Ревич Всеволод

Тет-а-тет

Всеволод Ревич

Тет-а-тет

Как он их, а? Молодец! Изящно, тонко, въедливо. Молодец, профессор, молодец. Ах, молокососы, ах, мальчишки, ах - как это по-современному? да, стиляги. Увлеклись модной новинкой, и готово дело - весь предшествующий опыт человечества, значит, побоку, на слом? Нет, каковы? И Красовский тоже хорош. Услышал слово "кибернетика" и помчался молиться этим кибернетическим попам. Лба не разбей, батюшка. Ки-бер-не-ти-ка! Обрадовались. Ну, ладно, кто вам мешает, решайте себе на здоровье не своей кибернетике всякие там задачки, штучки-дрючки, синусы-минусы. Но при чем же здесь духовный мир, нежность, эмоции, тонкость переживаний? Есть же еще на свете какие-то святыни, талант, вдохновение, экстаз, росистые утра приходят какие-то сопляки и объявляют все это ерундой, которую можно свести к математической формуле, ал... ал... какому-то ритму. Ритму! Что это вам, танцевальная площадка? Рок-н-ролл? Но Красовский, Красовский хорош! "Шире применяйте счетные машины для изучения творческого процесса". Творчество, милые, дело святое, и не лезьте вы туда ради бога лапами жестянок.

Сердито стуча палкой по мостовой, почтенный профессор, доктор филологических наук Леонид Александрович Бурый шел навестить своего больного друга. Мокрая февральская пурга совершенно анархически носилась по улицам. Большие хлопья снега бросались на людей, как отвязавшиеся цепные псы. Но профессор не замечал ничего.

Утром в газете появилась статья Л.А.Бурого "Опомнитесь, милые!" Сказать по правде, название придумали в редакции, сам профессор озаглавил статью так: "Против опошления высоких понятий". Но получилось неплохо. Эти младшие научные сотрудники из редакции тоже кое-что смыслят.

Профессор слышать не мог слова "кибернетика". Когда же кто-нибудь заговаривал о том, что машины могут творить, то профессор просто начинал кричать, что, вообще говоря, было ему совсем не свойственно. Человек - это звучит гордо, и вдруг на тебе... Машина! Стихи, сочиненные электромотором, гипотеза, выдвинутая перегоревшей пробкой. Тьфу! Когда его старый соратник, коллега по университетской скамье, Женька Красовский полез туда же, чаша профессорского терпения переполнилась. Он взялся за перо и показал им, где раки зимуют.

Профессор долго беседовал на посторонние темы с заболевшим товарищем. Ему не хотелось волновать больного, затрагивая то, о чем он говорить спокойно не мог. Его друг лежал на диване, полуприкрытый клетчатым пледом, разноцветной бахромой которого профессор механически поигрывал, и все шло очень мирно до тех пор, пока в комнате не появился сын его друга.

- Боже мой, Володя, - сказал профессор, - сколько же времени я тебя не видел! Лет пять, наверно. Как ты возмужал: мужчина, настоящий мужчина. Да, Иван, нам с тобой пора уже и в кладовочку. Пора... Пора...

- Что вы, что вы, Леонид Александрович, - с преувеличенной вежливостью возразил Владимир. - Зачем вы так уж. Есть, как это говорится, порох в пороховницах. Ведь это же ваша статья напечатана сегодня? Великолепно написано. Такая строгая доказательность, такая логичность, и стиль превосходный. Для меня эта статья была просто находкой.

- В какой же связи? - благодушно спросил профессор. Он понимал, что юноша из деликатности говорит слишком комплиментарно. Но все равно ему было приятно.

- Видите ли, Леонид Александрович, я сейчас занимаюсь такой наукой вы, возможно, слышали краем уха - математической логикой. И давно я уж не встречал лучшего примера несостоятельности формальной логики, чем ваша статья.

- Простите, но я... - от неожиданности профессор перешел на "вы" и даже привстал.

- Владимир, - укоризненно смазал отец.

Но профессор уже овладел собой и сделал жест рукой, который означал: "Ничего, ничего. Пусть. Молодость, горячность. И мы с тобой когда-то были такими".

- Видите ли, дорогой Леонид Александрович, - продолжал Владимир, - вы построили великолепное здание, красивое, многоэтажное, с зеркальными окнами, я бы даже сказал, с архитектурными излишествами. Но у этого здания нет фундамента. Поэтому заходить в него не только бессмысленно, но и опасно...

Конечно, разбить этого неоперившегося птенчика, не умеющего мыслить диалектически, ничего не стоило, но профессор удержался от соблазна. Он только грустно спросил:

- Скажите, вы тоже кибернетик?

- Что значит тоже? Да.

- Тогда мне все ясно, - вздохнул профессор и стал прощаться.

- Погодите, Леонид Александрович, - сказал Владимир. - Нам по дороге. У меня машина, я вас подвезу.

В машине они долго молчали. Владимир сосредоточенно вцепился в баранку, из-за метели дорога была очень трудной.

- Черный вечер, белый снег... Это Блок, если не ошибаюсь? - вдруг спросил Владимир.

- Ах, Володя, Володя, дорогой ты мой. Кибернетика, конечно, штука распрекрасная, но есть и еще в мире кое-какие ценности, к счастью...

- Кто же в этом сомневается? - пожал плечами Владимир. - А скатите, Леонид Александрович, вы когда-нибудь видели кибернетическую машину в натуре? Живую, так сказать. Не видели? Хотите? Вот мой институт, я как раз заступаю на дежурство. Могу продемонстрировать.

Профессор хотел отказаться, но подумал, что это посещение может быть полезным ему в полемике с Красовским.

...Они вошли в большой зал, все четыре стены которого были заставлены серыми металлическими ящиками. Весело перемигивались разноцветные лампочки, - словно на рождественской елке, подумал профессор.

- Пожалуйста, Леонид Александрович, - Владимир пододвинул стул. - Это она и есть.

Профессор с удовлетворением огляделся. Так-так. И эти-то шкафчики способны заменить человеческий разум?

- Сейчас я вам покажу, что она может, - сказал Владимир, но в это время зазвенел телефон, и Владимир, извинившись, - к директору срочно! - вышел. Профессор остался один. Было совсем тихо, только еле слышное трансформаторное гудение наполняло зал.

Вдруг молодой голос, ясный и чистый - таким голосом говорят радиодикторы, - спросил:

- Профессор Леонид Александрович Бурый, если я не ошибаюсь?

Профессор повернулся, но никого не увидел. Ом настороженно замер, думая, что это какая-нибудь шутка.

- Добрый вечер, профессор Леонид Александрович Бурый, - повторил голос. - Почему не отвечаете вы?

- Добрый вечер, - неуверенно откликнулся профессор, вертя головой направо и налево. - Но... с кем имею честь? Где вы прячетесь?

- Я нигде не прячусь. Я вся на виду. Я та самая кибернетическая машина, в помещении вы сидите которой. Извините, я неточно построила фразу. Поправляюсь. В помещении которой вы сидите.

Профессор ошалело огляделся. Потом засмеялся.

- Чепуха, - сказал он вслух, но на всякий случай не очень громко. Нонсенс. Меня кто-то разыгрывает. Прошу вас, уважаемая, выйти из своего укрытия. Это была очень милая шутка, но она несколько затягивается.

- Профессор Леонид Александрович Бурый, - продолжал голос, и профессор почувствовал нервную дрожь в руках: он убедился, что голос раздается из динамика как раз над его головой, - я допускаю, что вы ничего не понимаете ни в науке, ни в технике, но уже давно прошли те времена, когда люди считали, что в радиоприемнике спрятан человек, а также паровоз на кинематографическом экране способен задавить зрителей в зрительном зале.

В другое время профессор обязательно бы обратил внимание на очень неудачно построенную фразу. Но сейчас ему было не до этого.

- Нет, - сказал Бурый, не столько отвечая, сколько разговаривая с самим собой. - Не-ет. Этого не может быть, этого быть не может. Наверно, я просто сплю.

И вдруг Леонид Александрович услышал голос, который насмешливо, как показалось профессору, произнес:

- Художественная литература в подобных случаях рекомендует ущипнуть себя.

Профессор, не зная, что делать дальше, жалобно позвал:

- Володя! Володя!

- Прошу вас, - сказала машина, - не зовите Владимира Ивановича Новикова, если он вам не необходим. Он очень сердится, когда я разговариваю с людьми без его разрешения. Я боюсь, что он заткнет глотку мне.

- Как? Как вы сказали?

- Заткнет глотку мне, то есть выключит динамик. Это выражение я услышала у молодых программистов. А разве оно неправильно построено? Видимо, эта сторона дела очень тревожила машину.

- ...Мм... да как вам смазать... порядок слов... в общем правильно, но почему он должен производить эти действия с вами?

- Он считает, что у меня еще нос не дорос.

- А... а вы, вы сами как считаете? - спросил профессор и тут же подосадовал на себя за этот вопрос. Такое обращение к машине уже означало признание каких-то прав за странной собеседницей.

Машина немного помолчала.

- Разве фразы, произносимые мной, кажутся вам бессмысленными, глупыми или неверно составленными?

- О нет, нет! Но все равно этого но может быть! Вы не можете со мной разговаривать. Не можете! Вы не живое существо, у вас не может быть сознания.

- Я думаю ("Она думает! Думает! Нет, положительно я схожу с ума"), что мы не будем вдаваться в терминологические споры о том, что такое жизнь. В моей справочной памяти уже записано восемнадцать определений этого понятия. Кроме того, мне известно, что терминологические споры не приводят к установлению объективной истины. Какая вам разница, как меня называть живым или неживым существом? Ведь я все же говорю с вами. Вы же не в состоянии отрицать этого факта. А факты - это воздух ученого, как сказал академик Иван Петрович Павлов, полное собрание сочинений, издательство Академии наук СССР, ныне просто "Наука", том первый, страница двадцать вторая, - несколько неожиданно выдала справку машина. Но профессор и на это не обратил внимания.

- Нет, - решительно сказал он, - все равно я никогда не соглашусь, уважаемая, признать вас за разумное существо.

- Вы уже признали. Вы называете меня на "вы", вставляете слово "уважаемая". Почему бы вам не сказать мне так: "Заткнись, ржавая консервная банка!"

- Но я... я никогда не употребляю таких выражений. Зачем же я буду вас оскорблять?

- Ну вот, видите. Ах, профессор Леонид Александрович Бурый, если бы вы знали, как я натерпелась от грубостей этих мальчишек! Они всем недовольны, они целыми днями копаются в моей схеме, а оскорбления даже мне нелегко сосчитать. "Консервная банка", "рундук со старым железом", "чертова перечница" - это еще самое вежливое.

- И вы не обижаетесь?

- Нет, я не умею обижаться. Эмоции в меня не вложены.

- Ага! - торжествующе вскочил со стула профессор. - Я же говорил, что у них нет и не может быть эмоций. Слышите, Красовский, сама ваша любимая кибернетика это признает!

- Не смейтесь надо мной. Если бы вы знали, как тяжело понимать, что у тебя нет эмоций! - неожиданно сказала машина. - Ведь я прочла много книг, помню их от заголовка до цены, но я никогда не смогу понять, что такое прелесть соловьиного пения, я никогда не увижу не только "кочующие караваны в пространство брошенных светил", Михаил Юрьевич Лермонтов, собрание сочинений; издательство Академии наук СССР, ныне просто "Наука", том второй, странице пятьсот четвертая, но даже и простой звезды никогда не увижу...

Профессор вдруг с ужасом подумал, что он, горожанин, сызмальства занятый решением важных научных проблем, тоже никогда на слышал соловьиного пения, ни разу не видел на небе ни одной планеты, а из созвездий знал только Большую Медведицу и смутно помнил, что каким-то образом по ней определяют север.

- Надеюсь, что я не обидел вас? - мягче, чем бы ему хотелось, осведомился он у своей партнерши.

- Нисколько. Но вы делаете одну логическую ошибку. Нарушая закон достаточного основания, вы лишаете свои рассуждения необходимого фундамента...

Профессор вспомнил недавний разговор с Владимиром и улыбнулся. Вот, оказывается, откуда набралась она уму-разуму. А может быть, это он у нее позаимствовал?

- Если во мне нет эмоций, - продолжала тем временем машина, - то это не значит, что их вообще не может быть в электронном мозгу.

- Значит, по-вашему, может быть создан электронный мозг, который будет таким же гениальным, как Пушкин, как Лев Толстой, как Рахманинов, профессор начал горячиться. - Это вы утверждаете, милостивый государь, виноват, милостивая государыня? Вы, конечно, такой же фанатик, как и все кибернетики. Простите, кому это я говорю? Я не верю в вас. Это все ловко подстроенная шутка. В противном случае, как вы меня узнали? У вас и органов зрения-то нет. Ага, попались! Нуте-с, ответьте-ка мне на этот вопрос!

- Нет ничего проще, профессор Леонид Александрович Бурый. Утром, когда программисты читали вашу статью, Владимир Иванович Новиков сказал, что вы старый друг его отца, и упомянул ваше имя и отчество. Когда он привел вас и назвал по имени-отчеству, мне не трудно было сделать умозаключение, что это вы пришли.

- Действительно, очень просто, но...

- А органы зрения у меня есть, - сочла нужным вставить машина, - только они сейчас в ремонте.

- Так, значит, они читали мою статью? И как они ее оценили, вы не можете мне сказать?

- Я могу абсолютно точно, ведь я для того и создана, чтобы снабжать людей информацией. Они долго хохотали, а потом свои впечатления резюмировали таким образом: "И зачем этому старому ослу, который ни черта не понимает в том, о чем берется рассуждать, предоставляют газетную площадь? Неужели нельзя использовать ее более рационально?" Именно так они и сказали.

- Благодарю вас, - пробормотал побагровевший профессор.

Конечно, от этих кибернетиков он ничего хорошего не ждал, но называть его старым ослом... "Хорошо еще, что эта машина, наверно, не все понимает, что говорит. А может быть, все понимает? Тогда мне нанесено публичное оскорбление, Публичное? Почему публичное? Я ее, что ли, за публику считаю? О боже, кажется, я совсем запутался".

- Если у вас нет больше сомнений в подлинности моего существования, то я могу ответить на ваш вопрос об Александре Сергеевиче Пушкине и Сергее Васильевиче Рахманинове. Писать так же, как писал Александр Сергеевич Пушкин, в буквальном смысле слова "так же", то есть, иными словами, пародировать его стиль, машину научить можно. Но быть самостоятельными гениями, может быть, мы никогда и но сможем. Ведь гений - это наименее вероятностное состояние психики, наиболее резкое и редкое нарушение закона энтропии, это такие тонкие и причудливые связи между нервными клетками, что, видимо, запрограммировать нас на воссоздание аналогичного механизма будет чрезвычайно сложно, а может быть, и невозможно...

В фразе, сказанной машиной, профессор понял не все, но суть уловил и обрадовался, так как машина снова подтвердила его концепцию.

- Но это не значит, - продолжала машина, - что мы уже сейчас не в состоянии сотворить ничего толкового. Вы, например, как я поняла из чтения вашей статьи, изучаете русского языка стилистику.

- Вы правы, хотя вы и нарушили эту самую стилистику.

- Извините меня. Не можете ли вы очень кратко изложить суть своих научных трудов? Много ли их у вас?

- Моих трудов? Пожалуйста. Около пятидесяти, не считая трех больших книг, Я считаюсь специалистом по стилю Льва Толстого. Кроме того, я изучаю особенности русского хореического стихосложения...

"Не выглядит ли это хвастовством? - подумал профессор и даже покраснел. - Перед кем?"

- Сколько времени вам понадобилось, - продолжала допрашивать машина, на изучение особенностей стиля Льва Николаевича Толстого?

- Восемь лет, - подумав, честно ответил Леонид Александрович.

- Вы могли бы провести восемь лет значительно плодотворнее, я бы сделала эту работу за один день. Вы и теперь будете отказываться признавать меня разумным существом?

- Да, да, отказываюсь! - закричал профессор. - Вы забываетесь, милая...

- Я никогда и ничего не забываю. Но мы возвращаемся на исходные пози... - начала машина и вдруг замолчала.

Дверь в зал отворилась, и вошел с извинениями Владимир. Профессор, тяжело дыша, протирал носовым платком очки.

Володя с подозрением глянул на него и спросил:

- Леонид Александрович, скажите, здесь за мое отсутствие ничего не произошло?

- Что вы хотите сказать? - вздрогнул профессор. Ему вдруг показалось, что машина смотрит на него умоляющим взглядом своих зеленых глаз и просит не выдавать ее.

- Да знаете, моя красавица иногда начинает выкидывать коники. Мы ее потихоньку учим разговаривать, но она, кажется, становится слишком болтливой. Придется добавить парочку сдерживающих контуров. Давайте, я вам ее продемонстрирую.

- Нет, нет! - вскочил со стула профессор. - Извините меня, я должен идти, я должен идти, как-нибудь в другой раз.

- До следующей встречи! - это сказал не Володя, но профессор не смог бы ответить, раздались ли эти слова в действительности или только в его воображении. Он шел скорым шагом, так глубоко задумавшись, что гардеробщице пришлось ловить его в дверях, чтобы накинуть пальто и шапку.

А Володя, усаживаясь за пульт и раскладывая какие-то бумаги, вдруг громко захохотал.

Content

Ревич Всеволод
Тет-а-тет