Ревич Всеволод

От составителя к сборнику 'Происшествие в нескучном саду'

ВСЕВОЛОД РЕВИЧ

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

к сборнику "ПРОИСШЕСТВИЕ В НЕСКУЧНОМ САДУ"

Послереволюционная советская фантастика являет собой уникальное историческое образование. После 1917 года словно рухнула какая-то невидимая преграда.

Новая, советская фантастика расцвела почти мгновенно. Перед начинающими советскими писателями, как и перед всем нашим народом, открылась небывалая, никогда в истории человечества не встречавшаяся действительность.

И вот свершилось. Рок принял грезы, Вновь показал свою превратность: Из круга жизни, из мира прозы Мы вброшены в невероятность! - восклицал Валерий Брюсов. Невероятными, фантастичными прежде всего были произошедшие в жизни перемены, они-то и родили ни с чем не сравнимую советскую фантастическую литературу. Фантастика с ее безграничными горизонтами, с ее отрицанием догм, оказалась созвучной революционным преобразованиям в обществе. В данном сборнике представлена советская фантастика 20-30-х годов; а серия "Литературная летопись Москвы" окрашивает сам подбор произведений в московские тона. Слово "летопись" подразумевает, что речь должна идти о крупных, об исторических свершениях, к тому же летописцы обычно повествуют про день минувший. Фантастов же можно назвать летописцами будущего. Без знакомства с представлениями о будущем, с общественными идеалами будет неполной картина любого периода, тем более такого необыкновенного, как два послереволюционных десятилетия, когда тяга заглянуть в завтрашний день была особенно велика.

В ряде напечатанных здесь произведений мы находим прямые описания будущей Москвы; правильнее, конечно, сказать так: тогдашних представлений о городе будущего. (Многие сроки, обозначенные фантастами, уже прошли, так что мы имеем возможность сравнить их предположения с реальностью.) Разумеется, картинки эти отрывочны, никто из писателей и не ставил себе такой самостоятельной, центральной задачи, но все же общее впечатление они создают. Нетрудно заметить, что образ города будущего у разных авторов довольно схож.

Он вырисовывается в виде образцового конгломерата красоты, комфорта и целесообразности. Некоторые черты этой красоты могут не совпадать с нашими сегодняшними взглядами на идеальное градостроительство, но с тогдашней точки зрения ничего дисгармоничного, уродливого, оскорбляющего взоры или мешающего жить людям в "городе солнца" фантастами не признавалось. Такие мажорные настроения характерны не только для сцен, в которых изображался конкретный город, конкретная Москва, но для всех прочих утопических эпизодов. Должно быть, людям тех лет показалась бы кощунственной попытка отыскать в обществе будущего противоречия, споры, борьбу, преодоление трудностей... Они считали, что рисуют в своих книгах именно тот законченный идеал, за осуществление которого народ выходил на баррикады революции.

Наш паровоз, вперед лети, В коммуне остановка,пели комсомольцы 20-х годов. Поющие не понимали, что остановки быть не может, остановка -это застой, разложение, смерть. Будем надеяться, что никогда не наступит день, в который человечество дойдет до такой степени самодовольства, что захочет заявить: остановись, мгновение, ты прекрасно.

Но подобные, более сложные представления о будущем придут позже, а еще позже придет осознание трудностей на путях к его достижению. Тогда же многим казалось, что до полного коммунизма подать рукой, от него отделяет какой-нибудь десяток лет, от силы несколько десятилетий. А уж до начала Всемирной революции оставалось всего несколько месяцев, а то и недель. И эти сроки вовсе не были выдуманы фантастами, литература лишь отражала убеждения, царящие вокруг.

Но именно этой оптимистической верой в скорую победу светлых начал, этой жаждой немедленных преобразований и дороги нам люди тех легендарных лет, дорога воспевшая этих людей литература. Может быть, именно нам, сегодняшним, должен быть особенно близок задорный дух, пафос всеобщей перестройки, напряженные поиски новых ответов в литературе 20-х годов. "Перестройка"- слово сугубо современное, но ведь оно в том же значении употреблялось и тогда. Фантастика в силу своей природы выражала общественные мечты, идеалы, устремления наиболее прямо, наиболее непосредственно. И так же прямо и непосредственно она отрицала неприемлемое, тормозящее, путающееся в ногах у нового мира.

Но конечно, не во всех произведениях сборника мы находим зарисовки Москвы будущего, или страны будущего, или даже мира будущего. В книгу попали рассказы и повести, не только написанные о Москве, но и написанные в Москве. Они дополняют и расширяют картину тогдашних умонастроений. И в этом смысле фантастика всегда служит верным зеркалом времени, верным памятником событий, о чем бы ни писал автор и в какое бы отдаленное будущее или прошлое он ни заглядывал.

Сама смена представлений о желаемом будущем прочерчивает движение человеческой мысли. В таком повороте любое произведение о будущем - это произведение о настоящем.

Понимать данный тезис можно и более широко. Писатель- всегда дитя своего времени, из его пут он никуда вырваться не может, и любое его сочинение - документ своей эпохи, ее летопись, если хотите. Мы, конечно, имеем в виду только тех литераторов, которым талант дает право представлять свое время. Принципиальной разницы между фантастикой и "обыкновенной" литературой нет. Задачи они решают одни и те же. Только фантастика, в силу присущих ей гиперболизации, остраненности, непривычности угла зрения, решает их более категорично, более вызывающе, если можно так сказать.

Потому-то она и неприемлема для стереотипно настроенных умов, способна испугать их своей непривычностью.

Но панорама, изображаемая фантастикой, служит необходимым дополнением к той общей панораме времени, которую мы стремимся обозреть в любой летописи. Подчеркнем это слово - дополнение. Фантастика, конечно, ядаеет свои пределы и не в состоянии передать общественную мысль, общественные движения данного момента во всей их полноте, даже если бы мы прочли не отдельный сборник, а все книги в целом. К тому же она нередко подвергалась различным неблагоприятным воздействиям, и нельзя сказать, что они проходили для нее бесследно, особенно когда речь заходит о писателях 30-х годов.

Для того чтобы произведение литературы пережило свое время и заслуживало бы переиздания, оно как минимум должно обладать одним необходимым качеством, о котором, к сожалению, постоянно забывают, когда речь заходит о фантастике. Бывает, ее хвалят за богатство воображения, за оригинальность выдвинутых гипотез, за пророческий дар, но любое сочинение должно обладать еще и художественными достоинствами, быть еще и безукоризненным по выделке, по форме. Истина эта, казалось бы относящаяся к разряду очевидных, на практике оказывается далеко не очевидной. И по сей день под маркой научной фантастики печатается ошеломляющее количество бездарной, антихудожественной чепухи, которая ничего не в состоянии дать ни сердцу, ни уму читателей. Авторы этой псевдолитературы бойко спекулируют популярностью жанра, популярностью, заработанной действительно талантливыми, действительно выдающимися ее представителями. Подобные явления, понятно, имели место и в прошлом. Хотя и не в нынешних удручающих масштабах, всегда хорошей фантастики было много меньше, чем серой (что, конечно, можно наблюдать ив других сферах искусства). Поэтому отбор фантастики прошлых лет, которая представляла, бы для современного читателя непосредственный интерес, не очень прост, а возможный выбор вовсе не велик.

Читатель, бе,гло проглядевший список авторов этого сборника, вероятно, будет несколько удивлен, потому что ряд представленных здесь писателей не входит в сложившиеся и часто повторяемые "обоймы" имен, характерных для довоенной советской фантастики. Фантастику 20-30-х годов, грубо говоря, сводили к двум романам А. Толстого, "Человеку-амфибии" А. Беляева и "Плутонии" В. рбручева. В действительности же она была наР много богаче, намного многообразнее. К этому часто третируемому жанру оказываются причастными очень крупные писатели, чьи имена никогда не входят в традиционные списки.

Впрочем, мы не станем настаивать на том, чтобы перевести в ранг ведущих советских фантастов, например, И. Ильфа и Е. Петрова. Мы хотим только сказать, что даже случайное их обращение к этому жанру раскрывает его возможности гораздо полнее, чем множество иных опусов. Большая же часть фантастики прошлых лет любопытна прежде всего историкам литературы как своеобразный культурный феномен. Только в талантливом произведении - может быть, вне зависимости от .желания сочинителя - всегда можно обнаружить сочетание сиюминутного и вечного, обращенного к современникам и обращенного к потомкам. Вот эти две стороны в фантастике -ее непосредственное отражение умонастроений.тех лет и ниточки, протянувшиеся в будущее, т. е. к нам, и попробуем уловить в кратких комментариях.

В начале сборника помещены те произведения, в которых авторы выразили свои позитивные взгляды на жизнеустройство, мироощущение человека нового мира, творца и созидателя, воплотили в образных картинах мечты о лучшем будущем. Повторим, что некоторые из тогдашних представлений могут показаться сегодня нам странными, с другими мы не согласимся, многое в наших глазах будет наверняка выглядеть простодушием. Герой платоновского "Эфирного тракта" Кирпичников сетует: "Все любовь, да творчество, да душа, а где же хлеб и железо?" Мы бы сегодня сказали и подумали как раз наоборот. Ну что ж, история идет вперед, убеждения меняются... Давайте заглянем в душу поколения, уступившего нам свое место, воссоздадим не только летопись событий, но и летопись умонастроений.

Итак, Москва, 20-е годы - время и место действия многих рассказов Андрея Платонова. Рассказ "В звездной пустыне" опубликован лишь недавно, но достоин того, чтобы его включили в избранные сочинения писателя. C высоким художественным мастерством здесь передано романтическое мироощущение человека 20-х годов, перед которым раскрылись необъятные дали. Человек наедине со вселенной, которая притягивает его своей необъятностью,.своей неизведанностью, своей загадочноcтью, и он принимает этот вызов - да ведь перед нами генеральная линия всей советской фантастики, а может быть, и всей советской литературы. Нечто подобное ощущениям Чагова, должно быть, испытывают космонавты, которыe далеко за пределами атмосферы они получают Возможность взглянуть на родную планету со стороны и лицом к лицу рассматривают Млечный Путь во всем его величии и великолепии. Это душевное потрясение Платонов угадал удивительно точно.

Подобные же настроения, только, так сказать, перебазированные из Галактики на Землю, мы находим и в повести "Эфирный тракт".

Герои "Эфирного тракта" на первый взгляд - люди трех поколений. Физик Попов, из дореволюционных "спецов",- это "прошлое". Михаил Кирпичников, рабочий парень, который своим умом дошел до понимания идеи старого профессора,- "настоящее". А его сын Егор, который завершил научную эстафету,- "будущее". Но, по правде говоря, все они люди одного поколения, одного времени - они из того племени энтузиастов, которое самым решительным способом взялось переделывать мир, ничуть не сомневаясь в успехе. Не все у этих людей получилось так, как того они хотели, но это знаем и говорим мы, отделенные от них более чем полустолетием.

Они-то считали неподъемные трудности, а тем более бытовые неурядицы, делом само собой разумеющимся и частенько даже не замечали того, что сейчас нам показалось бы ужасным. Это были удивительные люди, энергичные, преданные и мужественные, хотя и грубоватые в мыслях и в лексике, хотя и не очень образованные.

В фантастике обобщены их черты, снят налет обыденности.

Обратим внимание на комбинированное время действия повести А. Платонова. Будущее у него очень тесно соприкасается с настоящим; и десяти лет не проходит, как в мире уже ликвидированы все границы, а заодно и политические распри. По дорогам бегают столь совершенные электромобили, что нам о таких еще мечтать и мечтать. Но, с другой стороны, параллельно со всеми достижениями научно-технического прогресса, "полунаучный человек", которому в стороне от науки стоять не было терпения", пишет корреспонденции в газету "Беднота". (Логично предположить, что если существует газета с таким наименованием, то существует и сама беднота.) Что же это за странное время? Да все те же 20-е годы, только преломленные призмой фантастики.

В жанровом плане повесть А. Платонова тоже любопытна. Она, может быть, нагляднее других произведений обнажает условность, а порой и нелепость традиционного толкования термина "научная фантастика".

Вроде бы в "Эфирном тракте" есть все признаки серьезной научной фантастики: в центре внимания необыкновенная научная гипотеза, которая получает пространные научные или, по крайней мере, наукообразные обоснования. И даже не одна гипотеза, а несколько - тут и "допотопная" цивилизация, и геотермальная энергетика, и космический телекинез,- повесть, пожалуй, даже несколько перегружена ими. К сожалению, к печати ее готовил не сам автор, тогда она, наверное, была бы более стройной. На мой взгляд, Платонов не верил в придуманную им научную игру: электроны - это живые существа, питающиеся своими мертвыми собратьями? Для чего же он их придумал? Писателю понадобилась лихая и ультрасовременная посылка, вокруг которой он мог бы выстроить свои соображения о мире, о путях его развития, о месте человека в нем. Научное правдоподобие собственного предположения волновало его весьма мало. Не знаю, есть ли смысл называть подобную фантастику научной? Но сюжет, бесспорно, фантастичен.

"Граммофон веков" Ефима Зозули увидел свет в 1919 году, т. е. тогда, когда наша литература толькотолько начинала осваивать новую действительность.

И главная тема тех лет - антагонистическое столкновение двух миров, старого и нового - с сегодняшней точки зрения подана в рассказе наивно, прямолинейно. Абсолютно совершенное общество создано в невообразимо сжатые сроки, а старый мир, запечатлевший свои шепоты и крики на поверхности тел, выглядит исключительно как обитель насилия и страдания, низости и предательства. Как будто бы нет и не было в нем борцов, и разве сама революция и революционеры не зарождались в недрах старого мира? Но эта наивность, сам этот максимализм в стремлениях напрочь порвать со старым это опять-таки очень характерная и очень привлекательная черта литературы, и в частности фантастики тех лет.

Здесь "научная" основа изобретения Кукса напоминает рассказ барона Мюнхгаузена о звуках, которые замерзли в рожке, но, между прочим, патент Е. Зозули (прошлое, каким-то образом оставляющее материальные следы, которые можно расшифровать) впоследствии не раз использовался в фантастике.

Другой, можно сказать, фельетонный вариант прямого сопоставления "старого" и "нового" предстает пе-г ред нами в рассказе Валентина Катаева "Экземпляр".

Здесь изображен "экземпляр" обывателя, пока еще не приспособившегося, пока еще ошарашенного революционными преобразованиями, но он вскорости приспособит-ся, на что есть прямое "указание" в последних строках рассказа. Дальнейшее развитие этого типа мы найдем у И. Ильфа и Е. Петрова.

Между прочим, использованный в рассказе сюжетный ход - человек засыпает до революции и пробуждается уже при новой власти - как бы напрашивался сам сот бой, его можно отыскать и у других авторов. На той же схеме основан известный в те годы фильм Ф. Эрмлера "Обломок империи", Этот же мотив лег в основу "Клопа" В. Маяковского, только в этой пьесе иной временной интервал: Присыпкин засыпает в настоящем, а просыпается в будущем.

Два небольших рассказа Николая Асеева контрастны по своему тону. В рассказе "Завтра" звучание достигает Трагедийных нот. Грандиозные картины преображенного мира возникают в воображении смертельно больного поэта. Последним усилием он пытается представить себе мир, в котором он мог бы жить и выздороветь. Люди там всемогущи -они переносят города по воздуху, берут неисчерпаемую энергию от вращения самой планеты и уж конечно запросто заменяют изношенные, отработавшие свое людские сердца. Порой бесхитростные, порой дальновидные прогнозы автор отнес в 1961 год. Видимо, и ему лри взятых тогда темпах четыре десятка лет казаг лись сроком, достаточным для кардинальной реконструкции; земного шара. А впрочем, кто знает, какой бы была наша страна к 60-м годам, если бы не война, если бы ее развитие пошло так, как о том мечтали те, кто делал великую революцию и кто принял ее всем сердцем?

; Асеевскую же "Только деталь" можно назвать фантастической юмореской, В данном случае фантазирует студент литературного института, которого переполняет жажда жизни, деятельности, он совершенно уверен в том, что будущее, в которое ему предстоит вступить, будет прекрасным, как и тот замечательный город, в котором он учится. Ивана совершенно не смущает, что пока у него нет денег даже на трамвай и приходится регулярно топать через всю Москву пешком на свидание к любимой девушке, ждущей его на вокзале. Вокзал этот именуется Брянским. Не всякий москвич сегодня сообразит, что речь идет о Киевском вокзале. Пассия Ивана Граня тоже учится, она студентка Педологического института. Было же такое словечко - педология. Все ли сейчас знают, что это такое? И вот молодые люди начинают воображать себе виды будущей Москвы - новые красивые здания, метрополитен (его еще не начинали строить); электричка, в которой они едут, отрывается от земли и летит, летит! Куда летит? В Египет. Тут разыгравшееся воображение приходится притормаживать, но даже завидно становится от такого избытка жизненных сил и цельного, незамутненного мироощущения. По нынешним меркам эти ребята, студенты, рабфаковцы, не имели ничего. Но в их распоряжении была вся вселенная.

По теме и по духу близка к "Только детали" еще одна московская фантазия - "Странный случай в Теплом переулке" Всеволода Иванова.

Черты времени причудливо отразились и в таком на первый взгляд странном рассказе, как "Сэр Генри и черт" молодого В. Катаева. Сначала перед читателем возникает вполне реалистичная картина заболевания сыпным тифом. Стоит вспомнить, какую страшную дань взымала эта болезнь с разоренной, ослабевшей страны, Чтобы понять: сыпняк - существенная примета тех дней.

Но пожалуй, самое интересное в рассказе Катаева - это картина бреда. При всей ее фантасмагоричностн она, конечно, совсем не случайна, совсем не сюрреалистична.

Если хотите, мы можем обнаружить в ней маленькую романтическую утопию. Здесь вновь столкнулись две действительности, два мира - старый и новый, корыстный и бескорыстный, но уже не прямо, лобово, как в "Экземпляре", а символически. Обнаруживается мир, в котором обыкновенная пыль на сапогах, т. е. обыкновенная земля, на которой мы живем и которая нас кормит,- это и есть золото, предмет высочайшей ценности, объект почитания и благоговения. А настоящее золото в этом мире - ничего не стоящая пыль, никому не нужный песок на морском берегу. Но рассказчик и рожденные его больным воображением чудные компаньоны живут еще в нашем мире, в том, где ценности пока иные.

И опять-таки эта максималистская инверсия отражает убеждения тех лет, она дает как бы парафраз известного изречения о том, что когда-нибудь из золота, в наказание за ту зловещую роль, которую этот металл сыграл в жизни людей, станут строить общественные уборные.

Поскольку в фантастике изобретаются самые невероятные вещи, поскольку она рассуждает о том, чего нет, тo фантастика - почти всегда преувеличение, гипербола.

Поэтому она легко, можно сказать, плавно переходит в сатиру или сатира в фантастику - как угодно.

Ревнители чистоты научной фантастики иногда начинают отрицать родовую принадлежность сатирической фантастики, утверждая, что фантастика в сатире всего лишь "прием", маскирующий иные, нефантастические цели. Но, как уже говорилось, конечные цели у фантастики действительно не специальные, а общелитературные, общечеловеческие, поэтому споры о том, что в ней "прием", а что не "прием", в достаточной мере бессодержательны. Та литература, которая этих целей перед собой не ставит, и не заслуживает права называться художественной. Она должна удовлетвориться участью технического очерка на страницах научно-популярного журнала. Как ни крути, а вопрос, зачем что-то изображается, в произведении искусства всегда останется важнее вопроса, что в нем изображается.

Разве "изобретение" невидимости в "Человеке-невидимке" не было для Г. Д. Уэллса приемом, с помощью которого английский романист вытащил на свет божий лицемерие, бездушие общества, в котором жил выдающийся физик, трагическую судьбу гения, изуродованного и растоптанного обществом? Кто-нибудь может возразить, что для этого фантастика не нужна, этой же цели можно достичь и "обычными" способами. Можно, конечно. Но не следует забывать, что фантастика обладает Собственными, и очень сильными, средствами для воздействия на читателей, зачем же от них отказываться?

Того же "Человека-невидимку" прочитало на земле значительно больше народу, чем все многочисленные реалистические романы Уэллса, вместе взятые.

Разумеется, "качество" фантастической гипотезы, ее неожиданность, свежесть, масштабность тоже имеют немаловажное значение, но все же вряд ли кто-нибудь устремится с заявлением, что Уэллс всерьез полагал, будто человек может сделаться невидимкой, хотя он и рассуждает о подобных возможностях, казалось бы, с солидным и основательным видом. Или откровенно иронизирующие Ильф и Петров. Но право же, с научной точки зрения аппарат Гриффина в романе Уэллса точно такая же литературная игра, как препарат "веснулин", изобретенный городским сумасшедшим для изничтожения веснушек. Сатирическая фантастика - одна из самых главных составных частей всей фантастической литературы, и именно с этим направлением связаны многие крупные ее достижения.

Говоря уже не о форме, а о существе, надо заметить, что молодая Советская Республика отчаянно нуждалась в литературе подобного характера. У нее было очень много врагов - внешних и, не менее опасных, внутренних. Советские писатели с самых первых своих шагов завязали с ними смертный бой. Главнокомандующим на данном фронте можно считать Маяковского, сатирическая линия в творчестве которого занимала видное место, а в своей сатире он нередко использовал фантастические приемы, фантастические гиперболы. Вспомним известный ленинский отзыв о стихотворении "Прозаседавшиеся", а ведь оно тоже основано на фантастическом приеме.

Поэт не раз обращался к собрату-сатирику с настойчивым призывом: Чтоб не скрылись, хвост упрятав, Крупных вылови налимов - кулаков и бюрократов, . дураков и подхалимов.,.

И если понимать термин "кулак" расширительно, то нельзя не признать, что призыв великого поэта остается весьма актуальным. Творчество И. Ильфа и Е. Петрова было как бы ответом на этот призыв.

Их повесть "Светлая личность" сравнительно малоизвестна, что не совсем заслуженно, она писалась в те же годы, что и их романы "Двенадцать стульев" и "Золотой теленок", на том же подъеме их замечательного творческого вдохновения. Близость приемов, использованных в дилогии и в повести, бросается в глаза, и, возможно, именно эта близость и послужила причиной того, что "Светлая личность" была отодвинута в тень "Двенадцатью стульями".

Противник, с которым сражаются сатирики и в "Двенaдцати стульях", и в "Светлой личности", один и тот же -это мещанство, обывательщина, страшная, вязкая сила, которая обволакивает любые дерзкие начинания, которая способна обездвижить, окуклить любой энтузиазм, потому что для обывателя нет ничего дорогого, ничего святого, кроме собственной шкуры. Именно обывательщина служит питательной средой для разъедающего наше общество бюрократизма, а точнее можно сказать, что это просто разные ипостаси одного и того же духовного омертвления. Справедливо видя в мещанстве опаснейшего врага революционной перестройки, его обличали ведущие советские литераторы Горький, Алексей Толстой, Маяковский, Булгаков, Зощенко, Кольцов...

Ильф и Петров занимают почетное место в этом списке.

"Титаническое строительство нового мира врезалось в мещанскую Россию... и теперь она пришла в своеобразное кипение и, как может, реагирует на исполинское явление революции и реагирует, конечно, невпопад".

"Невпопад",- понятно, с точки зрения А. В. Луначарского, написавшего эти слова, но с позиций самих обывателей очень даже впопад. Оказалось (и, увы, до сих пор оказывается), что в окружающей действительности обнаруживается множество щелей и лазеек, где обыватели устраиваются со всеми удобствами. И что еще печальнее- не так уж редко эти "щели" начинают уподобляться ущельям, а лазейки превращаются в парадные порталы.

Мещанин и бюрократ - это демоническая сила, но все же кое-чего боится и эта сила. Она боится ясного света, гласности, ей удобнее вершить свои делишки в потемках.

С помощью фантастического хода Ильф и Петров как раз и вытащили обывателей на всеобщее обозрение. Для невидимого ведь не существует ни преград, ни секретов, он может проникать в любые пункты и присутствовать при любом разговоре. И этот дамоклов меч разрушающе действует на обывательское сознание. После того как Филюрин стал Прозрачным, заметно изменилась обстановка в провинциальном городе Пищеславе, побратиме щедринского города Глупова. Обыватель приутих и попрятался.

Когда-то явления, с которыми воевали Ильф и Петров, любили называть пережитками прошлого. Сила талантливых писателей в том, что они показали, как пережитки прошлого непринужденно становятся пережитками настоящего, как ловко эти самые пережитки приспосабливаются, как умело их носители овладевают новыми формами работы, новой терминологией, новыми правилами игры. Давно уже нет ни той терминологии, ни тех структур, но умение пристраиваться осталось. Осталась и боязнь гласности. Мы и сегодня без труда отыщем множество мест, где не мешало бы появиться Прозрачному с его сакраментальным возгласом: "А я здесь!" Персонажи Ильфа и Петрова называют "пыщей" "все, имеющее отношение к деньгам, карьере, поставкам и тому подобным приятным вещам". "Пыща" - кто бы осмелился утверждать, что это словечко и сейчас не работает со всей своей сатирической силой?

Сатиру Ильфа и Петрова нельзя назвать добродушной, но это, безусловно, веселая литература. Однако сатира бывает и невеселой. Так, у Михаила Булгакова, который обладал и даром заразительного смеха, события, изображенные в повести "Роковые яйца", не располагают к веселью, а если между строк там и припрятался смех, то этот смех достаточно горек. За что же столь сурово писатель наказал своих героев? Конечно, те разгильдяи, которые перепутали ящики с яйцами, виноваты.

Но остальные вроде бы все так старались, чтобы было хорошо! Московский зоолог Персиков изучал "лучи жизни" с сугубо научными целями и никому не собирался причинять зла. А Александр Семенович Рокк, тот и подавно стремился принести обществу наибольшую пользу: как можно быстрее восстановить куриное поголовье, погибшее в результате невиданного мора. И такой страшный финал, изображенный писателем, может быть, даже с чрезмерным натурализмом! Рокк исчез, профессора растерзала разъяренная толпа, а змеи погубили совершенно невинных людей, в том числе жену Рокка Маню и двух отважных милиционеров, которые первыми вступили в борьбу с чудовищными гадами. Им-то за что такая кара? Но, как известно, благими намерениями устлана дорога в ад, а невинные всегда гибнут из-за чьего-то равнодушия, или ошибок, или преступной халатности. Научные открытия, вырвавшиеся из-под контроля, могут быть очень опасными. Не нам, живущим в конце XX века, сомневаться в справедливости этого утверждения. Думаю даже, что тогда, в 1925 году, оно было куда менее очевидным и нужна была недюжинная прозорливость писателя, чтобы с такой силой почувствовать эту опасность, призвать к максимальной осторожности в обращении с неизведанными силами природы.

Несмотря на то что автор придал своему Персикову ряд черт традиционной профессорской чудаковатости, он не собирается его реабилитировать,- ученый тоже виноват.

Преступление совершилось из-за его высокомерия, его равнодушия, его самовлюбленности.

А Рокк? А Рокк - недалекий авантюрист, который хватается за любое дело, ничего как следует не проверив, не испытав. Добиться сиюминутного успеха любой ценой! Предприимчивость, конечно, вещь неплохая, если она не граничит с безответственностью. Уже давно люди убедились, что любое открытие человеческого разума, любое достижение научно-технического прогресса в недобросовестных руках может быть использовано против них самих. Даже по данному сборнику можно видеть, что это одна из центральных идей мировой фантастики, можно даже сказать, что во многом она и возникла как литература тревоги.

Запах опасности фантастика почуяла намного раньше, чем всем остальным стали очевидны размеры бедствия, обрушившегося на человечество в XX веке. И дело не только в атомной угрозе. Дело прежде всего в том, что беда возможна тогда, когда научно-технический прогресс обгоняет прогресс нравственный.

Известно, что о повести М. Булгакова с похвалой отозвался М. Горький, но, к сожалению, всего лишь в частном письме.

Разумеется, молодая советская фантастика не обошла своим вниманием наших классовых и идейных противников за рубежом. "Месс-Менд" М. Шагинян, "Трест Д. Е." И. Эренбурга, "Остров Эрендорф" В. Катаева, "Крушение республики Итль" Б. Лавренева, "Гиперболоид инженера Гарина" А. Толстого, "Бунт атомов" В. Орловского,- оставили след не только в истории фантастики, но и всей советской литературы. Но к сожалению, на данном участке фронта появилось и множество произведений, авторы которых были свято уверены в том, что разоблачать империалистов - занятие чрезвычайно несложное. Надо только вложить в это дело побольше пролетарской ярости, раз-два и готово, кто надо, заклеймлен и все происки реакционных акул разрушены решительным выступлением сознательно настроенных масс.

Однако зарубежную действительность авторы знали плохо, как правило, из вторых рук, буржуазную психологию того менее, поэтому образы получались бледными, поступки немотивированными, ситуации шаблонными.

Из многочисленных фантастических "памфлетов" того времени мало что выдержало испытание временем. Даже некогда популярные произведения таких авторов, как А. Беляев, С. Беляев, А. Гребнев, Э. Зеликович, М. Зуев-Ордынец сегодня уже совершенно "не смотрятся", а если они иногда и переиздаются, то скорее по привычке, чем по действительной художественной потребности.

Мы предлагаем читателю рассказ Л. Лагина "Эликсир сатаны", сохранивший свою свежесть и актуальность. Открытие булгаковского Персикова имело трагические последствия как по вине самого профессора, так и потому, что оно попало в руки людей недобросовестных и попросту глупых. Против самого же изобретения ни у кого не было ни нужды, ни желания бороться.

У нас оно никому бы не помешало. Не так обстоят дела в рассказе Л. Лагина с открытием эликсира. Для его уничтожения пускается в ход отлаженный социальный механизм. В обществе всеобщей купли и продажи расправа с неугодными элементами совершается достаточно безотказно и, можно сказать, демократично, при активной поддержке населения.

Внимательный читатель фантастики, несомненно, заметит, что "Эликсир сатаны" для Л. Лагина был наброском, развившимся уже после войны в большой роман "Патент АВ". Заметит он также и то, что в романе последствия, которые были вызваны сделанным открытием, прослежены более глубоко и более точно. Препарат роста уже не уничтожается, но ему находится "достойное" применение. Наивный эндокринолог мечтал резко увеличить привесы в животноводстве, уния дельцов и милитаристов имеет далеко идущие военные планы. Конечно, то, что изобразил фантаст и в рассказе, и в романе,- это гротеск, но если задуматься, он очень, к сожалению, недалек от того, что происходит сегодня в мире со многими, казалось бы, мирными изобретениями.

Два произведения стоят в сборнике особняком - их трудно отнести к какой-то определенной жанровой рубрике,- не утопия, не сатира... Первое из них - повесть Георгия Шторма "Ход слона".

Сочные, пластичные, хотя и несколько стилизованные "под старину" сцены московского бытия в эпоху правления Ивана Грозного вставлены в качестве обрамления довольно условных современных эпизодов. Связь между ними обнаруживается не вдруг, а ведь если такой связи нет, то зачем было автору механически соединять два различных временных пласта? Не разумнее было бы известному -мастеру исторической прозы написать еще одну "обыкновенную" повесть -об опричнине, скажем? Но несколько завуалированно, с излишними, может быть, "орнаментальностями" автор проводит мысль о том, что прошлое есть составная часть настоящего, что прошлое постоянно вторгается в нашу жизнь, зачастую неожиданным, незагаданным образом и что между прошлым и настоящим протянуто множество нитей. Связь эта внешне обозначена в таком символе долголетия, как слон, который якобы так и прожил 4 века в нашей столице, будучи безмолвным наблюдателем ее бурной истории. Но в подтексте произведения есть множество других, менее заметных в-нутренних связей.

Драматические сцены В. Я. Брюсова "Мир семи поколений" написаны с незаурядным мастерством - посмотрите, как умело "вжат" в небольшую площадь глобальный трагедийный сюжет. Однако нельзя не обратить внимания на то, что это произведение переходного периода.

Космическая тема в те годы была редкостью. Кроме написанной в том же году, что и пьеса Брюсова, толстовской "Аэлиты" сразу ничего и не вспомнишь. Автор провидчески нащупывает конфликты будущего, вселенские катастрофы, которые касаются всех и каждого. Автор утверждает мысль: только наука способна спасти разумные существа от всеобщей гибели. Современна здесь и нота ответственности ученого за свои действия; истинным ученым может быть только человек самых высоких нравственных достоинств, готовый идти до конца во имя утверждения своих идеалов. В то же время некоторые сценические ходы явно взяты из театра прошлого; эти постоянные ремарки напоминают наивные концовки старинных мелодрам или немых "киношек".

В конце книги представлены сочинения, более отвечающие привычным представлениям о научной фантастике. Нельзя не сказать еще раз, что произведения, построенные главным образом на разработке научнотехнических гипотез, как правило, уступают по своим художественным достоинствам той фантастике, которая ставит социальные проблемы, смело вмешивается в общественные борения своего времени, изучает место человека в постоянно изменяющемся мире. Впрочем, "как правило" означает, что возможна и высокохудожественная научная фантастика, а здесь у нас все-таки собрано лучшее. Отнесем к исключениям прежде всего "Поэму о Роботе" Семена Кирсанова, хотя само словосочетание "научно-фантастическая поэма" достаточно непривычно.

Однако это действительно научная фантастика. Известная поэма Маяковского "Летающий пролетарий", безусловно, содержит в себе элементы фантастики, но при этом не поддается каким-либо однозначным определениям.

Когда создавалась "Поэма о Роботе", на свете еще не существовало таких понятий и слов, как "кибернетика", "компьютер", "транзистор", "лазер" и т. п. Люди даже не подозревали, что они могут существовать. Сейчас мы знаем, что без этих и еще многих хитроумных штучек никакого робота не создать. Но, прочитав поэму С. Кирсанова, нетрудно убедиться, что поэт своим художественным видением, отдав дань тогдашним представлениям о внешнем облике роботов и их техническом исполнении, очень верно сумел представить себе, какие социальные функции можно было бы возложить на этих неутомимых помощников человека, чего от них можно ждать и какие опасности в них таятся. Ведь и до сих пор вопрос о том, как добиться, чтобы милые созданьица действительно стали помощниками людей, а не их конкурентами в борьбе за существование, не снят с повестки дня. Вспомним, что в пьесе самого создателя слова "робот" Карела Чапека человекоподобные креатуры замышляются прежде всего как средство для борьбы с бастующими рабочими. Кстати сказать, знаменитая его пьеса "R. U. R." была написана всего за пятнадцать лет до создания поэмы С. Кирсанова - можно увидеть, как стремительно развились представления об искусственных двойниках человека. В сущности, если отбросить из поэмы реалии 30-х годов и имена, например, тогдашних пушечных королей, то тревога, прозвучавшая в поэме, выглядит очень злободневной. Желание завоевать мир с 21 помощью всевозможных автоматов, компьютеров и т. д.

до сих пор не оставляет некоторые горячие головы.

Конечно, границы между научной и социальной фантастикой провести трудно, да и зачем их проводить? Та же "Поэма о Роботе" в равной мере и научна и социальна. А чем же "Концентрат сна" Л. Платова со своими картинами будущего отличается, например, от "Эфирного тракта" Платонова? Попробуем еще раз отыскать разницу. Дело, очевидно, в центре тяжести, в том акценте, который ставит сам автор. А. Платонова занимают люди, совершающие открытие, вдохновляет атмосфера времени, в котором они живут. Научно-техническая гипотеза в таком произведении, как мы уже говорили, служит необходимым, но все же вспомогательным компонентом. А Л. Платов в первую очередь увлечен данной идеей. Отдадим ему должное: это великая идея - освобождение людей от бремени сна. Писатель пытается представить себе благие последствия, к которым привело бы такое открытие в социалистическом обществе. Но можно ли утверждать, что в изобретателе Гонцове писателю удалось создать типичную фигуру своего времени?

Нет, потому что Гонцов как художественный тип неосязаем, в нем нет черт никакого времени. И здесь дело не только в различии талантов этих авторов, но и в сознательной установке. Ведь тот же Платов в своих послевоенных романах сумел создать объемные человеческие характеры.

Возьмем для сравнения еще и рассказ Константина Паустовского "Доблесть", написанный примерно в то же время, что и "Концентрат сна". В основе обоих рассказов лежат общие исходные данные - в них отразился энтузиастский подъем, который был характерен для первых пятилеток. Этот подъем нашел отражение и в нефантастической литературе. "Через четыре года здесь будет город-сад",- повторяют рабочие в известном стихотворении Маяковского. "Время, вперед!" называет свой роман В. Катаев словами того же Маяковского...

В рассказе К. Паустовского нет эпохальных открытий, в нем не строят Магнитку и не побеждают сон, но удивительная атмосфера сплоченности людей, их общность, коллективизм трогательно донесены до нас писателем. Вот в таком обществе, с таким отношением людей друг к другу, с такой нравственной атмосферой можно творить чудеса, можно в кратчайшие сроки воздвигать гиганты индустрии и совершать выдающиеся научные открытия. Это еще один общественный идеал, о котором мечтает автор, но изображен он не посредством изображения гигантских свершений или государственных структур, а с помощью частных и, казалось бы, не таких уж и крупных дел и поступков.

Рассказ Льва Гумилевского "Страна Гипербореев" принадлежит к довольно распространенному в предвоенное время "ответвлению" географической фантастики.

Понятно, чем она влекла к себе писателей. Советская власть получила в наследство огромную и малоисследованную страну, на ее дальних окраинах можно было ждать самых удивительных открытий. Таинственность этих мест питала воображение, разогреваемое многочисленными легендами. И чего только не находили фантасты на Крайнем Севере или Крайнем Юге! Иноцивилизации попадались там на каждом шагу, вспомним, об одной из них нас уже проинформировал А. Платонов в "Эфирном тракте". На подобные сюжеты было написано немалое количество рассказов и даже несколько романов- "Плутония" и "Земля Санникова" В. Обручева, "Абджед хавез хютти" А. Адалис и И. Сергеева, "Крыша мира" С. Мстиславского, "Сказание о граде НовоКитеже" М. Зуева-Ордынца...

При всей своей незамысловатости произведения типа "Страна Гипербореев" сыграли свою полезную роль. Они возбуждали тягу к неизведанным краям в сердцах молодых людей. Между прочим, исследование труднодоступных краев в те дни, когда еще не было ни самолетов, ни тем более вертолетов, ни современного оборудования, ни современных медицинских препаратов, было почти всегда подвигом. Своего наивысшего уровня тема достигла в дилогии Л. Платова "Повести о Ветлугине", но одновременно это было и ее концом. Советская наука расшифровала белые пятна на карте нашей страны. Теперь фантасты предпочитают искать новые цивилизации на других планетах.

Даже по произведениям этого сборника можно судить о том, как рождались в советской фантастике основные темы, сюжеты, ходы, гипотезы, которые будут старательно эксплуатироваться уже в наши дни, когда авторов-фантастов стало больше, чем ходов, сюжетов и гипотез. Вот, например, ихтиозавр ("иштызавр"), чудом сохранившийся в глухом сибирском озере, из рассказа В. Яна "Загадка озера Кара-Hop". Стоит только закрыть глаза, как возникнет целый табун дотянувших до наших дней динозавров, мамонтов и снежных людей. Достоинство рассказа Известного исторического романиста в том, что фантастичный ход заключен у него в очень тонко выделанную рамку. Гражданская война в Забайкалье-ее участники, их язык, их нравы, обстановка и природа тех мест,-все тщательно проработано в "Загадке озера Кара-Hop". Современного читателя, конечно, резанет кульминационный пункт рассказа, как бы и не осуждаемый автором,- партизаны приканчивают "чудовище" гранатой, приканчивают без нужды, просто так, развлекаясь. Нo откуда же возьмется экологическая сознательность у этих необразованных парней?

Увы, и сегодня большинство граждан, охваченных "благородной" охотничьей страстью, поступили бы точно так же. К сожалению, мы знаем, как охотники-"любители" расстреливают все живое как раз на таких заброшенных озерах, вдали от небдительных и малочисленных охранников. Темноту этих людей, участвовавших в гражданской войне, еще можно понять и простить. А "темноту" современного браконьера?

Может, и в самом деле какие-то неизвестные науке виды были уничтожены, затоптаны, расстреляны жестокими и равнодушными губителями природы. Люди старшего поколения помнят, что лет двадцать пять - тридцать назад в прессе - не в фантacтитеcком рассказе, а в газетной хронике - были cвeдения о Toм, что в одном из якутских озер якобы вадели загадочное существо.

О прославленном Несси я уже и не говорю. Может быть, динозавры и не сохранились - это сказка, но природа полна разнообразных тайн и чудес - это правда.

Именно для того, чтобы разбудить в читателе мысль о том, что природу куда сподручнее изучать, чем уничтожать, чтобы зажечь читателя мечтой о невозможном, и запускают фантасты своих динозавров в озера или оживляют замерзших мамонтов, как это сделал академик В. А. Обручев в рассказе, давшем название сборнику.

Загадочное глубоководное животное появляется на свет и в рассказе Ивана Ефремова "Атолл Факаофо".

Научно-исследовательские корабли, которые бороздят сейчас мировой океан и о которых мечтал ученый-фантаcт еще в годы войны, принесли немало удивительных открытий. Ихтиозавры, правда, достоверно пока не обнаружены, но все же легенду о морском змее если и нельзя считать доказанной, то пока она убедительно и не опровергнута. Так что поле деятельности для молодых романтиков еще есть.

В рассказе И. Ефремова есть еще один современный акцент. Речь идет о взаимовыручке советских и американских моряков. Это правящие круги Соединенных Штатов с усердием, достойным лучшего применения, все пытаются проводить в жизнь безумную политику "отбрасывания" коммунизма и разжигать вражду к нашему народу. А когда встречаются простые люди, то между ними неизменно возникает сотрудничество. Народам нечего делить. Ведь только эта самая политика мешает человечеству уже сейчас, сегодня осуществить многие фантастические мечты и проекты, может быть, даже такие, о которых фантастика, особенно фантастика прошлых лет, и не догадывалась. А она, как вы могли убедиться, догадалась о многом.

Рассказ И. Ефремова завершает сборник, потому что творчество этого фантаста и ученого явилось промежуточным, связующим звеном между довоенной советской фантастикой и фантастикой сегодняшней, может быть, неизмеримо более разнообразной, более изощренной, может быть, даже более глубокой, но в то же время и чтото утерявшей от того молодого задора, которым были проникнуты сочинения первооткрывателей островов фантастического архипелага.

ВСЕВОЛОД РЕВИЧ

Content

Ревич Всеволод
От составителя к сборнику 'Происшествие в нескучном саду'