хранило на себе остатки улыбки - любящей и ласковой. В деревянной даче так хорошо дышится, так легко спится, так крепко, что даже и просыпаться некоторым вовсе не обязательно. Зачем им просыпаться в такой даче, в такую ночь, когда остаются на земле верные и преданные друзья…

Вовсе даже не обязательно.

- Поехали к Басаргину, - весело сказал Апыхтин, сбрасывая с себя оцепенение. Он часто поморгал за темными очками, как бы стирая картины, которые еще только должны состояться, которых еще нет в природе. - Поехали, отморозки недорезанные!

- Это мы, что ли, отморозки? - весело спросил Осецкий. - А кто же вы?

- Вообще-то да, - согласился Цыкин, раздумчиво склонив голову к плечу. - Тут ничего не возразишь.

- Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря! - яростно воскликнул Апыхтин уже в приемной.

- Спиши слова, Володя! - взмолился Осецкий.

- Нам много чего придется списывать в ближайшее время.

- Спишем, - легко согласился Цыкин, не зная еще, не догадываясь по простоте душевной, с чем соглашается.

2003 г.

Content

Виктор Пронин
Высшая мера

ВЫСШАЯ МЕРА