Наталья РЕЗАНОВА

Я СТАНУ АЛИЕНОЙ

Я — это я.

Шекспир. Сонет 121

* * *

— Ты видела во сне лес? Или монастырские стены? — допытывался Найтли.

— Ничего подобного, — мрачно ответствовала я. — Разрушенный мост.

В глазах Найтли появилось выражение, которое испугало бы меня, не привыкни я к нему за все эти годы. Так смотрит скряга на найденный клад. Или вампир на горло жертвы.

— А дальше? Что было за мостом?

— Ничего. Ударил колокол. Я проснулась, умылась и пошла к тебе.

Алчный огонь в глазах Найтли угас. Он развернулся и порысил к столу. Зашуршал пергаментами, как крыса, — я тут же укорила себя за подобное сравнение.

Мои сны всегда необычайно волновали Найтли. Иногда он даже подмешивал мне в питье какие-то зелья — чего, впрочем, не скрывал, — чтобы со мной, не дай Бог, не случилось бессонницы. Хотя в присутствии Найтли Бога поминать не было принято. Найтли — алхимик, некромант, заклинатель и чернокнижник. Большая часть жителей околотка считает, что он продал душу дьяволу. Есть еще одно обстоятельство, касаемое Найтли, в котором убеждены уже все жители околотка: что Найтли — мой отец. Несмотря на то, что матушка-покойница всегда это отрицала. Она говорила — отцом моим был один солдат видама Тримейнского, и смылся он из ее поля зрения за полгода примерно до моего появления на свет. Однако ее никто не слушал. И то правда. Иначе с чего бы Найтли стал заботиться обо мне буквально с пеленок — нет, раньше, с первого мгновения моей жизни: он-то и принял меня при рождении в приюте для незамужних матерей, не доверив этого дела повитухе, — а потом учить, лечить, платить за мое жилье?

И все-таки я предпочитаю верить матушке. По времени, объективно говоря, Найтли моим отцом вполне мог оказаться. Сейчас ему под семьдесят, и он здорово сдал, но семнадцать лет назад он был, вероятно, вполне крепким мужиком, а матушка, при всех своих достоинствах, не была образцом женской стойкости. Но я придерживаюсь версии солдата из Тримейна. И не потому, что Найтли ни разу не высказался ни pro, ни contra своего отцовства. И не потому, что он совсем меня не любит. Нет, он по-своему ко мне даже привязан. Просто я ему для чего-то нужна. Это ясно как Божий день. Ах да, про Бога… Найтли никогда не запрещал мне ходить в церковь, продал он там душу или нет… Но и не поощрял тоже.

Так вот, что бы я там ни думала, своих мыслей вслух я никогда не высказываю. Не считали бы люди Найтли моим отцом — считали бы гораздо хуже. А драться в моем возрасте уже как-то неудобно. То есть в детстве я это очень умела и уважала. Поневоле привыкнешь, когда регулярно приходится давать в морду и за «шлюхино отродье», и за «колдовское», а меня обзывали и тем и другим.

Сколько покойная матушка слез проливала из-за моих драк! Однако, когда я впервые пришла в мастерскую Найтли вся в синяках, выплевывая молочные еще зубы, и, торжествуя, сообщила о полном и окончательном разгроме превосходящих сил противника, тогда же впервые увидела в его глазах тот ликующий сквалыжный блеск, как сейчас, когда он расспрашивал меня о снах.

Итак, более всего Найтли интересовали мои сны. Из тех книг, что я прочла, мне было известно, что сны имеют важное значение в ясновидении. Но я не была ясновидящей, более того, Найтли и не пытался сделать меня таковой. Я знала, что бывают женщины-алхимики. Но Найтли и алхимии меня не учил. Языкам, древним и новым, истории, логике, классической литературе — это да. Я, несомненно, была самой образованной девушкой в нашем городе. Но совершенно непонятно, где незаконнорожденная дочь служанки из трактира «Морское чудо» могла бы эти знания применить. Правда, в трактире я уже не жила. После смерти матери меня оттуда выперли, и Найтли снял мне комнату в городе. Он не хотел, чтобы я жила у него, а я и не просила. К тому времени я уже поняла, что для него я всего лишь средство, отмычка к какой-то двери. Орудие. Оружие.

У меня со временем сформировалась твердая уверенность, что Найтли не всегда занимался исключительно наукой. Роясь в его книгах, я находила такие тома, как «Книга турниров», «Тактика осадного боя» и «Трактат о мечах». Мне было стыдно за интерес к подобным сочинениям — особенно последнему — в ущерб фундаментальной науке, и читала я их тайком. Но когда Найтли все-таки застал меня за «Трактатом о мечах», он и не подумал меня наказывать. И только позднее явилась мысль: уж не сам ли он мне эти книги и подсунул?

— Должно быть, это было Междугорье, — неожиданно услышала я свой голос.

Найтли, кажется, споткнулся и ухватился за край стола, чтобы не упасть.

— Тебе плохо?

— Нет! — Он дернул плечом, не оборачиваясь ко мне. — Почему ты упомянула Междугорье?

— Ну, этот мост. Во сне. Где-нибудь в тех краях.

— С чего ты взяла?

— Должно, быть, видела миниатюру в какой-нибудь книге и запомнила. Откуда же еще? Ведь я сроду не выезжала из города.

Он повернулся и протянул руку, будто что-то собирался схватить с полки. Но я так никогда и не узнала, что именно.

Потому что в это мгновение начали ломиться в дверь. И неописуемо мерзкий голос возопил:

— Именем святой нашей матери Церкви!

У меня упало сердце. Когда-нибудь, рано или поздно, это должно было случиться. Каких бы богатых и знатных клиентов ни обхаживал Найтли, желающих донести всегда достаточно. А когда богатый и знатный покровитель отлучится на войну или охоту.. или просто сляжет в лихорадке… или в магистрате возьмет верх не та группировка…

Я совершенно растерялась. А в глазах Найтли я прочитала досаду — клянусь, именно досаду, а не что-то иное.

— Как не вовремя, — прошептал он. И чуть выше тоном: — Не бойся, Алиена. Я найду способ освободиться.

Дверь упала. Мы увидели мордатых солдат городской стражи в начищенных медных касках и монаха-доминиканца.

— Богопротивный чернокнижник, слуга дьявола по прозванию Найтли, ты подлежишь аресту и трибуналу святейшей инквизиции!

Монах взмахнул каким-то пергаментом со множеством печатей. Значит, дело серьезное, а не просто соседям надоело нюхать вонючий дым атанаров.

— Девку тоже вяжите, — деловым тоном распорядился монах. — Это его отродье, она пригодится при допросе.

Я сделала шаг вперед, и в грудь мне нацелились пики. Я была в таком состоянии, что могла бы, наверное, броситься прямо на острия, если бы Найтли не схватил меня за руку.

— Не сопротивляйся, дитя, — коротко сказал он. — И помни, что я тебе обещал.

Когда нас вытолкнули на улицу, я как-то мельком подумала: Найтли, несмотря на всю свою внешнюю невозмутимость, тоже ошалел от страха. Иначе с чего бы ему называть меня чужим именем. Не мог же он просто забыть, что зовут меня Селия.

Ах, как это худо — пятый день не умываться. Не думаю, что и в обычных тюрьмах заключенным ведрами таскают воду, но узилище Святого Трибунала водой ограничивают из тонких соображений. Чтобы колдун или ведьма не использовали воду для чародейных целей. А то нырнут, бывало, в ковшик с водой — и только их и видели. Здорово, правда? Жаль только, что я не ведьма.

Нас с Найтли разлучили не сразу. Сначала нас сунули в общую камеру, и он успел дать мне кое-какие наставления:

— Если тебя будут спрашивать, моя ли ты дочь, отвечай утвердительно. По возможности скрывай свою образованность и говори как подобает простолюдинке. Лучше всего, Алиена, вообще бы выдать тебя за слабоумную. Но ведь тот, кто донес на нас, наверняка сообщит, что ты не такова.

— Ты думаешь, это поможет?

— Это нужно, чтобы протянуть время. Постарайся сохранять самообладание. Опасность, конечно, велика, но я попытаюсь выручить нас обоих. Я тебя не оставлю. Ведь я дал тебе душу…

Все вышесказанное было настолько несвойственно Найтли, что я совершенно растерялась и не нашла ничего лучшего, как пробормотать:

— Душу дает Бог.

— Только не в твоем случае.

В этот момент нас и разогнали по разным камерам, и больше Найтли я не видела. Сказать, что я была озадачена, слишком слабо, не считая уже того, что любой человек, будь он даже храбр как тигр или туп как бревно, в тюрьме Святого Трибунала поневоле вострепещет. Значит, я ошибалась в Найтли и старик все же по-своему любит меня? Ведь только так можно было трактовать его слова. Но чего стоит в подобном случае все мое знание людей? И я не успела спросить, что значит его «Алиена». То есть я, конечно, знала, что значит это слово, но с чего он вдруг начал применять его ко мне?

Только размышления на эту тему помогали мне отвлечься от собственного страха. Потому что боялась я ужасно. Даже если Найтли и попытается вытащить меня отсюда, это еще не значит, что попытка удастся. Разумеется, он был прав — лучше всего, если бы меня сочли слабоумной. Я знала случаи, когда арестованных Святым Трибуналом и определенных как «слабоумные» не казнили. Иногда их даже не пытали. Они отделывались поркой и ссылкой. Но опять же Найтли был прав — скорее всего, найдутся доброжелатели, которые подтвердят, что я в своем уме… И пытки мне тоже, скорее всего, не миновать. Это и доводило меня до тоски, до тошноты — ожидание пытки. Я слышала, что, как ни странно, люди слабые и болезненные выдерживают пытки лучше, а я как на грех сильная и здоровая. Что, если я сломаюсь и наговорю на себя такого, что прямым путем приведет меня на костер? Предположим, били меня в жизни, и довольно сильно, но это было, во-первых, давно, а во-вторых, я тогда могла не только получать удары, но и наносить их. И вообще, как можно сравнивать пытки с тычками по шее в Приморском переулке?

Но тянулись дни, на допрос меня не вызывали, и меня начинали мучить страхи иного рода. Что, если обо мне просто забудут и оставят в этой камере до конца дней? Тут уж и палачу обрадуешься как родному…

Возможно, эти дни ожидания входили в процедуру и должны были довести узника до должной кондиции. А может, чуждые подобному коварству судьи просто были заняты. Но, в общем, когда меня поволокли на допрос, — со связанными руками, толкая спиной вперед, чтобы я не могла первой посмотреть на судей и заколдовать их, — если бы я могла! — они добились своего. Мне не нужно было притворяться тупой. Я просто отупела.

Но они допрашивали меня без особого напора.

— Начнем с самого простого. Имя матери?

— Армгарда.

— Кто такая?

— Служанка в «Морском чуде». Она уже умерла.

— Отец?

— Не знаю. Говорят, что Найтли, алхимик… — Ну, не повернулся у меня язык назвать Найтли отцом, хотя последний сам дал на это санкцию.

— Так отец он тебе или не отец?

— Не знаю, наверное, отец, почему бы не отец…

— Обучал ли Найтли тебя своему ремеслу?

— Нет, господа хорошие, ничему такому он меня не обучал.

— Так что ж ты делала у Найтли?

— Посуду мыла, пол мыла, одежду штопала…

— А Найтли что в это время делал?

— А книжки читал, толстые такие…

— Составлял ли он при тебе снадобья, найденные в его доме?

— Не знаю, я не смотрела.

— Что тебе известно о свойствах трав, цветов, корней?

— Ничего (правда), цветы-травки — это дело деревенское, а я же, господа хорошие, в жизни за городскую черту не выходила (неправда).

— Учил ли он тебя делать женщин бесплодными, убивать младенцев в материнском чреве, лишать мужчин их силы, предсказывать будущее по пламени свечи, составлять гороскопы?

— Нет. Нет. Нет. Нет.

И так далее. Причем мне даже не пришлось особенно врать. Найтли всему этому меня действительно не учил. О том же, чему он меня учил, меня не спрашивали. Я их не интересовала. Вот в чем дело. И наконец, самый главный — для меня, не для них — вопрос секретаря:

— Прикажете пытать?

— Нет, отчего же. Успеется. Проводите в камеру.

Этот, с позволения сказать, допрос, всколыхнул во мне надежду. Может быть, меня все же отпустят? Я им не нужна, им нужен Найтли… И тут же я запретила себе надеяться на это. Найтли, значит, сожгут, а меня отпустят — как можно так думать? Найтли, он беспокоился обо мне, когда нас арестовали, советовал, как себя вести, чтобы защититься… хотя для него отчасти это была самозащита. Но даже не в этом было главное. Нет, они меня не отпустят. Найтли виноват в том, что он алхимик, а я — в том, что родилась женщиной. На сотню осужденных колдуний приходится едва ли один колдун. Дай этим сволочам волю — они всех женщин изведут. Всех. А если попалась молодая, как я, — это для них сущий праздник. Они отомстят мне за собственные артрит и подагру, за трясущиеся жиры, за морщины, за скрюченные спины… Будь они все прокляты! Нет, я не должна надеяться… И будь что будет.

И я оказалась права — о, как рада была бы я оказаться неправой! Два дня меня не водили на допрос. Должно быть, проверяли показания свидетелей. Кто были эти свидетели — пекарь, зеленщик, мясник, хозяйка дома, где я жила, пономарь из церкви Святого Креста, — какая сейчас разница? Главное в том, что и тема, и тон следующего допроса сильно изменились. Спрашивали о шабашах и о моем в них участии. Когда происходили нечестивые сборища — по средам, пятницам, в страстную неделю, в ночь середины лета или зимнего солнцестояния? Где они происходили — в заброшенных церквях, на пустырях, в конюшнях или лесах? Добиралась ли я туда по воздуху, натершись колдовской мазью, или использовала какие-то орудия? И какие я при этом произносила заклинания? «Отвечай, ведьма, иначе… Подойдите поближе, господин палач, пусть она вас видит! А если это покажется недостаточным, вы препроводите ее в подвал, покажете ей орудия вашего искусства и объясните, как ими пользоваться».

Однако ж я до поры до времени продолжала строить тупую рожу, мычать в ответ нечто нечленораздельное, но явно отрицательное. Они же продолжали напирать. Приносились ли в жертву Сатане некрещеные младенцы? И что с ними потом делалось? Съедались ли младенцы целиком, либо из них вытапливался жир для употребления в помянутых колдовских мазях и выпускалась кровь, которая, как и пепел от сожженного святого причастия, идет на изготовление облаток, коими причащаются все участники шабаша? Да не было этого, не было, говорила я. Как же не было, когда было, удивлялись они. Разве я не отрекалась от Господа Бога и всех святых, раз посещала шабаши? И какое имя я получила от господина своего дьявола при новом крещении? Да нет же, говорила я, не отрекалась я от Господа Бога — хотите, перекрещусь? Сроду я не была на шабаше, и крещена я была раз в жизни именем Селия, что, между прочим, означает «небесная»: в церкви при приюте Святой Марии Магдалины — мне не верите, так в церковные книги посмотрите. Но меня никто не слушал, они слышали только себя. Причем подробности, которые они перечисляли, становились все тошнотворнее и тошнотворнее. Правда ли, что я обязалась платить дань дьяволу в виде угодных ему деяний, оскверняя, уничтожая и похищая христианские реликвии? Отдавалась ли я врагу рода человеческого в знак заключения с ним договора, и сколько раз? И верно ли, что семя у него холодное, не как у живого человека? «Кабы у меня была возможность сравнивать…» — прошипела я, но их уже несло дальше. А после совокупления с Сатаной начиналась общая оргия, верно? И каждый делил ложе с кем попало, старик — с юницей, знатная дама — с нищим, и даже — horribile dictu! (Повествуя, дрожу! (лат.)) — кровные родственники попирали естественные права, и мать ложилась с сыном, и брат с сестрой, и свальный грех, и скотоложество венчали разврат сей? И чад, порожденных в подобном блуде, резали на черном алтаре…

— Хватит! — заорала я. — Повторяетесь! Про зарезанных чад уже было. И вообще, все это сплошные повторы. Про кого ни почитаешь, про катаров, богомилов или, скажем, павликиан, везде одно и то же — свальный грех, просфоры из крови младенцев, поклонение ослиной голове и тому подобная блевота! Хоть бы придумали что-нибудь поновее, а то одно и то же и про ведьм, и про евреев, и про манихеев, а еще раньше, если память не изменяет, римские историки писали то же самое про первых христиан!

— Молчать! — велели мне.

И, глядя в их побагровевшие, полиловевшие даже, рожи, в выпученные до белков глаза, я поняла, что сорвалась, погибла бесповоротно. И теперь ничто меня не спасет.

— Прекрасно… — сказал председатель трибунала. — Секретарь успевает записывать? То, что мы сейчас слышали, равносильно полному и безоговорочному признанию вины и требует занесения в протокол. Подследственная обнаруживает знания, абсолютно несовместимые с ее полом, возрастом и сословием, а то, что при этом она изрыгает хулу на учение святой матери нашей Церкви, подтверждает, что знания эти внушены не кем иным, как врагом рода человеческого… Разумеется, на этом дело нельзя считать закрытым, необходим еще допрос с пристрастием на предмет обнаружения дьявольской метки на теле преступницы, но это мы перенесем на другой раз, а в качестве подготовки необходимо вызвать цирюльника, дабы он остриг подследственной косы, ибо, во-первых, подобные метки прячут чаще всего под волосами, а во-вторых, как известно, именно с помощью волос творят ведьмы свои черные волхвования.

И после допроса меня обкорнали, как каторжника, но этим дело не ограничилось, потому что в следующий раз меня, к тупому изумлению, повели отнюдь не в камеру пыток, а во двор, где на крыльце уже обретался Найтли. Во дворе стояла телега, а кругом бродили солдаты в куртках из буйволовой кожи и медных касках. Найтли был так же связан, как я, но казался не более испуган, чем при нашей последней встрече.

— Найтли, — сказала я. — Я не выдержала твоего совета. Я выдала себя… и… вот… — Мне было очень стыдно.

Похоже, если бы веревка позволила, он бы пожал плечами.

— А я и не предполагал, что ты сможешь притворяться до конца, Алиена.

— И что теперь?

— Теперь нас повезут в Тримейн. Закоренелый чернокнижник и молодая ведьма — пара, достойная костра в императорской столице, а не в таком захолустье, как наш Солан. Во всяком случае, я сумел их в этом убедить.

Он отнюдь не был напуган. Или от допросов двинулся умом, или понимал что-то, чего не понимала я.

Нас запихнули в телегу, и, помимо того, что мы были связаны по отдельности, нам связали ноги общей веревкой. Я ожидала, что еще колодки наденут, но обошлось.

Конвой сопровождали монах — не тот, что приходил нас арестовывать, а другой — и какой-то мелкий чин от трибунала, фискал, не то секретаришка. И два десятка солдат — я их разглядывала с тщанием: может, попадется кто из нашего квартала, но нет, ни одной знакомой рожи.

Мы выехали за ворота поутру и за ближайшим поворотом оказались в лесу. Кажется, я начала понимать, в чем кроется бесстрашие Найтли, — он надеялся сбежать по дороге. Но как? Он не произносил ни слова, сидел уронив седую голову на тощие колени и словно бы дремал. Я, напротив, привалилась спиной к борту телеги, чтобы не было видно связанных рук. Потому что… потому что еще прежде, чем осознала, что делаю… откуда-то я знала об этом, может, слышала в детстве в «Морском чуде» от воров и контрабандистов… Нужно было как можно сильнее напрячь мышцы и потом совершенно расслабить. И снова. И снова. И так много раз, при этом тяжко и скорбно дыша и глядя кругом взглядом коровы, ведомой на бойню…

Веревка по-прежнему обматывала локти и запястья, но я могла сбросить ее в любое мгновение. Если Найтли что-то заметил, то ничего не сказал.

Пала мгла. Чин из трибунала громко ругался, что не успел доехать до постоялого двора. Пришлось становиться лагерем в лесу, что никого не прельщало.

Нас вытолкали из телеги, а так как ноги у меня были связаны, я тут же шлепнулась на землю носом книзу, и платье у меня задралось выше колен. Солдаты заржали, а один из них нагнулся и принялся меня щупать. Я могла бы затылком разбить ему лицо, а потом кинуться в драку, но сдержалась и продолжала лежать. Когда нас вытолкали на обочину, солдат вернулся. Было темно, и я могла только чуять запах перегара и гнилых зубов. Он снова схватил меня.

— А ведьма-то не прочь позабавиться напоследок. Ишь как глазищами зыркает, — говорил он, задирая мне подол. — Я ведьм не боюсь, они небось самые горячие… пока не сгорят.

— Пожалей несчастного отца, — послышался голос Найтли, жалкий, дребезжащий, совсем на него непохожий. — Мы бессильны против вас… но, умоляю, не позорь мою дочь перед всеми. По крайней мере отведи ее в лес.

Я словно окаменела. Солдат нагнулся, вытащил нож и перерезал веревку, стягивающую ноги. Потом сунул нож за пояс, схватил меня за плечо и потащил в чащу. Скрыться он, ясное дело, собирался от взора отнюдь не скорбящего отца, но монаха.

Он был очень занят и совсем не рассчитывал, что руки у меня будут свободны… и не озаботился снять с себя перевязь с оружием. Спешил, видно. Не спешил бы, может, до сих пор был бы жив. И только хлюпнул, когда я его собственным ножом перерезала ему горло от уха до уха, «открыла ему второй рот», как это жизнерадостно называли в «Морском чуде», где я и нагляделась, как это делается. Потом спихнула с себя труп и машинально одернула подол. В голове у меня шумело, но не успела я опомниться, как из кустов выбрался Найтли. Он подобрался совершенно бесшумно, чего я от него совсем не ожидала, и, казалось, не был удивлен увиденным, как будто сам все это и подстроил… А ведь и подстроил же!

— Уже управилась? — сухо осведомился он. — Развяжи мне руки.

Я молча полоснула окровавленным лезвием по веревке, стягивавшей его запястья. Он быстро выхватил у меня нож и вытер его об одежду мертвеца.

— Бери меч, Алиена, бежим. Некогда ждать.

Всю ночь мы продвигались в направлении, указанном Найтли. На север. Сначала двигались по звездам, а потом, ближе к полуночи, наткнулись на ручей и пошли прямо по воде, на случай, если по нашему следу пустят собак. Когда мы убегали, я почему-то прихватила с собой веревку, которой прежде была связана, и теперь подпоясала ею одежду и подоткнула подол. Пока что я слишком устала и отупела, чтобы задавать вопросы, и просто следовала за Найтли. Но, как видно, он устал еще больше меня и, когда уже брезжил рассвет, выбрался на берег и сказал, что нам необходим отдых. Там же, на берегу, мы и свалились.

Я проспала, судя по тому, как стояло солнце, когда я открыла глаза, часа два-три. Меня мучила жестокая жажда, язык прилипал к гортани, и кишки просто ссохлись. И это при том, что вода была под самым боком. Окончательно проснувшись, я напилась из ручья, пригнувшись к воде и не выпуская меча из рук. При этом услышала шелест в осоке и мгновенно распрямилась. Но это был Найтли. Он тоже проснулся и внимательно разглядывал меня… словно счета сверял.

— Сейчас попробую наловить рыбы, — сказала я ему.

Рыбину мне удалось поймать одну, но крупную, пятнистую, с розоватыми плавниками.

— Я почищу, — сообщила я Найтли. — Только придется есть ее сырой.

— Я мог бы вызвать заклинание огня, — задумчиво произнес Найтли, — но… нет, лучше попробуем сырую.

Мы принялись за рыбу, которая и сырая оказалась недурна.

— Тримейн остался к западу от нас, — рассказывал Найтли, выплевывая мелкие косточки. — Нам нужно двигаться на север, по направлению к Эрденону. Перейдем границу по реке. Главное — оказаться под юрисдикцией герцога Эрдского. Он не подписал с Тримейном договор о выдаче преступников. Правда, я не могу поручиться, что стражники не рискнут так же беззаконно пересечь границу, но я на это надеюсь. В общем, чем дальше мы успеем уйти на север, тем лучше.

— В Междугорье.

У него даже челюсть отвисла.

— Почему туда?

— Не знаю… мне показалось, что это важно… и что мы именно туда направляемся.

Он схватился за виски и пробормотал что-то вроде: «Я должен был это предвидеть».

Тем временем я закопала остатки завтрака. Найтли поднял голову и сказал строго, как учитель на уроке:

— Пока что нам важно добраться в Эрденон. В город Эрденон. Усвоила?

И мы двинулись в путь — умудренный жизнью, уверенный в избранном пути адепт и я, — кто? — заткнувши за пеньковую опояску дешевый меч из плохой стали.

Если бы не мои мрачные мысли, в лесу было бы даже неплохо. Погода была в самый раз для ходьбы, дождя не было уже порядком, и палая листва пружинила под ногой. Если мы уйдем от погони, нужно будет подумать о пропитании. Грибы, наверное, уже есть, и потом, охота… правда, стрелять не из чего, но я могу выстругать что-нибудь вроде дротика, а глаз у меня верный. Сквозь заросли боярышника, покрытого зелеными еще ягодами, мы выбрались на небольшую поляну, и тут Найтли остановился. Дыхание со свистом вырывалось у него из груди.

— Я истощил свои силы, взяв такой разгон. — Он опустился на землю. — Погони пока что незаметно, и думаю, Алиена, мы можем позволить себе небольшую передышку.

Плюхнувшись рядом, я заметила:

— Я Селия. И всегда была Селией.

— Нет. — Он уверенно помотал головой. — Ту, что крестили в приютской церкви, действительно назвали Селией. Мое же создание именуется Алиеной.

— Что?

— Да, — торжественно произнес он. — Вот что я имел в виду, когда говорил, что дал тебе душу. Я — не твой отец, Алиена, я — больше. Я — твой создатель.

Меня прожгло от глотки до пищевода, словно я по ошибке вместо воды выпила стакан кислоты. Я привстала на одно колено.

— Ты… хочешь сказать… я — ненастоящая? Ты создал меня в одном из твоих атанаров? Я — гомункулус, или механическая кукла, вроде тех, что творил Альберт Великий?

— Нет, — поморщился он. — Твоя физическая оболочка действительно рождена в результате вульгарного плотского соития мужчины и женщины, о которых я ничего не хочу знать. Но она не имеет ничего общего с содержанием. Алиена — так зовется та, кого я поселил в этом теле…

Не знаю, что бы он сказал еще и что бы сделала я, но в это мгновение в боярышнике раздался сокрушительный треск. Я вскочила, вытягивая меч. При этом веревка, державшая его, развязалась, и я подхватила ее левой рукой.

Найтли быстро переместился на другой конец поляны.

Это были солдаты конвоя. Четверо. Очевидно, они прочесывали лес небольшими группами. Они что-то кричали, но из-за того, что я только что услышала, никакие слова до меня не доходили. С тем же успехом ко мне можно было обращаться по-китайски. И еще — очевидно, они были в ярости из-за гибели своего сотоварища и не собирались оставлять нас в живых. И они бросились на меня.

В «Морском чуде» среди бандитов и головорезов особым почтением пользовался Вальгард-душегуб, зарубивший в драке троих противников. Об этом кабацкая публика говорила как о чем-то совершенно неслыханном. А здесь было четверо. Впрочем, если бы они нападали по одному, это им было бы не в пример выгоднее. А так они присунулись ко мне все сразу, толкаясь и мешая друг другу.

Об этом я, конечно, тогда не думала. Я вообще ни о чем не думала. За меня думало — и действовало — мое тело, о котором Найтли так презрительно отозвался.

Я одновременно отбила выпад ближнего меча и хлестнула веревкой по глазам того из нападавших, что был слева. Брызнула кровь, он дико завопил, отшатнулся, тесня своих соратников, и выронил меч. Я успела его подхватить.

Держа в каждой руке по мечу, я закрутила их как мельничные крылья. Ни разу в жизни я не видела подобного фехтовального приема, но чувствовала, что действую единственно верно и правильно. Хоть это и рассеивало силы, но обеспечивало хорошую оборону. Но все-таки защититься полностью я не могла. Пока я отбивала атаки с флангов, третий нападающий бросился на меня. Я прыгнула вперед — потому что, как я уже говорила, в драке принимало участие все мое тело, целиком, — направленным ударом ноги сбила противника на землю и, двумя своими мечами удерживая два вознесенные над моей головой меча, наступила ему на горло. И босой ногой ощутила, как хрустнули шейные позвонки…

…И тут же мгновенно нырнула, опустив руки, и высвобожденные клинки клацнули друг о друга там, где только что была моя голова. Я успела развернуться и сменить позицию. Один из них, следуя за мной, споткнулся о труп, и лезвие вошло ему сверху, в основание затылка, а второму, который в это время в замахе сжимал обеими руками рукоять своего меча, — снизу, под подбородок.

И уже выпрямляясь, я просто, без всяких затей, ткнула в грудь первому, ослепленному ударом веревки, который все это время бессмысленно топтался на месте.

И все.

Мечи вдруг показались мне неподъемно тяжелыми. Они выскользнули у меня из рук и вонзились в землю. Туман застлал мои глаза, и я поняла, что сейчас заплачу.

«Ты еще скажи себе, что у каждого из них была мать и, возможно, жена и дети, — попыталась я съязвить. — Лучше подумай, дура, о том, что они бы с тобой сделали, если бы ты их не убила. Сначала изнасиловали, а потом вспороли брюхо и вытащили кишки — что, не так?»

И все равно я, вероятно, расплакалась бы, если б не Найтли.

Найтли, который на протяжении всей потасовки спокойно простоял в стороне. А ведь у него был нож, и он свободно мог сунуть его одному из солдат между лопаток. Но он предпочел переждать… как будто знал, что я смогу убить в драке четверых сильных мужчин… я, которая прежде и меча-то в руках не держала!

А сейчас он принялся прытко обыскивать убитых, выказав при этом немалое тщание и сноровку. Искал он в первую очередь деньги и еду, оружие не взял, заметив, что нет здесь меча по его руке, да и стар он уже для этого…

Я тупо прикинула: а что из оружия взять мне? Хотя оказалось, что я могу фехтовать двумя мечами, особой уверенности в данной области я не испытывала. Но я все же решилась взять два меча, а также ножи, превращаясь, таким образом, в этакий ходячий арсенал в лохмотьях. Мне следовало бы переодеться в солдатскую форму, но я не смогла преодолеть совершенно неуместное отвращение.

Вновь перепоясавшись подобранной с земли веревкой, я заметила, как Найтли сгребает к трупам хворост и палую листву. Поначалу я подумала, что он собирается просто их засыпать. Но тут я увидела, что он достает прихваченный в добыче кремень и кресало.

— Ты что задумал?

— Ну, с четырьмя ты управилась, — объяснил он мне, как нерадивому младенцу. — А что, если в следующий раз их будет десять? Или двадцать? Нет, рисковать больше нет смысла…

— Ты что, пожар тут собираешься устроить?

— А ты боишься огня? — со знакомым любопытством спросил он.

— Я боюсь не огня, а того, что мы сгорим! — Все кабацкие проклятия едва не сорвались у меня с языка. — Пожар летом в лесу — это…

— Ветер в другую сторону, — поучительно сказал он и выкресал искру.

Мы снова шли в установившемся порядке: позади — я, один меч за поясом, другой на плече, впереди, уверенной походкой, — Найтли.

Почему он не помог мне ни в первый, ни во второй раз, избрав позицию наблюдателя? Что он хотел? Чтобы я, книжно выражаясь, отточила клюв и расправила крылья? Или просто был уверен, что я не нуждаюсь в его помощи? А может быть, спятил после трибунала? Иначе его разглагольствования о душе и теле объяснению не подлежат.

Когда мы снова сделали привал, Найтли, похоже, был в превосходном настроении. Он попеременно прикладывался к фляге и к хлебу, взятым у убитых. Предлагал и мне, но я отказалась.

— Не стоит морить себя голодом, — заметил он. — Ты, конечно, можешь долго выдержать без еды, однако не стоит прибегать к этому без нужды.

— Откуда ты знаешь, что я могу и что — нет? — сквозь зубы выдавила я.

Он доел хлеб и выбрал из бороды крошки.

— Я знаю о твоих возможностях гораздо больше, чем ты сама… пока что. — Вздохнул. — Ты без того уже услышала достаточно, чтоб оказаться сбитой с толку. Я предпочел бы отложить этот разговор до тех пор, пока твоя память не восстановится окончательно, но Святой Трибунал спутал все мои планы. — Вероятно, он был слегка пьян, а может быть, ему не нужно было вино, чтобы завестись. — Как ты наверняка поняла, я не всю жизнь был человеком книги. Начал я ее человеком меча. И довольно успешно… И была ты, Алиена. Ты всегда смела идти туда, куда не решались идти другие. Нет, я не могу тебе рассказать… Ты должна вспомнить. И когда-нибудь вспомнишь… Но ты недаром видишь этот мост… В том, что тебя убили, была и моя вина, ведь я отступил, и ты пошла одна. И я захотел тебя вернуть. Нет, не воскресить — там и воскрешать-то было нечего, — вернуть. И я отбросил меч и занялся тайными науками. Это длилось долго… более двадцати лет ушло на поиски верного учения. Мои вычисления привели к выводу, что душа твоя не нашла успокоения. Она скитается в сферах, близких к земной, и нуждается в новой физической оболочке. Проще говоря, ей нужно тело, в котором она может поселиться.

— Явление, у иудеев именуемое «дибук», — пробормотала я. — Описывается в трудах каббалистов…

Он не дал мне договорить:

— Ты мне не веришь. Ты все еще не почувствовала — речь идет о твоей душе. Для тебя это пока что как история из книг… Итак, я решил дать твоей душе тело и занялся его поисками. Но для действия, задуманного мной, потребны были правильные сочетания светил и разных иных знамений. В ночь, когда все знаки совпали, одна женщина в Магдалининском приюте родила девочку, которая умерла сразу после рождения. Я взял маленькое тельце на руки, прочитал над ним заклинание, во всем мире известное только мне, и мертвая ожила. В нее вошла твоя душа, Алиена.

Конечно, я не мог быть полностью уверен в успехе. Поэтому я постоянно наблюдал за тобой. И год за годом убеждался в своей правоте. Как ты думаешь, почему ты так быстро усваивала знания, столь необычные для девицы низкого происхождения? Потому что это были знания Алиены. Ты ничему не училась. Ты только припоминала. Языки, история, свободные науки, боевые искусства — все это только спало в твоей душе и просыпалось при верном прикосновении. А твои сны, в которых ты видела места, где никогда не бывала Селия, подтверждали мою уверенность. Правда, не все мои предположения оправдались. Я полагал, к примеру, что ты должна испытывать страх перед огнем. Ты ведь умерла от множественных ожогов. У тебя панцирь прямо сплавился с телом. Есть и некоторые другие различия… незначительные. И все равно я уверен — Алиена здесь. Внешне ты не имеешь с ней ничего общего. И все же она — это ты.

Я приподнялась, прислушалась, принюхалась, с шумом втянула в себя воздух.

— Что такое? — Найтли с жадностью следил за выражением моего лица. — Ты мне по-прежнему не веришь? Либо… потрясение оказалось для тебя слишком сильным, и разум твой, не выдержав испытания…

— Помолчи уж! Ты что, не чувствуешь? Ветер переменился!

Через несколько часов пожар приблизился к нам вплотную. Кажется, мы бежали всю ночь, а может, это усталость застилала мне глаза, и казалось темно. Найтли совсем выбился из сил, и я волокла старика, закинув его руку себе на шею. Все свои силы, не только телесные, но и душевные, я бросила на то, чтобы уйти в бег, и это помогало и сносить напряжение, и отодвинуть в сторону тот бред, которого я наслушалась от Найтли, и не размышлять над коварной усмешкой судьбы — спастись от костра Святого Трибунала, чтобы погибнуть в лесном пожаре!

Огонь почти наступал на пятки. Голова кружилась от запаха дыма. Найтли не в силах был указывать направление, он только выдыхал временами что-то вроде: «Алиена… огонь…» Приходилось следовать за всяческим зверьем, которое лучше нас знало, куда бежать. Так мы и спасались — белки, лисы, зайцы, ежи и мы с Найтли. Но у нас всех были ноги, а у огня не было. Такое уж у него преимущество. И он не уставал. И догонял нас.

Ожог снова обратил меня к действительности. Еще бы! Горящую сухую ветку ветром снесло вперед. Она задела мое платье, которое не замедлило вспыхнуть. Я изо всех сил толкнула Найтли вперед и кинулась на землю, катаясь как бесноватая, чтобы сбить пламя. Спасибо Святому Трибуналу, что обкарнал меня, а то бы волосы тоже занялись. Как-то мне удалось загасить огонь, и, поднимаясь на ноги, сквозь дым и туман, застилающий глаза, я увидела…

…что Найтли, кривясь лицом, балансирует на высоком обрыве, а за его спиной, переливаясь тусклым металлом, медленно несет свои воды пограничная река Эрд, а в почти неразличимой дали светлеет песчаный северный берег.

— Почему ты не прыгаешь? — просипела я.

— Не умею плавать!

— Зато я умею! — заорала я и покатилась с обрыва, увлекая за собой Найтли.

Плавать-то, конечно, я умела — с младенчества полоскалась в бухте у пристани. Но плыть, таща одновременно Найтли и оружие, было довольно затруднительно. Один меч из двух я все же утопила. Да вдобавок нас угораздило выйти — выбежать — из леса там, где Эрд разливается наиболее широко. Так что на противоположный берег я выбралась совсем без сил. Судя по тому, что очнулась я довольно далеко от реки, мы сумели как-то проползти еще некоторое расстояние, но этого я уже не помню.

Когда я открыла глаза, было тепло и светило солнце. И одежда на мне успела подсохнуть. Правда, назвать это рваное и обгоревшее рубище одеждой было затруднительно. Хотя переход через реку возместил экономию воды в тюрьме.

— Да, в таком виде в Эрденон не сунешься, — послышался голос Найтли.

Похоже, он оправился от пережитого быстрее меня. Он сидел, привалившись спиной к стволу березы. Весь лес кругом оказался березняком, потому он и виделся издалека таким светлым. Только наши с Найтли фигуры оскорбляли его чистую прелесть.

— Нам придется позаботиться об еде и одежде. Вполоборота он покосил взглядом в южном направлении, и мне почудилось, он думает о пожаре и разрушениях на том берегу. Но, как выяснилось, совсем о другом.

— Эти дураки верят, — сказал он, — что нечистая сила не может пересечь текучую воду. Ну так пусть верят!

Он снова обернулся и встретился взглядом со мной.

— Да что с тобой?

И взаправду, что со мной? Ничего особенного. Только за последние несколько дней я побывала в тюрьме, бежала от Святого Трибунала, меня пытались изнасиловать и зарубить и я едва не сгорела заживо. Проще некуда. Да, и вдобавок мне сказали, что я была мертва и воскресла и мои душа и тело принадлежат разным людям.

— Зачем? — тускло спросила я.

— Что значит зачем?

— Это значит, что я шагу отсюда не сделаю, пока ты не ответишь на мои вопросы. Зачем ты все это сделал со мной? Я получила образование герцогской дочери впору — но где его применить? У меня множество общих знаний — но каково с ними существовать практически? В монастырь уходить? Не чувствую призвания. Ты подталкивал меня к оружию — но с кем и за что я должна сражаться? Какого черта, Найтли, затеял ты свои игры?

— А тебе недостаточно сознания того, что ты просто живешь на свете?

— Нет.

— Так вот, мне тоже этого недостаточно, Алиена.

Верхняя губа его оттопырилась, обнажая зубы вплоть до десен. Мне померещилось, что я неправильно истолковала смысл этого оскала, и я переспросила:

— Того, что ты существуешь?

— Нет, того, что ты существуешь! Почти сорок лет своей жизни я извел на то, чтобы воссоздать тебя. Я думал обождать, но время поджимает. Я состарился, а ты еще моложе, чем была в последний раз… Ты всегда подавляла меня своей уверенностью в собственном превосходстве, непогрешимостью мнений, сатанинской гордостью своей… Теперь мой черед. Было бы только справедливо воссоздать тебя заново — но из выбранного мною материала, чтобы ты знала, кто твой хозяин… знала свое место!

Вот, выходит, в чем дело. Я медленно поднялась на ноги.

— Значит, мой долг, — служить и повиноваться тебе?

— Воистину так! — Глаза его горели тусклым огнем медленного тления.

— Тогда ты выбрал неправильный подход, Найтли. И неверный тон. Если бы ты сказал: «Неблагодарная девка! Без меня бы ты сейчас таскала кружки в кабаке, как твоя мать, или стала бы шлюхой и понятия бы не имела о более высокой участи… А я дал тебе знания, и ты за это обязана ноги мне мыть и воду эту пить!» — я бы, может, так и сделала. Но раз ты заговорил по-другому, и ответ будет другой.

— Ты осмеливаешься противостоять мне?

— Осмеливаюсь.

Оскал обратился кривой усмешкой.

— Поэт сказал: «Не превзойти творению творца».

— Верно. Но ты — не мой творец.

— Нет. Я — твой творец! И создатель! Я — твой Бог, Алиена! И не хватайся за меч, ты не сможешь причинить мне вреда. Я дал тебе душу Алиены, но в моей воле и отобрать ее. Ты снова станешь Селией, а она уже семнадцать лет как мертва.

— «Человек — это душонка, обремененная трупом», — не вполне кстати процитировала я.

— Вот видишь, — сухо сказал он. — Эти слова могла произнести только Алиена. Селия не читала Эпиктета… Убедившись в моей правоте, согласна ли ты признать во мне господина и служить мне?

У меня рвалось с языка: «Лучше сдохнуть, чем служить такому, как ты», но ответила я нечто совсем иное:

— Ты твердил о моей сатанинской гордыне? И о том, что ты мой Бог, верно? Так вот — non serviam (Не буду служить (лат.).), Найтли.

— Ты сознаешь, к чему это приведет? — спросил он, осклабясь. — Нет, не осознаешь. Почувствуй, что твоя душа в моей власти… и больше я не стану ждать!

Тут мне стало так страшно, как не было ни разу в жизни, — даже в последние дни, полностью заполненные страхом. Все когда-нибудь слышали угрозу «Душу выну». Но что я почувствую, когда из меня на самом деле станут вынимать душу? И почувствую ли я хоть что-то? Будет ли мое лишенное души тело что-либо осознавать? Или на самом деле просто превратится в труп — труп, мертвый уже семнадцать лет?

Губы мои разжались, чтобы произнести:

— Тебе ведь не впервой отправлять меня на смерть? Так сделай это снова!

И ужас поглотил меня. Я зажмурила глаза, стараясь сдержать тошноту, и как сквозь толстый слой войлока доносился до меня голос Найтли, произносящий слова, подобных которым я не слышала и уже никогда не услышу. А потом…

А потом ничего не произошло. Я чувствовала, как по-прежнему пригревает солнце и как мокра от пота ладонь, стиснувшая рукоять меча. И услышала смех, и поняла, что смех этот — мой.

Открыв глаза, я глянула в обморочно окаменевшее лицо Найтли.

— Но ведь должно было получиться… — шептал он. — Заклинание обязано сработать… почему же…

— Объяснить, почему? Никакую душу ты в меня не вселял. Я вовсе не умерла при рождении, а просто обмерла на время. Бывает такое с новорожденными. И ничего я не вспоминала, а просто училась заново. А училась быстро, потому что дар такой… от Бога! Ты не вернул Алиену, Найтли. А я — просто Селия, незаконная дочь трактирной служанки. Никудышный был из тебя герой, Найтли, и маг такой же получился. В одном ты прав — нужно позаботиться о жратве и одежде. — Я перехватила меч поудобнее. Найтли весь сжался. — Сиди здесь, Альберт Ничтожный, и не путайся под ногами… а я разживусь каким-нибудь добром… на большой дороге!

Ясным днем у ворот монастыря Святого Геласта, в лесу, позвонили в колокол. Это была маленькая обитель, и братия жила в вечном страхе перед нападением вольных отрядов, не получивших вовремя платы имперских солдат, оголодавших крестьян и просто разбойников. Поэтому у настоятеля появилось нехорошее предчувствие, особенно когда привратник сообщил, что там — вооруженный всадник. Поэтому настоятель велел братии собраться во дворе и быть готовыми ко всяческим неприятностям и только уж потом позволил отворить ворота.

Как выяснилось, всадник был не один. Перед ним в седле было переброшено тело старика в ветхой хламиде, голову же последнего охватывала полотняная повязка.

— Прошу помощи и милосердия, святые отцы! — ломким юным голосом произнес всадник. — Похоже, сей почтенный старец переусердствовал в покаянии. Я застал его, когда он бился головой о дерево и вопил что-то о смертных грехах, коим нет прощения. Я перевязал его, но здесь нужны более умелые руки…

Видимо, никакого подвоха не ожидалось. По знаку настоятеля монахи совлекли с седла бесчувственного старца и понесли в дормиторий. Настоятель смотрел на всадника все еще с некоторым подозрением. Тот так и не спешился, сидя на крепкой каурой кобыле. Одет он был просто, но добротно, имел при бедре меч, за поясом кинжал, а за спиной — арбалет. Сам же был почти мальчик, и на лице его не читалось никаких пороков, но в наше время всеобщей развращенности, напомнил себе настоятель, нельзя доверять никому. Дети впадают в грех, едва отлучась от материнской груди, и дьявол способен являться в ангельском обличье.

— А тебе ничего не нужно от щедрот нашей обители? — спросил он.

— Глоток воды, если можно, — ответил всадник. — Я хочу пить.

Почему-то этот ответ успокоил настоятеля. Поистине достойный выход из положения. Всадник не отверг предложения участия, что было бы вовсе неучтиво и подобало бы нечестивцу или иноверцу, но и не попросил ничего такого, что нанесло бы ущерб и без того скудному состоянию монастыря.

Настоятель зачерпнул воды из колодца и подал ковш всаднику. Вернув его, тот поблагодарил и добавил:

— И еще одна просьба, святой отец, если не будет вам в тягость. Не подскажете ли вы, как добраться до Междугорья?

Настоятель только вздохнул:

— Дитя мое, по твоему выговору я слышу, что ты чужой в здешних краях. Мы находимся сейчас в самой северной провинции нашей империи, некогда области Эрдского права, теперь герцогстве Эрдском со столицей Эрденон. К югу лежит Древняя земля — Карниона, источник книжных знаний, богатства и всяческих соблазнов. В доимперские времена Эрд и Карниона были разделены укреплениями так называемого Эрдского Вала, насыпанного вплоть до северных гор, за исключением краев, заключавших в себе естественную границу — цепи малопроходимых долин, ущелий и пропастей, в просторечии именуемых Междугорьем. С приходом империи надобность в Эрдском Вале отпала, и он был разрушен, хотя часть укреплений сохранилась по сию пору. Так что, следуя вдоль остатков Вала, ты, возможно, достигнешь своей цели. К сожалению, не могу пообещать тебе это наверное, так как уцелевшие развалины укреплений стали прибежищем всякого рода разбойников и воров, которые тянутся сюда со всего Тримейна, ибо, да будет тебе известно, герцог, желая сохранить традиции прежних вольностей Эрда, не выдает имперским властям беглых преступников, но, к нашему глубочайшему прискорбию не имеет достаточно сил и средств оных преступников искоренить. Разумеется, попасть в Междугорье можно и со стороны Карнионы — если направиться в объезд и повернуть от южного побережья. Этот путь весьма далекий, однако намного более безопасный. Жители Древней земли превыше всего ценят мирские удобства, и в тех краях преизобильно хороших дорог, многолюдных городов, богатых ярмарок, а их монастыри, коих там великое множество, напоминают скорее языческие книжные сокровищницы.

— Значит, если я правильно понимаю, в Междугорье ведут только эти две дороги?

— He совсем… Дорогу через Карниону можно и спрямить если не добраться до побережья… Карниону от моря отделяет обширная область, которую еще язычники называли Безлюдными землями, а после того, как в те края пришел Святой Крест, — Заклятыми. Путники избегают там бывать, ибо о том, что творится в тех краях, рассказывают столько небылиц, что их, по здравому разумению, и повторять-то небезопасно. Правда, несколько поколений назад прошел слух, что Заклятие с тех краев снято, и земли эти имперским эдиктом объявлены Открытыми, но, возможно, слухи эти распускают сами правители, не желающие, чтобы столь обширные плодородные земли оставались незаселенными…

— От всей души благодарю, святой отец. Я и не надеялся услышать столь подробные и точные разъяснения. А теперь мне пора в путь.

— А может, задержишься, отдохнешь? — От собственной разговорчивости у настоятеля пропала всякая подозрительность.

Но всадник уже трогал с места, беспечно крикнув:

— Нет, я тороплюсь, у меня там свидание!

Настоятель хотел было высказаться соответственно, но, решив, что к мирянам монастырская мораль неприменима, поднял руку.

Когда я, отъезжая, оглянулась, он поднял правую руку, то ли благословляя меня в путь, то ли отмахиваясь. Задерживаться мне не было никакого резона — Найтли, вероятно, уже очухался. По пути сюда я, с тех пор как он попытался удрать, — нож я у него, разумеется, отобрала, — волокла его на веревке, а перед тем, как подъехать к монастырю, просто двинула рукояткой меча по голове. И какую бы дорогу я ни избрала, сюда я уже никогда не вернусь. Это я знала точно. Чтобы не встретиться с Найтли. Все-таки я обошлась с ним по-свински, он же как-никак научил меня всему, что я знала. Или нет?

Дело в том, что я вовсе не была так уж уверена в том, что возглашала. И для того, чтобы убедиться в своей правоте или неправоте, должна была отправиться на поиски Сломанного моста. Передо мной, как в сказке, лежало три дороги. Расклад такой: на север — бандиты, мародеры, бродяги и прочее хорошо знакомое отродье. Южнее — древняя культура, монастыри, библиотеки, знания и прочие хорошо знакомые соблазны. И Безлюдные земли, они же Заклятые, они же Открытые — черт знает что.

Не важно. В конце концов, я все равно туда попаду. И найду Сломанный мост над ущельем. Когда настоятель произнес это слово, я вспомнила свой сон и поняла, что мост был не над рекой, а над ущельем.

Интересно, могла бы Алиена ограбить путника на большой дороге? Или огреть по голове своего старого учителя?

Наверное, нет. Так что, скорее всего, я действительно Селия, а мои сны и видения — от оговорок Найтли да от книг. Что же до моих знаний, то разве не утверждал философ, что все истинные знания, по сути своей, являются воспоминаниями?

А если Найтли действительно вызвал душу Алиены из небытия и вселил ее в бездыханное тело? А потом оказался не в состоянии изгнать ее, потому что Алиена всегда была сильнее Найтли — и в прежнем своем существовании? Тогда, когда Алиена взяла оружие и вышла вперед из насмерть перепуганной толпы… а кстати, откуда я вообще об этом знаю? Найтли ничего на этот счет не говорил. И с чего я так уверена, будто Алиена погибла в бою? Может, ее побили камнями, а тело бросили в костер?

Найтли вообще много чего не сказал об Алиене. Была ли у нее семья, родные? Из того, как презрительно отзывался Найтли о моем — Селии — происхождении, можно заключить, что Алиена принадлежала к знати. И это все. Любила ли она кого-нибудь? Если да, то, уж верно, не Найтли. Хотя с чувствами вообще-то сложно. Сколько лет и усилий затратил Найтли, чтобы вернуть Алиену к жизни, — и все из ненависти и зависти. Сделал ли бы кто-нибудь подобное из любви? Сомневаюсь.

Единственное, в чем я не сомневалась, — там, за Сломанным мостом, было очень страшно. Найтли не был трусом, но там он испугался. И всю жизнь пытался эту трусость оправдать. Но что могло его так испугать? И почему Алиена смела ступить туда, куда не осмеливались другие?

Может быть, я вспомню об этом у Сломанного моста. А если нет? Но нет и выбора. Если я — Алиена, так тому и быть. А если нет — мне придется стать Алиеной. То, чего не сумел Найтли, я сделаю сама своими силами. Даже если на это уйдет вся моя жизнь.

И почему-то я почувствовала, что ничуть об этом не пожалею.

По другой тропинке быстро входит Оливер.

Шекспир. «Как вам это понравится»

Он проснулся и сразу понял, что судьба его изменится. Словно это было написано на стене. Огненными буквами на трухлявой стене паршивого постоялого двора. Может быть, из-за того, что за углом кто-то свиристел на флейте, и это показалось ему знамением. Музыка всегда действовала на него сильнее слов, и это было странно — ведь слова были его хлебом насущным. Что-то такое было связано в его памяти то ли с музыкой, то ли с самой флейтой в тяжелом рассветном тумане — песня, стихи, пророчество… Не важно.

Напрасно он обозвал постоялый двор паршивым. Что он роскошней возжелал в деревне и за такую плату? Радоваться надо, что и такой ночлег нашелся. У священника, разумеется, он мог бы жить даром, а здесь только столоваться. Но у старика вообще не жилье, а клетушка, и как это епархия такое допускает? «Буду в Эрденоне, — подумал он, — пожалуюсь епископу. Когда буду в Эрденоне. Если буду».

В самом деле, что его удерживает в деревне? Уже неделя минула с тех пор, как он закончил копировать редкую рукопись «Крещения эрдов», сохранившуюся в местной часовне и содержавшую страницы, которых не было в канонических списках. И торчит здесь исключительно из-за мерзкой погоды, отбивающей у человека всякое желание действовать, и нытья местных мудрецов (трактирщик, патер и староста), неустанно повторявших, что на больших дорогах житья не стало от бандитов — грабят, режут, убивают, едва отойдешь за околицу, и в одиночку добраться до Эрденона никак нельзя.

И деревенских он напрасно обругал. Они хорошие люди, желают ему добра и никогда не бывали дальше своей округи. Поэтому им страшно. А он торчит тут из-за собственной бесхребетности и… да, мерзкой погоды.

А погода действительно отвратная. Лето еще не кончилось, а морось, сырость, туманы как в ноябре. Староста говорит, что такое здесь не редкость. А трактирщик добавляет, что об эту пору вся нечисть, что поперли с Заклятых земель, сползается на болота, и все начинают долго и склочно спорить, нечисть это или обычные живорезы.

Он оделся, умылся и пошел к часовне. Странная она была. Посвящена святому Хамдиру, одному из первых эрдских святых — личности настолько легендарной, что даже представители церкви, не рискуя навлечь на себя гнев Святого Трибунала, высказывали сомнения в его существовании. Между тем в полуосыпавшейся росписи он заметил изображение Четырех Врат — языческий карнионский символ. Может быть, еще в неописуемо далекие времена Темного Воинства здесь находился форпост Карнионы? Но при чем тут святой Хамдир? Если бы он разрушил языческое капище и заменил его часовней, жития бы об этом повествовали. Но там о подобном деянии святого не было ни слова. Однако, если вдуматься, «Крещение эрдов» — источник весьма авторитетный — ни словом не упоминает и самого Хамдира. Даже самый полный список из часовни, во его имя воздвигнутой.

Священника он не застал. Но тот успел здесь с утра побывать. При алтаре теплилась лампада, едва освещая фреску на стене: святой Хамдир, презрев знатность рода, исполняет при монастыре обязанности простого привратника. И рядом — знак Четырех Врат.

Очень жаль, что он не застал старика, больше он его не увидит. Потому что судьба его изменится.

На единственной улице разом взлаяли собаки, послышались хрипение, надсаженные голоса и отвратный скрип застревавших в грязи колес. Судя по гомону, это не было нападение. А по голосам — обоз не купеческий.

Первый же деревенский мальчишка, которого он остановил по выходе из часовни, объяснил, что это такое.

Военный конвой в Эрденон. То, что в Эрденон, а не куда-либо еще, он определил по замусоленной тряпке, полоскавшейся на древке, что лежало на плече одного из двух всадников, сопровождавших конвой. Тряпка, стало быть, являла собой знамя, поскольку на ней еще можно было разглядеть эрдского единорога. Еще он успел заметить телегу, прямиком закатившуюся во двор нынешнего его обиталища. Туда же заперлись и остальные солдаты. Пеших было семь-восемь, он не успел сосчитать. И не хотел.

Н-да. Вот повезло. А ясно же было, что постоялого двора они не минуют. Так что хоть стой здесь у часовни, хоть сиди, хоть ложись и умри, никуда они оттуда не денутся. До завтра — точно. Ну и наплевать.

Он прошел по деревенской улице, где собачий лай уже успел смениться руганью и бабьим визгом. Впрочем, молодых девиц наверняка родители попрятали по погребам при самом приближении конвоя — что он, первый год по дорогам ходит, порядков не знает? Ну и они тоже знают, наверное…

Трое солдат топтались во дворе, остальные либо уже присосались к бочке, либо их вынесло на деревню. Но командир, видно, человек был битый — стражу оставил. Лошади были привязаны, телега стояла под навесом.

— Эй, схолар! — окликнул его оттуда.

Он уже привык, что выглядит моложе своих лет, и устал объяснять, что давно завершил университетский курс, просто пробормотал как обычно:

— Я не схолар.

Солдат, стоявший у телеги, то ли не расслышал, то ли не обратил внимания. Он был уж точно моложе — еще прыщи не сошли с молочной кожи, этакий красавчик, голубоглазый, пухлогубый. Было в нем, однако, нечто липкое — то ли из-за немытых кудрявых волос, то ли из-за того, что одежда на нем, имевшая некоторые претензии на щегольство, была явно ни разу в жизни не стирана, — может, это у него от грязи прыщи, а не от молодости?

— Так я и говорю, схолар… бабу хочешь?

Он не сразу понял, о чем идет речь. Потом пригляделся и увидел, что в телеге лежит женщина. Одежда на ней была разорвана, руки связаны, слипшиеся волосы коротко острижены. Скуластое лицо, покрытое запекшейся грязью, было запрокинуто, к небу, глаза опухли, но все равно из них проглядывал неизмеримый, мучительный страх.

— Давай, давай, книжная твоя душа! Недорого возьму!

Солдат перехватил меч, не отцепляя его от пояса, и задрал им женщине платье чуть ли не до груди.

— Вон, гляди, у нас без обмана!

Женщина слабо дернулась и замерла. На ее бедро опустился слепень и пополз по засохшей крови.

Он отвернулся и пошел в дом. Голубоглазый радостно рассмеялся и начал громко сообщать всем своим товарищам, как «книжника перекосило».

В зале их было четверо — двое терлись у очага, третий, стоя у окна, пил из кружки, четвертому, восседавшему за столом, подавал пиво сам хозяин — это, надо полагать, и был командир.

— А вот и он! — с преувеличенной радостью сообщил трактирщик. — Ну тот, про которого я твоей милости говорил… ученый человек, книжный…

Этого еще не хватало.

— Ученый… — проворчал солдат у окна. — То-то я гляжу — рожа тошная… и на южанина косит…

— Имя? — спросил командир — плотный мужик средних лет, квадратноголовый, с могучим загривком. Лицо его было совершенно изрыто оспой, и щели глаз и рта терялись между щербинами. При звуке его голоса остальные подобрались. Они в точности напоминали псов, ожидавших команды «Куси!». Что ж, и это было знакомо.

— Оливер, — ровно сказал он. — Оливер Хейд.

— Куда идешь?

— В Эрденон. — На всякий случай он добавил: — По делам епархии.

— А, клирик… Это хорошо.

Оливер не принимал сана, но опыт учил его пока об этом не сообщать. Если этим людям угодно считать его клириком, пусть считают.

— А меня Роланд зовут. Люди мы его светлости герцога Эрдского… Ну, садись… клирик… — И тут же, потеряв к Оливеру всякий интерес, без особой злобы обратился к трактирщику: — А ты с обедом поспешай, жаба, пока я твой притон не спалил к чертовой матери.

Трактирщик проскочил мимо Оливера, прошептал на ходу:

— А я тут за тебя договорился… Они тебя в Эрденон обещались взять — все лучше, чем одному… Говорю — приличный человек, тихий…

Конец фразы пропал на поварне.

Ну спасибо. И ведь наверняка по доброте душевной, услужить хотел, помощь оказать…

Оливер сел за другой конец единственного стола, благо он здесь был длинный, умостив на столицу локти. Но остаться в стороне ему не удалось. Рядом плюхнулся, громыхнув кружкой, тот солдат, что был у окна. Глядя, как он сутулится, Оливер признал в нем замыкающего всадника со знаменем. В противоположность своему командиру, он был худой, с точно приклеенными рыжеватыми волосами, и все время почесывался — то ли блохи его одолевали, то ли чесотка.

— С Юга? — осведомился он.

— Да, — коротко ответил Оливер.

— То-то же. Меня не обманешь. Честно тебе скажу — не люблю я вашего брата южанина, на дух не переношу, но раз ты клирик… Это при нашем деле может быть очень полезно. У Роланда башка варит… Да, меня Оттар зовут.

Взаимное представление было прервано трактирщиком, который приволок с кухни деревянные миски (глиняных не принес — побьют непременно) и оловянные кружки и вместе с подручным-заморышем принялся стаскивать котел с огня. Оттар так заорал «Жрать принесли!», что у Оливера временно заложило ухо. Тут привалили и прочие, ринувшись в атаку на обед. Имелась похлебка на свином сале, каша, горох, а также репа в большом количестве и в еще большем количестве — пиво. Дурное здесь было пиво, но никто лучшего и не ожидал. На дармовщину-то… То есть, конечно, никакого закона, обязывавшего кормить-поить доблестных солдат его светлости на марше даром, не имелось. Но трактирщик предпочитал понести убытки, чем остаться на дымящихся развалинах своего заведения (впрочем, одно отнюдь не исключало другое). Оттар устроился рядом с Оливером, одновременно хрустя и хлебая отовсюду. Напротив уместился тот смазливый солдатик, что предлагал Оливеру женщину, — его, кажется, звали Куртис, — он отщипывал кусочки вареной репы двумя пальцами, жеманно, как купеческая дочка на выданье.

— Так вот, — продолжал Оттар, вылезая из миски и погружаясь в кружку, — это хорошо, что ты, клирик, под рукой, молитву там прочитать, то, се…

— А зачем? У вас что, кто-нибудь умер?

Куртис заливисто рассмеялся, как будто Оливер сказал что-то очень смешное, а Оттар принялся отплевываться:

— Тьфу на тебя! Язык бы тебе отрезать! Ляпнет же! Умер…

Оливер не смутился. Сам он никогда не ругался, но за годы учения в Тримейне наслушался разных перлов словесности. Более того, подумал он, вспоминая университет с легкой ностальгией человека, прожившего на свете уже свыше четверти столетия, его собратья по свободным искусствам, считавшие делом чести выругаться не столько грубо, сколько заковыристо, сочли бы брань Оттара примитивной. Они бы, например, сказали: «Язык бы тебе отрезать и сапоги им вычистить. Или нет — сперва вычистить, а потом отрезать». Вслух же спросил только:

— Зачем же вам клирик? Военному конвою вроде капеллана не полагается.

— А у нас дело… такого рода, значите, еретичку тримейнскую в Эрденон препровождаем, для передачи Святому Трибуналу.

— А при чем здесь Эрденон? В Тримейне свои власти, вот пусть бы они и старались.

— Точно. Сечешь, хоть и с Юга! Только нас кто разве спросил? Пришла цидула из столичного Трибунала, что она, стало быть, где-то в этих краях шляется, нас вызвали и велели ловить. Мы и поймали. Наше дело исполнять — мы исполнили. А только с ересью оно… ну, сам знаешь… опять же места здесь дурные, через болота переться… И по прибытии, значит, в Эрденон свидетельство особы духовного звания нам будет не лишнее… что при исполнении особо важного задания все было честь по чести.

От этого «честь по чести» Оливер чуть было не подавился. Он прекрасно помнил, в каком состоянии была женщина. И процедил:

— Особо важное задание? А я думал, это у вас приработок побочный — женщинами на стоянках торговать.

— А ты зубы не скаль. — Похоже, Оттар счел его слова за шутку. — Вам, шпакам, лишь бы поржать над солдатской долей! Подумаешь, поваляли парни бабу, от нее не убудет! А ты знаешь, какая это сука? Сколько она нашего брата солдата порешила — еще там, за рекой? Десять, брат, десять. Не меньше, чем здесь сидит.

— Подло и бесчестно! — выкрикнул сосед Оттару плосколицый, с багровым пятном на щеке, видимо, он прислушивался к разговору. И что это они так озабочены вопросами чести? — Заманит, завлечет и глотку перережет. Это же не баба, а чума в бабьем обличье, ее изловить — подвиг!

— Ты еще скажи, что оседлать ее — подвиг, — уронил Роланд со своего конца стола. — А те дохляки, которых она мочила, — это все шваль тримейнская, нам до них и дела нет.

По лицу Куртиса растеклась блаженная улыбка. И когда это он успел набраться, подумал Оливер, вроде и не пил много?

— А как она визжала… что это не она… ошибка, мол, вышла…

— А если это и в самом деле не она? — быстро спросил Оливер.

— Все они так говорят, — отрезал Роланд.

— Нет, братец, она, — сказал Оттар. — Нам сообщили — примета есть верная…

— А я-то думал: что ты у нее промеж ног разыскивал? — возопил кто-то, не видно кто. — Оказывается, примету… …..

— Заткнись! Так вот, видел, какая у нее башка? Волосы у нее обкорнаны под корень. Ни одна баба, ни девка по своей воле их не обрежет — позор. Вот мы всем под платки и совались.

— И не только под платки! — радостно сообщил Куртис.

— А эта и начала молотить: болела, мол, горячка была, лекарь обрезал… Врет —космы ей еще в Солане, в тюрьме срезали. А она сбежала. И нам: муж вроде помер, к дяде еду… К дяде… — скривился он. — Да и по прочим приметам — рожа там, рост — точь-в-точь. Она. И теперь нам с ней по этим чертовым болотам тащиться… а она, может, душу продала, накликать может…

— Там не черти ходят, по болотам-то, — сказал плосколицый. — Там эти… ну как их… как погнали их с Заклятых земель, им же надо приют себе искать, а болота — самое милое дело.

— Я тебя по стене размажу! К вечеру про Заклятые земли завел…

— А я и про Темное Воинство помянуть могу! — Роланд припечатал кулаком по столу, словно прихлопнув на месте готовую вспыхнуть драку. — Трусы, бабье! Болота испугались! С дороги не свернем — ничего не будет, а дорога там хорошая, ей, говорят, чуть не тысяча лет — верно, схолар?

Оливер проглотил привычный ответ и сказал:

— Да. Дорога крепкая. Я по ней ходил.

— Вот! Шпаки шляются, а вы… Упырей испугались? Мертвецов бродячих? Или все же беглых, что к Валу тянутся?

— Эй, скажешь тоже… Беглые сами этого болота как заразы бегают… — сказал солдат с пятном на щеке.

— А насчет Темного Воинства у нас средство есть. — Оттар ковырял пальцами в зубах.

— Это какое? — Куртис улыбнулся почти свято.

— А с тебя, моя милашка, штаны снимем и ко всем чудищам злобным задницей и повернем.

За такие слова могли убить что в Тримейне, что в Эрде, но Куртис по-прежнему улыбался, очевидно, он понимал юмор весьма своеобразно. Или у него с головой не все было в порядке, с такой смешливостью? Назревшая было драка рассосалась сама собой. Роланд выслал двоих солдат в караул.

— Вы хоть еретичке поесть вынесите, — сказал Оливер.

— Не твое свинячье дело, — тут же ответствовал один.

Второй, настроенный более добродушно, заметил:

— Да вынесем, не тужись. Нам ее живую доставить нужно, не дохлую. Опять же удовольствия от дохлой в дороге никакого. Хотя Зигги у нас, пожалуй, разницы и не заметит, верно, Зигги?

Воспользовавшись некоторым общим шевелением в зале, вызванным их уходом, Оливер поднялся в свою конуру. Немного посидел на лавке, подошел к окну. Наверху была тусклая, беспросветная тьма. Ни луны, ни звезд. Во дворе солдаты развели небольшой костер — выгребли солому из конюшни. Женщина лежала все так же неподвижно, не делая попыток повернуться или поправить задранный подол. Она казалась мертвой. Может быть, ей лучше и быть мертвой — до встречи с трибуналом, до допросов с пристрастием, до публичной казни — квалифицированной казни. За годы жизни в Тримейне Оливер не припомнил ни одного процесса о ереси, когда подсудимый был бы оправдан. Разница была в только в степени наказания. И он никогда не слышал, чтобы хоть одну женщину, представшую перед Святым Трибуналом, не казнили. Хотя, даже если ее оправдают, захочет ли она жить — после того, что с ней сделали?

Но эта женщина убивала людей, напомнил он себе. Делала она это повинуясь каким-то темным еретическим ритуалам или просто из корысти — она должна была сознавать, к чему это приведет.

Солдаты у костра играли в кости. Еще один, шатаясь, сполз с крыльца, добрел до забора и, прислонившись к нему, стал блевать.

Мертвые глаза женщины глядели в черное небо.

«Ты ждал перемен, — со злобой сказал он себе, — так вот тебе твои перемены. И других не будет».

И в этот миг полнейшей тоски и безнадежности, когда ночную тишину нарушали лишь ругань, сухой перестук костей да икота, он вспомнил то, что тщетно пытался вспомнить утром. Слова песни, слышанной еще до ученья, в Старом Реуте, и давно позабытые.

Плащ мой от росы тяжел

И от ветра не спасет.

Кошелек почти что пуст.

Непокрыта голова.

Пусть другие говорят,

Что судьба людьми играет.

Все равно я повторю,

Что моя судьба права.

Снова я покинул дом,

Все свое пустил на ветер,

Выбросил в колодец ключ,

Бросил нажитых друзей.

Впрок именье не пошло,

От добра остался пепел,

Да и тот развеял я,

Чтоб забыть его скорей.

Не ужиться мне с людьми.

Я про это знал и раньше,

Но попробовал опять

Завести друзей и кров.

И привык, и полюбил,

А потом удрал подальше,

Чтобы снова ночевать

Под шатром семи ветров.

Бесприютнее меня

Не найдете, хоть убейте.

Вечный Жид, наверно, был

Посчастливее, чем я…

Под горою чей-то дом,

Из-за ставен слышу флейту,

Новой радостью зажглась

Нищая душа моя.

Да, если бы не дорога, которая действительно была прочной и прямой, как стрела, что довольно необычно для бывшей области Эрдского права, они бы непременно сбились. Погода еще ухудшилась. Сырость была почти осязаемой, а туман не только не развеялся с рассветом, но становился все гуще.

Перед выходом они заставили его прочитать молитвы (он пробормотал «Ave» и «Pater noster», которые, очевидно, подходили на любой случай), а затем Оттар затребовал:

— Ну, еще эту… насчет ужаса в ночи… капеллан наш бывший всегда читал, говорил, шибко помогает…

— Это псалом, а не молитва, — сказал Оливер.

— Какая разница?

Оливер прочитал. Однако ж ни псалом, ни молитвы не помогли — погода не прояснялась. Но Роланд из чистого упрямства не желал возвращаться и упорно, почти вслепую, двигался вперед, возглавляя конвой на своем чалом коне. Следом продвигались Оттар и пятеро пехотинцев. Еще один примостился на облучке телеги. Оливер брел за замыкающими — сегодня это были Куртис и солдат с багровым пятном. Вчера Оливеру все же назвали его имя, и он тут же его благополучно позабыл. Не то Фридрих, не то Фердинанд.

Глухая, придушенная тишина висела над конвоем. Не было слышно даже птиц. Деревья, окружавшие дорогу, из-за своего мрачного вида вполне могли бы сойти за ходячих мертвецов, если бы ходили. Впрочем, в этом обильно разведенном водой молоке ни за что нельзя было поручиться.

— Ну, эта новомодная хреновина… которая порошком из серы с селитрой стреляет… кулеврина, да! — эпически повествовал Фридрих-Фердинанд. — Держали у нас для нее в отряде нарочитого стрелка. Норман его звали. И вот заперлись мы однажды на хутор, ну, там мужик с бабой, то, се… А мужик хвать вилы — да ржавые еще! — и Норману в ногу. Мы, ясно, его скрутили, бабу его разложили да перед ним… а больше, может, ничего бы и не сделали, разве повесили в крайности. Так Норман уж очень озверел — ногу же больно… Взял, связал их, одежду долой, и пороху насовал — бабе известное дело куда, а мужику в задницу. И фитиль вставил. Как рвануло!

Куртис, как было ему свойственно, ответил радостным смехом.

Оливер с тоской подумал, что пару лет назад от подобных разговоров он бы бросился на рассказчика с кулаками, или его вырвало бы, или бы просто ушел. А теперь вот — привык…

— Господин капитан был прямо в ярости, — продолжал Ферри-Фредди. — Все кричал: порох изводишь на баловство, а кончится — из-под болотной кочки достанешь? И то правда, эти новые оружейные пока что только в Тримейне, и дерут там нещадно. Или уж надо из-за границы ввозить. Так что велено было Нормана сечь по строгости.

— Насмерть? — осведомился Куртис.

— Нет. Норман уж после концы отдал — эта самая кулеврина в руках у него долбанулась, и башку ему снесло напрочь. И после того у нас этими штучками не баловались, ненадежные они, по старинке-то вернее…

— Эй, воинство!

Голос был неуместно звонок в этом тумане, убивавшем все звуки.

— Тримейнскую еретичку ищете? Это я! Все остолбенели, замерли, ожидая явления. Но никто не прыгнул на дорогу перед конвоем, не вырос из-под земли. Только пронзительный свист раздался из-за плывущих в тумане деревьев — тоже неуместный здесь, в лесу. Так свистят из городских подворотен.

Роланд полуобернулся и почему-то шепотом произнес:

— Куртис — на страже. Остальные — рассыпаться и взять. В случае чего — стреляйте!

Они еще немного промедлили, расчехляя луки и вытягивая палаши из ножен. Затем двинулись исполнять приказ. Сам Роланд, спешившись, картинно развернув руку с мечом, шел чуть позади. Через пару мгновений они были уже неотличимы от деревьев и кустов. Потом исчезли совсем.

Куртис уселся на край телеги, подпер щеку кулаком. Оливер, первоначально стоявший там, где застал его голос из тумана, подошел поближе, пытаясь рассмотреть, что происходит, но тщетно.

Потом раздался крик — короткий, рваный, будто взлаивающий, но не тот, что раньше. Кричал мужчина.

Куртис заерзал, будто давя блох под курткой. Впервые проявление чужой боли не вызвало у него смеха. Затем он нерешительно слез с телеги. Сделал шаг вперед.

Оливер шагнул за ним. Мимолетно подумал: а у них и тетива, наверное, на луках отсырела, — и коротко, точно ударил Куртиса по голове своей дорожной палкой. И бросился вперед, туда, где — он чувствовал — происходило совсем не то, чего желал Роланд. Ворвался в молочную, (вязкую взвесь, залепившую глаза и ноздри. И не сразу сумел остановиться, почувствовать, как зачавкало под ногами. Почти за самой дорогой начиналось болото. Вот как, отстранено думал он, она их наколото вызвала, вот оно, значит, как… Ему казалось, что впереди мечутся неясные тени, но туман настолько искажал видимость, что невозможно было точно определить, кто здесь и на каком расстоянии. Надо решаться, а он даже имени ее не знает.

— Послушайте! — крикнул он, так и не придумав обращения. — Я не с солдатами! Я за вас!

Кто-то вынырнул рядом, и Оливер скорее носом учуял, чем увидел, что это один из парней Роланда. И свист палаша услышал, не видя клинка. Успел блокировать удар, но палка переломилась. Противник снова занес палаш, но левая рука Оливера как бы сама собой выхватила стилет из-за пазухи и вонзила его в приоткрывшийся во время атаки бок солдата. И, не успев осознать, что убил человека, Оливер потянул руку назад. Стилет с чавканьем вышел из тела, плавно сложившегося у ног Оливера. Мелькнул острый кадык, заросший подбородок. Он так и не узнал, кто это был. И почувствовал, что у него за спиной кто-то есть. Но прежде, чем обернулся, услышал:

— Где последний?

Это был тот голос.

А потом до него дошел смысл вопроса.

— На дороге. Я его оглушил.

И только тогда обернулся. Но видел он ее смутно. Темная фигура с арбалетом в руках. Только арбалет он и разглядел. А лицо как-то не определилось.

— А ты кто?

Все подробные объяснения прозвучали бы глупо, поэтому он просто сказал:

— Путник. — И хотел было задать такой же вопрос, но решил, что это было бы еще глупее.

— Ладно, — сказала она. — Иди на дорогу. Развяжи женщину. А я тут стрелы свои соберу.

Вот чем она их. Арбалетный болт доспех пробивает, не то что куртку с медными бляхами. «Дурак! — выругал он себя. — А ты чего ожидал? Адского огня?»

Узница по-прежнему лежала в телеге, но, увидев, что он приближается к ней со стилетом в руке, закричала, и даже когда он перерезал веревки на ее руках и ногах, кричать не перестала. Это был отчаянный, полный жути вой, и он напугал Оливера гораздо больше всего произошедшего на болоте. Он взглянул на свои руки, увидел, что на стилете все еще кровь солдата, и торопливо принялся вытирать его о рогожу. Женщина продолжала кричать уже с какой-то безнадежной натугой, по грязно-бледному ее лицу катились слезы.

— Не надо, — сказал он, испытывая мучительную неловкость. — Все будет хорошо. Вы свободны. Я не причиню вам вреда… — Все под непрерывные рыдания.

— Дурак! Кто ж так утешает?

Неприязненный голос, вторивший его собственным мыслям, раздался где-то за левым плечом. Еретичка стояла на дороге. Затем как-то сразу оказалась на телеге.

— Милая, — ласково произнесла она, — все, кто мучил тебя, сдохли. Они сдохли позорно, в муках, и сгниют без погребения, жабы и слизни их высосут, а вонючие их душонки сгинут в аду.

И женщина перестала плакать. Она сглотнула и села в телеге, держась за руки еретички. Оливеру всю эту тираду слышать было неприятно, но он не мог не признать, что действие свое она возымела. Погладив женщину по голове, еретичка спросила:

— А что охранник?

— Еще в себя не пришел.

Она спрыгнула с телеги, нагнулась над Куртисом.

— И не придет. — Несколько оживилась. — Ты его убил, приятель. Приложил точно в висок. Похоже, ты сильнее, чем кажешься.

Значит, он убил двоих. И ничего, ничего!

— А если ты такой сильный, — продолжала она, — бери-ка ты его и волоки к дружкам в трясину.

Это было разумно. Он ухватился за ноги мертвеца, ожидая приступа отвращения, но не было даже отвращения. Но тут его осенила важная мысль, и он остановился. Палка, стилет — все это было несерьезно. Он стянул с Куртиса перевязь с коротким мечом и положил на телегу. При этом ему показалось, что еретичка улыбнулась, но он не был уверен.

Оливер отволок труп Куртиса в болото, спихнул в воду и вернулся. Она стояла, прислонившись к краю телеги. Здесь, на дороге, было несколько светлее, и он видел ее лучше. Но черты лица никак не определялись — может, из-за освещения, может, из-за усталости. Оно казалось то нежным и почти детским, то грубым, словно высеченным из гранита, и лишенным возраста.

Порождение тумана. Из тумана вышла и в туман отыдешь, аминь.

Она кивнула в сторону серого коня Оттара:

— Беру вон того.

Значит, ему достается чалый Роланда. Логична.

— Куда мы едем?

— Не знаю, куда ты едешь. Я собираюсь доставить до дому эту несчастную.

— Хорошо, доставим ее. — И добавил: — Меня зовут Оливер.

— Ну и что?

— Не могу же я называть вас Еретичкой.

Она задумалась. Похоже, вопрос об имени для нее был из разряда «Не задавай вопросов — не услышишь лжи». И ответила странно:

— Пока что называй меня Селия.

Трудно было выбрать для нее менее подходящее имя.

Оливер поехал верхом по дороге. Селия — следом, в телеге. Сзади трусил привязанный серый. Возможно, Селия тоже предпочла бы ехать в седле, но женщина — как выяснилось, звали ее Лина — пока что править была не в состоянии. Она плохо приходила в себя, цепляясь за Селию, как младенец за мамку, и точно так же начинала плакать, если Селия отходила от нее даже ненадолго. И Селия нянчилась с ней с удивительным терпением и нежностью, а на Оливера не обращала никакого внимания. Он первоначально пытался было побеседовать с ней, рассказать о себе, но, похоже, она все пропускала мимо ушей, и он от нее отстал.

За те два дня, что они ехали по лесу, никто их не потревожил. Судя по всему, опасность здешних дорог сильно преувеличивали, неизвестно только, кто кого пугал. Туман развеивался, и окружающее все больше приобретало будничный вид. Обычный лес, в котором не водится ничего сверхъестественнее медведя или кабана. Очевидно, Оливер должен был задавать себе вопрос: что он делает в этом лесу с двумя женщинами, ни с одной из которых он ничем не связан, но из-за них же превратился из не бог весть какого, но ученого, в преступника? Но он спрашивал себя о другом: почему его совесть не мучает? Ведь должна же?

…"Ты был готов оправдать насилие над той несчастной одним лишь подозрением, что она убийца. Но когда пришло время выбора, ты встал рядом с настоящей убийцей и сам стал убийцей".

Потому что судьба.

Судьба вышла из тумана.

Нечего все сваливать на туман! Тем паче, что его уже нет.

Позади Селия о чем-то тихо переговаривалась с Линой. Затем окликнула его. Оливер придержал коня, примерился к движению телеги.

— Слушай, схолар…

— Я не схолар.

— Не важно. Расклад такой: в деревне нам показываться не след. Сворачиваем с дороги раньше и прямиком — на хутор. Версия для хозяина: на его племянницу напали разбойники, мы проезжали мимо и ее отбили. Тем более, что это, в общем, правда. Подробности оставь мне. Согласен?

Последний вопрос был задан явно из дипломатических соображений. Ну что он мог ей возразить? И действительно, в общем, это была правда.

— Согласен.

Она кивнула и больше не говорила ничего, пока они не добрались до кривой ветлы, где велела сворачивать. Похоже, Лина довольно точно указала путь. Еще не стемнело, а они уже были на хуторе.

Селия потребовала предоставить подробности ей, и пока она майским соловьем разливалась перед дядей Лины, Оливер помалкивал. Лина тоже не перебивала по одной простой причине: она, размякнув в домашнем тепле, все время клевала носом и, наконец, вовсе уснула, скорчившись на лавке в темном углу. Оливер, однако, вовсе не хотел спать. Он сидел рядом с Селией за столом и внимательно слушал повествование, которому поверил бы безоговорочно, если бы сам не был участником событий. Открытие, что Селия умеет складно и убедительно лгать, почему-то оказалось для него болезненным — хотя чего иного он мог ожидать? Хозяин, хитрый мужичонка, явно преступивший за полсотни лет, — Оливер так и не запомнил его имени, — жадно внимал, надеясь выловить из этого упоительного потока то, что могло пойти ему на пользу. Завершила Селия свою вдохновенную речь рассуждениями на тему, что Лина за свои страдания имеет полное право на возмещение из разбойничьей добычи, — равно, конечно, как и путники, своими единственными шкурами в схватке с разбойниками рисковавшие, — поэтому телегу с лошадьми они оставляют здесь, на хуторе, а кроме того… Она вытащила из-под куртки туго набитый кошелек и высыпала его содержимое на стол. При виде груды серебряков глаза хуторянина алчно блеснули, а Селия небрежно отпихнула деньги в его сторону, всячески демонстрируя, что, мол, чужого добра нам не надо…

— Да, кстати, — добавила она, — сам понимаешь, от чужих людей всю эту историю с разбойниками лучше бы скрыть, чтобы позору тебе и твоей племяннице не было. А то ведь как заведено: языками столько грязи нанесут — весь век не отмоешься. Поэтому, ежели кто спросит тебя, когда Лина приехала… сегодня у нас какой день?

— Канун Преображения.

— Ну, скажешь — на святого Бернарда Эрдского.

— Это, значит, неделей раньше.

— Так ведь так бы оно и было, если бы злодеи не помешали.

— Верно говоришь, народ здесь хоть и злой, но сонный, левую руку от правой не отличают, скажешь, что на святого Бернарда, — значит, на святого Бернарда…

Казалось, они совершенно поняли друг друга. Оливер чувствовал себя лишним. Поскольку уже было оговорено, что ночевать они не останутся, Оливер поднялся из-за стола, сказав, что пойдет седлать лошадей. Селия не торопилась, обменивалась с хозяином прощальными любезностями. Однако, вернувшись от лошадей, Оливер застал ее во дворе. Она стояла у незамкнутого окошка и вглядывалась внутрь. Оливер проследил за ее взглядом. Хозяин копошился у ларя. На скамье, вздрагивая во сне, ворочалась Лина. На нее Селия и смотрела.

— Это я, — тихо сказала она. — Понимаешь? Растоптанная, униженная, поруганная — это должна быть я. И это была бы я, если бы не то, что сидит во мне и велит мне убивать. И будь у нее хоть капля соображения, ей бы следовало убить меня за то, что с ней вместо меня сделали. А она благодарит…

«А что с ней будет завтра, когда она проснется и увидит, что тебя нет?» — хотел было спросить Оливер.

Выкатилась неправдоподобно яркая луна, что словно тщилась возместить беспробудную тьму предыдущих ночей. Селия отвернулась от окна. Теперь, словно впервые за все время, он видел ее ясно. Такие лица можно встретить на любой улице, в любой деревне. Вот почему вместо нее схватили другую женщину (одну ли?). Вот почему он никак не мог ее отождествить.

А сейчас может. Хозяин выметнулся на крыльцо:

— Может, останетесь? Ночь все же…

— Да ладно, — ответила Селия. — Какая ночь? Сам видишь — луна, хоть иголки собирай…

— Ладно так ладно, не силком же вас держать. Вот, смотри. Я вам в дорогу собрал — два хлеба, соли мешочек, сыр, вязка чесноку…

— Благодарствуем…

Чинно попрощавшись, Селия повела лошадь в поводу. Оливер последовал ее примеру. Он понимал, что их поспешный уход и без того подозрителен и не должен выглядеть бегством.

— Надеюсь, он поверил тебе, — сказал он.

Она хмыкнула:

— Не считай его дурнее, чем он есть. Ничему он не поверил.

— Зачем же ты так перед ним распиналась?

— А из вежливости, — грубо ответствовала она. — Мы поиграли в хитрецов, и ему приятно. Кроме того, с моих слов он учился, что отвечать, если к нему пристанут.

После паузы он спросил:

— Откуда у тебя было столько денег, Селия?

Ответ он угадал раньше, чем тот прозвучал. Что ж, сам нарвался, теперь выслушивай…

— А что ж ты думаешь, когда я стрелы собирала, то трупы не обыскала? Для того тебя и услала прочь…

Далее они молчали до самой дороги, где она сказала:

— А сейчас забирай хлеб — и будь здоров.

— Что?

— Расстаемся — вот что. Ты же вроде ехал в Эрденон. — Оказывается, она не все пропускала мимо ушей из того, что он о себе рассказывал. А может, и ничего не пропускала. — Ну вот. А я не еду в Эрденон.

— Ошибаешься.

— То есть?

— Я тоже не еду в Эрденон. Я еду с тобой. — И прежде, чем она успела перебить, продолжил: — Я знаю заранее все твои возражения. Не надо мне говорить, что с тобой идти опасно. Я в этом убедился. Именно поэтому я и пойду с тобой. И не убеждай меня, что ты сама можешь за себя постоять. И в этом я убедился тоже. Но опасности бывают разные, в том числе такие, о которых могу знать я и не знаешь ты. В таком случае лишние голова и пара рук лишними в действительности не будут.

— Тебя хорошо обучили риторике в университете. Но на меня она не действует. И конвоиры мне не нужны. У меня они уже были.

— Не пытайся меня оскорбить. Все равно я не обижусь и решения не изменю.

— Слушай, что ты знаешь обо мне, раз готов так безоглядно следовать за мной?

— Я знаю, что ты добра, благородна и отважна. И мне этого достаточно.

Она чуть не захлебнулась смехом:

— Это я-то добра? Ты что, не видел, как я убиваю?

— Видел. Кроме того, эти дни ты все время пыталась убедить меня, какая ты есть негодяйка, мошенница и мародерка. Слишком даже. А что до убийств — ты не могла поступить иначе.

— Так можно оправдать что угодно. Ты вообще-то представляешь, чего от меня можно ожидать?

— Нет.

— Так вот, я тоже не представляю. То, что я вне закона и обвинений против меня больше, чем прожитых мною лет, и обвинения эти по большей части верны, — не самое страшное. Со мной действительно опасно, но самая большая опасность, в том числе и для меня, — это я сама. И не спрашивай меня, что это значит.

— Я и не спрашиваю. Возможно, ты когда-нибудь сама расскажешь.

— Опять он за свое… Ну, убеди меня. Мне бы очень не хотелось оглушать тебя и связывать, а иных способов избавиться от тебя я не вижу.

— Это очень просто. Я не знаю, куда мы едем, но предполагаю, что достаточно далеко и по неизвестным местностям. Ни один человек не может знать всего. Но я учился, и я старше тебя. У меня могут быть знания, которые тебе пригодятся.

— Логично. Ладно, можешь следовать за мной. По крайней мере, у меня будет гарантия, что по расставании ты не бросишься к ближайшему представителю Святого Трибунала и не сообщишь, что произошло с конвоем. — Она подтянулась в седло, довольно неуклюже, надо сказать, но прежде, чем взять поводья, добавила: — И еще. Из того, что ты помог мне перебить конвой, оснований доверять тебе больше, чем кому-либо, у меня нет. Наоборот, я сделала вывод, что ты можешь убивать не раздумывая, без труда и угрызений совести. Так что, если захочешь повторить этот номер со мной, предупреждаю — не стоит. Сон у меня чуткий. Все, поговорили — в дорогу!

И тронулась, не дожидаясь его и не оглядываясь. Он поспешил вслед. Итак, мрачно думал он, Селия пришла к тем же выводам, что и он сам. Но какие она на этом строит умозаключения… Ничего! Сам нарвался, сам. Она не виновата.

Сытые кони, недавно сменившие хозяев, рысили по пустынной дороге, и глухой топот копыт никого не тревожил в ночи. Только луна способна была умучить воспаленный не спящий мозг, но она неумолимо катилась назад, не сходя с места, и все дальше отодвигался столичный Эрденон с его храмами, базиликами, тюрьмами, торжищами, герцогским дворцом и отделением Святого Трибунала. Двое ехали в ночи.

Заботу о лошадях Оливер взял на себя. Селия верхом ездила посредственно, и у него были подозрения, что и во всем остальном опыт обращения с лошадьми у нее небогат. Он задал наводящий вопрос и услышал, что раньше-де была у нее лошадь, но, не доезжая болот, захромала.

— Прикончила?

— Зачем? Отпустила. Забредет в деревню — вылечат. А я не умею.

— Возможно, это будет ошибкой — спросить, в каком направлении мы едем?

— А ты навалял уже кучу ошибок. И самая большая — то, что увязался со мной. А первая, которая могла стать и последней, — когда полез на болота. Нет, я не о моральной стороне этого поступка говорю (слово «моральный» довольно странно звучало в ее устах), о сугубо прагматической. До этого мне было нужно просто стрелять во все, что движется. А ты все усложнил.

— Ясно. Ты хочешь сказать, что от моей помощи тебе только хуже. Но это не помешает тебе ответить на мой вопрос.

— А ты еще ничего не спросил. И я не могу сказать тебе, куда еду.

— А я не спрашиваю — куда. Только о направлении.

— Это тоже вопрос. Я предполагала двинуться в сторону Эрдского Вала, но, очевидно, заплутала и слишком взяла к северу. Я ведь раньше не бывала в этих местах… кажется, не бывала… — Она неуверенно прервалась, и Оливер понял, что она не придуривается, а действительно мучается недоумением. Затем щека ее досадливо дернулась. — А ты бывал у Вала?

— Нет. Правда, в Эрденоне раньше бывал. Сам-то я из Старого Реута и по Югу побродил достаточно. А сейчас странствовал из Тримейна посуху, добрался сюда… — Он хотел добавить: «Чтобы снова пойти в Эрденон», но, понимая, что в ответ услышит: «Вот и шел бы в Эрденон», не закончил фразы.

— Тьфу на тебя! А молотил: «Знания, знания»!

— Позволь, но я видел карты.

— Карты и я видела.

Это было странно. Чтобы девушка из простонародья разбиралась в картах? Впрочем, какое простонародье? Образование явно проглядывало сквозь личину грубости. И строй речи… «Логично… мораль… прагматический…»

— В чем, собственно, состоит ересь, в коей тебя обвиняют?

— А здесь доносить некому! — совершенно хамски сообщила она.

— Я спрашиваю из академического интереса.

— Ага. Подавись своим академическим интересом. — Она сунула ветку в костер. — Это и для меня было новостью, когда, следя за конвоем, я узнала, что здесь меня обвиняют в ереси. За рекой меня называли ведьмой, о ереси и речи не было. Но очевидно, пока я тут шаталась, дело, за неимением обвиняемой, переслали в столицу, а там его пересмотрели.

— Ты знаешь почему?

— Могу только догадываться. Возможно, вспомнили старое положение: «Virgo non est malefica». Вообще-то в девяноста случаях из ста о нем успешно забывают и преспокойно жгут даже младенцев. Но иногда, когда какой-нибудь крючкотвор прицепится, статью обвинения меняют. Чаще всего это ересь. Хотя в моем случае хватило бы и убийства стражников, тем более что это снова правда…

— Но ты убила конвойных уже после того, как обвинение было вынесено.

— Это здешних. Были и другие — там, за рекой.

— Я думал, они врут.

— Кто?

Оливер коротко пересказал ей, что наговорили о ней (точнее, о Лине) в деревне Оттар и компания.

— И врали тоже. Во-первых, подели на два. Только пятеро. И «подло, бесчестно» перерезала глотку я лишь одному. Он в это время был очень занят — задирал на мне юбку, полагая, что руки у меня связаны. Остальных я зарубила в честном бою. Верь не верь, а бой был абсолютно честный — четверо здоровенных мужиков против девчонки, доселе меча в руках не державшей.

— Как же тебе удалось?

— Не знаю. Повезло. Больше вряд ли повезет. Поэтому предпочитаю арбалет.

— Я… могу научить тебя.

— Стрелять? Спасибочки.

— Нет, фехтовать.

— А ты разве умеешь?

— Я, конечно, не великий воин, но…

— В каких это университетах тебя мечом владеть обучали?

— Именно что в университетах.

— Схоларам же и оружием владеть запрещено.

— Запрещено… но все владеют.

— Так что ж мы сидим? — Она легко вскочила, положила арбалет на котомку и вытащила свой меч. — Попробуем…

С первых же ударов Оливер почувствовал, что Селия не лжет — фехтовать она не умеет. Она не боялась оружия и не держалась за него как все женщины — эдак двумя пальчиками на отлете, вдобавок отличалась незаурядной физической силой. Но это было все. Их умение было несоизмеримо, а ведь он никогда не блистал на студенческих поединках. Как же она сумела зарубить четверых солдат, каждый из которых имел какой-никакой навык обращения с оружием?

Но и здесь она не лгала.

Когда он в четвертый (в счет убиенным солдатам, наверное) раз выбил меч из ее руки, она меланхолически, глядя вслед отлетевшему клинку, заметила:

— Вот так. Чисто теоретически… Или если в морду дать — это мы всегда пожалуйста… Или вот так…

Неожиданно кинувшись вбок, она поддала ему сапогом под колено так, что он не удержался и грохнулся на землю. Припоминая приемы школярских драк, попытался было ухватить ее за щиколотки и дернуть на себя, но допрежь дотянулся, она успела отскочить к своей котомке — и уже арбалет был нацелен ему в переносицу.

— И был бы конец разговору, — подытожила она. — Тебя же предупреждали, что я подлая.

Он сел, отряхиваясь:

— У меня такое ощущение, будто ты разыграла всю эту фехтовальную сцену, независимо от развязки, только для того, чтобы не отвечать, куда мы едем.

— Ощущение, ощущение… Чесноку поешь, может, пройдет.

Но вопрос по-прежнему остался без ответа.

Селия.

Имя, по всей вероятности, настоящее.

Возраст: не более двадцати.

Происхождение: скорее всего, горожанка, откуда-то из-под Тримейна.

Выказывает знания, несовместные с принадлежностью к женскому полу, за что обвинена в ведовстве и ереси.

Убийца.

Лгать умеет, но не любит.

Едет неизвестно куда.

Что, подозрительно звучит? А если на него самого такой же синодик составить?

Оливер.

Двадцать шесть лет.

Дворянин.

Бакалавр свободных искусств.

Предлагали хлебное место на таможне, ибо на Юге дворяне подобной службой не брезгуют.

Мнит себя историком — magistra vitae (Учительница жизни (от латинской пословицы «История — учительница жизни»)), знаете ли…

Шатался по всей стране.

Убийца.

Едет неизвестно куда.

Еще ведь гаже получается. Таких, как он, как называют? Перекати-поле? Это слишком вежливо. Рохля. Размазня. И он готов бежать за ней хоть на край света только потому, что она сказала: «Ты сильнее, чем кажешься»?

Нет. Он крикнул: «Я за вас!» — прежде, чем ее увидел.

Их встреча была предрешена. Он знал это за день до встречи.

Если бы ее лошадь не захромала… что, скорее всего, спасло ей жизнь… Судьба придержала ее, сделав жертвой бедную Лину. А покуда она шла пешком и блуждала по болотам, он лишнюю неделю ожидал в деревне. Хотя никто его там не держал.

Все правильно.

С судьбой не спорят.

Не каждому дано воочию увидеть свою судьбу. И тот, кому это выпало, обязан радостно принять ее.

И полюбить.

Вот слово и сказано.

Он спросил ее, как она собирается назвать своего коня. Она пожала плечами и призналась, что не задумывалась об этом.

— Серый, и ладно. Можешь сам придумать.

— Я тоже не большой знаток конских кличек. Не Буцефалом же его называть!

— И не Инцитатом.

— Так назови по имени хозяина Инцитата.

— Зачем я стану скотину оскорблять? Кроме того, чем лошадь похожа на сапог?

— Ну, возьми личное имя Калигулы — Гай.

— Это еще куда ни шло.

— А мой, если уж полезли в Рим, будет Тит.

— Отвратное имя. Уж лучше Гней.

— Согласен. Гай и Гней. Тогда будем считать, что твоего мы назвали не по Калигуле, а по Божественному Юлию. Цезарь и Помпеи. Вперед, на спинах полководцев!

— Что, в Египет захотелось?

— А если не в Египет, то куда?

— Опять ты… Возьмем за основу мой прежний план. Эрдский Вал.

— А тебе известно, что этот край — прибежище всевозможных разбойников и вообще людей вне закона?

— Слышали, слышали. Ты много в последнее время людей вне закона встречал, кроме меня?

— Тогда мы были ближе к Эрденону.

— А близ Эрденона ловят не абстрактных людей вне закона, а конкретную меня. — Усмехнулась. — А хороша бы я была, если бы поверила Найтли, что в герцогстве Эрдском я вне опасности, и двинулась прямиком в Эрденон. Но у меня было предчувствие, что раз Найтли хотел туда пойти, мне туда ходить не надо.

— Кто такой Найтди?

Она не сразу ответила. Собственно, он уже полагал, что она вообще не ответит, когда услышал:

— Мой учитель.

— Это он научил тебя истории, юриспруденции и латыни?

— Более всего он научил меня никому не верить. А вообще-то мои знания, хоть и не столь упорядочены, как твои, довольно разнообразны.

Он так и не разгадал, хотела ли Селия чем-то уколоть его последней фразой или это была чистая информация. Затем она надолго замолчала. Когда же вновь заговорила, изрекла:

— А дорога-то — прямиком на юг.

— Естественно. Точнее — на юго-восток. А что?

— То, что к Валу мы по ней никогда не попадем. Сваливать пора, и лесом.

— Вообще-то ты права — пока мы недостаточно удалились от Эрденона, тебе небезопасно ездить по большой дороге. Бог даст, лесом выберемся.

На привале он достал из мешка чистый лист пергамента, оставшийся от работы над рукописью, зачинил перо.

— У тебя, может, и чернильница с собой имеется? — с подковыркой спросила Селия.

Он не попался на издевку:

— Конечно имеется. Обычно я ношу ее на поясе, но пару недель назад переложил в мешок. Вот она. — Он достал свинцовый флакон с плотно привинченной крышкой.

— И для чего тебе это понадобилось? Хочешь создать хронику наших совместных подвигов?

— Со временем, может, и создам. Но пока я собираюсь вычертить карту. Если я буду представлять местность зрительно, то легче смогу сообразить, как нам передвигаться…

Никакого ответа — ни положительного, ни отрицательного он не дождался и принялся за работу.

— Вот смотри. Твоя цель, как я понимаю, находится где-то посередине между Эрдским герцогством и Древней землей.

— Ну.

— Мы свернули с Большого Южного тракта. Несколько дальше его пересекает другая дорога, ведущая в западном направлении и по неизвестным мне причинам именуемая Белой. Она петляет вдоль Эрдского Вала и почти соприкасается с ним. Еще дальше, по южную сторону Вала, мы находим некое скопление деревень и замков, никогда не являвших собой самостоятельной административной единицы, а затем начинаются заповедные земли, называемые в прошлом Заклятыми, в соответствии же с имперским эдиктом — Открытыми. Насколько мне известно, там нет поселений. Короче, если ты по-прежнему считаешь, что нам нужно двигаться с северной стороны Вала, то ничего не остается, как срезать часть пути лесом, чтобы прямиком выбраться на Белую дорогу.

— За неимением лучшего плана — принято.

Двое суток, с его точки зрения, все шло прекрасно. Погода вновь установилась летняя, словно ядовитое дыхание болот перестало ее отравлять. Лес не казался такой уж непроходимой чащобой, и лишь изредка им приходилось спешиваться, чтобы прорубать себе дорогу. Грубость Селии была вполне умеренной. Она словно позволила себе забыть, что на свете есть Святой Трибунал, пыточные камеры, солдаты-насильники и гипотетические эрдские сикарии, как пышно их именовали тримейнские законоведы. (Даже книга была из ряда поучительных — «Малая геста о достославном эрдском сикарии Колченоге». Дураки. Куда им до настоящих сикариев.) На привалах они фехтовали. Впрочем, здесь никаких успехов не замечалось. Первое впечатление было правильным. Селия выказывала полную неспособность к воинскому искусству. Но это его не очень огорчало, потому что стрелять-то уж она умела хорошо, и если они попадут в переделку… но об этом думать не хотелось. Хлеб они съели, изготовили (точнее, Селия изготовила) котелок какого-то грибного варева и, к удивлению Оливера, не только не отравились, но даже было вкусно.

И все это время они медленно поднимались в гору, и пути этому, казалось, не будет конца.

Все изменилось, когда они остановились на гребне лесистого холма. Далеко внизу виднелась дорога, которая ни в коем случае не была белой, но не могла быть никакой иной. А за ней Селия углядела крыши деревни. И заявила, что надо бы сходить на разведку да заодно и разжиться жратвой какой поосновательнее, чем эти грибы, и она незамедлительно готова это сделать.

Оливер воспротивился с удивившей его самого яростью:

— Если ты забыла, что тебя ищут, то я не забыл!

— Я же сказала — на разведку, а не выставляться перед всеми!

— Там может быть засада! И потом, если ты будешь покупать еду, тебя все равно увидят!

— Чудак-человек, кто тебе сказал, будто я собираюсь что-то покупать? У меня и денег-то нет… Тебя, наверное, удивит — меня так точно удивляет, — но все деньги я оставила Лине.

— У меня есть немного…

— Ну и прекрасно. Если ты так не хочешь, чтобы я шла в деревню, ступай сам.

— Нет, — категорически сказал он. — Я тоже не пойду.

— Это еще почему?

Он некоторое время колебался, но наконец решился:

— Потому что, пока меня не будет, ты сбежишь. Взгляд ее был чист, как родниковая вода.

— Конечно сбегу.

Поскольку он явно собирался пропустить следующую реплику, она набрала воздуха в легкие, чтобы разразиться тирадой, содержание которой он мог расписать как по нотам. «А ты чего ждал? Навязался на мою шею, урод, ходит как привязанный, а теперь еще условия ставит!» И так далее, с вкраплениями соответственных эпитетов.

— Ты ничего не слышишь?

— Нет…

Он услышал их после того, как увидел. А вот Селия, очевидно, уловила шум прежде, чем стало различимо…

…что по петлистой Белой дороге медленно движется воинский отряд. Впрочем, отряд — это было слабо сказано. Отсюда, сверху, трудно было сосчитать, сколько их. Но — много.

— Отведи лошадей в чащу, — почти беззвучно произнесла Селия — хотя кто отсюда мог ее услышать? — Я должна посмотреть… ближе.

Он не успел возразить, как она уже скрылась за деревьями. Движения ее стали иными — легкими, скользящими, как тогда, на болоте.

Но теперь нет ни тумана для прикрытия, ни болота для ловушки. А перед ней не десять человек. И даже не сто.

— Триста, — сказала она, появившись вновь, когда облако пыли, поднятое солдатскими сапогами, начало медленно оседать. — Сотня конных, сотня копейщиков, и еще одна — при тяжелых луках…

Поначалу он совершенно не прислушивался к ее словам, сознание было парализовано почти невыносимой радостью: она жива и она вернулась — добровольно вернулась к нему… и лишь постепенно до него стало доходить.

— Морды — во, лоснятся, я не о лошадях конечно, и амуниция надраена… и по два значка над каждой сотней — имперский и этот… с однорылом. И прутся как на смотру…

— Но это не может быть… за нами! — Он хотел было сказать «за тобой», но передумал. — Для иного княжества триста человек — уже армия…

— Точно. Но для полноценной войны — маловато. Ты, в отличие он меня, последние месяцы от людей не хоронился — может, слышал, скажем, о каком мятеже поблизости?

Он вдруг разом успокоился. Необходимость анализировать факты швырнула его в привычную стихию.

Они снова уселись на землю. Селия все посматривала в сторону заката, куда по дороге еще пылило облако.

— Насчет мятежа не слыхал. Но обрати внимание. Здравствующий герцог Эрдский долгое время отказывался выдавать своему сюзерену беглых из других областей империи, ссылаясь на то, что это нарушает древние вольности герцогства. Благодаря чему в оное герцогство стекались преступники со всей империи.

— Вот я, например.

— Именно. А теперь подумай. Тебя должны были судить в Тримейне. Туда же, по собственному твоему предположению, переслали твое дело, а ловят тебя в Эрде. А у солдат ты видела значки как с императорской розой, так и с эрдским единорогом. Не служит ли это косвенным подтверждением тому, что герцог все-таки сдался и подписал соответствующий договор?

— Ну?

— Хочешь версию? По-моему, готовится нечто вроде Большой Резни.

— Что ты знаешь о Большой Резне? Ты тогда еще не родился, да к тому же ты с Юга…

— Не забывай, что я жил и учился в Тримейне, а люди о некоторых вещах помнят долго… А я вдобавок историк. Итак, в прошлом веке в Тримейне был, можно сказать, собственный «Эрдский Вал» — Площадь Убежища с правом неприкосновенности тех, кто там укрылся. Около сорока, а точнее, тридцать шесть лет назад она была уничтожена. По официальной версии преступники квартала Площади Убежища подняли вооруженный мятеж, и рыцарскому ополчению пришлось его подавлять. Но в Тримейне утверждали, что тогдашний император решил просто выжечь Площадь как центр городской преступности, наплевав на права и традиции. Что ему и удалось. Та же судьба была приготовлена беглым Эрда. Император направил туда карательные отряды — вряд ли тот, что мы видели, единственный, — сопроводив их эрдскими штандартами, дабы вассалы герцога не чинили им никаких препон. Только господа правители не учли одной особенности, отличающей данную акцию от предыдущей…

— То есть?

— Уничтожение Площади Убежища происходило в городских стенах. И тамошние жители не могли — а если они действительно подняли мятеж, мы не можем сбрасывать со счетов и этого предположения — и не хотели скрываться. И были полностью истреблены. Или почти полностью. А Эрдский Вал — это леса, горы и развалины древних укреплений. Так что экспедиция, вполне, может быть, целесообразная с государственной точки зрения, столкнется с большими трудностями. Dixi.

— Ясненько. И чего это у тебя по сию пору собственной кафедры в университете нету? Но если ты прав — а на это весьма похоже, — моя идея идти вдоль Вала накрылась.

— Отчего же? «Накрылась», как ты выражаешься, лишь идея идти по Белой дороге, а она была моей. Но у Вала, как у всего на свете, две стороны. Мы двинемся дальше и обойдем его с юга.

— Замечательно. И опять лесами, и в деревни не соваться. Слушай, ты охотник хороший?

— Никакой.

— Вроде меня, значит. Ну ладно, себя-то мы прокормим, а вот «полководцы» наши точно сдохнут. Последний раз как подобает они на хуторе ели, с тех пор все травкой перебивались, а ведь лету скоро конец.

— Что-нибудь придумаем.

— Ну думай, умник. Только учти, спать придется по очереди. А вдруг славное воинство вздумает лес прочесать? На предмет выявления скрывшихся преступников? И будут ведь правы, скоты…

— Как выяснилось, стрелять я могу не только в солдат, — сказала Селия, ощипывая гуся. — И попадать, кстати, а это труднее.

Ему не понравился тон, которым была произнесена эта реплика. С тех пор как они двинулись лесом в южном направлении, девушка, как и в первые дни, неустанно демонстрировала, сколь она злобна и цинична.

— Не старайся казаться хуже, чем ты есть, — угрюмо заметил Оливер.

— Что значит — хуже?

Она подняла на него глаза. Его постоянно смущал этот чистый, не ведающий сомнений взор, может быть, столь прозрачный из-за цвета глаз, серых, как… Он все еще не мог подобрать для них сравнения — лед? Хрусталь? Зеркальная амальгама?

— Что значит — хуже? Ранее в определенной ситуации мне было достаточно выругаться, в крайнем случае дать по морде. Когда же положение потребовало от меня убийства, я стала убийцей. Причем испытывала от этого столько же мучений, как от ругани, и равно столько же удовольствия. Из этого неопровержимо следует, что для таких, как я, сказать «чтоб ты сдох» и предпринять соответственные действия — суть одно и тоже. Учел? А теперь сваливай подальше и не мешай мне готовить, ежели не хочешь жрать сырое!

Довод, конечно, был веский, и он побрел к лошадям. По пути все-таки остановился и бросил:

— А силлогизм все равно неправильный.

Селия пригрозила ему ножом, которым собиралась потрошить гуся, но этим и ограничилась.

И все-таки откуда в ней это — если отбросить в сторону домыслы о колдовстве, недостойные просвещенного человека? Ни одна женщина из простонародья не способна ни говорить, ни рассуждать подобным образом. Для этого необходим высокий уровень образования. Обычный путь светского образования женщинам заказан. Приобщаться же к нему частным образом доступно лишь дочерям и женам знатных людей. А нужно быть полным идиотом, чтобы представить, будто Селия имеет какое-то отношение к знати. Вряд ли он ошибся, считая, что она принадлежит к городскому сословию. Но ведь большинство горожанок не умеет даже читать, какие там historia et leges!

Однако к Селии нельзя подходить с обычными мерками. Судьба человеческим правилам не подчиняется. А ведь он назвал ее судьбой.

Своей судьбой.

Судьба не судьба, а готовить она умела. Или это он так проголодался. Да нет, точно, было очень вкусно, и чеснок, с хутора прихваченный, пригодился. Оливер даже не возражал, когда она погнала его к ручью мыть котелок, хотя прежде делала это сама.

— Пища богов, — сообщил он, растягиваясь на земле по возвращении. — Уж и не упомню, когда я в последний раз так ел. В Карнионе, наверное.

— Ты бывал в Карнионе?

— Бывал. — Ему показалось, что он уловил в ее голосе нечто большее, чем праздное любопытство. — Разве я не рассказывал?

— Не помню. — Задумчиво глядя в костер, она произнесла: — Я мало что знаю о Древней земле… о ее прошлом.

Слово «прошлое» прозвучало для него как сигнальный рожок. Он снова сел:

— Назови мне человека, который много знает о прошлом Древней земли, и я пройду любое расстояние, чтобы встретиться с ним. Вообще, странное дело! Ты ведь тоже явно изучала историю и не могла не заметить: мы знаем о далеком прошлом других стран немало, даже много… потому что читали Геродота, Тацита, Иосифа… А о собственной стране знаем только то, что случилось после того, как пришел Крест, а пришел он довольно поздно… да и то историки в основном интересовались историей Тримейна и примыкающих к нему материковых областей… а полной истории Карнионы и Эрда до сих пор не существует.

— Все равно тебе наверняка известно больше, чем мне.

— Сначала скажи, что ты знаешь.

— Только то, что и все. Лежала от моря до моря прекрасная страна Карниона. И хороша она была неописуемо, и всем обильна, разве что молоком и медом не текла, потому как свет истинной веры еще не просветил ее. А потом с Севера пришли эрды, воинственные варвары, и стали теснить карнионцев, и пошли войны, кровопролития и всякие безобразия. А после началось черт знает что… словно сам ад вырвался наружу, и карнионцам с эрдами стало уже не до взаимной вражды… и так продолжалось до прихода Христовой веры и провозглашения империи.

— Отчасти это правда. Но всей правды не знает никто. Во всяком случае, я не встречал никого, кто бы знал. Мы не можем прочесть даже тех редких карнионских рукописей, что не были уничтожены миссионерами, потому что древняя письменность забыта, а она не имеет ничего общего с латинским алфавитом, которым пользуемся мы… равно как с алфавитами греческим, арабским, еврейским и вообще любым известным. А у эрдов и вовсе не было письменности, и все, что до них касаемо, мы можем черпать лишь из сообщений миссионеров — я тебе о них после расскажу, я ведь их собираю — либо из устной традиции… Так вот, когда я был в Карнионе, то посещал тамошние монастырские библиотеки. Их там много, и монахи не ставят препоны мирянам, как в других провинциях… Оттуда я почерпнул некоторые сведения. Хотя, конечно, записи, которыми я пользовался, были сделаны столетия позже времени, о котором мы говорим. «Хроники утерянных лет» — так бы я их назвал. Да и верить им во всем… У меня сложилось впечатление, что наши предки — все — были горазды врать. Каждые по-своему, но в одинаковой степени. Итак, если верить им, Карниона была поистине чудесной страной с городами неописуемой красоты, хрустальными башнями, широкими дорогами и монастырями — полными замечательных книг. Языческие монастыри — представляешь себе?! Предания описывают жителей этой страны высокими, с черными волосами и глазами…

— Вроде тебя.

— Ну, какие у меня черные…

— Зато долговязый.

— Здесь крыть нечем. А также они отличались чуть ли не мафусаиловым долголетием, но это, скорее всего, сказки. И были — тут уж меня за карнионца никак не примешь — утонченны и прекрасны. Так и написано — «утонченны и прекрасны». Но главное — они были народом магов, вызывали Высшие Силы, общались с иными мирами, читали по звездам, умели продлять жизнь и создали множество волшебных предметов, обладавших некоторыми таинственными свойствами. Я не призываю тебя в это верить. Я просто пересказываю то, что читал. Как ты понимаешь, подобный народ вряд ли будет воинствен. И карнионцы не были воинами. Поэтому, когда в страну вторглись эрды, они смогли оттеснить карнионцев и закрепиться на Севере. Тогда-то и был построен Эрдский Вал — не эрдами, вопреки общему мнению, а именно карнионцами для защиты от эрдов. Война длилась долго. Карнионцев было больше, но эрды… Видишь ли, я именно историю эрдов пытаюсь написать… и напишу, если Бог позволит… О суровости и жестокости эрдских обычаев рассказывают такое, что я не хочу тебе повторять. Даже тебе, хотя ты повидала много жестокости. Отчасти по причине крайнего неправдоподобия этих рассказов. Может, это миссионеры выдумали… а может, и сами эрды, чтобы врагов запугать. А отчасти потому, что неприятно узнавать такое о своих предках, а эрды, никуда не денешься, были нашими предками, так же как и карнионцы… Хотя, если захочешь, как-нибудь я тебе расскажу. Но какое-то рациональное зерно в этих преданиях есть. Все они сходятся на том, что эрды проявляли исключительную жестокость не только к врагам, но и к сородичам. В народе воинов не было места слабым и выживать должны были только самые выносливые.

— Как в Спарте.

— Если верить тому, что говорили об эрдах, Спарта должна была показаться садом наслаждения по сравнению с областью Эрдского права. И эрды ненавидели магию — или ту магию, что не была их собственной. Они не только уничтожили до основания захваченные города карнионцев. Та же судьба постигла попавшие в их руки магические реликвии, о которых я уже упоминал. А потом началось то, что ты назвала «черт знает что». Черт, наверное, знал… Собственно, в монастырских записях последующие события открыто называются происками дьявола и в качестве сравнения поминаются полчища нечистой силы, искушавшей в пустыне святого Антония и других отшельников Фиваиды… Однако и карнионцы и эрды равно были язычниками — с чего бы дьяволу их искушать? Не знаю. И что было тому причиной — кощунственные действия эрдов или заигрывания карнионцев с Силами, этого я тебе точно сказать не могу. В хрониках это называется «Нашествие Темного Воинства».

— Как это называется, я слышала. А что ты сам думаешь по этому поводу?

— Как у историка у меня нет определенного мнения. Но если бы я решил высказать по данному поводу не мнение историка и бакалавра свободных искусств, а то, что думаю лично я, Оливер Хейд, то меня поволокли бы в известный тебе Трибунал, и, как ты изволила бы выразиться, были бы правы.

— Ладно. В случае чего на дыбе будем рядышком висеть.

— Я считаю, что в результате всего предшествующего был нарушен баланс Сил и открылись, даже распахнулись двери в иные миры. Ты понимаешь, о чем я?

— Предположим, что понимаю, — медленно произнесла она.

Будь он менее увлечен разговором, он бы задумался, откуда у Селии взялось это понимание. Множественность миров — это было главное знание, которое он вынес из книжных хранилищ Карнионы. И это было тайное знание, запретное. А Селия всегда утверждала, что не имеет никакого отношения ни к ведовству, ни к ересям… да и весь разговор начался с упоминания, что она никогда не была в Карнионе. Но в пылу беседы ему было достаточно ее утвердительного ответа.

— Иные миры… и некоторые существа из тех миров прорвались в наш. Демоны, дьяволы, чудовища, химеры… можно назвать их как угодно, но всех в совокупности их именовали Темным Воинством. И карнионцам с эрдами действительно пришлось прекратить вражду, потому что Темное Воинство никакой разницы между ними не делало. В короткий срок большая часть Древней земли была опустошена полностью. Кстати, в ту сторону мы сейчас и направляемся. К югу от Вала, к западу от Тримейна. Но через какое-то время объединенным карнионцам и эрдам удалось изгнать чудовищ и закрыть большинство дверей… или врат. Как им это удалось — один Бог ведает. Хотя, конечно, все они были язычники… В одной старой книге, там, в Карнионе, я прочел по этому поводу странную фразу: «Смерть открывает врата, а жизнь их закрывает».

— Что это значит?

— Не знаю. Но исходя из общего значения текста, можно предположить, что речь идет о добровольном самопожертвовании.

— Самоубийстве?

— Нет, там что-то другое имелось в виду… Ну вот, и когда Темное Воинство исчезло, обнаружилось, что ни эрдов, ни карнионцев, в сущности, тоже больше нет. Они смешались и стали одним народом. А потом пришел Крест Господен и началась записанная история.

— И это все?

Он ответил не сразу. Потому что одно дело — домыслы, касаемые событий тысячелетней давности, и совсем другое — домыслы о событиях, отстоящих всего лишь на жизнь одного поколения.

— Считается, что все. А на самом деле… Понимаешь, все это одни разговоры, треп, по большей части пьяный, либо песни, сказки… а кто рискнет копнуть поглубже… ты догадываешься, что с ними бывает. Да и не интересовался я этим особо, меня ведь всегда древняя история привлекала… В общем, никто не знает, все ли врата закрыты, и закрыты ли они прочно… По всей вероятности, зло все же не было изгнано окончательно…

— Ты про Заклятые земли?

— Да. То, что творилось там во времена Заклятия, конечно, несравнимо с эпохой Темного Воинства, но тоже достаточно странно и загадочно. Сейчас считается, что Заклятие снято, земли эти вновь приобрели устойчивость, дороги перестали уходить из-под ног, светила менять расположение и умножаться числом. Но тем не менее говорят… не знаю, можно ли верить этим рассказам… да и рассказы-то все старые, давнишние, вероятно, сложились еще до снятия Заклятия… говорят, что чудовища, сродни тем, что находились в Темном Воинстве, иногда находили путь между мирами и прорывались в наш… А способ покончить с ними или загнать обратно… об этом я уже говорил.

— Так вот с кем она сражалась… — прошептала Селия.

— Кто?

— Алиена, — отсутствующим голосом произнесла она, сжимая пальцами виски. На него она не смотрела, смотрела на огонь, и взгляд, в котором отражались языки пламени, больше не был светлым и прозрачным. Так смотрят слепые. Но не те мирные слепые, что просят милостыню на церковной паперти, а те, чьими устами говорили боги или демоны в языческих храмах. — Почему она пошла туда, куда никто не решался пойти… и чего испугался Найтли… ведь он не боялся людей, никаких, даже Святого Трибунала не боялся… и почему она так умерла? Теперь я начинаю понимать… или вспоминать?

— О чем?

Селия внезапно выдернула головню из костра и вскочила на ноги. На ее перекосившемся лице читалось неподдельное бешенство.

— Ты что ко мне пристал? — прошипела она. — Инквизитор недоделанный! Выпытываешь, прежде чем пытать начнешь? Ис-сторик! Знаем мы таких историков, которые протоколы в Трибунале царапают! В душу ко мне влезть хочешь? Погоди, ты там такое…

Он не сказал в ответ ни единого слова. Селия вдруг швырнула горящую головню на землю, молча, с яростью раздавила сапогом, точно змеиную голову, и так же молча ушла в лес, во тьму. Потому что она была не права, и знала это. Ничего он у нее не выпытывал. Она расспрашивала его.

Оливер не пошел вслед за ней. Она не увела Гая, не тронула даже своей котомки — видимо, не собиралась убегать. Просто походить в одиночестве, остыть. А оружие было при ней, хотя Бог знает, какая от него в темноте польза… Поэтому спать он тоже не ложился. Ждал — может, она его позовет. Или просто вернется. Ждать пришлось долго. Костер уже прогорел, когда она появилась из-за деревьев. Не глянув на Оливера, плюхнулась по другую сторону кострища (раньше для этой цели посередине клали меч, подумалось неуместно), подсунула котомку под голову.

Такой прекрасный был вечер… Такая увлекательная беседа… и как грустно все кончилось. И кто виноват?

Он не сомкнул глаз всю ночь. И знал, что Селия тоже не спит. И оба продолжали молчать.

Первое время после этого странного срыва она вообще перестала с ним разговаривать. А он не навязывался в собеседники. Но поскольку делать вид, что каждый едет в одиночестве, все равно было невозможно, спустя какой-то срок пришлось обмениваться хотя бы двумя-тремя словами. В чисто прикладных целях. О том, куда ехать, что есть и так далее. О том же, кто такая Алиена и при чем здесь непонятный учитель Селии, он предпочитал не спрашивать. И даже не думать об этом. Мало ли почему она способна выйти из себя. Он-то перед допросом Святого Трибунала не стоял. И даже представить себе не может, что это такое.

Это состояние «худого мира» длилось, покуда они не въехали в небольшую долину, огороженную горами. При виде ее Селия присвистнула и с восхищением произнесла: «Чтоб я сдохла!» Если отвергнуть словесную форму, в которой было выражено это восхищение, она была совершенно права. Погода в последние дни установилась теплая, солнечная, но порою ветер напоминал о том, что уже наступил сентябрь. Здесь же, в этой долине, защищенной со всех сторон, еще длилось лето. Со скального уступа в западной части долины низвергался звенящий водопад и, превращаясь в реку, спокойно скользил по склону дальше, через всю долину. Однако два огромных валуна, очевидно некогда скатившиеся с горы, создавали естественную запруду, в которой крутился темный омут. И райская теплынь…

— Привал, а?

— Лошадей бы искупать-напоить…

— Как скажешь…

Пока мыли, чистили, приводили в порядок «полководцев», тягостное отчуждение последних дней как-то само собой улетучилось. Собственно, большую часть работы принял на себя Оливер. Он разулся, снял рубашку, влез в воду. Селия на берегу рвала траву охапками, перебрасывала ему, шлепая по воде, и он пучками травы скреб лошадиные шкуры — за неимением чего получше. Шутили, пересмеивались. Потом, выгнав лошадей на берег, Оливер умылся сам, выстирал рубаху, благо сменная была, а и не было бы — тепло же… А затем Селия заявила:

— А теперь — освобождай место. Я тоже искупаться хочу.

— Ты что, с ума сошла?

— Да? Тебе, значит, можно, а мне нельзя? Черт его знает, сколько времени придется еще шляться, да и холода впереди! Я заживо гнить не согласна, не для того от Трибунала бегала!

— Но ведь…

Договорить ему не дали. Она снова принялась хамить в своем лучшем стиле:

— Ах вот оно что! Ишь скромник какой выискался! Ну и вали отсюда, лошадей посторожи! Или не вали! Может, тебе убедиться надо, может, я не притворяюсь парнем, может, я и есть парень? Да ради Бога! Мне все равно, что есть ты, что нет!

И начала расстегивать ремень.

Он не сразу ушел. То есть отошел сразу так, чтобы она его не видела. И остановился. Уговаривал себя, что должен и впрямь посторожить, пока она купается. А отошел, чтобы ее не смущать. И знал, что ложь все это, никого и ничего стеречь он не собирается. А ушел оттого, что стоять далее на месте было невозможно. Нужно было идти. Либо прочь от нее, в гору. Либо назад. К ней.

Потому что подобное поведение можно было истолковать по-разному.

Можно как откровенное приглашение. Или она просто разозлилась на него за то, что он мешал ей вымыться.

Или…

И он двинулся прочь. Не пошел — побежал. И на бегу оглянулся. Она стояла во весь рост за стеной водопада. Голова откинута назад, и, хотя водяная преграда заслоняла ее фигуру, он мог хорошо разглядеть что ничего мужеподобного, несмотря на развитую мускулатуру, в этой фигуре не было. И еще одно он разглядел хорошо — ремень она не отбросила, а захлестнула на шее петлей, и на груди виднелись ножны с ножом…

Гора становилась все круче, он уже не бежал, а лез, спотыкался о камни, цепляясь за них, полз — все равно. Только бы уйти, только бы подальше…

Он всегда ей мешал. С самого начала, когда попытался помочь, там, на болоте. Предложил вывести на Белую дорогу, а там солдаты, и только случай уберег их. И вот теперь туда же со своими советами, а она не послушалась, но нож, однако, держит на груди.

От кого? От тебя, приятель. Больше никого здесь нет.

Только не ножа он испугался.

Испугался так, что тошно стало. Никогда в жизни он так не боялся. Убить человека — не испугался. Вне закона стать — не испугался.

Что он твердил себе целыми днями — «приятие судьбы»… и что там еще?

Другие хотя бы женщинам морочат голову красивыми словами.

А он попытался заморочить себе. И до поры до времени это довольно успешно получалось. Как он внушал себе, что его отношение к Селии слишком возвышенно, чтобы к нему подходить с пошлыми человеческими мерками и оправданиями! Чего только не придумывал!

У одного, значит, была дама Философия, коей он и утешался, у другого — дама Нищета, а у него — дама Судьба.

Но ее ли он возвышал своими домыслами? Нет, только себя. Только он способен на такие высокие чувства. Кто еще осмелится столь решительно поломать свою жизнь ради бескорыстного служения той, кого люди безвинно гнали и преследовали?

И все это оказалось самолюбием, самообманом, скрывавшим примитивное мужское желание. А он пытался заговорить его, как знахарка заговаривает зубную боль. И теперь, когда словесные прикрасы были отброшены, стало больно. Очень больно.

И что же? Это так понятно, естественно — хотеть женщину. И кто ему мешал пойти к ней, а не шарахаться, как от пожара? Она, например, не мешала. Но подчиниться тому желанию, что толкало его к ней, означало: «Он в то время задирал мне юбку, полагая, что руки у меня связаны». Означало судей Трибунала, обсуждавших тонкий юридический вопрос, может ли девственница быть ведьмой. Означало тех пьяных подонков, насиловавших беззащитную Лину и сделавших бы то же и с Селией, попади она к ним в руки, и она это знала и потому перестреляла их без сожаления. Уподобиться им было очень легко, и это она тоже знала, вот почему нож висел у нее на шее.

И он не хотел, чтобы было так. А по-другому не получается. «Мне все равно, что есть ты, что нет».

То есть — даже стрелы арбалетной в глотку не заслуживаешь. Пустое место.

Вот сейчас, распалившись окончательно, побежишь назад, чтобы доказать, что не трус, не рохля, что настоящий мужчина и заслуживаешь хотя бы этой самой стрелы… или этого самого тела, которое от дыбы ушло, от костра ушло, от солдатской похоти ушло, а тебе, дураку, досталось. Хотя стрела в горло все-таки вероятнее.

Нет.

Уж лучше сорваться сейчас со скалы.

Потому что умрешь ты вовсе не как мужчина. А как скот. Хотя немногие заметят разницу. Но ты-то знаешь. И так ли уж ты врал себе в подобном случае?

Нет, оказывается.

Тоже все равно. Все равно — судьба.

Со скалы он, однако, не сорвался, а, раздирая пальцы (и прекрасно, так и надо!), подтянулся наверх. Хватая воздух ртом, поднялся во весь рост. Смотреть вниз, на Селию, он не хотел. Поэтому повернулся в противоположную сторону.

То, что он увидел, мигом заставило его забыть о своих переживаниях.

Пожар. На западе, куда ушли каратели.

Это что там жгут? Гнездилище бандитов? Или случайно подвернувшуюся деревушку? А может, случайный пожар? Бывают же, черт возьми, и случайные пожары…

Но в следующее мгновение он в этом разуверился. Кучка людей выкатилась из-за деревьев. Пешие и конные. И те и другие — вооружены. Верхами — несомненно, солдаты, которые гонят, загоняют тех, Других… Вот уже окружили… Но и противники их не побросали оружия — он плохо видел отсюда, какое, но явно не палки и дубины — и не полегли мордами в грязь, как видел он за время своих скитаний, так всегда делали провинившиеся крестьяне, а бросились на солдат… Ни звука не доносилось до Оливера, и человечки были маленькие, ненастоящие, и все казалось неправдоподобным, и оттого еще страшнее. Вот сверкнуло лезвие в руках одного такого человечка и обрушилось на затылок другого, вот копьецо вонзилось в брюхо лошадки и выпустило ей кишки, и она свалилась, подминая всадника, а заодно ударив копытами не успевшего отскочить своего убийцу… Все больше их высыпало из леса, и столбы дыма становились все жирнее, и рыжее пламя плясало вокруг них… Оливер хотел было закричать, предупредить Селию, но осекся — вероятность, что те его услышат, была ничтожна, но она была, и он начал спускаться вниз, сызнова обдирая шкуру, съезжая по склону, потом, когда склон стал пологим, побежал…

…Селия бежала ему навстречу. Вероятно, она давно уже заметила его продвижение по горе, потому что только успела одеться. Мокрая — все-таки выстирала! — рубаха прилипла к телу, и ремень по-прежнему на шее, но в одной руке у нее был арбалет, в другой — меч, и по всему было видно, что ни хамить, ни изводить его она сейчас не намерена.

— Солдаты, — выдохнул он в ответ на немой вопрос. — Дерутся с разбойниками.

— Далеко?

— Да. Там, за лесом. Успеем уйти.

— Я посмотрю. Ты пока одевайся. Действительно, он как-то упустил из виду, что на нем, кроме штанов, нет ничего. Искупался, нечего сказать… весь извозился опять, пока вверх-вниз ползал… но теперь уже нечего и вспоминать об этом.

Пока он одевался, натягивал сапоги и собирал котомку, Селия успела спуститься с горы. А заодно и перепоясаться, так что ножны с ножом находились теперь на положенном месте.

— Уходим, — коротко сказала она. И только когда они покидали райскую долину, едва не ставшую для них западней, угрюмо добавила: — А я-то думала — отдохнем, переночуем как люди… Так нет же! Чтоб им пусто было!

Отдыха не получилось. Дорога, что вела из долины дальше, на восток, была дурной, ее и дорогой-то назвать можно было весьма относительно, и все время приходилось спешиваться, чтобы отслеживать путь и не заплутать среди камней, а останавливаться было нельзя, нужно оставить как можно большее расстояние между противником и собой… идиотическое определение, от усталости уже мозги не ворочаются… Как ни странно, на душе Оливера стало гораздо лучше. Опасность хороша тем, что не позволяет отвлекаться на посторонние переживания.

И все равно, пока они пробирались между нависающими скалами, и потом, когда снова выехали под темный полог ночного леса, мысленным взором он постоянно видел Селию под водопадом. Не обнаженное тело, а ремень с ножнами, захлестнувший шею.

Как петля.

Только сутки ушли у них на спокойное продвижение по лесу. Только сутки, и они почти не разговаривали — просто были настороже. А потом они снова услышали то, что разгоняло лесную тишину… Но это не были звуки сражения. Скрип колес и голоса, надсадные, усталые, и плач, не то женский, не то детский, блеянье и меканье. Шум приближался. И не менял характера.

Они переглянулись. И, придерживая «полководцев», неспешно направились в ту сторону, откуда шум раздавался.

…Множество людей двигались по дороге. В полном беспорядке. Были здесь дородные всадники в темных кафтанах, с насупленными широкими лицами; были женщины в домотканье, гнавшие коз и овец, — их красные от солнца шеи были понурены, дети цеплялись за их подолы; были бродячие подмастерья с заплечными мешками за спинами; были угрюмые бородатые мужики; были нищие калеки, подозрительно быстро передвигавшиеся при таком количестве язв и болячек…

— Беженцы, — тихо сказал Оливер.

Мог бы и не говорить. Она наверняка уже сообразила.

Выходит, что они снова вышли к Большому Южному тракту. А здесь — все те, кому не повезло так, как им, кто неудачно миновал Эрдский Вал и передвигался по дорогам… чьи деревни сожжены… а присутствие купцов и ремесленников означает, что пути на Север за Белой дорогой перекрыты, и все вынуждены двигаться в обход… это означает также, что пресловутых разбойников сильно теснят, и сейчас они также устремятся на Юг… и примутся их ловить по лесам… и укрыться в лесах, во всяком случае в этих лесах, — не самое лучшее, что можно придумать… А в самом деле, что можно придумать? Наверняка ведь и здесь есть заставы на предмет отлова разбойников. Даже обязательно… А разве они похожи на разбойников? Приличные молодые люди. Схолары, и можно будет не отлаиваться: «Я не схолар!» У него вот полна сумка книг и рукописей. Что-нибудь и Селии отгрузит. Главное — чтоб она помалкивала, остальное он возьмет на себя… и даже врать не придется… Да. Порядочные, образованные молодые люди… а что при оружии — так сами видите, что сейчас на дорогах творится.

— Мы должны смешаться с беженцами, — сказал он. — Спрятаться среди них.

В ответ он ждал чего-нибудь в духе: «Продать меня захотел? Денежки понадобились?» Она, однако, ограничилась тем, что буркнула:

— Забыл, как в деревню меня не пускал? Вроде бы для моего блага?

— Не забыл. Но одинокий путник — совсем не то, что толпа.

— А про заставы ты подумал?

— И про то, что леса будут прочесывать, тоже подумал. Обидно будет, если нас схватят по ошибке. Как Лину.

— Ты думаешь, я боюсь, что нас узнают при заставах? Не нас — лошадей они наших узнают. Ворованные лошади, вот что.

— Ты же видела по значкам — солдат заслали из Тримейна. Где они могли видеть наших лошадей? А теперь слушай. Мы едем из Эрденона в Карниону. Сообразно нашим ученым занятиям. В монастырские библиотеки, ясно? Только от себя ничего не выдумывай. Я и в Эрденоне бывал, и в библиотеках тех. Все смогу рассказать точно.

— Ладно. — Она прикусила губу. — И все равно это глупо.

— Не глупее, чем купаться нагишом в виду военных действий.

Здесь ей было нечего ответить.

На ближайшем повороте они присоединились к унылому шествию, тянувшемуся по Большому Южному тракту. Оливер опасался расспросов — кто они такие, что делают, куда направляются. Конечно, ответ на все это у него был загодя заготовлен, но он, не имея опыта вранья, предпочел бы отложить подобные беседы на будущее. Однако, к его великой радости, все ограничилось тем, что какой-то нищей сброд гнусаво протянул: «Эй, схолары, подайте Христа ради!» — а Селия незамедлительно брякнула: «Бог подаст!» — и, слава таки Богу, этим и ограничилась. Впрочем, денег у нее и вправду не было.

Беженцы направлялись в Кулхайм — это сразу выяснилось из общих разговоров. А Кулхайм — это ближайшая деревня по тракту. Оливер помнил ее — приходилось мимо проходить. Только, говорили беженцы, сейчас это уже не прежний Кулхайм. А нечто среднее между базаром, военным лагерем и цыганским табором. Черт-те что! Вот придумали же хорошее дело — порядок наводить. Правильно, давно пора, житья не стало от бандитов. Так обязательно нужно хорошее дело — и через задницу! Ну и так далее с небольшими вариациями.

Но почему именно в Кулхайм, подумал он. А, вспомнил. Там же перекресток дорог. Немудрено, что там с ходу ярмарку устроили. Если все выгнанные с северной части Вала не минуют этого места, кто-то обязательно извлечет из этого выгоду. Там, верно, настоящее столпотворение… Тем лучше. Поедут и они в Кулхайм, раз оттуда ведут все дороги. С картой, пожалуй, надо будет свериться. Хорошо бы еще знать, куда они вообще едут.

И еще…

У возницы впереди соскочило с оси колесо, и телега с хрустом осела на землю. Тут же образовалась небольшая давка, овцы, козы и младенцы грянули с удвоенной силой, соревнуясь с руганью неудачливого возчика. Оливер сделал Селии знак выбраться на обочину и, не отводя взгляда от препиравшихся крестьянок, уже готовых вцепиться друг дружке в волосы (хотя, право, вцепляться особо было не во что), тихо сказал:

— Имя.

— Что?

— Я должен тебя как-то называть (кажется, совсем недавно он уже это говорил…). Нужно придумать.

— Верно. Только избавь меня от своих ученых аналогий. Ничего такого, что указывало бы на перемену в моей участи. Пусть будет Арм.

— В этом есть какой-то смысл?

— Никакого особенного смысла. Мать мою Армгарда звали, вот и все.

— Хорошо. Пусть будет Арм.

Но когда они ехали дальше, он не мог не вспомнить о множестве смыслов, которые имеет это короткое слово в разных языках.

Арм.

Рука.

Оружие.

Могущество.

Ну хватит. А то так и до Армагеддона недалеко. А им это ни к чему.

Совершенно.

В деревне было полно солдат, и на мгновение Оливеру показалось, что он совершил роковую ошибку, уговорив Селию отправиться в Кулхайм. Но на них по-прежнему не обращали внимания. Действительно, кого здесь могли остановить? Тех, кто был похож на разбойников, убежавших от карателей по ту сторону Вала. Либо тех, с кого заведомо можно слупить взятку за подорожную. А со схоларов что взять? Книги? Вот сами и ешьте свои пергаменты, крысы архивные…

Беженцы оказались правы: Кулхайм действительно напоминал военный лагерь — и не только обилием вооруженных людей. Правда, никаких военных действий поблизости не велось. На лугу, окружавшем деревню, расположилось множество народу. В основном те, кто застрял здесь не по своей воле. Кто-то ждал попутчиков, кому-то просто некуда было идти. Постоялый двор в деревне был переполнен. Правда, хозяин его согласился, естественно взяв деньги вперед, принять и накормить лошадей, но ночевать — он развел руками. Что ж, они отправились искать ночлег под открытым небом, благо не одни они были такие. Все равно приехали они уже к закату, а до утра солдаты отказывались кого-либо пропускать, будь ты хоть банкир из Тримейна. Купцы, привычные к путешествиям, раскинули на лугу шатры, остальные теснились кто где — под телегами, у разведенных костров. Селия с Оливером приткнулись в стороне, на опушке леса, возле развороченного старого дерева, чьи задранные к небу корни, нависшие над их головами, создавали иллюзию какого-то убежища. Весьма относительную. По правую руку стояла повозка какого-то торговца, слева солдаты жарили на костре свинью, неизвестно у кого реквизированную. Над ними плескались, напитываясь запахами дыма и жаркого, штандарты — с эрдским единорогом, которого Селия упорно именовала единорылом («Хорошо, что у нас не действует закон об оскорблении величия», — подумал Оливер), а над ними возвышался имперский — с багряной розой и девизом «Noli me tangere». По этому поводу Оливер вспомнил, что где-то читал, будто когда этот герб был всего лишь гербом города Тримейна, то на щите был изображен цветок не-тронь-меня, а после провозглашения Тримейна столицей империи его сменили на розу.

— Почему? — угрюмо спросила Селия.

— А растение было не геральдическое…

Больше вопросов она не задавала. Вообще вела себя на удивление тихо, не задиралась — видимо, прекрасно сознавала опасность. Впрочем, то же чувствовал и он, и это сознание заставляло их инстинктивно держаться ближе друг к другу и поглядывать по сторонам.

У костра кто-то наигрывал на волынке, и Оливер вдруг вспомнил, с чего все началось туманным утром, — свист флейты и ощущение, что все изменится. И вот — все изменилось. Теперь переменой может стать лишь прекращение перемен. Но такого ощущения у него не было.

— Чего это уши у тебя торчком встали? — при всей грубости вопроса, тон Селии был беззлобным.

— Вот… музыка.

— Ну и что?

— Мне она… как пьянице вино. Сам играть не умею, а слушать равнодушно не могу. Даже такую.

— Не жил ты, приятель, при трактире «Морское чудо». А то бы тебе тамошние любители пения на всю жизнь пристрастие к музыке отбили. Как мне. Ладно, хватит дурака валять. Ты, помнится, собирался что-то предложить.

— Сейчас. — Он достал из-за пазухи самодельную карту и разложил на коленях. — Вот Кулхайм. Вот Эрдский Вал. — Прочертил пальцем. — Если бы хоть приблизительно знать направление…

Рот ее покривился, но на сей раз она ответила:

— Изволь. Междугорье. И это как раз приблизительно. Большего сказать не могу. Потому что не знаю.

— Междугорье… — Он не выдал радости из-за ее неожиданной откровенности. — В таком случае надо выбирать — едем дальше на юг, или сворачиваем на запад, через Заклятые Открытые земли.

Она взяла у него карту, вгляделась. Угрюмо пробормотала:

— Словно кто-то толкает меня на эти самые земли… Хорошо, и, если я решусь идти через них, какие будут предложения?

— Здесь есть несколько дорог на запад. — Он посмотрел через ее плечо. — Вот, например, Файт. Деревня и замок. Правда, наверняка сейчас на дороге есть заставы, но, если они такие же, как здесь, опасаться особо нечего. Дальше Кархиддин.

— Это как в песне про Хьюга Кархиддина?

— Какой песне?

— Да той самой. «Хьюг Кархиддин влюбился в чужую невесту. Ту пожелал, что связана словом с другим». Ну и так далее. Неужели не слыхал?

— Никогда.

— Не те ты песни слушал. У нас что ни день — какой-нибудь слепец усядется на площади и нудит себе… Хватит. Продолжай.

— А нечего. За Кархиддином дорог в этом направлении нету. Или я не знаю. Остается путь вдоль Вала, и уж оттуда…

— Никуда твоя карта не годится. И вообще, ты историк, а не космограф. Нечего тебе туда таскаться. Карты не заполнишь.

— А может, я совершу открытие именно как историк. Я же говорил тебе — никто в точности не знает, что там в прошлом творилось. А я как раз узнаю. И когда-нибудь напишу книгу, которая останется в веках.

— Не поздновато ли Геродотом становиться?

— И Эгинхардом тоже. Или Бэдой Достопочтенным. Поэтому предпочитаю оставаться самим собой.

— Пошутили, нечего сказать… Ты ничего не знаешь, я ничего не знаю, это у нас с тобой общее. А главное на сегодняшний день, чего мы не знаем, — это не свели ли с постоялого двора наших «полководцев». Рожа тамошнего хозяина мне не понравилась. Видимо, что-то из разряда «рыбак рыбака видит издалека». Пойду-ка я проверю, пока совсем не стемнело.

— Нет. Хватит на сегодня дразнить судьбу. Она этого не любит. Не нужно тебе тащиться через всю деревню. Я сам схожу, если это тебя действительно волнует. А ты отдохни.

Запихивая карту обратно за пазуху, он выбрался из укрывища. Селия осталась сидеть. На ходу он обернулся. Она прислонилась спиной к корню дерева, обхватив руками согнутое колено левой ноги, правая была вытянута. Взгляд был прежний — все та же серебряная амальгама, за которой ничего не просматривалось. Но почему-то теперь его это не огорчало. И он был уверен, что в его отсутствие Селия не сбежит. И было ему от этого хорошо.

Вечер был светлый, ясный, даже люди не смогли его окончательно изгадить. Хотя спать вряд ли придется. В деревне было так же шумно, как и на лугу. Бесконечный галдеж, ругань, хохот, плач. На улицах кучковались солдаты, выглядывали женщин. Но по домам не шарили — очевидно, был приказ сохранять порядок. И порядок сохранялся, относительный, конечно, как всегда. Было много пьяных или просто осовелых.

Трактирщик с трудом узнал его, может, притворно, а может, действительно, но потом согласился послать с ним мальчишку, проверить, накормлены ли лошади. Как ни странно, «полководцев» не только не свели со двора, но и накормили. Бедолаги Гай и Гней, очевидно после скудной кормежки и странствий, не привлекали конокрадов. Вообще-то Оливер не сомневался, что при таком скоплении народа конокрады в Кулхайме есть непременно. Другое дело, что при солдатах, специально высланных против воров, вряд ли кто решит высунуться. Но вот если лошадей примутся реквизировать сами солдаты… а подобные случаи бывали…

Его идиллические размышления на обратном пути о таких милых предметах, как солдаты, лошади, воры и реквизиции, прервались при виде скопления народа и того, кого они окружали.

Точнее, уже — чего.

На мирной деревенской улице лежал человек с проломленной головой.

Человек как человек. Бродячий лудильщик, судя по одежде и орудиям ремесла, вывалившимся из разорванного мешка. Только череп раскроен и…

Недавно Оливер видел убийства и сам принимал участие в них, и это не пробудило в нем никаких особенных переживаний. А теперь при виде этого неизвестного мертвеца, чей мозг смешался с дорожной грязью, тошнота подступила к горлу. Он замер. Услышал удалявшиеся крики на противоположном конце улицы. И голоса:

— Да не знаю я! Нажрался какой-то дряни, из той, что с южных границ завозят. Или нанюхался. Узнать бы, какая сволочь здесь этой дурью торгует…

Самое странное, что человек, от которого исходили эти ламентации, был солдатом.

— И что? Тем временем этот ваш… — стоявший рядом торговец проглотил какое-то слово, — еще с полдюжины людей положит. Взять его надо, пока не поздно.

— Так пытались уже, — протянул служивый, — а он палицей отмахивается. Вон один случайно присунулся под руку — видишь, что вышло. Вон он теперь на луг побежал, конечно, за ним с пяток наших кинулись унимать, только ведь погибать зазря тоже никому неохота, особливо от своего же брата…

Он все продолжал зудеть и зудеть, ему бы в семинарию с такими замашками поступать, а не в карательные отряды, и Оливер почти механически вслушивался в звучание голоса, не слушая речи, как вдруг одно-единственное слово, застрявшее в памяти, заставило его повернуть вспять в потоке слов — с трудом, как по скользкой дороге.

Луг.

«Он на луг побежал…»

Какой-то солдат, свихнувшись от дурмана (Оливер сам вырос на Юге и знал, что творят с людьми тамошние зелья), перешел черту и… всякое бывает после этого. В том числе и неодолимая потребность убивать. И он побежал в ту сторону… вот почему кричали в конце улицы.

Расталкивая зевак, глазеющих на мертвеца, он бросился туда, где вопли затихли, не потому что прекратились, а просто ушли дальше.

— Еще один свихнулся, — сказали ему в след. — Пойдем, что ли, и мы поглядим?

— Чего, покойников не видел? Так вот тебе уже один лежит, готовенький…

— И нехорошо, что лежит,. прибрать бы надо, не по-людски это…

— А ты что суетишься? У него жена есть, пусть она и прибирает.

— Где ж она?

— Да я ее недавно видел, она в деревню к одной бабе пошла, козу, говорит, покупать.

— Ну, насмешил! Козу…

Оливер бежал и даже не пытался отговаривать себя, что все может обойтись. Знал — не обойдется, слишком им везло все время, слишком все шло хорошо, а уж в последний день — просто загляденье…

И он не ошибся. Только все было не так, как он думал. Просто, когда одержимый выметнулся на луг, а беженцы еще не успели понять, что к чему, охваченный бесом убийства мозг почему-то наметил в жертву узкоплечего подростка, прикорнувшего у корней вывороченного дерева.

Что-то странное творилось там. Никто не кричал, не бегал и не бился в истерике. Люди стояли вроде бы в беспорядке среди развороченных временных стойбищ и растоптанных костров. Но из беспорядка этого образовался широкий круг.

В середине его топтались двое. Здоровенный детина, сутулый, длиннорукий, со слипшимися от пота волосами, ежиными иглами торчащими над загривком, и невзрачный парнишка городского вида. Точнее, топтался только один. Другой метался, прыгал, рычал, шипы на его палице со свистом рассекали воздух. Назвать происходящее поединком, схваткой или просто дракой было невозможно. Потому что перерубить рукоять двуручного мэйса или хотя бы парировать его удар можно было только боевым топором или тяжелым мечом, а не просто пехотным «кошкодером». И уж конечно, не в таких руках.

А противник сумасшедшего почему-то не убегал, а топтался кругом, иногда припадал на ногу, и движения меча в выставленной руке были совершенно незаметны, особенно в сравнении с широкими взмахами мэйса, но почему-то каждый раз удар последнего падал мимо головы и осевое острие не вонзалось в беззащитное тело…

И все это Оливер увидел, подбегая, в одно мгновение, потому, независимо от того, что он сейчас чувствовал, — а определить это словами было невозможно, — сознание его вдруг стало холодным и ясным, и восприятие обострилось до предельной точности.

Люди толпились на лугу, и ни один не приближался, и большинство из них были солдаты, которым предписано наводить порядок и препятствовать буйству…

Почему они не застрелят его?

Почему она сама не выстрелила? Ведь у нее всегда арбалет под рукой, почему же она бросила его сейчас?

Палица вновь прошла круговым движениям над головой Селии, и вновь она как-то незаметно ушла от удара. На миг противники поменялись местами, и Оливер увидел лицо, более всего напоминавшее кулак. Очень большой, корявый, сжатый кулак. И глаза с пронизывающими точками вместо зрачков. Снова удар, снова перемена мест — и опять перед ним ссутуленная спина в кожаной куртке и впереди — прозрачно-непроницаемый серый взгляд.

…А ведь они развлекаются. Им страшно, но не настолько, чтобы утратить вкус к развлечениям. Вот если бы этот болван с кошкодером кинулся бежать — тогда другое дело. Тогда бы они подумали о себе. А так, если один противник — сумасшедший, а другой — дурак, отчего бы не поглазеть?

А не стреляют они потому, что он — свой. Сумасшедший, но свой. И пока его оружие обращено против чужого, они его не тронут.

И внезапно его пронзило: Селия тоже это понимает. Вот почему она бросила арбалет. И даже если ей каким-то чудом повезет, и она убьет взбесившегося солдата, остальные прикончат ее.

Есть только один выход — он должен убить его сам. Непременно. Что дальше — не важно.

И он, перехватив свой меч, кинулся вперед, прорывая круг. Но прежде, чем он в несколько прыжков, кажется что-то крича, чтобы отвлечь внимание на себя, успел преодолеть расстояние, произошло следующее.

При очередном замахе Селия вдруг прыгнула и, словно зависнув в воздухе, ударила сверху. Но лезвие не вонзилось в горло солдата, а упало плашмя на голову. Затем рука, словно по инерции, пошла в сторону, повернула назад — и новый удар по голове, на сей раз уже гардой. И — прыжок влево. Шипы мэйса вонзились в истоптанную землю. Подскочивший Оливер оказался рядом с рухнувшим ничком солдатом, повинуясь интуиции, не вонзил ему в спину меч, а наступил на нее коленом и с хрустом завел ему руки назад. Заорал:

— А ну, вяжите его, пока не очухался! Вяжите, дурьи головы!

Теперь солдаты стронулись с места, подбежали к ним. У одного имелась веревка, впору для корабельных снастей, и ею он принялся опутывать своего собрата. Голова оглушенного моталась, он часто дышал, из угла рта сползала струйка слюны. Но кулак, заменявший ему лицо, словно бы разжался. Селия стояла в стороне, цепляя к поясу меч — довольно неуклюже. Оливер подошел к ней, но прежде, чем успел что-либо сказать, их окружили — и солдаты, и беженцы. Благодарная публика.

— Ну, молодцы, схолары!

— Вот повезло, а! Хлоп по башке, и все!

— А мог бы и он тебя по башке… со всем своим железом, как того беднягу…

— А с тем что будет?

— Я почем знаю? Это дело капитана, не мое. Как он решит, так и будет. Скажет: «Зачем мне солдат, который дурь жрет?» — и привет профос и веревка!

— Но я всегда говорил — наши схолары на что-то годятся, кроме как винище хлестать и псалмы петь…

— Ты что, хорошие ребята. Им бы лучше к нам в отряд, чего зря время терять…

Слышался хохот, несколько истерический. Их хлопали по плечам, жали им руки, протягивали плетеные фляги с вином. Потом потащили к костру, уговаривая разделить компанию, и все время повторяя, какие они молодцы.

Как быстро и необъяснимо меняется настроение людей. Только что они были убойным мясом, зверями на травле, ничем. И вот они — всеобщие любимцы, душа-человеки, свои парни, для которых не жаль места у любого костра, лучшего куска и последнего глотка. Чего у нас там? Пиво? Брага? Тащи сюда!

Но, сидя у огня, среди всеобщего гомона, хохота, стонов волынки, Оливер никак не мог забыть того единственного удара, который Селия нанесла в схватке. Со стороны, особливо для неискушенного глаза, он мог показаться неуклюжим, нелепым, случайным. Но в бытность свою студентом в Тримейне Оливер повидал довольно много поединков. Гораздо больше, чем дрался сам. И он знал — подобный прием требует очень большого искусства. И опыта. Немногие столичные фехтовальщики рискнули бы провести этот двойной удар.

А Селия не умела фехтовать. Это он тоже знал.

Случайность? Совпадение?

И меч в ее руке, двигающийся неуловимо, точно живой, точно сам выбирающий время, когда противник откроется, и место, куда ударить.

Во время их учебных поединков Селия ни разу — ни разу! — не сумела преодолеть его защиты и хотя бы коснуться его острием.

Может, потому, что во время учебных поединков ее жизни ничто не грозило?

Он не помнил, как уснул. А когда проснулся, обнаружил, что лежит на земле и голова его упирается прямо в бок Селии, которая сидела, как вчера, привалясь к дереву. Отдернулся, как обожженный. Но она отнеслась к этому совершенно безразлично:

— Проснулся? Давай очухивайся, двигать пора.

Он сел, встряхнулся. Дым прогоревших костров стлался над становищем беженцев. В предутренней мгле их фигуры еле передвигались, точно взрыв вчерашнего неестественного веселья, последовавшего за испугом, отнял у них последние силы.

— Да… пора.

Они встали и пошли на постоялый двор. Собственно, он и один мог сходить за лошадьми, но после вчерашнего боялся оставлять ее одну, а она не возражала.

Плечом к плечу они двигались по деревне. Там уже начиналось копошение. Купцы собирались отъезжать, деревенские принимались за свои обычные труды, солдаты искали, где бы опохмелиться. Их узнавали, окликали, махали руками. Это вернуло Оливера к мысли, на которой он вчера как-то не задержался: его, несомненно, почитали за такого же героя, хотя драться пришлось одной Селии. Он поделился с ней своим недоумением.

— У тебя рожа попригляднее, — буркнула она. Потом добавила: — А если без дураков, ты и вправду уел их сильнее, чем я. Я что — на меня напали, я и отбивалась… А ты сам бросился, куда никто из них не посмел.

На постоялом дворе их также приняли с уважением, и даже с некоторой опаской. Поэтому они дружно поспешили убраться оттуда — еще не хватало, чтоб их боялись.

У заставы слонялись несколько сонных оружных чинов. Хлопали опухшими глазами, перхали и матерились с недосыпу и похмелья, ошаривали повозки побогаче, кого-то попридерживали. Им сказали только: «А, это вы, ребята…» — и пропустили. И все заготовленные Оливером загодя истории остались невостребованными. Оно, конечно, и к лучшему.

Миновав заставу, они шагом выехали из Кулхайма и были уже на повороте к Файту, когда их окликнули:

— Эй, молодые люди!

Оливер в тревоге обернулся. Но это оказался их недавний сосед — торговец. Оливер вчера мельком обратил на него внимание. Это был человек средних лет, очень белесый, издали даже мог показаться альбиносом, на самом же деле был просто чрезвычайно светловолос и светлобров, с выцветшими голубыми глазами. У него была короткая редкая бородка, лицо покрывали бледные веснушки. Сейчас он сидел на козлах своей повозки, уронив поводья. Ладони у него, при весьма не могучем общем телосложении, были большие и широкие.

Поскольку Селия явно не собиралась откликаться, Оливер подъехал к нему сам.

— В чем дело, любезный? — угрюмо осведомился он.

— Меня зовут Вальтарий. Я — торговец.

— Вижу. И что?

— У меня к вам предложение, молодые люди. Вчера я имел счастье заметить, что вы оба неплохо обращаетесь с оружием и не теряетесь в трудную минуту, и, похоже, едете на запад. Прекрасно, я тоже еду на запад. Но я тороплюсь, из-за всех известных событий я и так задержался, мой компаньон в Файте может меня не дождаться. Поэтому я еду напрямик, лесом…

— А при чем здесь мы?

— При том, юноша. В округе сейчас… кхм… беспокойно. И охраняется, по моим сведениям, только проезжая дорога. Вероятность, что патрули будут и на тропах, есть, но она мала. Поэтому я предлагаю вам сопровождать меня до Файта и охранять от возможного нападения. А я вам за это заплачу. Десять серебряков.

Оливер насторожился. Десять серебряных крон были солидной суммой, и если этот человек готов выложить их первым встречным, он либо очень богат — а богачи не ездят в одиночку, либо глуп — а на дурака он никак не похож. Либо действительно очень торопится.

— А вы уверены в том, — спросил он, — что, углубившись в лес, мы не ограбим вас и не заберем все ваши деньги?

— …И не убьете меня, забыли вы сказать, ибо оставлять свидетеля вблизи императорских отрядов крайне неразумно. — Вальтарий усмехнулся. — Нет. Конечно, я мог бы сказать: «Как можно? Такие благородные молодые люди…» Но не скажу. Я не уверен. Но предпочитаю рискнуть. Риск, знаете, входит в нашу профессию.

В этом признании было нечто подкупающее. И все же…

— Я должен посоветоваться со своим другом.

— Разумеется. Но не медлите. Если мы выедем сейчас, то к вечеру будем уже в Файте.

Когда Оливер изложил Селии предложение Вальтария, она спросила:

— А ты сам как думаешь?

— Не знаю. Чем-то смущает меня этот человек…

— Я тоже не знаю. Конечно, нам посторонний ни к чему. И мы особо не торопимся. А с другой стороны, я предпочла бы уйти с большой дороги. И если этот тип знает верную тропу…

— К тому же у нас нет больше денег. Остается милостыню просить…

— Нам с тобой никто не подаст. Половину денег бери вперед.

Вальтарий согласился отсчитать пять монет авансом и одобрительно кивнул:

— Вы, я вижу, весьма практичный молодой человек.

— Не такой уж практичный, — отозвался Оливер. — Я ведь так же не уверен, что вы не заведете нас по своей тропе в логово разбойников…

Вальтарий расхохотался так, что у него шапка чуть с головы не свалилась. Затем, оборвав смех, он сказал:

— Я вам представился.

Намек был более чем очевиден, и Оливер кивнул:

— Я — Оливер. А это — Арм.

— Вот и познакомились. Славно. Он взял поводья, и его крепкий мерин тронул с места.

— Вперед, мои молодые друзья. Я покажу вам дорогу.

Тропа действительно существовала. Она нашлась по левую руку от проезжего тракта, и если бы не Вальтарий, обнаружить ее не удалось бы. И они вновь углубились в лес. Тропа была узкая, и, переглянувшись, Селия с Оливером разделились — она отъехала вперед, он последовал за повозкой Вальтария.

Осень, несмотря на установившуюся погоду, чувствовалась все сильнее в этом смешанном лесу. Все больше золота прибавлялось в еще густых кронах, и утренний туман, несмотря на то что час был уже поздний, казалось, цеплялся за еловые лапы.

— Да, осень, — произнес Вальтарий, словно в ответ на невысказанные мысли Оливера. — Но вообще-то на исходе года здесь не холодно. Настоящей зимы почитай что и не бывает. Во всяком случае, теперь. В прежние времена, говорят, было по-другому. Но про прежние времена много что говорят…

— Вы хорошо знаете эти края?

— Так себе. Конечно, бывал здесь по торговым делам… Я вот удивляюсь, что это вас, книжных людей, занесло в такую глушь?

— Именно потому что книжные. Ищем древние списки с богослужебных книг. Иногда в приходских церквях сохраняются, иногда в монастырях.

— И прибыльное дело?

— Так себе.

Проигнорировав цитату из себя самого, Вальтарий спросил: .

— А что это ваш друг все время молчит?

— Он вообще разговорчивостью не отличается.

— Я это заметил.

Оливер тоже заметил, что Вальтарий излишне разговорчив для человека, который вроде бы боится нападения разбойников, но предпочел оставить это замечание при себе.

— Так вы только богослужебные книги ищете, — продолжал Вальтарий, — или другие тоже?

— Конечно, бывают исключения…

Вальтарий понимающе кивнул, цокнул языком своему мерину.

— Так я и думал. Богослужебные — для отвода глаз, верно? А на самом деле небось разные мудреные свитки ищете, тропами Открывателей хотите пройти…

— Ну уж, лавры открывателей нас не прельщают.

— Не морочьте мне голову, юноша! Какие лавры? Первый раз слышу, чтобы Открыватели Путей пользовались лавром. Конечно, они брали для своих ритуалов разные растения, но лавр здесь просто не растет.

— Открыватели Путей? Не понимаю.

— Да вы что, за дурака меня держите? Мы же совсем рядом с Открытыми землями.

— Уверяю вас, я первый раз слышу об Открывателях Путей. И об Открытых землях знаю только то, что говорят в Тримейне или написано в книгах, — а там, пожалуй, ничего не написано.

— Хм… возможно… Вы ведь и родились наверняка после всей этой заварухи… а я тогда был мальчишкой… Но вы хотя бы слышали про то, что, когда эти земли еще назывались Заклятыми, жизнь там была несколько… сложной?

— Это вы про ложные светила, уходящие дороги, изменения горного рельефа и так далее?

— Ага, значит, слышали. Заметьте, речь шла о Заклятии, а не о Проклятии. И в те поры беглые со всей империи стекались туда, подобно тому как до недавних пор стекались к Эрдскому Валу, — только передвижение по Заклятым землям было трудным. Не зная тамошних правил, можно было проблуждать там всю жизнь и не найти, чего хочешь. Единственно, кто мог ходить там свободно, — это Открыватели Путей, люди с определенными способностями… колдуны, если называть вещи своими именами. Короче, все, кому нужно было пересечь Заклятые земли, нанимали Открывателей.

— А может, они просто морочили людям головы, и «способности» были обычным мошенничеством?

— Может, и Заклятие было просто мошенничеством? Конечно, они наверняка подпускали туману, чтобы в их тайны никто не проник. И уж наверняка они не были праведниками, эти Открыватели. Они брали плату за свою работу, и ставлю голову об заклад, что были связаны с разбойниками. Когда дается такая власть… говорят, они могли смотать дорогу, как клубок ниток, и точно так же размотать ее. Ясное дело, золото текло к ним рекой… А потом Заклятие было снято, и прежние обычаи пали, и Открыватели ушли. Но говорят также, что перед уходом они что-то такое сделали… Еще говорят: «Все пути открыты, кроме тех, по которым ходили Открыватели Путей…»

Вероятно, тема эта очень привлекала Вальтария, он говорил все быстрее, пока лихорадочный тон его не сбился.

— Любопытно, — сказал Оливер. — И вы полагаете, будто мы едем разыскивать клады Открывателей? Увы, мы не ставим перед собой такой цели, верите вы или нет. А опыт учит, что верить нужно не всякой убедительной истории. И даже если она правдива и Открыватели были как раз таковы, какими вы их считаете, что стоило им упрятать свои сокровища от посторонних глаз или вовсе переправить их в другое место с помощью своего дара? Нет, сударь, наши клады иные. Не вполне затертый палимпсест, переложение Евангелия на эрдский, сделанное епископом Бильгой через полтораста лет после Просвещения Варваров, — все, что с радостью приобретут монастырские библиотеки Юга или Тримейнский университет… жития туземных святых или блаженных, неизвестные в столице, или списки латинских поэм… Кстати, есть такая поэма — «Вальтарий, мощный дланью», не приходилось слышать?

И, продекламировав начало «Вальтария», Оливер увел разговор в хорошо знакомую область свитков, списков, манускриптов, разночтений, маргиналий и тому подобного. Вальтарий сам, вероятно, был не рад, что втянул его в беседу, но волей-неволей ему приходилось все это выслушивать. А еще говорят, что от книжности никакой пользы, подумал Оливер. И главное ведь, чистая правда идет как беспардонное вранье… точнее, до недавнего времени это было чистой воды правдой. Но и насчет настоящей цели их путешествия солгать он не мог, потому что сам ее не знал.

Ближе к вечеру они выехали из леса и остановились, осматриваясь. Было еще довольно светло, но небо быстро затягивало, и воздух дышал сыростью. Погода портилась. По правую руку от них высился пологий широкий холм, увенчанный замковыми башнями, серыми и розовыми. Дальше к северу виднелись очертания гор. От замка по холму змеилась тропа, вливавшаяся в проезжую дорогу, как ручей в реку. Впрочем, река здесь тоже была — она огибала низину слева, а на ее берегу размещалась деревня, куда дорога, и вела.

— Почти, добрались, — заметил Вальтарий. Сейчас он размещался на повозке между своими «охранниками». — Это Файт, благодарение Господу. А вы, юноша, на Юге учились обращаться с оружием?

Вопрос адресовался к Селии. Впервые за весь день. Оливер насторожился. Но Селия и бровью не повела:

— Везде, где придется.

— А родом вы откуда?

Такое любопытство было крайне подозрительно, ведь Оливера он ни о чем подобном не спрашивал. Неужели Вальтарий что-то слышал о тримейнской еретичке… или вообще платный фискал?

— Из Тримейна.

Казалось, Вальтарий был вполне удовлетворен ответом.

— А, столица… там и вправду всего и всякого намешалось. А то я удивился. Арм — вроде северное имя, эрдское, а манера драться у вас совершенно южная… Я ведь езжу много, — пояснил он, — и обратил внимание: северянин в драке обычно прет со всей силой напролом, а южанин — нет, он ждет, пока противник откроется, только тогда бьет…

— Напролом, значит, — произнесла Селия тем вежливым тоном, который, как правило, отбивает всякую охоту к продолжению разговора.

— Что ж, едем дальше, — вступил Оливер и готов был уже снова тронуть с места, но торговец предостерегающе поднял руку:

— Э, нет. Вы, похоже, в деревню собираетесь направиться.

— Да, а вы разве нет?

— То-то и оно. Я не в деревню, я в замок Файт, мой компаньон должен там остановиться. Хотя… может, и вы за мной последуете? Вероятно, там примут образованных людей. Я, конечно, имел дело только с кастеляном, но думаю, у владельца замка есть книги…

— Нет, — твердо сказал Оливер.

Селия, склонив голову к плечу, в упор смотрела на торговца.

— Ладно, — сказал Вальтарий, — воля ваша, договор выполнен… не думайте, я сейчас расплачусь!

Он достал деньги, но протянул их не Селии, которая была к нему ближе, а Оливеру — вероятно, из естественной привычки расплачиваться со старшими.

— А здесь мы и простимся. До свидания, молодые люди. Желаю вам найти то, что ищете.

— Вам — того же, — отозвался Оливер.

И Вальтарий покатил прочь от своих недавних провожатых, а они потрусили вниз, к деревне. Оливер отсчитал пять монет и протянул их Селии:

— Вот тебе наши честно заработанные деньги. И попрошайничать не пришлось.

— Угу. Ибо учат мудрецы, что подавать милостыню почетно, но принимать ее — позорно.

— Где ты такого наслушалась?

— Читала.

— Как-то не по-христиански звучит.

— Обижаешь. Комментарий к Талмуду, да еще в переводе с арабского.

— Твой учитель был философ? — осмелился спросить Оливер, после той вспышки ярости в предгорьях не рисковавший расспрашивать ее о прошлом.

На что она ответила только:

— Он был сволочь. Но книг у него было много, и самых разных. Более разнообразных, чем ты можешь представить. Но кое-чего у него не было. «Вальтарий, мощный дланью», умереть мне на этом месте!

— Зря смеешься, такая поэма в самом деле есть. А тебя тоже насторожил этот Вальтарий?

— Он — наблюдательный мужик. Но он не фискал, если ты это хотел спросить. По-моему, за ним самим не все чисто.

— Не стану спорить. — Возразить и вправду было нечего. Но попытку поговорить о себе Селия на сей раз вежливо отвела. — Знаешь, давай-ка поторопимся. У меня такое чувство, что скоро будет дождь.

Дождь и в самом деле пошел вскоре после их прибытия в деревню. Но ни беженцы, ни солдаты — тут Вальтарий был прав — в Файт еще не добрались. Поэтому на здешнем постоялом дворе они оказались единственными посетителями и приняты были радостно. Здешний трактирщик был не без претензий — у его заведения даже вывеска имелась, изображавшая сильно оголодавшего гуся, хотя по замыслу маляра это, очевидно, был явлен лебедь. Похоже, подумал Оливер, он начинает перенимать цинические воззрения Селии на возвышенную символику, вроде определения единорога единорылом… или рогоносцем.

Итак ливень им был не помеха, у них была крыша над головой, тепло и ужин, состоявший из лукового супа и тушеной баранины с морковью. Относительно вкуса Оливер вынужден был признать, что Селия даже в походных условиях готовила лучше. Но привередничать не было смысла, к тому же еда была горячая и сытная. Когда они запили все это горьким местным пивом, уже совсем стемнело. Оставалось только ложиться. Им отвели комнату наверху — их всего-то на постоялом дворе было три. Поднимаясь по лестнице, Оливер чувствовал, как на него наваливается усталость. Уж казалось, с чего бы? Но, видимо, душевное напряжение последних дней давало знать себя. Селия, следовавшая за ним, заперла дверь, стащила с единственной постели одеяло и подушку, бросила их на пол и расположилась у порога, буркнув в назидание: «А ты устраивайся как хочешь».

Несомненно, он должен был возразить. Но глаза уже слипались, и голова была как в тумане. Он вытянулся на огромной постели и уснул.

В Файте они застряли на целые сутки. Несмотря на распространенное мнение, будто сильный дождь не бывает длинным, он стоял стеной, и продолжать путь не было никакой возможности.

Селия спросила у Оливера его карту, перо и чернильницу и сидела за столом в зале, вперившись в исчерканный лист пергамента, что-то мычала себе под нос, ставила на карте какие-то пометки. Оливеру делать было нечего. Он как следует умылся и впервые за долгое время побрился — при их поспешной ретираде из горной долины он этого сделать не успел. Постоял под навесом, посетил конюшню, вернулся. Затем хозяин, оттащив на кухню, где мытарилась то ли жена его, то ли дочь — за слоем жира и грязи разобрать было невозможно, — корзину репы, принялся расспрашивать его, не грозит ли Файту нашествие беженцев. Оливер отвечал в том смысле, что нашествие вряд ли грозит, а вот отдельные путники подойти вполне могут, так же как и патрули солдат, и если покуда не подошли, так это, видимо, из-за дождя. Затем он сам спросил хозяина о том, каковы здесь в округе дороги и селения.

— К северу отсюда только Бастион, — сказал хозяин.

— Почему — Бастион?

— Ну, укрепление там было раньше, еще когда Вал границей был… Тут и другие развалины от крепостей и крепостишек есть, разве не слышали? Недаром же Вал так назывался. Где подо что приспособленные, где мирные люди живут, где беглые… Только если, как ты говоришь, солдаты идут, беглых, конечно, станут выгонять… если найдут. Ах да, Бастион… Это деревня, на развалинах построенная.

— А дальше?

— А дальше Бастиона мы не ходим… места там дурные. Здесь путники больше по проезжей дороге следуют. А она к югу забирает и дальше, по мосту, через Ганделайн, через реку, значит…

— Он целый, этот мост? — вдруг спросила Селия из-за своего стола.

— Это как?

— Ну, он не сломанный?

— А с чего бы ему ломаться? Разве что дождем смоет, так починить — дело нехитрое, или взял топор — и новый навел…

Селия больше не задавала вопросов. И вообще, видимо, потеряла интерес к разговору. Впрочем, и до этого незаметно было, чтоб она прислушивалась, так что доверять впечатлению не следовало.

Затем хозяина позвали со двора. Какой-то мужик собрался забивать корову и пришел спросить, будет ли брать хозяин кровь для колбасы. Трактирщик накинул на голову мешок и вышел — видимо, там были некие свои дела, которые он не хотел обсуждать при постояльцах.

— Так что же случилось с этим Хьюгом Кархиддином? — спросил Оливер, усаживаясь за стол напротив Селии.

Она не сразу поняла, потом усмехнулась, откинулась назад, прислонившись к стене.

— Хочешь восполнить пробел в образовании? Ладно, только петь я тебе не буду, потому как ни голоса у меня, ни слуха. Лучше расскажу. Короче, этот Хьюг положил, как ты помнишь, глаз на чужую невесту и задумал убить соперника. Если бы он, я так понимаю, вызвал его на поединок или просто заколол его из-за угла, его бы не судили. Дело обычное… Но Хьюг решил его отравить. А у нас ведь не Италия, опыта в этом деле никакого… И невеста, «коей разум Господь даровал, что не свойственно девам» — ну, это мы оставим на совести сочинителя, — заподозрила что-то неладное. И когда Хьюг на пиру поднес кубок ее жениху, потребовала, чтобы он первым отпил, «если друг он ему не на словах, а на деле». И тут Хьюг совершает новую промашку — бледнеет, роняет кубок, короче, нарушает первую заповедь хорошего тона: «Воруй, но не попадайся». Окружающие были оскорблены в лучших чувствах, на Хьюга спели «песнь поношения» — знаешь, что это значит?

— Что он публично опозорен.

— Точно. И все отказались с ним знаться, и остался он один-одинешенек…

— А жених с невестой?

— А про них дальше не говорится. Полагаю, у них все было хорошо, поскольку про счастливую семейную жизнь песен не складывают.

— А ведь правда не складывают. Я, во всяком случае, ни одной не слыхал.

— Да ты, по-моему, вообще песен не слыхал. Ты же только музыку слушаешь, сам сказал.

— Нет, в Тримейне… — Он смолк, не зная, стоит ли продолжать.

— Что в Тримейне?

— Когда я там учился, мы часто пели… разные песни.

— Например?

— Только я рассказывать песни не умею. Там и рассказывать нечего… — Он запел тихонько, отбивая ритм костяшками пальцев по столу:

Крест, который я ношу,

Не из серебра и злата.

Участь наша не богата.

Я о многом не прошу.

Крест, который я ношу,

Не железный и не медный.

Не такой я, братцы, бедный,

На углах не голошу.

Крест, который я ношу,

Против прочих тяжелее.

И могильный крест милее,

Но к нему я не спешу.

Крест, который я ношу,

От которого и сгину.

Жизнь моя!

С тобою скину

Крест, который я ношу.

Селия слушала внимательно, но, когда он кончил, потянулась и произнесла:

— И все ты врешь, вовсе это не схолары пели, это ты сам придумал.

Вошел хозяин, отряхиваясь, как собака, с дождя, сообщил в пространство: «Уговорил, скотина!» — и прошествовал в кухню. И это было последнее явление за день.

Вечером, успев отдохнуть, Оливер, когда Селия вновь расположилась у порога, попытался проявить запоздалое рыцарство и заявил, что все, мол, нынче его очередь спать на полу, а ее на кровати.

Ответ был категоричен:

— Что? Так хоть мимо меня никто не проскочит, а тебя оставлять сторожить нельзя. Я же видела, как ты дрыхнешь, — у тебя над ухом в сковородку бить можно…

Вопреки ее суждениям, уснул он не сразу. Этот день — он знал — был каким-то странно, неуместно счастливым в череде других, окружавших его. Но завтра — и это он тоже знал — все изменится. Опять изменится.

В первую очередь назавтра прекратился дождь, и решено было выезжать. Хозяин, правда, кричал, что дорога раскисла, и, коли себя не жалко, лошадей бы пожалели, уговаривал остаться, заманивал свежими кровяными колбасками.

Но они не остались. Запаслись некоторым количеством еды на дорогу, для себя и для «полководцев», которым сутки отдыха и сытная кормежка явно пошли на пользу. И вскоре после рассвета выехали.

— Теперь куда? — спросил Оливер, когда они покинули Файт.

Ответ он мог бы и угадать.

— На север, конечно.

Двигались они медленно, особенно после того, как свернули с дороги на боковую тропу, ведущую, как предположил Оливер, к Бастиону.

Земля была размыта дождем, и лошадиные копыта ступали по ней со смачным чавканьем. С утра держался небольшой туман, но ближе к полудню он развеялся, и стало ясно, даже солнечно, как будто запасы влаги небеса на ближайшее время истощили. Тропа шла через редколесье, где преобладал орешник. Несколько раз Оливер замечал, как с ветки на ветку перепархивают белки. Говорят, что опытный охотник попадает белке в глаз, чтобы шкурку не попортить… Вот ведь паскудство — такой маленькой зверюшке и стрелой в мозг, попробовал бы медведю… Ладно. В любом случае они не охотники, и даже если со временем им придется охотиться, так не на белок же.

Его мысли обратились к Селии, которая ехала впереди. Судьба в очередной раз посмеялась, совершив поворот. Они снова были там же, откуда их сбила неделю назад близость сражения, — ехали в пустынной местности, неизвестно куда и только вдвоем. До этого мгновения непосредственная опасность и окружающие люди, ради которых надо было носить маску, не дозволяли выпускать чувства из узды, предаваться самокопанию. Сейчас же, когда явная угроза исчезла, проклятая слабость, обнаружив брешь, наползала снова, и это было мучительно. Он ни в коем случае не должен доводить себя до такого… как в долине… нет, и даже вспоминать об этом! Путь до Бастиона недолог, кругом опять люди… а там видно будет… Мелькнула даже мыслишка: «А вот теперь, когда никто за нами не гонится, следовало бы нам расстаться…» — и прекрасно знал, что не сумеет уйти, хотя она, возможно, была бы этому рада.

Может быть, все бы изменилось, если бы он сумел ее понять. Но он ее не понимал. Нет, не приступы ярости, не подверженность неожиданной смене настроений… после того, что с ней случилось, это как раз понятно. Но откуда эта несвойственная ее возрасту холодность… нет, не то… слово «расчетливость» было чересчур затертым, но иного Оливер не находил. Вот и Вальтарий говорил о чем-то подобном… правда, он обобщал… А что, если Вальтарий ошибся, а он, Оливер, прав, и пресловутый удар Селии — всего лишь следствие расчета? Она просто ждала, ждала того единственного мгновения, когда можно будет ударить. Но ведь это нечто немыслимое при отсутствии мастерства… и вдобавок не объясняет, как она могла рассчитать еще и силу удара. Словно не человеческий мозг, а счетное устройство Раймунда Луллия…

— Стой, куда?! — Крик обернувшейся Селии несколько припоздал.

Оливер, задумавшись, съехал с тропы, и, поскольку он направлялся прямиком в куст боярышника, доселе терпеливый Гней шарахнулся в сторону, едва не сбросив всадника. Все же он сумел удержаться. Селия смотрела на него без усмешки, ее глаза, как всегда, не отражали ничего, кроме окружающего пейзажа.

— Ты о чем это думал, о новый Сократ?

— О Раймунде Луллии, — мрачно сказал он.

— Это который занялся магией чисел из-за женщины?

— О нем самом.

— Знаешь, мне всегда было любопытно узнать, что стало с женщиной.

— Понятия не имею.

— То-то и оно. — Теперь они ехали рядом, и тон ее был вполне дружелюбен. — Про женщин никто не помнит. Оставим в стороне теологические и философские вопросы, там столько вони, что хоть лопатой разгребай. Но вот ваш брат историк обожает трещать про дела, которые мужчины совершили из-за женщин, не важно, дурные, хорошие ли, а про самих женщин забывает, как о предмете нестоящем.

— Доказательства! — Ему стало весело.

— Ну, скажем… Ты «Иосиппон» хорошо помнишь?

— Естественно. Разумеется, я читал его в переводе.

— Я тоже. Так вот, там есть такая история про братьев-разбойников Анилея и Асинея.

— Которых царь Парфии сделал наместниками Месопотамии? Помню.

— И какая там интрига заваривается из-за коварной красотки, жены Анилея! До чего дело дошло — ужас! Кровь текла реками! Так Иосиф нигде не только не называет эту женщину по имени, но и не говорит, что же в конце концов с ней стало. Я понимаю, что речь идет о событиях государственного масштаба, но как она умерла, можно было упомянуть! Да и как ее звали — тоже, хотя бы для того, чтобы проклясть. Ведь по вине этой тетки погибло больше народу, чем из-за какой-нибудь дурацкой Елены Троянской, которой, может, и на свете-то не было, так, призрак, аллегория!

— Здесь согласен. Но вот, например, Бокаччо же написал «Знаменитых женщин».

— Редкостной дурости сочинение. Да и какой из него, к чертовой матери, историк? Ему бы пособия для начинающих инквизиторов сочинять…

— Ты что, с ума сошла? Какие еще пособия для инквизиторов? Писал человек веселые новеллы…

— Очень веселые. «Гризельда», например. Черт с ним, вернемся лучше к Раймунду с его счетными приспособлениями…

— К Альберту Великому с его рукотворно изготовленной служанкой…

— Не надо Альберта. Остановись на Раймунде.

— Да мне особо нечего сказать по этому поводу. Никогда я подобными материями не увлекался. Ты лучше скажи, откуда ты столько знаешь?

Возможно, на вопрос, заданный как бы в шутку, она ответит. Но она лишь пожала плечами:

— Сама удивляюсь…

Ночевать пришлось в лесу — до Бастиона они так и не добрались. Костер решили не разводить — все равно было бы больше дыма, чем огня. Поужинали хлебом и холодной говядиной, прихваченными на постоялом дворе, запивая все это пивом. Земля была мокрой, поэтому Оливер нарубил веток, на которые можно было лечь. Ему опять было лучше — у него имелся плащ, принять который в качестве постели Селия отказалась. Надо бы ей в Бастионе разжиться еще какой-нибудь одеждой — Бог знает, где снова застанет их ночь…

Они сидели в темноте — теперь темнело рано — на значительном расстоянии, не то что в Кулхайме, когда они инстинктивно искали прибежища друг у друга. Хорошо, что темно, и она не видит…

— Послушай… — Он едва не вздрогнул, услышав ее голос. Это была не ее манера начинать разговор. — Ты говорил о прорывах Темного Воинства в области Вала. Что тебе, собственно, известно об этом?

— Мало, — честно ответил он. — Почти ничего. Так, предположения…

— Пусть предположения. Есть примеры, в которых ты уверен… ну, предположительно уверен?

Он помедлил с ответом. Следовало соблюдать осторожность. Он помнил, чем кончилась их предыдущая беседа о Темном Воинстве. Такое чувство, что эта тема кровно ее затронула… хотя о реальных опасностях, угрожающих ее жизни, говорила бестрепетно.

— Хорошо. Вот одна история. В канонических списках «Крещения эрдов» она отсутствует. Но я ведь ищу неканонические… И встретил два варианта… Кстати, это в опровержение твоего утверждения, что историки никогда не пишут о женщинах… Если ты помнишь, эрды приняли крест в IX-Х веках от Воплощения, точнее время установить нельзя. Первоначальные нравы эрдов отличались исключительной жестокостью, даже для варваров. Но к этому времени — более четырехсот лет спустя после нашествия — их нравы смягчились.

— Ты, между прочим, говорил, что к этому времени эрды и карнионцы уже смешались.

— Я несколько упростил ситуацию. Так было в центральных областях. А на окраинах, в тех поселениях, где эрды жили обособленно, подобное вряд ли могло быть. Хотя, разумеется, влияние Карнионы ощущалось. Возможно, в этом самом смягчении обычаев. Так вот, у эрдов преступника, по тем или иным причинам сумевшего бежать из-под стражи, никогда не преследовали. Считалось, что он достаточно наказан своим изгойством, — жизнь была слишком сурова, да и климат тогда, судя по всем сведениям, был гораздо хуже. Жизнь в одиночестве была ужасна. Так считали эрды во время язычества. Итак, эрды стали отходить от прежней веры. И некое горное селение приняло крещение от миссионера, имя которого нигде не названо. Но «одна отроковица втайне продолжала исполнять поганые богопротивные обряды». И миссионер приказал схватить и заключить ее. «Тогда мать отроковицы, следуя пагубной слабости женской, что низменное чадолюбие превыше спасения души ставит», ночью отомкнула затвор и вывела дочь за пределы селения. И успокоилась, наверное, потому, что по прежним законам беглых не преследовали. Но прежние законы пали… Миссионер, понукаемый благочестивым рвением, отрядил погоню, и беглянку привели обратно. И казнили.

— Ее сожгли? — Голос Селии был лишен всяческих эмоций.

— В одном из списков сказано, что сожгли. Но в другом — а я думаю, он древнее — сказано, что жители деревни забросали ее камнями.

Он сделал паузу, ожидая вопроса. Не дождался.

— И тогда мать казненной, сказано дальше, продала душу дьяволу за возможность отомстить. Позднейший список этим замечанием и ограничивается. А в старом сказано: «Воззвала к демонам сильным, демонам древним, демонам злобным, алчба их ненасытима, жажда неутолима, уродство превосходит все, что глаза в силах вынести, душа человечья им приманка и поводырь». А дальше говорится, что силы сатанинские убили всех жителей деревни. До единого.

Селия в темноте повернулась — слышно было, как хрустнули нарубленные ветки.

— А если все до одного убиты, как же хронист узнал, что именно там произошло? Ведь «не осталось никого, кто мог бы возвестить».

— Сам удивляюсь, — сказал Оливер.

— И ты считаешь, что под демонами разумеется Темное Воинство?

— Похоже… Вряд ли хронист все измыслил — он бы не стал сочинять историю, где Церковь терпит поражение, недаром же этот фрагмент позднее был изъят… А потом, человечья душа, конечно, приманка для сатанинских сил, но с каких это пор им понадобился проводник, то бишь поводырь? Только если эти силы из другого мира. Женщина, не в силах отомстить одна всем жителям деревни, связанным кровью, совершила некий вызов… и, возможно, ей пришлось заплатить за него собственной душой. «Смерть открывает дверь, а жизнь ее закрывает…»

— Возможно, что, если бы моего ребенка убили, я сделала бы то же самое…

— То есть отдала душу за месть?

— За ребенка… Мне кажется, — она говорила медленно, с трудом подбирая слова, — ребенок для женщины и есть ее душа. Без него все остальное не имеет цены — жизнь, спасение, благосостояние… Вот за это вы нас всех и презираете — за низменность нашу.

— Селия, я…

— Речь не о нас с тобой. Кроме того, детей у меня нет, неизвестно, будут ли, и вообще, весь этот разговор представляет для меня чисто академический интерес.

— И где ты набралась подобных выражений?

— От тебя. Ты употребил его на четвертый день после нашей встречи.

— Ну и память у тебя! Немудрено, что ты столько знаешь. Впрочем, сказал же философ, что всякое знание есть воспоминание…

— Да, — сухо произнесла она. — Он это сказал. — И умолкла. Как будто Оливер, неведомо для себя, снова нарушил установившееся между ними доверие.

Поскольку она не собиралась продолжать беседу, после продолжительной паузы он сказал:

— Ладно. Давай спать.

— Я посторожу, — сказала она.

Почему, хотел было спросить он, ведь с тех пор, как они удалились от Белой дороги, этого «спать по очереди» больше не было? Или ему казалось, что не было?

— Лучше я.

Против ожидания, она согласилась:

— Хорошо. Ты первый. Потом я тебя сменю. И вытянулась на своей постели из веток. Он сидел, прислушиваясь, благо ничего не было видно в безлунной ночи. Селия, казалось, сразу уснула. Неприятная мысль: неужели за все время, что они вместе, она спит вполглаза? Или нет, с самого ее побега… сколько времени тому? Но за этот месяц он мог бы сообразить… на что годится со своей преданностью? Дурак — он дурак и есть. Немудрено, что она сразу же согласилась. Первая помощь, которую она от него увидела. Все остальное было только помехой. Не будет он ее будить. Пусть спит до утра.

Напрасно Оливер на это надеялся. Посреди ночи Селия проснулась как по команде. На его протесты зарычала:

— А ежели ты завтра в седле заснешь и свалишься? Он мне еще условия будет ставить!

Это была уже прежняя Селия. Пришлось подчиниться.

Весь день тропа шла на подъем, а к вечеру прибыли в Бастион. Это была странная деревня. Когда-то в незапамятные времена она и в самом деле представляла собой бастион — отчасти вырубленный в скале, отчасти надстроенный сверху. Пограничная крепость, расположенная здесь, была не самой мощной, но достаточной, чтобы гарнизон продержался до прихода войска. А потом граница ушла далеко на юг, гарнизон то ли перевели, то ли забыли сменить, и все понемногу пришло в упадок. Впрочем, названия «странной» деревня вряд ли заслуживала, хотя дома, точнее, халупы и были здесь построены террасами, если бы не здешний постоялый двор, который размещался в бывшей крепости, нависшей над всей деревней.

Будь Бастион расположен у проезжей дороги, заведение могло бы процветать. Но сюда добирались лишь случайные путники, и в качестве гостиницы оно пришло в такой же упадок, как и в качестве укрепления. За десятилетия небрежения большая часть каменных надстроек разрушилась. Единственный сохранившийся ярус, кое-как залатанный камнями и глиной, был приспособлен под жилые комнаты. Внизу, где крепость была врезана в гору, устроили конюшню и погреба. Оливер на глаз прикинул, что эти вырубленные в скале помещения наверняка больше, чем потребно для нужд гостиницы, и, вероятно, во времена усобиц используются местными жителями как убежища. Кто знает, не понадобится ли оно им вскоре, в зависимости от того, как пойдут действия между карательными отрядами и теми, кого они призваны карать? Расспрашивать подробнее об устройстве крепости-харчевни он не стал. Вид у владельца был не располагающий к расспросам. Это был самый угрюмый и самый тощий представитель своего сословия из тех, кого Оливеру приходилось видеть. Кормили здесь, однако, не хуже, чем в гостеприимном «Лебеде», — правда, и не лучше.

Селия спросила у хозяина точильный брус и моток веревки. На недоуменный взгляд Оливера пояснила, что собирается привести в порядок их оружие.

— А веревка зачем?

— С собой заберем. Пригодится, в горах же будем.

Он отдал ей свой меч и стилет и остался сидеть в зале, где пылал очаг, — иначе было бы слишком холодно, — и слушал, как она работает во дворе.

С чего бы это она вдруг озаботилась об оружии? Предчувствие? Или просто сознание того, что им надолго придется уйти от населенных мест?

Так или иначе, работать она закончила, когда совсем стемнело. От усталости, видимо, к беседе не была расположена. Как и в Файте, они заняли одну комнату, хотя могли бы и целый этаж. Даже несколько смешно это выглядело. «Лебедь» хотя бы был небольшой гостиницей, а здесь все-таки целая крепость, и они в ней единственные постояльцы. Постояльцы крепости… не самая лучшая шутка.

Улеглись спать так же, как и прежде, хотя Оливер подумал, что упорное стремление Селии исполнять роль сторожевой собаки при укрепленности помещения и толщине стен доходит до нелепости.

Он ошибся.

Из-за того, что в комнате было весьма не тепло, они спали не раздеваясь, Селия, кажется, даже сапог не сняла. Одеяло Оливер отдал ей, сам укрылся плащом. Подушек здесь не водилось, очевидно, здешние жители придерживались старинных традиций, по которым подушки полагались только роженицам, остальным и полено под голову сгодится (тут, правда, не было и полена). Но он прекрасно уснул и так. Из блаженнейшего этого состояния его вывел такой звук, будто рядом шмякнулся мешок с репой. Он открыл глаза и поначалу ничего не увидел, хотя отчетливо слышал хриплое дыхание, доходящее до шипения, и шварканье об пол.

Приподнявшись и поглядев вниз, он увидел довольно странное зрелище. На полу распластался человек, которого Селия, похоже, успела схватить за ноги, когда он через нее перешагивал. Встать он не мог — она так и держала его, вцепившись воистину, как собака. Но из-за того, что не выпускала его, она сама не в состоянии была схватить оружие, у пришельца же в правой руке Оливер, несмотря на полумглу, разглядел нож, которым он, яростно извиваясь, пытался до нее дотянуться.

Почти не соображая, что делает, Оливер набросил на незнакомца плащ, которым укрывался, — старая как мир уловка в драках. Пока тот путался в плотной матери, Селия наконец выпустила его. Оливер лихорадочно шарил по постели в поисках пояса с оружием, но никак не мог его нащупать. Но неизвестный был быстрее. Он отбросил плащ и ринулся с ножом на Оливера. Он успел вскочить, перехватить руку врага и дать ему подножку. Они катались по полу молча (Оливеру почему-то в голову не приходило позвать на помощь) и с переменным успехом. Противник был не столько силен, сколько ловок и жилист. В какой-то миг он начал одолевать, и перед глазами Оливера блеснуло длинное лезвие. Единственное, что он мог сделать, — это удерживать запястье. Потом нож исчез из поля зрения, и нечто слабо хрустнуло. Освободившись от хватки, Оливер понял — Селия наступила на руку нападавшего сапогом и давила, пока тот не выпустил оружие. Оливер навалился на грабителя — или кто он там был. Селия, уже успев подобрать нож, кинула ему пресловутую веревку:

— На, спеленай его, хозяин, а я пока его вещички посмотрю.

Когда она успела сорвать с пояса грабителя кошель, неизвестно. Поскольку тот уже снова начал брыкаться, ничего не оставалось, кроме как сесть ему на грудь и увязать руки-ноги, как получится. В слабом рассеянном свете можно было разобрать, что это человек еще молодой, среднего роста, рыжеватый, в одежде, нимало не напоминавшей крестьянскую и сшитой из добротной ткани, но сильно поношенной, а местами и просто рваной. Он был в сознании, но не кричал — то ли некого было звать, то ли незачем.

— Почему ты хотел нас убить?

— А пошел ты… — ответствовал пленник и указал, куда. Зубы у него были, несмотря на цветущий возраст, гнилые, и Оливер вспомнил, как в детстве старая тетка его учила: «Будешь ругаться — зубки сгниют». Незадачливый грабитель служил наглядным тому подтверждением.

Селия высыпала из кошеля небогатое его содержимое — несколько медяков, огниво и короткую сальную свечу малоприятного вида. Завидев ее, Селия хмыкнула:

— Можно я его допрошу, хозяин? Я умею…

Оливера удивило вторичное обращение «хозяин», но раз она хочет представить дело так, что он здесь главный, остается только подыграть.

— Ну давай.

Он отодвинулся, Селия высвободила сломанную руку пленника и снова наступила на нее. Тот застонал, в углах его рта блеснула слюна. Он сглотнул ее, дергая кадыком.

— Слушай, хозяин, — осведомилась Селия, — граблю ему дробить или сразу отчалить?

Совершенно неожиданно Оливер услышал собственный голос:

— Лучше сразу режь — зачем ему теперь рука?

— Нет, — хрипло выдохнул пленник. — Не надо.

Селия надавила коленом ему на грудь и приставила нож к «душе» — надключичной ямке.

— Так кто тебя послал?

— Козодой, кто же…

Не дожидаясь вопроса Оливера, Селия пояснила:

— Один из больших парней с Вала — в Кулхайме говорили. Из тех, по чью душу каратели пришли.

— Разбойник? Зачем же нас грабить — у нас денег-то всего ничего…

— Как же! — сварливо сказал пленник. — Взять с них нечего! А карта?! Карта открывательская…

— Нас торговец сдал? — спросила Селия. — Вальтарий этот?

Несмотря на свое печальное положение, пленник хохотнул:

— Да какой он торговец! Наш он… от городских с долей шел… вроде гонца…

— А на кой хрен ему охрана от воров понадобилась, ежели он сам вор?

— Так не от воров! От патрульных! Вас в Кулхайме видели, солдаты об вас хорошо говорили, вот в случае чего ему бы при заставе ваши рожи пропуском бы и послужили. А после… — Его уже понесло, клинок у горла вряд ли мешал ему. — После… как до нас добрался… ну, есть там место… сказывал — можно дело сделать. Говорит — двое, один постарше и с ним не то парень, не то девка, но простые совсем, карту не только что не прячут, а разве в глаза не тычут… Козодой меня и послал, я двинул. И впрямь: идете открыто, в харчевнях дорогу спрашиваете, стоянку я вашу в лесу нашел и дальше уж прямиком. Думал, вы и вправду простые, а вы страшненькие… страшные… ребятишки…

— Здешний трактирщик в деле?

— Нет. Но он смолчал бы… ежели что.

Селия встала:

— И что прикажешь с ним делать, хозяин?

Оливер не знал, как выйти из затруднения. Он сумел бы прирезать грабителя в драке, но сейчас он этого не хотел… несмотря ни на что. Противно было.

— Думаю, гнать его надо в шею. Ты верхами?

— Нет.

— Врет, наверное… — сообщила Селия. — Хотя черт с ним.

— Ладно, ступай к своему Козодою и скажи, что Вальтарий — проще простых. Не знаем мы никаких кладов.

Селия сняла с пленника веревку и швырнула ему кошель:

— На, а шило твое оставлю. Не то порежешься небось…

Оливер поднял грабителя за шиворот, поставил на ноги, тот оказался на полголовы ниже, так же за шкирку вывел во двор, развернул и прицельно дал пинка. Если кто-то и наблюдал за ними, то не показался. Только Селия, стоя в дверях, сматывала веревку. Когда Оливер, возвращаясь, поравнялся с ней, она протянула ему отобранный нож:

— Возьми, не то твой — сущая игрушка.

— Ты сердишься, что я его отпустил?

— Напротив, приятель, напротив… Только давай тоже убираться отсюда побыстрее.

Когда они выехали за пределы деревни, удалились по тропинке до затенявшего ее приземистого холма (Оливеру показалось, что он когда-то служил основанием рухнувшей башне, но, возможно, он ошибался), Селия сказала:

— А теперь — быстро сворачиваем.

— Что ты задумала?

— Как говорил наверняка любимый тобою Сенека: «Если женщина о чем-то думает, она думает о дурном». И он был прав! Хотя бы в отношении меня.

— При чем тут Сенека?

— К черту его, но мы с тобой едем в горы. Мы говорили об этом в Файте, говорили в Бастионе, и все видели, что мы туда направились.

— И что?

— А то, что мы поедем в низину. Всегда считала, что с преступниками общаться легче, чем с Трибуналом, — я же сама преступница, — но не тогда, когда банда висит у тебя на пятках.

— Ты считаешь, что этот парень будет нас преследовать?

— Он-то вряд ли… даже когда очухается…

— Почему?

— Видишь ли, я засунула ему карту в кошель, к мертвой свечке поближе…

— Какой свечке?

— Мертвой. Она из жира мертвеца вытоплена. Это воровская магия, я в своем кабаке про это наслушалась. Зажжешь свечку, и все в доме уснут мертвым сном, грабь — не хочу. Но то ли обманул его тот, кто свечку продавал, то ли мы с тобой к воровской магии не чувствительны. Хорошо, он еще «мертвую руку» не приволок…

— Ладно, так что с картой?

— Она нам не нужна, верно? Пусть они забирают… К тому же там мои пометки, а по ним видно, что мы в горы идем…

— Погоди-погоди. Он ведь не видел, что ты подсунула ему карту. И хорошо, если заметит это по дороге. А если нет? Вернется он к своему Козодою, побожится, что карты не добыл, а потом ее у него найдут. Ты ему все равно что горло перерезала…

— А ты что бы предпочел? — ощерилась она.

— Очевидно, — в задумчивости сказал Оливер, — я должен упрекнуть тебя в коварстве. Но я не буду. Я тоже предпочитаю, чтобы эти бандиты перегрызли себя сами… Наверное, мы ребятишки и в самом деле страшные.

— Раз-го-во-ры! Сама виновата — языком мету. Едем!

Но ехать пришлось недолго. После того как они обогнули холм, им пришлось спешиться. Пробираться верхами по крутому скату, не зная пути, казалось небезопасным. Они осторожно двинулись, ведя «полководцев» в поводу. За спиной у Оливера Селия неожиданно усмехнулась.

— В чем дело?

— Да вот думаю — мужик сам себя перехитрил. Представляешь, каким пропуском послужили бы Вальтарию наши рожи, если бы нас действительно задержали и задумали проверять?

— Верно… Почти жалею, что этого не произошло. Но — почти.

Теперь, когда тень холма перестала загораживать вид, Оливер мог только подивиться, как высоко они забрались всего за пару суток пути. Оставленные ими низины темнели, словно дно морское, а до леса, пока редкого, тоже оставалось еще порядочно. Оглядывая изломанный рельеф, он от души поздравил себя с тем, что изучал историю, а не космографию. По крайней мере, нет причин бранить себя за незнание.

Склон впереди достаточно пологий — поверхность ската нарушала лишь невесть откуда возникшая среди этого галечника невысокая скала, и ниже — несколько жидких кустов. Но Оливер странствовал не первый год и не доверял чрезмерно надежным с виду склонам.

Он обернулся к Селии:

— Подожди здесь. Я спущусь и разведаю, можно ли здесь пройти.

Она кивнула и взяла повод Гнея. Оливер начал боком спускаться вниз, нащупывая дорогу сапогом. Он успел уже достаточно отойти, и казалось, что тропа найдена, когда камни под его ногами точно поплыли, все перевернулось — склон, небо над головой, Селия, державшая лошадей, и осыпь, унося его, покатилась вниз, скользя с мертвенным стуком. Хотя сознание его было парализовано, тело действовало по собственному усмотрению, ища любую опору. И нашло. Галечная осыпь обтекала торчащий корень погибшего дерева, за него-то Оливер и ухватился. Тут сознание восстановилось, и он огляделся. Склон выгибался перед ним, как чудовищное брюхо горы, которое она прятала под одеждой галечника. Любая попытка шевельнуться могла привести к тому, что эта одежда сползет.

Рядом шлепнулась веревка с петлей на конце. Трепыхаясь, как рыба на крючке, он просунулся в эту петлю… в петлю полез… Веревка натянулась.

— Давай, Оливер!

Он был слишком занят, чтобы заметить, что Селия впервые за весь месяц назвала его по имени. Бесполезно, думал он. Селия гораздо меньше и легче, ей его не вытянуть… Но она тащила, тащила изо всех сил… а ведь, насколько он мог судить, чтобы добросить до него веревку, ей пришлось спуститься опасно близко к осыпи… и привязать веревку к седлу она не могла… Но потом дело пошло лучше — он почувствовал это по натяжению веревки. Очевидно, Селия тоже нашла какую-то опору. Когда он прополз еще немного, увидел, какую, — ту самую скалу, что он заметил при спуске. И закрепила веревку там. Теперь он мог ползти, не опасаясь, что стащит Селию вниз. Он полз на животе, пока не почувствовал, что может подняться на ноги, которые, впрочем, подламывались от слабости. Селия рванула веревку на себя, подхватила Оливера за локти и подтянула к себе. Устоять, правда, они не смогли — оба съехали на землю.

— Надо было тебе меня там оставить, — одышливо сказал Оливер, — а то вечно из-за меня одни неприятности.

— Дурак! — сердито выпалила она. И уже без злобы добавила: — Раньше бы предложил, а теперь что, обратно тебя сталкивать?

Они оба расхохотались. Это была почти истерическая реакция на недавнюю опасность, тот смех, который приходит на смену страху. Потому что Селия была испугана, — он это видел, — впервые по-настоящему испугана на его памяти. Сейчас же она, оглядывая его, грязного, пообтрепавшегося после подъема, приговаривала сквозь смех: «Ну ты хорош!» — и вытирала рукавом пот со лба.

Отсмеявшись, Оливер сделал попытку встать — и замер. Уцепившись за край скалы, он увидел вырезанный на ее ребре полустершийся от ветра древний символ — квадрат, вписанный в круг. Знак Четырех Врат.

Скала была не просто скалой. Вросший в склон стоячий камень — свидетельство языческих времен…

Последний раз он видел этот знак в день, когда понял, что жизнь его изменится.

— Ты что уставился, — услышал он голос Селии, — будто призрак увидел?

— Может, и увидел, — медленно произнес он. Селия встала.

— Теперь вперед пойду я, — решительно сказала она. — Я легче, в случае чего…

Он не возражал.

Почти три часа потребовалось, чтобы найти тропу, пригодную для лошадей. И почти весь остаток дня ушел на спуск. Когда они позволили себе стать лагерем, уже темнело. Но место было хорошее. Поблизости звенел катившийся вниз, к реке наверное, ручей. Гай и Гней бродили по еще не совсем пожухлой траве. Это была небольшая впадина, защищенная зарослями орешника, — теперь приходилось хорониться на случай, если ребята Козодоя последовали вслед за своим скорбным рукою товарищем. Пока что, кроме журчания ручья и фырканья лошадей, ничего не было слышно. С вечера подходил туман, от которого Оливер уже успел отвыкнуть, — много ли надо?

Снова туман.

Селия вернулась от ручья — опять умывалась, собственно, ему бы тоже не мешало, пообнимавшись с горой.

— Ты так мне и не ответил, что тебя насторожило у скалы.

Он не видел причин скрывать и рассказал ей о знаке.

— В общем-то ничего удивительного в том, что я его увидел, нет. Укрепления Вала строили карнионцы, а как нам говорят, развалин укреплений здесь предостаточно, кое-что мы уже повидали. Просто перед нашей встречей я был в часовне во имя святого Хамдира Эрдского, вот и вспомнил… этот знак почему-то часто рисуют при образах Хамдира… сомнительного святого, которого, может, и не было никогда, как и той Елены…

— Угу. Надо бы хворосту собрать, костер развести. — Она посмотрела на орешник, но почему-то медлила. — Кстати, святой Хамдир существовал. Только он был языческим святым. Знатным эрдом, перешедшим в карнионскую веру. У карнионцев ведь были монастыри. А тот, в котором он подвизался, назывался монастырем Четырех Врат.

Все это звучало вполне разумно и логично. Если забыть о том, что Селия почти ничего не знала об эрдах и карнионцах. А то, что знала, он сам ей рассказал.

Конечно, это можно было счесть блестящей догадкой. Но только в этот миг, точно бусины, нанизанные на нить, зависли отдельные высказывания и поступки.

«То, что сидит во мне и приказывает убивать…» «Я здесь никогда не бывала… кажется…» «Теперь я начинаю понимать… или вспоминать…» И мастерский удар, нанесенный неумелой рукой.

— Селия, — тихо произнес он. — Ведь твоя цель ко всем обвинениям против тебя отношения не имеет? И к Открывателям тоже? Это как-то связано… с твоей личностью?

Она повернулась, и ему стало не по себе. Непроницаемые зеркала, служившие ей глазами, словно повернулись на оси, и оттуда глянуло на Оливера какое-то привычное, усталое отчаяние.

— Так тебе важно это знать? Изволь…

Так они и не развели костер. Уже стемнело, но я все еще — правда, смутно, как при первой встрече, различал ее лицо.

— По-твоему, я сумасшедшая?

— Нет. Безумна твоя история, но не ты.

— Красно говоришь…

— И ты надеешься… если найдешь тот мост, сумеешь вспомнить?

— «Надеюсь» — неверное слово. Просто я хочу попробовать. «Не попробуешь — не узнаешь», — как говаривали, правда несколько по другому поводу, в «Морском чуде». Может, просто от злости — на Трибунал, на Найтли, на себя… Если бы я была так же умна, как зла, давно бы уже во всем разобралась.

Она умолкла, опустив голову, и он хотел сказать, что то зло, воплощением которого она себя считает, для него представляется абсолютным добром, но не мог — губы не шевелились. Она вдруг встрепенулась, развела руками:

— Понимаешь, вот есть герои. Обязательно герои, настоящие мужчины — они всегда стремятся мир спасти, в крайнем случае по мелочи — государство. А мне вот судьбы мира — как-нибудь сами… Я хочу просто узнать, кто я. Или что я. Жалкая цель, а?

— Не думаю. — Немоту наконец удалось победить. — И может быть, если бы люди больше стремились узнать, кто они, с судьбами мира тоже бы обстояло получше…

— Хорошо. Но это нужно мне. Ты в любом случае не выигрываешь ничего… вот сегодня едва не погиб. Если бы я сорвалась со скалы, я бы знала, что погибаю на пути к своей цели. А ты? Ничего хорошего на моем пути тебя не ждет, уж я знаю.

— Ты знаешь, но не понимаешь. Еще в тот день, когда в деревню пришел конвой с «тримейнской еретичкой», у меня было предчувствие, будто что-то случится… что-то навсегда изменит мою жизнь… и ждал знака. А потом я услышал твой голос. Я еще не видел тебя, но знал, что всюду последую за тобой.

Это было наиболее откровенное признание, на которое он решился за все время путешествия. И следовало идти до конца — но по напряженному очертанию ее плеч, по наклону головы он, даже не видя лица, ощущал волну неприятия, исходившую от нее. Она, не хотевшая знать ничего, кроме правды о самой себе, запрещала ему говорить о своих чувствах, запрещала, не произнося ни слова. И, скомкав фразу, он закончил нелепо и неуместно — настолько, насколько его чувства были неуместны при ее целях.

— Не важно… как бы то ни было, ты ведь убедилась, что я твой друг.

— Друг… У меня никогда не было друзей. «Шлюхино отродье», «колдовское отродье»… Никогда. И я не помню, чтоб это когда-либо меня огорчало. А ты… под видимой мягкостью и сговорчивостью ты всегда делаешь только то, что хочешь. И добиваешься, чего хочешь. Ты — опасный человек. Самый опасный из всех, кого я знала.

Это был уже не просто запрет. Это было обвинение. И он растерялся — настолько это не сочеталось с тем, что он привык думать о себе и слышать о себе — никчемном и слабовольном.

Неужели Селия видит его таким… из-за своей чудовищной подозрительности?

А кому она могла бы доверять, если даже себе не доверяет? Что бы он ни сказал, что бы ни сделал — это послужит лишним доказательством в ее списке обвинений.

Он обречен молчать.

Но не обо всем.

— Тебе бы лучше поспать. Я посторожу, — сказал он. — Да, и вот что — надо бы поразмыслить, где тебе раздобыть теплую одежду. Хоть и не бывает здесь морозов, но кто знает, может, мы будем в пути всю зиму…

— Верно, — сказала она. — Но если деревень больше не будет, теплую одежду придется добывать как и эту.

— А как?

— Иногда ты задаешь удивительно глупые вопросы.

Это снова была обычная Селия, спокойная и циничная, и это его радовало. Лучше пусть этот взгляд остается непроницаемым, чем видеть встающую за ним жуть. Пусть это и чистейшей воды эгоизм.

Тем не менее забыть обо всем, что Селия ему рассказала, он не мог. И всю свою стражу размышлял об этом. Все больше Оливер склонялся к выводу, что «вторая память» Селии есть ложная память, следствие обширного и беспорядочного чтения, пережитых испытаний, но в первую очередь — неестественного воспитания, интриг, а также истерических подначек Найтли. Так называемого «учителя» Оливер заочно возненавидел, в отличие от конвойных, которые были не лучше и не хуже других таких же, а Найтли — имя, конечно, не настоящее, нарочито двусмысленная кличка — был, как и он сам, человеком книги. Так и корпел бы себе над книгами, искал философский камень — чем еще заняты алхимики, у Оливера было представление смутное; Так нет же, мерзавцу понадобилось ставить опыты над живой душой. То, что он был, вероятно, безумен, оправдывает его не больше, чем бешеного пса, стремящегося перекусать всех окружающих. И ведь Селия находилась на его попечении с самого рождения! Неудивительно, что у нее остаются сомнения, чья же душа живет в ней. Будь она послабее, она могла бы слепо в это уверовать… Хотя вряд ли Алиена была порождена исключительно воображением Найтли. Можно посвятить жизнь служению образу воображаемой дамы, но посвятить жизнь отмщению унизившей тебя женщине можно, только если такая женщина существовала в действительности.

И Алиена, вероятно, существовала.

Если ее так звали.

Что за склонность играть именами! Сам он никогда не беспокоился о значении собственного имени, было ли оно дано в честь храбро и глупо сгинувшего в Ронсевальском ущелье пэра Франции или в честь горы Олив, где когда-то звучало моление: «Господи! Да минует меня чаша сия!» Знать он не хотел этих игр. Не потому, что считал их глупыми, а потому, что они были опасны.

Пример был перед ним.

Он с радостью успокоился бы на этой версии. Но…

Разумеется, он слышал о переселении душ, читал пифагорейцев и Платона. Но все эти мистики и философы сходились в одном — душа возрождается вместе с новой сущностью, это столь же естественно и столь же таинственно, как телесное рождение. Но человеческой волей призвать душу умершей, вселить ее в чужое тело?

Он сказал бы, что это полный бред. Но совсем рядом были Открытые земли. Заклятые земли. Где жизнь лишь поколение назад строилась по законам бреда. Здесь господствовали странные силы… «Душа же человечья им приманка и поводырь».

Он вздрогнул. Чушь все это! Селия родилась не в Заклятых землях, а в прозаичнейшем Солаие. Все прочее — домыслы.

Не важно. Он сказал ей, что им, возможно, придется блуждать всю зиму. Но если он был готов принять на веру существование Алиены, в существовании Сломанного моста он более чем сомневался. А это значит, что на поиски уйдет не только зима. Сколько можно искать то, чего нет?

Хоть всю жизнь.

Ну и пусть. А справа от них солдаты, слева — молодчики Козодоя, а вдали маячит Святой Трибунал. Весело, нечего сказать!

Ему и в самом деле стало весело. И легче на душе.

Еще висела утренняя мгла, когда они снова двинулись в путь, — без дороги, без карты, следуя по неразведанной местности вдоль ручья, — иных ориентиров не было. Лес смыкался над ними, все густея по мере того, как они спускались, но сейчас он казался более дружелюбным, чем горы.

— Селия, — неожиданно спросил Оливер, — у тебя бывают предчувствия?

— То есть?

— Ты наточила оружие перед нападением. Ты взяла веревку перед тем, как я упал.

— Нет… — Она помедлила, очевидно, прежнее «приятель» ее уже не устраивало, а называть его по имени она еще не привыкла. — Это у тебя бывают предчувствия. — Веревку я взяла, говорила же, потому что предстояло ехать по горам, и оказалась права. Оружие давно пора было привести в порядок, только случая не представлялось… Но… — Она вдруг помрачнела. Оливер задал вопрос безо всяких задних мыслей, однако вдруг почувствовал, что они там были, и Селия их угадала.

— И еще одно соображение, — быстро продолжал он. — Помнишь, Вальтарий ссылался на кастеляна в Файте? И нас еще туда приглашал? Как думаешь, он просто языком молотил, понимая, что мы откажемся, или кастелян действительно замешан в разбойных делах?

— Не знаю. По правде, я тоже думала об этом. Возможно и то и другое. Если замешан, то помоги Бог владельцу замка, мы уже не поможем. Меня другое смущает — почему бандиты послали за нами только одного человека? Я бы рада поверить, что мы кажемся безобидными, но Вальтарий вроде бы так не считал.

— Возможно, они не собирались убивать нас. Просто обокрасть. Вальтарий, как ты слышала, считал нас излишне простыми, а не безобидными.

— Похоже, мы такие и есть. Излишне простые. Или будем, если поверим, что мы в безопасности.

Но, несмотря на эту предостерегающую ноту, никто не потревожил их в этот день. Все было как в первые дни их совместных странствий, имевших оболочку мирной, почти идиллической прогулки.

Ручей, вдоль которого они продвигались, принимал в себя все новые звенящие родники, — Оливеру, выросшему на Юге, их пение казалось прекрасным, — и превратился в быстрый поток, по которому плыли желтые палые листья. На сей раз на привале они развели костер, чего не делали… Бог мой, последний раз они разводили костер еще до Кулхайма — правда, с тех пор сиживали они и у костра, и у очагов, но это были не их костры и очаги, и Селия сказала: «Давненько я не готовила ничего горячего». Они решили наловить рыбы — крючки у Селии имелись, она смастерила их из обломка шила и иглы, еще когда ехала одна. Для наживки использовали крошки, оставшиеся от взятого в Бастионе хлеба. И все еще сохранялись в котомке у Селии остатки соли и чеснока — подарки хитрого хуторянина.

— Если бы Святой Трибунал хоть что-нибудь понимал, — прокомментировала она их явление из свертка, — тут же снял бы с меня все обвинения. Все бабки утверждают, что нечистая сила не переносит ни соли, ни чеснока.

— А еще железа, серебра и омелы. К чему бы это?

— Насчет твоего сообщения сомневаюсь. Но в любом случае варить из этого суп не умею…

Рыбная похлебка, приготовленная ею, казалась Оливеру такой же вкусной, как грибная. Очевидно, ее треклятый учитель был, помимо прочего, и чревоугодник. Но он не рискнул высказать это вслух. Пусть вчерашний день останется вчера, а Селия — не в меру начитанной и не по возрасту много пережившей девушкой, а не странным существом, причастным запретных бездн. И в этот вечер так оно и было. Они все же были очень молоды и легко забывали. И он забыл за разговорами о том, как когда-то где-то удавалось вкусно поесть и сладко выпить, — а в тот вечер только такие разговоры и велись, такие, как правило, случаются среди голодных людей, но иногда и сытые ими разражаются, в конце концов, воспоминания о говяжьих почках с грибами или бараньей лопатке с красным вином ничуть не хуже воспоминаний о славных сражениях и геройских поединках. Он забыл о том, что затеняло их путь, что милая девушка, столь искушенная в домашнем хозяйстве, вот этими руками, которыми варила ему суп, убила меньше чем три месяца назад полтора десятка человек, причем большинство из них у него на глазах, что не далее как позавчера угрожала еще одному человеку — раненному! — пыткой, и кто знает, возможно, осуществила бы свою угрозу… Потому что тогда пришлось бы вспомнить о своем участии во всем этом, а ему надоело копаться в себе. Хотелось радоваться жизни, пусть радость заключается всего лишь в том, чтобы сидеть у костра, есть рыбу и рассказывать, как ее запекают в родном городе.

Это был хороший вечер. Но сколько бы Оливер ни забыл, об одном он помнил — рассчитывать на то, что такие вечера будут повторяться часто, не приходится.

По разным причинам. Тем больше оснований ценить то, что есть.

Лес становился плотнее, а река — шире. Теперь им порой приходилось спешиваться, спускаясь под уклон, — хорошо, что не прорубаться сквозь заросли. Это их не очень беспокоило ввиду отсутствия опасности. Селия положила арбалет на плечо, готовясь не столько обороняться, сколько подстрелить что-нибудь на ужин, в продолжение вчерашней кулинарной поэмы. И поглядывала по сторонам, стараясь приметить дикую утку, — она видела, что те еще не улетели зимовать.

Но вместо уток она заметила старика.

Они с Оливером шли высоким берегом, но несколько ниже тропа спускалась к самой воде. И там, на узкой полосе галечника, был седой человек с вершами.

Она хотела было окликнуть Оливера, но поостереглась. Старик, — ей почему-то сразу показалось, что это старик, хотя она не видела его лица, — их не замечал. В этот миг Оливер повернулся к ней и сказал:

— Послушай…

Она поднесла палец к губам, но было слишком поздно. Голос Оливера ясно разнесся над рекой, и склонившийся над водой человек выпрямился. И увидел над собой двух вооруженных людей.

Сам он был именно старик, и более всего к нему подходило слово «клочковатый». Серая борода в клочьях, и в клочья же износившаяся одежда, когда-то, похоже, вполне добротная. Несколько мгновений он молча смотрел на них так, что глаза были готовы выскочить из орбит, а потом закричал, да что там — взвыл в ужасе. Оливер неподдельно изумился. Нет, их, конечно, обозвали «страшными ребятишками», но не настолько же! Однако довести до конца это соображение не удалось. Старик попятился, взмахнул руками, точно пытаясь отвести от себя представшее ему зрелище, поскользнулся и рухнул в воду. Течение тут же подхватило и потащило его, и он снова завопил, но теперь с гораздо большим основанием.

— Селия, кидай ему веревку!

— Сейчас!

Чертыхаясь, она забросила арбалет за спину и схватила с седла свой моток. Веревка свистнула в воздухе, но старик отнюдь не проявил той сноровки, как Оливер на осыпи. Более того, он вообще не проявил никакого желания ухватиться за конец, по крайней мере, не предпринимал таких попыток. Между тем, пока он бился в воде, течение волокло его дальше, и длины веревки уже не хватало.

— Бежим!

Они сорвались с места, бросив флегматично фыркающих лошадей. Оливер вскоре обогнал Селию. Ему было неловко — это он виноват, что рот раскрыл не вовремя. Мало того, что напугал человека, а теперь едва не утопил. Припустив дальше, он поравнялся со стариком и бросился в воду, готовый во искупление своей вины принять ледяное купание. Однако оказалось совсем не глубоко. Если бы старик не был так напуган, он мог бы выбраться сам. Подхватив его, Оливер, хлюпая набрякшими сапогами, вылез из воды и поволок старика вверх по обрыву. Старик вроде бы затих, но, когда подоспела Селия, едва не скатился обратно и закричал:

— Это она!

Селия нахмурилась, брови ее сдвинулись к переносице.

Но старик тут же обмяк, пробормотав:

— Нет, не она…

Настороженное выражение с лица Селии не исчезло. За все время, что они странствовали, никто явно не признал в Селии женщину. Вальтарий, правда, догадывался, но и он сомневался. А этот — с первого взгляда… Или он просто видит то, что хочет увидеть?

Старик промок до нитки, а стоит, между прочим, не июль, а конец сентября. Или уже октябрь наступил? Совсем счет времени потерял…

— Надо бы нам его в сухое переодеть. Возьми мой плащ на седле, попробуй его завернуть.

Однако до этого он попытался раздеть несостоявшегося утопленника.

Тот отбивался с яростью, которой вовсе не проявлял в борьбе с водной стихией. При этом его набрякшие лохмотья окончательно расползлись. Господи! Сначала мало что не утопил человека, теперь приходится одежду, может быть последнюю, на нем рвать, а дальше, не дай Бог, руку ему сломаешь…

Селия с плащом молча стояла за его спиной, наблюдая за возней. Наконец, отчаявшись, Оливер прекратил попытки и попросту закутал старика своим плащом поверх мокрого. Все лучше, чем ничего.

— Скажи, почтенный, как ты здесь оказался? Кто ты?

Старик не отвечал. Нахохлившись, он перебегал взглядом с Оливера на Селию и обратно.

— По-моему, он не понимает, — сказала Селия.

— Мне тоже кажется, что он отвык от людей. Может, он в лесу живет? Отшельник какой-нибудь?

— Где это ты видел отшельников в бархате? — проворчала она. — Пусть даже это бархатные обноски. — На такую подробность могла обратить внимание только женщина. — Нет, это больной. Сумасшедший, бежавший из-под надзора.

— Похоже на то… Тем более мы должны его отвезти в безопасное место. Иначе он простудится и умрет… Послушай, где твоя семья? — Это слово не вызвало у старика никакого отклика. — Где ты живешь?

На сей раз блуждающий взгляд приобрел несколько осмысленное выражение, и старик ткнул рукой, которую выпростал из-под плаща, указывая направление. Поскольку ничего там, кроме леса, не имелось, это движение можно было отнести на счет больного рассудка, однако, поднявшись взглядом выше, Оливер дернул Селию за рукав. Она посмотрела туда же, куда и он, — для этого ей пришлось закинуть голову, — и присвистнула.

Пока они шли вдоль реки, то смотрели куда угодно, но не вверх, поэтому ничего и не заметили. А там, за плотным рядом древесных крон, возвышалась башня замка.

Чтобы добраться туда, у них ушел почти целый день. Оливер взгромоздил старика в седло перед собой, точно плененную красавицу, однако надежды на него как на проводника оказались тщетны. Дороги они не знали, двигались напролом, прорубались через чащобы, петляли. Селия откровенно ругалась, но ни разу не предложила плюнуть на все и предоставить спасенного его судьбе, и Оливер был благодарен ей за это. Он не был уверен, что нашел бы в себе силы отказаться. Воду из сапог он, конечно, вылил, но и без того двигаться в мокрой обуви удовольствие маленькое. Хотя, разумеется, старику было не в пример хуже — он и так уже, несмотря на плащ, трясся крупной дрожью, — правда, не жаловался. Вообще ничего не говорил. Если бы не те странные слова, брошенные им на берегу, его можно было бы считать немым.

Наконец выбрались на открытое место, но лучше не стало. Перед ними вставал холм с замком на вершине, а к нему худо-бедно вела тропа. Но холм зарос каким-то колючим и вдобавок разлапистым кустарником, а по тропе мог пройти только один человек, и то с риском оставить половину одежды на шипах.

Оливер в который уже раз спешился. И, проклиная все на свете, и себя в первую очередь, достал меч и стал прореживать кусты, чтобы дать возможность пройти лошадям. Все это идиотическим образом напоминало детские сказки, где герой обязательно прорубается к замку красавицы — если не через полчища врагов, так хоть через непроходимую чащу. И он тоже — хорош герой с непобедимым мечом, только что годится кусты рубить. Не то чтобы ему совсем не пришлось драться в этом путешествии, но меч в этом как-то не участвовал.

Наконец они добрались до вершины холма.

— Пресвятая Дева! — вырвалось у Оливера, когда он позволил себе разогнуть ноющую спину.

Замок, выстроенный из серого песчаника, не мог, насколько Оливер понимал в архитектуре, равняться древностью с бастионом, давшим название деревне. Он был выстроен лет сто, от силы полтораста назад и претендовал изначально не только на мощь, но и на изящество. И вероятно, таковым обладал. Но что с ним стало теперь! Надвратную сторожевую башню затянуло плющом, стены успешно штурмовала ежевика, а противостояла ей лишь мохнатая плесень, во рву, через который был переброшен мост, не было воды, только зеленая тинистая муть, коей и жабы побрезговали бы.

— Похоже, что здесь никто не живет…

— Верно, — отозвалась Селия. — Посмотри на дымоходы — ни одного дымка.

— Это что же здесь произошло? Может, чума была и все, кроме него, — Оливер кивнул на старика, — вымерли?

— Сомневаюсь. Про чуму знали бы в деревнях — ведь замок не вчера заброшен. А ни в Файте, ни в Бастионе разговора об этом не было.

Они все еще стояли в озадаченности, когда раздался скрипучий голос.

— Так это вы? — На сей раз старик обращался к Оливеру. — Вы все-таки вернулись… Я вас ждал.

Оливер поднял руку и дотронулся до лба едва ли не свешивающегося с седла старика. И чуть не отдернул ее.

— Значит, снимаешь? — невнятно пробормотал тот.

— Так я и думал. У него жар, как я ни старался помочь. Да еще и бредит. Путает нас с кем-то…

— Теперь и я вижу, что путает. А то поначалу, когда он кричал, я решила… что он меня узнал.

— Не думаю, чтоб сюда добрались глашатаи из Тримейна, — медленно сказал Оливер.

— Не то. — Ее лицо потемнело. — Это глупо, конечно… но мне показалось… что он узнал во мне… Алиену.

Она вскинула взгляд на старика, но произнесенное имя не произвело на него ровно никакого впечатления. Он жутко щерился щербатым ртом, что долженствовало изображать улыбку.

— Что ж, идем? — спросил Оливер.

— Идем… Только смотри, осторожнее, что-то этот мост у меня доверия не вызывает.

Оливер тоже опасался, что мост прогнил, но тот еще держался. Решетка была поднята, надо думать, уже навсегда, а вот ворота закрыты. Но в них обнаружилась врезанная дверь, куда они и прошли.

И очутились на пустынном дворе, некогда мощеном, теперь же покрытом пробивавшейся между булыжниками упорной сорной травой. И во всем — ощущение заброшенности, гнили, распада.

— Ну и убожество, — буркнула Селия. Устремилась к колодцу, отодвинула крышку. — И как это колодец не зацвел… Хотя это удача, конечно.

Оливер озирался. Да уж, на сказочный замок не похоже. Но если сказка обернулась кошмаром, тут их, по всем правилам, должна была поджидать засада. Что, если старик — из шайки Козодоя? Но эта мысль показалась ему какой-то… отстраненной. Несвойственной. Как бы из чужой головы.

— По-моему, здесь никого нет, — сказала Селия, словно отвечая на его невысказанный вопрос.

— Точно. Даже голубей на карнизах.

— Так это все-таки вы, — прокаркало за ними.

Осматриваясь кругом, они не заметили, как старик съехал с седла. А он съехал, сделал несколько шагов — плащ Оливера, слишком длинный для него, волочился по плитам. Замер, уставившись на них, — тощий, сгорбленный, грязно-седой, с лихорадочно горящими глазами, — на девушку с грубо обкорнаной копной волос, цветом напоминавших мокрый песок, не сильно примечательными чертами лица и очень светлыми глазами без проблеска голубизны и на молодого человека, долговязого, темноволосого, лохматого, горбоносого, с темными же, глубоко сидящими глазами, обманчиво, а может быть, и нарочито неловкого и неуклюжего, — словно старательно сверяя то, что видел, с какими-то вколоченными в его сознание образами. Неизвестно, наложились ли эти образы друг на друга или он просто устал. Глаза у него заслезились, и он протянул к ним костлявые руки.

— Вы здесь… и Заклятие будет снято… — С этими словами он осел на колени и приложился бы к булыжникам двора, если бы Оливер его не подхватил.

— Он уже ничего не соображает, — проворчала Селия. — При чем здесь Заклятие? Его давно сняли, да и не дошли мы до Заклятых земель… то бишь Открытых…

— Открытых… ты и открыла… путь…

— Совсем болен, — заключил Оливер. — Ничего не поделаешь, надо мне оттащить его .внутрь и посмотреть, что можно сделать.

— Привет! Ты не говорил, что еще и лекарь.

— Ну, не совсем. Но когда учился в Тримейне, посещал и медицинский факультет.

— Ладно. А я напою и расседлаю лошадей. И заодно все же проверю, что здесь и как.

Примерно через час Селия выбралась на кухню замка — это, казалось, было едва ли не единственное помещение, которое время от времени посещалось: об этом свидетельствовали сравнительно свежая зола в очаге и покрытая толстенным слоем копоти посуда. Больше ничего особо разглядеть было нельзя — уже стемнело, зато запах… Впрочем, на лестнице замелькал огонек. Это спускался Оливер с лучиной в руке.

— Никого не нашла, — объявила она. — Никого и ничего. Ну и развал! Ну и вонища! А здесь — матушка моя на небесах! Миллион лет, наверное, не мели и посуду не мыли.

— Наверху еще хуже. В спальне у него. И даже не хочу, чтобы ты туда заходила. У тебя и так было в жизни много испытаний.

— Верю, ох верю… И что нас вдоль реки понесло? Ладно, если задержимся, попробую завтра влезть в погреб, посмотреть, может, там что сохранилось.

— Придется задержаться. Он плох, Селия. Сейчас уснул, но что будет дальше — не знаю. Я там буду сидеть. Ты уж поищи на ночь место почище…

— Н-да. Из-за нашего с тобой взаимного благородства ночлег будет на пустой желудок. Ничего, завтра с утра этим озабочусь. И уберусь здесь как смогу. Потому что я, ей-богу, лучше сдохну с голодухи, чем буду есть в таком свинарнике!

Оливер снова выбрался на кухню только после полудня. При свете это обширное помещение разительно изменилось, и, надо сказать, виной был не только и не столько солнечный свет. Каменный пол был вымыт, так же как и длинный дубовый стол. Ставни были распахнуты, но с осенним холодом боролся огонь, пылавший в огромном очаге. Над огнем был подвешен большой медный котел. Водрузившая его туда Селия стояла рядом — отдуваясь, с засученными рукавами.

— Привет, — весело обратилась она к нему. — Как пациент?

— Снова уснул, — пробормотал Оливер. — Атак….

— Ну, давай сюда. Можешь садиться, не страшась приклеиться, и есть, не боясь отравиться. — Она поставила перед ним глиняную миску с вареной рыбой. — Извини, что опять рыба, о другом позаботиться было некогда. Как солнце встало — я тут все драила, порвала пару старых покрывал, все равно они больше ни на что не годились, кроме как на тряпки, сгнили и расползлись к чертовой матери…

— Я там тоже немного прибрался. — Оливер придвинул к себе тарелку.

— Видела. Возвращаюсь с реки — груда мусора во дворе навалена. В окно швырял, верно? Это по-вашему, по-мужски, уборка называется.

— Я…

— Да ладно, сожгу я все это безобразие. — Она уселась против него, наслаждаясь передышкой, вытянула ноги.

— Я только хотел сказать… Да, вот что, знаешь, почему голубей здесь нет? По-моему, он их всех поел. Судя по… хм… останкам наверху.

— Хорошо бы он еще и крыс поел — так нет же… Голубей ему не обещаю, пусть рыбную похлебку ест, тем паче что рыба — из его сетей. Только это я пока и успела — кухню вымыть, хворост собрать и за рыбой сходить. Колодец здешний — это мне просто подарок, если бы еще и воду пришлось от реки таскать, я бы точно перекинулась. Поэтому и пить тебе ничего не могу предложить, кроме воды. Зато воды, как говорится, сколько угодно. Но, кроме шуток, возникла мысль… — Она осеклась. В своем хозяйственном запале она не сразу обратила внимание на немногословие и отсутствующий вид своего сотоварища, который хотя вроде бы и слышал, и рыбу ел, но явно был поглощен чем-то другим.

— Слушай, что с тобой? Ты сам-то, часом, не заболел? Или просто не выспался?

— Нет. То есть я, конечно, не выспался, но не в этом дело. Старик тут говорил в бреду, и я… нет, ты, право, не поверишь. Я и сам не поверил сперва. — Он вздохнул, собираясь с силами, и закончил: — Можешь смеяться, но это место называется замок Кархиддин. А старик — это Хьюг Кархиддин.

Она не засмеялась, но вид у нее был крайне недоуменный.

— Но я ведь думала, что это просто песня! И если что-то было, так в незапамятные времена…

— А я и вовсе узнал о нем от тебя… хотя Кархиддин помечен на картах.

— Погоди, а не может быть такого, что он… ну, как это с безумными бывает… вообразил себя Хьюгом и поверил в это?

— Может, конечно… но я всегда полагал, что сумасшедшие воображают себя героями и властителями, а не злодеями, вдобавок неудачливыми. Но если это правда, то объясняет, почему он живет совсем один, хотя никакой заразы в округе вроде бы не было.

— Но — или я чего-то в вас, дворянах, не понимаю, — «песнь поношения» поется только для равных, и на слуг и крестьян не должна распространяться.

— Верно.

— И кроме того, что он тут вчера лепил насчет Заклятия и Открывателей?

— Не знаю. Я вообще много просто не разобрал из того, что он бормотал. Это же бред все-таки. Но одно я понял определенно — он принимает нас с тобой за… тех. Своего друга, которого он пытался убить, и его невесту. Причем вроде бы осознает, что мы — это не они. А с другой стороны, он как будто ждал, что мы явимся… то есть они явятся — в другом обличье.

— В другом обличье? — Между бровями ее залегла складка. — Что он этим хотел сказать?

— Тоже не знаю. Но если это тебя волнует (он прекрасно понял, почему), могу спросить у него. Только не забывай, что он все равно сумасшедший. И больной.

— Больной сумасшедший, здоровый сумасшедший… — Она провела рукой по лицу. — Бог с ним. Вернемся к делу. Значит, у меня возникла идея. Подогреваю воды побольше и устраиваю стирку. А заодно и баню. Господи, как хорошо-то! Самой мне вон выпал случай искупаться, а одежда с лета не мыта, того и гляди хозяину нашему благообразному уподоблюсь. Я там один гобелен присмотрела, не сильно молью проеденный, сметаю из него что-то вроде рубахи, пока одежда моя сушится.

Возвращение к бездне повседневных забот уводило от опасных догадок, и он мог даже пошутить:

— У тебя тоже своего рода помешательство. На мытье и чистоте.

— Ну, друг, не сидел ты в тюрьме Святого Трибунала — хотя, конечно, все впереди, — а то бы понял. Хочешь притчу? Один мудрец, отправляясь купаться, говорил: «Пойду займусь богоугодным делом». «Как так?» — спросили его. И он ответил: «Даже статуи, подобия человека, надобно мыть и чистить. Насколько же важнее и полезнее содержать в чистоте человеческое тело, сотворенное по образу и подобию Божию!» Нет, честное слово, я бы тех, кто не моется, от Церкви отлучала. А они наоборот… Ладно. Отойдя от высоких материй и возвращаясь к низменным: раз уж мне все равно стирать, я и тебя обстирать могу. Давай свое барахло… В чем дело? Чем я тебя на этот раз смутила или оскорбила?

— Ты не…

— А то я не вижу! Нет, ты мне ответь, что непристойного в моем предложении? Или ничего — а ты просто стесняешься? Одежда грязная? Моя еще грязнее — у тебя как-никак есть сменная, а у меня нет.

— Я… — Ему и в самом деле было стыдно, страшно стыдно, и он не понимал, почему, обстоятельства ведь были совсем другими, чем тогда, в долине. — Ты не должна… ты не обязана… прислуживать мне.

— Ах, вот как ты это понимаешь! Тогда почему же тебя не смущает, что я всю дорогу на нас двоих готовила? Это ведь тоже служба. Конечно, чтобы тебя утешить, я могла бы сказать, что я люблю стирать, просто обожаю, но нет, я вовсе этого не люблю, как не люблю готовить или чинить одежду — кстати, твою не только постирать, но и зачинить бы не мешало, — мыть посуду и полы и так далее, но я умею это делать. А ты нет. Хотя, извини, умеешь, но хуже, чем я. Поэтому работу, которую за меня никто не сделает, я буду делать сама, и без всякого принуждения. А ты выбирай — забыть о моих низменных , служанкиных речах или все же отдать мне свою одежду, а может, и не только свою, но и пациента — ты ведь на себя обязанности взвалил погаже моих… Можешь это сделать, когда я уйду отсюда. Воду для мытья я тебе оставлю. Все! Разговор окончен. Поел? А теперь двигай. А я займусь богоугодным делом!

Они никогда больше не возвращались к этому разговору, только однажды, во время их обычных бесед на кухне, он позволил себе остроту не лучшего качества:

— И при таком-то красноречии, как ты не смогла уболтать Святой Трибунал?

Против обыкновения, шутку она не поддержала, ответила серьезно:

— Я бы их уболтала, если бы они слушали, что я говорю. Но ведь что бы я ни сказала и ни сделала, я была заранее виновна, Оливер…

А одежду — свою и старика — он ей тогда принес. И вправду выбрал время, когда ее поблизости не было. С удовольствием вымылся и побрился. И решил, что неназванный Селией мудрец был, безусловно, прав.

Селия с яростью перестирала все, что могла, и вывесила для просушки на окнах — дни установились сухие и ясные, из-за чего со стороны было похоже, что замок капитулирует. Впрочем, завоевательница уже вошла внутрь, не встретив сопротивления, и установила свои порядки. Помимо приготовления еды и стирки, она наводила чистоту где возможно, все сгнившее и рассыпавшееся в прах с триумфом сжигала во дворе, в том числе и превратившуюся в труху солому, которой здесь раньше кое-где для тепла были присыпаны полы. Взамен она притаскивала охапки веток из леса или пучки высохшей нескошенной травы. Когда больной, казалось, чувствовал себя лучше, Оливер присоединялся к Селии. Вместе они обследовали замок. Спустились в погреб, где нашли несколько еще не испорченных крысами мешков с ячменем и пшеницей, и это, конечно, оказалось подспорьем в хозяйстве. Но большей частью осматривали сам замок, когда-то, видимо, далеко не бедный, и внутреннее его убранство, как и застройка, вероятно, было приятно глазу. Но это было когда-то. Теперь все было изъедено жучком, пылью, выцвело или осыпалось. Оливер по привычке искал книги, но их не было, даже Часослова, имевшегося в каждом дворянском доме. Может быть, раньше он и был, но тлен погубил его. Они проходили по темным комнатам, поднимались по спиральным лестницам. Однажды наткнулись на забитую дверь. Но отсыревшие доски легко отдирались. Странно, но забитой оказалась дверь в часовню. Здесь Оливер тоже не нашел для себя ничего любопытного. Часовня как часовня, только запертая, и распятие там отсутствовало, что, конечно, уже само по себе есть грех, но, если некому служить… Они оставили дверь открытой. Со стен на них смотрели выщербленные гербы, лысеющие восточные ковры (возможно, предки хозяина участвовали в крестовых походах, но, скорее всего, ковры были куплены на ярмарках в Тримейне), ветхие гобелены, на которых единороги (единорылы) склонялись перед изогнувшими стан белокурыми красотками, рыцари осаждали нечто, навеки скрытое огромной прорехой, путники ехали к некой выцветшей цели. Из одного такого Селия, как и грозилась, соорудила себе нечто вроде платья и носила его, чтобы дать отдых свой заслуженной одежде. Это было странно — видеть ее в платье. Хотя ничего удивительного тут нет и быть не может, говорил себе Оливер, до нынешнего лета она всегда носила платье, и метла и сковородка были ей привычнее, чем меч и арбалет. Она и волосы, должно быть, в косы заплетала…

Но ведь полюбил-то он ее совсем иной. Коротко остриженной, в мужской одежде, с оружием в руках.

Что же, убийца милее ему, чем хозяйка дома?

Глупости! Его любовь сильнее внешних перемен, он будет любить ее всегда, в каком бы облике она ни предстала перед ним, — возвышенном или пошлом, опасном или полным слабости…

…Даже тогда, когда она изменится настолько, что перестанет быть собой и от нее останется лишь оболочка?

Он не хотел думать об этом. Тем более, что этого, возможно, не будет никогда. Да и об отъезде речи пока что не было.

Кроме того, Селия не насовсем забросила прежнюю одежду и оружие. Нужно было есть, и, желая разнообразить рыбу и кашу, она уходила в лес, чтобы подстрелить зайца или глухаря, что ей нередко удавалось. А Оливер оставался со стариком, который оказался Хьюгом Кархиддином. Но Оливеру почему-то не хотелось называть его так.

Они сидели, как всегда, на кухне. Селия потрошила невинноубиенного зайца и рассказывала, вдохновленная этим занятием, очередную байку, заимствованную на сей раз не из книг.

— Ходил к нам в «Морское чудо» один мясник. То есть по виду это был не мясник, а какой-нибудь трубадур или ангел с витража — белокурый, кудрявый, глаза голубые, ресницы длинные и так далее. Красавчик, одним словом. Но он таки был мясником и обожал свое занятие, только о нем и говорил. Девицы, надо сказать, при нем млели, и одна служаночка помоложе всячески с ним заигрывала. И как-то при этом дерни черт ее спросить, как бы он ее оценил — с точки зрения мясника. Ожидая, наверное, услышать что-нибудь вроде «лакомый кусочек» или что-то подобное, что в таких случаях полагается говорить. А красавец поднимает свои голубые глаза, осененные длинными ресницами, смотрит на нее проникновенным взором и начинает: «Весу в тебе, на глаз, столько и столько фунтов. Волосы, кожу долой — останется столько-то. Да кости, хрящи и сухожилия, которые, конечно, могут пойти в дело, но добросовестный мастер их не оставит, потому убираем еще столько-то…» Короче, всего, что он говорил, я повторить не в состоянии, заняло это не меньше получаса, а может, и поболее, но это, скажу тебе, была поэма! И по ее окончании девица, совершенно ошеломленная, уползла на кухню, где потом шарахалась от одного вида сырого мяса, и если раньше красавец имел шансы подержаться за ее сочные части, то после ему такого случая не представилось.

Она поставила мясо тушиться, вытерла стол и села напротив Оливера.

— А теперь твоя очередь. Я устала молотить языком в ожидании, пока ты что-нибудь расскажешь. Или ты чувствуешь себя кем-то вроде исповедника?

— Ты скажешь! — Его почему-то передернуло от этого сравнения, хотя, если вдуматься, она была не так уж не права. — Но… я хотел бы рассказать тебе более связно, чем он… только, наверное, не получится. А дело в том, что, хотя твоя песня говорит правду, она говорит не всю правду. Видишь ли, эта женщина, из-за которой Кархиддин сбился с пути истинного… не знаю, как ее звали, но он называет ее то Виола, то Венена…

— Ничего себе!

— И важно, это, скорее всего, прозвища… слишком много прозвищ… Извини, я отвлекся. Так вот, она была Открывательницей Путей.

— Еще того не легче! А он… ну, жених?

— О нем старик почти не говорит, даже имени… может быть, стыдно ему… сказал только, что они вместе служили на южной границе… Он все больше о ней, о женщине… кстати, он сказал, что она тоже носила мужскую одежду, ездила верхом и у нее было оружие…

— Поэтому он нас и спутал.

— Надо полагать… А приехали они сюда из Заклятых земель. Тут я тоже еще не во всем разобрался, но о многом песня умолчала или просто не знала…

— О, черт… Заклятые земли… женщина с оружием и воин… Оливер, ты не мог бы как-нибудь выудить из старика имя этого воина?

— Зачем тебе это?

Он уже знал, о чем она думает, когда на лице у нее появляется такое мрачное выражение.

— Просто мне пришло в голову… а если это были Алиена и Найтли?

Он хотел было дотронуться до ее руки, но вовремя остановился.

— Селия. Во-первых, даже если я и узнаю его имя, это нам ничего не даст. Когда Найтли был воином, его наверняка звали по-другому.

— Это не довод…

— А во-вторых, одна из редких вещей, о которых старик высказывался определенно, это время, когда все произошло. Он сказал: «Шесть лет спустя после Большой Резни».

— Получается — тридцать лет назад. А Найтли сказал, что Алиена умерла сорок лет назад…

— Вот видишь? Разница в десять лет. А кроме того, было бы слишком много совпадений. Мало того, что мы повстречались с Хьюгом Кархиддином, так еще сразу найти следы Алиены? Не верю я в такое стечение обстоятельств.

— Ну, с Хьюгом — это не совпадение. Мы же знали, что замок существует. Собственно, я и песню вспомнила после того, как ты мне его на карте показал. Но в общем ты прав. Значит, это были не они. Десять лет…

— После чего получается, что Хьюг Кархиддин — не такой уж старик, каким кажется. Ему и шестидесяти, наверное, нет.

— Выходит, Найтли гораздо старше его — ему ведь под семьдесят… Да, Найтли, Найтли, Найтли… Напрасно я его Альбертом Ничтожным обозвала. Он скорее Раймунд Луллий наоборот. Помнишь наш разговор? Оба подались из рыцарей в чернокнижники, и оба из-за женщин. Только один из любви, а другой из ненависти.

— И оба не достигли того, чего искали…

— А вот это неизвестно, — сказала она. — Хотя бы в последнем случае.

— Так вернемся к Хьюгу Кархиддину. Я надеюсь получить от него кое-какие полезные сведения. Относительно Закрытых земель. Ведь он знал, что там происходило до того, как Заклятие было снято.

— Да, конечно, — рассеянно произнесла Селия.

Оливер не был уверен, что ему удалось отвлечь ее от мыслей об Алиене.

Но, как бы то ни было, уезжать они по-прежнему не уезжали. Похоже было, что им придется здесь зимовать. Правда, холоднее не становилось. Видимо, Вальтарий не солгал хотя бы в одном — настоящей зимы здесь не бывает. Но даже и такую зиму лучше проводить под крышей.

Все, казалось, забыли о них или потеряли след — разбойники, солдаты, Священный Трибунал. Поверить в это было бы слишком опасно, но возможно. Если сюда тридцать лет никто не совался… Селия, правда, выражала сомнение, что Хьюг Кархиддин мог прожить один все тридцать лет, независимо от того, когда он сошел с ума — сразу же после своего неудавшегося преступления или за неделю до их прихода. Ведь он не пашет и не сеет и, понятно, не торгует, а охотой, конечно, прокормиться можно, но не тридцать же лет на одном и том же месте. Он бы просто умер с голоду. Возможно, соглашался Оливер, когда дворяне подвергли его остракизму, с ним оставались слуги, которые собирали оброк с подвластных Кархиддину крестьян, — отсюда зерно в подвале, — но годы шли, слуги умирали, другие не заступали на их место, а сам хозяин не хотел или отвык общаться с людьми и, оставшись в одиночестве, постепенно одичал, но произошло это в последние несколько лет…

Старик явно выздоравливал — не рассудком, но телом, однако вниз спускаться не хотел. Оливеру казалось, что он боится встречи с Селией. Что ж, если он отождествляет ее с той женщиной, что волей или неволей погубила его жизнь, это можно понять. Поэтому приходилось сидеть с ним и слушать.

Старик никогда не говорил о своей жизни после «песни поношения». Похоже, для него все кончилось тем покушением. О нем он тоже не говорил, а вот о событиях, прямо или косвенно с ним связанных, — постоянно. Причем предугадать, что он сочтет связанным с тем событием в тот или иной раз, было невозможно. Оливер почти перестал слушать его. Но однажды пришлось не только прислушаться, но и поделиться с Селией.

— Знаешь, он сегодня все время говорил о Заклятых землях… и об Открывателях… причем такое, чего мне раньше слышать не приходилось. Впрочем, хотя легенды о Заклятых землях распространены по всей стране, об Открывателях я до встречи с Вальтарием не знал.

— Я тоже.

— А поскольку Вальтарий — лжец, он вполне мог солгать и об этом. Но старик тоже говорит о них, и вполне уверенно… правда, утверждает, что воочию из Открывателей видел одну тебя… то есть ее, ту… но слышал и раньше. И вот что он сказал: «злые места»… возможно, то что я называл «прорывом Темного Воинства»… в Заклятых землях меняли свое расположение. На его памяти такое случилось перед снятием Заклятия — и это было не так уж далеко, если знать дорогу и идти с Открывателем, — если не считанные дни, то недели точно. А раньше — севернее…

— Раньше — это когда?

— На этот вопрос он был не в состоянии ответить. Что-то лепетал, потом спросил, зачем мы туда идем. Я сказал: «Мы не ищем кладов». А он ответил: «Там нет кладов, туда никто за кладами и не ходил, и ты тоже. Туда ходили искать зло и свободу. И раз ты с ней, ты их найдешь». Я спросил: «Из-за нее?» Он ответил: «Из-за того, что вас двое».

— И что это значит? Мы должны преуспеть, потому что нас не трое и не четверо? Или потому, что мы — мужчина и женщина?

— Я пытался выяснить. Но осмысленного ответа не добился.

Селия уселась на стол:

— Бред какой-то. Впрочем, помешанный и не обязан изъясняться ясно. Хотя что-то в этом есть. Та женщина и ее спутник пришли из Заклятых земель… а еще раньше там побывали Алиена и Найтли… зло и свобода… зачем их искать? Я и так зла и свободна. В отличие от тебя.

Он ничего не ответил на последнее утверждение.

Сказал:

— Может быть, речь идет о большем зле и большей свободе, чем те, о которых мы с тобой имеем представление.

— «Я думал, вы простые совсем», — сказал один грабитель и признал, что ошибся.

— Надеюсь.

— На большее зло? Извини, — она махнула рукой, — я не хотела тебя обидеть.

— Ты не можешь меня обидеть, — пробормотал он и пожалел об этом.

— Что, недостойна? А мне наплевать. Какая есть. Манерам не обучена. Многому обучена, но не манерам.

— Ты не так поняла…

— И дурная заодно? Что с бабы взять?

— Не надо… я же вижу, что ты нарочно пытаешься меня разозлить.

Она тут же прекратила огрызаться, ограничилась только замечанием:

— В следующий раз постараюсь, чтобы было не так заметно.

Некоторое время они сидели молча — он за столом, она на столе, не глядя друг на друга. Селия первая нарушила молчание:

— Свел бы старика вниз, что ли. А то держишь его наверху, как в заточении. Может, толку больше будет.

Оливер не знал, чем было вызвано это предложение, — стремлением загладить грубость или желанием выжать из старика побольше об Открытых… а для того все еще Закрытых землях? Может быть, она и права. Но если это попытка извиниться…

Однако, прежде, чем он успел что-то ответить, Селия, бросив: «Ладно, поговорили», соскочила со стола, цапнула из угла деревянную бадью и покинула кухню. Подойдя к окну, он увидел ее у колодца. Опять затеяла стирать что-то или мыть. Просто болезнь какая-то. Хотя говорили уже об этом. И в самом деле пора сменить тему.

И все-таки Оливер опасался, что Хыог Кархиддин учинит припадок или какое-нибудь буйство, когда свел его за руку вниз. Не особенно, впрочем. Был уже на их пути такой буйный припадочный, что после трудно опасаться чего-то в этом роде.

Хьюг стоял посреди кухни, озираясь. Какой он ни есть, а, несомненно, заметил произошедшие здесь перемены. (Собственно, кухня была сейчас самым обжитым местом в замке. В других помещениях Селия тоже что-то делала, какую-то комнату приспособила себе под жилье, но кухня казалась уютнее других — может, потому, что они постоянно тут сиживали, а может, просто из-за огня в очаге.) Осматривался, и во взгляде его читалось некое удовлетворение.

— Конечно, конечно, — пробормотал он. — Я так и думал…

— Что он думал, прах его побери? Что мы придем и наведем здесь порядок?

Это Селия вошла с метлой в руках. Поставила ее в угол.

Хьюг взглянул на нее и попятился.

— Привет, почтенный хозяин. Не бойся, я не улечу, — заявила она. Не дав Оливеру вклиниться, добавила, вытирая руки о вывешенное у очага полотенце: — Вот что, господа мои и нахлебники. Садитесь за стол, буду кормить вас обедом.

Поскольку Хьюг на двигался, Оливер взял его за плечо, подвел к столу и усадил. Старик покорно повиновался. Селия расставила миски и принялась разделывать жаркое из птицы. Оливер едва не спросил, какой, но это был явно не голубь. Хьюг не сводил глаз с ее рук, орудовавших ножом. Может, и впрямь боится? А ведь он не видел, как Селия обращается с оружием. Да, но он, верно, видел, как с ним обращается та женщина.

Они молча принялись за еду. Через некоторое время Селия спросила:

— Хозяин, а ты сам бывал в Заклятых землях?

Старик не ответил, хотя, безусловно, расслышал вопрос. Оливер повторил его. На сей раз ответ последовал:

— Нет. Никогда. Зачем?

— В самом деле, зачем? — фыркнула Селия, на что старик снова никак не среагировал.

— Но Заклятия же больше нет? Путь открыт? — спросил Оливер.

— Конечно, путь открыт, а Заклятия там. больше нет.

— Если его нет там, то где же оно? — Теперь уже Оливер не дал Селии вклиниться, поняв, что по каким-то своим причинам старик не хочет разговаривать с ней.

— Зачем ты спрашиваешь? — проскрипел Хьюг, отодвигая миску. — Ты же знаешь. — Он перевел взгляд с Оливера на Селию. — Кому знать, как не вам!

— Напомни мне, что я знаю.

— Здесь, конечно. И вы наконец его снимете.

— Нету здесь никакого Заклятия, — вмешалась все же Селия. — Если, правда, не считать Заклятием горы грязи, которые я отсюда выгребла.

— Почему ты считаешь, что мы в силах снять Заклятие? — продолжал Оливер. — Мы не колдуны, не маги, даже не Открыватели. Просто путники, случайно попавшие сюда.

— Кому же под силу снять Заклятие, как не тому, кто его наложил?

— Ты ошибаешься. На тебя никто не накладывал Заклятия. Это «песнь поношения», в ней нет ничего сверхъестественного.

— Нет, — упорствовал Хьюг. — Вы могли. Только вы могли. Вы сняли Заклятие оттуда, — он ткнул костлявой рукой в сторону, где, по его разумению, находились Открытые земли, — и перенесли его сюда.

— Еще того не легче, — сквозь зубы прошипела Селия.

— Вот видишь, — тихо сказал ей Оливер. — Он все воспринимает с этой точки зрения. Те люди, что смогли поломать его жизнь, по его мнению, были способны сотворить что-то и на Заклятых землях. Его не переубедишь.

— А если это правда? — мрачно осведомилась Селия. — Время-то совпадает. Заклятие было снято, как ты сам говорил, лет тридцать назад. Причем никто не может объяснить, в чем это заключалось.

— Зло было убито, — произнес Хьюг. — В одном месте убито, в другом родилось. Я не виновен!

— Угу. Мы все ни в чем не виновны, потому что Ева очень любила кушать яблоки. И, в отличие от Адама, который наверняка все сожрал бы один, не жадничала.

— Ты признаешь. — Это были первые слова, которые Хьюг обратил непосредственно к Селии. Потом встал и вышел.

Оливер вскочил и выглянул посмотреть, куда тот направился. Убедился, что к себе в спальню, и вернулся назад.

— Какое гостеприимство… и благодарность. — Селия собирала со стола.

— Да ладно. — Оливер махнул рукой. — Он болен.

— И до каких пор ты намерен с ним нянчиться? По-моему, телесно он вполне оправился. А умственно ты его вылечить не в состоянии. И никто не в состоянии.

— Я понимаю. И это он тебе предстал еще не в худшем виде. Но знаешь, мне его жаль.

— Мне тоже. Если бы он страдал за дело, он бы, наверное, не так мучился. Но пострадать за преступление, которое не сумел совершить, — вот что, наверное, особенно грызло его все эти годы…

— Мне как-то не приходило в голову взглянуть на это дело с такой точки зрения.

— Может, и ему тоже. Не у всех же такое извращенное сознание, как у меня. — Она снова знакомо нахмурилась, потом стала складывать посуду в бадью. — Но все же пора тебе перестать торчать при нем неотлучно. А то что он будет делать, когда мы уедем?

— Мы уедем… — В последнее время вопрос об отъезде ни разу не поднимался, и Оливер был совершенно уверен, что Селия смирилась необходимостью провести зиму здесь. — Конечно, — быстро сказал он, понимая, что в случае промедления последует: «Или я уеду».

— Ты там будешь ночевать? Или я тебе комнату приготовлю?

На сей раз с ответом он помедлил:

— Приготовь.

Ночью он почти не спал. Как-то разом обрушились все мучения, которые он, казалось, сумел преодолеть за то время, что они с Селией были наедине в дороге. Вот пока они ночевали рядом на земле, это его не смущало (ну, почти), а теперь, когда между ними было две стены и десяток шагов, — мысль неотвязная, как зубная боль…

И что самое глупое — он, как тогда в долине, вовсе не был уверен, что она отвергнет его притязания. В самом деле, во многих отношениях она вела себя с ним более чем откровенно, и ее сегодняшнее приглашение переехать вниз могло означать (и не впервые) явное предложение… Но и в том, что это именно так, он тоже не был уверен.

Боже, и такое ничтожество, такого слюнтяя она еще называла опасным человеком!

И тут ужасная мысль пришла ему в голову. Что, если она принимает его за мужчину, который, мягко говоря, не любит женщин? Что она привлекла его тем, что похожа на юношу, и он шарахается от нее, как только она напоминает ему о своей женской природе? Проклятие, и ведь он сам дал ей к этому повод! Он вспомнил, как убежал от нее в долине, как отскочил после ночлега в Кулхайме, как по-дурацки вел себя здесь… Но причина-то была совсем другая! Полностью противоположная… Единственным верным способом доказать ей, что она ошибается, было прямо сейчас встать, пойти к ней и… это… доказать…

А если ей ничего подобного и в голову не приходило? Нет, право, напрасно она говорила про свое извращенное сознание. Если у кого-то из них и впрямь извращенный образ мыслей, так это у него.

Но даже если он и пойдет к ней, и она его не оттолкнет… в этом будет что-то неправильное… из-за того, что это произойдет здесь… в замке, хозяин которого когда-то едва не убил человека, за коего теперь принимает Оливера, из-за женщины, за которую принимает Селию. Может, Хьюг Кархиддин именно этого от них и ждет? Может, как раз под этим он подразумевает «снятие Заклятия»? И не случайно ли Селия сегодня упомянула об отъезде?

А может, хватит находить всяческие объяснения собственной нерешительности?

И снова они сидели на кухне — втроем. Уже не в первый раз. Мужчины за столом, Селия в углу что-то шила. Хьюг пристально следил за движениями ее рук, как и в первый день, когда он спустился на кухню, будто ее руки были какими-то заморскими животными, к виду которых он не мог привыкнуть. Так за ним повелось: с Селией он по-прежнему не разговаривал, но к присутствию ее относился настороженно.

— Я вот думаю, — сказала Селия, откладывая шитье, — может, нам с тобой на большую охоту пойти? Запастись мясом как следует? Я заметила — здесь олени есть.

— Попробовать можно… Хотя подстрелить оленя мы подстрелим — дурацкое дело оно нехитрое, — а вот разделывать? Здесь у меня умения не хватит… тут нужен мясник… пусть бы и поэтически настроенный..

— Управимся, чего там. Надо бы перед отъездом…

Хьюг поднял голову, явно прислушиваясь к разговору. Селия заметила и осеклась. Бедный старик, подумал Оливер, бедный старый негодяй боится снова остаться один… а ведь они могли бы поселиться здесь навсегда… Судя по всему, наследников, во всяком случае прямых, у Хьюга нет, иначе бы давно сунулись проверить… соседи о нем забыли… и они вполне могли бы получить земли в полное владение. Конец «песни поношения» — следует песнь заздравная. Господин и госпожа замка Кархиддин — ура! Но почему-то мысль о том, что столь блестящие возможности могут быть упущены, ничуть Оливера не угнетала.

— Уходите в лес? — спросил Хьюг. И, не дожидаясь ответа: — Вы и раньше все шатались по лесу… там, дальше… и я сюда вас зазвал, ближе нигде священника не было. Тебе священник был нужен, венчаться. Я ведь знал — она почему тебя выбрала… Я же не мог жениться на ней, она неизвестно какого происхождения… и потом, Открывательница, колдунья, меч за спиной… дорогу могла как клубок ниток смотать… ни с кем, кроме тебя, не говорила… как я мог выносить? Но я тебя знал, ты всегда был праведник, думал, тебе и помыслить не можно, чтобы с женщиной да без венца… потому и жениться хочешь, что тебе по-другому нельзя… А уговорил я вас к себе и присмотрелся, нет, вижу — какой ты правильный ни есть, а все же до пределов… обходились вы и без священника… Я же говорю — разве я вынести мог? Но она осталась с тобой, потому что ты собирался жениться. А если бы тебя не было, она была бы со мной. Они все смеялись потом, пальцами тыкали… яду подсыпал — зачем? Ножом бы в бок — и все… Но я не мог… мы воевали вместе на Юге… ты мне все равно что брат… а братскую кровь проливать нельзя. Великий грех… душу можно погубить.

— И ты решил покончить с братом и без пролития крови! — странно звонким голосом произнесла Селия. — Знаешь, Оливер, у меня такое чувство, что я напрасно наводила здесь порядок. Пусть бы все и дальше гнило к чертовой матери.

— Но я вам ничего не сделал… — Хьюг поднялся и протянул к Оливеру руки. — Я не виноват, это она… и ты тоже, вы оба имели дело с колдовством… вы пришли оттуда… тебя, наверное, и яд бы не взял, а ее точно не взял, она говорила, что яд в ее имени, или в прозвище, не помню уже, что она была такое, цветок, или яд, или оба вместе… а меня вы погубили… верните, верните все!

— Утихни, старче, — сказала Селия. — И ступай, мы нынче не подаем.

— Успокойся, — Оливер встал, взял старика за плечи, — и пойми наконец: мы — не они. — И осторожно вывел старика с кухни.

Тот упирался и бормотал: «Каждый раз всегда по двое… там, в горах…»

Когда он вернулся, Селия примеряла плащ из некогда голубого, а теперь серого гобелена.

— Мерзкая история, — сказала она, сворачивая ткань. — То есть мы, конечно, и так ее знали, но я и не подозревала, что эта сволочь блещет еще и лицемерием.

— Н-да. У нас, помнится, в схоларах была песенка:

Хуже всякого разврата

Отравить родного брата…

— Ну, ты, то бишь твой предшественник, был ему не родным братом, а нареченным. Хотя это дела не меняет. Кстати, почему он сказал «меч за спиной»? По-моему, все люди носят меч при бедре или на плече — ежели у кого двуручник.

— Старый карнионский обычай. Сам я не видел — разве что на миниатюрах, но читал. Ты мне на другой вопрос ответь: почему в этом замке, кроме хозяйских охотничьих снастей у него в комнате, совсем нет оружия?

— А почему часовня была заколочена? И распятие снято? И где слуги? Не так все просто с этим старикашкой, который вовсе не так стар…

Он проснулся от собственного кашля. Вдохнул и раскашлялся вновь. Дым… а ведь очаг они топили только на кухне… неужели… Он сел на постели, но, когда открыл глаза, вынужден был тут же протереть их кулаком. Дым заволок уже всю комнату. Оливер вскочил, на ощупь кинулся к двери, рванул ее… Тщетно.

Дверь была заперта снаружи.

А дым, валивший из-за нее, был слишком густым, чтобы долетать с кухни.

Оливер, перхая, добрался до окна, но вспомнил, что оно забито. Попытался выломать доски… никак… он задыхался, ломая ногти о ставни.

Снаружи раздалось шипение, вопль: «Убью старого гада!» — и дверь распахнулась. Селия с пустой бадьей, которую только что опорожнила на пол, ввалилась внутрь.

— Ты жив?!

Оливер замахал руками, пока не в состоянии ответить, и они оба выскочили в коридор. У порога дымились сваленные в кучу ветки, которые Селия прежде для тепла и чистоты разбрасывала по полам. Они еще дотлевали. Селия снова умчалась за водой. А Оливер, продолжая кашлять, сбил со стены горящий гобелен, избежавший ранее внимания Селии, и растоптал его. И чуть было не упал — споткнулся о нечто, уползавшее вдаль по коридору и оказавшееся при ближайшем рассмотрении владельцем замка. Оливер без всяких церемоний приподнял старика за шкирку.

Вернулась Селия с водой:

— А-а. Я его бадьей по голове, а он уже очухался.

— У тебя… — он говорил хрипло, но в этот миг его одолевало какое-то дикое веселье, — образовалась привычка бить старцев по головам. Никакого почтения к сединам.

— У меня привычка бить по головам сумасшедших… — Она вылила воду на остатки костра. — И почему их на моем пути так много встречается? Но ты понял, что он задумал? Он тебя хотел дымом задушить! Снова — без пролития крови.

— Непонятливый какой старик… Тридцать лет у него было, чтоб осознать ошибку, а он не захотел…

— И точно так же провалился… Все повторяется. «Песнь поношения», часть вторая. Что будем с ним делать, Оливер?

— Если ты не возражаешь, я, пожалуй, его свяжу, от греха подальше. До нашего отъезда.

Уехали они назавтра после полудня. Собирались с утра, но задержались. Селия загружала ячменем для «полководцев» переметные сумы, выгребла все с кухни, шипя сквозь зубы: «Это нам плата за чистку нужников…»

Хотя ее поведение выглядело не слишком великодушно, Оливер поневоле вынужден был признать, что убивать во сне своих гостей и благодетелей еще менее благородно. Конечно, что взять с сумасшедшего?.. Так пусть учится заново общаться с людьми. Хотя бы и с крестьянами. Те его живо уму-разуму обучат… Он развязал путы из одежды и постели сотворенные, когда «полководцы» были уже оседланы. Хьюг оставался лежать, вытянув руки по швам. Оливер на всякий случай отступил спиной к двери. А ну как старик на самом деле убил слуг и капеллана, на что намекала Селия? Правда, это было бы уже чересчур…

Когда они подъезжали к воротам, старик выбежал во двор. Споткнулся на булыжнике, упал на одно колено и нечленораздельно заскулил.

Селия обернулась и крикнула:

— Ты ждал нас тридцать лет? Теперь жди еще триста!

С этими словами они покинули замок Кархиддин. Но слова эти были не последними, которыми Селия почтила его владельца. Последними были следующие:

— На свете, оказывается, так много сумасшедших, что собственное безумие кажется менее заметным…

Не удалось им перезимовать под кровлей, вдали от ветра и волков, у горящего очага, в тепле… И прекрасно! Там не греться пришлось бы, а гнить! Зато все происшедшее показало, насколько они вдвоем, несмотря ни на что, связаны друг с другом. За считанные месяцы они успели словно бы срастись, чтобы разлучить их, придется резать по живому. Но кто говорит о разлуке…

Кстати, и волки с ветрами были не так уж страшны. То есть волков пока совсем не было видно и слышно — вот лис они заметили, — и ветер в лесу не очень беспокоил. Несколько раз принимался идти дождь, от которого они укрывались в чаще, но быстро прекращался. Снега не было и не предвиделось, впрочем, их об этом предупреждали.

Что там осталось позади? Вылез ли Хьюг Кархиддин из своей берлоги? Дошли ли до замка карательные отряды, или они гонялись вдоль Вала за Козодоем и ему подобными? Какая разница — их это больше не касалось. Был путь без дороги, вечерняя мгла, ночные костры, изморозь на палых листьях поутру, ломящая зубы вода из родников — и безлюдье. Оливер уже потерял счет дням и сомневался, что Селия тоже их считает. Они двигались лесом, и ни следа пребывания других людей — бродяг, солдат, охотников, разбойников — не встретилось.

А потом возникла деревня.

Вот так — ехали-ехали, и вдруг среди деревьев образовался широкий просвет, а в нем — изломы крыш. Они замерли одновременно, придерживая лошадей. Потом тревожно переглянулись, потрясенные и подавленные открывшимся зрелищем.

Соломенные крыши прогнили и по большей части провалились. Кое-где обрушились и стены. В уцелевших, но покосившихся окнах зияли темные провалы. Густой мох поблескивал на бревнах седоватой зеленью.

Деревня была необитаема.

— Вот уж где точно была чума… — пробормотал Оливер. — Не нужно нам ходить туда.

— Не думаю, — отозвалась Селия. — То есть чума — возможно, только очень давно… Но меня другое смущает. Посмотри вокруг.

— Ничего здесь нет вокруг.

— Вот именно. Ничего. Ни намека на возделанную землю. Даже огородов нет.

— Заросло все. Давно ведь, сама говоришь…

— Может быть… А дороги тоже заросли? Или я чего не понимаю, или к любой деревне должна вести хоть одна дорога.

— Ну… не знаю.

— И я не знаю. И есть только один способ все узнать. — Она тронула коня.

— Ничему тебя Кархиддин не научил, — занудливо заявил Оливер, но, видя, что Селия не собирается внимать, двинулся следом, вытягивая из ножен меч, который тоскливо клацнул в тишине. Селия обернулась и сняла с плеча арбалет.

Они медленно выехали на единственную улицу. Деревня была невелика — десятка два домов разной величины и на разных стадиях разрушения. Хотя они еще не решились спрятать оружие, похоже было, что, кроме лис, барсуков и сов, они никого здесь не встретят.

— Если здесь была чума, — проговорила Селия, — то где кладбище?

— Кладбище должно быть в любом случае. Но я его не вижу.

— И что?

— Может, они никак не метили могилы. А может, как в Карнионе, не хоронили мертвецов, а сжигали… И еще одна странность. Я проехал много деревень, и если там имелась площадь, то непременно посреди селения. А здесь…

Селия посмотрела туда, куда он указывал. На противоположном конце деревни, обращенном к северу, виднелось свободное пространство в виде правильного четырехугольника, настолько в свое время плотно утоптанного, что до сих пор лесная растительность не делала попыток поглотить его.

Селия спешилась и заглянула в один из домов, ступая по сгнившим доскам отвалившейся двери. Там ее встретили голые стены, стол и скамьи, медленно превращавшиеся в труху. То же она увидела и в других домах.

— А что, если это не деревня была? — спросила она.

Оливер ответил недоумевающим взглядом. Она пояснила свою мысль:

— Ну, что-то вроде монашеской общины. Отшельники, от мира удалившиеся… Это бы многое объяснило.

— Монахи без церкви?

— Может, еретики…

— Пожалуй. Вон дом один получше сохранился. Пойдем посмотрим.

Дом и в самом деле выглядел прочнее — хотя и не больше других. Крыт он был изначально не соломой, а дранкой.

Они вошли, распахнули скрипящую дверь. И без того уже смеркалось, а единственное окно в комнате, где они оказались, прорубленное вдобавок непропорционально высоко, было затянуто паутиной. И все же Оливеру сразу бросился в глаза нарисованный на некогда белой оштукатуренной стене знак Четырех Врат.

Из обстановки в комнате имелся голый обшарпанный стол, тяжелый, основательный. А на столе…

— Смотри! — прошептал он.

— Ну и что такого? — Селия рассматривала рисунок на стене. — Обычный гадательный шар. У Найтли был такой же.

— В том-то и дело, что не обычный…

Селия с неохотой обернулась и взглянула на шар. И тут же нахмурилась. Грани хрусталя не блестели и не играли вовсе не потому, что были покрыты пылью. Хрусталь помутнел изнутри, и помутнел неровно, точно твердую субстанцию взбаламутил какой-то грязный смерч. Селия протянула к шару руку, но не успела коснуться его. Оливеру вдруг показалось, будто мутная взвесь внутри шара колышется.

— Осторожно! — крикнул он.

И не то сам по себе, не то от звука голоса шар вдруг взорвался, словно был не из хрусталя, а из тончайшего стекла. Селия, чертыхаясь, шарахнулась в сторону, загораживая лицо от вихря разлетевшихся осколков. Потом выпрямилась и стала стряхивать их с одежды. Оливер, напротив, опустился на колени, изучая осколки, сыпавшиеся на пол. Они были мелкие, словно истолченные ступкой. От кучки стеклянной крупы его взгляд передвинулся в сторону.

— Странный человек жил здесь, — проворчала Селия.

— Более странный, чем ты думаешь.

В отличие от знака Четырех Врат, начертанного на самом виду, тот значок, что был накорябан над полом, в полумраке можно было заметить, только низко наклонившись. Да и то человек, никогда прежде его не встречавший, скорее всего, не обратил бы внимания или принял бы за раздавленного паука.

Оливер указал на него Селии:

— Видишь? Это еще один языческий символ. Знак Освобожденной Скверны. Иначе — знак Отравленного Огня. Он очень редко встречается. Считалось, что он концентрирует… притягивает к себе зло. Поэтому он мог навлечь несчастье не только на того, против кого зло хотели обратить, но и на того, кто его начертал.

— А бывший хозяин дома нарисовал его, похоже, у себя сам. И странно-то как…

Селия села на пол рядом со знаком, вперилась взглядом — нет, не в эту стену, в противоположную.

— Обрати внимание. Прямо у меня перед глазами окно. Оно выходит на восток. Когда встает солнце, его лучи должны падать под углом — прямо сюда.

— …И касаться знака. А если б они могли отразиться от стены — представляешь такую картину? Нет, не совпадает. Знак Четырех Врат слишком высоко.

— Нет, совпадает. На столе раньше лежал хрустальный шар, и лучи преломлялись в нем.

— И шар замутился… Освобожденная Скверна. Да, странные опыты здесь производились…

Селия нагнулась, чтобы примерится взглядом к исходной точке нарисованной мысленно фигуры.

— Погоди-ка! Здесь рядом, справа, еще что-то нацарапано… нет, написано… черт, ничего не разобрать.

Оливеру пришлось выкресать огонь, чтобы прочесть буквы на стене. Вопреки ожиданиям, это оказались отнюдь не таинственные руны или иероглифы. Хотя особого смысла в надписи тоже не виделось.

Медленно, морщась от напряжения, он прочел написанные столбцом слова:

Белая берлога

Пустая чаша

Сломанный мост

Брошенная часовня

— А дальше?

— Дальше либо штукатурка осыпалась, либо ничего не было написано. Что это? Заклинание, связанное с пустотой, тленом, уничтожением?

— Похоже на названия гадальных карт. «Рухнувшая башня», «перевернутая чаша»… или на алхимические символы… «Белая женщина», «черное деяние»…

— Постой! — Он приподнял руку, точно пытаясь поймать ускользающую мысль. — Погоди-погоди-погоди. Что-то я слышал про Брошенную часовню… так, сказки, легенды всякие… когда в Тримейне жил. Это было место такое в Заклятых землях. Когда Заклятие было снято, часовня то ли под землю провалилась, то ли ее сжег небесный огонь — по разному рассказывали. И… название «Белая берлога» я тоже припоминаю.

— Может, все-таки «дорога»?

— Нет, именно «берлога». Упоминалось в хрониках, самых старых. Так раньше назывался какой-то горный перевал, а какой — никто теперь не помнит и не может установить, почему он так назывался. Из этого напрашивается вывод — другие слова в надписи суть не заклинание, а названия местностей.

— Сломанный мост… — глухо произнесла Селия.

Оливер тяжело — ноги затекли — поднялся. Как он мог забыть?

Она же ищет Сломанный мост. Вовремя бы сообразить, уверить ее, что это нечто вроде «рухнувшей башни»…

— Хьюг говорил тебе, что средоточия зла в Заклятых землях перемещались, — продолжала Селия. — И ты правильно заметил — в трех названиях из четырех обозначено нечто, связанное с опустошением, уничтожением… А может, и во всех четырех, если понимать «белый» не как цвет чистоты, а как отсутствие цвета… И они написаны рядом с этим… как ты назвал символ? Знак Освобожденной Скверны… Из того, что мы уже знаем, очевидно, что здесь названы места прорывов Темного Воинства.

— Да… причем, я думаю, в порядке их появления. Белая берлога упоминается в очень древних манускриптах, а Брошенная часовня — в преданиях прошлого века.

— Где же теперь являют себя злые силы? Здесь?

— Хьюг, если помнишь, утверждал, что у него в замке.

— Он себе льстил. Если там и побывали какие злые силы, то родом они отнюдь не из чужих миров.

Она тоже встала. Уже совсем стемнело.

— Ночевать придется здесь. Но не знаю, как ты, а я ни один из домов занимать не собираюсь.

Оливер втайне признал, что ночевка под открытым небом его тоже почему-то больше устраивает.

Костер они развели прямо посреди улицы, благо топлива кругом было предостаточно. Трухлявые обломки стен и дверей с шипением обугливались и становились прахом. Ветра не было, и пламя вздымалось высоко и яростно. Жутко, должно быть, это выглядело со стороны — черные, пустые, мертвые дома, озаренные костром на улице, молчаливый лес со всех сторон и абсолютная тьма над головой.

— О чем ты думаешь?

— Обо всем этом. — Селия обвела рукой дома. — О том, что мы видели в доме. Можно было бы поискать и другие свидетельства, но… достаточно. Теперь я не считаю, что здесь жили монахи или даже еретики… впрочем, еретики — возможно… особого рода. Тем, которым не нужны были дороги… или они умели управляться с дорогами по-своему.

— Открыватели?

— Ты помнишь, как сказал Вальтарий? «Они могли смотать дорогу, как клубок ниток, и точно так же размотать ее».

— Вальтарий — мошенник. Причем наихудшей разновидности — тот, который верит в собственное вранье.

— Да, но то же самое об Открывателях повторил Хьюг. А он в клады и сокровища не верил.

— Зло и свобода, говорил он. Что он имел в виду?

— Меня сейчас это не интересует, — сказала Селия. — Сейчас важно только одно — мы уже на землях, которые раньше называли Заклятыми.

— Но Заклятие снято! Можно идти свободно!

— Так, — отчужденно согласилась она. — Можно свободно идти куда угодно. И появилась надежда найти то, что я ищу. Я бы и без надежды искала, но вот… она появилась… — Она подбросила топлива в костер, который совсем в этом не нуждался, точно стремясь этим действием оттянуть следующие слова. — Оливер, я должна поговорить с тобой.

— А мы разве не говорим?

— Оставь пока шутки. Потом пошутишь, если захочешь. Я с самого начала не хотела, чтобы ты ехал со мной. Но ты сумел настоять на своем… черт, ты всегда это умеешь… и я согласилась. Но теперь, когда я знаю, что Сломанный мост существует, что он не просто мне примерещился и его не выдумал Найтли, я поняла, что дальше так продолжаться не может. Ты должен уйти.

— Нет, — очень тихо произнес он.

— Черт! — взорвалась она, приподнялась, сжав кулаки. — Ты думаешь, я ничего не вижу? Думаешь, я совсем бесчувственная? Но если я сейчас… позволю себе… — Она сглотнула. — От этого будет только хуже. Если я не выдержу — а я могу не выдержать — и откажусь от своей цели, я возненавижу тебя… и себя… и до конца жизни буду презирать себя за предательство. Но если не откажусь — тогда хуже придется тебе. Ведь я ничего не знаю об Алиене! Если мы будем вместе, а потом я изменюсь… превращусь в другую женщину, которая, возможно, и знать тебя не захочет, — каково тебе будет? Не думал? А я вот думала. Поэтому, пока еще есть возможность вернуться, пока ты еще не погиб со мной окончательно, я прошу тебя — а я никогда никого ни о чем не просила — уходи. Возвращайся в Эрденон, к себе на Юг, куда-нибудь. Оставь меня.

Он все так же тихо и ровно, без выражения, сказал:

— А я с самого начала говорил, что везде последую за тобой. И повторю: куда ты ни направишься, на небо или в ад, — я последую за тобой. Кем или чем ты ни станешь — я последую за тобой.

— Дурак! — тонко, как-то по-детски выкрикнула она и свесила голову.

Он не смотрел ей в лицо, дабы она не прочла в его глазах дикую, оскорбительную радость. Не важно, что она сказала, — он услышал то, что хотел услышать, и узнал то, что хотел узнать.

И надеялся.

Хотя всегда убеждал себя в обратном.

Когда-то он плакал от отчаяния, поняв, что его любовь не была такой уж чистой, как он предполагал. Теперь он понял, что она не была и такой бескорыстной. Но это его вовсе не огорчило.

Но, конечно, вырвавшееся у нее косвенное признание Оливеру даром не прошло. Селия просто источала злобу, огрызаясь на него при каждом случае и без оного. И ей удалось добиться того, что он снова начал чувствовать себя как провинившийся ребенок, зависимый от нее во всем. Хотя он прекрасно сознавал, что к этому нет никаких оснований. Но то сознание, а сердце упорно отказывалось с ним соглашаться. Он снова стал пытаться смягчить ее гнев, придумать рациональное объяснение своему присутствию здесь. Она не обращала внимания, смотрела по сторонам. Впрочем, у нее были извинения, пытался оправдать ее Оливер, она озабочена пропитанием для них обоих. Конечно, можно было обойтись кашей, сваренной из прихваченной в Кархиддине крупы, но… и тут же новый прилив стыда, которого в Кархиддине он не чувствовал, хотя именно там укрепилось ныне терзавшее его обстоятельство — охота стала обязанностью Селии, хотя это исключительно мужское занятие. Но в Кархиддине у него имелось извинение — ему связывал руки старик. Здесь же других обязанностей не было, и Селия вновь напоминала ему, умудрившись не произнести ни слова, насколько он бесполезен, никчемен и жалок. Если бы им хотя бы попалась какая-нибудь крупная дичина — Селия ведь еще в замке говорила о чем-то подобном, — он бы мог доказать, что на что-то годится. Но ни кабанов, ни медведей, которые могли обитать и, наверное, обитали в этом лесу, им не встретилось. Селия стреляла птицу, которой здесь было немало. А у него и стрелять было не из чего. Правда, воспоминание о замке потянуло за собой другое, которое, возможно, могло помочь.

— Селия, — сказал он, глядя на взъерошенный затылок, — ты помнишь, что сказал Хьюг? Мы найдем то, что ищем, потому что нас двое. Мы уже говорили об этом. Здесь принято ходить по двое. И если я буду с тобой, у тебя больше шансов…

Селия молчала, то ли из упрямства, то ли просто обдумывая его слова. Но даже если она признала в них логику, то виду не подала. Точнее, вид у нее стал еще мрачнее.

На привале, после молчаливой трапезы, он сделал очередную безнадежную попытку, задав вопрос, который его не слишком волновал, но в тот миг пришел ему в голову:

— И как это она имени такого сподобилась — Алиена?

Селия вдруг ответила, причем безо всяких злостных выпадов:

— Может, ее на самом деле звали Алиенора. Имя самое обычное. Алиена же — просто сокращение. Я не думаю, чтоб это было прозвище.

Ему тоже было легче так думать. А еще лучше, если Алиена, коли она когда-нибудь существовала, навсегда умерла и погребена, и если существует сейчас, то лишь в сознании Селии. Однако она обязана была в этом убедиться сама. И поэтому им придется искать этот проклятый мост.

Что-то давненько он не вспоминал о судьбе.

Вот она о себе и напомнила.

Вдруг получилось так, что они выехали из леса. Влажный ветер ударил в лицо. Перед ними расстилалась широкая равнина, по которой пологими волнами перекатывалась прошлогодняя трава. По правую руку полукругом изгибалась кайма леса. Слева, очень далеко, за равниной можно было различить вершины гор.

— И почему здесь никто не живет? — нарушила молчание Селия. — Плодороднейшие места, и хищников мы не встретили, и дичи в избытке, и Заклятие снято… и на тебе! Я понимаю, Открыватели ушли, для них, может, смысл жизни как раз в Заклятии и состоял… но другие почему не пришли?

— Может, здесь есть хищники, о которых мы не знаем? Ладно, дороги по-прежнему нет. Куда едем?

— Дурацкий вопрос. Я же говорила, что мост должен быть в ущелье. А ущелье может быть только в горах. Значит, едем к горам…

— Идет, — вздохнул он. — Опять на север. Правда, мы в любом случае окажемся южнее Тримейна, Чувствуешь, как потеплело? А время-то зимнее.

— А Карниона от нас где?

— А Карниона от нас будет, если вон тот лес проехать и свернуть восточнее.

— Между прочим, почему это, когда в столичных областях говорят «Юг», то никогда не подразумевают Карниону, хотя она тоже на юге, только на юго-востоке?

— Традиция, наверное. Древняя земля есть Древняя земля — и точка. Что ж, тронулись.

— Едем.

Но когда они двинулись дальше, он не преминул вставить:

— Однако какой же крюк мы сделали, начиная от Бастиона! Особенно если ты все время знала, что искать нужно где-то в горах!

— Ибо учат мудрецы, — сварливо заявила Селия, — что мужчина в мире воплощает принцип разума, а женщина воплощает… что?

— Ну, чувство, наверное…

— Дурак ты, хоть и разум воплощаешь. Женщина воплощает принцип воли. Вперед!

На следующий день они наткнулись на дорогу. Самую обычную дорогу, словно где-нибудь в лугах к северу от Эрденона. Только пустынную.

— Здесь давно никто не ездил. Смотри — никаких следов, — указал Оливер.

— Вижу. Весь вопрос — откуда ведет дорога и куда?

— Куда-нибудь да ведет, — довольно легкомысленно заметил Оливер. — Нам ведь все равно в ту сторону.

— Убедил. «Не попробуешь — не узнаешь», — говорила старая сводня юной девственнице и тем сформулировала основной метод научного исследования.

Оливеру не понравилось веселье, прозвучавшее в ее голосе. Что-то в нем было неестественное. Впрочем… он сам подал пример.

Они ехали шагом, причем Селия привычным жестом сбросила с плеча арбалет. Они двигались, по предположению Оливера, около двух часов, может, несколько больше, когда дорога неожиданно оборвалась, словно уперлась в невидимую стену. Никакой стены, конечно, не было, Оливер проверил это, проехав немного вперед. Такая же равнина, только дорога исчезла.

— Ну и что сие значит, уважаемый знаток Заклятых земель? — подала голос Селия.

— Если бы я знал… Могу только предположить. Версия такова: кто-то из Открывателей манипулировал дорогой, перемещая ее в пространстве. А когда Заклятие перестало действовать, то дорога осталась где есть.

— Если бы… Стой, смотри!

Он резко повернулся в ту сторону, куда она указывала, и увидел движение в желтой траве. Вначале ему показалось, что это некрупный волк, но потом сообразил, что это сайга, небольшая антилопа из тех, что водились и у него на родине. Селия это тоже увидела, и, хотя название и происхождение ей вряд ли были известны, более практические побуждения этому не помешали. Сайга удалялась скачками, но арбалет уже был в руках Селии. Она прицелилась, сочно скрипнула тетива, и сайга упала.

— Я привезу! — крикнул Оливер, желая оказать хоть какую-то помощь в охоте. Но когда он подъехал, то увидел, что выстрел был не так хорош, как это выглядело. Раненая сайга все еще билась на земле. Иначе он мог бы ее не заметить, даже проехав совсем, рядом, — шкура антилопы почти сливалась с травой. Оливер спешился и подошел ближе. Темные глаза животного глянули на него, и ему стало не по себе. Он убил двух человек, не испытав никаких чувств, а тут… Еще на охоту собирался идти. Стрелять таких охотников надо, подумал он, стрелять и жарить вместо дичи…

Как еретиков.

Он вынул меч и добил сайгу. И ощутил при этом какое-то странное удовлетворение. Может быть, от четкости и точности удара. А может быть, потому, что сайга перестала мучиться.

На разделку туши (пришлось-таки поучиться, и оставалось радоваться, что это был не олень) ушел остаток дня. Что можно — жарили, что нельзя — зарыли в землю. Мясо у сайги (вместо вертела использовали меч Оливера — все равно пользы от него никакой) было хуже, чем птица или крольчатина, но с остатками соли и чеснока в пищу вполне годилось. Когда он высказался на этот счет, Селия ответила:

— Меня не то, что есть, меня то, что мы пить будем, волнует. Во флягах на донышке.

— Трава растет — значит, вода где-то есть.

— Где? Есть люди с чутьем на воду, но я к ним не отношусь. Может, ты?

— Не замечал за собой. Слышал на Юге — варвары, когда воды нет, жилу коню вскрывают и пьют кровь.

— Вот сам ее и пей. А я лучше у себя вену перекушу…

А глоток воды и в самом деле был не лишним. А лучше бы на его месте был глоток вина. Подумать только, они от самого Бастиона, яко праведники, пили только чистую воду, да и той приходит конец… Хотя не совсем праведники. Он не знал, какое нынче число, но, наверное, уже наступил рождественский пост.

Селия отхватила кусок мяса своим длинным ножом (Оливер пользовался тем, что отобрал у грабителя в Бастионе), прожевала его и произнесла:

— «У женщины же был в доме откормленный теленок, и она поспешила заколоть его».

— Ты о чем?

— Так… Мы с тобой разговаривали об Иосифе… Давно, еще после Файта. Помнишь, что он пишет об, Аэндорской волшебнице? Не пересказ Писания, а его собственные соображения.

Оливер задумчиво наморщил лоб:

— Кажется, он назвал Аэндорскую волшебницу примером благородства. Саул изгнал из страны волшебников и гадателей, лишил ее средств к существованию, а она не только исполнила его просьбу, но и заколола, чтобы накормить Саула, последнюю скотину. Причем сделала это совершенно бескорыстно, поскольку из собственного предсказания знала, что Саул назавтра погибнет и, следовательно, никогда ее не отблагодарит.

— Точно. И мне кажется, Иосиф, как ни был он учен, кое-чего не понял. Дело было не в благородстве, а в жалости. Старуха пожалела Саула и разорилась ради своего злодея, именно потому, что знала — завтра ему смерть. К обреченным на смерть совсем другое отношение…

— И кто же из нас обречен на смерть? — Он постарался произнести это как можно спокойнее.

— Думаю, что не ты. Не знаю, но надеюсь… Но я не боюсь такой смерти. Я — это я, но и то, что сменит меня в этом теле, тоже будет мной.

Ее рассуждения при всей ясности отдавали безумием, но и об этом он тоже высказался ровно:

— Твое бесстрашие… не ободряет. В нем есть нечто жуткое.

— А ты не считай меня бесстрашной. Я боюсь очень многого. Я боюсь Святого Трибунала… боюсь насилия… боюсь пыток… — Она подняла голову и очень отчетливо произнесла: — А больше всего я боюсь, что много лет назад один мужчина сказал одной женщине: «Куда бы ты ни пошла, я последую за тобой». Но он не смог этого сделать… И если я все-таки стану Алиеной, я боюсь, что рядом со мной снова будет Найтли.

Спокойствия как не бывало. Он сипло выкрикнул:

— Найтли ненавидел Алиену, ты сама сказала, а я…

Она не дала договорить:

— Мне кажется, он возненавидел ее только после смерти, а до этого просто боялся. И чтобы скрыть от себя собственный страх, внушал себе, что он ее любит.

То, что она сказала, было ужасно. И тем ужаснее, что очень походило на правду. И Селия наверняка достаточно изучила характер своего бывшего учителя и опекуна, чтобы прийти к таким выводам.

Однако знает ли он настолько же хорошо сам себя? Нет, и тьма, порой встававшая со дна его души, пугала его и, может быть, — кто ведает, — также и Селию.

Но страх? Ненависть?

Не было этого.

Она оскорбляла его, обращалась с ним безобразно, но теперь он знал, что сама она при этом страдала сильнее.

Да, ее общество бывало для него невыносимо, он старался держаться в стороне, не дотрагиваться до нее даже случайно, но страх здесь был ни при чем.

Он обнаружил, что снова владеет своим голосом:

— Но я не боюсь тебя.

Она уставилась прямо ему в глаза, упорно, тяжело, но он не отвел взгляда. Отвела она.

— Да. — С какой горечью это было сказано! — Ты меня не боишься. Потому все так и плохо. Если бы ты меня боялся, у меня была бы надежда, что ты от меня отстанешь.

И затем, словно стыдясь всего сказанного, она принялась ругаться, грубо и безобразно, пока не исчерпала весь запас словесности кабака и порта, а Оливер просто сидел и молчал.

Это был плохой финал для вечера, начавшегося с цитаты из Писания. Но вечер на этом не закончился.

Когда они уже улеглись спать, Селия как ни в чем не бывало заявила:

— Я вот все про воду думаю… Что делать будем? Мы-то потерпим, а вот «полководцы»? Их нашей кровушкой напоить мы не сможем, да они и не захотят ее пить. В отличие от полководцев настоящих…

— Если бы я знал, я бы посоветовал.

— А я вот что полагаю. Эта животина, которую мы нынче пристрелили…

— Ты пристрелила.

— Ну, я… не в том дело. Она ведь тоже где-то на водопой бегала. Как ты считаешь, сможем мы найти ее след в траве?

— Попытаться можно, отчего бы нет?

— Если найдем, двинемся завтра по следу. Авось на родник и набредем.

Так они и сделали. С утра выехали по буреющей траве, пытаясь разглядеть, где та распадается. Оливер думал, что в этом блуждании по следам убитого животного есть нечто от простодушия детской сказки. Впрочем, разве все их путешествие не отдавало сказкой или сагой, где цель поисков явлена во сне, назначение их неясно, а мертвые, незримо усмехаясь, следят из-за плеча?

Селия свешивалась с седла, разглядывала землю, разве что не обнюхивала ее, как собака. Оливер следовал за ней, больше поглядывая по сторонам. Как-то раз ему показалось, когда он приподнялся на стременах, что он вновь различает среди травы притекающую с востока дорогу, но Селия отклонялась в другую сторону, значительно левее, и Оливер забыл об этом смутном видении.

Горы неумолимо приближались. На расстоянии они казались суровой крепостной стеной, тянувшейся от восхода до заката. Над ними клубились облака, ненамного светлее гранита скал. Порывы ветра становились все чаще и резче, заставляли кутаться в плащ. Даже когда они добрались до гряды скал и поехали вдоль нее, лучше не стало. Ветер шел поверху, трепал волосы, выжигал слезы из глаз. Темнело.

— Вот он! — Селия протянула руку.

Оливер не сразу разглядел в сумрачном свете тонкие струи воды на камне. Откуда-то сверху точил слезу родник. Внизу, на земле, образовалась небольшая заводь, покрытая мелкой рябью.

Едва они спешились, наполнили фляги и напоили лошадей, хлынул дождь.

— Кто это нудел, что воды не хватит! — заорал Оливер. — Вот тебе хляби земные и небесные!

Его разбирал смех, хотя, по правде говоря, оснований для веселья было мало. Этот дождь, был, конечно, не чета осенним ливням, но осенью им удалось пересидеть непогоду под крышей либо в лесу. Теперь же, если они не найдут приюта, недолго промокнуть до костей и заболеть.

По счастью, им снова повезло. Перейдя ручей, в восточной стороне гряды они обнаружили небольшую расселину. Назвать ее пещерой было бы слишком громко, но в глубине вершины скалы почти смыкались. Когда они загнали туда лошадей, Селию осенила одна идея. Они расседлали животных, и в этой самой узкой горловине между скалами приспособили седла, а сверху бросили плащ Оливера. Получилась почти что крыша.

— «Полководцам», увы, придется обходиться так, — сказал Оливер.

— Увы. Пусть утешаются тем, что мы их укрыли от ветра.

Они забились в свою нору, кутаясь в самодельный гобеленовый плащ Селии. Так близко за все это время они еще не были никогда. Разве что в ту дурную ночь в Кулхайме, но тогда он спал. Странно, но сейчас он не испытывал таких мучительных чувств, как раньше, когда им случайно — намеренно, кажется, ни разу не было — приходилось дотрагиваться друг до друга. Было весело и радостно, и очень хорошо, что дождь пошел, и пусть идет, сколько хочет…

Селия обернулась к нему, и мокрые волосы мазнули его по щеке. Глаза призрачно светились в полумраке.

— Ты слышал? Кричали…

— Ветер, наверное…

На самом деле он просто ни к чему не прислушивался — не хотелось отходить от этого радостного, уютного спокойствия.

— Может быть, и ветер, — пробормотала она. — Или померещилось… — Закрыла глаза, замерла ненадолго, потом снова открыла. — Нет, не померещилось. Кричали. Вон в той стороне. Не так уж пустынны, похоже, эти места.

Прислушиваясь, Оливер ощутил, что не слышит более шума дождя. Селия тоже это заметила и выглянула наружу.

— Пойду разведаю, что там. Не нравится мне что-то этот крик…

— Нет.

— Что же, так и будем сидеть, как крысы в норе, и ждать, покуда нас выкурят?

— Не будем, — твердо сказал он. — Я сам пойду. — И, видя, что она собирается возражать, выложил довод, показавшийся ему наиболее весомым: — Теперь, когда твоя цель, возможно, близка, глупо рисковать жизнью просто так.

Она что-то промычала, но не ответила.

Плащ он не взял, чтобы не цеплялся, а вот оружие оставил при себе. Может быть, Селии и примерещилось — а если нет? Он продвинулся дальше и обнаружил через пару шагов, что скальная стена там кончается, и по склону хотя и с трудом, но можно подняться. Это заняло у него примерно полчаса, и еще столько же он прошел, прежде чем услышал голоса. Уже почти совсем стемнело, и он надеялся, что, перебегая от камня к камню и пригибаясь, сумеет остаться незамеченным. Почему-то ему передалась уверенность, что ничего хорошего там, впереди, нет. Голоса вновь что-то забубнили, и были унесены порывом ветра. А потом Оливер явственно услышал крик — жуткий, утробный, переходящий в вой.

Между холмами обнаружилась небольшая уютная ложбинка. В ней пасся табунок лошадей, притулились две повозки. А также собралось несколько человек. Один из них тщился развести костер, пустив на растопку ветки какого-то колючего кустарника — может быть, ежевики. Другой лежал на земле неподвижно — слишком неподвижно. Остальные…

Когда Оливер разглядел, что делают остальные, он почувствовал, как у него желудок подкатывает к горлу. Но, кроясь за россыпью камней наверху, он с ледяной ясностью осознал, что недавний дождь, возможно, спас их с Селией. жизни. Не будь его, они так и ехали бы открыто, не таясь, и вряд ли бы из этого вышло что-то хорошее.

Он отполз назад и уже в полной темноте каким-то образом сумел разыскать убежище Селии. Ее осторожность — пусть, может, и запоздалая — удержала ее от попыток выкресать огонь. Поначалу он ее вообще не увидел и решил, что она направилась на его поиски. Но потом Селия отделилась от скалы, за которой скрывалась, пока не уверилась, кто перед ней.

Не дожидаясь вопросов, он быстро сказал:

— Селия, это банда. Пятеро. Захватили двоих путников. И… пытают их.

Она кивнула, перехватила арбалет и проверила — не отсырела ли тетива. Потом вернулась к своему укрывищу и взяла моток веревки — той, из Бастиона.

Что им было в тех неизвестных путниках, которые, не исключено, были такими же негодяями, как мучившие их разбойники? К тому же Оливер успел сильно вымотаться после своих хождений. Но у него не возникло сомнений в том, что нужно было идти.

Пока они добирались, крики оборвались, и показалось, что они опоздали. Но потом возобновились, еще более отчаянные, — а может, кричал другой человек. А когда подобрались ближе, стала ясна причина. Костер удалось зажечь, и с жертвой управлялись самым что ни на есть дедовским способом — окунали туда босыми ногами. Причем маленький человечек, которого Оливер заприметил еще в прошлый раз, — именно он водил лезвием по лицу пленника (другого, что теперь темной грудой валялся в стороне), — развлекался тем, что приказывал двум здоровым парням с бычьими холками то вытащить связанного, визжащего и отчаянно извивающегося «клиента» из огня, то затолкать его поглубже. Почему-то это сильно напомнило Оливеру Эрдский край. В тот раз соотношение сил было хуже — двое против десяти. Правда, тогда за них был туман. Что ж, сейчас за них тьма.

— Заходи с той стороны, — шепнула Селия. — Я начну.

Оливер перебежками двинулся по кромке. Если он и произвел при этом какой-то шум, его не услышали — были слишком увлечены. Пленника в очередной раз вытянули из костра, и низкорослый главарь, склонившись над ним, в очередной раз повторил вопрос, и пленник ответил, снова ответил — теперь Оливер понимал, что означал этот вой: «Не знаю!» Один из бандитов, красуясь, уперев руки в бока, стоял над жертвой. И так же, не успев развести руки, рухнул, получив арбалетный болт между лопаток. Оливеру как-то не пришло в голову, что стрелять в спину неблагородно. Может быть, потому, что им пока ни разу не встречался благородный противник. Но и противник был не промах. Они все тут же полегли на землю, укрываясь за камнями, так что следующая стрела Селии ушла «за молоком». Кто-то заорал насчет того, что, мол, «они нас видят, а мы их — нет», и требовал залить костер, что было разумно, но для этого нужно было высовываться и, следовательно, превращаться в мишень. Затем один из разбойников, очевидно что-то углядевший на склоне холма, подпихнул к себе ногой валявшийся на траве длинный лук и, привстав на колено за камнем, выстрелил. Однако это был более чем неудачный выстрел, видно, дождь сказался на его оружии сильнее, чем на арбалете Селии, а навощить тетиву заново он поленился. Самому же нерадивому стрелку не повезло еще больше — стрела вонзилась ему в бок. Убит он был или ранен, Оливер не успел разглядеть, поскольку решил, что ему пора внести свой вклад в общее безобразие. Он столкнул со склона камень, какой осилил, а сам споро метнулся в сторону. Катившийся камень никого не убил и не зашиб, но зато успешно отвлек внимание, так что Оливеру удалось сбежать вниз и никто его ненароком не застрелил. Оставшиеся бросились на него — два облома и главарь, причем сразу стало ясно, что главарь он не случайно. Другие были не для столь тонкой работы. Однако размышлять о том, выстоит он или нет, Оливеру было некогда. К человеческим воплям прибавилось конское ржание. Очевидно, Селия тоже успела скатиться вниз и подстегнуть или порезать разбойничьих лошадей. Практической пользы, как и от камня, брошенного Оливером, от этого не было никакой, но это еще усилило сумятицу, окончательно лишив бандитов возможности установить, сколько же человек на них напало. Последующие мгновения ложбина напоминала картину воплощенного бреда. Лошади метались и вставали на дыбы. Оливер, стараясь действовать четко, как на уроке фехтования, отбивал удары. Мелькнула фигура Селии с веревкой и ножом. Пленник, о котором все забыли, умудрился высвободить руки и, не в силах встать, выхватил головню из костра и ткнул ближайшего разбойника, куда дотянулся, — аккурат промеж ног. Тот взвыл и закрутился на месте, наткнувшись на чей-то клинок.

И каким-то образом остались друг против друга только Оливер и главарь. Селия крутилась вокруг них, как злая собака, но у разбойника, видно, был опыт в защите тылов — ей никак не удавалось присунуться к нему с ножом, не задев Оливера. Разворошенный костер пылал необычайно ярко. Оливер впервые разглядел своего противника, о котором знал только, что тот небольшого роста и крайне жесток. Он был значительно старше Оливера — лет на пятнадцать, но двигался очень легко. Правда, задеть Оливера ему пока не удавалось. У него были маленькие, глубоко посаженные глаза, короткие сальные волосы, костистый нос. Лицо его постоянно заливал пот, но вряд ли это было следствием усталости — просто человек этот, вероятно, вообще отличался сильной потливостью, он и кафтан-то снял, разжарившись во время пытки, и рукава его взмокшей рубахи были закатаны. Исправно ставя блоки и нанося удары, Оливер вполне отстранено заметил — разбойник излишне рассчитывает на некоторое преимущество, порой возникающее у коротышек в драках с долговязыми. Напрасно рассчитывает…

А потом все кончилось.

Когда Оливер прежде убивал людей, это происходило слишком быстро, и те люди, кажется, не успели почувствовать свою смерть.

Этот — почувствовал.

Клинок Оливера торчал в его груди, а на бледном, блестящем от пота лице расцвело… нет, не боль, не страх — одно лишь удивление, но удивление огромное, безграничное, точно человек этот никогда не догадывался о том, что смертен. Оливер потянул меч на себя, разбойник с хлюпаньем хватил воздух. Отступил прямо в костер и упал навзничь. Ноги его так и остались лежать на угольях.

Раздался глухой, сорванный смех. Это смеялся недавний пленник, волоча по земле обожженные ступни.

Круг замкнулся, подумал Оливер. В Эрдском крае они убили стражников, которые боялись разбойников, а здесь — разбойников, которые бежали от тех же стражников. И чем они отличались друг от друга? Ничем.

— А, вот это кто… — протянула Селия.

— Ты о чем?

— Видишь? — Она указала носком сапога на откинутую руку мертвеца с закатанным рукавом. На руке что-то темнело. Оливеру вначале показалось, что грязь или родимое пятно, но, пригнувшись, он разглядел, что это татуировка.

— Птица какая-то…

— Я не шибко разбираюсь в живой природе, но, по-моему, эта птичка называется козодой…

Ошибка. Замкнулся не просто круг. Замкнулся двойной круг.

Первому пленнику, которого ныне покойный Козодой свежевал за отсутствием огня, уже ничто не могло помочь — может быть, и к лучшему, вряд ли бы он выжил. Его сотоварищ держался хорошо, впрочем, ожоги его оказались не столь ужасны, как предполагалось. Он назвался Топасом и сказал, что он и погибший Хакон — приказчики в «Торговом доме Антона Кортера», в Фораннане, в благословенной Древней земле, добавил он.

— Так мы и поверили, что ты приказчик, — заметила Селия.

— А я так и поверил, что вы схолары, — огрызнулся Топас, и они, кажется, сразу же преисполнились взаимной симпатией.

Трупы разбойников они сгрузили на повозку (причем Селия склочно лаялась, что она, мол, не для того сюда ехала и в похоронную команду не нанималась, и это успокаивало). Наверху они нашли подходящую расселину, свалили туда груз телеги и забросали камнями. Хакона же Топас попросил похоронить по-христиански, и Оливер вырыл могилу, пока Селия ходила за «полководцами» и возвращалась кружным путем, ибо склон, по которому они сюда влезли, для лошадей не годился, прочел над погибшим молитву и даже соорудил крест, связав два прута.

Вернувшаяся Селия расспрашивала Топаса, как его, болезного, сюда угораздило. Оказалось, что хозяин послал их с Хаконом в Свантер на рождественскую ярмарку с заемными письмами. Первоначально предполагалось, что они отправятся морским путем, но «шторма были такие, что ни Боже мой, вот мы и двинулись через Открытые, мы же здесь не часто, но все же ездим».

Кстати, дорога оказалась совсем рядом, там-то Топаса с Хаконом и прихватили. Вспомнив об этом, Топас смолк, а Селия принялась потрошить мешки и кошели бандитов, которые с них срезала. В первую очередь нашлась там всякая мерзость, относившаяся к тому, что Селия называла «воровской магией», — и «мертвая свечка», и даже пресловутая «мертвая рука», какие-то зубы, собачьи или волчьи, а может быть, и свиные, но, уж во всяком случае, не человеческие, травы и корешки, которые, опять же по свидетельству Селии, должны были лишать силы замки и засовы, разбивать цепи, сбивать с нюха собак и прочее. Все это путники сожгли. Но имелись и деньги, которые честно поделили. В мешке Козодоя нашлась и пресловутая карта, нарисованная Оливером менее полугода назад, но вконец засаленная. Селия, помрачнев, швырнула ее в огонь вместе с корешками и свечками. Отыскались там и заемные письма Топаса.

— Вот они, родимые! — возрадовался тот. — Этот гад их за чернокнижную цифирь принял, он вообще, похоже, на этом деле был свихнутый.

Из еды у разбойников нашелся шмат какого-то подозрительного сала, и его, подумав, решили не есть, а смазать ожоги Топаса. А в пищу употребить единственное, что им мог предложить Топас из своих и Хакона припасов, — хлеб. Это вызвало у Оливера неожиданный приступ радости. Он и не думал, что так соскучился по настоящему хлебу, — а и не ел-то его всего с Бастиона. Впрочем, он старался не жадничать, чтобы не обидеть Селию возможным представлением, будто он недоволен ее стряпней. Сама Селия жевала хлеб вполне безразлично, потом сказала:

— Опять придется сторожить по очереди. Мало ли кто здесь бродит.

Оливер так устал за эти сутки, что условие казалось невыполнимым. Но вышло, что уснуть было довольно трудно. Мешал Топас, которого, как пострадавшего, от стражи освободили. Он стонал и плакал во сне. Несмотря на все веселье, которое выказывал прежде.

И все же он оправился от пережитого довольно быстро. Возможно, он по природе годился для своей службы — легкий человек, привыкший к опасностям и не принимающий их близко к сердцу. Вдобавок еще молодой — ему и тридцати не было. Был он невысок, щупл, но, как показали недавние события, весьма вынослив, черноволос и кудряв. Ходить на следующий день он еще не мог, но выразил желание трогаться в путь. Перед этим еще разобрали оружие, я первоначально в поисках палки, что могла бы послужить посохом временно обезножевшему Топасу (таковая нашлась), а потом просто так. По мнению Топаса, по большей части все это была дрянь, за исключением меча главаря.

— Хорошая работа, — сказал он. — Не наша. — Взглянул на клеймо в виде сосновой шишки. — Нюрнберг, по-моему.

— Аугсбург, — буркнула Селия.

Топас ничего не ответил. Взял меч, осмотрел рукоятку, крестовина которой являла две выгнутые к клинку орлиные лапы.

— В эфес, похоже, самоцвет был вделан, а может, ладанка с мощами, но выковыряли, варвары… однако чеканка хорошая, глубокая. Приличные деньги еще можно взять. Хорошая работа. — Он положил меч.

— Работа хорошая, хозяин был негодный, — сказала Селия и придвинула меч Оливеру: — Бери, заслужил.

Он поднял меч. И у него возникло ощущение неправильности. Протянул его обратно Селии:

— Уж лучше ты. Твой кошкодер таков, что хоть плачь.

— И что я с ним делать буду? — проворчала Селия, но положила меч рядом с собой. — Может, и в самом деле продадим…

После чего они засобирались в путь. Разбойничьих лошадей привязали к телегам, и после того, как Селия разъяснила Топасу, что они — законная компенсация ему за перенесенные страдания, Оливеру отчетливо вспомнилась Лина. Однако столь же отчетливо он понимал, что провожать Топаса Селия не захочет. Топас — не Лина, он сам способен выкарабкаться из неприятностей, выведи его только на дорогу… Но вперед ему должно вывести на дорогу их самих.

Что он и сделал.

— Вот она, разлюбезная. Не Бог весть что, но прямая. На юго-восток — Древняя земля, на северо-запад — земли Эрдские. Если свернуть на Белую дорогу, можно в Тримейн попасть. Но на той дороге, говорят, сейчас беспокойно… — Он произнес это так, будто не на этой дороге его накануне схватили бандиты.

Решено было сделать привал. Оливер срезал Топасу костыль получше, благо здесь, на плоскогорье, все чаще появлялись деревья, и принялся его обстругивать. И чуть не полоснул себя по пальцам, услышав вопрос, заданный Селией:

— Скажи, Топас, почему ты вчера заявил, что Козодой… ну, этот разбойник, был свихнутый на чернокнижной цифири?

— Ох! Слышали бы вы, что он у нас выпытывал! Если бы я мог, я бы хохотал! Только с ногами в костре не больно похохочешь… разве что в Тримейне в такой бред верят. У нас на Юге — ни за что!

— Какой бред?

— Да… сокровища Открывателей Путей. Он почему-то решил, будто они где-то здесь зарыты. И что мы за ними приехали… По двое, говорит, иначе здесь не ходили… Постойте, — он насторожился, — вас ведь тоже двое… вы что, тоже сокровища Открывателей ищете?

— Мы знаем про Открывателей, — сказал Оливер, — и знаем, что сокровищ у них не было. Во всяком случае, в том смысле, в каком люди обычно это понимают.

— Во-во! У нас даже говорили — если Открыватели брали с людей деньги, у них пропадала сила. То есть я думаю — какие-то клады в этих краях наверняка имелись. Может, и по сию пору имеются. Только не открывательские. В прежние времена здесь много беглых было. А как часовня в землю ушла, они и подались к морю, думали, сюда войска хлынут, и золотишко, конечно, прикопали. А войска и не пришли. Никого здесь не было, кроме нас, мирных купцов. Но сейчас, известное дело, как на Валу вышла заваруха, всякая сволочь набежит. Уже набежала… — Он поежился.

— А чем та заваруха кончилась? — поинтересовался Оливер.

— А кто тебе сказал, что она закончилась? И вообще, ребята, мы договорились — вы схолары, и все. Кстати, с чего это вы на ту банду напали?

— А ты предпочел бы, чтоб мы не напали? — съязвила Селия. — Подождали, пока они тебя прикончат? Подождать мы, конечно, могли, только после они принялись бы за нас. Вот мы ждать и не стали. У нападающей стороны — ты видел — преимущество. А наглость — главное счастье в жизни.

— Да… — вздохнул Топас. — И что это вас раньше не принесло. Глядишь, и ноги мои были бы целы, и Хакон бы жив остался. Эх! — махнул он рукой. — Хорошие мысли всегда поздно приходят… как вы вчера. И Хакон тоже не догадался… Послать бы их к Сломанному мосту, пусть бы искали там до скончания времен, а нас бы, глядишь, в покое…

— В полном покое, — ровно сказала Селия. — Не похож был Козодой на человека, который оставляет живых свидетелей… А что за Сломанный мост?

— Плохое место. Злое. Еще от Заклятия… а может быть, и раньше. — Он сделал знак, отвращающий зло, — южане до сих пор употребляли его вместо крестного знамения. — И главное, не так чтоб далеко отсюда. Дальше по плоскогорью, через Волчий ручей, потом через дубовую рощу, а там свернуть направо, к ущелью, и… — Он осекся. Поднял глаза, полные ужаса. — Вы что же… никак… туда?

— Успокойся, — сказал Оливер. — Ты же видел — сокровища мы не ищем, а всю колдовскую дрянь в огонь побросали.

Селия промолчала.

Топас сжал руки:

— Не ходите туда! Вы же хорошие люди, а место там дурное… страшное место… Поехали со мной, а? Я вас в тамошнее отделение торгового дома пристрою, вы же грамотные, наверное? А по весне вернулись бы в Фораннан… морем… я бы про вас хозяину рассказал, как вы, жизнью рискуя, его достояние спасали… — Голос его постепенно сошел на нет, очевидно, ничего более привлекательного он придумать не мог.

— Ты поезжай себе, Топас, — сказала Селия. — Ноги — они заживут. А в спину я через день стреляю, не чаще…

Оливера не обманывало легкомыслие ее тона.

Более Топас ничего на этот счет не сказал и хлеб из сумки выложил, но тем жестом, каким его в поминальный день выкладывают на могильную плиту.

Когда Оливер помогал ему усаживаться в телегу, (все его имущество сгрузили в одну, вторую пришлось здесь же бросить), приказчик неожиданно вспылил:

— Я к вам, дурням, по-хорошему, а вы… Всему же есть границы! Может, думаете, я от благодарности вслед за вами потащусь — так нет же!

«А тебе бы никто и не позволил», — хотел сказать Оливер, но почему-то промолчал и стегнул впряженного в телегу пегого мерина.

Негромко постукивали копыта — земля была еще мягкой после дождя, — и Топас покатил вперед вместе со своим табуном.

Селия не встала проводить Топаса, так и осталась сидеть на обочине. По ее омрачившемуся лицу Оливер решил, что она думает об ожидающей ее в недалеком будущем судьбе, однако она произнесла нечто совсем другое:

— А ведь Хакона тоже мы убили. Точнее, я. Если бы не наша писанина… если бы не моя шуточка с картой…

— Не терзай себя. Эта банда давно уже была одержима поисками сокровищ Открывателей… еще до встречи с нами… а каратели бы все равно согнали их с места. Они могли двинуться в любом направлении, но поступали бы точно так же и вместо Хакона был бы кто-то другой.

А ведь раньше бы он так не сказал, подумал Оливер. Он изменился, стал холоднее и жестче. Или он всю жизнь притворялся добрым, так же, как Селия притворилась злой и жестокой? Чтобы избавиться от этой мысли, он быстро добавил:

— Если кто-то и виноват во всем, так это Вальтарий, который на нас навел…

— А Вальтария-то не было среди убитых.

— Заметил. Так что мы с ним еще встретимся.

— Возможно… — протянула она и смолкла. После продолжительного молчания спросила: — И что ты думаешь?

— О чем?

— О чем? Как будто ты не знаешь? Будто не слышал, что Сломанный мост неподалеку! И я с пути не сверну! Но у тебя, черт побери, тоже есть право высказаться! Ты не просто мой спутник, как бы ты ни старался меня в этом убедить, ты свободный человек!

— Это так. И я считаю, что задерживаться не стоит. Это как с хирургической операцией: не вскроешь вовремя — загноится. — То, что он говорил, полностью противоречило его истинным чувствам, но он не видел иного способа успокоить ее. И способ этот подействовал.

— И все-то ты врешь… тихий мальчик… нас ведь обоих страшненькими назвали… но верно — затягивать не надо. Едем.

И они поехали — не ринулись вскачь, как можно было предположить. Ехали шагом, молча, под ветром плоскогорья.

К вечеру добрались до упомянутого Топасом ручья, где и заночевали. По-прежнему не разговаривали, и это было очень тяжело. Конечно, не в первый раз Селия замыкалась в себе, но сегодня… Он не верил — не хотел верить, что это, возможно, их последний вечер, но она в это верила несомненно. И он чувствовал, что ее стремление к желанной цели не столь непоколебимо, как она тщится доказать, и молчит она именно потому, что любое слово в их разговоре может стать неожиданным препятствием на пути. Поэтому все, что она сказала, это:

— Сторожим по очереди. Как вчера. Я — первая.

Как будто ничего не случилось. И не должно было случиться.

Поутру она долго, тщательно, даже истово умывалась. Но Оливер не рискнул пошутить насчет «богоугодного дела». Наоборот, умылся сам, а потом побрился. Может, они все же неосознанно тянули время? Иди вполне осознанно? Оставалось надеяться, что Топас, человек, безусловно, суеверный и приверженный, слухам, что-то напутал, указал неверное направление. Но Топаса не зря держали на службе в таком солидном торговом доме. Ничего он не напутал. Вскоре они въехали в дубовую рощу. Она была старой, очень старой, судя по толщине стволов, вздымавшихся в сырое небо. Неба, впрочем, не было видно — дубы не осыпали листья на зиму, а золотистые кроны смыкались в купол, которому предстояло продержаться до весны. Из-за странного преломления блеклых солнечных лучей, падающих вдоль темных стволов-колонн, и дурманящего запаха прелых листьев прошлых, позапрошлых и прочих годов, еще не успевших превратиться в перегной, возникало некое кощунственное чувство, будто они верхами въехали в собор.

Селия ссутулилась в седле, заметно выехала вперед, и Оливер не мог видеть ее лица.

Примерно около полудня они въехали на опушку дубравы, и здесь Селия остановилась, спешилась и молча принялась расседлывать Гая. Оливер тоже спешился и недоумевающе уставился на нее. Она сняла плащ, положила на него оба меча — свой старый и отбитый у разбойников. Туда же отправились арбалет и непременный моток веревки. Потом она отстегнула ремень с ножом, и, пока задумчиво держала его в руках, до Оливера постепенно стал доходить смысл ее действий. Вспомнил он, и как она умывалась нынче утром. Как в последний раз. Ритуал приготовления к казни.

Селия вынула нож из ножен и сунула за голенище, а ремень отбросила. Потом повернулась к Оливеру и сказала:

— Все. Дальше я пойду одна.

Она стояла перед ним в неподпоясанной по-тюремному одежде, с заткнутым в сапог по-воровски ножом. Он впервые заметил, насколько отросли со дня их встречи ее волосы, обрезанные палачом. Они почти достигали плеч, и ветер, снова ощутимый на опушке, шевелил их. Но главное, что он видел в ней, — решимость, ту решимость, в непреклонности которой он сомневался еще вчера.

Обреченную решимость.

Он хотел крикнуть, что ничего не будет, что ее первая догадка была единственно верной, а все остальное — вымысел спятившего от старости и злобы чернокнижника, который ничем не лучше всех дураков и мерзавцев, что в избытке встречались на их пути, а, напротив, гораздо хуже.

Вместо этого так же обреченно вымолвил:

— Я тебя не отпущу. — Потом спешно поправился: — Пойду вместе с тобой.

Она только покачала головой.

Что делать? Броситься на колени, умолять или… как это она говорила — «оглушить и связать»? Или сначала попробовать одно, а потом другое?

На колени он встал, а умолять не смог. Голос пропал совершенно. Он лишь смотрел на нее тупо и отчаянно.

Очень тихо, очень отчетливо Селия сказала:

— Я клянусь тебе — мне нечем поклясться, у меня ничего нет, но я клянусь тебе — что бы со мной ни случилось, кем бы я ни стала, чем бы я ни стала, я все равно вернусь сюда, к тебе. Ты слышишь меня?

Он кивнул.

— Но в обмен ты тоже должен дать клятву, что не пойдешь за мной и не станешь за мной следить, а будешь дожидаться меня здесь, на этом самом месте. Клянешься?

Ему показалось, что он сделал самое страшное усилие в своей жизни, когда произнес короткое слово:

— Клянусь.

Он бессознательно протянул к ней руки, и она так же бессознательно схватила их и сжала его ладони в своих — древним ритуальным жестом принятия присяги.

Так стояли они долго, не в силах разжать руки и отвести друг от друга глаза. Потом она резко отступила — его руки упали вдоль тела, — повернулась и пошла по жухлой траве. И ни разу не оглянулась назад.

Она была одна, впервые за время странствия, в котором у нее не должно, не могло быть спутников. Она не ждала и не просила себе помощи. Но получилось по-другому… Однако теперь она возвращалась на прежний путь, куда ступила с таким легким сердцем. Почему же так тягостно в конце этого пути?

Но это был не страх, нет. Бояться было бы понятно и простительно. За последний год она испытала и изучила, возможно, все разновидности страха, в том числе и страх неизведанного, но…

Неизведанного?

Теперь у нее было ощущение, что какая-то часть ее существа всегда знала истинный смысл фразы:

«Смерть открывает врата, а жизнь их закрывает».

Оливер, который сказал ей эти слова, не знал.

Но она вступала в мир, где Оливеру не было места.

И она больше не думала о нем.

Она вообще, больше не думала. Она даже не сознавала, что идет и куда. Она двигалась по той же причине, что магнитную стрелку отклоняет к северу, а журавлиные стаи зовет на юг.

Ее вело.

Прошел ли час? Два? Какая разница… но и в таком состоянии она отнюдь не лишилась чувств, напротив, чувства ее обострились до предела. И она заметила, что почва под ногами странно меняется… пошли какие-то борозды… мелкие овраги, трава кругом растет неровно.

За бурой щетиной травы открылось ущелье. А над ущельем — Сломанный мост ее снов.

Во сне они, правда, казались меньше — и ущелье и мост, — то ли представлялись ей картинкой в книге… а может быть, со слишком большой высоты.

Сейчас, глядя на противоположную сторону ущелья, она понимала, что слой земли на плоскогорье, и трава, и кусты, и даже дубовая роща — это какая-то жуткая маскировка, прикрывающая сущность этого места, а она — вот: голая скальная стена, уходящая в неоглядную бездну.

И над бездной — мост.

Широкая черная арка, локтей тридцать в ширину и около двухсот в длину, треснувшая посередине, но не рухнувшая, хотя мост не имел никаких опор. Селия не понимала, как такой мост вообще может существовать, а то, что он продолжал держаться после того, как был сломан, в корне оскорбляло законы природы.

Она сделала еще несколько шагов к мосту, но инстинктивно чувствовала, что ей не надо ступать на его гладкую черную поверхность. И не потому, что пролом был слишком широк и она не смогла бы через него перебраться.

То, что ей было нужно, находилось на этой стороне.

Но что? Какой-то знак? Символ?

Взгляд ее заметался, притягиваемый к покрытой старыми рытвинами земле. Где-то здесь…

Из какого-то упорного чувства противоречия, так часто толкавшего ее делать обратное тому, что было велено, она, вскинув голову, посмотрела на мост, следя за его изгибом, словно изливавшимся из самой скалы. И тут она увидела, что мост вовсе не был сломан. Он не был даже разрушен или разобран.

Края каменной прорехи, слишком гладкие для трещины или разлома, были оплавлены. Жаром чудовищного, всепожирающего огня. Огня, которого не бывает.

Боль ударила в мозг наконечником копья, и она зажмурилась, а когда вновь открыла глаза, то осознала, что отступила от моста влево. И что рядом с ней — небольшой холмик, осевший за давностью лет, заросший травой, едва, но все еще различимый.

За первым ударом последовал новый, несоизмеримый по силе. Она сделала последний шаг и, как подрубленная, рухнула на собственную могилу.

Оливер сидел на земле, на самой опушке рощи. Стреноженные кони бродили рядом. Костра он не разводил, потому что не чувствовал ни голода, ни холода. Хотя, наверное, был ветер. Во всяком случае, он слышал беспрестанный шелест дубовых листьев. Из-за этого шелеста прекрасные дубы казались ненавистнее осин — иудиных деревьев. А может быть, из-за ожидания.

Прошли часы, уже начало темнеть, но Селия не возвращалась. И с каждой минутой сохранять неподвижность становилось все труднее. Он все больше боялся — не каких-то вымышленных превращений, переселения душ, прорывов Темного Воинства, а вполне реальных бандитов и просто голодных беженцев, согнанных карателями с Вала. Их могли не напугать слухи о «дурном месте», они могли просто не знать этих слухов… а Селия ушла безоружной… нож — разве оружие? Он сжал кулаки. Клятву давал? К черту! Есть обстоятельства, когда клятвы невыполнимы.

И стоило ему вскочить на ноги, как он увидел Селию. Он так давно высматривал ее, что не сразу разглядел. Может быть, из-за сумерек, может, из-за того, что ее темная одежда сливалась с жухлой травой.

Она возвращалась… но радость, пронзившая его, как-то разом замерла при виде того, как странно, из стороны в сторону шатаясь, она идет. Это ничуть не напоминало движения больного или слабого человека. Это были какие-то отрывистые рывки, словно ее толкала невидимая рука. Она то еле волокла ноги, то убыстряла шаг в коротких перебежках. Наконец, пригнувшись, кинула свое тело в яростный бег, казалось, навстречу Оливеру, но, когда он попытался подхватить ее, со звериной точностью обогнула его и устремилась к ближайшему дереву, так, словно имела намерение с разбегу удариться головой о ствол. Но не сделала этого. Ее отшвырнуло назад, и она покатилась по земле. Голова ее запрокинулась, едва ли не касаясь ступней, тело сотрясали жестокие конвульсии, скрюченные пальцы скребли землю, сгребая палые листья. Оливер с ужасом смотрел на нее. То, что он видел, вполне напоминало приступ падучей, если бы не отсутствие пены на губах Селии. Потом она закричала:

— Да свяжи ты ее! Я больше не могу ее сдерживать!

Стряхнув оцепенение, он схватил лежавшую на плаще веревку и бросился исполнять то, что сказано. И в этот миг ему было не до странности ее слов. Нужно было любой ценой прекратить припадок.

Селия не то чтобы сопротивлялась, но билась бессмысленно и слабо, когда он скручивал ей запястья. Когда же приматывал руки к телу, затихла. При этом он заметил, что ножа за голенищем у нее больше нет. Оливер держал ее, не слишком доверяя этому внезапному спокойствию. Обнимал, но любовное объятие это напоминало не больше, чем то, когда она вытягивала его после падения со склона.

Даже меньше.

Он повернул ее к себе лицом. Селия тяжело дышала, голова ее свесилась на грудь, волосы с налипшими листьями закрывали глаза.

— Селия, любимая, что с тобой?

Она не ответила.

— Селия, ты меня слышишь?

Ответа по-прежнему не было. И тут его как громом поразило. Она сказала не «свяжи меня», а «свяжи ее».

«Я больше не могу ее сдерживать».

И что-то неуловимое изменилось в ее голосе. Нет, даже не в голосе…

Его руки соскользнули с ее плеч.

— Селия! — в отчаянии заорал он.

Ей наконец удалось совладать с дыханием, и она хрипло, еле слышно, произнесла:

— Я здесь.

Он едва не заплакал от радости. Вот все и кончилось… Он погладил Селию по щеке:

— Это ты… Ты со мной… И никаких превращений, и все хорошо, и твой Найтли, как всегда, ошибался…

Рука его замерла, когда Селия с усилием подняла голову и сказала:

— Нет.

Еще днем он читал в этих глазах обреченную решимость, сейчас в них оставалась лишь боль. Сами же глаза запали настолько, что под ними выступили лицевые кости, а вокруг образовались морщины.

— Как… но ведь ты здесь…

— Да. Но Найтли, проклятие ему, был прав. И я тоже была права. Каждый из нас считал, что я должна быть либо Селией, либо Алиеной. И никому, никому не пришло на ум, что есть третья возможность.

— Что это значит?

— Это значит, что Найтли удалось вселить отлетевшую душу в другое тело. Но тело, которое Найтли считал мертвым, таковым вовсе не являлось.

Оливер вздрогнул. Из голоса Селии непостижимым образом исчезли вызывающие интонации уроженки срединных областей империи. Это был безупречно-аристократический южный выговор.

— Кто говорит со мной?

— Алиенора ни Карнис, иначе прозываемая Алиеной, — все с той же совершенной учтивостью произнес голос Селии.

— Алиена… здесь?

— Селия здесь, и Алиена тоже здесь. Это трудно понять со стороны, но, к сожалению, невозможно опровергнуть, так же как и предвидеть то, что так называемая третья возможность была самой вероятной. Собственно, я все время была здесь, однако находилась в самой глубине личности Селии, и преимущественно в состоянии полусна. Иначе я не выжила бы в такой ситуации, да и она, скорее всего, тоже. А с сознанием Селии я могла соприкасаться, только когда она находилась в смертельной опасности, — в последние полгода это происходило чаще, чем за всю ее предшествующую жизнь, — либо при определенных обстоятельствах — во сне…

До Оливера плохо доходило то, что она говорила. Ему подумалось, что никогда в жизни он не видел более жуткого зрелища — связанная девушка с измученным лицом, сидя на земле, спокойно, обстоятельно, с изысканным выговором излагает невозможную историю.

— Итак, нас все время было двое. Но моя душа, сознание, личность — можешь определять как угодно — была подобна плотно сжатой пружине. Теперь пружина распрямилась… и ударила. С большой силой. Найтли заслуживает гораздо худшего, чем проклятие. Человеческое тело не приспособлено для одновременного пребывания двух личностей, даже если они доброжелательно настроены друг к другу. Слишком… тесно. Надо заметить, что я переношу это состояние лучше, поскольку уже много лет пребывала в подобном неестественном положении и привыкла подавлять себя. Но даже мне это крайне неприятно. Селия же первоначально чувствовала себя так, что готова была избавиться от этого тела, как попавший в капкан зверь избавляется от собственной лапы. Смею заверить, мне стоило больших трудов оттащить ее от пропасти и заставить выбросить нож, принудив вспомнить о данной тебе клятве. Но даже и после этого она не прекратила своих попыток… — Последовал короткий то ли смех, то ли вздох, и тот же (тот?) голос продолжал: — Да, она хорошо разъясняет, мне так ни за что не суметь. Я даже не представляла, насколько она умнее меня. Пружина в мозгу…

— Ты в самом деле пыталась убить себя? — глухо спросил он.

Она закрыла глаза и кивнула:

— Я почти ничего не соображала… и готова была умереть, чтобы прекратилась боль. Сейчас стало терпимее, но все равно… Ты не можешь этого понять — и хорошо, что не можешь, — рядом с моими мыслями, не смешиваясь, в моей голове и ее мысли, я вижу мир одновременно двумя парами глаз, и две разные воли управляют каждым моим движением…

— И ничего нельзя сделать? Нет никакого выхода, кроме…

— Полагаю, есть, — был сухой ответ.

— Кто это? — Оливер вздрогнул. Он не мог заставить себя спросить: «Кто из вас?»

— Алиена. Я обдумала сложившуюся ситуацию и пришла к выводу, что мириться с ней нельзя. Даже если мы привыкнем существовать вместе и перестанем испытывать растерянность и мучительную боль, вероятность последующего безумия слишком велика. Единственный выход для нас обеих — смешаться, стать единой личностью, подобно тому, как два различных металла образуют единый сплав.

— И это возможно? — Он не мог оторвать взгляда от лица говорившей. Ее глаза были закрыты, и было видно, как под веками болезненно вздрагивают глазные яблоки, а сухие искусанные губы образовали незнакомый ему надменный очерк.

— Я вижу разные возможности. Селия о них знает, поскольку воспринимает мои мысли напрямую, но я буду говорить вслух, обращаясь к ней, потому что и тебя, Оливер, это непосредственно касается.

Она сделала паузу, то ли подыскивая слова, то ли для того, чтобы помочь ему привыкнуть, — и без того было странно, когда она разговаривала с ним, теперь же собиралась говорить сама с собой… или между собой?

Это было совсем не смешно. Скорее страшно.

— Итак, по моему мнению, единственное, что может сломать перегородку между Селией и Алиеной, — это какое-либо сильное переживание… потрясение… В этом у меня сомнений нет. Но какое? И тут я предвижу различные ответы. И первый из них, наиболее простой и очевидный, — любовь. Для тебя это особенно просто. Причины, по которым ты запрещала себе любить, исчезли. Перестань бояться и отпусти себя на волю.

Да, это и в самом деле его касалось! Но неумолимая логика Алиены уже вела ее дальше.

— Однако для многих, и даже для большинства женщин любовь к мужчине не является самым сильным переживанием. В том случае, если первый вариант не сработает, тебе придется пойти дальше. Осмелься родить ребенка. Материнство — это такое потрясение, которое должно изменить любую женщину.

Вновь последовало молчание, точно Алиена предоставляла слушателям возможность понять сказанное. Но Селия зашевелилась, словно силясь разорвать веревки, и Оливер услышал:

— Она тебе не все сказала… Не поддавайся на ее откровенность! Она любит держать в запасе еще один выход, о котором никогда не предупреждает…

— Что же? — выдохнул он.

— Горе. Сильное горе. Третья возможность… бывает наиболее вероятна… Она предполагает, что тебе надоест жить с сумасшедшей, а я сумасшедшая, как бы иначе это ни называлось. И когда ты меня бросишь — это и будет тем… потрясением, в котором она нуждается.

— Это правда? — жестко спросил он.

— Да. — Отвечала, несомненно, Алиена, и впервые Оливер уловил в ее голосе какой-то намек на неуверенность. И будь он несколько опытнее, понял бы, что неуверенность вызвана не сомнением в собственных умозаключениях, а нежеланием говорить на неприятную тему. — Но это действительно запасной выход, и я надеюсь, что до подобного решения проблемы дело не дойдет.

— Этого никогда не будет, Алиена. — Впервые он обратился к ней по имени, и холод прошел по его спине.

— Я же сказала — надеюсь… Итак, Селия и Оливер, я высказала все, что считала нужным, и предоставляю вам договариваться дальше самим. Если вы испытываете неловкость оттого, что я встаю между вами и вообще присутствую здесь, замечу, что и я не в лучшем положении. Я не любительница подглядывать. Поэтому постараюсь на время… хотя бы на время снова стиснуть пружину, умалиться и оставить вас одних, — произнес ровный, размеренно-отточенный голос и смолк.

Через несколько мгновений Селия открыла глаза:

— Она в самом деле ушла. Я больше не чувствую ее… Надо же… какая сила… настолько себя скрутить…

— Она не может сделать этого… навсегда?

— Теперь не может. И я не могу этого требовать от нее. Представь, что тебя заколотили в ящик, не в гроб, а в ящик, много меньше твоего роста. В ящике есть несколько щелей, через которые проникает воздух, мелькает свет, какие-то тени… и это все. Так было с ней многие годы, только гораздо хуже. И каково ей сейчас… развяжи ты меня, наконец!

— А ты…

— Не стану я себя убивать. Развяжи…

Он крайне неловко попытался развязать узлы, которые сам затянул, не смог, вытащил нож и перерезал веревку. Селия охнула, пытаясь пошевелить онемевшими руками. Оливер взял ее руки в свои и стал разминать.

— Ну все, хватит, кровь по жилам побежала…

Но он не выпустил ее руки и держал их совсем не так, как утром.

— Ты… что?

— Ты слышала, что она сказала?..

— А ты поверил? Все-таки попался…

— Ты не веришь ей?

— Не в том дело. Она не только гораздо умнее. Она гораздо сильнее. Это большая удача, что она хочет быть другом, а не захватчицей. Пожелай она полностью владеть этим телом, она могла бы скрутить меня не в пример легче, чем скрутила себя. И она желает добра. Я это знаю. Только добро мы с ней понимаем по-разному…

— Но ты не сказала, что не веришь ей. И еще она сказала, что ты любишь меня…

— Она этого не говорила!

— Значит, ты это сказала… Разве нет?

— Я все время пытаюсь тебе объяснить… Она толкает нас друг к другу ради целей, которые считает правильными.

— А ты — нет.

— Не могу я ничего считать. Мне плохо сейчас! И тошно! Пусти меня! Ради Бога, отпусти!

Но он не отпустил. Долгие месяцы покорности, когда он подчинялся ей, за один миг сменились упорством, мягкость — жестокостью, и все самоунижение и самокопание, которым он себя подвергал, обернулись своей оборотной стороной.

Он пришел в себя, услышав тихие сдавленные рыдания, и его скорчило от омерзения и ненависти к себе. Он был готов на все, лишь бы не уподобиться тем солдатам-насильникам, и в конечном счете оказался хуже их.

Они-то хоть другими, чем были, не прикидывались.

Повернувшись, он увидел, как что-то тускло блеснуло на палых дубовых листьях. Лезвие ножа, которым он перерезал на Селии веревки. Она могла бы легко до него дотянуться, но не стала этого делать.

— Лучше бы ты убила меня, — хрипло выговорил он и хотел сказать: «Убей теперь», но голос его оборвался.

Она придвинулась к нему и обняла.

— Нет, нет, что ты…

И так они лежали на. земле, вцепившись друг в друга, как двое потерявшихся детей, и целовались, и не ясно было, чьи слезы на чьем лице, и все повторилось снова, но уже по-другому, и уже приближался рассвет, когда они уснули.

…Ветер прошел над кронами деревьев, и затрепетавшие листья зашелестели. Странно — весь мир изменился, а листья шуршат, как вчера. Солнце стояло уже высоко, большое и бледное, в дымном декабрьском небе. Оливер двинулся, осторожно, чтобы не разбудить лежавшую рядом женщину. Но она не спала, и, обернувшись, он встретил ее взгляд: серебро и амальгама. Из него исчезло вчерашнее болезненное выражение, а морщины в углах рта и у крыльев носа разгладились.

— Селия… — прошептал он.

— Я думаю, — спокойно сказала она, — что тебе лучше называть меня Алиеной.

Бедная душа, центр моей грешной планеты…

Шекспир. Сонет 146.

— Что?!

Это был не вопрос, а какое-то жалкое сипение. Больше ничего он не в силах был вымолвить — судорога сковала грудь и горло.

— Просто я подумала — раз Алиена старше Селии, ее имя по праву должно звучать первым…

Первое оцепенение ужаса начало проходить, но одновременно пришла боль.

— Кто ты?

Взгляд ее был чист, голос спокоен:

— Я — это я.

— Селия?

Она, едва улыбнувшись, кивнула.

Но Оливер все еще боялся поверить.

— Поклянись!

Она покачала головой:

— Ибо учат мудрецы — клясться нельзя, даже если клятва правдива, ибо каждый раз, произнося клятву вслух, ты умаляешь уважение к ней в своей душе…

Он рассмеялся — счастливым, почти безумным смехом, обнял ее, притянул к себе.

— Это ты… А я уже думал, что потерял тебя… что она заняла твое место, — бормотал он, гладя ее по волосам, сметая с них налипшие листья. Она молчала, прислонясь головой к его плечу. Однако радость затенила новая мысль: — А… это произошло? То, о чем она говорила?

— Все знания о прошлой жизни сейчас со мной. Но, — она подняла голову, взглянула ему в глаза, — с тобой я прежняя.

— Ничего другого я и не хочу.

— Так-таки ничего? И есть не хочешь?

— Теперь я вижу, что это взаправду ты!

— Нет, в самом деле… — Она высвободилась из его объятий и направилась к сваленным вещам. — Когда ж это мы в последний раз ели? Ничего не помню…

— Погоди, я сам посмотрю. По правде говоря, я и сам не помню. Вчера как-то было не до еды… вчера… но вчера была другая жизнь… для нас обоих.

Селия промолчала, рассеянно глядя, как Оливер шарит в мешке. Есть было всего ничего — последний кусок холодного жилистого мяса и остатки хлеба, отданного Топасом. А голод внезапно навалился зверский. И они съели все до последней крошки, но Оливера это не огорчало: не было за все время случая, чтобы они не раздобыли себе пропитания, — с чего же теперь переживать? Но это соображение породило другое.

— Первый раз жалею, что у нас нет вина и который месяц довольствуемся мы водой да изредка — дурным пивом…

— Да?

— Сегодня бы я выпил. За нас с тобой.

— Пожалуй. — В ее голосе была некоторая отстраненность, и это не укрылось от внимания Оливера.

— Что с тобой? Я тебя чем-то обидел?

— Нет. Но… мне довольно трудно справиться с тем, что со мной случилось. Со всем. — Она развела ладони в стороны четким округлым жестом, которого раньше Оливер за ней не замечал..

— Это из-за того, что ты помнишь жизнь Алиены?

— Если бы только жизнь… — сказала она, и Оливер вдруг осознал, что Алиена умерла и более двадцати лет пробыла мертвой.

— Ты помнишь то, что было после смерти?

— Да, к сожалению. — Щека ее вполне узнаваемо дернулась.

— И… что?

— Об этом не нужно знать.

— Мне?

— Никому. Я бы тоже предпочла не знать. Это неестественное знание для человека. Пожалуйста, спрашивай меня о чем-либо другом.

Оливер был только рад этому предложению. Он о многом хотел спросить ее… об очень многом, и ничего из того, о чем он намеревался говорить, не относилось к области запретных знаний. Но выбрал он все-таки один вопрос.

— Ты ничего не говоришь о нашем будущем.

— Нашем? Но я не знаю, останешься ли ты со мной.

— После того, что между нами было?

— Именно. Помимо прочего, я все еще являюсь беглой преступницей.

— Я тоже ко многому причастен.

— Нет. Не важно, что ты совершил, свидетелей не было. Перед законом ты чист. Но если тебя схватят вместе со мной…

— Не стоит продолжать. Все уже было сказано. И все решено, кроме того, что нам делать.

— Не можем же мы вечно блуждать по Заклятым землям.

— А за их пределами — слуги Трибунала… Хотя… мы можем покинуть империю…

— Уехать отсюда возможно только морем. А сейчас — зима… впрочем, в южных портах навигация иногда об эту пору закрывается не полностью. Ближайший порт — Фораннан…

— И я не думаю, чтобы фискалы стали разыскивать тебя в Фораннане. Слишком далеко от Эрда.

— Как раз там и могут. У карнионцев — слава еретиков, даже у церковников. Однако наглость — лучшее оружие.

Оливер улыбнулся. Сказать такое способна только Селия.

— И главное счастье жизни. Может, нам стоит воспользоваться рекомендацией Топаса и двинуться прямиком в «Торговый дом Антона Кортера», предложить свои услуги и потребовать вознаграждения? Но, если без шуток, я вовсе не настаиваю на этой дороге. Можно вспомнить другой совет Топаса и поехать в Свантер. А можно ехать дальше по плоскогорью, и…

— Перейти на другую сторону моста — и не надо представлять, с какими чувствами шла я в ту сторону. Удивительно глупо… Я безумно боялась, боялась и хотела узнать, какие секреты там таятся. А теперь я и так знаю, что тайн больше нет. Все это было… было здесь — те страшные чудеса, о которых мы слышали, — но они умирают, тихо умирают собственной смертью, и у меня нет никакого желания их добивать. Не хочу. И теперь я больше не боюсь.

— А я боюсь, — признался он. — Именно теперь. Можешь презирать меня за слабость.

— Ты настолько силен, — она медленно подбирала слова, — что можешь позволить себе иметь слабости. Я — нет.

— Ты всегда считала меня сильнее, чем я есть.

— Напротив, это ты себя недооцениваешь. И если мы не расстанемся…

— А мы, конечно, не расстанемся. И не надо больше говорить об этом. Если нам суждено странствовать — будем странствовать.

— Я так понимаю, это значит — едем в Фораннан и садимся на корабль?

— Если у тебя нет других предложений.

— Нет. Сейчас я намерена слушать тебя. Раньше у меня была определенная цель… и, достигнув ее, я чувствую некоторую растерянность.

— И ты хочешь, чтобы решение принял я?

Она кивнула.

— Хорошо. Хотя я прекрасно понимаю, что твоя растерянность скоро минует… Я предлагаю ехать в Фораннан.

— Согласна.

Она намеревалась встать, но прежде, чем она это сделала, ее остановил его голос:

— И еще — я никогда не буду звать тебя Алиеной.

Она взглянула на него, потом снова кивнула:

— Это справедливо.

Селия подошла к сваленному на плаще оружию. Оливер нагнулся поднять брошенный ночью на землю нож, вытер его, сунул в ножны и замер. Селия в задумчивости смотрела на лежащие мечи, словно силясь решить какую-то трудную задачу. Затем протянула руку, подняла меч Козодоя и сосредоточенно взвесила его. А затем взяла свой ремень и начала перетягивать ножны с тем, чтобы оружие находилось за спиной.

— Что ты делаешь?

Она вздрогнула, и та самая растерянность… какой-то детский испуг отразился на ее лице. Потом исчез.

— Но ведь так же гораздо удобнее.

Когда они выезжали со стоянки, оба меча были у нее за спиной — крест-накрест. Арбалет — у седла, Никогда Селия так не ездила.

Но он никогда не назовет ее Алиеной!

В один из последующих дней она ему сказала:

— Конечно, она обучалась военному делу в лучших старинных традициях. Ее семья выводила свои истоки от природных карнионцев… Так ли это на самом деле — Бог знает, но семья была чрезвычайно старинная и гордая, с установившимися обычаями, равно почитающая доблесть и знания… — Она тяжело вздохнула. — Война, оружие, круг чтения… Я думаю, Найтли испытывал некое извращенное удовольствие, прививая мне определенные привычки Алиены, взращивал их во мне. Ведь Алиена во многом была полной моей противоположностью. Но если ее никто не посмел бы упрекнуть в том, что ее привычки и занятия не подобают женщине — по знатности рода, то в меня, наоборот, все тыкали пальцами.

— Я тебя никогда не стану упрекать.

— Так Найтли тебя не предусмотрел в своем плане…

— Он не заслуживает, чтобы ты о нем говорила. Только… — Он запнулся. — Если Алиена была из карнионского рода, а ты получила ее знания, то…

— Да, — подтвердила она невысказанную мысль. — Теперь бы я могла ответить на многие твои вопросы.

Оливер внимательно посмотрел ей в лицо, привычным движением взял за руки:

— Когда-нибудь ответишь… Но сейчас я не хочу об этом спрашивать.

Ее губы почти не шевелились, когда она произнесла:

— Я тоже этого не хочу.

Вдоль старой торговой дороги они добрались до Фораннана. Выглядели они, должно быть, чучела чучелами, обносившиеся, обросшие, отощавшие, — охота эти дни шла плохо, как никогда, одной же любовью, как это ни печально, сыт не будешь, и тем более не накормишь лошадей. Поэтому у несчастных «полководцев» вид был хуже некуда.

Итак они были чучела на клячах, а стражники у городских ворот — румяны, сыты, пьяны и неприлично веселы, хотя темнеть еще только начинало и вроде бы так явно набираться на посту было не след. Они, ухмыляясь, приняли въездную пошлину, после чего дружно преградили путникам дорогу.

— В чем дело? — сквозь зубы спросил Оливер. — Мы же заплатили.

— Заплатили… а в город нельзя. Таким, как вы, — нельзя.

Ну вот и все. Конечно. Когда-то должно было перестать везти. И он один виноват. Она сказала: «Я буду тебя слушать…»

Но, хотя отчаяние почти оглушило, Оливер выдвинулся вперед, чтобы в случае нападения Селия была за спиной, и с изумившей его самого наглостью спросил:

— И чем наши деньги плохи?

Стражник постучал кулаком сперва по лбу, а потом — довольно выразительно — по древку своей алебарды.

— При чем тут деньги, дуралей? Вы же без масок… обычай такой!

Оливер оглянулся на Селию. Вздох облегчения вырвался из его груди. Пусть они вдвоем забыли о времени, но время на месте не стояло — и вот, оказывается, уже настало Рождество. А на Рождество в Карнионе повсеместно устраивались карнавалы и ряжения. И в некоторых городах человек, появившийся об эту пору на улице без маски, считался оскорбителем древних обычаев и мог свободно подвергнуться поношению, а то и прямому наказанию со стороны местных властей. Значит, и Фораннан принадлежал к числу таких городов…

— Так что же нам теперь, в поле ночевать?

— А это, — отвечал жизнерадостный алебардщик, — не наша печаль. Хоть в поле, хоть в болоте, хоть на дереве сидючи… без маски в город хода нет — обычай такой!

Селия тронула Оливера за плечо:

— Погляди-ка. Похоже, там на таких охламонах, как мы, кто-то делает хорошие деньги.

— Недурно сказано! — рассмеялся второй алебардщик. — Праздник праздником, а иные выгоды своей не забывают!

Под высокой городской стеной лепились несколько палаток. Перед ними возвышался увитый лентами шест, украшенный бычьей головой, — привычный в Древней земле символ карнавала. А на дощатых прилавках свалены маски, капюшоны с бубенцами, трещотки, бубны, жезлы, овчины — все, что могло понадобиться нерасторопным приезжим, дабы не чувствовали они себя белыми воронами на улицах праздничного Фораннана. В глубине палаток, подозревал Оливер, был разложен товар подороже, предназначенный для более солидных покупателей.

— Я пойду куплю маски, — Селия спрыгнула на землю, — а ты потолкайся здесь, поспрошай насчет гостиниц.

— Поторопись! — крикнул ей вслед один из стражников. — А то сейчас стемнеет, ворота запрем — и вправду будете в поле ночевать, у кострищ холодных!

Про кострища помянул он недаром, понял, осмотревшись, Оливер. По всей равнине чернели неровные круги. Несколько дней назад здесь жгли костры Полузимья и выкликали солнце, приманивали его огнями, чтобы повернуло свой ход. Но те костры уже успели остыть…

Селия вернулась. В руках у нее, кроме масок, был еще какой-то сверток.

— Что это?

— Одежда. Куртка, штаны, рубаха. Мои износились до ветхости. Что ж, давай маски надевать…

Маски, купленные ею, были из разряда самых простых — куски некрашеного вощеного холста с прорезями для глаз и рта, эти личины были способны скорее обезличить и в сумерках имели вид почти жуткий.

— Мне странно не видеть твоего лица.

— Ничего. Маски — это как раз то, что нам сейчас нужно. Так что слышно насчет гостиниц?

— Дорогой расскажу, а то ворота и впрямь закроют. Без лишних слов они, честь честью замаскированные, поднялись в седла и бок о бок проехали под свисавшей с ворот гирляндой из плюща.

Непонятное возбуждение охватило Оливера. Впервые за полгода он оказался в городе. Впервые — вместе с Селией. И впервые — в Фораннане. Что чувствует она?

Этого он угадать не мог. Несмотря на их теперешнюю близость, несмотря на покорность, которую она склонна была выказывать, порой ее мысли были для него совершенно недостижимы.

Одно было ясно: город может стать для них воротами к свободе, а может — и ловушкой.

Если не брать в расчет извечную уличную вонь, свойственную большим городам, и в особенности портовым, от которой Оливер успел уже отвыкнуть, Фораннан показался ему очень красивым. Заклятые земли с их тайнами остались позади, и они оказались в давно обжитых местах. Город пел, свиристел, дул в рога, трещал погремушками, а главное — танцевал. Танцы были непременным, а может быть, и главным действом нынешнего праздника — они, как и великие костры, пробуждали землю от зимней спячки, от них зависело будущее плодородие. И потому ряженые плясали везде — у ворот, на площадях и мостах, даже в церквах, что в Эрденоне и Тримейне было строжайше запрещено. Вдоль улиц неслись цепочки танцующих. Темнело, и многие держали в руках фонари, другие же вывешивали фонари на специальные крючья в стенах, чего на Севере тоже не было заведено. Игра света и тени в сгустившихся сумерках, среди личин, ярких одежд, взметаемых ветром и танцами, завораживала, словно весь этот мир воплотился из яви сна.

Сказать по правде, далеко не все танцы носили пристойный характер, да и песни тоже. И непременной частью праздничного ритуала были оскорбления. Селия с Оливером, пока ехали по улицам, много чего наслушались и узнали о себе, своих лошадях, а также обо всей не присутствующей здесь близкой и дальней родне. Однако обижаться сейчас на подобное считалось неправильным. Обычай такой — и весь сказ.

— Ты хотел что-то сообщить о гостиницах.

— Ах да. Там у ворот называли «Нобль с розой» и «У Святого Камня», что на площади Айге.

— Похоже, это нам не по карману, а над тобой подшутили. «Нобль с розой» — наверняка самая дорогая гостиница, так обычно называют заведения, где за постой платят никак не меньше этого самого нобля. Насчет «Святого Камня» — не знаю, но площадь Айге, насколько я слышала, — главная в городе, вот и понимай.

— Что же делать?

— Поедем в сторону порта, поищем что-нибудь такое… не дворец, но и не сарай.

— Хорошо. В сторону порта, но не в самый порт. Поздно уже.

Они продолжали путь, расспрашивая прохожих. Селия держалась свободно, ничуть не опасаясь, что в ней признают женщину. Во время карнавала в Карнионе было принято женщинам рядиться мужчинами и наоборот, и так укоренился этот обычай, что подобное не только не почиталось грехом, но всячески поощрялось. Иное дело будни, но будни — когда-то они еще наступят.

Наконец им указали на гостиницу под названием «Хрустальная башня», что в переулке за церковью Святой Екатерины Александрийской.

«Хрустальная башня» — частый, даже навязчивый образ из древней карнионской поэзии —в действительности ничего хрустального, а также башенного в себе не заключала. Это было двухэтажное здание с красной черепичной крышей, внутренним двором (как это принято на Юге) и затейливой, хотя и порядком осыпавшейся, лепниной по фасаду. Вероятно, раньше заведение процветало, но теперь осталось в тени более модных гостиниц вроде «Нобля с розой». Эта догадка подтверждалась и готовностью, с какой гостинник встретил даже таких невзрачных путников.

— Приветствую, господа! Ужинать или на постой?

— И то и другое. Комнату до конца карнавала… а там видно будет.

— Безусловно! Но у нас… платят задаток.

Несомненно их вид все же внушал сомнения по части кредитоспособности.

— Не торгуйся, — тихо предупредила Селия. — Во время карнавала это не принято. Но если он задержит или испортит ужин, можешь его избить. Никто ничего не скажет. Обычай такой…

Оливер заплатил. Хозяин просиял:

— Что господа желают на ужин? Сегодня прекрасный выбор — жаркое по-карнионски, телячьи ребрышки с лимоном, утка, фаршированная оливками, рагу из индейки. Вина — фораннанское золотое, красное реутское, привозные — рейнское и кипрское, а также осенний эрдский эль, если господа с Севера…

Оливер махнул рукой, останавливая перечисления. Здесь он мог с честью доказать, что в Карнионе бывал и что к чему понимает. Это были все традиционные южные блюда, без увлечений новомодными роскошествами в духе знаменитого «императорского жаркого» или попыток воспроизвести римские излишества, такие, как пироги с живыми птицами внутри, — все это наверняка подавалось в «Нобле с розой», — но и без уклона в простонародность, скажем, кровяных колбас или рубцов, доступных в любой харчевне.

— Жаркое и утку. И кувшин реутского. Да прикажи позаботиться о наших лошадях.

— Конечно, о чем речь… И… — хозяин с некоторой задумчивостью оглядел новых постояльцев. — Может, господам угодно помыться с дороги? Я прикажу, чтобы бочку занесли в комнату.

— Это уж безусловно, — проворчала Селия. Оливер не видел под маской ее лица, но мог бы поклясться, что она усмехается. — Мы прибыли в цивилизованные края, друг мой…

— Он даже не спросил наших имен, — сказал Оливер, когда они поднимались по лестнице.

— И не спросит. Это ведь карнавал… Так они стали постояльцами «Хрустальной башни». И после сытного и вкусного ужина — карнионская кухня была хороша, хотя, на взгляд северян, излишне отдавала перцем, чесноком и лавровым листом, — вволю отпарившись в горячей воде, лежа в чистой постели — извечная карнионская страсть к комфорту! — трудно было поверить, что совсем недавно они не знали ничего, кроме бесприютных странствий, хмурого неба над головой и ночевок на холодной земле. Но так было. И скоро снова будет. Не нужно обманывать себя мечтой о покое и уюте. А обмануться так хотелось! Оливер вынужден был признать, что с самого отрочества, пока он жил у тетки под крылышком, он не знал таких удобств. А ведь удобства были весьма скромными — свежее белье, стены без щелей, стол и стулья, не страдающие хромотой. Но он отвык от всего этого за скудностью и безобразием университетского квартала в Тримейне, а затем в скитаниях по постоялым дворам. И он сам был в том виноват. Если у него вдруг случайно заводились деньги, он предпочитал тратить их на книги, а не на жилье.

— Завтра или послезавтра, — сказал он, отгоняя эти мысли, — мы пойдем в порт, разузнаем насчет корабля… может, зимние шторма кончились.

— Ты так легко принял решение об отъезде. А как же твои родные в Старом Реуте?

— Мои родители давно умерли.

— Ты никогда не говорил.

— Ты не спрашивала.

— Прости. — Она повернулась к нему. В комнате было темно, но Оливеру показалось, что ее лицо помрачнело. Только глаза были светлы, как всегда. — Я была слишком сосредоточена на себе. Больше этого не будет.

Он обнял ее, что уже стало привычкой, пристроил ее голову себе на плечо.

— В Старом Реуте… давно я там не был… да, есть у меня там родственники, но они привыкли, что я всегда в отбытии.. но… знаешь, я прежде не думал о том, что вернусь, а сейчас, если бы это было возможно, я хотел бы вернуться туда… вместе с тобой… У меня есть в городе дом. Небольшой, но есть. Никогда не хотел там жить. Скучно казалось. А теперь… если бы мы могли там поселиться… Впрочем, что говорить о том, что не может быть…

Она ничего не ответила, только крепче прижалась к нему.

Около полуночи их разбудил такой шум и грохот, будто в город ворвалась императорская конница и все крушит на своем пути. Звон, треск, вопли сливались с набатом на башнях.

Инстинктивно рванувшись за оружием, Оливер замер, прислушиваясь. Шум, несмотря на все безобразие, отличался от сопутствующего сражениям. Люди, бежавшие по улицам, колотили в сковороды и кастрюли, миски и противни, кукарекали, вопили, словно коты, которых дерут за хвост, — правда, не исключено, что настоящих котов к этому хору тоже присоединили. Среди общего дрязга и звона можно было различить отдельные дружные выкрики: «Пошла прочь, старуха! Убирайся вон!»

— А, старуху гонят. — Селия приподнялась в постели, пояснила: — Зиму выгоняют из города в январские календы…

— Ты еще скажи: «Обычай такой». В этом городе когда-нибудь спят?

— Ну, наверное, к рассвету угомонятся. Должны же они когда-то отдыхать.

Они рассмеялись. Потом Оливер спросил:

— А мы с тобой? Спать же все равно невозможно…

— Что ж, значит, мы тоже успокоимся на рассвете…

В первый день в порт они решили не ходить, сделав короткую передышку. Почти до полудня — как и большинство горожан во время карнавала — провалялись в постели, а после, наскоро перекусив, отправились в город.

Начало рождественских праздников, совпадавшее с древним днем Полузимья, необычайно яркое и пышное, несколько приглушавшееся последующими днями поминовения мученика Стефана и невинноубиенных младенцев — когда веселье было объявлено кощунством, и если не было сведено на нет усилиями Святых Трибуналов, то по крайней мере вводившееся в рамки, — в канун январских календ буйно вспыхивало вновь, как огонь костров на пустоши, и не должно было более утихать до самого Богоявления. Так, впрочем, было везде, не только в Карнионе, хотя здесь праздники имели свои особенности. Нигде в империи люди не предавались ряжению с такой страстью. И ни в одном городе, отметил Оливер, он не видел столько звериных масок. Чаще всего это были оленьи маски, нередко в сочетании с оленьими же рогами и шкурами, но также волчьи, лисьи, бычьи, кабаньи. Последние две личины чаще всего принимали на себя мужчины. Хотя — кто здесь мужчина и кто женщина? Люди не только с упоением рядились в одежды противоположного пола — мужчины зачастую цепляли себе накладные груди, женщины привязывали бороды. Празднество дикарей? Вот уж чего о здешних жителях не скажешь… И к тому же вздымавшийся ветер порой, отбрасывая лохматые шкуры, открывал добротный и даже изысканный наряд — башмаки из тонкой кожи, блеск чеканного серебра на поясах и пряжках…

Ветер дул сильный и пронзительный — это было единственное, что портило яркий погожий день. Солнце сияло до рези в глазах.

В пестрой толпе Оливер и Селия смотрелись довольно серо и блекло, несмотря на то, что он оделся в чистое (от самого Кархиддина берег), а она — в новое (именно серое). Конечно, не они одни были такими, на карнавале не возбранялось веселиться никому, вне зависимости от достатка, и одевался каждый как мог, лишь бы лицо было скрыто под личиной, а это правило они соблюдали. Оружие на карнавале также допускалось, правда, у многих ряженых оно было шутовским, но у Селии с Оливером — настоящее. Она снова взяла с собой оба меча, спрятав их за спиной, лишь плащ накинула сверху — и не видать совсем, а торчащие рукояти можно было принять за какие-то замысловатые карнавальные украшения. Эти предосторожности — и оружие, и стремление его спрятать, — не смущали Оливера. Передышка передышкой, а угрозу, висящую над ними, никто не отменял.

Они миновали переулок, обогнули церковь Святой Екатерины, которой Оливер в иное время, возможно, поставил бы свечку, ибо эта святая, помимо всего прочего, покровительствовала историкам, и присоединились к небольшой процессии. Во главе ее два буффона, приплясывая, вели под уздцы смирную пегую лошадь, а на ее спине балансировала девушка в зеленом платье и маске куницы. Она жонглировала кинжалами и посеребренными шарами. Следующие за ней барабанщики вовсю отбивали ритм. Однако этот стук был всего-навсего ручейком, вливавшимся в море звуков, когда они вышли на площадь Айге. Здесь снова возобновились пляски под звуки виол и флейт, рот и тамбуринов, рожков и волынок. Помимо непременных хороводов, танцы были весьма разнообразные, в том числе крепко нелюбимый Церковью моррис. Но излюбленного на Севере, и даже в Тримейне, танца с мечами Оливер не увидел здесь…

Конечно, пляски составляли не единственное развлечение народа, как не единственной на площади была жонглерская труппа, вслед за которой они пришли. Гимнасты и фокусники, глотатели огня и поводыри обезьян показывали на дощатых подмостках свое искусство, силачи зазывали желающих потягаться с ними в борьбе.

Иное представление увидели они на другой площади, Соборной, куда вынесла их праздношатающаяся толпа. Между башнями собора Богоматери были натянуты канаты, и вот там-то и шла истинно чудесная пляска —

"между небом и землей,

с облаками под пятой,

факелы в руках мелькают,

а в награду — золотой…"

Так, по крайней мере, воспевали канатоходцев карнавальные куплеты.

В галереях были выстроены клетки, в которых можно было увидеть зверей диких и опасных, прирученных искусством человека, — медведей и волков, а также заморского пардуса, пантеру и льва. Лев, правда, был старый, облезлый и очень хотел спать, но другие звери были хороши. Церковь беспрестанно боролась с тем, чтобы хищников выставляли на посмотрение в Рождество, ибо волк, медведь, лев, как известно, — образы диавола, а что в Восточной империи об это время устраивают на ипподромах шествия и травлю диких зверей, так то деяния, достойные схизматиков-православных, за что Провидение беспрестанно и насылает на них богомерзких турок… Находились у подобных зрелищ и красноречивые защитники среди клира, как раз напиравшие на то, что если названные звери — образы врага человеческого, то заточение их в клетку символизирует посрамление нечистого, и таковое развлечение служит назиданию… Но здесь, на площади, вряд ли кто думал о назидании. Селия не хотела задерживаться возле зверей, и они вернулись к канатным плясунам.

— Как они только держатся при таком ветре? — заслоняя, глаза ладонью, спросил Оливер.

— Да… Это похоже на Город Ветров.

— Какой город?

— Есть карнионское предание о городе, в который очень легко войти, но невозможно выйти. В нем всегда дуют ветры и поднимаются смерчи, что мешает отыскать выход.

— Как в лабиринте.

— Нет, — задумчиво произнесла она. — В том-то вся и штука, что в Городе Ветров никакого лабиринта нет. Только ветер…

— Ну… — ему не хотелось продолжать эту тему, — вон там, за фонтаном, народ собирается. Пойдем, посмотрим?

Зрелище там и в самом деле творилось презабавное — турнир обезьян верхом на козах. Одежда и вооружение у обезьян в точности копировали рыцарские, на них были жестяные латы и шлемы с петушиными перьями, на щитах были намалеваны гербы и пышные девизы. Козлы были покрыты яркими полосатыми попонами, украшенными блестками, к высоким седлам прикреплены флажки. Жонглер затрубил, сидящие на насесте мартышки в длинных платьях из обрезков бархата и атласа и колпаках-энненах с вуалями замахали шарфами своим кавалерам, и ристующие поскакали навстречу друг другу, как подобает истинным рыцарям, сначала преломили копья, а потом взялись за мечи, с грохотом колотя ими о щиты и получая от этого видимое удовольствие. За турниром последовало венчание «царицы красоты и вежества», верещавшей и вертевшейся. Народ покатывался со смеху. Взобравшись на край фонтана, Селия и Оливер досмотрели представление до конца, затем двинулись дальше.

Так они проблуждали до вечера, когда вернулись в гостиницу и снова заказали хороший ужин — а здесь любили постояльцев, которые платили наличными, и совершенно не важно, откуда у этих постояльцев деньги… В конце концов, подобные материи не волнуют никого. Не только в Карнионе и не только во время карнавала.

Город тяжело утихомиривался на ночь, шумел за окном, как прибой. Скоро, возможно, они будут слышать прибой настоящий. Но карнавал все еще длится, и завтра маска снова закроет лицо.

В масках, однако, не только веселятся. В масках в первую очередь прячутся, и не только от повседневной скуки и семейных неурядиц, как поступают добропорядочные горожане, почитающие закон и покорные властям. Но тем, кто закон преступил, пощады не будет, и чем быстрее они озаботятся, как переправиться за море, тем лучше. То есть неизвестно, лучше ли за морем жить, — скорее всего, нет, и даже напротив, — но вряд ли кто там станет разыскивать тримейнскую еретичку.

Новый день ничем не отличался от предыдущего — такой же солнечный, такой же ветреный, столь же наполненный шумом и красками.

Покуда Селия с Оливером шагали по направлению к порту, навстречу им стали попадаться разочарованные галдящие компании. Прислушавшись, путники узнали причину недовольства. Оказывается, вчерашняя труппа канатоходцев объявила, что представление будет продолжено в гавани. На сей раз канаты будут натянуты не меж соборными башнями, а между мачтами кораблей. В Фораннане подобные зрелища любили — высота здесь для гимнаста, может, и не слишком велика, но из-за неустойчивости опоры требует несравнимо больше мастерства. Однако представление было отменено из-за «Божьего наказания», и зеваки ругаясь, на чем свет стоит, расходились — кто к городским воротам, смотреть медвежью травлю, а кто — к гостинице «У Святого Камня», во дворе которой должны были представлять фарсеры.

Известие мало вдохновляло. «Божьим наказанием» в портовых городах именовали норд-ост, заливавший не меньше чем на неделю. Ни один капитан если он, конечно, не решил свести счеты с жизнью в это время в море не выходил.

— Вот тебе и шутки про Город Ветров, — бормотал Оливер. — Впрочем, неделя — это еще не смертельно…

Возвращаться с полдороги не хотелось, и они шли дальше. Увы, худшие ожидания подтвердись. Хотя посмотреть на Фораннанский порт в coлнечную погоду было даже приятно, штормило даже на непросвещенный взгляд, и ясно было, что ни сегодня, ни завтра, ни, возможно, через неделю рассчитывать на отплытие не придется. Осталось уповать, что в любом случае навигация здесь открывается раньше, чем на Севере.

Они решили потолкаться еще в порту, посмотреть, порасспрашивать. Оливер, которому приелось путешествовать морем, называл Селии разные типы судов, совершенно забыв, что она тоже была в портовом городе. Хотя девочкам, а тем более, девушкам болтаться в порту нежелательно, и, пожалуй, услышанное было ей внове. Здесь были грузовые нефы и малые купеческие когги — последних правда, немного, их чаще можно было видеть на Севере, в южных же портах когги вытесняли корабли новой постройки: с иной обшивкой — не чешуйчатой, а вгладь, с более стройными очертаниями и высокими бортами, имевшие, в отличие от одномачтовых коггов, три мачты, оснащенные четырьмя парусами — прямым четырехугольным и тремя латинскими на косых реях. Это позволяло кораблям ходить круто к ветру. Правда, сейчас паруса были убраны — все из-за того же ветра, а военные галеры по той же причине и вовсе уведены в сухой док. Были в гавани еще три мощных корабля, весьма напоминавшие боевые, однако имперских флагов они не несли. У всех трех были одинаковые белые вымпелы с изображением пяти красных якорей, и Оливер вынужден был признаться, что не знает, кому этот герб принадлежит.

С расспросами им упорно не везло. Большинство людей, обретавшихся нынче в порту, были не моряками, а такими же, как они сами, любопытствующими, а те, кто вроде бы что-то знал, были не расположены к откровенности всухую. Селия с Оливером, в свою очередь, не желали излишней настойчивостью привлекать к себе внимание, вследствие чего познавательная экскурсия плодов не принесла.

Размышляя, стоит ли выжидать окончания штормов или двигаться верхом дальше по побережью на юго-восток, они шли обратно в гостиницу. Огорчаться, что они понапрасну потеряли полдня, не годится, думал Оливер. Дурные вести — тоже вести.

Это глубокомысленное умозаключение прервал пронзительный, словно из пищевода идущий вопль:

— Древний карнионский обычай!

Оливер поднял голову, оказалось, они уже на площади Айге. Там, где вчера они видели силачей, на дощатых подмостках, перед балаганом с расписным занавесом, где были намалеваны башни, олени и быки, голосил тощий — в чем душа держится? — зазывала.

— …Забытый повсеместно! Только здесь, вы можете увидеть, как сражались наши предки!

Бравый молодец — одна штанина красная, другая полосатая, кожаная безрукавка на голое тело, маска с блестками, жесткие черные волосы, подозрительно напоминавшие конские, — вскинул два меча, ловя уходящее солнце.

— Каждый, в ком струится кровь истых жителей Древней земли, может сразиться с Эохайдом Могучим! Любой может стать победителем, и любой может поставить на победителя — и выиграть! Мы представим вам редкостное зрелище, и вы можете участвовать в нем! Кто хочет сражаться — тоже ставит! Смелее! Кто не рискует — тот не выигрывает Неужели потомки победителей Темного Воинства перевелись в Фораннане? Или Эохайду придется биться с собственной тенью?

— Ставки принимаешь?

Оливер не сразу узнал этот голос. Он был совершенно уверен, что Селия стоит рядом с ним, и когда увидел ее на помосте, чуть язык не прикусил. Она скинула плащ, небрежно бросив его на доски помоста. Публика зашлась от хохота, сравнивая щуплую невысокую фигуру, возникшую из толпы, — она не была ни маленькой, ни щуплой, но неизбежно должна была показаться такой, — с играющим бицепсами меченосцем, Эохайдом, надо полагать. Однако зазывала невозмутимо произнес:

— Сказано было — любой. Значит, принимаю. Твой заклад?

— Десять крон.

— За три схватки, как обычно?

— Да. Но если он не продержится больше одной — плата удваивается. Идет?

Зазывала то ли обомлел от подобной наглости, то ли прикидывал в уме шансы. Следующие несколько минут он собирал ставки среди зрителей — довольно низкие, а Эохайд, красуясь, принимал героические позы, достойные бойцов древнего Рима (с той только разницей, что они действительно дрались насмерть). Потом зазывала, принявший на себя роль арбитра, лениво бросил: «Ну, начинайте, что ли…» — а потом никто не понял, что произошло.

Никто, даже Оливер не увидел, как Селия выхватила мечи. Увидели все, только как они крутятся в воздухе, ограждая ее, словно стена, словно лучшие из доспехов, в которых нет прорехи, куда могла бы пройти игла! Ее противник первоначально в изумлении потоптался вокруг, а после кинулся в атаку — это было похоже, как если бы человек сунулся под колесо водяной мельницы. Первый меч вылетел из его правой руки едва ли не сразу, второй был выбит после пары почти снисходительно проведенных приемов — нельзя же, чтобы публика вообще ничего не увидела за свои кровные. Приставив клинок к горлу Эохайда, Селия забросила другой клинок в ножны и коротко произнесла:

— Деньги!

Вокруг засвистели, заулюлюкали:

— Подстроено! Все подстроено!

— Нечестный бой!

— Нечестный? — Селия опустила руку с мечом и повернулась к толпе. Орлиные лапы на рукояти точно сплелись в пожатии с ее ладонью. Кто кого обхватил? — Кто хочет, может проверить. Только без денег. До конца.

Битый Эохайд успел подобрать свои мечи. Лицо его под маской дергалось. Мужская гордость явно боролась с профессиональной. Что лучше — признать себя мошенником или взаправду побежденным? Сам черт не разберет. Наконец гордость профессионала победила. Он встал рядом с Селией.

— Присоединяюсь, — просипел он. — Если кто не верит, что все честно, — будем драться двое на двое. Только без дураков.

У помоста пронесся ропот. Зазывала задергался. Желающих подраться пока не находилось, но кто знает? — праздничные забавы не раз оборачивались большим кровопролитием.

— Бой выигран, победа засчитана! — возопил он и сунул в руку Селии кошелек — она демонстративно принялась пересчитывать деньги. — А теперь призываю вас посмотреть представление из жизни девяти величайших героев! Девять храбрейших, девять победоносных, девять несравненных! Сейчас вы увидите первых троих — отважных язычников Гектора, Александра, царя Македонского, и Юлия Цезаря! — Почувствовав, что публика успокоилась и готова к новому зрелищу, он сквозь зубы процедил несчастному Эохайду: — Иди переодевайся, дубина, Самсону скоро выходить… — Затем он обернулся к Селии: — Послушай…

Но ее уже не было. Подхватив плащ и выигрыш, она спрыгнула с помоста и ужом проскользнула через толпу, Оливер — за ней.

Едва они выбрались в ближайший переулок, Оливер рванул с лица маску, забыв, что это может вызвать штраф, и чуть не перешел на крик:

— Ты что, с ума сошла? Или по-прежнему хочешь себя убить?

Селия накидывала плащ,

— Но нам же нужны деньги, — рассудительно сказала она. — И очень нужны. Почему бы не получить их без труда?

— Неужели ты не понимаешь, как опасно было выставляться перед всеми?

— Это карнавал.

— Ну и что? Всегда может найтись кто-то, способный тебя узнать.

— Извини. Но уж слишком они меня разозлили. «Древний карнионский обычай…» Жалкий фигляр! Его легко можно было бы разрубить с одного удара, и, право, стоило бы это сделать.

Оливер отвернулся:

— Если бы я не имел доказательств противоположному… я бы поклялся, что это сказала Алиена. И на помосте была Алиена, а не ты!

— И что же? Ты и раньше знал, что Алиену нельзя отделить от Селии. А если тебе это не нравится — мы не венчаны, ты свободен!

— А ты ищешь способов от меня избавиться? Я тебе уже надоел?

— Ну, тебе от меня избавиться куда как проще! Найди любого фискала…

Сцена приобретала все более безобразный характер. Это была их первая ссора, и, не имея опыта, никто из них не был в состоянии остановиться. Их уже несло по наклонной, хотя каждый сознавал, что говорит и действует неверно. Продолжая переругиваться, они брели по переулку, пока не дошли до ворот. В переулке уже смеркалось, и над каменной аркой, завершавшей его, колыхался зажженный фонарь. А из-под арки выступил человек. Очевидно, он шел за ними, держась в тени, вдоль стены, потом обогнал и дожидался впереди.

Оливер замер. Он только что сказал: «Всегда может найтись кто-то», но не ожидал, что его пророчество осуществится так скоро. И, как прежде у городских ворот, он первым шагнул навстречу.

Человек стоял, расставив ноги и уперев руки в бока, несомненно не собираясь освобождать проход. Он был высок, широкоплеч, его лицо прикрывала желтая птичья маска, и птичьи же перья, только зеленые, украшали по кайме его плащ.

— Чем обязан? — спросил Оливер. («Наглость — главное счастье жизни»).

— Я следовал за вами… — Выговор у него был северный.

— Это я заметил. («Наглость — главное счастье…»).

— …чтобы поговорить.

— Я готов.

— Но не с вами. — И он посмотрел сквозь прорези маски на Селию.

Оливер положил руку на рукоять меча, однако Селия одним шагом оказалась перед ним.

— Я слушаю, — спокойно произнесла она — может, радуясь возможности прервать ссору?

Человек снял маску. Он оказался довольно молод, на год-два старше Оливера, не больше. Отблеск от фонаря падал на его лицо, и даже в этом рассеянном свете было видно, какое оно обветренное и загорелое, — много темнее выгоревших на солнце волос.

— Я хочу спросить, — голос его стал резким, — какое вы имеете отношение к роду Кархиддинов?

Вот уж чего Оливер не ожидал. Чего угодно, но не этого.

— Я? Ровно никакого.

— Но у вас на плаще герб Кархиддинов. — Молодой человек обличающе ткнул пальцем в вышивку на плече Селии. — Звезда и палица.

— Вот как, значит, это герб… — раздался приглушенный маской смешок. — Видите ли, сударь, вы смело можете считать этот плащ краденым.

«Сударь» нахмурился, так что морщины прорезали кожу лба.

— Поскольку украсть можно только у живого, следует ли, что предыдущий хозяин плаща жив?

— Был жив пару месяцев назад, хотя не так что бы здоров… головою.

— Благодарю. Это все, что мне хотелось узнать.

Он повернулся и зашагал прочь, под арку. Но он еще не успел скрыться в тени, когда его догнал голос Селии:

— А мне давно хотелось узнать, как же ее все-таки звали, — Виола или Венена?

Оливер, Селия и Сторверк сидели в комнате «Хрустальной башни». Они совместно покончили с бараньей ногой под гвоздичным соусом, и одна из глиняных бутылок с местным вином — Сторверк, несмотря на свое северное происхождение, категорически предпочитал его пиву — была пуста. Оливер представился странствующим ученым, что было чистой правдой, а Селию назвал своей женой — что тоже недалеко ушло от истины; тем более что во время карнавала здесь можно было удивить чем угодно, только не женщиной в мужской одежде. За ужином они поведали новому знакомому историю встречи с Хьюгом Кархиддином и пребывания в замке, как по сговору опустив все, что было связано с опасной предысторией. Сторверк внимал, видимо не пьянея, кивал.

— Я, как маленький был, эту песню слышал, всегда за родителей обижался — почему о них так мало сказано, а все про этого скота Хьюга. А они — «так к лучшему…»

— Умные люди, — заметила Селия.

— Верно, умные. Однако отец тогда и в самом деле чуть не погорел — не ждал от Хьюга такого… все же старый друг, вместе в одном гарнизоне на Юге жарились, вместе рыцарское звание заслужили…

— Но ты вроде из Эрдских краев.

— Ну, на Юге отец служил. А в Эрде у нас, с позволения сказать, родовые владения — поле каменистое да болото, прости Господи. А род знатен. Дом Брекингов, слышали, может?

— Если это в честь того самого Бреки Тординга Безногого… — И после подтверждающего жеста Сторверка Оливер пояснил Селии: — Бреки — эрдский ярл, который прославился тем, что ему единственному не позволили совершить ритуальное самоубийство, когда он был искалечен в битве, — по причине его великой мудрости. Правда, дело происходило уже в сравнительно позднюю для эрдов эпоху, в пору смягчения нравов…

— Вот-вот. Якобы от этого Бреки Безногого мы и происходим, хотя на самом деле — одному Богу ведомо. И хвастать нам особо нечем. Род, до недавнего времени, крепко обеднел. Служба — ни военная, ни придворная — дохода не приносит, ежели не хапать, а это не по нам…

— А ты, стало быть, не на императорской службе?

— Точно. Этим пусть у нас младшие занимаются, коли дома сидеть неохота. А я — капитан торгового корабля.

— У вас там окрестное дворянство кондрашка не похватала? Я понимаю, на Юге, но в Эрде…

— Близко к тому. Нас, по правде говоря, не слишком любят, делаем что хотим, правил не соблюдаем, а по древности рода придраться затруднительно.

— «Песни поношения» не боитесь? — спросила Селия, подливая ему вина.

— Пусть попробуют. Мы в ответ такое грянем, что у всего герцогства уши повянут…

— «Мы» — это ты и твои родители?

— И братья и сестры. Пятеро нас, я — старший. Да у меня двое сыновей подрастают… грех жаловаться, семейство большое, глотки у всех — дай Боже, как и нрав… Дело-то вот ведь как вышло. Тесть у меня — купец в Гормунде. Сыновей у него нет, он, на радостях, что есть на кого всю эту кучу забот со своей шеи свалить, пинассу мне и отписал. Вот и кручусь теперь. Корабль мой, кредит тестя.

— Родители не были против, что ты торговлей занялся?

— Ни Боже мой. Братья тоже, а на всех прочих мне плевать.

— Ну, выпьем за здоровье всех твоих родных.

— За их здоровье!

Выпили. Сторверк поставил кружку на стол.

— Да, ты спрашивала об имени. Виола, а Венена — прозвище. Она говорит, это значит что-то вроде «ядовитая». Язык у нее всегда был острый, а в молодости — особенно.

— Твои родители и в самом деле, сняли Заклятие?

— Да, но самое смешное, что они вовсе не собирались этого делать. Во всяком случае, они так утверждают. Что это получилось случайно.

— А как? — полюбопытствовал Оливер. — Никто ведь в точности не знает, все говорят — Заклятие было снято, и все.

— Вообще-то мы не любим рассказывать об этом посторонним… Если в Трибунал не донесут, то за сумасшедших сочтут наверняка. Но, — Сторверк пожал плечами, — если вы прошли теми же путями и погостили у Хьюга, то кое о чем уже имеете понятие и как бы не совсем посторонние… Нечто странное есть в том, что мы встретились. Город большой, все в масках, а мы все равно узнали друг друга. Рука судьбы, что ли… Впрочем, не мне рассуждать о подобных материях. Я не философ и даже не Открыватель, я торговый капитан… Короче, они напоролись на… как бы это понятнее выразиться… такую тварь, которой не бывает.

— Наподобие тех, что были в Темном Воинстве, — произнес Оливер.

— Улавливаешь. Эта тварь засела в подземелье под Брошенной часовней и кормилась от людей. Но не плотью… я всегда плохо это понимал… однако отец утверждал, что дело было именно так… как бы чувствами она кормилась, но не всякими, а дурными, неправильными… а если нет их — надо сделать так, чтоб были… В общем, они просто хотели вырваться оттуда, зарубили эту тварюгу — ан Заклятие действовать и перестало. Видно, оно было как-то связано с этой тварью.

— С последней тварью, — тихо произнесла Селия.

Сторверк рассмеялся:

— Хорошо сказано! Последняя тварь… И где-то вскоре после того в своих скитаниях повстречали они Хьюга. Который вовсю начал зазывать их к себе. Они крепко устали, от ран еще не отошли, вот отец и согласился. Дальше — всем известно.

— Как всегда, главные события в песню не вошли, — заметил Оливер.

— Согласен. Но может, мать с отцом и правы — так оно к лучшему… Были бы пугалом для всего Эрдского герцогства…

— Да, и это еще если бы Церковь не вмешалась. Вот еще что, — вспомнил Оливер, — откуда эти разговоры о хождениях в Заклятых землях по двое?

— Слышал я про это. Спрашивал у матери — она говорит, суеверие. Каждый, у кого было дело в Заклятых землях, искал себе Открывателя в проводники. Вот и пошло поверье, будто к одиночкам удача не идет. Еще бы! Посторонний бы там просто заплутал — и то, если повезет. Веселые это были места, должно быть. Заклятые земли! И публика там обитала знатная…

— Первый раз слышу такое определение Заклятых земель. Люди их до сих пор боятся.

— Люди всегда боятся того, чего не знают. А я-то знаю! Знаю, например, что Открыватели не были колдунами, как все думают. Мать говорит — а я ей верю, — что их умение было всего-навсего ремеслом и за пределами действия Заклятия не работало. Конечно, ему, как и всякому ремеслу, нужно было учиться. Но помимо Открывателей, которые вечно были на ногах, вечно в дороге, были там и такие, что жили оседло, — у них была своя наука, свои приемы, другим не понятные. Захочет этакий деятель вызвать Открывателя — и посылает за ним смерч вместо почтового голубя…

— И ходить там приходилось как в Городе Ветров? — Оливеру припомнилась история, рассказанная Селией.

Сторверку, очевидно, она тоже была известна, и он не стал переспрашивать, только отрицательно покачал головой:

— Нет, не так. Маленькие то были смерчи, совсем безвредные, так, столбик пыли над землей крутится. И вот движется такое удовольствие в самый тихий безветренный день, кто чужой видит — глаза таращит, а то и в обморок хлопается, но Открыватели знали, что это нечто вроде гонца… Нет, конечно, магия в этих краях была — кто спорит? В самих краях. А те, кто там селился, учились использовать ее себе на пользу. Всяк на свой лад. Даже беглые, обычные воры-разбойники — а этих там тоже хватало — приходили в поселки Открывателей, чтобы освоить один-два приема дорожной магии, иначе бы они пропали.

— И Открыватели принимали их?

— Они принимали всех. Такое у них было правило. Они знали — у вора не хватит терпения остаться и выучить все, что нужно. А если хватит, он бросит грабежи и станет Открывателем.

— И все это исчезло…

— Что ж, все когда-нибудь исчезает.

— Зря ты сказал, что не философ.

— Это я на сытый желудок, выпивши, в тепле, да в хорошей компании. А вот когда мотаюсь, как ткацкий челнок, от северных портов империи к южным — тут уж никакой философией не пахнет.

— Только по имперским портам? А за море не ходишь? — спросила Селия.

— Нет. У меня здесь уже и посредники имеются, и кредит налажен. А новые рынки искать не люблю. Вот и сейчас, как погода установится, — до Южного мыса…

— А в Старый Реут будешь заходить? — неожиданно вырвалось у Оливера.

— Непременно. Я туда пеньку вожу, там гвоздику забираю… Вам что, нужно в Старый Реут? Я могу принять вас на борт.

И снова это смутное ощущение соблазна… небывалой тоски по дому… Селия смотрела на него из темноты, пристально, выжидательно.

— Нет, — быстро сказал Оливер. — Это я так, к слову… Давай-ка лучше выпьем.

Сторверк ушел под утро, взяв с них клятвенное обещание нынче же отобедать за его счет. Оливер проводил его до выхода из гостиницы. Когда он вернулся, Селия стояла у окна, глядя, чуть приоткрыв ставню, на небо, окрашенное в зеленовато-розовые тона.

— Он мне понравился, — сообщил Оливер, усаживаясь на кровать.

Селия повернулась к нему:

— Сторверк? Мне тоже. Но не настолько, чтобы рассказывать ему все. Для его же, кстати, блага.

— Странно — как будто нам взаправду судьба его послала. Чтобы мы могли узнать окончание той истории… И вдобавок мы за несколько часов узнали о Заклятых землях, Открывателях и самом Заклятии больше, чем от Хьюга за несколько недель.

— Ну, я-то перст судьбы вижу скорее в том, кем Сторверк оказался — морским капитаном.

— Но ты же слышала — его путь лежит только по внутренним портам.

— Однако он может дать нам дельный совет и свести с тем, кто ходит за море.

Эти слова как бы зачеркивали все сказанное ими раньше в переулке. Оливер собрался с духом, чтобы вернуться к этому.

— Ты прости меня за то, что я тебе днем наговорил. Я так испугался, что тебя потеряю…

Она шагнула от окна, села рядом.

— Оливер, я никогда не оставлю тебя по своей воле. Только если ты сам этого захочешь. Ты — другое дело. Ты в своих поступках волен. На тебе нет такого клейма, как на мне.

— Это несправедливо.

— А жизнь по сути своей несправедлива. Иначе бы мир не мог существовать…

Вот уже третьи сутки они жили по карнавальному распорядку — ночью не смыкали глаз, утром отсыпались, днем гуляли. И уже второй день подряд заносило их в порт — правда, сегодня не в самый порт, а в близлежащую к нему таверну «Три подковы», где они договорились встретиться со Сторверком. Он уже ждал их, благо ему идти было ближе, и на обед заказал лучшее, что в таверне имелось, — жареных перепелов. Похоже, за неделю им предстояло съесть больше разносолов и выпить больше вина, чем за предыдущие полгода. Хотя, конечно, на то и праздник.

Здесь меньше соблюдались карнавальные обычаи, чем в городе. Многие были здесь без масок — просто потому, что в масках затруднительно пить. А еще потому, что какой он ни есть карнавал, а моряки всегда живут по иным правилам, чем сухопутные крысы.

Сторверк пришел один, но его, видимо, многие здесь знали — окликали, здоровались, махали руками. Но к столу без приглашения не присаживались — значит, умел человек внушить к себе уважение. Правда, по причине раннего для праздника часа гуляли еще весьма чинно, без поножовщины и кровопролития, да и люди собрались солидные — не напиваться, а предварительно договориться о сделках или фрахте до начала навигации. Однако шум-гам все равно стоял изрядный — пели, хохотали и бранились, как положено.

Селия не уделяла окружающему ровно никакого внимания. Оливер подумал, что так и должно быть, — она ведь выросла в подобном месте, этот гам с детства служил ей колыбельной. Ее матерью могла быть одна из этих женщин в ярких платьях с оголенными плечами, что разносили кружки и тарелки, привычно уворачиваясь от объятий посетителей заведомо пустых, присаживаясь походя на колени к посетителям денежным. Она сама могла быть среди этих оборванных детей, чьи лохмотья ради праздника были украшены пестрыми лоскутьями и мишурой и оттого имели вид еще более убогий, которые бегали между столами, клянча объедки или мелочь.

Но ее там не было. О ней, на счастье или на беду, заботился Найтли. И вместо того чтобы попрошайничать, она сидела на чердаке и, в то время как мать ее разносила вино, читала при свечке сочинения римских историков или каббалистов или возлюбленный «Трактат о мечах»… Оставив мысли о прошлом, Оливер напомнил себе, что пора заняться устройством будущего, и завел разговор о том, что они с женой хотели бы совершить путешествие за море…

Сторверк озадачился:

— Причуда не из легко исполняемых.

— Но мы бы заплатили…

— Не в том дело… Хотя и в этом тоже, но… не всякий капитан возьмет на борт женщину. Я бы взял, я-то не верю, что женщина на корабле приносит несчастье, однако многие верят… а те, кто не верит… бывает, это гораздо хуже. Главное — кораблей подходящих почитай что нет. Скажешь, полон порт? Да, но почти все — каботажного плавания, как моя «Холле», рыбацких я и вовсе не беру в расчет. Сейчас я знаю только два корабля, что собираются за море. «Серафим» Бреогана идет в Малагу, а «Святая Бригитта» Нейла из Свантера вроде бы в Дувр, но…

— Что, опять не слава Богу?

— Бреоган — он здешний… хороший моряк… — Сторверк смолк: видно, обдумывал, сказать ли то, что ему известно, и, наконец, ограничился уклончивым сообщением: — В общем, он не тот человек, которому бы я доверил свой кошелек, свою шкуру и, главное, свою жену. А Нейл… он — другое дело, да ему не повезло в последнем рейсе. Его «Бригитту» сильно побило о скалы… Возле Старого Реута, кстати. Они еле доползли с грузом до Фораннана и теперь с самой осени стоят, чинятся. Конечно если вы согласны ждать…

— А те три линейных корабля, что мы видели в порту, они тоже каботажного плавания? — прервала молчание Селия.

— Как сказать? — Сторверк развел руками. — Это суда Лиги пяти портов.

— Лига пяти портов? — удивился Оливер. — Это что-то новое.

— Не такое уж новое… конечно, если вы странствовали посуху, то могли и не слыхать, однако с год Лиге уже должно быть. Может, чуть поменее. Не удивлюсь, если именно это предприятие императора на нынешние дела в герцогстве Эрдском и вдохновило.

— Как это?

— А так — пять портов империи заключили союз с целью обеспечения безопасности судоходства, защиты от пиратства и пресечения незаконной работорговли. Какие города? Да уж не столичные, они ж у нас все как на грех не портовые… Свантер на Севере, Фораннан и Несса в Карнионе, Скель и Старый Реут на Юге. Богатые люди в это хорошие деньги вложили…

— Вроде Антона Кортера.

— А ты откуда знаешь?

— Так, догадалась…

— Верно, и другие банкиры тоже. Надо сказать, деньги окупаются. Не в обиду его императорскому величеству будь сказано, но моряки действуют куда как удачнее солдат. За год они прибрежные воды от пиратов сильно очистили. Разумеется, пять портов платят за это дополнительную подать в общую казну, но выгода всегда все же больше — перевозить товары морем не в пример дешевле, чем посуху. Да и от нападения с моря порты защищены — корабли Лиги несут дозор. Их-то вы и видели. Это они из-за штормов разом пришвартовались, обычно они поочередно — в порту и в море. Вестимо, они под это дело и прав для себя дополнительных добились. Проверять все корабли, которые показались им подозрительными — груз, команду, пассажиров…

— Но ведь обыскивать корабли всегда было прерогативой императорских служб, — заметил Оливер. — Как же смотрит корона на подобные действия?

— Представь себе, одобряет. Ты упустил из внимания: продавать каторжников на галеры — тоже исключительное право короны, и незаконная работорговля наносит ей немалый ущерб. А Лига этот промысел пресекает. Поэтому император готов предоставить Лиге некоторые вольности взамен доходов, которые получает от ее деятельности. Так что через год, глядишь, будет уже Лига семи портов, a то и восьми.

— Выходит, получается что-то вроде морской стражи, — подытожил Оливер.

— Да, примерно. Бреоган — ну, капитан «Серафима», о котором я упоминал, он часто в Испанию ходит и говорит, там есть нечто подобное, только на суше — для защиты городов от мавров и прочих… святые братства, так, кажется, он это называл.

— Святые братства? — Селия передвинула кружку по столу. — Кругом одни святые, куда обычным людям податься — ума не приложу…

Ближе к вечеру они расстались со Сторверком, пообещав навещать его на «Холле» — он жил на своем корабле, не перебираясь в гостиницу. И только отойдя подальше, Селия дала волю раздражению, к Сторверку, впрочем, отношения не имевшему.

— Святые Трибуналы… святые братства… Лига пяти портов… Мало было стражников на суше, так теперь, оказывается, и на море шмонают! — Сейчас она живо напоминала себя прежнюю, на Эрдских болотах, — и как Оливер вчера мог обозвать ее Алиеной?

— А ты не знала об этом?

— Нет. Ты же слышал — Солан в Лигу не входит. Городишко-то занюханный… А если в «Морском чуде» и говорили о чем-то подобном, так год назад меня там уже не было.

— Ладно, — попытался он ее успокоить. — Обыскивают только подозрительных, а мы ни у кого ни в чем подозрения не вызвали. Даже в самой гуще карательных отрядов, в Кулхайме… К тому же, — добавил он, не придумав ничего другого, — нам все равно ждать, пока этот, как его… Нейл… починит свой корабль.

Она что-то проворчала, потом хлопнула себя ладонью по лбу:

— Знаешь, что я еще хочу сделать? Купить плащ. Эта тряпка, что у меня на плечах, свое отслужила, сделала доброе дело — привлекла внимание Сторверка, а внимание остальных нам ни к чему…

Однако осуществить намерение оказалось не так легко. Большинство лавок в карнавальные дни не работало, владельцы, приказчики и подмастерья стремились урвать свою долю веселья даже в ущерб доходам (зато те, что были открыты, получали доход вдвое больший). Оливеру и Селии вновь пришлось обойти Соборную площадь, и, наконец, в одной из галерей они обнаружили то, что нужно. Селия купила у торговца длинный и просторный плащ с капюшоном из грубого темно-коричневого сукна. Оливер подумал, что до сих пор видел ее одетой лишь в серо-коричневые тона, равно удобные для того, чтобы затеряться в толпе или в лесу. Однако это определялось обстоятельствами. Как бы она одевалась, будь ее воля? Возможно, когда они будут в безопасности, он это узнает…

На обратном пути к «Хрустальной башне», они, похоже, заблудились, что, в общем, не слишком огорчило — все же Фораннан не был Городом Ветров, из которого невозможно было выбраться, а спросить дорогу — труд невелик и гордости не в обиду.

Но впереди их подстерегало зрелище не слишком красивое. Хотя не так чтоб очень неожиданное. Просто до сих пор карнавал представал им лишь своей привлекательной стороной — даже с ночными «концертами» можно было мириться, — а его грубости и уродства оставались вне поля их зрения. К тому же Фораннан не слишком отличался по этой части, бывали города, где разгул приобретал худшие формы, — однако совсем без крайностей обойтись нельзя. Вот и сейчас компания подгулявших молодцов поймала старого монаха как злостного нарушителя карнавальных обычаев — он был без маски — и швыряла его, словно войлочный мяч, подбадривая себя обыкновенными в подобных случаях возгласами, казавшимися им чрезвычайно остроумными. Монах же, маленький лысый цистерцианец, не делал попыток защищаться и даже не прикрывал лица, но отчаянно прижимал к груди какой-то сверток.

Оливер и Селия привычно переглянулись, что в данных обстоятельствах было вполне бесполезно, так как оба были в личинах, и врезались в развеселую компанию. Оба даже не стали обнажать оружия. Оливер действовал мечом в ножнах как дубиной, а Селия — своим старым плащом, свернутым в жгут. В общем, это было даже честно, поскольку ни у кого из гуляк оружия не было видно, — они развлекались, полагаясь лишь на силу собственных мускулов. К ней они и могли прибегнуть, а также воспользоваться численным превосходством, на крайний случай следовало опасаться, что они возьмутся за ножи, которые наверняка у кого-то должны были быть, но бравая компания, не ожидавшая никакого сопротивления и тем паче нападения, от эдакого нахальства сильно растерялась и поспешила покинуть поле сражения. Оливер не удивился бы, если б точно так же поступил и монах — опыт драк в университете учил, что спасаемые, как правило, действуют именно подобным образом, но тот прислонился к стене ближайшего дома, тяжело, со свистом, дыша.

Оливер повернулся к нему:

— Вы не пострадали, святой отец?

— Б-благодарю… добрые люди… обычный случай… об эту пору… прости их Господи, ибо не знают, что творят… — Он вроде бы отдышался, и одновременно его осенила новая мысль. — К тому же они могли принять меня за ряженого.

Интересно, подумал Оливер, в любой другой провинции, подвергшейся нападению, монах обозвал бы обидчиков богохульниками и язычниками. Но здесь — Древняя земля…

— Но вы — настоящий служитель церкви, — вежливо сказал он.

— Я — отец Маэль, библиотекарь монастыря во имя святого Бреннана.

— Почему вы оказались на улицах города в столь неподходящее время?

— Видите ли, для моей работы срочно понадобилась одна рукопись, хранящаяся в часовне Урсулы Скельской… — Монах ткнул подбородком в прижатый к груди сверток.

Оливер почувствовал прилив почти братской симпатии к старому книжнику. Рукописи… церковные библиотеки… неканонические списки… как давно все это было, и, в сущности, недавно!

— А что, послать никого нельзя было? — проворчала Селия.

— Ах, мой друг! — Священник сделал попытку развести руками, отчего едва не выронил рукопись. — Сейчас же карнавал. Послушники и молодые монахи то и дело исчезают из монастыря, стремясь поучаствовать в праздниках… в скриптории вообще никого не застать… Проще было пойти самому.

— Ваш приор, должно быть, весьма свободомыслящий человек, — заметил Оливер, — раз допускает подобное.

Отец Маэль вздохнул.

— Обычай такой… — Затем он опасливо оглянулся и неуверенно попросил: — Добрые мои друзья, не составит ли вам труда немного проводить меня? А то я боюсь, что они вернутся… Эти невежды грозились отобрать рукопись… по глупости, а не со зла.

— Что же за манускрипт такой ценный?

Монах не сразу ответил. Потом все же решился.

— «Лоция» преподобной святой Урсулы…

Этот труд в своих скитаниях Оливер умудрился изучить, хоть он и не был рекомендован к чтению, а клирикам к переписыванию и являл собой, вопреки названию, не морское наставление, а метафизический трактат, созданный почти триста лет назад прославленной аббатисой из Скеля. Собственно, миряне его и без того не особенно читали, ибо Урсула Скельская добавила к своим мистическим видениям слишком много математики, оптики и иных естественных наук, однако клир именно последнее обстоятельство и смущало. Тримейнский совет епископов 1362 года не решился прямо объявить творение признанной святой еретическим и ограничился вышеприведенной формулировкой. Сверх того, «Лоция» негласно не поощрялась к цитированию и даже упоминанию. А этот старик был готов принимать за нее побои…

— Мы проводим вас, отец. — Оливер снял маску. — Мое имя — Оливер Хейд, бакалавр ars liberalis Тримейнского университета. А это — Арм.

Селия кивнула в знак согласия, но маски не сняла.

Отец Маэль просиял:

— Сам Господь послал мне вас!

— Вряд ли Господь занимается подобными мелочами.

— Значит, это сделала святая Урсула… или святой Бреннан, просветитель Фораннана и патрон нашего монастыря… у доброго Господа святых много… Книжные люди! Приезжие, верно, но все люди книги — братья.

Оливер опасался, что Селия брякнет: «И сестры», но она промолчала, хотя могла выставить в свое оправдание как преподобную Урсулу (именно так ее величали обычно, дабы отличить от Урсулы-великомученицы), так и их в некотором роде соседку по улице Екатерину Александрийскую.

— Идемте же! — заторопил их отец Маэль. — Это недалеко, в городских стенах.

Они двинулись по улице. Оливер и отец Маэль почти не умолкали. Они сравнили трактат Урсулы Скельской с творениями Мейстера Экхарта и дружно объяснились во взаимной нелюбви к «Роману о Розе», в особенности второй его части. Селия помалкивала, изредка вставляя односложные реплики. Отец Маэль сетовал на то, что Фораннан, город древний и просвещенный, до сих пор не имеет университета, в то время как иные потомки северных варваров уже об этом позаботились. Монастырские школы и библиотеки, разумеется, стремятся исправить положение. Самые ценные и… как бы это сказать… несколько двусмысленные для непросвещенных умов манускрипты, вроде «Лоции», хранятся под спудом, но ко многим книгам для мирян, алчущих света знаний, доступ открыт. Это прежде всего сочинения компилятивные, собрания общих сведений, наподобие «Великого Зерцала» или «Суммы Императора» Германа Тримейнского, что являет собою неоценимый источник знаний по морали и праву. Книги по истории, древней и новой, их постоянно переписывают и приобретают… Вот вскорости должны привезти из столицы «Деяния Людовика Святого»…

Тут Оливер опамятовался и вспомнил, зачем вообще завел этот разговор. Он получал от него искреннее удовольствие, но все-таки начинал его с определенной целью.

— Отец Маэль, мы уже как-то с другом обсуждали этот вопрос — едва ли не всякий, кто пожелает, может изучить историю других стран, даже ныне не существующих, а вот книг по истории империи не хватает. Как вы в своем монастыре к этому относитесь?

— О, такие книги мы приобретаем в первую очередь… если они не еретические, — поспешил добавить библиотекарь.

— У нас есть список с неканонического варианта «Крещения эрдов», не желаете ли приобрести?

— Любопытно… Конечно, «Крещение эрдов» было бы более уместно в Эрденоне, но, раз это неканонический список… А, вот мы и пришли!

Они оказались у стены из песчаника, из-за которой выступали стрельчатые арки и шпиль монастырской церкви.

— Друзья мои, я бы рад сразу ответить вам «да», но, как легко догадаться, монастырской казной ведаю не я. Надеюсь, мне удастся уговорить приора — он человек широких мыслей и действий…

Отец Маэль остановился у тяжелых врат, обитых медью, и забарабанил. Не открывали долго.

— Давайте я, — предложил Оливер и шарахнул по воротам.

Тягучий бас возгласил:

— Шляетесь в город на ночь глядя, ну и ночуйте за воротами, христопродавцы!

— Луигне, Луигне, это я, отец библиотекарь!

В воротах открылась дверь, выглянул обширный телом привратник с бельмом на левом глазу.

— Припозднились вы нынче, — зевая, сообщил он. — Я уже решил — ни за что открывать не стану, пусть наши шкодники в рясах хоть лоб себе о ворота разобьют, задремал себе, а вы меня разбудили… Этих бродяг вы, что ли, в странноприимный дом приволокли?

— Это не бродяги, Луигне, а благородные и ученые люди, которые великодушно избавили меня от неприятностей в пути и согласились проводить. Но может быть, — он оглянулся на Селию с Оливером, — вы и в самом деле переночуете на монастырском подворье?

— Нет, отец, — ответил Оливер, — благодарим, но у нас есть место для ночлега.

— Однако ж нужно решить вопрос о вашем списке. Завтра с утра я постараюсь переговорить с приором и сообщу вам его решение. Вас не затруднит прийти между полуднем и вечерней?

— Конечно.

— Да, запомни, Луигне, эти господа придут завтра, их имена Оливер и Арм, — Арм, я не перепутал? Ты их впустишь и проводишь в библиотеку.

— Придут они, как же, — хихикнул привратник, — есть, кроме вас, охотники в карнавальные дни по библиотекам сидеть?

— Благослови вас Господь, добрые друзья мои!

Дверь захлопнулась. Оливер и Селия Двинулись назад.

— Еще один полоумный старец? — спросила она.

— Нет, по-моему, этот старец в своем уме.

— Однако ты был с ним еще менее откровенен, чем со Сторверком.

— А то тебе нужно объяснять почему.

— Не нужно. Какой он ни есть карнавал, но любому монастырскому свободомыслию есть пределы.

Обогнув монастырь, они вышли на улицу, которая показалась им знакомой. В самом деле, это была улица Светлой Бронзы, что вела к площади Айге, а уж оттуда до «Хрустальной башни» дорогу они изучили.

— Ты меня осуждаешь, что я втравил тебя в новую авантюру?

— Нет. Ты поступил не глупее, чем я на площади.

— Я, наверное, и рассуждал тогда, как ты на площади. Нам нужны деньги… и все было так понятно, так знакомо… А сейчас, задним умом, испугался. Ведь отец Маэль, хоть и книжник, как я, но — человек Церкви. А именно Церковь преследует тебя.

— Если бы вся Церковь состояла из сплошного Трибунала, люди бы давно вымерли. А все-таки, ты правда решил продать свой список? Он же нужен для твоей книги.

— Вовсе нет. Я его и переписывал для продажи. А то, что нужно для работы, скопировал дополнительно. Как раз в той деревне, куда пришел конвой с «тримейнской еретичкой». Так что единственно, почему мне будет грустно его продавать… если бы не список, мы, может, и не встретились бы никогда…

— И твоей жизни ничто бы не угрожало.

— Жизнь человека, который бродит по дорогам, — всегда недорого стоит. И потом, мы все-таки встретились. Судьба так решила. — Что-то часто я стала слышать нечто подобное. Вчера Сторверк заявил про руку судьбы. А сегодня этот монах — что нас послал ему Господь. Ты тоже веришь, что все происходящее с нами предопределено?

— Не знаю. Но в судьбу верю.

Ему почему-то померещилось, что его слова ее огорчили, хотя в этой маске, затененной капюшоном плаща, и не такое могло показаться.

— Не нужно тебе завтра ходить в библиотеку. Все равно переговоры буду вести я.

— Нет. — Тон ее был категоричен. — Я пойду вместе с тобой.

— Но в монастыре тебе наверняка придется снять маску.

— Ну и что? Отец Маэль — не Вальтарий, он не будет смотреть мне в лицо. — Послышался смешок. — Если же я ошибаюсь, и этот смиренный инок — второй Вальтарий… то так будет даже интереснее.

Оливер все же не был уверен, что они не совершают ошибки, направляясь в монастырь вместе. Он не имел права подвергать Селию лишнему риску. Однако они уже привыкли ходить по лезвию… и если она будет вести себя разумно, как вчера… но что в их жизни разумно и что — безумно?

Им открыл вчерашний Луигне и, бубня: «Ага, отца Маэля дружки… он бы нищих схоларов со всех концов империи к себе приволок, и ну про книжки трещать…» — провел их по монастырю. Был он, похоже, стар — монастырь, а не Луигне, несмотря на то, что и Луигне не был юношей, и даже древен, и, очевидно, закладывался за стенами города, но с тех пор Фораннан расширил свои пределы и обитель не раз подвергалась перестройке. Об этом можно было судить по монастырской церкви, которая первоначально представляла собой простую вытянутую базилику с трансептом и хором, но затем обогатилась пристроенными капеллами и залом капитула, башней со шпилем, а по входному порталу галереей с мозаичными колоннами. Все это, как ни странно, не резало глаз, а скорее дополняло друг друга.

Пройдя внутренние двери, они миновали жилище приора, новициант и школу, рядом с которой и располагалась библиотека (странноприимный дом, кухня, трапезная, дормиторий и больница по другую сторону церкви). Народу встречалось им на улице мало, впрочем, можно было предположить, что еще не кончилось время обеда.

Войдя в скрипторий, Оливер снова подивился свободе здешних нравов. Вчерашние слова отца Маэля о том, что «никого не застать», он воспринял как свойственное карнавалу преувеличение, но тот сказал чистую правду. Столы и пюпитры пылились в небрежении — время праздничной свободы близилось к концу, и монахи спешили догулять свое.

Луигне погремел кулаком по кованой решетке, преграждавшей вход на половину книгохранилища.

— Отец Маэль, ваши приятели заявились!

Монах-библиотекарь возник из-под низкой сводчатой двери, скрывавшейся за решеткой.

— Мир вам, отец Маэль.

— И вам мир, дети мои! Заходите.

Луигне удалился со словами: «Вот так пускает кого угодно с улицы! Когда-нибудь стукнут по башке и ограбят…»

В небольшой комнате, куда ввел их монах, имелись стол, пюпитр, кресло с резной спинкой и пара табуретов. Само собой, это была не библиотека, а лишь преддверие к ней, но книг и здесь было не меньше десятка — иные люди где-нибудь в герцогстве Эрдском за всю жизнь не видали столько. Конечно, монастырские книгохранилища всегда превосходили светские, несмотря на то, что среди некоторых вельмож в последнее время вошло в моду покупать книги (и некоторые, говорят, даже их читали, к вящему неодобрению Священных Трибуналов), однако карнионские библиотеки считались самыми богатыми в империи.

После предложения сесть Селия скромно примостилась у стены, Оливер — напротив монаха. Последний вздохнул:

— Друзья мои, к сожалению, мой ответ достаточно неопределенен. Я говорил с приором Кесаном. Он не возражает против приобретения списка, однако настаивает, чтобы я предварительно ознакомился с ним и убедился, что у нас в библиотеке ничего аналогичного нет. А вы, вероятно, не решитесь доверить рукопись малознакомому человеку.

— Почему же нет? — сказал Оливер. Колебания приора были ему понятны — кому охота покупать кота в мешке? — Мне трудно представить, чтобы хранитель библиотеки в сотни томов захотел присвоить или тайно скопировать рукопись, которую вдобавок имеет возможность приобрести вполне законным путем.

— Вижу, юноша, что хотя вы и книжник, но отнюдь не собиратель. И храни вас Господь от темных страстей, кои рождает в душе сие занятие. Это как с вином — чем больше пьешь, тем больше хочется, — правда, здесь я должен доверять чужим свидетельствам, сам я до вина не охотник… Поэтому, чтобы доказать честность своих намерений, я готов предоставить вам другую книгу в залог.

— Отец Маэль! Мы в библиотеке или у ростовщика?

— И не возражайте. Вот я подобрал несколько томов — на столе. Конечно, это не «Библия эрдов» времен епископа Бильги и не «Тримейнские анналы», но кое-какую ценность они представляют…

Оливер, больше из любопытства, чем из настоящего желания взять залог, начал рассматривать книги, прекрасно понимая, что обстоятельства сейчас не таковы, чтобы читать действительно серьезную книгу. В конце концов он выбрал «Carmina» брата Ширы Несского — свод поэзии, составленный в прошлом веке одним карнионским монахом.

Отец Маэль удивленно поднял брови:

— Я, признаться, думал, что вы выберете нечто иное. Вот, скажем, Disputatia по архивам нашей обители… А может, и не думал, раз сам предложил эту книгу… Ну что ж, берите.

Они чинно, как верительными грамотами, обменялись манускриптами. Отец Маэль на миг просиял, предвкушая приятные часы над новым чтением, однако же сразу снова потух.

— Увы, сам приор не примет вас в ближайшие дни… А я надеялся представить вас ему — он весьма просвещенный человек. Но скоро ему — и всем нам — выпадет множество забот.

— Почему? Еще пара дней — и карнавал закончится, монастырь вновь заживет обычной жизнью.

— Вот здесь сразу видно, что вы приезжий. Вы забываете, что после Богоявления у нас праздник Святого Камня.

— Честно говоря, я первый раз слышу о подобном празднике… и о Святом Камне вообще. Хотя нет, я видел гостиницу с таким названием.

Библиотекарь даже вскочил с кресла:

— Юноша! Такие признания простительны лишь варвару из какого-нибудь Свантера… но уж никак не ученому, тем более гражданину империи.

— И все же прошу простить мое невежество… и, если вы просветите нас с другом, мы будем чрезвычайно благодарны.

Отец Маэль заходил вокруг стола.

— Дети мои… воистину бедные, невежественные дети… приходите в обитель святого Бреннана и не знаете о главном ее сокровище… стоящем многих и многих священных реликвий… истинном сердце не только монастыря, но и города… о том, что отец наш и учитель Бреннан принес из паломничества по странам рассвета, — о камне Захарии!

— Захарии? Пророка?

— О нет! Захарии, праведного священника, что был родителем святому Иоанну Крестителю. Во страшный день избиения младенцев святой Иоанн еще не был отнят от материнской груди и, значит, также должен был погибнуть по приказу злобного Ирода. Но мать его, святая Елисавета, успела скрыться с ним. Тогда убийцы, ворвавшись в храм, где служил Захария, стали пытать того, требуя сказать, где его жена и сын. И, ничего не добившись, злодеи убили его. Тогда свершилось чудо — кровь праведника, пролитая на плиты храма, загустела и стала камнем багряного цвета. Камень сей обладает многими замечательными свойствами — тому, кто владеет им, он дарует безопасность, бодрость духа и укрепляет здоровье, причем чудесная сила его распространяется широко вокруг. Багрянец же его напоминает и о пурпуре власти, что пристал торжествующей церкви, и о крови мучеников, пролитой ради этого торжества. Камень Захарии долго пропадал во владениях сарацин, где и был удивительнейшим образом найден просветителем нашим Бреннаном, когда тот возвращался от Гроба Господня. Он и принес его сюда, завещав не одной лишь основанной им братской общине, но всем жителям Фораннана. Поэтому после Богоявления, в начале покаянной недели, сокровищница монастыря открывается, и торжественная процессия с камнем следует по всему Фораннану, радуя сердца и зрение горожан…

— Да, — вежливо согласился Оливер, — ценность подобной реликвии трудно определить словами. Однако было бы понятнее, если бы праздник Святого Камня совпадал с Днем невинноубиенных младенцев и отмечался тогда же, а не после Богоявления.

— Конечно же камень Захарии был явлен именно в тот злосчастный день. Но как раз потому, что он злосчастный, никакие шествия и процессии тогда не дозволены. И кабы были дозволены, все равно навлекли бы несчастья на город. Только благодаря тому, что мы соблюдаем обычаи, Фораннан сохраняет свое благополучие. А у каждой провинции империи, что некогда были самостоятельными государствами, обычаи свои и свои опоры, ломать которые не годится. Где их сокровища, да позволено будет заметить, там будут их сердца.

— «На западе мудрость, — пробормотала Селия от стены, — на севере битва, на востоке изобилие, на юге музыка, в центре — власть».

Библиотекарь одобрительно кивнул:

— Да, так говорили в Древней земле.

— Но, отец Маэль, вы упомянули и покаяние, а до начала поста срок еще немалый…

— Вы правы, но… что-то темно стало, вы не находите? Хотя солнце и повернулось к лету, день еще короток… Я, пожалуй, зажгу светильник, а вы, буде не затруднит, прикройте окно от сквозняка.

Оливер встал, чтобы закрыть резную ставню высокого окна, — благодаря росту, ему, из всех присутствующих в комнате, было это сделать проще всего, — и только сейчас заметил, куда оно выходит.

— Невеселый из вашей комнаты вид, отец Маэль. Это ради благочестивых размышлений о бренности жизни устроено или случайно так получилось?

— Ах, кладбище… Признаюсь, я никогда не задавался подобным вопросом, наша жизнь здесь довольно безмятежна, и хотя для каждого она рано или поздно приходит к концу, и не только для монахов, у нас в больнице есть хворые, которые содержатся на Попечении братии Христа ради, их, ежели Господь не дает исцеления, также здесь хоронят, — меня это как-то мало беспокоит. Жизнь и смерть — все течет своим порядком… Так вот, нашему городу в карнавал дается много воли, очень много воли, и за это с окончанием его с нас много и спрашивается. А посему вместе с праздником Святого Камня начинаются для нас дни покаяния. Власяницы сменят пестрые одежды из бархата и атласа, плети и вериги — личины и трещотки, и взамен фигляров и диковинных зверей на Соборной площади вы увидите выставленных на позорище грешников, искупающих свою вину. Конечно, в первую очередь это касается местного клира, который, вынужден я согласиться, принимая участие в праздничных увеселениях наряду с мирянами, грешит тем самым несравненно более… Мы все будем отрицать дьявола и карнавальные вольности, а следить за этим назначен специальный посланник архиепископа брат Джеффри из Эрденона, служитель Святого Трибунала. Его прибытие ожидается завтра или послезавтра. Нам неизвестно еще, в какой из многочисленных обителей нашего города он остановится, но не подлежит сомнению, что нашу — из-за важности хранящейся здесь реликвии — он посетит первой. Вот почему я сказал, что приор наш в ближайшие дни будет очень занят. Ваш смиренный собеседник, конечно, лицо слишком незначительное, чтобы привлечь внимание посланника архиепископа, но, боюсь, что даже я в первые из последних дней не буду иметь свободного часа, чтобы встретиться с вами. Но не беспокойтесь, доверенную мне рукопись я постараюсь изучить до этого времени, если понадобится, буду сидеть день и ночь…

— И вы не беспокойтесь, отец Маэль, — Оливер подивился, как ровно звучал его голос, — и не губите зрение. Мы вам полностью доверяем. И придем после покаянных дней.

— О, я уверен: дня два после процессии — и можно будет заняться делами библиотеки. И возможно, получить для вас деньги из монастырской казны.

— Это было бы для нас большим подспорьем. А сейчас мы, пожалуй, пойдем, дабы оставить вас наедине с рукописью.

— Мне, право, неловко, что вы так скоро уходите…

— Полноте, отец библиотекарь. Это нам должно быть неловко, что мы своим посещением и расспросами отвлекли вас от ученых трудов, — возможно, единственного человека, во время карнавала занятого делом…

Спокойствия Оливера хватило до выхода на улицу Светлой Бронзы.

— Бежать. Бежать немедленно. Слава Богу, мы не успели продать лошадей…

— Погоди. — Селия коснулась его плеча. — Ты так хорошо держался и вдруг… Ты не думал, что неожиданное бегство до окончания карнавала покажется подозрительным?

— Кому?

— Хозяину «Хрустальной башни», например. Может, он фискалит — на Трибунал, что сомнительно, или на Лигу, что весьма вероятно. Или отцу Маэлю, который не дождется нас в назначенный срок…

— О, черт! — Оливер остановился как вкопанный. — Я забыл книгу, что он дал мне в залог.

— Я не забыла. — Селия выпростала книгу из-под плаща. Ты оставил ее на табурете.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.

— Что ты предлагаешь делать?

— Прежде всего — сохранять ясную голову. Конечно, я не настолько глупа, чтобы безрассудно лезть на глаза агенту инквизиции, и я не буду этого делать. Однако срываться с места, не разобравшись ни в чем, не стоит. Этот брат Джеффри — служитель Трибунала. Насколько я разбираюсь в их иерархии, это значит, что он исполняет поручения Высшего Суда Трибунала, подтвержденные примасом империи, но сам правом проводить следствие не обладает.

— Меня просто убивает твое спокойствие. Как тогда… когда мы говорили о царе Сауле.

— Это когда? А… ты ошибаешься. Тогда я готова была умереть. Сейчас же — не могу сказать, чтоб я слишком уж ценила свою драгоценную жизнь, но умирать так не собираюсь. Будь уверен, сжечь себя не позволю.

— Тогда почему ты не хочешь уехать?

— Кто сказал? Я только против того, чтобы бежать немедленно. Я за то, чтобы отсидеться несколько дней и удалиться степенно, не привлекая внимания.

— За несколько дней этот… Нейл… свой корабль не починит. Или пренебречь советом Сторверка и обратиться к другому капитану?

— Фораннан — не единственный порт в Карнионе, и на тех двух кораблях свет клином не сошелся. Уедем посуху — ты прав, хорошо, что мы пока не продали «полководцев», и отплывем из другого города. А Сторверку скажем, что, напротив, вняли его совету и решили за море не путешествовать.

Ее уверенность и самообладание начали оказывать благотворное действие на Оливера.

— Прости меня. Непозволительно было поддаваться праздничному веселью и забывать об опасности. Она ведь никуда не исчезла.

— А ты вовсе и не забывал о ней. Даже мне напоминал при случае.

Когда они вернулись в гостиницу, Оливер внес плату еще за неделю вперед, заметив при том, что, мол, предполагали провести в Фораннане только карнавал, но потом решили, что глупо было бы уехать, не почтив главной святыни города.

Гостинник завел очи горе.

— О! Святой Камень! Великий день для Фораннана! Знаете, — доверительно сообщил он, — кому посчастливится увидеть раку с камнем, тот целый год не будет знать никаких болезней.

— То-то давка будет на .улицах, — промолвила Селия, когда Оливер, поднявшись в комнату, пересказал ей эти слова. — Еще и убьется кто-нибудь, за даровым здоровьем гоняясь…

Оливер уже настолько успокоился, что мог беседовать на отвлеченные темы.

— Камень Захарии… Никогда не слышал этого предания. Очень похоже на Святой Грааль, ты не находишь? Но ту историю все знают. То ли Святая Чаша вытеснила Святой Камень, то ли историю камня сотворили по подобию истории чаши.

— Ошибаешься, — тихо ответила Селия. Она сидела, положив на колено том, взятый у отца Маэля. — То есть в последнем случае. А в том, что потеснила, — ты угадал. Но это в том, что касается истории. А сам камень… ни у каких сарацин он не хранился, и учитель Бреннан тут вовсе ни при чем. Камень с незапамятных времен находился в Древней земле, почитался как даритель здоровья и благополучия… и назывался он тогда Камень Крови.

— А потом произошло то же, что с житием святого Хамдира.

— Вот именно. Христианство в Карнионе не резало язычество по живому, а словно бы приняло его в себя, и порой это рождало на свет довольно странные верования.

— Это память Алиены так подсказывает? — Ему очень не хотелось произносить это имя, но иначе объяснить слова Селии он не мог.

Она кивнула, не глядя ему в глаза.

— Старая Карниона была хрупкой как стекло… все эти хрустальные башни, великие силы, заточенные в кристаллы, стеклянные монеты в их легендах возникли не случайно… Но когда разбиваешь хрусталь, помни, что осколки могут проникнуть в кровь. — Она как будто что-то проглотила, прежде чем продолжить. — Алиена, как ты знаешь, происходила из старой семьи, где сохранилось довольно много традиций дохристианских времен. Вдобавок еще ее личные знания о странствиях в Заклятых землях… Боже мой, в каком искаженном виде это воспринимается теперь, и по каким крохам… — Ее губы искривились. — Сокровища Открывателей…

— Это и есть… осколки хрусталя… попавшие в твою кровь?

— Да… и избавиться от них можно будет лишь вместе с кровью. Конечно, и польза от этого есть. В прошлый раз я просила тебя не спрашивать о прорывах Темного Воинства, но сейчас в состоянии рассказать, что мне об этом известно. Хотя тогда, в заброшенном поселке Открывателей ты о многом догадался сам. Один из оседлых адептов запретных знаний, иногда кормившийся возле Открывателей, — Сторверк мельком упоминал о них, — нацарапал на стене в соседстве со знаком Освобожденной Скверны названия именно тех мест, где скверна прорывалась в наш мир. Правда, скверной это было для нас. Там, откуда они приходили… эти создания или явления… они были чем-то обыденным, естественным… только здесь от того никому не было легче — ни нам, ни им. В самые древние времена прибежищем Темному Воинству служила Белая Берлога… там всегда лежал снег, несмотря на то, что это были всего лишь предгорья, потому и «белая»… после там прошла дорога. Пустая Чаша — потухший кратер где-то к западу от Междугорья — место, где, по преданию, Темное Воинство покинуло пределы нашего мира. Это довольно смутная история, есть песня, которая приписывается святому Хамдиру, он был современником тех событий, — я тебе ее спою как-нибудь потом…

— А… Брошенная часовня?

О Сломанном мосте Оливер, по закономерным причинам, спрашивать не стал.

— Была такая в Заклятых землях. Говорили, что там открывается истина. Десятилетиями туда таскались паломники. Но Открыватели, хоть и сопровождали их туда, были о ней весьма худого мнения, а к их мнению стоило прислушаться. Что до меня, то я не верила, что истину можно постичь подобным способом, и никогда туда не ходила.

Оливер вздрогнул, услышав это "я". Чтобы уничтожить это наваждение, произнес:

— Сторверк ни о чем таком не упоминал.

Селия, наконец, взглянула на него:

— Еще бы! Если его мать была Открывательницей, то он тоже не числит за часовней никакой истины. Тем более, что ему лучше, чем мне, известно, что за зло там таилось. Видишь ли, я никак не могла понять, почему сейчас, когда пресловутые земли стали Открытыми, там никто не живет. А ведь раньше, когда было много опаснее, там искали не вымышленные сокровища, а зло и свободу. Когда Хьюг сказал нам об этом, я как-то не обратила внимания, что зло он поставил на первое место. Для меня-то важнее была свобода. Однако многие люди… слишком многие… ищут прежде всего зло. Оно-то их туда и тянуло. Те наивные молодые авантюристы, что стали потом родителями Сторверка, а Заклятие сняли походя, спасая свою жизнь, подумать об этом не удосужились…

— И получается, что Заклятые земли были прежде всего вместилищем… этаким заповедником зла?

— Да, но зла нечеловеческого, зла, лежащего за пределами нашего осуждения. И я не знаю, что с большим правом заслуживает названия «Заповедник зла» — Заклятые земли или Святой Трибунал.

— Мы снова вернулись к тому, с чего начали. И никакими разговорами о Темном Воинстве и его прорывах от него не отгородишься, как ни запирайся в гостинице.

— А мы и запираться не будем. Было бы странно, если бы мы запирались за два дня до окончания карнавала. А потом я просто посижу, вот, — она хлопнула рукой по книге брата Ширы, — стихи почитаю.

— Как бы я хотел относиться ко всему с таким хладнокровием. Но не могу. А ты говоришь, я сильный. Иногда мне кажется, что этим своим заклинанием ты стараешься утешить меня… или скорее себя за то, что связалась с таким. Но какой я ни есть — жалкий, жестокий и трусливый — я люблю тебя. — И, — он не знал, почему последняя фраза сорвалась у него с языка, — я не Найтли.

При звуке этого имени выражение лица у нее стало такое, что Оливер сразу пожалел, что упомянул его. Потом она отложила книгу в сторону.

— Я тебе верю. Хотела бы я не верить тебе…

Далеко, средь белизны земель,

Стоит одинокая гора,

Что раньше пылала огнем,

А нынче стала огромной

Каменной чашей…

Странно, Раньше Оливер никогда не слышал, чтоб она пела. Напротив, настаивала на том,, что петь не умеет, что нет у нее ни голоса, ни слуха,.. — а это оказалось совершенной неправдой. Может быть, стеснялась его? Но когда он вошел в комнату, Селия не смутилась и не сразу оборвала песню.

И какие бы ветры

Ни бушевали вокруг,

Внутри этой чаши

Всегда тишина.

А на дне ее — два меча…

Она кивнула, не изменяя ставшей привычной за время путешествия позы — одно колено согнуто, другая нога вытянута, — на постели сидела как на земле.

Оливер, бросил плащ на спинку стула, сел напротив.

— Ну что, видел Камень Крови?

— Нет, — ответил он. — И служителя Трибунала тоже не видел.

Он опоздал к началу процессии, при коем клир Фораннана вынес из врат монастыря, сегодня широко распахнутых, камень Захарии в хрустальной раке. Подоспел лишь тогда, когда за клириками к Соборной площади, где должно было происходить празднество покаяния, двинулись представители многочисленных братств и конгрегации — бледные, словно все дни и ночи карнавала они проводили в непрестанных бдениях и молитвах, в нарочито залатанной новой одежде. Первыми сегодня следовали члены братства святого Иоанна Крестителя, как бы связанного узами крови с реликвией, чей праздник отмечался, затем представители конгрегации Семи скорбей Девы Марии, Пяти ран Спасителя и многих других.

И все они устремлялись к собору. Так что, если бы Оливер действительно желал взглянуть на реликвию, вряд ли он сумел бы к ней протолкнуться.

Говорили, что вся Соборная площадь будет запружена народом, что соберется не менее двенадцати тысяч, не считая детей. Посланец примаса мог быть удовлетворен — коли он приехал убедиться, что жители Фораннана, покончив с распутной карнавальной жизнью, перешли к покаянию. Отец Маэль был прав — город преобразился. Люди на всем пути следования процессии истово молились и обливались слезами, словно бы упиваясь этим, по речению святого Бернарда Клервосского, вином ангелов. Истинный благочестивей сказал бы, что слезы вызваны крыльями благодати, овевающими толпу, злостный нечестивец — что пронизывающим ветром. И на этот же ветер списал бы он обстоятельство, что бесчисленные свечи и факелы, несомые членами конгрегации в солнечный январский день, то и дело гасли. Однако ж в толпе это находили дурной приметой, виной же тому считали то, что носилки с реликвией сподобились нести только представители духовенства. Раньше, услышал Оливер, подобная честь выпадала самым знатным, именитым жителям города, которые исполняли ее с великой торжественностью и высоким почтением, теперь же клир отринул обычай, узурпировав право приобщиться благодати (а ведь клирики и в будни могут зреть Святой Камень) и лишив ее мирян. И хотя ропот толпы не переходил в откровенную брань и сквернословие, также нередко сопровождавшие священные процессии, ясно было, что будущее представляется людям в самом мрачном свете, и это было еще одной причиной проливать слезы на ветру и бить себя кулаками в грудь.

Те же, кто следовал за духовными конгрегациями, били себя отнюдь не кулаками, но бичевали веревками, завязанными узлами, и даже хлыстами, приспустив власяницы до пояса или даже вовсе ограничась набедренной повязкой, босые, с шеями, натертыми веригами… Все это было так несвойственно Древней земле, так не похоже на нее, что Оливеру невольно хотелось отвести глаза, пускай видывал несравненно худшие виды — в том же Тримейне, например. Там, если честно признаться, каялись с гораздо большим рвением. Там подобное празднество не обошлось бы без посещения городского кладбища и лицезрения останков умерших, выставленных на показ, дабы напомнить, что in vitae sumus in morte (Средь жизни мы в смерти (лат.).) без замуровывания какой-нибудь добровольной затворницы в келью при монастырской стене или в ограде того же кладбища… Да и сравнительно теплый климат Фораннана давал здешним кающимся преимущества перед тримейнскими, коим зачастую приходилось месить босыми ногами снег. Однако январь и в Древней земле оставался январем, и чтобы расхаживать без малого нагишом, требовалось благочестие немалое. А говорили, что процессии кающихся будут следовать улицами Фораннана всю неделю. Это ж какое надобно здоровье! Говорили, правда, и о том, что большинство кающихся — не местные, а паломники, прибывшие в город со всех концов империи.

Но откуда бы они ни пришли, те, кто двигался в процессии, были людьми, добровольно наложившими на себя покаяние. Существовали же и такие, для которых покаяние стало приговором — что должно было увенчать нынешний праздник. Самих этих грешников Оливер не увидел, равно как и реликвию, хотя по другой причине, — их везли на Соборную площадь другими улицами. Там, наверное, тоже собралось немало зрителей поглазеть, что и как. Предстояли костер, бичевание, позорный столб. Впрочем, насчет смертной казни люди с уверенностью говорили только об одной. Проповедник запрещенной секты братьев Свободного Духа, о которой сообщалось, что там под предлогом приобщения таинствам Духа предаются самому разнузданному разврату, был приговорен к сожжению еще до Рождества, однако исполнение было отложено до сегодняшнего дня. Были и другие приговоренные, доставленные сюда свитой посланца архиепископа, — какая-то ведьма, какой-то проштрафившийся монах, но кто из них подлежит смерти, а кто иному наказанию, в толпе точно не могли сказать.

Да, не столичный город Фораннан, верно. Две смертные казни в подобный день, всего только две! В Тримейне по большим праздникам, бывало, сжигали до тридцати ведьм и еретиков одновременно. Оливеру приходилось слышать, что доходило и до восьми десятков, но сам он этого не видел.

Он отбился от толпы и переулками, которые за неделю уже успел выучить, добрался до «Хрустальной башни». Беспокойство снедало его с самого утра, как только он покинул гостиницу, а сейчас просто грызло, как голодная собака кость. Правда, хозяин и слуги опередили его, едва ли не с рассветом отправившись поглазеть на выход процессии, но кто-то из них мог вернуться, заметить, что Селия не выходила, и донести на нее. Или она сама, наскучив ожиданием, могла отправиться искать его.

Но она была дома (если гостиничный номер дозволено называть домом), пела и ждала его. И ничего не случилось. Пока.

— Я не видел камня, — повторил он, — но видел, как праздник греха сменяется празднеством покаяния. И знаешь что? Мне думается, что больше всех каются не те, кто в эти дни вокруг нас пьянствовал, дрался, играл в чернь и нарушал супружескую верность, а те, кто этого не делал. Полосуя себя в кровь, ломая шеи железными цепями и покрываясь на холоде гусиной кожей, они надеются искупить не определенные грехи, но само свое существование на этой земле, ибо для них родиться — уже значит впасть в грех. Те же, кто этого не делает, — не говоря о нас с тобой, — обречены на вечные муки.

— Есть и такие, — тихо отвечала она, — что утверждают, будто даже Сатана будет прощен в конце времени.

— Их жгут, Селия.

Она резко отвернулась к окну.

— Спасибо, что напомнил.

Ему оставалось порадоваться, что Соборная площадь слишком далеко отсюда, чтобы Селия сумела увидеть в окно, между домами, отблеск костров.

Они выжидали еще три дня, прежде чем решились пойти навестить отца Маэля и узнать от него, как обстоят дела. Вряд ли это можно было выведать иным способом. Процессии кающихся разгуливали по городу, упоенно размахивая окровавленными хлыстами и вопия, что бьют их судороги не от холода, но от того, что чувствуют они, как чья-то душа отправляется в ад. Даже в тихом переулке за церковью Святой Екатерины однажды раздался грохот — какой-то грешник в знак унижения плоти велел протащить себя по улицам в свином корыте. Но вряд ли из этого можно было извлечь какие-то практические сведения.

Иных знакомых в городе, кроме Сторверка и хозяина гостиницы, у них не было, но Сторверк наверняка не имел никакого касательства к церковным делам, а расспрашивать гостинника могло оказаться себе дороже. Итак, единственным источником информации оставался монастырь Святого Бреннана. Оливер собирался направиться туда один, но Селия, которая в предыдущие дни вела себя чрезвычайно кротко, воспротивилась. В конце концов, происходящее больше всего затрагивает ее, и она желает узнать новости немедленно, не дожидаясь возвращения Оливера. А если он опасается, что их схватят, то что мешает Трибуналу повязать их поодиночке? А так они, по крайней мере, будут вместе.

Она его уговорила, присовокупив обещание не высовываться и не задавать лишних вопросов. И, прихватив перечитанное за последние дни творение брата Ширы («сей Часослов любви в тиши уединенья», как назвал его один тримейнский пиит), они двинулись по направлению к обители Бреннана.

Сами улицы, казалось, потускнели. Серо-розовые плиты песчаника, из которых по большей части были выстроены стены домов, словно поубавили в своей окраске розового и прибавили серого. Или с них просто сняли гирлянды, флаги и штандарты, украшавшие фасады в дни карнавала. Нет, город Фораннан с уходом праздника не стал ни мрачным, ни унылым. Он стал обычным.

И монастырь изменился, правда, лишь внутри.

Луигне отпер дверь почти мгновенно и обошелся без пререканий и сопроводительных комментариев. Неловкость, с которой он передвигался, пропуская их, наводила на мысль, что его пороли, — может, не сильно, но чувствительно.

Двор, как и прежде, был почти пуст, но стоило лишь переступить порог скриптория, как стало ясно, что пустота двора объясняется отнюдь не тем, что братия, как совсем недавно, отлынивает от своих обязанностей. Монахи, в основном молодые, — на первый взгляд их было не менее двух десятков — усердно скрипели перьями, склонясь над столами. В прежние свои посещения карнионских монастырей Оливер узнал, что переписывание книг, дозволенных к чтению мирянам, служит одинаково хорошо как просвещению населения, так и обогащению обители. И здешние переписчики и миниатюристы потрудились на своем веку над немалым количеством Часословов и Псалтирей, житий и бревиариев, лекционариев и exempla (это уже для приходских священников, а также проповедников, не имеющих, в отличие от знатных прелатов, на службе собственных переписчиков). За особую плату можно было заказать даже копию книги из монастырской библиотеки, чего на Севере и в горячечном бреду не представишь.

Монахи работали молча, не проявляя неподобающего их званию греховного любопытства, и позволяли себе лишь краем глаза покоситься в сторону вошедших чужаков, да и то наклонив головы и приспустив веки.

Отец Маэль, стоя у окна, которое здесь было даже застеклено, что позволяло работать зимой при солнечном свете, и придирчиво щурясь, разглядывал какую-то миниатюру. Дабы не нарушать приличествующую месту тишину, Оливер подошел к нему вплотную, и только тогда библиотекарь заметил их приход. Он тоже ничего не сказал, но сделал приветственный жест, приглашая следовать за ним. И, лишь оказавшись в знакомой уже Оливеру и Селии комнате, позволил себе заговорить.

— Добрый день, юные друзья мои. Благоволите садиться… У меня для вас есть две новости. Первая — хорошая. Приор согласен купить ваш список. А вторая, как водится, годится лишь на то, чтобы огорчить это известие. Он категорически отказывается платить золотом. Самая высшая цена, на которую он в силах расщедриться, — это сорок пять крон серебром.

По правде говоря, цена была даже больше, чем та, на которую рассчитывал Оливер, но он не выдал этого, а с важным видом кивнул:

— Право, отец Маэль, мне приятнее сознавать, что список мой будет находиться в достойном всяческих похвал книгохранилище, а не в доме какого-нибудь толстосума, который покупает манускрипты, равно как рога единорогов и спинные хребты драконов, исключительно повинуясь моде. Поэтому мы принимаем вашу цену не торгуясь.

— В таком случае я готов вручить вам деньги, поскольку казначей выдал мне их еще вчера. — Библиотекарь передвинул Оливеру по столу небольшой кошелек. — Пересчитайте, прошу вас. Нет, ради Бога, не отказывайтесь. Я человек близорукий, старый и мог ошибиться просто по рассеянности.

Оливер высыпал содержимое кошелька на стол.

— А это что?

— Ах это, это… Мне было крайне неловко, что приор отказался довести сумму хотя бы до пятидесяти крон, и я рискнул на собственный счет прибавить эту печатку из сардоникса. Удивительный камень, — в задумчивости прибавил библиотекарь, — он не слепит глаза сиянием и блистанием, а также игрой граней, однако наряду с драгоценнейшим смаргдом почитается камнем Богородицы, ибо бывает черен, красен и бел, подобно тому, как Пресвятая Дева черна в смерти, красна в страданиях, бела во славе… На языке же камней обозначает он честность.

Оливер под эти рассуждения успел убрать деньги и печатку.

— Вы более чем великодушны, отец Маэль, — произнес он совершенно искренне.

— О, то лишь малая плата за удивление и наслаждение, которое испытал я, читая вашу рукопись, и за трудности, что претерпели вы, ее добывая…

Замечательная все же земля Карниона, подумал Оливер. И не зря отец Маэль сделал подарок, символизирующий честность. Ведь список-то сделан с подлинника, и взаправду не без труда. А ну как бы он все это придумал? И ведь до знакомства с Селией подобная мысль ни за что бы не пришла ему и голову.

Тут он едва не вздрогнул. Он пришел сюда не только для того, чтобы получить деньги, есть более важная цель, а он почти забыл о ней…

Оливер взял у Селии книгу брата Ширы и положил ее перед библиотекарем:

— Вот, отец Маэль, ваш заклад в целости и сохранности.

— Я не сомневался…

— Не стоит об этом. Не будет ли нескромностью с моей стороны спросить, как прошел визит посланца архиепископа?

Библиотекарь глубоко и тяжело вздохнул. Немного помедлил с ответом, видимо колеблясь, рассказывать ли мирянину о произошедшем, затем махнул рукой:

— Сильная гроза пронеслась над нами, друг, и не все еще уверены, что громы и молнии ее уже миновали. Собрание клира происходило здесь, в зале капитула, и едва ли я смогу описать вам десятую долю того, что там делалось и говорилось. Брат Джеффри был в страшном гневе. Он ведь застал последние дни карнавала с их излишествами… «Даже и во время служб, — кричал он, — священники и монахи в чудовищных харях, одеждах женских и скоморошеских пляшут в храмах, поют на хорах непристойные песни, поедают, взамен причастия, подле алтаря кровяные колбасы, тут же играют в кости и наполняют церковь зловонным дымом кадил, в которых сжигают вместо ладана старые подошвы, и срамно скачут по улицам. Зрелище отвратительное! И что за нравы? Кому поклоняются здесь и кого почитают — Христа и Богородицу или, как в недобрые прежние времена. Владычицу Зверей и Рогатого Охотника?» Так обличал брат Джеффри здешние порядки, и в особенности нравы духовенства. И многие провинившиеся понесли наказание, хотя брат Джеффри требовал еще более суровых кар. Он требовал, чтобы восстановили ордананс, по которому за брань карали рассечением верхней губы, а за богохульство — урезанием языка… Наш добрый приор Кесан просто болен от этого. Честно говоря, в благочестивом рвении, бескорыстие его никто не ставит под сомнение, но брат Джеффри порой говорил такое… Он утверждал, к примеру, что священник не имеет права жить под одним кровом с женщиной, даже если та приходится ему матерью, ибо никакое родство и никакие законы вблизи женщины не уберегают от соблазна и прелюбодеяния… Мы-то, конечно, понимаем, что всякая женщина — зло и орудие греха, но помним и то, что следует оказывать снисхождение ее слабостям. Однако ж брат Джеффри утверждал, что Спаситель наш повелел простить грешницу потому лишь, что не был уверен в ее вине, а был бы уверен точно, приказал бы предать ее смерти…

— Довольно близко к прямой ереси. Это суждение подразумевает, что Спаситель не всеведущ, и, следственно, принижает Сына перед Отцом, а это, как вы знаете, арианство.

— Верно, но кто осмелится сказать подобное служителю Трибунала, денно и нощно преследующему ариан, манихеев, богомилов, вальденсов и прочих еретиков, не говоря уж об иноверцах и ведьмах? Так или иначе, брат Джеффри не пожелал останавливаться в нашей обители. Не только потому, что она не пришлась ему по нраву, но потому еще, что епископский дворец, где он поселился, выходит окнами на Соборную площадь, а он хотел лично наблюдать за наказанием грешников.

— Да, я слышал о сожжении еретического проповедника.

— Увы, этот… извратитель Господнего слова, посрамляющий род человеческий, — порождение нашего города. Что поделаешь?.. А те грешные представители клира, что обличал брат Джеффри, выставлены на площади и вкупе с ними — еще один, его имя брат Лактанций, доставленный служителем Трибунала.

— Один? Мне что-то говорили о двоих.

— А, это долгая история, и пренеприятная к тому же. — Такая преамбула обычно прикрывает желание «пренеприятную историю» рассказать, и Оливер в своем предположении не ошибся. — По делу действительно проходили двое, однако в живых остался только один. Этот брат Лактанций, еще будучи мирянином, не упомню уже в каком городе, осуждался за колдовство и чернокнижие вместе с какой-то женщиной — не то дочерью его, не то наложницей… Собственно, данное обстоятельство и вызвало гневную филиппику посланца примаса, которую я упоминал… И они бежали… потом этот человек, я забыл его мирское имя, вроде бы раскаялся и постригся в монахи, назвавшись Лактанцием. Но, не пробыв в обители и нескольких месяцев, не выдержав строгости устава, снова бежал и — как силен враг рода человеческого! — ограбил предварительно монастырскую казну. Его схватили уже в нашем диоцезе, но, учитывая его полное и искреннее раскаяние, а также то, что в первый побег он был вовлечен злонравной женщиной, его было решено не приговаривать к смертной казни, но заменить оную бичеванием, позорным столбом и последующим заключением в монастырь, к несчастью — в наш.

— А… женщина?

— Здесь и заключается самая неприятная часть истории. Эта женщина… имя еще у нее было какое-то красивое — Астрея… или Селия… была арестована очень скоро после своего побега. В Эрдском герцогстве. И представьте себе, по пути в Эрденон на конвой, сопровождавший ее, напали разбойники, очевидно согнанные с привычных убежищ в области Эрдского вала карательными отрядами, — вы, наверное, уже слышали об этой акции. Как показало следствие, конвой был перебит и утоплен в болоте. Жители деревни, расположенной поблизости, опознали те трупы, что удалось извлечь, — всего-то три из многих, но, насколько удалось осмотреть болото, погибли все. Остальных засосала топь. Подробностей я не знаю, но, за невозможностью достать тело грешницы, она, осужденная посмертно, была три дня назад сожжена в изображении, и нам остается только молиться об этой погибшей душе. Какая ужасная участь! — Отца Маэля передернуло. — Смерть на дне болота! И главное, солдаты получают отпущение грехов заранее, заочно — in articulo mortis, но женщина… Если бы ее доставили в Эрденон, плоть ее все равно бы погибла, но душа могла быть спасена. А так она сгорела…

— В изображении…

— Так ведь это никакой разницы… и без всякой пользы для спасения души. Но довольно об этой несчастной.

— Да, довольно, довольно… А колдун… брат Лактанций… значит, теперь у вас?

— Этого вряд ли возможно избежать, но пока что он все еще на Соборной площади…

Ударил колокол, призывающий к мессе. Оливер уже слышал его в прежний приход, но не обращал внимания, как мрачно и глухо он звучит. Словно со дна морского. Отец Маэль поднялся, однако карнионская учтивость в этот миг взяла в нем верх над приверженностью уставу, и он не заспешил к выходу, но довольно вежливо и многоречиво начал прощаться. Оливер пытался отвечать в том же духе, хотя был напряжен как струна и почти не в состоянии подбирать слова. А Селии каково? Неудивительно, что она вообще не в силах ничего вымолвить.

Он повернулся, чтобы предложить ей также попрощаться с библиотекарем, и сердце его упало.

Селии в комнате не было.

Дверь в скрипторий была открыта.

А за дверью — пусто. Монахи уже покинули места своих занятий и двинулись в церковь.

Он не помнил, как очутился во дворе. Ему было все равно, что подумает старый монах об его недостойном поведении.

Сколько кругом людей! И никого не различить… Или у него в глазах темно, и он не может выделить темный плащ Селии среди множества ряс?

Когда она успела ускользнуть? И куда направилась?

Хотя на последний вопрос можно не отвечать.

Когда он добежал до ворот, они оказались заперты. Оливер рванул засов, и на скрежет из каморки выбрался привратник. Впервые на его памяти это оказался не Луигне, а сменивший его на посту маленький старичок — в отличие от Луигне, глаза у него были здоровы, зато он был награжден двумя горбами — спереди и сзади. Стоило бы поразмышлять, нарочно ли здесь в привратники избирают людей, чья наружность не без ущерба, или это случайное совпадение, однако сейчас Оливера подобные вопросы не занимали.

— Эй, схолар! Погоди двери ломать, здесь тебе не кабак…

Оливер пытался его обойти, но горбун маячил на дороге.

— Завели себе обычай шастать туда-сюда как одержимые, только и знай запирай за ними, потом отпирай…

— А что… — Оливер хватал воздух ртом, как большой пес, — сейчас кто-то выходил отсюда?

— Твое какое дело?

— Тут был… друг один… Меньше меня ростом, плащ коричневый…

— А, этот… бледный такой, глаза черные, — горбун кончил, наконец, мучить засов, — выскочил аккурат перед тем, как в колокол ударили. Эй, погоди!

Старикашка, наверное, надеялся на какую-либо мзду за открытую дверь и сведения, однако напрасно. Оливер отпихнул его и бросился по улице, надеясь увидеть, как мелькает впереди плащ Селии. Упоминание о «черных глазах» — хотя они у Селии были светлые, и даже очень светлые, его не обманывало. Мало ли что старику может померещиться. Куда она направилась, он сомневался не больше, чем в тождестве Найтли и брата Лактанция. Конечно же ее путь туда — на Соборную площадь.

А вот что она там собирается предпринять, он догадаться не мог. Более того, он не был уверен, что это понимает и сама Селия.

Добро еще, если она бежит туда, чтобы увидеть Найтли. А что, если…

Найтли причинил ей худшее зло, какое можно сотворить с живой человеческой душой.

Но он также заботился о ней с рождения и научил всему тому, что она знает.

Что, если она попытается его освободить?

Оливер рванулся со всей мочи. Этого нельзя допустить. Не важно, имеет ли Найтли право на спасение, Селию нужно остановить. Осужденная заочно, она попадет прямо в руки палачей. Даже если она не будет пытаться спасти Найтли — на площади могут быть люди из Трибунала, брат Джеффри собирался лично следить за наказанием грешников, а он занимался ее делом… ее узнают.

Каждый раз, когда они разлучались хотя бы ненадолго, случалось что-нибудь ужасное. Как в Кулхайме, как у Сломанного моста. Может быть, поэтому он согласился брать ее с собою при походах в монастырь, пусть это было поперек всякому здравому смыслу. И вот случилось как раз то, чего он боялся.

Стоп! Еще ничего не случилось. И может, не случится, если ее задержать. Он сильнее, он сумеет с ней справиться. Догнать ее! И ни за что не оставлять одну.

Как бьют колокола! Сколько же церквей и звонниц в этом городе? Совсем недавно, в первую ночь января, они слушали эти раскаты, изгонявшие зиму, выкликавшие весну. Тогда это были колокола жизни, теперь — смертный перезвон. И весь этот город, покаянно искупающий праздничное веселье, это звучащее днем и ночью по его улицам гнусавое пение…

Оно ему не примерещилось. Из-за угла вывернулось очередное покаянное шествие и преградило ему , путь, с пением «Dies irae», воем и плачем.

Проталкиваясь среди бичующихся и калек на костылях и в тележках, Оливер с ужасом осознавал, что каждое мгновение все увеличивает расстояние между ним и Селией. Кто-то из смиренно кающихся грешников, разозленный его не слишком деликатным продвижением, ткнул ему в лицо горящей свечой — Оливер лишь машинально уклонился и продолжал прорываться дальше, провожаемый проклятиями.

Все было безнадежно. Он отстал. Теперь ее уже не догнать. Но он и не думал останавливаться. Точнее, он вообще не думал. Просто бежал.

Когда ноги вынесли его на Соборную площадь, он едва не упал. Но перевел дух и ринулся дальше, в толпу. Людей здесь было не меньше, чем во время карнавала. Хотя исчезли и скоморохи, и поводыри зверей, и канатоходцы. От смертных костров, пришедших им на смену, виднелись только следы на брусчатке, да и те почти стерлись. Однако у горожан все еще оставалось здесь развлечение как раз против фонтана, с которого они с Селией смотрели потешный турнир, на галерее, где прежде были выставлены звери… Правда, теперь там были выставлены люди.

И возле одного из столбов в галерее, обвитом ржавой цепью, толпился народ, и гулко отдавались голоса, и гнусно пахло паленым, и солдаты в медных касках — такие же, как в достопамятном конвое, — лениво тыкали под вздох не в меру напиравшим зевакам древками копий, и два монаха нищенствующих орденов яростно спорили, стоя под каменной аркой, размахивая костлявыми ручищами, — о чем, нельзя было разобрать…

Поздно. Все поздно. Он не успел.

Но Селии нигде не было видно. Неужели ее уже увели? Или она еще там, в галерее, в окружении солдат и попов… живая или мертвая? «Будь уверен, сжечь себя не позволю», — сказала она…

Слепо и отчаянно он втиснулся в толпу любопытствующих, но преуспел лишь в том, что увидел затылки собравшихся впереди. Он проглотил ком в горле и, обернувшись, не видя ничего, спросил:

— Что здесь?

Ему охотно ответили:

— Да какого-то хрена старого у позорного столба кондрашка хватила, вот они и суетятся…

Дышать сразу стало легче. Оливер даже смог рассмотреть говорившего — это был горожанин средних лет, в серо-зеленой котте, короткой, как приличествовало его сословию.

— А… с чего вдруг?

— Да Бог его знает. Стояли себе эти грешники так они уж не первый день стоят. Позорище, конечно, ну и думали бы о том прежде, чем развратничать, воровать да богохульствовать! Народ пошумел немного, в первые дни навозом пошвырялся — так не камнями же! А после только кричали да ругались, и то без большого зла. Вон один парень на край фонтана влез и брякнул оттуда: «Доброго пути, жаркого огня, удобной могилы!» Всего-то. А этого и прихватило. Попы уж проверяли его, каленым железом жгли, думали, притворяется: ан нет, ни рукой, ни ногой не движет. Теперь спорят, снимать его или до ночи оставить…

Оливер посмотрел на фонтан. В тот первый, еще ничем не омраченный день Селия стояла на его краю и смеялась.

А неделю спустя здесь жгли ее изображение.

«…Жаркого огня, удобной…»

Ее по-прежнему нигде не было. И, как ни ныло сердце, Оливер догадывался, что вряд ли найдет ее здесь.

В толпе началось какое-то движение. Солдаты, спрыгнув со ступеней галереи, начали теснить горожан в сторону, прокладывая дорогу. Похоже, монах, настаивавший на том, чтобы расковать сраженного ударом грешника, одержал верх в споре. Соорудив носилки из двух копий и щита, болящего повлекли прочь, туда, где один из охранных воинов изловил какого-то несчастного, на свою голову заехавшего на площадь в телеге, и затребовал телегу, лошадь, и возницу для нужд Церкви.

Оливер, бешено работая локтями, пробился к самому оцеплению, и когда пораженного проносили мимо, увидел наконец-то человека, о котором столько слышал за последние полгода.

Старческое лицо, перекошенное ударом, казалось неестественно розовым. Из полуоткрытого рта на изрытую морщинами щеку стекала слюна. Один глаз был зажмурен, другой выпучен и, как на миг показалось Оливеру, уставлен в упор прямо на него.

Только это он и запомнил.

Голубой с прожелтью глаз в кровавых прожилках.

Селия не могла обогнать его намного, но, когда он вошел в комнату, оставалась неподвижна, словно сидела так уже несколько часов. Даже головы не подняла. Она сбросила плащ, но не перевязь, и орлиная лапа на рукояти меча хищно высовывалась из-за ее плеча.

Оливер замер в дверях. Он был вне себя, но усилием воли заставил себя молчать. Ее чудовищная дикарская выходка — в виду окон служителя Трибунала — могла стоить ей жизни, и, кажется, стоила ее Найтли, о нем же, Оливере, она опять предпочла забыть. Но он не знал, как сказать ей об этом. То, что произошло сейчас, — гораздо хуже, чем поединок на публике, и ссора, которую он повлек, могла оказаться лишь бледным предвестием того, что способно было привести к полному разрыву. И неизвестно, что площе — дать волю своему гневу или унизиться, полностью подавив его.

Он сказал:

— Я был на площади. И видел, как его унесли.

— Вот как? — Голос ее звучал пусто и безжизненно. — А я вот не дождалась…

— Зачем ты бросилась туда? Зачем? Увидеть его? Убить?

— Я не могла… — Она не договорила, задохнувшись, словно боролась с кашлем.

— Что изменилось бы, если бы ты хоть немного подождала? Если бы мы пошли туда вместе? Но ты упорно отшвыриваешь меня в сторону, потому что я могу удержать тебя, могу не позволить тебе погибнуть глупо, бессмысленно и страшно.

— Ты забываешь, — медленно произнесла она, — мне ничего нельзя сделать. Я уже мертвая.

Оливер снова призвал на помощь все возможное хладнокровие. Напомнил себе, что известие о собственной смерти могло так потрясти ее сознание, что она на время потеряла способность управлять своими поступками… Не властна? Но это не вяжется с тем, как она поступила с Найтли.

— Доброго пути, жаркого огня, удобной могилы, — пробормотал он.

Селия подняла голову. Ему стало не по себе. Такой он видел ее только раз, в тот жуткий вечер после возвращения от моста. Глаза запали, кости выступили под кожей, губы дергались.

— Это он сказал… — она сделала паузу, — Алиене, когда та уходила… туда, на мост. Его последние слова. Больше никто их не слышал. Не думаю, чтоб он сознательно желал мне смерти. Хотя, может, и желал. Но он считал, что я испугаюсь и вернусь.

Оливер выпустил, наконец, притолоку двери, за которую цеплялся, шагнул вперед, сел против Селии на пол. Он не знал, что пугает его больше, — это вновь возникшее в ее речи "я" или то, что Селия видит в его словах и поступках сходство со словами и поступками Найтли.

— И все сбылось… — продолжала она. — Все. Знаешь, я видела эту могилу. А он, должно быть, хорошо помнил свои слова, если… если…

— Если пытался изменить прошлое, — тихо докончил Оливер. — И поскольку его слова слышала только Алиена, когда он услышал их от тебя, то понял, что опыт его был удачен. И это его добило. Но, — внезапно он оживился, — что, если он придет в себя? Он же расскажет, что ты вовсе не умерла! Нам нужно немедленно уезжать отсюда!

— Что он им расскажет? — саркастически спросила она. — Что я была мертва, он меня воскресил, потом меня снова убили и я снова воскресла? Даже Лазарю евангельскому удалось через такое пройти только один раз. Нет, если к нему вернется речь, в чем я сомневаюсь, все его признания сочтут бредом умалишенного. А коли ум у него еще остался, для него же лучше держать язык на привязи.

— Я, наверное, никогда не пойму тебя. Твою безмерную расчетливость и неспособность действовать разумно… твое благородство и равнодушную жестокость…

— Это хорошо, что ты не понимаешь. — Усмешка тронула ее губы.

— Хорошо — для тебя или для меня?

— Для нас обоих… А что до моей жестокости… ты прав, я жестока, знаю это, но знаю также, что за все мне придется заплатить. За всех убитых мною, за то, как я обращалась с тобой, равно как и за то, как я поступила сегодня, — за все воздается.

— Ты же сама говорила, что жизнь несправедлива по своей сути.

— А разве я сказала, что плата будет равноценной?

Она встала и подошла к столу, чтобы выкресать огонь. Маленький фитилек свечи колебался от сквозняка, и Селия прикрыла его ладонью, тут же окрасившейся бледным сиянием. А лицо — в тени.

Почему все же привратник сказал, что у нее черные глаза?

Оливер настоял, чтобы отправиться в монастырь одному. И Селия не возражала. Очевидно, она все же осознала, что ее последняя выходка перешла всяческие границы. Они и без того уже достаточно долго щелкали судьбу по носу. Конечно, наглость лучшее оружие и главное счастье жизни, но всякий наглец потеряется в пыточной камере.

Отец Маэль встретил Оливера, как всегда, любезно, рассеянно поинтересовался: «А где же ваш фамулус?» — видимо, имя спутника Оливера он не запомнил и, получив ответ: «Болен», тут же забыл о нем, но не о болезнях и хворях.

— А у нас в монастыре прибавилось хлопот, — сообщил он. — Помните, я рассказывал вам об осужденном грешнике, коего приговорили отбывать наказание в нашей обители? Так вот, несомненно, грехи его оказались слишком тяжелыми, дабы он мог ограничиться пребыванием в монастырской келье, или даже в узилище, которое, должен признаться, несмотря на мягкость царящих здесь нравов, у нас существует, — однако и оно, должно быть, показалось бы ему теперь императорским дворцом. Ибо ныне он заключен в гораздо более тесной темнице, темнице без замков, стен и решеток — темнице собственного тела.

— Я что-то не понимаю вас, отец Маэль. — Оливер был несколько сбит с толку риторической фигурой. — Он умер?

— Лучше бы ему умереть, да простит мне всемилостивый Господь подобные речи! Он жив, но жизнь его есть подобие смерти: без движения и без языка. Иными словами, его хватил удар.

Стоило выслушивать весь этот поток элоквенции, дабы узнать то, что Оливеру и так было известно!

— Следует ли понимать, что его пользуют в лечебнице вашей обители?

— Пользуют, пользуют… Только пользы от этого не видно. Брат Этерскел, наш лекарь, уверяет, что при надлежащем уходе он сможет прожить еще достаточно долго, но надежды на то, что он встанет, — если только Господь Всемогущий не совершит чуда, — почти никакой. Впрочем, — библиотекарь слабо улыбнулся, — приор уже придумал, как обратить прискорбное сие событие на пользу монастырским нравам. Поскольку недавние происшествия требуют укрепления порядка и усиления наказаний, ужесточать же их до крайности приор считает неблаготворным, он наложил послушание на молодых новициев, провинившихся во время карнавала, по очереди нести службу при этом болящем. Убогий получит надлежащий уход, а послушники более чем зримо познакомятся с последствиями грехов и неправедной жизни.

— И заодно поучатся у лекаря, как достойно оказывать помощь больным, и, может быть, пойдут по стопам врачевателя, а не врачуемого…

— Да, да! Именно это я и хотел сказать! Вы все превосходно понимаете.

Когда Оливер рассказал Селии о параличе, в котором обречен пребывать Найтли, ответом ему было яростное:

— Пусть теперь на себе узнает, каково разуму быть пленником, не хозяином тела!

Его несколько смутила эта вспышка.

— Ты так его ненавидишь?

— Теперь уже нет, наверное. То, что случилось с ним, — и правда хуже проклятия. Несчастная его судьба… всегда была несчастной, не только ныне. Праведник из него получился такой же, как ученый, а ученый — такой же, как герой. Вечно он поступал неправильно и делал из этого неправильные выводы. А что в результате? Душонка, обремененная трупом. Кстати, это еще один пример его неправильных выводов. Я действительно не читала Эпиктета. Точно так же, как и Алиена. Эту фразу я вычитала у Марка Аврелия.

— Знаешь, на кого ты сейчас похожа? На лекарку, пытающуюся заговорить зубную боль.

— Да, — она рассеянно кивнула, — прости, что своими благоглупостями тебе мешаю… Ты из-за меня деньги взять у отца Маэля не забыл?

Столь странный переход мог удивить еще больше, но Оливер уже устал удивляться.

— Не забыл, как ни удивительно. Видимо, потому, что засунул кошелек в сумку до того, как он рассказал мне… о Найтли. Так и таскал. Вот он. — Оливер выложил кошелек на стол, но стягивавший его ветхий ремешок порвался, и монеты с глухим стуком покатились по столешнице.

Селия подняла выпавшую печатку отца Маэля и подкинула ее:

— Знак честности… Он, между прочим, не взял с тебя расписку в получении денег. Если бы дело было не в Карнионе, я бы сказала, что приор выделил большую сумму, а библиотекарь часть денег присвоил. Но он приложил этот камень, уже не помня смысла обычая… Красный, белый и черный… цвета Святой Девы… или же Владычицы зверей… — Она бросила печатку на стол и обхватила голову руками. — Заговорить боль… только не зубную… Нам нужно уехать отсюда.

— Из империи?

— Из Фораннана… из Карнионы… от всей этой древности, что пропитала здешнюю жизнь… Это она во всем виновата… Променять хрустальную башню на обычный дом… Может, ты и был прав, ты всегда в конечном счете оказываешься прав, и мне нечего возразить тебе.

— Ты забыла — это я предложил ехать в Фораннан. И это я виноват в том, что тебе так плохо.

— Значит, и тогда ты был прав. Мы могли бы поехать в любой другой город, но судьба Найтли решилась здесь, и нам нет причины бежать…

— Значит, не я был прав, а судьба. Я всегда тебе говорил, что верю в нее.

Сила скоро перемелется,

И судьба во всем обманется.

Пусть ничто не переменится,

Но зато душа останется.

<Песня, приписываемая Голиарду из Тримейна (XIII век). В «Carmina» брата Ширы Несского не вошла.>

Оливер не сразу нашел в порту «Холле», корабль Сторверка Хагбардсона Брекинга — таково было полное имя их приятеля. «Холле» стояла у дальнего пирса, и пока Оливер туда шел, он успел много чего наслушаться, в отличие от предыдущего своего похода в порт. Разумеется, заботой порта было не покаяние, как у города. Здесь ждали наплыва беженцев из области Эрдского Вала — дешевой рабочей силы. Это могло бы порадовать некоторых судовладельцев, но портовый люд — плотников, конопатчиков и в особенности грузчиков — это обстоятельство приводило в бешенство.

«Холле», несмотря на мрачное название (или в семье Брекингов в ходу такие шутки? Впрочем, Сторверк упоминал, что корабль принадлежал его тестю), оказалось довольно красивым судном. Белобрысый веснушчатый парень, драивший палубу, жизнерадостно сообщил, что капитана нет, когда будет, неизвестно, а вообще-то, если ног своих не жаль, искать надо в «Трех подковах», дела там у него какие-то, ну и подхарчиться тоже решил…

Пришлось проделать весь путь в обратном направлении.

Сторверка он заметил сразу — тот сидел за тем же столом, что и в прошлый раз, видимо, это было его привычное место, и с довольным видом тянул пиво из кружки. Увидев Оливера, он махнул рукой, приглашая за стол.

— Привет! Где вы пропадаете все время? Свечки в церквах ставите за свои грехи? Эй! — крикнул он служанке. — Бутылку реутского…

— Может, не стоит?

— Стоит. Я тут одно дело удачно провернул. А партнер, понимаешь, попался постник — в покаянные дни ничего, кроме пива, причем темного, в цвет смирению, не трескает… Я почему еще рад тебя видеть? Вот. — Сторверк указал на соседний стол. Там худосочный, замученный донельзя малый с жадностью поглощал похлебку из кислой капусты. — Нейл наконец выбрался из дока. Я ему нарочно ничего не говорил, ждал тебя, чтобы пристойно беседу завести.

— Вот и хорошо, что ничего не говорил, — сказал Оливер. — Знаешь, мы решили внять твоим словам насчет заморских поездок…

Они покинули Фораннан, как и намеревались, — с окончанием зимних штормов. Но до этого успели произойти кое-какие события. С грустью сердечной пришлось расстаться с «полководцами». Неопределенность их судьбы не позволяла тащить лошадей вдоль побережья морем, да вдобавок платить за это. Из «Хрустальной башни» они переехали сначала в «Три подковы», а потом, по настоянию Сторверка, прямо на «Холле». Сторверк беспокоился не напрасно — жданные и нежеланные беженцы прибыли. Местные грузчики нападали на них при каждом удобном случае. Пару раз случались кровавые драки с поножовщиной, и однажды подожгли портовые трущобы, где беженцы обитали, огонь же из-за сильного ветра затем перекинулся на близлежащую таверну, носившую, по иронии судьбы, название «Подпаленный кабан». «Три подковы» пока не пострадали, но кто знает…

Казалось, тут бы и вмешаться силам Лиги, но ее официалы утверждали, что их обязанность — поддерживать порядок в море, а не на берегу, городская же стража предпочитала не соваться в доки, дожидаясь, пока все уладится само собой. Однако жестокость, грубость и опасность портовой жизни словно бы выводили порт из сферы внимания возможных агентов Святого Трибунала. «На воде, хоть и соленой, костры не слишком разведешь», — заметила Селия.

Со Сторверком они подружились, как ни опасно было им доверять кому бы то ни было, — а они, скрывая от Сторверка правду о своем прошлом, все же доверили ему свои жизни. Именно Сторверк нашел покупателей для Гая и Гнея. Он переселил их на свой корабль. Вообще он казался воплощением правила «Честность — лучшая политика». Он торговал чем угодно, но никогда не переступал закона, поэтому мог не опасаться внимания Лиги. Все его матросы были свободными людьми, но причины, по которым Сторверк отказывался иметь дело с вербовщиками и работорговцами, ничего общего с принципами морали и христианского милосердия не имели. «Эти рабы, — отмахивался он, — что покраденные, что запроданные… с виду-то с ними вроде выгоднее, а на деле — один убыток. Пусть с ними императорский флот возится, с галерами-то своими. Я лучше жалованье платить буду — себе дороже». И то, что он не постеснялся взять с них комиссионные за продажу лошадей — представитель древнего рода! — и часть платы за проезд вперед, как-то внушало к нему симпатию. Иначе он был бы слишком хорош, чтобы быть правдивым.

Что ж, для них он был хорош и так — добродушен, жизнерадостен и разговорчив. Обожал распространяться о своей семье — родителях, братьях (которых иногда брал с собой в плавание), сестрах, сыновьях Олафе и Магнусе — в той же мере, как другие моряки любят трепаться о муссонах, пассатах, морских змеях, сиренах, плавающих островах и тому подобном. Несомненно, у него было остро развитое чувство семейственности, плановости — и по этой именно причине он и подружился с Оливером и Селией. «Из-за этого мерзавца Хьюга мы с вами вроде бы как родственники», — как-то сказал он. Последние же признавали между собой, что для тех, кого Сторверк родственниками не считал, он мог быть весьма и весьма опасен.

Каюта, в которую они вселились, располагалась на полуюте, рядом с капитанской. Это были единственные отдельные каюты на корабле, и, поскольку «Холле» не была предназначена специально для перевозки пассажиров и принимала их лишь от случая к случаю, логично было предположить, что там жили братья Сторверка — Эйнар и Торвальд, когда он брал их с собой, или же его тесть, он же компаньон.

Команда проживала в носовом пристрое на полубаке. «Холле», в отличие от большинства торговых кораблей, была палубным судном. Построить такое стоило больших затрат, но, по мнению Сторверка, они окупались. Так, товары в трюме не страдали от морской непогоды, и это вызывало уважение у солидных коммерсантов.

Команда «Холле» состояла из двадцати пяти человек, не считая помощника капитана и кормчего — звали их соответственно Родри и Датан, — которые по судовой росписи к матросам не причислялись, имели, согласно контракту, заключенному со Сторверком, ряд привилегий, в частности, право обедать за капитанским столом. Вообще, среди моряков существовала определенная иерархия, не хуже, чем при дворе, и чем моложе и неопытнее они были, тем меньше было у них прав, но, поскольку все с этого начинали, таковой обычай считался единственно правильным. .

Итак, на смену вполне пристойной комнате в «Хрустальной башне» пришла теснейшая каюта, в которой вдвоем было не повернуться, однако она обеспечивала приватность, какую они вряд ли получили бы, решившись отправиться в путь на другом корабле. Здесь они обвыкали, прежде чем корабль выйдет в плавание. («Ничего, — усмехалась Селия, — в Карнионе говорят, что у воды приоткрываются сокровенные знания». — «У воды? Я-то всегда считал, что в горах. По крайней мере, чтение Святого писания приводит к таким выводам». «Очевидно, Эрдский Вал для сокровенных знаний недостаточно высок…») Сторверк проворачивал свои дела. Корабли Лиги по-прежнему стояли в порту, и «Холле» в принципе могла подвергнуться обыску, как и любое другое судно. И все же Оливер повторял себе, что теперь опасаться нечего. Даже если Лига пяти портов выполняла приказы Святого Трибунала, Селия из Солана, известная как «тримейнская еретичка», мертва, что и зафиксировано официально, а Селию Хейд обвинять не в чем, равно как и ее мужа, сроду ни в каких подозрительных делах не замешанного.

Что за лицемерие! Но лучше быть лицемером, хотя бы на время, чем дичью, которую травят.

Они вышли из Фораннана в середине февраля. Целью Сторверка были окраинные порты империи, но, даже если его экспедиции за пряностями суждено было преуспеть, он не мог позволить себе роскоши делать порожние рейсы. Поэтому ближайшим городом, где им предстояло сделать остановку, причем на несколько дней, была Несса. Сторверк вез туда зерно, масло и вино, которыми и загрузился в Фораннане, сообразно со сведениями, которые нацедил во время здешнего зимнего сидения, а также шерстяные ткани, доставленные с Севера. В Нессу он торопился попасть до начала Масленицы, когда мог сбыть свои товары с наибольшей выгодой.

За несколько дней до выхода в море Оливер попрощался с отцом Маэлем, не уточнив ни времени своего отбытия, ни направления. Старый монах и не спрашивал об этом, привыкнув, что бродячие ученые на месте подолгу не сидят. Via est vita (Дорога — это жизнь (лат.).), или, в переводе на общедоступный, волка ноги кормят. Хотя Оливер и испытывал искреннюю симпатию к библиотекарю, к ней примешивалась некая радость оттого, что больше его не увидит. Может быть, из-за сознания вины, ведь он обманывал благожелательного священнослужителя. Никто из-за этого обмана не пострадал, напротив, он послужил ко всеобщему благу, и все-таки…

Или все же пострадал? Найтли, сиречь брат Лактанций, оставался все в том же положении и, возможно, обречен был пребывать в нем остаток жизни. Оливер несколько раз говорил себе, что стоило бы навестить его, но вспоминал остекленевший голубой глаз — и удерживался от этого намерения.

Если бы они не свели знакомство с отцом Маэлем, то, вполне допустимо, не узнали бы, что Найтли отбывает наказание на Соборной площади, Селия не бросилась бы туда, и Найтли бы не хватил удар… Все связано. Так что же — кто виноват? Оливер, Селия, отец Маэль? Или все-таки судьба?

Если бы они, как обычные пассажиры, взошли на корабль перед самым отплытием — это событие весьма повлияло бы на их души и тела. Но в силу сложившихся обстоятельств, для них мало что изменилось. Оливеру уже приходилось путешествовать морем — для уроженца Старого Реута это был самый простой способ покинуть город, причем в гораздо худших условиях. Селия — другое дело, она хоть и провела большую часть жизни в приморском городе и в непосредственной близости от порта, никогда не плавала, по собственному признанию, даже в лодке. Спрашивать же, плавала ли на кораблях Алиена, Оливер не хотел. Во всяком случае, Селия выказывала мало интереса к окружающему, и крутые берега Древней земли проплывали мимо не только борта, но и ее внимания. Она, по большей части, не покидала каюты, а если выходила, то лишь вместе с ним. Причем не похоже было, чтоб она плохо себя чувствовала. Просто была подавлена. После привычки к полной свободе передвижений пребывать постоянно в замкнутом пространстве корабля было тяжело. А чтобы понять, что здесь тоже есть свобода, только иная, требовалось время.

«Холле» делала от пяти до восьми морских лиг в день — скорость для парусника невеликая, однако ж никаких приключений с ними не случалось, хотя здешние воды не были свободны от мелей. Сторверк и его кормчий хорошо проложили курс. Единственная серьезная опасность, которая могла их подстерегать, — это пираты. Правда, команда Сторверка была прилично вооружена — топорами и кривыми, как у южных кочевников, мечами (уверяли, что рубить такими в абордажном бою несравненно сподручнее, чем прямыми), многие из матросов были вдобавок хорошими лучниками — кстати, к арбалету Селии, так же как к мечам, тут отнеслись без насмешки: мол, дамские игрушки. Эти люди хорошо знали цену оружию и для чего оно дается человеку.

Но в случае настоящей опасности, скажем, при нападении не одного пиратского судна, а двух-трех, что не было редкостью, эти стрелы и топоры были что мертвому припарки, и Сторверк признавался, что подумывает обзавестись несколькими бомбардами. Пока же таковых не имелось, оставалось уповать на крепость оснастки при возможной погоне да на Лигу пяти портов, что обязана была нести патрульную службу.

Обедали они у Сторверка — у него каюта была попросторнее, правда, когда за столом собиралось пятеро, да еще подававший им Стивен — бойкий малый лет пятнадцати-шестнадцати, исполнявший, как младший в команде, обязанности слуги капитана, — там тоже оказывалось тесновато. Капитанский стол был побогаче матросского — хотя Родри и Датан уверяли, что матросы на «Холле» тоже отнюдь не голодают, — но ни разнообразием, ни тонкостью вкуса не блистал, что объясняло, почему Сторверк во время стоянки в Фораннане предпочитал обедать в таверне, пусть это и вставало ему, безусловно, дороже. И все же Сторверк предупредил Селию, что она не должна — даже из самых лучших побуждений — предлагать помощь корабельному повару. Тот воспримет это как посягательство на свою власть и будет глубоко оскорблен.

— И зря, — Оливер не удержался, чтобы не похвастаться, — потому что готовит она замечательно.

— Ну, — протянул Сторверк, — женщины все это умеют.

— Не все, — сказала Селия, — хотя и многие.

Это был единственный раз, когда она рискнула возразить капитану в присутствии его подчиненных. Во всем же остальном держалась крайне скромно, этакая мышь серая, тень своего мужа. Может, в этом выражалась та же подавленность, может, это было продолжение игры в «слугу», «фамулуса», «схолара», начатую на дороге. Но если это была игра, то слишком от души она шла! Даже новую одежду, купленную во время карнавала, пусть та тоже не блистала яркостью, она припрятала и вновь облачилась в старую, выстиранную и старательно зачиненную за дни вынужденного безделья, когда Оливеру приходилось оставлять ее одну в «Хрустальной башне». Опыт защитной окраски.

Так прошли эти несколько дней. Сторверк, щурясь, стоял на мостике, потом спускался к себе в каюту, что-то вычерчивал либо высчитывал, ругаясь вполголоса. Родри, рыжий, зеленоглазый и корноухий — они прослушали уже полдюжины версий того, как он потерял правое ухо, и все они были равно занимательны, — и Датан, чернявый, коренастый, коротконогий, хвастались и красовались перед гостями капитана. Даже по самым скромным подсчетам выходило, что они вдвоем сразили пиратов больше, чем весь флот Лиги пяти портов, а об императорских галерах и речи нет.

В Нессу они прибыли аккурат к назначенному сроку, и Сторверк успел сбыть свой товар. Но это была первая и последняя удача, ожидавшая их в городе, — впрочем, не их одних. На какие бы новые сделки ни рассчитывал Сторверк, как бы ни предполагала гульнуть на Масленицу его команда, каких бы новых открытий по части книжного знания в старинном городе, славном именем брата Ширы, ни рисовал себе Оливер — все эти надежды постиг крах.

В сущности, здесь повторилось то же, что недавно произошло в Фораннане, но в худшем варианте, ибо беженцев здесь было гораздо больше, сюда они пришли раньше, с осени стали еще голоднее, а горожане, у которых отбирали работу, — еще злее.

На второй день Масленицы начался мятеж. Сторверк, Оливер и Селия сидели на открытом дворе портовой таверны, когда вбежали ушедшие в город матросы, во главе с Родри, сообщив, что в Нессе жгут и бьют, но неизвестно, кто кого. Сторверк не стал это выяснять, а незамедлительно загнал всех на корабль и велел не высовываться, пока заваруха не стихнет. Ждать пришлось порядком. С кораблей Лиги передавали, что зачинщиками мятежа были беженцы, которые принялись кричать, будто купцы в Нессе непомерно взвинтили цены, чтобы уморить пришлых голодом (как водится, не обошлось без слухов об отравленном хлебе, который раздавали беженцам под видом милостыни, и пирогах с человечиной), и бросились громить и жечь лавки, а потом уж и все дома на своем пути.

Да, здесь люди Лиги вмешались, хотя, в отличие от Фораннана, события разворачивались не в порту, а в городе. Но в Нессе были затронуты интересы тех, на чьи деньги в основном и существовала Лига, — карнионского купечества. Конечно, морская стража играла в подавлении мятежа вспомогательную роль. В городе имелась собственная стража, расквартировали на зиму отряд имперских солдат, да еще подоспел со своей личной гвардией стареющий, но еще полный сил граф Несский, любивший напомнить о сеньориальном праве над городом, принадлежавшем некогда его предкам. Оставалось лишь гадать, кто причинил городу большее зло, — мятежники или защитники правопорядка, во всяком случае, многие пожары занялись значительно позже погромов.

Притихший порт патрулировали, гремя амуницией, стражники Лиги, матросы сидели на полубаке и выли хором мрачные северные песни про брато-, сестро-, сыно— и прочие убийства, Оливер стоял на палубе, смотрел на дым над городом, на грязную пену между кораблями и вспоминал стихи брата Ширы, во времена оны написанные где-то неподалеку отсюда.

И эта ранняя весна,

И тяжесть колдовского сна,

И все преображенья мира

Теперь гнетут смущенный дух,

Иные звуки ловит слух,

Забыв бряцанье гордой лиры.

Но не исчезну в блеске льда,

Неблагодарного труда

Не променяю на блаженство

Забвенья и небытия,

Как бы ничтожен ни был я,

И ни далек от совершенства.

На четвертый день в порт начали стаскивать трупы для опознания, ибо не все капитаны были столь же предусмотрительны, как Сторверк, и не все матросы были столь же легки на ногу, как его команда. Иные мертвецы были в таком состоянии, что юный Стивен, обожавший строить из себя битого жизнью мужчину, не выдержал — разревелся.

А на следующий день Сторверк с Датаном рискнули выбраться в город. Вернулись они еще более мрачные и злые, чем уходили, рассказали, что многие дома выгорели дотла, не пересчитать народу повесили без суда и следствия, и куда больше сидит в темнице, причем выяснить, кто мятежник, а кто нет, довольно трудно, поскольку жгли и грабили с самого начала, говорят, не только беженцы, но и коренные горожане, но городские власти обещают, что теперь-то проведут следствие по правилам, со всеми разберутся, и судьба их будет такова, что им останется лишь позавидовать тем, повешенным без суда. Датан, правда, сомневался, что всех казнят. Ну, кого-то там колесуют, клещами разорвут — ладно, Но большую часть, как всегда, загонят на галеры. Сторверк долго ругался, потом заявил, что ему ни до чего этого нет дела, а есть ему дело до того, что все уцелевшие лавки и склады в Нессе стоят закрытые, и даже если их откроют, порядочная торговля здесь раньше чем через месяц не наладится, а он не может болтаться тут столько времени, он и так почти всю зиму в Фораннане проторчал…

Короче, мало было веселого при их пребывании в Нессе, но причина несчастий была столь очевидна, что никто не вспомнил о «женщине на борту». Многим кораблям, на борту которых женщин не было, повезло гораздо меньше.

Они ушли из Нессы, как только Лига разрешила открыть порт. Их выпустили едва ли не самыми первыми — более чем вероятно, что за «Холле» наблюдали и пришли к выводу, что никто на корабле в мятеже не замешан. Некоторые корабли были задержаны, и не миновать было повального обыска. Возможно, Датан оказался прав: единственно, кто останется в выигрыше после событий в Нессе, — это императорский флот, заполучив множество даровых галерников.

Переход в Скель был не столь безмятежен, как из Фораннана, — близ Зеленых скал их застала одна из первых весенних гроз. Но здесь все тот же Датан доказал, что не зря он получает жалованье выше остальных и харчится в капитанской каюте. При первых признаках приближавшейся непогоды он завел корабль в известную ему укромную бухту — правда, Сторверк опасался, что укрываться там будут не только они, и никто не обещает мирное соседство (а Оливер припомнил грозу у Эрдского Вала, горную расселину и разбойников Козодоя). Но ни пиратов, ни купцов-конкурентов в бухте не оказалось. Там они бросили якорь, убрали паруса и простояли почти двое суток. Дождь лепил по переборкам, матросы, свободные от вахты, — а Сторверк и не думал их отменять, — резались в кости, у них, похоже, муть в душе, вызванная недавними происшествиями, уже развеялась, чего нельзя был сказать о капитане. Он временами срывался из-за стола, выметывался на мокрую палубу, смотрел на небо и ругался сквозь зубы. Впрочем, когда дождь прекратился, волны улеглись и задул попутный ветер, Сторверк оживился. Очевидно, в его деятельном мозгу уже зрели новые планы возмещения понесенных убытков — но какие, он пока говорить избегал. Чтобы не сглазить или чтобы сохранить коммерческую тайну.

Но это, в конце концов, их не касалось. Они были вместе, окружавшие их люди относились к ним по-дружески или хотя бы не враждебно — чего еще желать?

Желать можно было многого, но Оливер об этом пока не думал.

Скель — город преподобной святой Урсулы, после празднеств и покаяний Фораннана, пожаров и виселиц Нессы, предстал для них воплощением обыденности. Но и обыденность бывает разная. Она бывает сытой, сонной и пыльной. Обыденность Скеля напоминала будни плотно населенного муравейника, где за общим копошением трудно уловить какой-то смысл, хотя он, безусловно, существует.

Сторверк тут же ринулся навстречу делам. Предвидя, что в ближайшие дни он будет очень занят, Оливер не хотел ему мешать, а предложил Селии осмотреть город. Она согласилась без особого оживления. Однако на корабле делать все равно было нечего.

Скель — город старинный, как и все поселения Древней земли, размерами превосходил не только Нессу, но и Фораннан. Славился он в первую очередь торговыми рядами и ткацкими мастерскими, но Оливер, бывавший прежде в Скеле, ими не интересовался и посетил лишь знаменитейшую среди ученых империи медицинскую школу. Она была одновременно и самой старой. Сколько ей лет, в точности никто не знал, но первые упоминания о ней встречались в хрониках XI века, и даже если она не была основана на два века раньше, как утверждали некоторые, все равно намного превосходила возрастом медицинский факультет Тримейнского университета.

Они осмотрели также церковь во имя святой преподобной Урсулы, небольшую, тихую, но красивую. Фрески, изображавшие житие святой настоятельницы, отличались строгостью и чистотой красок, однако уже начали осыпаться, не мешало бы подновить и резьбу алтаря. Посещалась церковь, похоже, только прихожанами, толпы паломников не несли к гробнице Урсулы богатых даров. Еще бы! Жизнь этой святой не была примечательна ни гонениями, ни мученичеством, ни ужасающими грехами, за которыми следовало бы многолетнее суровое покаяние, — всем тем, что пленяет сердца народа. Сочинение философских трактатов и пьес, сочетающих нравоучительность с занимательностью, возможно, требует не меньших, а порой и больших усилий и твердости воли, чем умерщвление плоти, но не эффектно, а посему Урсула Скельская отступила перед Марией Египетской и своей соименницей Урсулой-мученицей, умерщвленной дикими гуннами в компании не то одиннадцати, не то одиннадцати тысяч дев. У книжных же людей, заходивших помолиться у гробницы создательницы «Лоции», зачастую денег хватало лишь на свечку.

Оливер, памятуя об открытиях, сделанных им в герцогстве Эрдском, внимательно рассматривал росписи, но никаких следов древнекарнионских символов не нашел.

Сторверка они в тот день больше не увидели — он вернулся поздно, а назавтра ушел с рассветом. Датан тоже был в отсутствии, так что утреннюю трапезу они делили только с Родри. После они направились посмотреть на строительство кафедрального собора, заложенного почти сто лет назад и все еще далеко не законченного. К некоторому удивлению, за ними увязался Стивен, свободный в эти часы. У них не было причин прогнать парня или пытаться оторваться от него, и они пошли к собору все вместе и, задрав головы, смотрели на недостроенные стрельчатые башни, на огромный блок для подъема камней, напоминавший не орудие мирного созидательного труда, но некую странную стенобитную машину, наподобие тех, что Оливеру приходилось наблюдать при посещении Арсенала в Тримейне, на крохотные фигурки рабочих, роившихся на лестницах и дощатых площадках.

— И не построят они его, — неожиданно заявил Стивен. — Слишком большой. И все выводят башни, выводят… В Вавилоне-то оно чем кончилось?

Оливеру прежде не приходилось замечать, чтобы простые матросы, да еще в возрасте Стивена, интересовались Святым писанием. С другой стороны, если вдуматься, Селия была не так уж намного его старше и родом тоже не из королевской семьи.

— Ты что, грамотный?

— Нет, зачем мне…

— Откуда же про Вавилонскую башню знаешь?

— Нам священник приходской сказывал, дома, в Свантере. Он и говорил, что таковые дела и нынче творятся… На вид оно и хорошо, а по правде — только чтобы себя показать, похвалиться, до потрохов вывернуться…

— А разве в Свантере нет собора или больших церквей?

— Нету. У нас, на Севере, так не строят. И правильно.

Обойдя собор, они направились к старым городским укреплениям, помнившим еще имперские времена. Теперь, когда городская черта ушла много дальше и выстроены были новые стены, прежние растаскивались всеми, кому не лень, либо зарастали цепким кустарником, а то и деревьями. В праздничные дни, как Оливеру приходилось слышать, горожане устраивали здесь гуляния и различные состязания, привлеченные не только зеленью и свежестью, редкими среди каменных домов, но множеством лавок и лавчонок, лепившихся к развалинам стен, и большей частью из обломков тех же стен и сложенных. Завороженный зрелищем разнообразных товаров и диковин, выставленных на прилавках, Стивен, забыв о недавних своих благочестивых рассуждениях, от них отстал, а Оливер с Селией продолжали путь — с некоторой осторожностью, так как лавки сменялись лачугами, а за ними начинался такой трущобный лабиринт, что лучше было не соваться. Они и не стали, несмотря на ясный день и благостную тишину. Оливер знал, насколько она обманчива, а Селия, должно быть, догадывалась. Они были вооружены, но охотник на волков может оказаться бессильным перед стаей крыс, особливо в их же, крысином, логове.

Сделав круг по городу, к вечеру они вернулись в порт. В эту пору обычная рабочая суматоха уже замирала, и можно было идти, не опасаясь, что тебя сшибут тачкой или бочонком. Только припоздавшие комиссионеры еще болтались возле кораблей, и компании матросов направлялись к веселым домам и кабакам, зажигавшим, несмотря на Великий пост, свои фонари.

Когда они вошли в каюту Сторверка, и сам капитан, и оба присных его были уже там. Не требовалось большой наблюдательности, чтобы заметить — между ними что-то произошло. Все трое никогда не отличались многословием, но сейчас они лишь изредка обменивались краткими репликами, и то потому, что, сидя за совместной трапезой, трудно сохранять полнейшее молчание. Ужин, который подал Стивен, вернувшийся несколько раньше, состоявший из маринованных угрей, сыра и пирога с печеными яблоками, был съеден скоро, ибо Селия с Оливером, не желая встревать в ссору, или что там могло быть, чувствовали себя неловко и стремились побыстрее уйти. Но этого им сделать не удалось.

Не успел Оливер подняться из-за стола, как Датан цепко схватил его за рукав:

— Скажи хоть ты ему! Родственник ты или нет!

Оливер уже подмечал, что многие в команде упорно считают их с Селией дальней родней капитана.

Сторверк, вместо того чтобы опровергнуть это утверждение, процедил:

— Не мешайся не в свое дело, Датан.

— Почему не мое? Черт знает, во что ты нас всех втравишь!

— Струсил?

— А если да? Не за себя ведь и не за тебя — за корабль! Он мне, может, дороже твоего…

Оливер оглянулся на Родри, но тот благоразумно помалкивал, скребя ножом по тарелке.

— Может, мне уйти? — спросила Селия.

— Сиди уж, — пробормотал Сторверк. Вздохнул и начал рассказывать, прерываемый раздраженными замечаниями Датана.

Как и догадывался Оливер, после удара, нанесенного его торговле несским мятежом, в Скеле Сторверк предполагал поправить дела главным образом за счет закупки знаменитого скельского бархата, стоимость которого на Севере резко возрастала. Однако здесь его постигла новая неудача. Купеческая гильдия, фактически державшая власть в городе, совсем недавно добилась от магистрата постановления, запрещавшего приезжим купцам закупать бархат у кого-либо, кроме самой гильдии, забиравшей его непосредственно у ткачей. Соответственно к цене бархата добавлялся процент за посредничество в пользу гильдии, и был он, по словам Сторверка, столь высок, что всякая выгода от перепродажи испарялась. То есть если бы не недавние убытки, он бы, может, и позволил себе раскошелиться, но теперь это — прямой путь к разорению, Сторверк попробовал было обратиться прямо к ткачам, которым установленная гильдией монополия также была невыгодна, но старшин цехов явно купили, а остальных явно запугали, так что ничего из этого не вышло. Вот так, господа и друзья мои. Но не таков человек Сторверк Брекинг, чтобы сразу сдаваться. Обломавшись вчера, сегодня он продолжил свои хождения по обиженным и приниженным гильдией и повстречал одного небогатого негоцианта, из тех, кому запрет торговать помимо гильдии больно ударил по кошельку. Он предпочитает сбыть товар Сторверку, чем отдавать его почти задаром своим более хищным собратьям. Разумеется, это придется сделать втайне, чтобы ни гильдия, ни ее цепная собака Лига ни о чем не пронюхали. Поэтому назавтра Сторверк должен встретиться с ним снова, дабы обговорить условия, при которых приказчики этого Якоба Васта доставят товар на «Холле», и только тогда он, Сторверк, расплатится — он еще не сошел с ума, дабы в подобных обстоятельствах платить задаток, хоть и видел образцы.

— Погоди, погоди, — сказал Оливер. — А как же твое золотое правило никогда не нарушать закон?

— А я и не собираюсь его нарушать. Это они его нарушили со своим грабительским процентом! Ни в одном городе империи такого закона нет, и я не буду его исполнять!

— Ну вот, опять завел, — с тоской произнес Датан. — А если это фискал Лиги?

— Не бывает среди моряков фискалов. Даже в Лиге.

— На кораблях точно не бывает, а среди портовых найдутся. И притащишь на «Холле» неизвестно кого…

— Да говорю я тебе, дурья башка, он мне на верных людей ссылался. И образцы показывал…

— Ссылался! Сослаться я тоже могу — хоть на императора, хоть на Папу!

— Мне это тоже не нравится, Сторверк… — начал было Оливер.

— А по мне, так пусть идет, — тихо уронила Селия. — Ежели это ловушка, так у Сторверка и денег с собой не будет, и договор на словах, не писаный, значит, и доказательств никаких…

Датан возмущенно распахнул рот, но так и замер, потому что Родри под столом ткнул его кулаком в бок: «Молчи!»

— Где ты, говоришь, с ним встретиться собирался? — продолжала Селия.

— В «Красноперке».

— Вот и ладно, будем знать, где тебя искать в случае чего. А теперь и в самом деле пора расходиться, а то сидим, как последнюю ночь на свете живем…

Они вышли из каюты. Датан последовал за ними. Он урчал от ярости, и если бы не присутствие Оливера, принялся бы Селию трясти.

— Это что значит? Ты для чего капитана подначиваешь?

Она посмотрела на него холодно:

— То и значит, что ты, конечно, прав. Только Сторверка останавливать нельзя. Он сейчас все сделает наперекор советам.

— И к чему ты клонишь?

— Вон Родри понял. Пусть идет в этот кабак. Но не один.

— Да я уж сколько раз повторял ему — возьми меня или хоть кого из команды, а он ни в какую.

— Тогда мы пойдем. И не открыто. Ты знаешь, где находится эта «Красноперка»?

— Еще бы!

— Расскажешь. Нам плутать ни к чему.

«Красноперка» оказалась отнюдь не гнусным притоном и не грязной развалюхой, где под покровом ночи творятся беззаконные сделки, а заведением ничуть не хуже «Трех подков». Вроде бы это свидетельствовало в пользу предполагаемого партнера Сторверка, а с другой стороны, ежели подумать, в подозрительную трущобу Сторверк бы и не сунулся.

Об этом размышлял Оливер, наблюдая из-за угла лодочного сарая за входом в таверну, где под веткой букса мигал масляный фонарь. Они ждали, по его прикидкам, больше часа, и пока напрасно. Подумал он и о том, что если кто-то и заметил их, то принял за грабителей, сидящих в засаде, а в порту в подобные дела обычно не вмешиваются.

— Похоже, придется вытаскивать его с боем, — сказала Селия.

Оливер покачал головой:

— Я не думаю, чтобы жизни Сторверка что-то угрожало. Он сказал, куда идет, и денег у него с собой нет.

— А если его заманили ради выкупа? Немного дури в кружку, чтоб шума не было, и через подвал — а там ищи его!

— Во-первых, мы еще не уверены, взаправду ли Сторверка обманывают. История правдоподобная, иначе бы он в нее не поверил.

— А во-вторых?

— Во-вторых… сейчас досчитаю до десяти, и вламываемся….

Но этого делать не пришлось. Дверь таверны распахнулась, и появился Сторверк, дружелюбно беседующий с каким-то человеком, одетым словно небогатый горожанин. Поначалу можно было рассмотреть только, что он невысок и белобрыс, с крупными руками. По этим-то рукам, излишне большим для его деликатного телосложения, Оливер его и признал, хотя видел всего лишь раз.

Поправ всяческую осторожность, он вышел из-за сарая и двинулся навстречу собеседникам, успевшим спуститься с крыльца.

— Какая встреча! Вальтарий, мощный дланью… Если он предполагал, что тот смутится, то глубоко ошибался.

— Сударь? — Белесые брови поползли вверх. — Вы меня с кем-то путаете. Меня зовут Якоб Васт, я здешний торговец…

— Помнится, ты и Кулхайме изображал из себя торговца. Куда ты на сей раз спешишь? К какому компаньону?

— Говорю вам, здесь какая-то ошибка, — отчеканил тот. — Я ни разу в жизни не был в Кулхайме, я веду торговлю исключительно в Скеле…

Оливер решительно повернулся к Сторверку:

— Слушай, если это — тот самый, с кем ты решил заключить сделку, — забудь! Я его знаю, он мошенник, он был наводчиком у разбойничьей шайки…

Однако Вальтарий не дал ему договорить:

— Капитан, я прошу оградить меня от наветов этого бродяги! Если же это ваш приятель, то спросите его, по какому случаю он свел знакомства среди разбойников?

От подобного напора Оливер буквально обомлел, а Вальтарий, увидев возникшую из-за угла Селию, невозмутимо продолжал:

— Я смотрю, он тут еще и не один! Вы подумайте, во что вас могут втянуть подобные люди! Я, кажется, представил вам неоспоримые свидетельства своего ремесла, а что предъявили вам они? Разве вы забыли, что первейший прием мошенников — обличить в мошенничестве честного человека, и вор громче всех кричит: «Держи вора!»

Сторверк, хмурясь, перебегал взглядом с одного на другого.

— Послушай, Оливер, может, ты и впрямь ошибся? Подобное обвинение, знаешь ли, требует доказательств. Может, он просто похож на того человека, которого ты встречал?

— Нет. Мы оба ехали с ним от Кулхайма до Файта, когда были гонения на разбойников и беглых.

— Это еще не повод утверждать, что он связан с бандой. С тем же основанием я могу сказать, будто и вы спасались от тех же гонений.

— Вот именно, — поддакнул Вальтарий. — Но я ни от каких гонений не бегал. И сроду их не видел!

— Может, ты и этого не видел? — Селия, допрежь молчавшая, единым шагом оказалась рядом. В руке у нее был меч, и она повернула его гардой к Вальтарию.

Самонадеянность его вмиг улетучилась. Он взглянул в лицо Селии, точно силясь что-то прочесть по нему, но не смог и снова уставился на меч.

— Но Козодой… — пробормотал он. — Он бы ни за что не отдал меч, значит… — Он осекся, но было поздно.

Сторверк не без приятности улыбался.

— Кое-что слыхал я про Козодоя… а ты, выходит, даже знаешь его повадки…

Вальтарий ринулся в сторону, однако Оливер успел перехватить его и заломить руку, прежде чем тот выхватил кинжал. Вальтарий отбивался с силой, трудно представимой при его росте и сложении, и Сторверку пришлось прийти Оливеру на помощь.

— Что ж ты стражу не зовешь, честный торговец? — шипел он при этом. — Или опасаешься, что она и впрямь прибежит? Слушай, вот незадача — что с ним делать? Убивать неохота, на корабль притащить не сумеем…

— А почему нет? — спросила Селия, и не успел Сторверк что-то возразить, как она плашмя ударила Вальтария мечом по голове. Такой удар когда-то привлек внимание Вальтария к ее манере владеть оружием, только на сей раз все обстояло гораздо проще. На месте меча могла быть и палка…

Вальтарий обмяк в руках Сторверка и Оливера.

— Вот так, — спокойно сказала Селия. — Если кто спросит, скажем — пьяный. Идем.

В последующие часы Оливера ожидало два удивительных открытия. Для начала — на «Холле» оказались в наличии кандалы (впрочем, и в либеральнейшей обители святого Бреннана имелась темница), в которые Сторверк приказал заковать Вальтария. Затем — Вальтарий, придя в себя, наотрез отказался говорить. Вина его была очевидна — наверняка под видом приказчиков он намеревался провести на корабль грабителей. Однако он упорно молчал.

— Оно и понятно, — заметил Родри Оливеру, — Сторверк его не убьет, ну, может, Лиге выдаст или городской страже, а те, ежели он в городе недавно и зуба на него еще никто заточить не успел, тоже не обязательно повесят, а с каторги и убежать можно. А вот если он своих заложит, а те прознают, тогда точно — пиши пропало…

Оливер опасался, что Селия предложит Сторверку свои услуги по части развязывания языков, на манер того, как она сделала когда-то в Бастионе. Но стоило им вернуться на «Холле», она устранилась от всякого общения с Вальтарием и предоставила Сторверку вести допрос, как он хочет. Когда Оливер с Датаном, оставив пленника в трюме на попечении Сторверка и Родри, поднялись наверх, они нашли Селию на палубе. Она стояла, держась за поручни, и глядела на берег. Бог знает, что она там видела — до рассвета было еще далеко.

— Ты что спать не ложишься? — проворчал Датан. — Поздно уже.

— Кому-то из нас не придется спать ни в эту ночь, ни в следующие. По крайности, днем будем отсыпаться.

— Это почему?

— Смекни. Вальтарий — этот прохиндей — к своим не вернулся. Думаешь, им трудно сообразить, что дело не выгорело?

— Чтоб я сдох! Ежели им куда вступит, могут и напасть. Надо будет сказать капитану, чтоб стражу поставил. Вот не было печали…

Оливер обратил внимание, что Датан не упрекает Сторверка, подвергшего опасности жизни команды и корабль, хотя больше всех предостерегал капитана от авантюры, в которую тот собирался влезть. Да, были у Датана и другие достоинства, кроме умения прокладывать курс. Отметил он и то, что никто, включая Селию — не пожалел о том, что Вальтарий не был убит сразу.

Остаток ночи прошел спокойно. Оливер вызвался пойти в город вызнать, что и как, однако Сторверк сказал, что это должен сделать человек, лучше знакомый с припортовыми кварталами Скеля. Родри заявил, что лучше его эти трущобы никто не знает и знать не может, но его кандидатура также была отвергнута. Сторверк выбрал Алада, рулевого, самого незаметного из матросов. Дав ему указания, он вернулся к Оливеру, спросил угрюмо:

— Что еще посоветуешь?

Оливер понимал его состояние. Самым простым выходом было бы обратиться за помощью к Лиге — Сторверк, чей корабль был приписан к одному из пяти портов, заключивших соглашение, имел полное право на ее защиту. Но затем неизбежно всплыл бы вопрос: а по какой причине Сторверк опасается нападения? Разумеется, он способен сплести что-нибудь, и все же его попытка заключить сделку в обход постановления купеческой гильдии может выйти наружу, и в результате — штраф, как минимум, или, что гораздо хуже, конфискация груза, и даже если он сумеет выкрутиться, кредит в Скеле ему навсегда будет закрыт. Так что дешевле выйдет справиться своими силами. То, что кредит и жизни людей, включая собственную, — понятия несопоставимые, до Сторверка вряд ли бы дошло. Он не боялся, но был зол и раздражен до крайности.

— Если нападения не избежать… — медленно начал Оливер.

Сторверк вскинул голову.

— Нам не приходилось еще драться на корабле. Даже на таком, что стоит на приколе. На берегу мы бы чувствовали себя увереннее.

Брови Сторверка сошлись у переносицы. Он, несомненно, ожидал услышать нечто иное.

— Вы? — В голосе его слышался явственный нажим.

— Мы.

— Ладно. Учту.

Ближе к вечеру Сторверк постучал в дверь их каюты и вызвал Оливера на палубу.

— Я обдумал твои слова. Мне тоже не нужна драка на корабле. Швырнет какой-нибудь сукин сын факел — и что? Короче, я решил ночную стражу разместить на берегу. Но ты должен идти один.

— Скажи это ей. — Оливер кивнул в сторону каюты.

— Погоди, я еще не договорил. Алад вернулся. Он, конечно, не мог все разузнать точно, но кое-что уловил. В порту промышляет несколько банд, но самые наглые из них две — Тача и Флориана. Алад не знает, кто из них подослал Вальтария, но, если Тач, может, и пронесет. Он парень с разумением, не вышло — и черт с ним. А Флориан — другое дело. Если что не по нему — все начинает крушить, и плевать ему на выгоду. Это если не учитывать, что обе банды могут быть в сговоре. Так что я бы на твоем месте жену в каюте запер.

Скрипнула дверь. Селия выглянула наружу.

— Сторверк, — мягко сказала она, — ты достаточно хорош на собственном месте.

— Я это говорю ради твоего блага!

— Кто бы спорил… И пока я на корабле, — голос ее был нежнее шелка, — я буду тебя слушаться. Но на берегу, — вместо ожидаемого «я сама себе хозяйка», она докончила: — я буду слушать своего мужа.

Оливер развел руками, не без гордости, правда.

Сторверк только хмыкнул.

— Если бы Сторверк прикончил Вальтария сразу же, мы бы избавились от многих неприятностей. Хотя — нет. Брось он труп на месте, сообщники Вальтария догадались бы, кто это сделал. А если бы он избавился от покойника, создалось бы то же положение, что и сейчас, — пропал Вальтарий, ищи его на «Холле». Куда ни кинь…

— Ты это, чтобы не заснуть, бормочешь?

— Нет, просто… может, мы сами себя запугиваем? Торчим здесь, мерзнем, крыс шугаем, а дружки нашего друга уж и не помнят о нем…

— Возможно. А возможно, последние месяцы мы слишком привольно жили. Забыли, что значит сторожить по ночам.

— Так у нас с тобой, почитай, свадебное путешествие. И по ночам…

Раздалось пронзительное кряканье костяной дудки, которой Родри подавал сигналы матросам. Те были сравнительно далеко. Сторверк расставил часовых на нескольких направлениях, откуда, по его мнению, могли приблизиться к «Холле» и, забросив крючья, взобраться на борт. Подходить на лодках между другими кораблями было рискованно, а со стороны моря тем паче — могли заметить рейдеры Лиги.

Оливеру и Селии досталось сторожить проход между длинными рядами поленниц, уводивший в глубь порта. Но стало ясно, что грабители им не воспользовались.

Дудка проиграла сигнал тревоги. Селия повернулась к Оливеру. По небу чиркнула падучая звезда, но более, чем она, лицо Селии освещала радость.

— Наконец-то… — прошептала она. Сторожить она вышла без плаща, и ничто не мешало выхватить мечи.

Они припоздали. Родри, возглавлявший заставу на берегу, поначалу был захвачен бандитами в кольцо, и держался лишь потому, что его люди были вооружены лучше, чем разбойники, у которых по преимуществу были дубинки, кистени и длинные ножи. (В Тримейне, где многим сословиям носить оружие было запрещено, предпочитали железные прутья, официально оружием не считавшиеся, но здесь, похоже, этим не увлекались.) Но затем остальная команда вместе со Сторверком ссыпалась с «Холле» по сходням и, в свою очередь, окружила нападавших. Тут и подоспели Селия с Оливером.

Еще ни разу после университетских времен, когда схолары сшибались с мастеровщиной, Оливеру не приходилось драться в такой толпе. А в былых схватках их совместного с Селией путешествия, когда они вдвоем сражались против многих, опасность подобного соотношения сил давала определенные преимущества.

Кто-то швырнул либо выронил факел на землю, он упал в растекшуюся лужу смолы из лопнувшего днем бочонка. Чадящее полотенце пламени трепыхалось на ночном ветру. И неровный, мигающий свет не позволял подсчитать количество нападавших. Никто не стрелял, хотя у команды Сторверка имелись луки, — в толчее это было невозможно. Бандитам, столкнувшимся с мощным отпором, оставалось уповать на наглость — сей великий дар природы — или бежать. Пока что они предпочитали первое. Худой, очень бледный малый с плотно обтянутым кожей лицом, выросший перед Оливером, раскручивал длинный нож между указательным и средним пальцами. Быстрые и легкие движения клинка действовали на неискушенного противника, как взгляд змеи, полностью поглощая его внимание, но Оливер знал этот прием. Он без труда выбил нож и двинулся дальше, в гущу свалки, едва успев уклониться от удара кистеня, направленного в висок.

Селию он почти не видел, понял только, что она держится чуть в стороне, — ей с двумя мечами нужно было больше места и нельзя задевать своих. Клинки ее выписывали в воздухе замысловатые росчерки. Она несколько раз перехватывала рукоять оружия, порой удерживая его так, как пристало скорее держать нож, а не меч, и, ударив назад или снизу вверх, возвращала меч в прежнее положение.

Оливер не знал, убил ли он кого-нибудь в этой драке. Его меч уступал оружию команды, и он лишь сегодня, по настоянию Селии, привел его в порядок — впервые за пару месяцев. Но он и не собирался убивать без необходимости. Однако не все здесь думали так, как он. На земле валялось несколько тел, иные — уже без движения. Стало свободнее, и угадывалось, кто здесь главарь, — высокий, черноволосый, изжелта-смуглый, грубо красивый, у веселых девиц он наверняка был кумиром. У него, в отличие от других, имелся меч, и тоже с кривым клинком, но не таким, как у людей Сторверка, — более изогнутым, напоминающим серп, с мощной широкой рукоятью. Он что-то крикнул своим людям — Оливер не понял что, хотя узнал «язык дорог» — воровской жаргон, который слышал в Тримейне. Среди схоларов кое-кто пытался выучить этот язык и даже сочинять на нем стихи, но Оливер к таким любителям не принадлежал. Что ж, и без того можно было понять, что он велит уходить.

Двое или трое грабителей промчались мимо Оливера, он, захваченный внезапным азартом, устремился за ними, обогнал и подрубил мечом колья, на которых сушилась рыбацкая сеть. Колья вместе с сетью рухнули на бегущих, сбив их с ног.

— Славный улов! — заорал кто-то над ухом у Оливера. Он узнал голос Датана. Предоставив ему поступать с «уловом» как заблагорассудится, Оливер обернулся, и ему стало не по себе.

Селия преградила путь главарю и отбивала его удары. Но, подбежав, Оливер осознал, что только этим она и ограничивается. Она легко, словно играя, ставила встречные блоки, отводила выпады, но не делала ни малейшей попытки перейти в нападение. Прежде Оливеру дважды приходилось видеть, как она прилагает усилия, чтобы не убить противника, но тому были причины. Здесь перед ней не фигляр с помоста, за счет которого можно поживиться!

Следя за странными маневрами Селии, Оливер не сразу отметил, что она что-то выкрикнула. Но подскочивший Датан подхватил этот клич, со свистом крутанув свой тесак.

«Гони его на Сторверка!»

Оливер тоже присоединился к ним, и они начали теснить бандита, не причиняя ему при этом вреда. За ними двигались матросы. И лишь когда освещенный догоравшим факелом круг сомкнулся, Оливер понял причину действий Селии. Эта ужасавшая его порой расчетливость, которую никакой запал сражения не в силах отменить… Сторверк уронил свой авторитет перед командой. Теперь он должен восстановить его. На глазах у всех. Возможно, это понимал и сам Сторверк, когда, улыбаясь, вышел в круг. Глянув окрест, Оливер заметил, что вооруженных людей здесь толпится гораздо больше, чем было вначале, но никто не вступает в бой. Это были матросы с соседних кораблей, сбежавшиеся на шум, но поспевшие лишь к развлечению.

Противники сошлись. Они были примерно одинакового роста и телосложения, правда, один был светловолос, другой — темен. И бой, завязавшийся между ними, мог привести к любому исходу. Меч Сторверка был полегче и заточен по выпуклой стороне, оружие его противника — по вогнутой, с такой заточкой далеко не всякий боец мог управляться, и удар его, при надлежащей силе, был страшен. За Сторверка было присутствие его людей, за бандита — мощь отчаяния. Поначалу Оливеру казалось, что, победив, Сторверк может и отпустить побежденного, ведь не причинил же он никакого вреда Вальтарию, но, приглядевшись, увидел, что примерещившаяся ему улыбка Сторверка была на деле гримасой бешенства, и понял — нет. В жизнерадостном негоцианте проглянул его дикий эрдский предок, из тех, что, потеряв руку или ногу, продолжали бой, словно не чувствуя боли, и умирали, изойдя кровью, но вцепившись зубами в глотку врага. Было мгновение, когда бандиту удалось дотянуться до плеча Сторверка, по счастью лишь острием, не лезвием меча, но Родри инстинктивно метнулся на помощь капитану. Сторверк зарычал на него, и Родри шарахнулся в сторону, а в черных масленистых глазах противника промелькнул страх. И это подействовало на Сторверка, как сладкая приманка. Его уже ничто не могло остановить. Удары его сыпались, как удары цепа на току, и рука, отражавшая их, хоть и не выпускала меч, но все больше слабела. Если бы Оливер не был поглощен этим зрелищем, он вспомнил бы рассуждения Вальтария о том, как дерутся северяне, и как — южане. Перед ним было воплощение того, что Вальтарий назвал бы «северной манерой» — напор, ярость, физическая сила.

Южанин, не освоивший того, что Вальтарий назвал «манерой южной», — ловкости, изыска, холодного расчета, — дрался до конца. Но клинок Сторверка полоснул его по шее, он, захлебываясь кровью, сложился, пав на колени, а потом уперся в землю.

Матросы завопили. Сторверк стоял, опустив руки. Плечи его обвисли, выражение бешенства медленно уплывало с лица, мокрого от пота.

Нападавшие потеряли шесть человек убитыми. Те, кто, вероятно, были ранены, бежали. В команде Сторверка многие получили ушибы, ссадины, кое-кто — легкие ранения, и все. Это можно было счесть чудом, если не вспоминать о принятых мерах предосторожности. Сторверк приказал положить убитых в ряд и прикрыть парусиной.

— Всему хорошему когда-то приходит конец, — сакраментально произнес он, озирая пристань.

Пришлые рассеялись по своим кораблям, было холодно, знобко, бледное утреннее солнце казалось вялым и непроспавшимся.

— Не знал я, что ты такой кровожадный, — бросил Оливер.

— Я сам не знал. Теперь еще за лекарем посылать — вдруг кто хорохорится, а после, в море, рана воспалится…

— Давай посмотрю. Я кое-чему учился.

— Ну, брат, талантов у вас двоих — не перечесть. Датан мне сказал…

Что ему сказал Датан, так и осталось неизвестным. По пристани нестройно затопали тяжелые сапоги. Прямо к ним двигалось две дюжины крепких парней под мятым флажком с изображением пяти якорей. Возглавлял их мужчина средних лет в кирасе поверх теплой вязаной фуфайки, в шлеме с гребнем, но без плюмажа, с широким фальчионом у пояса. Официалы Лиги носили воинские звания, но по роду деятельности являли собою нечто среднее между моряками, военными и чиновниками. Сей последний, очевидно, решил предстать в ипостаси бранной. Расставив ноги и уперев руки в бока, он встал перед Сторверком и возгремел:

— Я тебя знаю, Сторверк Брекинг! Что ты тут натворил?

— Сделал твою работу, лейтенант. — Сторверк снова улыбался, слишком сильно открывая зубы, и улыбка эта была нехороша. — Ведь это вы должны оборонять наши грузы, иначе зачем мы платим Лиге? А вы заявляетесь, когда все уже кончено, и еще цепляетесь.

— Ну-ну, капитан. Цепляться я покуда и не начинал. Начну — ты сразу почувствуешь.

Официал нагнулся и потянул парусину с трупов. Вгляделся, посмотрел на Сторверка уже с другим выражением:

— Это что же, Фабиан со своими парнями?

— Он мне не представился, — безразлично буркнул Сторверк, ничем не выдав, что имя ему знакомо. — И только не говори мне, что это какой-нибудь аббат или племянник главы магистрата…

— Что ты, это личность в порту известная… за его голову Купеческая гильдия и награду назначила.

— Да? Это мне будет не лишнее. В возмещение убытков.

— Каких еще убытков? У тебя что, полег кто в драке?

— Упаси Господь. Мои люди не из тех, кто дает себя резать.

— Других, стало быть, режут? Шучу, шучу. Хотя — какие шутки? — Глаза официала недоверчиво сузились. — Это что же, твои положили Фабиана сотоварищи, а сами — без потерь? Прямо императорская гвардия, а не торговая команда!

— Знаешь поговорку: «Груз — отец жалованья»? Я своим людям плачу с каждого рейса. Они как про жалованье вспомнят, так груз получше всякой гвардии защищают.

— Что же у тебя за груз такой ценный?

— Обычный. Все заявлял, когда прибыл в Скель.

— Читал, помню. Интересные дела творятся, а? — Официал обвел собравшихся взглядом. — Я Фабиана знал, он обычно работал по наводке, и если он вон так, сломя голову в дело кинулся, значит, самолично его зацепило… что-то тут не просто. А ведь ты, друг любезный, хоть и не голодранец, и не в корыте плаваешь, купец не самый богатый. Что ты здесь такое взял?

— Ничего я не взял! С язычниками нынче проще договориться, чем с Купеческой гильдией!

— Ну, это как сказать… — Голос официала стал жестким. — Посторонние есть на борту?

— Нет, только свои.

— Тогда совсем странно… Что ж, прости, капитан Брекинг, но мы твой корабль обыщем. На предмет выяснения обстоятельств.

— Ваше право. — Сторверк пожал плечами. — Посторонитесь, парни. Лига нас трясти будет!

Несколько матросов засмеялись, но послышался и недовольный ропот: «Мы вместо них воров-бандитов бьем, а они нас за это еще и шмонают». Родри с Датаном не проронили ни слова.

Лейтенант с подчиненными поднялись на борт, за ними — Сторверк. Оливер подивился его хладнокровию. Ведь в число «своих» он включил не только их с Селией, но и Вальтария в трюме… А это весьма опасно — официал может свериться с корабельной росписью, и, если учитывать, что главное назначение Лиги — борьба с незаконной работорговлей, Сторверку грозит суровое обвинение, и, что самое обидное, ложное.

Капитан, поднимаясь по трапу, оглянулся и сделал знак следовать за ним. Поскольку его можно было понимать широко, за Сторверком на борт поднялись не только Родри с Датоном, но Оливер, Селия и часть команды.

Обыск уже шел — привычно и сноровисто. Поскольку быстро обнаружилось, что наверху нет ничего, что могло бы привлечь внимание Лиги, лейтенант пожелал спуститься в трюм. Что было ему позволено, и Сторверк даже приказал Родри сопровождать солдат. Что у него на уме? — думал Оливер, стараясь не выказать волнения. Однако он не мог осуждать капитана. Сторверк — хозяин на корабле, и ему виднее, что предпринять… и разве им с Селией не приходилось бывать в подобных же переделках? Несколько солдат Лиги осталось на палубе, и Оливер не мог переговорить со Сторверком незаметно.

Озабоченный официал вновь показался наверху, походил, заглядывая в лица матросов, но, видимо, ни одно из них, в том числе лицо стоявшей тут же Селии, не показалось ему достойным внимания, и он вернулся к лестнице в трюм. Оттуда высунулся Родри со списком товаров.

— Вот, сверяйся, — что глазами видел, то и заявляли. Партия кож, воск, еще с Фораннана, остальное в Нессе продали…

— Ну, вижу, вижу. Ради кожи с воском вы шеями своими рисковали?

— Нам не привыкать…

Официал взял список из рук поднявшегося по лестнице Родри, мрачно уставился в него, затем нагнулся над люком:

— Что там? Нашли что-нибудь?

— Нашли, — гулко сообщили ему. — Вот он… сидел в закуте.

Пара солдат выволокла на палубу Вальтария, щурившегося от света и гремевшего кандалами.

— Ага! — Официал возрадовался хоть какому-то правонарушению. — Все-таки поймал я тебя, Брекинг! Такой всегда был праведник, а сам людей похищаешь, в рабство продаешь… За это виселица светит, и никто не посмотрит, что ты дворянских кровей!

Родри подобрался, придвигаясь ближе к капитану. Оливер с удивлением заметил, что его собственная рука лежит на рукояти меча. Поднял глаза и увидел, что путь к трапу, на случай, если морские стражи кликнут подкрепление, перекрыт Селией и Датаном.

Если сейчас что-то заварится, то дело будет хуже, чем с разбойниками. Гораздо хуже.

Потому что светло.

Но Сторверку все было нипочем.

— Я, почтеннейший, не настолько богат, чтобы еще и рабов кормить за свой счет. Это матрос, посажен в железа за лень и непотребное поведение.

Официал покосился на него, почесав ухо о плечо.

— Вот как? — Похоже, он и самом деле давно был знаком со Сторверком и знал, что подобное обращение с матросами — не в его обычае. — А ты, убогий, что скажешь?

Бледная физиономия Вальтария дернулась. Через головы собравшихся он посмотрел на трупы, сложенные на пристани.

— Святая правда, твоя милость, — выговорил он. — Нерадив, за что и пострадал.

На это Сторверк и рассчитывал, догадался Оливер. Признание правды столь же невыгодно Вальтарию, как и Сторверку. Нет, много гибельнее. Вряд ли морской страж всерьез угрожал виселицей почтенному купцу, скорее всего, тот отделался бы штрафом. А вот Вальтарию, если вскроются все его делишки, пеньковый галстук и впрямь может засветить, не говоря уж о каторге.

— Ладно, — сквозь зубы произнес официал. — Пусть себе сидит, где сидел, — только уж не обессудь, дружище, мои ребята больше пачкаться не станут…

Сторверк махнул рукой и подоспевшие матросы водворили Вальтария назад, в трюм.

— Ума не приложу, Брекинг, где ты меня обошел. А может, Фабиан и взаправду тронулся, мухоморов пожевал или дури с Юга… хорошо, награда за голову твоя.

— Это само собой. Но как же, — Сторверк надменно вскинул подбородок, — с незаконным обыском?

— Каким еще незаконным обыском?

— Ага! Сперва бросают на растерзание бандитам, а потом мы же и виноваты! Обшарили здесь все, осрамили на глазах у всего порта — и прощай, друг дорогой? Не выйдет! Я ведь и в суд подать могу, ты что думаешь, я только мечом махать умею, а законов не знаю?

Остолбенев от подобного нахальства, официал только пробормотал:

— Ты что… не валяй дурака, всегда можно договориться, деловые же люди…

— Вот именно. Деловые. — Наигранная ярость Сторверка сменилась ледяным спокойствием. — Договоримся так — я не имею никаких претензий к Лиге, а представительство Лиги в Скеле ходатайствует за меня перед Купеческой гильдией.

— Ты о чем?

— Младенцем не прикидывайся — не поверю. Наверняка слышал про грабительский процент посреднику при продаже скельского бархата. Так я прошу, чтоб мне этот процент снизили. В виде исключения. За оказанную городу, и особливо гильдии, услугу. Скромно так прошу. Вдвое…

Оливеру оставалось только восхититься этим потомком тысячелетнего (по крайней мере) дворянского рода. Ни при каких обстоятельствах не забудет о выгоде!

А ведь, в сущности, он должен бы ужасать своей меркантильностью. Но Сторверк ему нравился. Он так же, как и они с Селией, не умещается в рамки, заданные родом и сословием. А собственно, кто умещается? Родри? Или Стивен, который со временем, возможно, попадет в еретики либо гонители еретиков? Вальтарий? Даже этот чиновник с широким мечом у пояса?

Сторверк с лейтенантом шли к трапу, по-прежнему препираясь, но на значительно более дружелюбных тонах. За ним тянулись солдаты. Матросы начали разбредаться по своим местам. Неподвижны были лишь мертвецы.

Но их скоро унесли.

Таким образом, Сторверк все же получил то, чего хотел, хотя при этом, вопреки естественным привычкам, едва не преступил закон и дважды чуть не сложил голову. Но «чуть», как известно, не считается. Он был доволен, когда «Холле» вскорости вышла в море, никаких неприятностей с морской стражей не возникло, однако Оливер не исключал, что после той ночной драки в порту за ними присматривали. Очевидно, не исключал этого и Сторверк, поэтому Вальтарий до конца пребывания в городе оставался в трюме. Но стоило им удалиться от Скеля на несколько лиг, капитан приказал снять с узника кандалы. Бежать, сказал он, в море некуда, а подбить команду на бунт после нападения Фабиана ему вряд ли удастся.

На следующее утро, к удивлению Сторверка (хотя ему вновь приходилось напоминать себе, что в этом путешествии давно пора перестать удивляться), Вальтарий сам с ними заговорил.

Было еще совсем рано, утренний туман не успел рассеяться, но день обещал быть солнечным и ясным. Они с Селией сидели на корме, на бухте каната, и тут неожиданно из-за пристроя бочком появился Вальтарий. И, глядя куда-то в сторону, уместился возле них.

— Значит, Козодой все же вас нашел, — без вступительных приветствий произнес он.

— Вернее, это мы его нашли, — сказал Оливер. — Случайно. — И добавил: — Дурных приятелей ты себе выбираешь, Вальтарий.

Тот не стал спорить.

— Не везет. Поэтому я от него и откололся. У него, у Козодоя, мозги стали совсем набекрень.

— В тебе я тоже, когда ты о сокровищах Открывателей твердил, особого здравомыслия не заметил.

— Во мне? Я просто чудо как здравомыслящ по сравнению с Козодоем… был. Заметьте себе, сам я никого не грабил и не убивал, у меня голова работает. А Клод — так его звали, Козодой — это, ясное дело, прозвище, орал он, как озлится, как птица козодой… стал потихоньку звереть, и куда-то не в ту сторону. (Оливер не понял, в какую сторону положено звереть, но от замечаний воздержался.) И когда он подался по вашей наводке, я решил тихо с ним попрощаться. Но ни на Север, ни в Тримейн ехать было нельзя — все дороги были перекрыты. Подался я с беженцами в Скель, на кой-какие старые связи понадеялся, а тут пошла сплошная непруха, сам видишь…

— Да…— Оливер вспомнил обстоятельства их расставания и свой давний разговор с Селией, — ты еще нас в Файт к кастеляну зазывал… он ваш был?

— Наш, — безразлично ответил Вальтарий. — Он должен был ворота Козодою открыть. Они… мы… там отсидеться собирались. Но не успели. Солдаты — ну, те, что в Кулхайме, — замок раньше заняли.

— Какие, однако, знатные развлечения творились на свете, пока мы болтались в Кархиддине.

Глаза Вальтария округлились.

— Вы были в Кархиддине?

— Ну, были, — неохотно признал Оливер.

— Это же проклятое место!

— Точно, — сказала Селия. — Одно из многих. Это были первые ее слова за все время. Вальтарий покосился на нее, будто что-то обдумывая. Потом изрек:

— В том-то все и дело… Ты вот меня корил за приверженность мою к сокровищам Открывателей. Капитан тоже говорит, что их там нет совсем, хотя что он, по морям плавая, про это может знать? Однако ж Козодою не это было нужно. А когда я понял, что ему нужно, тут я и подумал — все, пора пятки мазать салом.

— Выходит, не сокровища?

— Ну! Деньги, золото, драгоценности — не важно, есть они там или нет, это все одно ясно и понятно. Но ты — прости, не знаю, как тебя взаправду зовут, — правду молвишь. Проклятых мест немало. Вот их-то Клоду и было надобно. И не просто злое место, а Пустую Чашу хотел он найти. Ты, малый, такой умный — слышал, что это такое?

— Отчего бы не слышать? Место одного из прорывов Темного Воинства. — Оливер не хотел распространяться в подробностях о том, что ему известно.

— Нет. — Вальтарий прицельно плюнул на палубу, скорее из суеверия, чем неопрятности. — Не «одно место». А то самое место, где, как говорят, Темное Воинство было изгнано из нашего мира.

— Предположим, и это я слышал, и что? — осторожно заметил Оливер.

— Никто этого места не видел, но говорят, что это такой провал в вершине горы, большой и круглый, как бы чаша. Отсюда и название, отсюда они и вырвались, и ушли во врата. Сказывают, там никогда не бывает ни дождя, ни ветра, ни снега. Врата закрыты.

— Пещера, ведущая в небо, — сказала Селия.

— Что?

— Это северяне говорили «Врата». Карнионцы называли по-другому.

— Никогда не слыхал. Но верю. Еще песня есть про это… — Он затянул дребезжащим тенором:

Внутри этой чаши

Всегда пустота.

А на дне ее

Лежат два меча…

Несмотря на то что Вальтарий невероятно фальшивил, Оливер узнал песню, обрывок которой слышал в Фораннане.

И на каменной крошке

Видна цепочка следов,

Что, упершись в гладкую стену,

Обрываясь, назад не ведут…

— Понимаешь, — горячась, продолжал Вальтарий, — раз это врата… или пещера, ведущая в небо… не важно… значит, можно пройти. А вот эти два меча, которые оставлены в Чаше, похоже, и есть ключи, способные открыть врата. Во всяком случае, Клод был в этом уверен, хотя в песне об этом нигде не говорится.

— А ты помнишь, — с внезапным холодом спросила Селия, — как кончается эта песня?

— Еще бы не помнить. — Вальтарий поежился.

Путник, если дорога твоя

Приведет тебя к каменной чаше,

Не трогай эти мечи.

Пусть твоя алчность умрет.

Да покоятся в мире.

Эти слова он не пропел, а четко произнес. Не дождавшись ответа, продолжил:

— Но Клода как раз это и убеждало. Раз мечи трогать запрещено, выходит, их нужно тронуть. А раз никто не знает, что будет, если их тронуть, значит, один надо не уносить, а заменить.

— Там же было два меча, — вяло напомнил Оливер. Весь этот бред не производил на него впечатления, именно потому, что он, в отличие от Вальтария, соприкоснулся с Силами, действовавшими в Заклятых землях. Не говоря о Селии.

— Так у двери две стороны, верно? Один меч, стало быть, открывает, другой закрывает. Нужно было только узнать, который.

Оливер вздрогнул, услышав предпоследнюю фразу Вальтария. При чем тут мечи? «Смерть открывает дверь, а жизнь…» Он пропустил что-то из монолога бывшего наводчика, а тот продолжал болтать.

— И вот что он удумал. Вот этот меч… — он мотнул головой, указуя на меч, торчащий из-за плеча Селии, — лучшего в руки Козодою не попадало. С рыцаря-иоаннита снял, занесло, бедолагу, на свою голову, к Эрдскому Валу… Щербину на рукояти видел? Там великое было сокровище — частица Животворящего Креста.

— Куда же она подевалась? — хмуро спросил Оливер. — Цены бы мечу тогда не было…

— Угу. Только не для целей Клода. Ведь он собирался идти к Силам Тьмы. Святая реликвия прогнала бы их, а то и уничтожила. Поэтому, собираясь к Пустой Чаше, он вырвал реликвию из рукояти.

«Недурно звучит. Немытый, злобный, мерзкий мужичонка, убивающий беззащитных путников, — в роли богоборца».

— Зачем ему это нужно было?

— Я же объяснял — чтобы сила Креста не мешала совершить то, что он задумал.

— Я не про то. Зачем ему вообще нужно было открывать эти врата? Ведь, судя по тому, что оттуда вырвалось, там — сущий ад. Или он в это не верил?

— Еще как верил. Именно потому и хотел. Он был разбойник, грабитель. Но таких много. На одном Валу — десятки. А если бы он выпустил на волю те Силы, он бы переплюнул всех. А если бы он еще и добыл правильный меч, Темное Воинство бы его не тронуло. Может, он даже смог бы призывать и изгонять их обратно по собственной воле.

— Зло и свобода… — пробормотал Оливер.

Вальтарий глянул с недоумением:

— Ты о чем?

— Так… И если бы Козодою удалось то, что он задумал, он получил бы власть более императорской. Что же ты сбежал от такой удачи?

— Потому что он в это верил, а я — нет. Никто никогда не мог найти Пустую Чашу.

— А искали?

— Ну, не искали… А раз не искали, значит, незачем было. И даже если бы он нашел… За тысячу лет любое оружие рассыплется в прах, его съест ржа… Уж настолько-то моего здравомыслия хватает. И я был прав. Пусть мне не повезло в Скеле, но я жив, а Козодой, похоже, не нашел ничего, кроме собственной смерти!

— Не имею ничего возразить, приятель… Перед ними, ухмыляясь, стоял Сторверк. . — Ты жив, и будешь жив, и даже сыт, — но не задаром. А поскольку ты, в отличие от моих друзей, не платишь за проезд и сам при свидетелях признал себя моим матросом, иди-ка работай. Отыщи Стивена, пусть он укажет тебе, что делать.

Переподчинение Вальтария мальчишке Стивену было крайне унизительно, но, согласно здешним порядкам, вполне справедливо. Не имея никакого морского опыта, Вальтарий оказывался в самом низу корабельной иерархии.

После того, как тот подчинился, Оливер спросил у капитана:

— И что ты собираешься с ним делать? Неужели оставишь на корабле?

— Что с ним делать? — Сторверк пожал плечами. — Посмотрю. Он может пригодиться. Многое порассказал мне ночью. Он, знаешь ли, вовсе не глуп, и как ты, должно быть, заметил, не трус. А я — не брезглив. Обстоятельства не позволяют быть брезгливым. Что же до прочих его достоинств… если он попытается пустить их в ход… ну, в Старом Реуте я его в любом случае на берег не выпущу… а на Южном Мысу, куда приходят торговать мирные кочевники, помимо всего прочего, известный рынок рабов.

Он и в самом деле не брезглив, достойный наследник мудрого ярла Бреки Безногого. Хотя бояться Сторверка после всех этих месяцев было бы глупо. Любопытно, что по этому поводу думает Селия.

Он оглянулся и увидел отчужденное, замкнутое лицо. Вспомнил — после того, как Вальтарий завершил песню, она вышла из разговора. И вряд ли ее сейчас занимало, предаст ли их Сторверк в конце концов.

…И настал день, когда они вошли в Реутский залив. Берега здесь были опасны, возле них нашли могилу под волнами многие моряки, однако этот путь все равно оставался оживленным, так как скалистое побережье затрудняло также и сухопутное передвижение. В тот день привычное уже ясное небо затянула пелена, и над водой плавала дымка тумана, но Сторверк полагался на опыт Датана, а также на свой собственный, и надеялся, благополучно обойдя Клыки — предательскую гряду скал, назавтра прийти в Старый Реут. Так он сказал Оливеру, а тот — Селии, когда нашел ее у борта.

— Завтра мы будем дома… и я не знаю, хорошо это или плохо. По крайней мере… — Он не договорил, заметив, что впервые за все время, что Селия носила меч Козодоя, он не был закреплен у нее за спиной. Она держала меч в руках и не смотрела на него. Вообще ни на что не смотрела. — Что-то случилось?

— Нет. — Угол ее рта слабо дернулся, то ли горько, то ли насмешливо. — В том-то и дело, что не случилось.

— Погоди… — До него начало доходить. — Тебя расстроила эта история с мечом?

— Можно сказать и так… — медленно выговорила она. — Я не знаю, можно ли найти Пустую Чашу, не уверена, что в той песне про мечи есть хоть доля правды… хотя она очень старая, старше империи… Но если бы я знала, для чего предназначался этот обесчещенный меч…

— Ты бы не взяла его?

Она не сразу ответила.

— Я хотела выбросить его за борт… эту отмычку. Но удержалась. Слишком уж красивый получился бы жест — меч, исчезающий в волнах. Это был бы не мой поступок. — Она посмотрела в глаза Оливеру, и он понял, чей это был бы поступок. — Пусть этот меч лишился реликвии, пусть он побывал в грязных руках — ты добыл его честно, и он, как было справедливо замечено, стоит порядочных денег. Когда будем в Реуте, продай его.

Оливер поразмыслил.

— Если бы мы собирались странствовать дальше, я бы стал возражать. Но надеюсь, что в Старом Реуте тебе больше не нужен будет меч.

— Я тоже.

Она произнесла это без всякой радости. Но Оливер ее понимал. Целый год она ни на день не расставалась с оружием. Тут поневоле привыкнешь, будь у тебя хоть ангельский нрав.

Реут был построен в те легендарные времена, когда здесь проходила граница, и потому лишь именовался теперь Старым, а не по наличию где-то в пространствах Реута Нового. Главной заботой тогда была прочность городских стен, буде же кочевникам удавалось прорваться, узость и путаница многочисленных улиц отлично служила целям обороны, и всадники, теснившиеся между нависавшими домами, каменными, — деревянных строений в городе было мало, — из нападавших вскорости обращались в жертвы. Но граница давно ушла далеко на юг, а город, построенный на склонах гор и в долине у залива, остался. Город, никогда не блиставший красотой, с мощными, подставленными ветру укреплениями из дикого серого камня, с далеко выступавшим от пристани молом — навстречу Клыкам, губительным для кораблей, но не раз спасавшим порт от нападений с моря.

В то утро от вчерашней сумрачной погоды не осталось и следа, и солнце ощутимо припекало — климат в Реуте также не отличался постоянством, и жара, изнуряющая до обмороков, сменялась леденящими ветрами. Датан, прекрасно знавший залив, не стал дожидаться местного лоцмана, и вскоре «Холле» уже приближалась к пристани, распугивая рыбацкие фелюги под полосатыми парусами. Рыбаки, понятное дело, Сторверка не интересовали. Он выглядывал купеческие суда, прикидывал возможных конкурентов, составлял в уме будущие сделки. Потом спустился к Оливеру и Селии, которые, собрав свои вещи, стояли на палубе.

— Ну, давайте попрощаемся. Привык я к вам, славные вы ребята, и шкурой из-за меня рисковали…

«А уж ты из-за нас как…» — подумал Оливер, но вслух произнес:

— Куда ты торопишься? Ты не сей же час отваливаешь, и даже не завтра. Мы еще придем тебя проводить.

— Не люблю затягивать прощания, — проворчал Сторверк. — «Проводить…» Хотя, конечно, прощаюсь я с вами не навсегда. Не столь уж редко захожу я в Старый Реут…

Перед уходом они по-родственному обнялись со Сторверком, как полагается друзьям, распростились с Родри и Датаном. Впрочем, не только с ними — многие матросы подходили переброситься на прощанье словом. К Вальтарию это, разумеется, не относилось. Как ни ангельски он вел себя в последние дни, Сторверк в виду Реута не позабыл запихнуть его в трюм.

Это не было печальным расставанием. За последние месяцы стало ясно, что ничто и никто в жизни не пропадает навсегда, и, уж конечно, не пропадет из нее Сторверк, хотя свою роль в истории Селии и Оливера он уже отыграл. А если нет — время покажет.

На набережной они обернулись, чтобы помахать ему напоследок, но Сторверк, уже погрузившись в суету разгрузки, кажется, этого вовсе не заметил.

Они не торопясь шли по улице, круто уводящей в гору. Хотя лето только начиналось, вовсю припекало, правда, пока не чувствовалось того, что в жару было хуже всего в этом почти начисто лишенном растительности городе — всепроникающей пыли. Оливер снял плащ, свернул его и бросил на плечо. Селия же оставалась в плаще — не самодельном, из кархиддиновского гобелена, а длинном и широком, купленном в Фораннане. Это было разумно. Ей теперь здесь жить, и лучше, чтоб на ее нынешнее обличье глазели поменьше.

— Улицы у нас называются без затей, — рассказывал Оливер. — Есть четыре улицы с названием Рыбацкая, две Песчаных, есть Козья, потому что по ней коз на рынок гонят. Это не Фораннан с его Светлой Бронзой и Святыми Камнями. А наша улица называется просто Верхняя — она тянется едва ли не выше всех в городе. Видишь, там, на самой вершине холма, церковка во имя апостола Симона? Но нам туда подниматься не надо. Вот он — мой дом… наш дом.

Он почти не отличался от других — узкий, серый, второй этаж нависает над первым, окна и дверь наглухо заколочены, черепица на крыше кое-где осыпалась, ограда перед внутренним двором покосилась…

— Не дворец, а? — с некоторым смущением произнес Оливер.

— Но и не сарай. И что бы мы с тобой стали делать во дворце?

Оливер приладился отдирать доски от двери. Селия протянула ему свой кошкодер, который, сколько дурного ни говорилось в его адрес, вполне годился, чтобы отжимать гвозди, и дело начало спориться.

На шум из соседних домов выглянуло несколько человек, но, убедившись, что имеет место не грабеж средь бела дня, а всего лишь возвращение блудного хозяина, они, поздоровавшись, исчезли.

Вдвоем им удалось сорвать доски с двери, но та оставалась неподвижна.

— Оно и понятно, — объяснил Оливер. — Я ее изнутри на задвижку запер. А войдем мы со двора, там есть черный ход. На двери замок, но ключ я, вопреки песне, не выбросил в колодец — хотя колодец там есть, — а спрятал.

Так и случилось. Селия следовала за ним, оглядывая круглый небольшой дворик, колодец, прикрытый крышкой на люто проржавевшей цепи. Оливер показал ей тайник в стене, где оставлял ключ. Войдя в дом, она некоторое время стояла, щурясь в полумраке, пока Оливер сражался со ставнями, но, когда ему удалось распахнуть окна, охнула:

— Матушка моя на небесах! Пылищи-то!

Оливер развел руками:

— Что делать? Я уж и сам не помню, когда был здесь в последний раз.

— Ничего, управлюсь. После Кархиддина — это так, развлечение, а не труд.

— Пойдем, я покажу тебе дом. Здесь только кухня, чулан и погреб внизу…

Они поднялись наверх. Селия кивала, слушая его объяснения при виде старинных резных шкафов, сундуков, прикрытых битыми молью коврами, книг и свитков на письменном столе в кабинете.

— Ты всегда жил здесь один… после смерти родителей?

— Нет, я тогда был еще мал. Сюда переехала тетка Олив, старшая сестра отца… она меня, в сущности, и вырастила. Такая добродушная старая дева, ты, должно быть, знаешь.

— Не знаю. У меня не было родных, кроме матери.

— А у меня и посейчас есть родня, только дальняя, ты еще с ними познакомишься.

— А тетка где же?

— Тоже умерла, давно уже, лет восемь… Сядь ты, наконец, успеешь еще потрудиться, передохни! — Он хотел было придвинуть ей рассохшийся табурет, но тот оказался ненадежным, стащил с постели пропыленное покрывало, подняв при этом еще больший столб пыли. — Ты дома. А все кошмары прошлого — Трибунал, Найтли, Вальтарий, Хьюг, Заклятые земли — остались позади.

— И мы попали в рай.

— Ну, в этом раю есть свои кошмары — желтая лихорадка, жара, пыль, шторма, относительная близость границы… Правда, последний раз оборону прорвали задолго до моего рождения, но…

— Но это уже другие кошмары — я правильно тебя поняла?

Селия, облачившись в какие-то обноски, оставшиеся от тетки Олив, с энтузиазмом принялась наводить порядок в доме. В конце концов, это был ее первый дом, не наемная конура или случайное прибежище.

Она перестирала все, что поддавалось стирке, и развесила во дворе, выколотила пыль из ковров — эти были выставлены проветриваться, и свирепо приступила к мытью полов, Оливера она выдворила из родного дома, а его робкие предложения помощи тут же были пресечены кратким заявлением, что лучшая помощь — это когда не мешают. Что ж, здесь у него, в отличие от замка Кархиддин, было чем заняться. Соседи, хотя пока к ним не заглядывали, наверняка не преминули донести до родичей весть о его возвращении. Затягивать личный визит было бы невежливо.

Самым влиятельным родственником, а вернее, свойственником Оливера был Луций Груох, муж его двоюродной тетки и советник магистрата (как уже говорилось, небогатые дворяне в южных городах чиновничьей службой не брезговали). К нему-то Оливер и направил стопы.

Была уже вторая половина дня, и советник Груох вернулся из присутствия домой. А дом его был не чета скромному жилищу Хейдов. Тоже, конечно, не дворец, но раза в три попросторнее, с двумя башенками на фасаде, при каменной ограде и дворе, выложенном цветными плитками, и даже садом, не слишком, правда, изобильным.

Старый слуга, отворивший Оливеру, не узнал его, вдобавок стал совсем туг на ухо и не мог понять, что этому человеку надо. На счастье (или несчастье), по лестнице спускалась тетушка Тимандра и, узрев племянника, всплеснула руками, а потом бросилась к нему, восклицая, как он отощал (хотя он всегда был таким), обгорел на солнце, оброс и так далее. Как она привыкла последние двадцать лет жалеть несчастного сироту, так и доныне не могла остановиться. Следом показался советник, склонив голову и сложив руки на солидном брюшке.

— Ну что, бродяга? — спросил он брюзгливо. — Изволил явиться?

— Добрый день, дядя Луций.

— Какой день — вечер на носу. Ужинать будешь?

— Вряд ли вы ждали меня сегодня, так что не стоит подавать лишний прибор.

Тетка Тимандра возмущенно залопотала, но советник остановил ее:

— Успеется. Вот в воскресенье соберемся, гостей позовем, тогда и отобедаем по-домашнему. Но хоть вина выпьешь?

— Разве что самую малость.

Служанка принесла на подносе графин сельского (местное вино, кстати, было лучше, но, поскольку здесь его пили все, включая портовых оборванцев, советнику Груоху это как бы не пристало) и два бокала из цветного тримейнского стекла.

— Небось денег просить пришел? — проворчал советник, когда они выпили. Это был ритуальный вопрос, а вовсе не проявление грубости, тем паче что денег прежде Оливер у дяди никогда не занимал.

— Пока что нет, — сказал Оливер. Ритуальным ответом служило просто «нет», и тяжелые веки советника слегка приподнялись.

— Надолго к нам?

— Надолго. Может быть, насовсем.

— Да? — Советник отставил бокал. — Одуматься решил? Или, наоборот, натворил чего-нибудь такого, что земля на Севере стала гореть под ногами?

— Я женился, дядя.

Тимандра, примостившаяся в кресле, выронила вышивание:

— А я уж думала, не дождусь! Советник метнул на супругу короткий, но красноречивый взгляд.

— Вот как? И за вами гонятся разъяренные родители?

— Никто за нами не гонится. («Надеюсь», — мысленно добавил Оливер.) Она — сирота.

— Это уже хорошо. — Советник вновь покосился на супругу. — Жена сирота — это отлично, а жена без родни — это вообще клад… хм… присутствующие не в счет… Кстати о кладах — приданое-то хоть есть у нее?

— Она еще беднее, чем я. — Тут Оливер не солгал.

— Так я и знал! Тебя подцепила столичная вертихвостка!

— Ничего подобного! Она из провинции, честная, трудолюбивая и хорошая хозяйка.

Поскольку все эти сведения были чистой правдой, Оливер выложил их со столь же чистой совестью.

— Она хоть хорошо воспитана? — осведомилась тетка, но Луций не дал Оливеру ответить.

— А это мы сами увидим и оценим. Я уже говорил тебе — в воскресенье, ближе к вечеру, мы устраиваем приличный обед для родных и близких друзей. Вот ты и приходи с женой. И мы посмотрим, какая несчастная на тебя, нищеброда, польстилась!

На обратном пути Оливер, памятуя, что Селия, должно быть, совершенно вымоталась после уборки, зашел в близлежащую харчевню, заказал там ужин и велел занести к себе домой. Что было воспринято Селией с одобрением, а не как оскорбление ее хозяйского достоинства — в отличие от корабельного повара Сторверка. Когда Оливер рассказал ей о предстоящем посещении, она кивнула, затем оглядела себя — рукава засучены, ветхое платье едва ли не до колен.

— Ты не разрешишь мне порыться в сундуках? Может, там остались старые платья твоей матери… или тетки? Я бы перешила.

— Ни в коем случае. Там наверняка все моль съела, а если и не так, они все равно вышли из моды. Для дома еще сойдет, но не для гостей.

— Первый раз слышу такое рассуждение от мужчины.

— А у тебя большой опыт по части замужества? Прости, шутка неудачная. Но я не хочу, чтобы ты ходила в старье. У нас осталось немного денег. Я куплю тебе платье и все, что полагается. Я ведь никогда тебе ничего не дарил.

— Ну и что? Ты всегда со мной делился.

— Правильно, я с тобой делился. А это — не то. Мне важно подарить что-нибудь необходимое тебе, но абсолютно бесполезное для меня.

Она откинулась к стене, заложив руки за голову.

— Ты истый последователь древних карнионцев. Они считали, что нет ничего ценнее бесполезного.

— Ты тоже так считаешь?

Взгляд ее внезапно стал растерянным.

— Я? Не знаю. Но ты прав. Поступай, как решил.

Деньги на платье и обувь Оливер выручил, продав пресловутый «обесчещенный» меч Козодоя, о чем Селии не сказал. Хотя она, наверное, и сама догадалась. В добропорядочных местных семьях предпочитали шить, а не покупать женскую одежду, но на это не оставалось времени, и пришлось брать готовое и после подгонять по фигуре. Платье было плотного шелка (не скельского же бархата, а шерстяное было бы не по погоде и вообще не пристало жене дворянина), темно-лиловое. «Цвет, который не всякой женщине к лицу, но госпоже удивительно идет», — сказала мастерица из лавки, приходившая устраивать платье. Купил он и башмаки козловой кожи с серебряными пряжками — поскольку улицы в Старом Реуте были мощеные, женщины могли позволить себе вне дома обычную обувь, без деревянных подставок, которые зачастую носят в городах, дабы не замараться в грязи. На плащ денег уже не хватило, однако новый плащ был куплен в Фораннане. Нужно было подумать об украшениях, и здесь Оливер все-таки решил прибегнуть к скромному родительскому наследству. В припрятанном под книгами ларце лежали украшения покойной матери. В первую очередь — тонкое золотое кольцо с аметистом.

— Вот. А то у тебя нет обручального.

— У тебя тоже нет.

— На мужчину никто не смотрит.

Еще нашелся там пояс из агатов, оправленных в серебро. Были отложены в сторону ожерелье из зеленоватых камней («Хризопразы», — объяснила Селия), как неподходящее к платью, и серьги с янтарем, потому что уши у Селии не были проколоты. Волосы ее, значительно отросшие с тех пор, как их обкорнал палач, но все еще слишком короткие по общим меркам, она забрала под сетку, а сверху еще накинула покрывало. Сколько-то месяцев назад Оливер задавал себе вопрос, как выглядела бы Селия, будь у нее возможность как следует одеваться. Теперь он видел это воочию. Выглядела она хорошо — он был в том уверен, даже если считать его суждение пристрастным.

Селия, правда, проворчала, что он совершенно забыл о себе, и чем тратиться на серебряные пряжки для обуви, лучше бы приобрел для себя что-нибудь из одежды, но он лишь махнул рукой:

— Щеголя из меня не получится, как ни старайся. Все, что, по моему разумению, по этой части нужно мужчине — не выглядеть оборванцем, а о том ты позаботилась.

Так или иначе, в назначенное время они вышли из дому и направились в гости. Селия первоначально язвила по поводу предстоящего визита, но потом умолкла. Все-таки, несмотря на ее отвагу, ей не по себе, решил Оливер. Она сама рассказывала, что всегда была одинока, да и жизнь ее протекала совсем в других кругах общества. Конечно, они не к герцогскому двору направляются, но мелкое дворянство и городское чиновничество по мелочам отличается гораздо худшей придирчивостью, чем титулованная знать.

Но все сошло как нельзя лучше. Присутствовала, по большей части, как и предупреждал советник, родня разной степени и ранга — человек десять, затем двое чиновников из магистрата, один землевладелец, чье поместье граничило с имением зятя дяди Луция (сам зять не наличествовал), а также комендант какой-то пограничной крепости, приехавший разрешить дела с поставками провианта. В основном это были люди зрелых лет — мужчины, по крайней мере. Единственный сын Луция Груоха был моложе Оливера, но он уже три года служил при дворе и родителей навещал редко.

Говорили о ценах на вино (для затравки), о том, как скажется акция императора у Эрдского Вала на обстановке у южных границ, о беспорядках в Нессе — Оливера, как недавно прибывшего из тех краев, соответственно расспрашивали о подробностях, — о возможном заселении Открытых земель, казавшихся отсюда, с Юга, чем-то вроде огромного невозделанного пустыря, и тому подобных достойных внимания материях.

После обеда, когда тетушки, бабушки и кузины увлекли за собою Селию осмотреть сад, а мужчины, расслабившись, продолжали потягивать вино, представленное на столе в изобилии, советник Груох поманил Оливера.

— Ну хорошо, хорошо… Я, честно говоря, опасался — приведешь Бог знает кого, опозоришь семейство, но… Бедная, и хорошая хозяйка, говоришь? Впрочем, за тебя другая вряд ли пошла бы. Придумал себе занятие — в старых свитках копаться! К этому, кстати, я и клоню. Пока ты был один, ни я и никто из родных тебе не пенял, но теперь ты человек семейный, тебе нужно жену содержать, а там и дети пойдут… На что жить собираешься?

— Я так полагаю, дядя, вы мне собираетесь что-то посоветовать.

— Правильно полагаешь. Если у тебя нет ни денег, ни земли, ни умения махать мечом, нужно жить на то, что имеешь. А имеешь ты только образование. Да еще такое, которое здесь никому не нужно. Или почти никому. Будь ты монахом… да и то… Конечно, у нас при магистрате имеется должность архивариуса. Она занята. Я мог бы использовать свои связи, чтобы освободить ее для тебя, но, полагаю, ради столь мизерного жалованья не стоит и мараться. Дальше. Ксавьер, — он кивнул в сторону землевладельца, — сказал, что ландграф Роуэн снова ищет секретаря. И ежели бы ты не был моим племянником — пусть и не родным, я бы направил тебя прямиком к нему. Ландграф щедр. Но мы в свойстве, и мне было бы неприятно услышать, что ты, к примеру, случайно погиб на охоте, — это притом, что я-знаю — ты охоту терпеть не можешь, или… Довольно.

Оливер кивнул. Он, хоть и не жил постоянно в Старом Реуте, кое-что слышал о развлечениях ландграфа.

— И к чему мы пришли, советник?

— К тому, с чего начинали. Ты помнишь, что я тебе предлагал, когда ты в последний раз появлялся дома?

— Помню. Место на таможне.

— Гляди-ка, и впрямь запомнил! А тогда-то отказался с гордым видом.

— Как вы сами заметили, обстоятельства изменились.

— Умнеешь, мальчик, женитьба пошла тебе на пользу, хотя обычно бывает наоборот… Разумеется, должность тоже не долго пустовала… да вот незадача — с Орри, тем чиновником, что занял это место, с месяц назад приключилось несчастье. Ничего такого ужасного — просто мачта на корабле, куда его зачем-то понесло, рухнула и раздробила ему ногу. Он сейчас валяется в постели, и лекаря говорят, что выживет, но, похоже, придется ему подавать в отставку. Короче, зайди ко мне на неделе в магистрат. Еще раз потолкуем об этом деле.

Вернулись женщины, гомоня и щебеча. Советника оттерли от Оливера, но последнего тут же перехватила тетушка Тимандра.

— Я тебя поздравляю, дорогой! Достойный выбор! («Эрдский лес в тумане, мертвецы на болоте и смутная фигура с арбалетом…») Конечно, ее нельзя назвать красавицей… да еще и бесприданница к тому же… Но когда я пригляделась, то полностью изменила свое мнение. Врожденное достоинство, походка, осанка — это все искупает! А прекрасные манеры — их ведь ни за какие деньги не купишь!

Поначалу Оливер решил, что тетка над ним издевается, но потом вспомнил, что она попросту не умеет этого делать.

Час был уже поздний, не оставалось ничего иного, как откланяться и отправиться домой. По пути Оливер пересказал Селии свой разговор с дядей.

— А ты его не разуверил в том, что не умеешь махать мечом?

— Зачем разочаровывать старика? Тем более, что я все равно не собираюсь добывать мечом средства к существованию. А добывать их придется, в этом советник прав. — Помолчав, Оливер продолжил: — Знаешь, я собираюсь принять эту должность, если она освободится. Вряд ли здесь я смогу найти что-либо лучшее.

— А как же твоя книга?

— Буду работать в свободное время. К тому же, когда я ее задумал, я еще не встретил тебя. А ты способна мне помочь…

— Да, — коротко отозвалась она и до самого дома не проронила ни слова.

По возвращении поспешила снять нарядное платье и украшения. И только потом сказала: — Я понимаю, что у нас нет выбора… но как-то плохо представляю тебя в роли чиновника. И вообще…

— Может, самое большое испытание в этом и заключается: не в том, чтобы бегать от Трибунала, убивать душегубов и обманывать хитрецов, а просто жить — обычной жизнью, с ее мелкими трудностями и мелкими пакостями, с ними-то сражаться будет пострашнее, чем с чудовищами…

— Чудовищами… — тихо повторила она и замолчала.

— О чем ты?

— Т-так. Ничего… Это была дурная мысль, я не хочу ее высказывать.

Оливер сменил тему:

— Но одну победу ты уже одержала. Покорила мою родню. Каких усилий тебе, должно быть, это стоило!

— Не таких уж страшных. Однако день был и впрямь утомителен. Давай-ка ложиться спать.

Оливер уже погружался в сон, когда в сознании его ясно и отчетливо прозвучал голос Селии: «Манерам не обучена… Многому обучена, но не манерам». Но когда и при каких обстоятельствах это было сказано, он забыл.

И он стал работать на таможне. Работа была тяжелой и отупляющей, особенно для него, привыкшего к вольной жизни. Не помогало и воспоминание о достославном британском поэте, который также трудился таможенником, зато некстати вспоминалось, что именно этот стихотворец переложил на родной язык то, что Селия называла «пособием для начинающих инквизиторов». Обязанностей было по горло. Помимо ежедневной работы в порту, приходилось ездить в соседний городок Эйсан, где с наступлением лета проходили ярмарки. Правда, место почиталось хлебным — но важно было не зарваться. Оливеру тут же не преминули намекнуть, что мачта на ногу его предшественнику свалилась не случайно, — то ли не по чину брал, то ли просто перешел кому-то дорогу. Но хоть Оливер и не собирался брать взятки, теперь можно было не беспокоиться о хлебе насущном. По настоянию родственников, и в особенности тетки Тимандры, не оставлявшей молодую семью вниманием, они даже наняли служанку. Правда, Селия не хотела, чтобы служанка жила в доме, и Оливер был с нею согласен. В разговорах они порой затрагивали такие материи, что для посторонних ушей никак не предназначались (отчасти ради пользы тех же ушей). Нашлась пожилая вдова по имени Морин, которая приходила помогать Селии по хозяйству, стирала, мыла полы и порой сопровождала Селию на рынок. Оливер ее почти не видел, так как она уходила, как правило, до его возвращения из порта, позднего, хотя, по летней погоде, еще и засветло. Жара стояла жестокая, как обычно об эту пору в Старом Реуте, днем жили только порт и рынок, большинство горожан в полуденное время предпочитало не выходить на улицы, пустынные, засыпанные всепроникающей пылью. Лишь бродячие псы валялись, тяжело дыша, в тени домов или чахлых деревьев, и даже церковные колокола звонили как-то лениво. Когда же задувал ветер с моря, люди хватались за головы, становились злыми и раздражительными. Довольны были только окрестные виноградари.

Ни на какую работу над книгой сил не оставалось. «Может быть, позже, — говорил себе Оливер, — когда я привыкну… или к зиме, когда жара спадет и замрет навигация…» Жалкие отговорки, но что делать — он сам выбрал такую жизнь.

В порту вновь появилась «Холле», следовавшая на Север. «Холле», которую по прибытии на родину они так и не пришли проводить. Сторверк искренне хохотал при виде метаморфозы, случившейся с Оливером, хотя и без зла. Чтобы загладить неловкость, возникшую из-за того, что Оливер с ним не простился (пусть Сторверк, скорее всего, никакой неловкости не почувствовал), он пригласил капитана в гости. Тот пришел в сопровождении, как ни странно, не Родри и не Датана, а Вальтария, коего не только не продал кочевникам, но и пустил погулять на долгой сворке. Интересно, кто здесь кому дурит голову, — Вальтарий Сторверку или наоборот? Или капитан просто следит, чтобы мошенник не сбежал в его отсутствие?

Селии дома не было. В тот день на нее с удвоенной энергией напала тетка Тимандра, ибо на сей раз к ней на помощь пришла приехавшая из своего поместья дочь Гермиона, и они общими усилиями увели Селию к себе, пообещав, что, если она задержится, пришлют с ней слуг — проводить. Гостей встретила Морин, подала на стол и удалилась восвояси.

— Неплохо живешь, — осматриваясь, заметил Сторверк. — Не богато, но неплохо. И чего только тебя по городам и весям носило… да еще с женой на пару? Или от большого ученья ветер в голове поднимается, или в самом деле сокровища искал…

— Ты больше этого болтуна слушай, — мрачно сказал Оливер. Очевидно, Вальтарий, оправившись от недавних испытаний, вернулся к старым завиральным идеям. — Еще немного — бросишь свой корабль, и товар, и кредит, и сам пойдешь сокровища искать…

— Что ты, хозяин, сердишься? — не кривя душой изумился Вальтарий. — Никогда я вам зла не желал. Вот он, — указал на Сторверка, — не сердится, а я ему куда как мог повредить!

А ведь и в самом деле не желал, подумал Оливер. Ни когда рассчитывал подставить их имперским карателям, ни когда наводил на них Козодоева бандита… впрочем, об участи последнего лучше не вспоминать. И кажется, действительно не понимает, как за это можно обижаться. Ничего личного, как говорится. И Сторверк взаправду не таит на него зла. Деловые люди… Любопытно, что рассказал Сторверк Вальтарию о Заклятых землях в ответ на его бредни? Спросить об этом было бы неудобно. Хотя, как говаривали в университете, неудобно только штаны через голову надевать, да и то можно, если постараться.

— Нет, брат, я свои сокровища ищу в местах иных. Да и что там делать сейчас, в Открытых землях? Вы, похоже, еще мирно проскочили, а сейчас там, наверное, не лучше, чем в Нессе. А я от неприятностей не бегаю, но и за ними — тоже.

— А меч где? — поинтересовался Вальтарий, отхватывая кусок ветчины. — Ну, тот меч… который ты… .

— Я его продал. Мирному чиновнику такой меч ни к чему.

— Этот тот, с орлиной лапой, что жена твоя таскала? — встрепенулся Сторверк. — Жаль, я бы сам его купил.

— Может, и жаль, — задумчиво сказал Оливер. — А может, и нет. Оружие — оно разное бывает. А этот меч обидели к тому же, реликвию из него вырвали. Не потому ли он прежнего хозяина-обидчика в бою и предал? И кто знает, куда бы он нас завел.

— Ты скажешь! — хохотнул Сторверк. — У меня отец полжизни провоевал, и никогда я от него ничего подобного не слышал.

— Повезло ему, значит, оружие честное досталось, без порока, — назидательно молвил Вальтарий. — А то как поется:

Голоса издалека,

Вашу выучу науку,

Пусть ведет меня рука,

И ведет оружье руку.

— Давай-давай, — сказали от двери. — Скажи порядочным людям, как песня начинается, а то с середины поешь.

Селия стояла у дверного косяка и, вероятно, какое-то время прислушивалась к разговору. В руках у нее была кисть синего винограда.

— Мое почтение! — Сторверк привстал. — А мы в твое отсутствие вас объедаем-опиваем. Садись и присоединяйся.

— Сяду, а есть не буду. В гостях потчевали. — Селия положила виноград на блюдо. — Понятия не имела, что ты можешь по ягодам определить, хорошо ли будет вино, — сказала она Оливеру.

— Вовсе не могу. Просто тетка не упускает случая похвастаться, что у зятя — собственные виноградники.

— Так что песня? — вновь обратилась Селия к Вальтарию. — Или сделаешь вид, что ничего не знаешь? Говори, здесь доносчиков нет в Святой Трибунал бежать…

— Честно говоря, в городе нет даже отделения Трибунала, — вставил Оливер. Смущение Вальтария, столь не свойственное тому, забавляло его.

— А ты сама откуда такие песни знаешь? — нахохлился Вальтарий.

— Имеющий уши да слышит. — Она пожала плечами. — И не я ведь ее вспомнила, и тебя никто за язык не тянул.

— Ну, знаю.

Сапогом ступлю на крест,

Образок в костер закину…

Селия согласно кивнула:

— Не взгляну на мир окрест

И в чащобе темной сгину.

— Нехорошо, однако, — заметил Сторверк. — Не то еретическая песня, не то колдовская. И в самом деле до Трибунала такое доводить не след.

— Да ладно вам! — Вальтарий налил себе вина. — Обычная разбойничья песня.

— Вы и правы, и не правы, — сказала Селия. — Песня, конечно, и колдовская, и разбойничья, но не обычная. А у тебя, Вальтарий, песни как на подбор. То «Два меча» святого Хамдира затянешь, то… Или начало песни пытаешься скрыть, или конец… Здесь конец тоже примечателен.

Знаю, что настанет срок,

И судьба судьбу порушит.

Тускло блещущий клинок

Отлучит от тела душу.

Вальтарий подхватил:

Как, когда и чьей рукой

Размозжит или вопьется

— Все равно придет покой.

Зло, владеющее мной,

В мир, им созданный, вернется.

— Верно, хотя голос у тебя, как ни старайся, никудышный… только песня приползла оттуда — из Заклятых земель… то бишь Открытых. .

— Теперь оттуда много чего приползет, — захорохорился Валътарий. — Как помыкаются беженцы да осядут там, распашут земли, понастроят деревень…

— Может, те, кто снимал Заклятие, этого и хотели, — промолвил Оливер, искоса глянув на Сторверка.

— Знаем мы, чего они хотели, — буркнул тот, но уточнять не стал.

— …и потревожат все заповедные углы, — продолжал Вальтарий, — растормошат то, чего не знают, вопрутся в… как ты это называла? «Пещеры, ведущие в небо»? Хотя, может, они в землю уйдут, как говорили про Брошенную часовню… Короче, начнется свистопляска еще та.

— И впрямь, некоторые вещи лучше не тревожить. Ты понял это, когда покинул Козодоя. Но не думаю, будто начнется, а если начнется, то неизвестно где… ибо учат мудрецы: «Нет дня, над которым бы не было дня небесного…»

— Ничего не понимаю, хозяйка, из того, что ты говоришь, и рад, что не понимаю. Потому что не меня тут надо Трибуналом стращать…

— Что-то ты разболтался, слуга мой некупленный, — пресек заявление Вальтария Сторверк, несмотря на то, что Селия вовсе не казалась задетой. — Помни, что это — мои друзья и кто ты таков есть, и будешь жить хорошо и долго.

— А я что? Это просто так… замечание… признание того, что хозяйка знает больше меня, а хозяин наверняка и того больше.

— Ладно. — Сторверк поднялся из-за стола. — Темно уж, пора и честь знать. Спасибо за гостеприимство, на будущий год свидимся.

Они распрощались, и уже в дверях, высказав все ритуальные любезности, Сторверк вдруг бросил взгляд на Селию:

— А хитер твой муж, сестрица… Знаешь, с чего все началось? Я его спросил, по каким таким причинам вас в Открытые земли занесло. А он так ловко разговор увел, что за весь вечер никто и не вспомнил о том… но так и не ответил.

— Будешь у себя дома, брат мой Сторверк, — серьезно произнесла Селия, — повтори этот вопрос родителям.

Сторверк кивнул и вышел. Оливер отправился до конца улицы проводить гостей, хотя ночные нападения в это время года здесь случались редко, от жары лень обуревала даже воров (правда, было бы забавно, коли последние напали бы на Вальтария). Когда он вернулся, Селии в кухне не было. Впрочем, она тут же появилась, не по-хорошему скрючившись.

— Что с тобой?

— Ничего… Дурнота обуяла… Прошло уже. В опровержение своих слов она пошатнулась, ухватившись за край стола. Оливер увидел, что она очень бледна, лицо ее блестит от пота.

— Ты же совсем больна! Тебе нужно немедленно лечь!

— Да говорю я — все уже прошло… и со стола нужно убрать…

— Оставь! Морин завтра уберет.

Не обращая внимания на ее слабые отнекивания, Оливер, подхватив свечу со стола, увел Селию наверх, в спальню, усадил на постель, стянул с нее башмаки и расстегнул платье, приговаривая:

— Ты прости меня… выпал сегодня день… сначала тетки-кузины, потом я гостей привел… я же не знал, что Сторверк Вальтария притащит с разговорами его дурацкими… и еще жара, ты же не привыкла…

Селия к тому времени успела прийти в себя, дыхание ее выровнялось, но в глаза Оливеру она не смотрела, когда медленно выговорила:

— Тетки-кузины здесь ни при чем… равно как и жара… и я не отравилась, если ты это собрался предположить…

— Так что же?

Она, наконец, нашла в себе силы посмотреть на Оливера и произнесла с неким вызовом:

— Думаю, я беременна. После паузы он заметил:

— Ты говоришь, как будто боишься.

— И боюсь, — пробормотала она, — всякое бывает… А ты не боишься?

— Я боялся, пока гадал, чем ты больна. Привык лекаря из себя строить, а знаний-то…

— И не удивлен?

— Я бы удивился, если б этого не произошло, раньше или позже. — Он снова помолчал. — И когда… ты считаешь?

— Не уверена… где-то в октябре.

— В октябре — это хорошо. Жара спадет, и я буду меньше занят.

— Всегда восхищалась твоей силой воли. Наверняка не все отцы так спокойно выслушивали подобные вести, мой так и вовсе сбежал..

Они засмеялись. Напряжение и тайный страх исчезли, испарились без следа.

— Ты бы все же легла. Пусть это и не болезнь, а надрываться все же не стоит.

— Ты тоже ложись. Устал ведь, а завтра с рассветом опять в порт.

Раздеваясь, Оливер вдруг хлопнул себя по лбу:

— До меня только что дошло… Мы так и не удосужились обвенчаться. —

— А какая разница?

— До сегодняшнего дня — никакой.

— Что ты, право… Думаешь, если я ношу ребенка, то поволоку тебя под венец, как соблазненная белошвейка?

— Дело не в тебе. И не во мне. А в ребенке. Я достаточно пошатался по империи и видел, какие неприятности бывали у людей из-за того, что они не могли доказать законность своего рождения.

— А меня никогда не угнетало сознание того, что я незаконнорожденная. Хотя, сколько себя помню, кругом не упускали случая мне об этом напомнить. И не волновало меня то, что любой мужчина старше сорока лет мог оказаться моим отцом, а моложе — братом. Вот ты, например.

Оливера передернуло.

— Начать с того, что мой отец никогда не был солдатом…

— Да знаю я… Прости, это была дурная шутка. Похоже, в последние месяцы мы оба шутим неудачно. Кстати, ты так и не сказал мне, от чего он умер.

— Разве? Родители умерли во время эпидемии желтой лихорадки. А меня тогда тетка Олив вывезла из города. Двадцать лет уже прошло… А от чего умерла твоя мать?

— От воспаления легких. Теперь мне кажется, что Найтли мог бы ее вылечить, но не обеспокоился… хотя, возможно, я приписываю ему то, в чем он не повинен… А тогда мне не приходило это в голову. Я была слишком убита, Найтли же был единственным, кто обо мне заботился… Как я могла помыслить о нем плохо?

— Все-таки мы с тобой сумасшедшие. Оба. Завели разговор о смерти в такой день… вернее, ночь.

— Опять ты прав. И опять я виновата. Язык мой — враг мой. Лучше и самом деле попробовать уснуть.

Но Оливера осенило очередное соображение.

— Ты не спишь? Нет? Слушай, что получается. Весь город знает, что мы уже женаты, и вдруг мы венчаемся. Вот языки начнут чесать!

— О Господи, нашел из-за чего беспокоиться…

И все же это была задача, над которой следовало подумать. А Сторверк с Вальтарием, странные застольные разговоры и зловещая песня, имя которой Селия знала, но не хотела назвать, — все было забыто. Пока забыто.

Несмотря на ворчание Селии, Оливер настоял на своем. «Как всегда», — не замедлила отметить она. Жизнь в небольшом городе, где почти все друг друга знают, имеет свои достоинство, но и свои недостатки. Если бы они вздумали здесь венчаться («А чем тебе наш Симон Зилот плох?»), это вызвало бы лишние пересуды, а увериться в том, что они навсегда избегли всяческих напастей и могут сколько угодно привлекать к себе внимание окружающих, было бы слишком опасно. В Эйсане также имелась церковка во имя святого Калгака. Оливер пару раз беседовал с тамошним священником, который жаловался, что об эту пору только и занят тем, что благословляет скот, а затем птицу, коими торгуют на ярмарке. Вряд ли эти жалобы были столь уж искренни, поскольку и крестьяне, прибывавшие на ярмарку из ближних деревень, и заезжие торговцы, заботясь о товаре, не забывали своего пастыря, и на столе его что ни день появлялось то жаркое из молодого барашка, то молочный поросенок, то курица — и яичница соответственно, не говоря уж о вине. Да что там! Юг есть Юг, даже в таком захолустье, это вам не Эрдский край с вареной репой и горьким пивом.

Так или иначе, знакомство Оливер с ним свел и выяснил, что за умеренную плату тот согласен обвенчать и без предварительного оглашения. При первом подходящем случае Оливер сообщил тетке Тимандре, что хочет свозить жену на ярмарку в Эйсан, и позаимствовал у родственников двуколку. Селия пыталась протестовать, но ее ропот не был принят во внимание. Смирившись с тем, что ей придется трястись в повозке, она выволокла из кладовой свой достославный арбалет.

— Мало ли… Нет на свете вполне безопасных дорог, а ежели ты мечом из повозки от разбойников будешь отмахиваться…

— Давненько ты меня дураком не называла.

— Это ты сказал, не я…

Дорога в Эйсан по здешним понятиям была неплоха, а то и вовсе хороша. Присыпанная щебнем с роуэнских каменоломен и галечником с побережья, она не расползалась даже во время зимних дождей. Сейчас, впрочем, «дождь» казался понятием столь же далеким, как «зима». Рыжая жесткая трава трещала от зноя. О тени, приходилось только мечтать — не брать же в расчет попадавшиеся вдоль дороги кусты тамариска и золотистого дрока. Знаменитые буковые леса Юга начинались западнее, за Эйсаном, а этот отрезок пути шел по открытой местности, так что смутные опасения Селии имели под собой основания, особенно если вспомнить о скалах, тянувшихся по левую руку. Там было так удобно устроить засаду. Нередко в просветах между ними вспыхивала ослепительная лазурь. Море.

— Дожили, — пробормотала Селия. — Сколько уже здесь — и ни разу не искупались. А вот в Солане я до последнего времени исхитрялась в бухте пополоскаться, хотя там не в пример холоднее.

— Ну, хочешь, на обратном пути искупаемся?

— А почему не сейчас? Или, скажешь, время тяну?

— Вовсе нет. Просто хорош у нас в церкви будет вид — под доброй коркой соли.

— Уж лучше соли, чем пыли.

— Пыли тоже снова наберется, так что слоя будет два. И вообще, формальности, я заметил, ты соблюдаешь — с вечера вымылась…

— А это никогда не лишнее. И если уж соблюдать все формальности, нам с тобой полагалось бы исповедаться.

Оливер от неожиданности так перехватил вожжи, что лошади стали. Затем, опомнившись, он снова подхлестнул их, но через несколько минут спросил:

— Ты этого хочешь?

— Нет. — Она повела плечом. — И не потому, что боюсь, будто священник побежит с доносом. Просто он скажет, что сумасшедших не венчают.

Оливер несколько успокоился. Хотя это святотатство — идти к одному из церковных таинств без исповеди, но на что такая исповедь будет похожа? Если Селия расскажет всю правду, священник и впрямь может счесть ее помешанной, но если она солжет — будет гораздо хуже. Конечно, на них двоих уже столько грехов, что один лишний, казалось бы, ничего не изменит, однако обман исповедника — нечто качественно иное, чем убийство, прелюбодеяние и даже ересь. Нечто столь пакостное, во что по собственной воле вляпываться никак не хотелось. Так что — из двух зол выбирая меньшее, — лучше от исповеди пока отказаться. Потом… как-нибудь…

Впереди показались припудренные белой пылью сады и виноградники Эйсана. Сам городок был невелик, и дома по преимуществу в нем были не каменные, как в Реуте, а глиняные и выбеленные, пусть и крытые, в отличие от деревенских мазанок, не дранкой, а черепицей, и оттого имевшие вид даже несколько щеголеватый.

Они прокатили по площади, вздымая клубы пыли. День сегодня был не базарный, лишь с пяток местных женщин, надеясь на проезжих, разложили на раскаленных прилавках пучки зелени и овощей, уже увядающих. Женщины разом повернули головы в их сторону, но, сообразив, что Селия с Оливером вряд ли сойдут за покупателей, тотчас забыли о них.

Церковь Святого Калгака не была глиняной, но не была и каменной. Она была деревянной, что являло собою большую редкость для здешних краев, и, сложенная из старых мощных бревен, выглядела бы приземистой, если бы не шпиль.

Оливер выбрался из повозки и вошел в церковь. Там было прохладно и довольно темно, так что Оливер не сразу заметил священника за одной из колонн, сверху донизу покрытой причудливой резьбой. Лики, видневшиеся среди этой резьбы, при желании можно было приписать как ликующим ангелам, так и грешникам, вопящим в аду, и будь у него на это время, Оливер мог бы поискать здесь весьма любопытные символы, вроде тех, что сопровождали образ святого Хамдира, но он не за этим сюда приехал, напомнил он себе. Отец Амрун — так звали сговорчивого пастыря — поправлял фитиль в лампаде перед деревянной же скульптурой — святой Калгак, привязанный язычниками к колесу, перед тем как те повергли его со склона горы. Увидев Оливера, он любезно поздоровался с ним и сразу спросил, с собой ли у него деньги. Оливера подобная прямота отнюдь не покоробила — нужно было еще позаботиться о свидетелях — это отец Амрун брал на себя, но они тоже наверняка захотят получить свое. Оливер вручил священнику заранее заготовленную наличность, тот кликнул служку и дал ему указания. Пока Оливер ходил за невестой (успевшей тем временем привязать лошадей), появились и два свидетеля: один, судя по запаху, из рыбаков, другой отрекомендовался местным ткачом, но, похоже, в трактире проводил больше времени, чем за станком.

Церемония прошла быстро и без сбоев. Отец Амрун призвал благословение Божие на брачующихся, а те в свою очередь повторили за ним все положенные слова. Оливер надел на палец Селии уже подаренное ей кольцо с аметистом. После чего их объявили мужем и женой. Никакого трепета, и даже душевного волнения в Оливере это не вызвало. Селия тоже казалась совершенно спокойной. Это и понятно — в действительности они считали себя женатыми достаточно давно, и оба были равнодушны ко всякого рода обрядности, сколь ни была бы та необходима в повседневной жизни.

Затем отец Амрун пригласил их пройти в ризницу — расписаться в церковной книге. Поставив свою подпись, Оливер передал перо Селии, но смотрел больше не на молодую жену, а на священника. Тот в своем захолустье, судя по всему, первый раз видел женщину, причем явно не принадлежащую к знати, которая не довольствуется вместо подписи крестиком или хотя бы, как многие горожанки из состоятельных семей, личным знаком, и пока та уверенно расписывалась, брови пастыря домиком съехались к переносице, а рот приоткрылся.

Тем и закончился обряд. Отец Амрун вышел на крыльцо проводить их. Снаружи парило. Священник схватился за виски.

— Голову ломит с утра, — пожаловался он. — Гроза, наверное, будет.

— Удивляюсь я, отец, — Селия оглядывала церковь, — как вы пожаров не боитесь. Такая сушь, одной искры достаточно… или и впрямь гроза. Неужели у города так мало денег, что он не может выстроить каменную церковь?

Отцу Амруну, без сомнения, не раз приходилось слышать подобные вопросы, и он ответил без промедления, несмотря на головную боль.

— А это — одно из чудес святого Калгака. Эта церковь стоит здесь с давних времен, она даже старше города, и, однако, все пожары обходили ее стороной, и сколько бы ни били кругом молнии, все они миновали дом Божий.

— Аминь, — заключила Селия.

— Аминь, — подхватил священник.

Гроза началась, когда они порядком отъехали от Эйсана. Внезапно резко похолодало, и потемневшее небо с грохотом раскололось. Огненная треххвостка хлестнула по горизонту. Селия что-то сказала, но Оливер из-за нового раската грома не расслышал.

— О чем ты?

— Я говорю — любопытно, святой Калгак опять совершит чудо или лишит церковь благодати, поскольку там венчались такие грешники, как мы.

За годы странствий Оливеру приходилось слышать немало историй о церквах, сгоревших от удара молнии, а порой и видеть пепелища. Виновниками обычно считались нечестивые священники, тайными пороками навлекшие гнев Господень. Встречались, правда, еретики, утверждавшие, будто молния поражает церковные шпили по той же причине, что высокие деревья. Но сейчас Оливера волновало другое.

— Не знаю, как церковь, а вот мы с тобой в грозу — на открытом месте. И спрятаться негде.

— А мы и не будем прятаться…

Переживать из-за грома и молний пришлось недолго. На смену им вскоре пришел северный ветер, такой пронизывающий, что повозка кренилась набок и едва не переворачивалась, и проливной дождь. Оливер и Селия мгновенно промокли до нитки.

— Ты мне, помнится, купание на обратном пути обещал, — сообщила она, силясь отжать пропитавшийся водой плащ. — Это оно и есть?

— Тебе бы все язвить. Вот простудишься…

— Зато засухи не будет!

Она была права. Засуха, может, и хороша для виноградников, но губительна для всего остального. Бывали года, когда в засушливые месяцы урожай пропадал на корню, и если не случалось повального голода, то лишь благодаря развитой торговле и рыбной ловле. Но теплее от этой мысли не становилось, и Оливер не преминул съязвить в свою очередь:

— А если на нас нападут, то и твой хваленый арбалет не поможет. Он, поди, и под сиденьем размок!

— Не поможет, — произнесла она. Струи дождя текли по ее лицу, волосы залепляли лоб. — Не поможет…

Постепенно ветер начал стихать, но дождь не унимался. Нельзя сказать, чтоб это производило столь уж удручающее впечатление. Пропыленные сады и рощи на окраинах Старого Реута приобрели вид свежий и умытый. Дети на улицах шлепали по лужам и с упоением гоняли тощих бродячих собак.

По возвращении Оливер сдал Селию на руки кудахтающей Морин, наказав немедленно переодеться в сухое и лечь в постель, — а то, не дай Бог, и в самом деле заболеет, много ли надо в ее положении? Сам же задержался, чтобы позаботиться о лошадях, — они были заемные, а ссориться с дядей — никакой охоты. Только после этого он умылся и переоделся.

Дождь длился до вечера и прекратился, когда уже начало темнеть. В это время зашел Лукман — еще один чиновник с таможни, сплетник необыкновенный — узнать, как дела, а заодно и поведать новости. В заливе сегодня был сильный шторм, рыбацкие суда, стоящие на приколе, порядком потрепало. Но в порту больше болтают о другом. Тримейнскую галеру понесло ветром прямо на Клыки. Моряки там, хвала Господу, были опытные и удалось выгрести, только днище о камни побило, да волна была так сильна, что за борт перехлестывало. Товар испорчен крепко, а корабль императорского флота, отдуваться кормчему придется — тому самому, что галеру от верной гибели спас, а у него и так убытки — двое гребцов-кандальников захлебнулись… Ну да ладно, спишут убытки, всегда найдется, на кого.

— Значит, два человека в грозу все-таки погибли, — сказала Селия, когда Лукман ушел.

— Думаешь, эти галерники были худшими грешниками, чем мы с тобой?

— Может, и были. Разве это важно? Двоим предстояло сегодня умереть, и они умерли. А кто и как безразлично.

— Что за мысли в свадебный вечер!

— Свадьба и похороны — они всегда рядом. Так же, как смерть и рождение. И потому нечего бояться. Так было всегда.

— Я и не боюсь. Кстати, этой галере действительно повезло. Корабль несло на Клыки, и он не разбился — на моей памяти такое в первый раз. Будем считать это удачным знамением.

— Ты по-прежнему веришь в судьбу… Надо полагать, церковь Святого Калгака не сгорела, раз жертва была принесена в другом месте.

— С чего ты вдруг заговорила как язычница?

— Разве наша вера исключает понятие жертвы? И довольно об этом. Ты, как всегда, прав — ни к чему разводить богословский диспут. Ни в свадебный вечер и ни в какой иной.

В конце того лета много говорили об убийстве ландграфа Роуэна, заколотого в собственной спальне при обстоятельствах, о которых в присутствии женщин и детей предпочитали умалчивать. Вскоре, однако, по обвинению в пособничестве убийцам, а то и в прямом их найме были арестованы жена и сын ландграфа и под стражей препровождены в Скель — сухопутно, ибо начинались уже страшные в этих краях осенние шторма.

— Они даже не отпирались, — рассказывал Луций Груох Оливеру, вернувшись из магистрата. — Будь на их месте кто попроще, сразу бы головы долой или, по крайности, удовольствовались судом в Старом Реуте. А так нет — повезли в Скель, хорошо еще, что не в самый Тримейн, чтобы провести все надлежащим образом — дознание там, разбирательство, и только после этого — на плаху.

— Почему вы так уверены, что их осудят? Могут и помиловать. Я не говорю — оправдать, но помиловать? В честь тезоименитства императора или в церковный праздник — День святого Михаила, например. Почему нет? О преступлениях ландграфа слышала вся провинция.

— Конечно осудят. Они же сознались. И какое преступление может быть страшнее убийства мужа и отца? Какой пример был бы, если такое оставлять безнаказанным!

На другом конце комнаты Тимандра терзала Селию вопросами об имени будущего ребенка. Та кротко отвечала, что по обоюдному согласию с мужем они решили, что, буде родится мальчик, назвать его в честь покойного отца Оливера — Бенедиктом, то бишь благословенным, а если девочка — именем матери Селии, Армгарда.

— Какое странное имя! — вздыхала Тимандра. — Хотя, разумеется, там, на Севере…

— Ну уж ежели речь пошла о дурных примерах, то что за пример для нашего дворянства, когда с женщиной и отроком благородного происхождения обращаются хуже, чем с собаками? А он помыкал ими точно так же, как челядью.

— Люди скажут — он был в своем праве. Будь уверен, послушай опытного человека. Правда, сугубо между нами — пусть я считаю, что семью и слуг содержать надо в строгости, этого я никогда не понимал. Ну пей, ну гуляй, ну охоться, на то ты и мужчина… если не брать в счет, что мужчине пристало спать все-таки с женщинами… Я даже могу понять, когда грабят — преумножают богатство, так сказать. Но ведь покойный дурил без всяких границ, без всякой выгоды, и, по-моему, даже без удовольствия. Как по обязанности.

— Быть может, он стремился к совершенству, — сказала Селия.

Советник взглянул на нее с глубочайшим изумлением. Доселе при встречах с ним она не произносила ничего, что выходило бы за рамки благопристойной светской беседы. Она и сейчас не сказала ничего непристойного, однако само вмешательство в беседу мужчин выходило из ряда вон. Но на Селию пронзительный взгляд Луция Груоха не производил такого действия, как на Тимандру.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Оливер.

— Совершенство — вот тайная цель любого поступка, не так ли? Не польза, а совершенство. Художник стремится к совершенству в искусстве, мастеровой, не отдавая себе в этом отчета, — в ремесле, а ваш ландграф стремился достигнуть совершенства во зле.

— Так и до платоновских идей можно дойти…

— Но тени, которые он видел из глубины своей пещеры, смешались и потеряли четкие очертания.

— Жена! — рявкнул советник. — Ты что за отраву на стол подавала, что они хором бредят? Или нет, мы то же самое ели. Тогда не пойму, кто из вас кого с толку сбивает.

— Ничего, дорогой, не пугайся, у нас, у женщин, бывают причуды…

— Нашла слово! У беременных причуды, у ландграфа тоже причуды были, а жена с сыном взяли да начудили… прикончили. И роду теперь конец. Делу венец, прости меня Господи…

Разговор тем не менее имел продолжение дома.

— Тебе не понравилось то, что я сказала о совершенстве.

Это был не вопрос, а утверждение. Оливер постарался смягчить ответ.

— Мне не понравилась тема беседы. Эти несчастные, которым даже не сочувствуют, не говоря уж о том, чтобы попытаться их освободить…

— Мы с тобой могли бы попытаться, — задумчиво произнесла она, глядя в окно, за которым сгущались сумерки. Она часто теперь сидела у окна.

— Ты с ума сошла! Думаешь, я позволю тебе рисковать жизнью ради людей… — «Которых мы не знаем и никогда не видели», — хотел было сказать он и остановился. Год назад жизнь повернулась по той самой причине. Оба поставили на кон жизни ради людей, которых не знали и не видели: Селия ради Лины, Оливер ради нее самой. — Людей, что, возможно, уже не хотят жить, — докончил он.

— Не исключаю. Ландграф сделал с их душами то же, что солдаты с телом той несчастной женщины в Эрде. — Селия тоже вспомнила Лину, но мысль ее шла иными путями. — Совершенство во зле… как они к нему стремятся.

— Ты опять про «зло и свободу»?

— Да. Твой дядя не может понять причины поступков ландграфа. Я, к величайшему сожалению, могу. Большинство людей вполне довольствуется мелким земным злом, но иных тянет запредельщина, и они взывают к Силам, этим злом обладающим.

— «Зло, владеющее мной, в мир, им созданный, вернется». Я бы счел эту песню вульгарным манихейством или порождением альбигойской ереси, но… Та женщина из «Крещения эрдов» — я тебе рассказывал о ней, — ей ведь удалось призвать Силы. И Козодой хотел сделать это…

— И Хьюг. Ты помнишь часовню в его замке? Часовню, откуда исчезло распятие? Хьюга уберегло то, что он, как почти все люди, отождествлял Силы с дьяволом. Но это не спасло его рассудок.

— Мы еще тогда предполагали, что Хьюг убил своих слуг, — принес их в жертву, чтобы привлечь…

— Не знаю. Все вероятно. Но если так, это лишь подтверждает, что нет необходимости играть с чужими мирами в поисках зла. Зло в нас самих.

— Мы никак не можем остановиться. А ведь, кроме зла, была и свобода. Или не было? И мы дойдем до того, что наше прошлогоднее странствие начнет казаться воплощением истинной свободы, праздником духа и плоти, наподобие фораннанского карнавала, и забудется, что в те дни мы бежали от опасности, метались в безнадежности, страдали, наконец.

— Что ты знаешь о страданиях?

Воцарилось неловкое молчание. Селия с видимым трудом проговорила:

— Я сказала то, чего не должна была говорить.

— Я не сержусь. В твоем положении…

— Причуды, как выражается твоя тетка. Роуэн видел тени из глубины пещеры, но некоторые пещеры ведут в небо… Я и в самом деле начинаю бредить, а?

— Возможно. Эти бесконечные разговоры о зле… Почему, убей меня Бог, никто не пытается достигнуть совершенства в добре? А если пытается, это выглядит еще хуже?

— Потому что, с определенной точки зрения, никакой разницы нет. Совершенство — оно и есть совершенство. Как латы, в которые облекаешься с ног до головы, а после их уже невозможно снять…

Жизнь порта, еще недавно такая бойкая, если не сказать бурная, постепенно замирала, чтобы к зиме и вовсе остановиться. Море вблизи Реута никогда не замерзало, но шторма, ураганные ветра и ливни, свойственные этой поре, препятствовали навигации. Который день в прибрежных водах не появлялось ничего, кроме рыбацких лодок — этим все было нипочем. Но никто не подозревал рыбаков в провозе запретных товаров — только сумасшедший рискнул бы сейчас добираться морем до пограничного Южного Мыса. Патрульный корабль Лиги, долженствующий нести службу в заливе, не покидал порта, и здешний официал вел долгие и нудные переговоры с магистратом, доказывая, что ловля сухопутных контрабандистов не входит в его обязанности, чиновники же магистрата в свою очередь напирали на то, что налог Лиге платится не затем, чтоб ее представители месяцами бездельничали.

Оливер решил прийти домой пораньше. Он бы добросовестно досидел в портовой конторе до вечера, но у Лукмана там была назначена приватная встреча, и он прозрачно намекнул, что раз ему нечего делать, так пусть возвращается.

Дома было пусто. Судя по тому, что отсутствовала обычно стоявшая на кухне большая корзина, в которой Морин носила покупки, обе женщины отправились на рынок. Что поделаешь — он же не предупреждал.

Он поднялся наверх, чтобы переодеться. На письменном столе лежал листок бумаги, исчерканный грифелем. Оливер с гордостью подумал, что на Севере, и даже в самом Тримейне, бумага доступна далеко не всем, там в обиходе все еще вощеные дощечки. А вот на Юге бумагу научились делать уже два столетия назад. В путешествия Оливер брал с собой пергамент — он не рвется и не промокает. Другое дело дома. На бумаге писать не в пример удобнее, а здесь она так дешева, что и домашние хозяйки могут производить на ней повседневные расчеты, — это были именно они, как убедился Оливер, взглянув на записи. Он машинально перевернул листок и нахмурился. Он не знал прежде, что Селия умеет рисовать.

Правда, потребовалось полгода, чтоб он узнал об ее умении петь.

Это был всего лишь набросок, но сделанный уверенной, опытной рукой — и в то же время легко, словно играя.

Женщина. Гордая голова с отброшенными назад прямыми темными волосами. Пристальный взгляд, не ведающий страха и колебаний. Черные глаза… Оливеру показалось, что они обязательно должны быть черными, хотя какими еще они могли выглядеть на рисунке, сделанном грифелем?

Лицо ее было утонченным и прекрасным.

Оливер отшвырнул рисунок. Он знал, кто на нем изображен. Боль, что, казалось, навсегда покинула его с тех пор, как они оставили Фораннан, вернулась, и была она гораздо мучительнее, чем он склонен в нынешнем своем благополучном бытии вспоминать.

«Что ты знаешь о страданиях?»

Все странности в поведении Селии, что он привык списывать на чужую унаследованную память, на переживания, не прошедшие бесследно, на беременность…

Холодность, нежелание считаться ни с чем, стремление швырнуть на кон судьбу — разве все это не читается в черных глазах?

И безграничная радость, озарившая лицо в миг смертной опасности: « Наконец-то…»

И еще она много, слишком много знала о вызове запредельных Сил и о том, что при этом происходит с людьми. И когда она заставляла Вальтария произносить опущенные им — случайно ли? — определенные строфы в известных им песнях, то никогда не повторяла их сама. Как будто от простого звучания этих песен что-то зависело.

При чем здесь песни?

А что, если он все это выдумал? Кто может знать, каково должно быть поведение той, что получила вдобавок к собственной еще одну память, еще одно сознание, — как они смешались, как наложились друг на друга? Оно ни за что не будет обычным.

Но оно было обычным, было все последние месяцы, пока…

Кто рядом с ним — Селия, его жена, которую он любит и которая любит его, ждет от него ребенка, или та, другая?

Оливер почувствовал, что бесконечная, неизбывная ненависть Найтли к Алиене, жажда сотворить ее заново, чтобы уничтожить за превосходство над остальными, возможно, не была лишена оснований.

Но как узнать? Спросить прямо? Если Алиена обманывала его столько времени, вероятно, сумеет обмануть и сейчас.

А если она не обманывала? Все слова, что могли свидетельствовать в пользу присутствия Алиены, никогда не были ложью. Умолчания, двусмысленности, расчет на его слепоту. И никогда — ложь в чистом виде.

И тут новая мысль… глупая, наверное… если не все, что он наворотил, глупость и безумие. Пусть. Он использует любую возможность, чтобы узнать.

Лошадь Оливер занял у коменданта порта. Ему не хотелось возвращаться в таможенную контору — Лукман пристал бы с расспросами, что и зачем, ведь ему лучше, чем кому-либо, было известно, что сегодня в Эйсане нет торговли. Но ждать до ярмарки Оливер не мог. И стремился попасть в Эйсан до темноты.

Сеялся мелкий дождик, покуда он скакал по дороге, по которой они не так давно громыхали в двуколке, веселые и беспечные. Или это лишь он один был весел и беспечен? Потом ветер унес тучи в зеленое море и проглянуло солнце — спокойное солнце изобильной осени. Дрок вдоль дороги был таким же золотым, как летом, цикады, притихшие во время дождя, снова звенели. Что бы ни происходило в империи и в душе человеческой, для южан это был удачный год. Во всех окрестных деревнях давили виноград, в пригородных садах вызревали апельсины. И если кто-то умирает на плахе в Скеле или под соленой водой на Клыках, жизнь все равно идет своим чередом.

Отца Амруна Оливер не застал — служка сообщил, что он на берегу, благословляет чью-то новую фелюгу и придет не скоро, потому как после пить, конечно, будут… Дураковатый отрок никак не мог взять в толк, что Оливеру надо, и упорно отказывался вынести ему церковную книгу. Утратив терпение, Оливер оставил денежные посулы и рыкнул на служку — за месяцы работы в порту он успел приобрести некоторые навыки. Действие было самое сокрушительное — мальчишка ринулся внутрь и, звеня ключами в трясущихся руках, стал отпирать ризницу.

Оливер вошел вслед за ним. Ангелы и грешники вопили на резных колоннах. Святой Кал гак корчился на колесе, точно эллинский Иксион или тримейнский фальшивомонетчик.

Служка отпер дверь, но вместо того, чтобы идти за книгой, жался к стенке. Оливер швырнул ему монеты и взял свечу с алтаря. Пусть простят его Бог и все праведники Его за святотатство… единственное ли в жизни?

Он уже бывал в ризнице и знал, где лежит книга. Вряд ли с тех пор в Эйсане произошло столько свадеб, крестин и похорон, что ее успели заменить.

Но их и взаправду оказалось довольно много — венчаний то есть. Осенью, после сбора урожая, играются свадьбы, и поэтому большинство крестин приходится на весну и начало лета. У них — все наоборот… хотя книга — та же. Он узнал собственную подпись. А под ней…

Мускулы руки, державшей свечу, оцепенели, он не чувствовал, как расплавленный воск каплет на руку и на страницу, но свечу не выронил. Иначе бы чуду, оберегавшему эйсанскую церковь от огненной напасти, пришел конец.

Ниже его подписи четким, твердым, несколько угловатым почерком было выведено: Селия Алиена.

Алиена старше Селии, говорила она, поэтому ее имя должно быть первым. Но он не согласился.

Так разгадал он загадку или нет?

В комнате стоял полумрак, и Оливер замер на пороге, опасаясь потревожить женщину в кресле у окна. Она задремала за шитьем и прикорнула, привалясь к спинке. Оливер увидел то, что выскользнуло из ее рук на колени, — детская рубашечка, крестильная, должно быть… Сердце его болезненно сжалось.

Но он обязан знать.

— Алиена!

При звуке его голоса женщина резко выпрямилась, повернулась к нему, мгновенная судорога прошла по ее лицу.

Он узнал это взгляд.

Оливер сделал несколько тяжелых шагов. Что делать, как поступить, как быть дальше — он потерял всякое представление. Женщина наблюдала за ним, явно не намереваясь начинать разговор первой.

— Ты вернулась, — наконец выдавил он.

— Я всегда была здесь.

Последний раз он слышал этот голос зимним вечером, на опушке дубовой рощи… или нет?

— Что это значит?

— Это значит, что первая попытка не удалась. Правда, если тебя не затруднит вспомнить, я не исключала такой возможности. Кстати, сядь.

И в самом деле, почему он торчит перед ней навытяжку, как слуга? Оливер сел. Он чувствовал себя до крайности глупо, и от этого родилась злость.

— И все это время ты обманывала меня!

— Мы обманывали тебя, если тебе так нравится это слово, — вежливо поправила она. — В ту ночь по соседству со Сломанным мостом, когда стало ясно, что ничего не произошло, мы пришли к соглашению. Селия настаивала на том, чтобы по возможности утаить правду. Она пошла бы на все, чтобы избавить тебя от страданий. Я приняла ее доводы. Если двое пребывают в аду, зачем тащить туда и третьего?

В ту самую ночь… Он стиснул руки — суставы хрустнули. Но в ту ночь Селия заклинала его не верить Алиене, не поддаваться убедительности ее утверждений.

— Слова! Ты просто использовала меня! Впрочем, и ее тоже… — Стиснутые пальцы расслабились, потом сжались в кулаки. — Тебе просто нужно было, чтобы Селия родила ребенка, как полагалось по твоим расчетам.

— Не стану спорить. — Последовал знакомый округлый жест. — Что же, теперь ты знаешь, каково на самом деле положение вещей, и волен поступить соответственно.

— Третья часть плана, которую ты пыталась скрыть? Думаешь, я забыл? Господи, как велика твоя жажда власти и как сильна ненависть!

— Неправильный вывод, — бесстрастно возразила она. — Я никогда не знала ненависти.

— Слышать это от той, что погибла в сражении?

— Сражаться и ненавидеть — разные понятия. Как могла я ненавидеть существо, не рожденное для этого мира? Оно вне суда. И для него мы все, возможно, неизмеримо большее зло. Но я принадлежала этому миру, а ему оно причиняло вред. Поэтому данное существо следовало уничтожить.

Этот удивительно четкий выговор, уверенность, парадоксальность логики затягивали против воли, словно водоворот. Но Оливер не желал поддаваться.

— Как будто таракана прибить… А Найтли? Он-то — нашего мира. Его ты тоже уничтожила без ненависти?

— Каждому — по заслугам его… Хотя Найтли — это долгая история. Разумеется, тогда его звали по-иному.

— Что связывало вас? — вырвалось у него. Он вдруг осознал, что вопрос этот для него важен.

— Традиция. Забытая карнионская традиция. Поход двоих.

— Мне сказали, что это предрассудок.

— А что есть предрассудок? Косвенное свидетельство традиции. Данная восходит ко временам Темного Воинства. — Поясняя, она отнюдь не впадала в тот менторский тон, который предполагает в собеседнике не то слабоумие, не то младенческую наивность, напротив, в нем ощущалась спокойная доброжелательность.

— Безличию, бесформенности порождений Темного Воинства, оскорблявшим представления карнионцев о мироздании, нужно было найти противовес. Что же могло служить им?

— Порядок, наверное…

— Ошибочная мысль. Не порядок, а гармония. Гармония же рождается из единства противоположностей. Ты должен знать — это есть во многих учениях. Небесное и земное, правое и левое, свет и тьма — и так далее. В человеческом воплощении это союз мужчины и женщины. Совместно они изгоняют Темное Воинство — так учат «Логии» монастыря Четырех Врат и «Апокриф святого Хамдира».

Итак, в его жизни произошел слом, а в результате приходится выслушивать лекцию по древнекарнионской философии. И — странное дело — Оливер готов был с этим примириться.

— Никогда не слышал о таких.

— Еще бы. Их искореняли так усердно, что я не уверена, сохранился ли в империи хоть один полный список. В старинных семьях их заучивали наизусть… И Темное Воинство изгнали, и смысл обычая забылся, даже родители твоего приятеля Сторверка не знали его, несмотря на то, что действовали в полном соответствии с ним.

— Но Брекинги — очень древний род.

— Эрды, — произнесла она с некоторым оттенком превосходства. — Северяне… Я имела в виду карнионские семьи. Но согласимся, Брекинги — это удачный случай. А вот у нас с Найтли ничего хорошего не вышло. Ему всегда недоставало силы воли. И вдобавок он был слишком умен для обычного воина. Это дурное сочетание свойств. Поэтому он все бросил и стал заниматься науками. Но он не знал, что для ученого недостаток воли — порок куда худший, чем для воина.

— Ты называешь слабовольным человека, который около сорока лет посвятил твоему возвращению?

— А ты путаешь силу воли с привычкой. Что стало с Найтли, когда он убедился в успехе своих трудов?

— Для тебя, похоже, важнее всего ясность мысли.

— А что мне осталось, кроме мысли?

Оливеру внезапно стало стыдно за свою враждебность. Уловив это, Алиена заметила:

— Не надо проводить аналогий. В определенном смысле ты являешь собой полную противоположность Найтли, так же как Селия противоположна мне.

Запинаясь, Оливер спросил:

— Но если… ты говорила о единстве противоположностей… почему соседство с Селией для тебя так мучительно?

— Я говорила о союзе мужчины и женщины. А мы — обе женщины, и ничего мужского ни в одной из нас нет.

— Свет и тьма — тоже стихии одного порядка.

— Да. Но мы — не две половины единого целого. Будь так, все было бы не в пример легче. Мы — две равноценные личности в одной. А это — болезнь. — Помолчав, она добавила: — Ты справедливо можешь упрекнуть меня в жестокости. По отношению к тебе, к Селии, к вашему ребенку. Но, пытаясь спастись от безумия, я спасаю всех.

— Но если то, чего ты добиваешься, невозможно?

— Невозможно? — Ледяная гордыня проступила сквозь знакомые черты. Лицо, не имевшее ничего общего с тем, что было изображено на обрывке бумаги, выглядело его зеркальным отражением. — То же твердил мне Найтли: невозможно перейти мост, невозможно войти в огонь…

— Ты только что призывала не проводить аналогий.

— Суть вещей от этого не меняется. И запомни: я никогда ни к чему не призываю. Я ставлю в известность. Исходя из этого, полагаю, наш разговор завершен. Я покидаю тебя, как покидала всегда, когда оставляла наедине с Селией.

Голова ее качнулась, а когда поднялась вновь, резкие, властные черты лица смягчились. Глаза были полузакрыты, как от яркого света, хотя в комнате было темно, ресницы вздрагивали.

— Селия?

Все еще не глядя на него, она слепо зашарила руками, нащупала на коленях детскую рубашку, схватила ее и охнула, уколовшись иглой. И только тогда глухо произнесла:

— Теперь ты знаешь все. И вправе ненавидеть меня за обман.

— Этого она и добивается, верно?

— Нет. Но, как она говорит, суть вещей от этого не меняется. Я не хотела открывать правду, не она. Я желала, чтоб ты как можно дольше оставался вне… этого.

— И я просто смотрел бы на то, что с тобой происходит, и гадал, не сходишь ли ты с ума? Нет, тебе нужно было сказать мне.

— И что бы ты сделал?

— Я бы попытался тебе помочь.

— Как?

— Не знаю. Но может быть, еще не поздно. И если я разделю с тобой правду, она не будет столь тяжела.

— Я не могу требовать от тебя все новых жертв.

— А приносить бесконечные жертвы ты можешь?

— Порой мне кажется, что могу.

Она казалась такой слабой, такой потерянной, такой несхожей с той, что говорила с Оливером несколько мгновений назад, что он забыл обо всех сегодняшних своих терзаниях.

— Когда пробудилась Алиена, ты испытывала такую боль, что пыталась убить себя. И это… все так же мучительно?

— Временами, — почти беззвучно сказала она. — А иногда чудится, будто я привыкла, что все это вполне можно выносить, иногда я и вовсе не чувствую ее присутствия. А потом снова — все двоится, расплывается, и нужно чудовищное усилие либо смертельная угроза, чтобы все стало единым.

— Ты не упомянула усилий, что уходили на то, чтобы скрыть свои мучения от меня.

— Я хотела, чтобы ты был счастлив. Но мне не удалось сохранить твое счастье.

— Дурное это было счастье — за твой счет и от незнания.

— А счастье только таким и бывает… Что ты сделаешь теперь?

— Если бы мне было дано знать? Одно я понимаю — раз ты научилась жить и смиряться с этим, значит, я тоже должен. Хотя признаюсь — я не люблю Алиену и никогда ее не полюблю.

— Да, но ты должен понять — она не такая жестокая, как представляется… не такая безжалостная. Она гораздо сильнее меня, я, помнится, говорила об этом, и для нее сознательно умалиться, отказаться от главенства, не действовать, а ждать — жертвы не в пример тяжелее, чем те, что приношу я.

— Еще бы, с ее-то властолюбием…

— Не надо. Не стоит осуждать ее за то, что она ждет изменений. Ведь у меня есть вы, ради которых я согласна терпеть все и дальше, — мой ребенок и ты… а что есть у нее? Только знания.

— И если мы будем с тобой, ты выдержишь?

— Надеюсь. — Она неуклюже встала. — В одной из книг Найтли я прочитала поучение, принадлежавшее какому-то греческому монаху: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся». Это обо мне… Тебе не кажется, что сегодня я тебя основательно подвела? Уже ночь, а я так и не позаботилась об ужине. Плохая у тебя жена и ничего хорошего не заслуживает. — Она направилась к лестнице.

День был невероятно длинный, и Оливер безмерно устал после поездки в Эйсан и обратно, если не считать усталости душевной. Ноги гудели и едва слушались, но он сумел перехватить Селию — ее походка с каждым днем становилась все более затрудненной.

— Мы как пара дряхлых стариков… Филемон и Бавкида… а ты, едва выбравшись из ада, рвешься на кухню.

— А как же! Потоп, землетрясение, конец света — ничто не должно помешать женщине исполнять свой долг. А долг ее, между прочим, состоит в том, чтобы любимый муж был сыт… и не ври мне, что ты не хочешь есть.

— Алиена бы ни за что не стала ни поступать так, ни шутить.

— Как знать? Ты утверждал, что самое тяжкое испытание — это повседневная жизнь с ее мелкими трудностями. Но может быть еще тяжелее — понимать, что подобное испытание никогда тебе не грозит. Ох, не сбивай меня! Пусти на кухню.

— Нет уж. Не хватало, чтобы в темноте ты свалилась с лестницы. Погоди, по крайней мере, пока я запалю свет, и мы спустимся вместе.

— Вцепившись друг в друга.

— Только это нам и остается.

Осенью здесь часто бывали туманы, но эти туманы казались совсем иными, чем та молочная взвесь, что колыхалась над черными Эрдскими болотами, пусть они были еще опасней для рыбаков, чем эрдские туманы — для путников северных лесов. Они жили и дышали, как само море, породившее их. На побережье было еще тепло, но дожди становились все упорнее и продолжительнее. Серые городские стены отливали зеленым из-за сырости. Пахло акацией, апельсинами, молодым вином и жареной рыбой, прилавки на рынках ломились, а из харчевен слышались пересвист флейт, треньканье лютни, удары бубна. Бродячие музыканты в эту пору зарабатывали лучше всего.

Дождь лупил по черепичной крыше дома на Верхней улице, заглушая даже звон колоколов церкви Симона Зилота. А сам дом был наполнен женщинами. Их пришло, собственно, лишь четыре — Тимандра с дочерью, Морин и повитуха, но из-за тесноты представлялось, что их собралась целая толпа.

Тимандра в сопровождении Гермионы спустилась на кухню и в полумраке едва не столкнулась с Оливером.

— Ну, что?

— Я тебе сказала — пойди пройдись. Посиди в таверне, вина выпей.

— Не хочу. Почему так долго?

— Бывает.

Она говорила сухо и отрывисто, словно внезапно осознав, что племянник ее — не маленький мальчик, а взрослый мужчина, почти отец семейства, и причитать над ним не следует. Потом налила в кружку воды, жадно выпила.

— Может, лекаря позвать?

— Что твоей лекарь понимает? — с нескрываемым презрением произнесла тетка. Разъяснять обстоятельства, по которым женщина не может разродиться, мужчине было, по ее мнению, бесполезной тратой времени. — И разве это долго?

Она вздохнула, быстро перекрестилась и поднялась наверх.

Гермиона еще посидела в уголке, посматривая по сторонам круглыми темными глазами, — завидовала. У нее детей не было, и муж по этой причине считал себя вправе изменять ей. Наверное, если бы дети были, он изменял бы уже как раз по этой причине, но подобное соображение ей в голову не приходило.

Потом сообщила:

— Не кричит она, вот что. Все говорят, что нужно кричать, помогает, а она — ни в какую. Губы себе в кровь изгрызла… — Поскольку Оливер не отвечал, она встала. — Пойду я…

Браться за нож, как молчаливо опасались женщины (это было строго запрещено, и хотя на Юге церковные запреты соблюдались не слишком рьяно, такая операция внушала глубокий страх) все же не пришлось. Ребенок родился за полночь. Это был, ко всеобщей радости, мальчик, и, как клятвенно заверяла повитуха, совершенно здоровый.

Оливера впустили только тогда, когда младенца обмыли и запеленали, окровавленные тряпки и полотенца, а также тазы и кувшины с водой вынесли из комнаты, и вообще все было в надлежащем порядке. Порядок отнюдь не являл собою гармонию. Женщины охали, ахали, восхищались новорожденным, восклицали, что тот — вылитый отец, хотя как они умудрялись заприметить это в крохотном, красном, сморщенном, заходящемся плачем существе с чуть заметным черным пухом на макушке, непонятно. Впрочем, то, что младенец ревел, также служило, по их уверению, поводом для радости. Новорожденные дети должны плакать, а ежели ребенок не плачет, значит, он больной и на свете не жилец, или уж вовсе не младенец, а подменыш какой. Ну, здесь-то Бог миловал, все ладно — вон как заливается!

Селия молчала. Вероятно, она не могла говорить из-за слабости, а может, умалчивала о том, что при посторонних сказать нельзя.

«Вторая возможность». Пока Селия мучилась в схватках, он забыл про это в страхе за жизнь жены и ребенка, но теперь, когда, казалось бы, все разрешилось благополучно, он стоял перед той же неизвестностью, что и год назад, и сам не знал, какого исхода ждать.

Прошла вечность, прежде чем они остались наедине. Наедине — и втроем, потому что угомонившийся младенец уснул. Женщины настаивали, что и роженице необходимо поспать, но Оливер сказал, что должен хоть немного побыть рядом с женой, и Селия приподняла руку, выражая согласие.

Но когда остальные вышли, Оливер обнаружил, что не в силах спросить о том, что его терзает. Просто сел на край постели. И услышал слабый голос:

— Теперь я скажу тебе правду. Ничего не произошло. Все осталось по-прежнему.

Выходит, осталась лишь третья возможность. Но даже мысль о ней ненавистна. А если она не осуществится, это означает… продолжение пребывания в аду.

Ночник на столе догорел. В осеннем небе за открытым окном сияли мокрые звезды. Оливер взглянул на младенца, посапывающего в колыбели, потом — на лицо Селии: распухшие губы, покрытые черной коркой запекшейся крови, запавшие глаза под тяжелыми веками. Не дано ли ей, да и ему тоже, понять нечто большее, чем Алиене, закованной в серебряные архангельские латы своего совершенства, — латы, которые никогда не снять?

Скорее они вплавятся в тело. Оливер сжал бессильную ладонь, лежавшую поверх одеяла, и сказал:

— Что, и в аду, наверное, можно жить… и даже привыкнуть к нему…

И они привыкли жить в своем аду, и полюбили его.

Карантинный флаг над магистратом собрались поднимать не раньше середины июня, хотя первые случаи желтой лихорадки в городе были замечены в начале мая. Однако люди отнеслись к ним со свойственной их природе беспечностью, чтоб не сказать хуже, — вдруг да обойдется, само собой уладится. Каждый знает, чем вызывается желтая лихорадка, — дурным воздухом, это все ученые доктора, в Тримейне и Скеле остепененные, подтвердят. А в наших краях воздух хороший. Ежели что и происходит — это с крайнего юга, из-за границы, ветром приносит. Не случайно же так и называется — поветрие. Там и пустыни, и леса гнилые, и кочевники немытые, и вообще всяческая зараза. Но это далеко, а ветер есть ветер, возьмет да и развеется.

…А когда не развеется или произойдет что-то иное, разуму нашему недоступное, мертвенная желтизна расползется по коже, и ты будешь пылать, как в огне, на смену которому придет озноб, не изгоняемый ни меховыми покрывалами, ни горящими жаровнями, и все внутренности твои откажутся тебе повиноваться, и ты не будешь знать, что на самом деле происходит вокруг тебя, а что мерещится в бреду, и лишь страшная, невыносимая головная боль напомнит тебе, что ты еще жив, — до тех пор, пока застоявшаяся кровь, не находя выхода, не бросится в мозг…

Так происходит не всегда, а почему — этого никто не может объяснить, так же как не могут объяснить ученые доктора, почему, если все в городе дышат одним и тем же воздухом, занесенным отравленным ветром, одни заболевают, а другие — нет. Не все захворавшие желтой лихорадкой умирают, и эта оставленная несчастным надежда порой бывает страшнее повальной чумы либо оспы, когда обреченные смиряются со своей участью. Известно одно: среди заболевших чаще умирают те, кто слабее, в первую очередь — дети.

В начале июня по крутым улицам Старого Реута застучали колеса похоронных дрог. И неподвижная сухая жара тяжко упала на город, засыпая его ядовитой пылью.

Жуткое, выпивающее зрение солнце немного передвинулось к западу, но лучше не стало. Убийственная сухость стояла везде, и не было ни защиты от нее, ни сил этой защиты искать.

Она прикрывала слезящиеся глаза рукой и не знала, говорит ли, вспоминает о разговоре или только собирается сказать:

— Не впускай его! И немедленно собирай вещи. Город могут закрыть в любой день, в любой час.

— Да пойми же ты, мы не можем заразиться от тебя, эта болезнь…

— От дурного воздуха. Слышала сотни раз. А на самом деле? Никому не известно. Похожее говорят и о чахотке, но, если в семье заболевает чахоткой один человек, потом заражаются и другие. А твои родители умерли от желтой лихорадки. И Тимандра… наверное, не встанет уже. Одна кровь. И я знаю — дети не выздоравливают. Поэтому ты не пустишь Бена ко мне, и заберешь его, и увезешь из города. Сегодня.

— А что я ему скажу? Что мы бросили его мать, больную, одну, без всякой помощи, может быть…

— Нет. Я понимаю, тебя увезли, и твоя мать… Но я не умру. Потому что… меня спасет то, что раньше убивало. Она даст мне силы… она поддержит меня.

— Я не могу оставить тебя!

— Можешь. Если городские ворота на замке, иди в порт, к коменданту, обратись к Лиге, подкупи любого чиновника, никто тебя не осудит, все равно таможня разбежалась, я знаю… — Она говорила с упорством, рожденным навязчивой идеей. — Умоляю тебя! Пожалуйста! Я сумею выздороветь, если не буду беспокоиться за вас. Но если с Беном… с тобой… что-нибудь случится, я не переживу.

А потом Бен снова забарабанил в дверь и закричал: «Мама!»

Солнце ушло совсем, и зрение немного прояснилось, а вместе с ним прояснились мысли. Теперь Селия понимала, что разговор происходит не ныне и не наяву. Это уже было. Ей все-таки удалось убедить Оливера забрать сына и уехать. Она смутно помнила, как это происходило. Кажется, она валялась у него в ногах… или, наоборот, приказывала, угрожала? Не важно. Она своего добилась. Они покинули город. Если бы они чуть промедлили, это стало бы уже невозможно. Когда… когда это произошло… три дня, видимо… нет, больше. Собственно, было бы поздно и тогда, если бы Оливер за годы службы в порту не завязал некоторые связи и не укрепил их. Кинвал, комендант порта, нередко бывал гостем в их доме, так же как Эгберт Озвинсон, представляющий Лигу в Старом Реуте… Правда, сейчас не помогли бы и они. Город был взят в кольцо карантинных застав. Там, похоже тоже не слишком доверяя разговорам о том, как передается зараза, днем и ночью жгли костры, как при чуме, и дым клубился над и без того раскаленными дорогами. А на рейде стояли корабли Лиги. Заперто. «Хорошо, что мои уже далеко. Как-то Бен переносит дорогу? Он, конечно, храбрый мальчик, но такой маленький, пять лет только осенью исполнится, он от меня не отлучался никогда… вот опять прибежал, стучит… но ведь Оливер увез его?»

Нет, ей не мерещилось. Внизу что-то стучало и бряцало. Неужели они вернулись… или их заставили вернуться? Селия спустила ноги на пол, прислушалась. Если это они, почему не зовут ее? И голосов вообще не слышно. Может быть, Морин? Но Морин так давно не приходила… Она думала, ее уже на кладбище свезли…

Во время прошлого приступа, когда ее трясло от озноба, она натянула платье, а потом не сумела из него выползти, поэтому сейчас одеваться не было нужды. Шатаясь, она добралась до выхода из комнаты — босые ступни оставляли следы на пыльном неметенном полу — и, не выпуская перил, ступенька за ступенькой одолела спуск.

На кухне был какой-то человек. Пригнувшись, он шарил в погребце, временами что-то выгребал оттуда и бросал в мешок.

Из-за слабости Селия не сразу смогла понять, кто это и зачем здесь. А разгадка была проще простого. Немало домов стояло покинутыми по причине смерти или бегства хозяев, и охотники за выморочным добром обыскивали их. Вот и к ней пришли. «Врешь, падаль, я еще жива!»

Мародер уловил движение за спиной и развернулся, втянув голову в плечи. Расслабился, увидев беззащитную одинокую женщину. В полумраке Селия различала лишь, что кожа и белки глаз у него отливают густой желтизной.

Как у нее.

Она была безоружна. Ржавый кошкодер пылился где-то в чулане, равно как и арбалет, и никуда они уже не годились за отсутствием ухода и за давностью лет. И даже ножа она не догадалась захватить наверху. Тело не повиновалось ей… но оно повиновалось кому-то… кому-то другому… силе, вздернувшей ее, будто перчатку на руке.

Она сделала шаг. Другой.

Неизвестно, что сделал бы вор, если бы она приблизилась к нему. Может, он рассчитывал управиться с ней голыми руками. А может, соизволил бы вытянуть кривой нож из-за кушака. Но раньше, чем она успела это сделать, он дернулся, схватился за голову и, распахнув рот, мешком рухнул на пол.

Селия нагнулась и отвела веко упавшего. Зрачки закатились, и в густой желтизне проступила сетка лопнувших кровеносных сосудов.

Жадность бывает сильнее болезни, но смерть побеждает и жадность.

Селия заставила себя выволочь тело на улицу. На большее ее уже не хватило. Голову вновь заломило до тошноты. И ее вырвало рядом с мертвецом — от боли, не от отвращения.

Остатки сил ушли, чтобы вернуться в дом — едва ли не ползком. Впрочем, кажется, по кухне она действительно уже ползла, что-то сшибая и натыкаясь на разбросанную по полу посуду. Подняться в спальню она не смогла и ночь провела здесь же, скорчившись на полу.

Когда утром ей стало получше и она выглянула из дома, тела мародера на улице не было. Может, его увезла похоронная телега. А может, это все ей привиделось от жары, лихорадки и одиночества.

"Скель. После дня усекновения главы святого Иоанна Крестителя.

Любимая!

Нет слов передать, как мы обрадовались вести о твоем выздоровлении. Эгберт отыскал нас на подворье Лиги и передал письма. Он уверяет, что порт откроют самое большее через две недели. На одном из курьерских кораблей Лиги можно было бы вернуться и раньше, и я пытался это сделать, но они отказываются брать пассажиров, ссылаются на то, что на побережье после эпидемии вновь беспорядки, что после вступления в Лигу двух новых городов у них не хватает ни людей, ни кораблей, — короче, ты знаешь подобные отговорки. Единственное, что берется устроить Эгберт, — это пересылку письма, а добираться домой придется на каком-нибудь торговом корабле. Сейчас их много пойдет к нам, несмотря на близость осени, потому что цены там, несомненно, взлетят до небес. Проспер, капитан «Мизерикордии», — ты его, должно быть помнишь, — согласен принять нас на борт — может, у него особые виды на будущее, когда я вернусь к своей должности, но сейчас мне это безразлично. Добираться посуху — слишком долго, да и заставы все еще стоят. А я знаю, что там за люди. С портовыми чиновниками я еще мог бы договориться, но не с этими. И насчет беспорядков, очевидно, не лгут, а со мной Бен.

Я, наверное, сильно очерствел в последнее время. Это касательно известия о смерти старших Груохов. Оно опечалило меня не так сильно, как должно. Тревога о собственном благополучии делает жестоким. Удивлен, что советник не забыл нас в своем завещании. Я этого не ждал.

Бен, слава Богу, все тяготы неустроенной нашей жизни переносит достойно. Но, как ни тужится он казаться взрослым и сильным, он всего лишь маленький мальчик и очень скучает по дому и по тебе. Однако теперь, когда я сказал ему, что мы скоро вернемся, он душевно ожил и больше не плачет по ночам.

Да, это было страшное лето, но судьба оказалась милостивее, чем я полагал. Пройдет немного времени, и все наши горести и несчастья останутся позади…"

После того как первая истеричная радость, охватившая южан, когда эпидемия пошла на убыль, а потом и вовсе покинула округу, утихомирилась, стало ясно, что особенно веселиться не с чего. Урожай был загублен почти полностью — засухой, пожарами, нередко вызванными кострами карантинных застав, и просто небрежением. Сокрушительный удар был нанесен торговле. Рыбаки еще кое-как поддерживали существование города, но рынки представляли собой жалкое зрелище, и местные власти опасались голодных бунтов и нападений на деревни, обитатели которых, в силу понятных причин, предпочитали попридержать припасы и скот, а не выставлять на продажу. Поддержку горожанам могли бы оказать купцы, рискнувшие прибыть в Старый Реут, но каждому известно, что риск должен быть оправдан.

Что ж, как бы они ни вздували цены, деньги все равно есть невозможно. А те, кто только что уцелел от заразы, не захотят подыхать от голода. Так было всегда, и горожане заранее смирились с этим. Лучше торговцы-прохиндеи, чем свежие общие могилы, залитые негашеной известью. А злоба, испытанная при расставании с последним медяком, — лучшее свидетельство пребывания души в человеческом теле, чем невыносимая головная боль.

Посему, когда в порту забили в колокол, извещая, что в заливе показался корабль, этот звон подхватил колокол на башне магистрата, где недавно в полном безветрии болтался желтый карантинный флаг, а за ним — звонницы. И снова накатило ликование, как вино, выпитое на пустой желудок. Время близилось к вечеру, но было светло, и многие горожане, побросав дела, кинулись в гавань. Из уст в уста передавалось название замеченного корабля: «Мизерикордия», торговый трехмачтовик из Скеля. Портовое братство — матросы, грузчики, столяры, конопатчики — уже спорило, каков его груз, и, как водится, делало ставки. Была здесь публика и почище. Пришел Кинвал, и все люди Лиги (в ней ныне состояло уже восемь портов), свободные от вахты, не преминули выйти в гавань. Появились, силясь сохранить достоинство, представители магистрата. Их ряды были сильно прорежены эпидемией, новых же блюстителей городского управления пока избрать не успели. И конечно, на молу, на пристани и дальше, на каменистом берегу, толпилось немало обычных горожан, в особенности женщин. В иные дни они редко заглядывали в порт, но сегодня им не пеняли.

Время близилось к вечеру, но вечер пришел слишком скоро, и тьма, павшая на порт, была слишком густой и пронизывающей для тихих осенних сумерек. Люди, стоявшие здесь, не могли не заметить иных примет, но они не хотели их видеть, не хотели верить в приближение шторма. И шторма не простого. Шел северный ветер.

В лилово-сизой мгле, клубившейся там, где только что был горизонт, блеснула немая зарница. И безумная в ярости буря ворвалась в гавань.

Женщины разрыдались. Часть собравшихся, стремясь разглядеть, что происходит, передвинулась дальше по молу, но матросы Лиги вытеснили их оттуда. Они поступили разумно. Мол захлестывало волнами, и людей могло смыть. Кто-то успокоительно повторял, что Проспер дело свое знает, и на службе у него не сосунки, а потому нечего тут давиться, нипочем Проспер к берегу нынче не подойдет… И это было верно. Если кого-то подобный дикий внезапный шторм заставал в море, опытные капитаны не стремились приблизиться к берегу. Несмотря на видимость спасения, там было наиболее опасно. У берега творилось самое страшное — вода кипела и вставала стеной (это называлось «чертовым котлом»), и, кроме того, корабль могло разбить о дно или о прибрежные скалы.

Нестерпимо тянулась ночь. Зеваки и чиновники ушли, в гавани оставались лишь моряки и женщины. Те отплакали свое и теперь молчали, кутаясь в плащи и шали. Резко похолодало, и среди отливающих грифельной чернотой валов, били, как это всегда бывает при подобных леденящих штормах, белесые столбы пара.

Ничего не было слышно, кроме воя ветра и неумолчного рева волн, и не видно, кроме лохматых, бурлящих водяных гор, взлетавших навстречу тучам. Все стоящие здесь на берегу видели такие шторма, а кое-кто и попадал в них. Многие недавно пережили болезнь, потерю родных и друзей. Их трудно было потрясти и напугать. Но то, что происходило, не должно было случиться сегодня. Не в этот день. Не с первым кораблем, возвращавшим городу надежду.

Сумрачная тоска охватила их, однако это не означало, что они впали в бездействие. На берегу развели сигнальные костры, надеясь, что капитан «Мизерикордии» увидит их, и сами упорно всматривались во тьму, пытаясь разобрать, что происходит за пеленой взбесившейся воды. Иногда чудилось, что между бурунами угадываются очертания корабля, то взметавшегося к небу, то падавшего в бездну, но, возможно, это отблески костров на волнах и соленая вода, попавшая в глаза, заставляла видеть невидимое.

Так длилось до мгновения, пока сначала сверху, со скалы, где высился маяк, а питом вдоль спуска, до самого мола, не прокатился повторенный эхом крик:

— Их несет на Клыки!

Плач, молитвы и ругательства разнеслись по берегу, как днем перекатывался по городу ликующий колокольный звон. И в ответ на мольбы, а может, и богохульства, снова вспыхнула молния — страшная и безмолвная молния, гром не был слышен в этом адском вое — и все увидели там, вдалеке, взлетевший вертикально бушприт и запрокинутые мачты с обрывками такелажа, и все это, кренясь, исчезало, исчезало, исчезало….

Они ждали на берегу до утра. С рассветом шторм не прекратился, но ветер стал несколько тише, и среди свинцовых туч, по-прежнему низко нависавших над морем, появились прорехи. Из них отвесно падали сизые полосы света, похожие на бледные пальцы, продетые в отверстия кастета. Но каким бы безрадостным не было это утро, теперь можно было попробовать что-то предпринять. Полдюжины самых отчаянных — четверо местных рыбаков и двое из Лиги — спустили на воду шлюпку. Они надеялись подойти к Клыкам и узнать, не остался ли кто в живых.

Кинвал, комендант, грызя ногти, смотрел, как ходят угрюмые валы и как мечется шлюпка. Гребцы упорно работали веслами. Пустые хлопоты. Никто не мог спастись. Единственное, что они смогут да и то не сейчас, а позже, когда ветер уляжется, — подобрать выброшенных на скалы утопленников… а вернее всего, и сами утонут.

Груз погиб, неизвестно когда будет новый корабль, и что они будут жрать зимой… Он повернулся и пошел по набережной. Ветер носил черные хлопья и пепел от прогоревших костров. Кинвалу не хотелось никого видеть. Лучше всего было бы убраться домой и завалиться спать. Надолго. До завтрашнего утра.

Домой он не ушел. Добрался только до вырубленного в скале спуска от маяка и за его углом привалился к мокрому ноздреватому камню и прикрыл глаза. Если бы он сел, то сразу бы уснул, а так — нет… кажется.

Он пребывал в этом невнятном состоянии, пока его не затрясли за плечо. Кинвал разлепил веки, воспалившиеся от морской воды и усталости. Перед ним стоял Эгберт, официал Лиги, и один из его матросов. За ними — другие люди, их фигуры расплывались перед невидящим взглядом коменданта.

— Ну? — На большее у Кинвала не хватило голоса.

— Плохо дело, — сказал матрос. — В живых — никого.

— Все на дне, — добавил еще один, кто-то из местных. — Иных на отмель вытащило, мы их видели, но достать не могли. Сам Проспер, и Хейд с таможни, с сыном вместе — жалость такая, совсем малец был еще, и Эрли — помнишь, зерном торговал…

Жуткий вопль перекрыл его слова. У Кинвала заломило череп, его шатнуло, и он на миг потерял всякое представление о том, что происходит. Потом он понял, что кричит женщина.

— Это жена Хейда. — Говоривший оглянулся и почему-то перешел на шепот. — Мужа и сына… разом… Господи, помилуй нас, грешных…

Женщина бежала по молу, ее плащ и длинные светлые волосы бились за спиной. Словно наткнувшись на невидимую преграду, не добежав до края, споткнулась и повалилась на покрытые подсыхающей пеной каменные плиты.

То, что творилось с ее телом, нельзя было даже назвать судорогами — его как будто мяло и выкручивало, как не бывает с живым человеком, кости его, суставы и сухожилия для этого не приспособлены. И она кричала, не переставая.

Люди тупо смотрели на нее как завороженные.

— Он просил меня взять их, — пробормотал Эгберт. — Но я же не знал…

А вопль все звучал. Вопль о том, что жизнь несправедлива по своей сути, что плата никогда не бывает равноценной, что нет у нас врагов страшнее себя, ибо мы сами отправляем на смерть своих любимых…

Кинвалу удалось вырваться из-под власти этого безумного вопля.

— Держите ее! Поднимите, убей вас Бог! Ведь она себе голову разобьет!

И он первым бросился на мол. За ним последовали другие.

Но женщина перестала биться и кричать прежде, чем к ней подбежали. Приподнялась. Ее глаза серебряными зеркалами отсвечивали на грязном, исцарапанном, залитом слезами лице. Взгляд уперся в Кинвала, и тот невольно попятился.

Женщина отвела протянутые к ней руки, встала и голосом четким, насколько позволяли сорванные связки, произнесла:

— Благодарю за помощь. Но я справлюсь сама.

Эпилог

Мне, Алиене, выпало заканчивать эту историю. Потому что на исходе той штормовой ночи, когда погибли Оливер и Бенедикт, Селия вовсе не стала со мной единым целым. Она просто умерла. Так что Оливер, в общем, ошибся. Не он последовал за ней — не знаю, где они все оказались. Она последовала за ним. Будь по-иному, я могла бы постараться что-то изменить. Возможно. Не уверена.

Свою теперешнюю жизнь я намерена провести мирно. Состояние, доставшееся мне, невелико, даже с учетом того, что перешло к Оливеру от Груохов, но я не собираюсь совершать крупных трат. А довольствоваться малым я привыкла. Сейчас я занята тем, что привожу в порядок записи Оливера. Вероятно, со временем я напишу ту книгу, что он задумал, но так и не принялся. По крайней мере, это для него сделать я в силах. То, что в обозримом будущем у книги не будет читателей, а потом, когда она уйдет из моих рук, ее, по всей видимости, бросят в огонь, меня не волнует.

Из дому я выхожу редко. В городе меня уважают и восхищаются моей скромностью, а также стойкостью, с коей я переношу выпавшие на мою долю несчастья. Это ставит меня в ложное положение, но еще более удручают выражения сочувствия и утешения. Муж и сын, в потере которых мне соболезнуют, принадлежали Селии, и я не хочу отнимать их у нее. Даже теперь. Особенно теперь.

По той же причине я почти не принимаю гостей. Правда, недавно меня посетил Сторверк. Он долго и путано изъявлял мне соболезнования, рассказывал — как будто это было для меня новостью, — каким хорошим человеком был Оливер, а под конец сообщил, что траур мой затянулся и что в следующий рейс он выйдет вместе с братом. Бедный Сторверк. Как ни искренне переживал он смерть друга, но и здесь, похоже, стремится найти выгоду. Его можно понять. Дела семьи были для него всегда на первом месте, а младший сын в небогатом, хотя и родовитом семействе вряд ли может рассчитывать взять в жены девицу из хорошего дома и с маломальским приданым. Родители либо опекуны не отдадут. Самостоятельная вдова — другое дело.

Бедный, бедный Сторверк. Он так и не догадался, что перед ним — не та женщина, которую он знал столько лет, интриги же его, усилия и расчеты пропадут втуне. Ничего, найдет для брата другую невесту.

Вряд ли я вообще выйду замуж. Я не нуждаюсь в обществе, как бы оно ни именовалось. Нынешнее мое существование приучило меня смотреть на жизнь со стороны, лишь изредка вмешиваясь в события. И поздно что-либо менять.

Однако я скучаю по Селии. Скучаю, несмотря на мучения, что мне причиняло соседство с ней — впрочем, как и ей со мной.

Но ведь я могла бы вернуть ее. Могла бы вернуть их всех. Или хотя бы попробовать.

Но я не стану этого делать. Этого нельзя делать. Никто не знает лучше меня, почему.

Не дело человека воскрешать умерших. Это знали еще древние греки. Хотя что мне до греков?

Оливер верил в судьбу. Против судьбы я еще могла бы пойти. Но не против того, что больше судьбы.

Мудрецы, на которых любила ссылаться Селия, утверждали: «Нет дня, над которым не было бы дня небесного». Это правда. Но это, к сожалению, не вся правда. Вся же правда — не для слуха смертных. И потому я должна оставаться одна.

«Я стану Алиеной, — говорила Селия в начале своих странствий, — и не думаю, что пожалею об этом». И в конце концов она стала Алиеной. Но цена, которую она уплатила, слишком высока. А пожалеть об этом — некому.

Краткая хроника лет.

1357 г. Рождение Алиеноры ни Карнис, обычно именуемой Алиеной.

1378-1382 гг. Прорывы Темного Воинства на северных окраинах Заклятых земель, в так называемом Междугорье.

1382 г. Гибель Алиены на Сломанном мосту.

1385 г. Большая Резня в Тримейне.

1391 г. Хагбард Брекинг и Венена (Виола) из Три-мейна снимают Заклятие с земель, отныне именуемых Открытыми.

Лето 1391 г. Приезд Хагбарда и Венены в Кархид-дин. «Песнь поношения» на Хьюга Кархиддина.

Апрель 1396 г. Рождение в Старом Реуте Оливера Хейда.

Сентябрь 1404 г. Рождение в Солане Портовом Селии.

1404-й — первая половина 1422 г. Селия находится под опекой Найтли.

1417 г. Оливер получает степень бакалавра свободных искусств Тримейнского университета.

Июнь 1422 г. Арест Селии и Найтли Святым Трибуналом и побег.

Август 1422 г. Встреча Селии и Оливера в герцогстве Эрдском.

Сентябрь 1422 г. Карательная экспедиция против «преступивших закон» в области Эрдского Вала.

Сентябрь-декабрь 1422 г. Странствия Селии и Оливера вдоль Эрдского Вала и по Открытым землям.

Первая половина 1423 г. Путешествие Селии и Оливера по южному побережью.

Лето 1423 г. Селия и Оливер поселяются в Старом Реуте.

Октябрь 1423 г. Рождение Бенедикта Хейда. 1429 г. Эпидемия в Старом Реуте. Гибель семейства Хейд. Возвращение Алиены.

Content

Наталья РЕЗАНОВА
Я СТАНУ АЛИЕНОЙ

* * *

Эпилог

Краткая хроника лет.