Нора Робертс

Ночные кошмары

Маме и папе. Спасибо за то, что вы такие.

В лесу привольно дышит грудь,

Но мне обещан краткий путь

И место, где смогу уснуть,

И место, где смогу уснуть.

Роберт Фрост

Пролог

Чудовище вернулось. Оно пахло кровью. И вызывало ужас.

Выход был один – бежать. Но на этот раз бежать к нему.

Чудесный зеленый лес, который когда-то был спасением, который всегда был ее святилищем, превратился в ночной кошмар. Высокие деревья больше не были воплощением величия природы; они стали клеткой, ловушкой для нее и укрытием для него. Сверкающий ковер из мха превратился в булькающее болото. Она продиралась сквозь папоротник, топча мокрые перистые листья, спотыкаясь о трухлявые стволы и давя питавшуюся ими жизнь.

Мрачные тени скользили впереди, сбоку, позади и шептали ее имя.

«Ливи, любовь моя. Я расскажу тебе сказку».

Воздух, вырывавшийся из ее легких, был пропитан страхом. На кончиках ее пальцев запеклась кровь, холодная, как лед.

Капли дождя стучали по раскачивавшейся от ветра листве, стекали по поросшим мхом стволам и впитывались в алчущую землю, пока весь мир не стал мокрым, влажным и жадным.

Кто она? Охотник? Жертва? Какая разница? Важно было только одно: если хочешь жить, беги!

Либо она найдет его, либо он найдет ее. И тогда кошмар кончится. Она не будет трусить. И если только в этом мире есть свет, она найдет человека, которого любит. Найдет живым.

Она сжала ладонь, испачканную его кровью. В этом жесте были клятва и надежда.

Туман, подкрадывавшийся к ботинкам, разлетался в клочья от ее быстрых, размашистых шагов. Кровь стучала в висках и пульсировала в кончиках пальцев.

Над головой послышался громкий треск, и она едва успела увернуться от длинного сука, не выдержавшего бремени лет, воды и ветра и тяжело рухнувшего на землю.

Эта маленькая смерть означала новую жизнь.

Она схватила свое единственное оружие, зная, что для спасения этой жизни пойдет на убийство.

И увидела в темно-зеленой тени чудовище, являвшееся ей в кошмарных снах.

Покрытое кровью и следившее за ней.

Оливия

Дитя, ты жизнию полно,

Но знать ребенку не дано,

Что означает смерть.

Уильям Вордсворт

Глава 1

Беверли-Хиллз, 1979

Когда явилось чудовище, Оливии было четыре года. Оно шаркающей походкой вошло в ее сон, не бывший сном, и вырвалось наружу с руками в крови, которой так жаждут чудовища.

Жаркой летней ночью, когда луна была полной и светлой, как душа ребенка, а легкий ветерок напоен запахом роз и жасмина, оно вошло в дом.

После прихода чудовища не осталось ничего. В чудесном доме со множеством роскошных комнат и сотнями метров натертых полов поселились призрак и серебряное эхо потерянного детства.

Мать говорила Оливии, что чудовищ не бывает. Это все выдумки, а кошмары – всего лишь дурные сны. Но в ту ночь она видела чудовище, слышала его, ощущала его запах, а мама уже не могла успокоить ее.

Самые лучшие сказки рассказывал ей папа. Про розовых жирафов и коров с двумя головами. Но он заболел, и болезнь заставила его совершать плохие поступки и говорить плохие слова громким и быстрым голосом, совсем непохожим на голос папы. Ему пришлось уехать. Мама сказала, что он заболел и теперь будет жить в другом месте, пока не выздоровеет. Вот почему папа приходил повидаться с Оливией только время от времени, и при этом в комнате все время оставались мама, тетя Джейми или дядя Дэвид.

Однажды ей разрешили пойти к папе в гости, в его новый дом на берегу. Ее взяли с собой тетя Джейми и дядя Дэвид, и она как зачарованная смотрела в широкую стеклянную стену, за которой вздымались и опадали волны, а дальше простиралась вода, где-то в невообразимой дали смыкавшаяся с небом.

Потом папа позвал ее на пляж играть и строить замки из песка. Но тетя сказала «нет». Это не разрешалось. Они стали спорить. Сначала тихими, свистящими голосами, которыми ссорятся взрослые, почему-то считая, что ребенок их не слышит. Оливия их слышала, но продолжала сидеть у окна и пристально вглядываться в волны. А когда голоса стали громче, девочка перестала их слышать, потому что от криков у нее заболел живот и стало жечь в горле.

И она не слышала, как папа обзывал тетю Джейми плохими словами, а дядя Дэвид говорил грубым голосом: «Следи за своими поступками, Сэм. Следи за своими поступками. Это не пойдет тебе на пользу».

Наконец тетя Джейми сказала, что им пора уезжать, и понесла ее к машине. Оливия помахала папе рукой, но папа не помахал ей в ответ. Просто смотрел вслед, и его опущенные по швам руки сжимались в кулаки.

Больше ей не разрешали ездить в дом на берегу и смотреть на волны.

Но все началось еще до этого. За несколько недель до посещения дома на берегу и за много недель до прихода чудовища.

Это случилось после той ночи, когда папа пришел в спальню Оливии и разбудил ее. Он ходил по комнате и что-то бормотал себе под нос. Звук был непривычный, но Оливия, зашевелившаяся в большой кровати под белым кружевным пологом, не испугалась. Потому что это был ее папа. И хотя просачивавшийся в окно лунный свет освещал его мрачное лицо и горящие глаза, эти лицо и глаза принадлежали ее папе.

Ее сердце гулко билось от любопытства.

Он поставил на шкаф музыкальную шкатулку, которая играла песенку, «Когда тебе захочется к звездам» из фильма про Пиноккио.

Оливия села и сонно улыбнулась.

– Привет, папа. Расскажи мне сказку.

– Я расскажу тебе сказку. – Он повернулся и посмотрел на дочь, малышку со взъерошенными светлыми волосами и большими карими глазами, но не видел ничего, кроме собственного гнева. – Ливи, любовь моя, я расскажу тебе страшную сказку о красивой шлюхе, которая только и умеет, что лгать и обманывать.

– Папа, а где жила эта лошадка?[1]

– Какая лошадка?

– Красивая.

Он снова повернулся к ней и рявкнул:

– Ты не слушаешь! Точь-в-точь как она! Я сказал «шлюха», черт побери!

У Оливии сжалось сердце, и она ощутила во рту неприятный металлический вкус. Тогда она не знала, что это вкус страха, потому что почувствовала его впервые.

– Что такое «шлюха»?

– Это твоя мать. Твоя траханая мать – шлюха! – Он махнул рукой и смел со шкафа музыкальную шкатулку и дюжину других сокровищ, с грохотом полетевших на пол.

Оливия широко открыла глаза и заплакала.

Он начал кричать. Сказал, что просит прощения. «Сейчас же перестань реветь!» Он купит ей новую музыкальную шкатулку. Когда он подошел и взял ее на руки, от него странно пахло. Так пахло в комнате после ухода гостей и еще до того, как Роза успевала прибрать.

А потом прибежала мама. Ее длинные волосы были распущены, белая ночная рубашка сияла в лунном свете.

– Сэм, ради бога, что ты делаешь? Ливи, я здесь, здесь, не плачь, маленькая. Папа просит у тебя прощения.

Когда отец увидел рядом две золотистых головы, его злоба слегка улеглась. Поняв, что у него так и чешутся руки избить их обеих, он пришел в себя.

– Я сказал ей, что прошу прощения.

Но когда он шагнул вперед, собираясь извиниться еще раз, его жена вскинула голову. В ее глазах светился гнев, граничивший с ненавистью.

– Не подходи к ней! – Лютая злоба, звучавшая в голосе матери, испугала Оливию, и она заплакала навзрыд.

– Еще чего! Это моя дочь. Джулия, я сыт твоими приказами по горло! Меня тошнит от них.

– Ты пьян в стельку! Не смей подходить к ней, пока не протрезвеешь!

А потом Оливия услышала страшные вопли, грохот и голос матери, вскрикнувшей от боли. Она соскочила с кровати, забилась в стенной шкаф и спряталась в куче плюшевых игрушек.

Потом Оливия узнала, что мать сумела выставить отца из комнаты, запереть дверь и вызвать полицию по детскому телефону с Микки-Маусом на диске. Но про ту ночь она помнила только то, что мама забралась к ней в шкаф, обняла и сказала, что все будет хорошо.

А потом папа ушел.

Воспоминания о той ночи еще долго являлись ей в снах.

Иногда они с мамой ночевали в гостинице или каком-нибудь другом доме. Работа матери была связана с разъездами. После того как отец заболел, Оливия всегда ездила с ней. Люди называли ее мать звездой, Оливию это очень забавляло. Ведь звезды – это огоньки на небесах, а ее мама была здесь, рядом с ней.

Ее мать снималась в кино, и много-много людей приходило смотреть, как она притворяется кем-то другим. Папа тоже снимался в кино, и Оливия знала историю о том, как они встретились, потом полюбили друг друга и поженились, и у них родилась дочка – она, Оливия.

Когда Оливия скучала по отцу, она брала большую книгу в кожаном переплете и рассматривала свадебные фотографии, где ее мать была принцессой в длинном белом платье с блестками, а отец – принцем в черном костюме.

Там был большой серебристо-белый торт и тетя Джейми в голубом платье, почти такая же красивая, как мама. Оливия представляла там и себя – в розовом платье, с цветами в волосах, улыбающейся и держащей родителей за руки. На фотографиях все улыбались и были счастливы.

Той весной и летом Оливия часто смотрела большой альбом в кожаном переплете.

В ту ночь, когда пришло чудовище, Оливия слышала сквозь сон крики. Она ворочалась, хныкала и думала: «Не делай ей больно. Не обижай мою маму. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!»

Она окончательно проснулась от громкого, страшного крика. Оливия выбралась из постели, неслышно пошла по ковру и, протирая глаза, побрела по коридору туда, где теплился свет и где, наверное, была мама.

Но в комнате с большой голубой кроватью и красивыми белыми цветами было пусто. Уютная спальня пахла духами матери, на туалетном столике стояли волшебные бутылочки и горшочки. Оливия немножко поиграла с ними, притворяясь, будто красится и душится, как это делала мать.

Когда-нибудь она тоже будет такой же красивой, как мама. Так говорили все. Она шептала это, прихорашиваясь перед высоким зеркалом, представляя себя принцессой в длинном белом платье.

Потом она устала, захотела спать и пошла искать маму.

Подойдя к лестничной площадке, внизу она увидела свет. Дверь на улицу была открыта, и ночную рубашку Оливии колыхал летний ветерок.

Оливия решила, что внизу собрались гости. Она спускалась по лестнице тихо, как мышка.

Из центрального холла можно было войти в гостиную с высоким потолком и огромным, во всю стену окном с видом на любимый сад матери. В гостиной был большой камин, в хрустальных вазах всегда стояли красивые цветы.

Но в ту ночь на полу валялись хрустальные осколки вперемешку с растоптанными цветами. Стены цвета слоновой кости были забрызганы красным, а столы, которые полировала до блеска веселая горничная Роза, были опрокинуты.

В комнате стоял ужасный запах, от которого Оливию затошнило.

Музыка стала громче. Оливия увидела осколки, сверкавшие, как алмазы, и красные струйки, текшие по белому полу. Всхлипывающая девочка сделала шаг вперед. И увидела все.

Ее мать лежала на боку за диваном, откинув руку и растопырив пальцы. Ее светлые волосы были мокрыми от крови. Крови было слишком много. Ею был пропитан разорванный в клочья белый халат.

Оливия не могла вскрикнуть. Не могла вымолвить ни звука. Сердце ее больно забилось, а по ногам потекла теплая струйка. Но кричать она не могла.

А потом склонившееся над матерью чудовище с руками в крови по локоть, с красными полосами на лице и одежде подняло глаза. Эти глаза были широко открыты и сверкали, как валявшиеся на полу осколки.

– Ливи, – сказал ее отец. – О боже, Ливи!

А когда он поднялся на ноги, девочка увидела в его руке окровавленные ножницы.

Она по-прежнему не могла кричать, но бросилась бежать. Чудовище было настоящим, чудовище пришло, и ей нужно было прятаться. Она услышала долгий протяжный крик, похожий на вой умирающего дикого животного.

Оливия толкнула дверцу шкафа и зарылась в мягкие игрушки. Она ни о чем не думала, ничего не могла понять. Только, не отрывая взгляда, смотрела на дверь, сосала большой палец и, казалось, не слышала криков искавшего ее чудовища.

Двери хлопали, как выстрелы. Чудовище плакало, кричало, грохотало и звало ее по имени.

Оливия, притаившаяся среди игрушек и сама превратившаяся в куклу, съежилась и принялась ждать, когда уже придет мама и вырвет ее из страшного сна.

Там ее и нашел Фрэнк Брэди. Он едва не просмотрел девочку среди медведей, собак и красивых кукол. Она не шевелилась и не произносила ни звука. Ее волосы падали на плечи золотым дождем, в овальном личике не было ни кровинки, огромные янтарные глаза были темными, как мех норки.

У нее глаза матери, с жалостью подумал Фрэнк. Глаза, которые он столько раз видел на экране. Которые менее часа назад он видел безжизненными и подернутыми пленкой.

Глаза девочки смотрели на него, а вернее, сквозь него. Шок, подумал Фрэнк. Он присел на корточки перед малышкой, не сделав попытки взять ребенка на руки.

– Меня зовут Фрэнк, – тихо сказал он, не сводя с нее глаз. – Я не причиню тебе вреда. – Брэди хотелось позвать напарника или кого-нибудь из экспертов, но он боялся, что крик испугает ребенка. – Я полисмен. – Он поднял руку и постучал пальцем по значку на нагрудном кармане. – Милая, ты знаешь, кто такие полисмены?

Она по-прежнему смотрела на Фрэнка широко открытыми глазами, но ему показалось, что в этих глазах мелькнула какая-то искра. Это сознание, сказал он себе. Она слышит меня.

– Мы помогаем людям. Я пришел позаботиться о тебе. Это твои куклы? – Он улыбнулся девочке и поднял мягкую плюшевую лягушку. – Я знаю этого парня. Это Кермит из «Улицы Сезам». Ты смотришь телевизор? А мой босс – вылитый Оскар-Ворчун. Но только не передавай ему мои слова.

Девочка молчала. Тогда он перечислил всех персонажей «Улицы Сезам», которых смог вспомнить, и позволил Кермиту прыгнуть к нему на колено. Широко открытые, пустые глаза Оливии надрывали ему душу.

– Хочешь выйти отсюда? Ты и Кермит? – Он протянул руку.

Рука девочки поднялась, как у марионетки. Когда их ладони соприкоснулись, Оливия бросилась в его объятия и зарылась лицом в плечо.

Хотя Фрэнк был копом уже десять лет, у него едва не разорвалось сердце.

– Ну вот, маленькая. Ты в порядке. Теперь все будет хорошо. – Он гладил ее по волосам и укачивал.

– Здесь чудовище, – прошептала она. Фрэнк оглянулся, а потом медленно встал, продолжая баюкать ребенка.

– Оно ушло.

– Ты прогнал его?

– Оно ушло. – Брэди обвел глазами комнату, нашел одеяло и укутал Оливию.

– Я спряталась. Оно искало меня. У него были мамины ножницы. Я хочу к маме.

Боже! Боже милостивый, только и подумал он.

Услышав в коридоре чьи-то шаги, Оливия негромко вскрикнула и крепко обхватила шею Фрэнка. Он что-то пробормотал, погладил ее по спине и шагнул к двери.

– Фрэнк, тут… Ага, ты нашел ее. – Детектив Трейси Хармон посмотрел на девочку, прижавшуюся к его напарнику. – Соседка сказала, что у нее есть сестра. Джейми Мелберн. Она замужем за Дэвидом Мелберном. Тот что-то вроде музыкального агента. Они живут всего лишь в миле отсюда.

– Извести их. Только осторожно. Милая, ты хочешь к тете Джейми?

– А моя мама там?

– Нет. Но я думаю, она хотела бы, чтобы ты поехала туда.

– Я хочу спать.

– Вот и спи, маленькая. Закрой глаза.

– Она что-нибудь видела? – пробормотал Трейси.

– Ага. – Фрэнк погладил Оливию по волосам, и веки девочки опустились. – Ага. Думаю, она видела слишком много. Слава богу, что этот ублюдок был слишком пьян и не нашел ее. Позвони Мелбернам. Пусть заберут малышку до того, как сюда налетят репортеры.

Он вернулся. Чудовище вернулось. Оливия видела, как это чудовище с лицом ее отца и ножницами матери кралось по дому. Кровь стекала с раскрытых концов ножниц тонкой сверкающей лентой. Оно отцовским голосом шептало ее имя. Оно шло к стенному шкафу, звонко щелкая ножницами.

– Нет, папа! Нет, нет, нет!

– Ливи, милая, все хорошо. Я здесь. Тетя Джейми с тобой.

– Не пускай его! Не дай ему найти меня! – Ливи с плачем бросилась в объятия Джейми.

– Не дам. Не дам. Честное слово. – Измученная Джейми прижала к себе племянницу. Она качала Оливию, пока девочка не перестала дрожать. – Не бойся, родная. Я с тобой.

Джейми прижалась лицом к макушке Оливии и дала наконец волю слезам.

Джулия! О боже, о боже, Джулия!

Ей хотелось произнести имя сестры вслух. Выкрикнуть его. Но нужно было думать о девочке, сонно обмякшей в ее объятиях.

Джулия хотела бы, чтобы ее дочь защитили. Один бог знал, как она защищала свое дитя.

Но теперь Джулия была мертва.

Джейми продолжала раскачиваться всем телом. Теперь, когда Оливия уснула, она пыталась успокоить себя. Джулия, красивая, яркая, талантливая женщина с чудным низким голосом, с доброй душой, умерла в тридцать два года. Убитая, как сказали ей два детектива с мрачными лицами, человеком, который признался, что любил ее до безумия.

Что ж, Сэм Тэннер и был безумным, думала Джейми, до боли сжимая кулаки. Безумным от ревности, от наркотиков, от отчаяния. И в конце концов убил женщину, которая стала его манией.

Но он бы никогда, никогда не тронул ребенка.

Джейми осторожно положила Оливию на кровать, укрыла одеялом и провела пальцами по светлым волосам. Она помнила ночь, когда родилась Оливия, и то, как Джулия смеялась в перерывах между схватками.

Только Джулия Макбрайд, думала Джейми, была способна шутить во время родов. И Сэм, невероятно красивый и нервный, с голубыми глазами, горящими от возбуждения и страха, и взлохмаченными черными волосами, так волновался, что ей пришлось гладить его по голове, чтобы хоть немного успокоить.

А потом он поднес к окну чудесную маленькую девочку, и на его глазах были слезы любви и восторга.

Да, Джейми помнила это. Она смотрела на них и думала, что они – само совершенство. Три человека, созданные друг для друга.

Но это была только видимость.

Она подошла к окну и подняла глаза к небу. Звезда Джулии тогда только всходила, а звезда Сэма находилась в зените. Они познакомились на съемках фильма, страстно влюбились друг в друга, а четыре месяца спустя они поженились. Репортеры буквально сходили с ума. А Джейми была встревожена. Все произошло слишком быстро, слишком по-голливудски. Но Джулия всегда знала, чего она хочет. А хотела она Сэма Тэннера. Какое-то время все было как в сказках, которые Джулия рассказывала дочери на ночь.

Но сказка кончилась кошмаром.

Вспыхнувший за окном свет вернул Джейми на землю. Дэвид, поняла она и быстро обернулась к кровати, чтобы убедиться, что Оливия мирно спит. Она оставила ночник включенным и торопливо вышла в коридор.

Дэвид долго стоял в прихожей. Высокий, широкоплечий мужчина с растрепанными темно-русыми волосами и усталыми серо-зелеными глазами, полными ужаса. Он всегда был для Джейми источником силы и уверенности. Но сейчас Дэвид был измучен и разбит, смуглое лицо стало мучнисто-белым.

– О боже, Джейми. О боже милостивый… – У него сорвался голос, и Джейми стало еще страшнее. – Мне нужно выпить. – Он повернулся и нетвердой походкой пошел в гостиную.

Она схватилась за перила, чтобы не упасть, и пошла за ним.

– Дэвид…

– Подожди. – Муж вынул из буфета бутылку виски и налил в стакан. У него тряслись руки. Одной рукой Дэвид ухватился за буфет, а другой поднес стакан ко рту и выпил виски – Иисусе, что он с ней сделал…

– Ох, Дэвид… – Джейми не докончила фразу. От самообладания, с которым она встретила позвонивших в дверь полицейских, не осталось и следа. Джейми осела на пол, и ее плечи затряслись от рыданий.

– Прости меня. Прости. – Он бросился к ней, сел рядом и прижал к себе.

Постепенно рыдания сменились стонами: «Джулия… Джулия…», и наконец Джейми затихла.

– Я отведу тебя наверх, дорогая. Тебе нужно лечь.

– Нет, нет, нет. – Слезы помогали. Джейми твердила себе, что они должны помочь ей избавиться от ужасной пустоты и боли. – Ливи может проснуться. Я ей понадоблюсь. Ничего, я справлюсь.

Она выпрямилась и провела руками по лицу. Нестерпимо болела голова, под ложечкой сосало.

– Рассказывай. Я должна знать все. – Когда муж покачал головой, она вздернула подбородок. – Все как есть, Дэвид.

Мелберн медлил Она была такой измученной, такой бледной и хрупкой. Если Джулия была высокой и гибкой, то Джейми – маленькой и тонкокостной. Обе казались воздушными, но Дэвид хорошо знал, как обманчива внешность. Он часто шутил, что сестры Макбрайд родились на свет, чтобы бродить по лесам и покорять горные вершины.

– Давай выпьем кофе. Я расскажу тебе все, что знаю.

Как и ее сестра, Джейми не желала заводить постоянную прислугу в доме. Слава богу, это был ее дом, и она не хотела лишаться своего уединения. Приходящая горничная должна была появиться лишь часа через два, и Джейми сама варила кофе, пока Дэвид сидел за столом и смотрел в окно.

Оба молчали. Джейми думала о том, что ей предстоит сделать. Самым страшным был звонок родителям, и она заранее пыталась собраться с силами. Нужно было организовать достойные похороны, чтобы не пострадали ни приличия, ни достоинство. Пресса наверняка будет стоять на ушах. Нельзя подпускать телевизионщиков. По крайней мере, пока в доме находится Оливия.

Джейми поставила на стол две чашки и села.

– Рассказывай.

– Ничего нового. Детектив Брэди сообщил нам почти все, – начал Дэвид. – Никаких следов взлома. Она впустила его сама. Да… Она собиралась ложиться спать. Похоже, делала вырезки из газет. Сама знаешь, как она любила посылать их родителям.

Он потер лицо ладонями.

– Должно быть, они ссорились. Есть следы борьбы. Он орудовал ее ножницами. – В глазах Дэвида был ужас. – Джейми, наверно, он сошел с ума.

Он посмотрел ей в глаза, протянул руку, и Джейми крепко сжала ее.

– Он… Это было быстро?

– Я никогда не видел такого… Он просто озверел. – Дэвид на мгновение закрыл глаза. Она все равно узнает… Шила в мешке не утаишь. В прессу просочатся подробности, а уж там перемешают правду с ложью. – Джейми, она… Он ударил ее несколько раз, а потом перерезал горло.

Лицо Джейми побелело, но она не убрала руку.

– Она боролась. Наверняка боролась. На нем должны были остаться следы.

– Не знаю. Они будут делать аутопсию. После этого многое выяснится. Они думают, что Оливия что-то видела перед тем, как спрятаться. – Дэвид пил кофе, надеясь, что это хоть немного успокоит его. – Они хотят поговорить с ней.

– Ни за что. – Джейми резко отстранилась и выдернула руку. – Дэвид, она еще совсем крошка. Я не дам им сделать это. Они и так знают, чьих рук это дело, – яростно сказала она. – Я не позволю, чтобы девочку допрашивала полиция!

Дэвид тяжело вздохнул.

– Он говорит, что Джулия уже была убита. Что он пришел и увидел ее мертвой.

– Лжец! – Глаза Джейми горели, лицо раскраснелось. Она заговорила быстро и страстно: – Ублюдок, проклятый убийца! Я хочу, чтобы его казнили. Я убила бы его собственными руками. За последние годы он превратил ее жизнь в ад, а теперь убил. Он будет гореть в аду, но и этого для него мало!

Джейми резко отвернулась; ей хотелось крушить все вокруг. Но в эту минуту она увидела стоящую в дверях Оливию.

– Ливи…

– Где мама? – Ее нижняя губа дрожала. – Я хочу к маме

– Ливи…

Гнев перешел в боль, а боль – в беспомощность. Джейми наклонилась и взяла девочку на руки.

– Ливи, маме пришлось уехать. – Джейми закрыла глаза и прижалась губами к головке девочки. – Она не хотела, но пришлось.

– Она скоро вернется?

– Нет, радость моя. Она не вернется.

– Она всегда возвращается.

– На этот раз она не сможет. Ей пришлось отправиться на небеса и стать ангелом.

Оливия потерла глаза кулаками.

– Как в кино?

У Джейми подкосились ноги. Она села и начала баюкать племянницу.

– Нет, маленькая, на этот раз не как в кино.

– Чудовище сделало маме больно, а я испугалась и убежала. Поэтому она не вернется. Она рассердилась на меня.

– Нет, нет, Ливи. – Джейми отодвинулась, взяла лицо Оливии в ладони. – Она хотела, чтобы ты убежала. Хотела, чтобы ты оказалась умницей, убежала и спряталась, чтобы спастись. Этого она хотела больше всего. Если бы ты не сделала этого, она бы очень расстроилась.

– Тогда завтра она вернется. – Для нее «завтра» было синонимом скорого будущего.

– Ливи… – Дэвид кивнул жене, взял девочку, посадил к себе на колени и с облегчением вздохнул, когда она положила голову к нему на грудь. – Она не сможет вернуться, но будет следить за тобой с небес.

– Я не хочу, чтобы она была на небе. – Она тихонько заплакала и зашмыгала носом. – Я хочу домой, к маме! Джейми потянулась к ней, но Дэвид покачал головой.

– Пусть выплачется, – пробормотал он. Джейми сжала губы и кивнула. А потом поднялась в спальню и позвонила родителям.

Глава 2

Репортеры были словно голодные волки, почуявшие запах крови. По крайней мере, так казалось Джейми, забаррикадировавшейся за плотно закрытыми дверями. Но надо отдать им справедливость, газетчики были искренне потрясены и старались излагать происшедшее как можно деликатнее.

Джулия Макбрайд была всеобщей любимицей. Ее желали, ею восхищались, ей завидовали, но все же любили.

Джулия Макбрайд была суперзвездой, символом красоты, таланта, олицетворением девочки из захолустья, ставшей принцессой, вышедшей замуж за наследника трона и жившей с ним в прекрасном замке на Беверли-Хиллз.

Те, кто платил за билеты, запоем читал и восторженные статьи в «Пипл», и скандальные заметки в бульварной прессе, считали ее своей.

Но на самом деле они не знали ее. Джулия была честным и открытым человеком. Такая она была. Успех дался ей нелегко. Да, Джулия радовалась ему. Но, несмотря на множество статей и фильмов, мало кто знал про ее чувство юмора и страсть к розыгрышам, про ее любовь к горам и лесам штата Вашингтон, где она выросла, про ее преданность семье и безграничную любовь к дочери.

И про трагическую и неумирающую любовь к человеку, который лишил ее жизни.

Именно этого Джейми и не могла понять. Почему Джулия разрешила Сэму войти? Почему открыла дверь человеку, которого и любила, и боялась?!

А как бы поступила она, Джейми? Их слепили из одного теста. Они были больше чем сестрами, больше чем подругами. Да, конечно, отчасти это объяснялось тем, что они были двойняшками, и все же главным было то, что их детство прошло в уединении, среди дремучих лесов. Сестры могли часами бродить по лесу. Они знали запахи и звуки леса, учились узнавать следы зверей, спали под звездами. И делили сны так же естественно, как когда-то делили материнскую утробу.

А теперь в Джейми тоже словно что-то умерло. Что-то лучшее, что было в ней. Вряд ли она когда-нибудь снова станет прежней. Вряд ли.

Но она должна быть сильной. Просто обязана. От нее теперь зависела жизнь Оливии. Она была нужна мужу. Дэвид тоже любил Джулию и относился к ней как к собственной сестре. А к их родителям – как к своим.

Джейми перестала расхаживать по комнате и посмотрела наверх. Родители были там, в спальне Оливии. Они тоже нуждались в ней. И хотя они были мужественными людьми, им нужна была помощь дочери, чтобы пережить ужас ближайших недель ^смириться со своим горем.

Когда раздался звонок в дверь, Джейми вздрогнула. Она, когда-то считавшая себя бесстрашной, теперь шарахалась от собственной тени и неожиданного звука.

Дэвид нанял охранников, а репортерам было приказано не заходить за ограду. Но этот ужасный день был слишком долгим, и кому-то время от времени удавалось подобраться к дверям. Джейми решила не обращать внимания на звонок. Позвонят и перестанут. Однако звонок мог потревожить Оливию и родителей.

Она подошла к двери, собираясь отчитать репортера за назойливость, но, поглядев в узкую стеклянную панель рядом с косяком, узнала детективов, которые приезжали к ней перед рассветом и сообщили о смерти Джулии.

– Миссис Мелберн, прошу прощения за беспокойство, – сказал один из них.

– Детектив Брэди, не так ли? – спросила Джейми, не сводя с него глаз.

– Верно, мэм. Можно войти?

– Конечно. – Она сделала шаг в сторону. Фрэнк оценил, как она держит себя в руках, не раздает интервью направо-налево, как это подчас бывает с близкими, и вновь восхитился ее самообладанием.

Он вспомнил, как в ту ночь эта женщина выскочила из дома еще до того, как они успели затормозить у подъезда. Увидев на руках Фрэнка девочку, она отпрянула, но быстро справилась, взяла из его рук племянницу и понесла наверх.

Теперь уже Брэди знал, что Джейми и Джулия Макбрайд были двойняшками; Джейми была старше сестры на семь минут. И все же сходство между ними оказалось меньше, чем можно было предположить. Джулия Макбрайд была потрясающей красавицей. Несмотря на тонкие черты лица и светлые волосы, ее красота была какой-то ослепительной и обжигающей.

Внешность ее сестры не была такой броской. Прямые волосы были скорее светло-русыми, чем золотистыми, глаза скорее карими, чем янтарными, а веки – не такими тяжелыми и чувственными. Фрэнк прикинул, что ее рост составляет около метра шестидесяти, а вес – около пятидесяти килограммов, в то время как Джулия была выше на добрых двадцать сантиметров.

Завидовала ли Джейми красоте и славе сестры? Кто знает…

– Угостить вас чем-нибудь? Может быть, кофе?

Первым ответил Трейси, резонно рассудив, что ей надо как-то снять напряжение.

– Я бы не отказался от кофе, миссис Мелберн. Конечно, если это нетрудно.

– Нет… Кофе у нас пьют и днем, и ночью. Посидите минутку. Сейчас принесу.

– Хорошо держится, – сказал Трейси напарнику, когда они остались одни.

– Приходится. – Фрэнк слегка отодвинул штору и посмотрел на стоявшую у забора толпу репортеров. – Тут настоящий зверинец, причем надолго. Оно и понятно – не каждый день американских принцесс режут на куски в их собственном замке.

– Тем более что это сделал принц, – добавил Трейси. Он полез в нагрудный карман за сигаретами, но вовремя спохватился. – Надо будет еще раз надавить на этого типа, пока он не очухался и не вызвал своих адвокатов.

– Мы выжмем из него масло. – Фрэнк задернул штору и обернулся, когда в комнату вошла Джейми с подносом в руках. Фрэнк сел только тогда, когда села Джейми.

– Мы высоко ценим ваше мужество, миссис Мелберн. Мы знаем, как вам тяжело, – начал он.

– Похоже, легче не будет. – Она ждала, пока Трейси не положил в кружку две ложки сахару. – Вы хотите поговорить со мной о Джулии?

– Да, мэм. Вы знали, что несколько месяцев назад ваша сестра звонила по телефону 911 и жаловалась на домашний дебош?

– Да. В тот вечер Сэм вернулся домой в агрессивном настроении. И на этот раз ударил ее.

– На этот раз?

– Раньше он ограничивался словесными оскорблениями. – Ее голос был ровным. Джейми не позволяла ему срываться. – По крайней мере, так было в последние полтора года.

– Как по-вашему, у мистера Тэннера были проблемы с наркотиками?

– Вы прекрасно знаете, что Сэм – наркоман. – Она смотрела Фрэнку в глаза. – Если вам это еще не приходило в голову, значит, вы занимаетесь не своим делом.

– Прошу прощения, миссис Мелберн. Мы с детективом Брэди просто собираем факты. Мы подумали, что вы хорошо знаете привычки мужа вашей сестры. Может быть, она говорила вам о своих личных проблемах?

– Конечно, говорила. Мы с Джулией были очень близки. И могли говорить обо всем. – На мгновение Джейми отвела взгляд, пытаясь справиться с волнением. – Думаю, это началось пару лет назад. Групповое принятие кокаина. – Она заставила себя улыбнуться. – Джулия это ненавидела. Они ссорились из-за этого. А потом начали ссориться по всякому поводу. Два его последних фильма были неудачными как с финансовой, так и с художественной точки зрения. Артисты – натуры тонкие. Джулию беспокоило, что Сэм стал вспыльчивым и раздражительным. А ее собственная карьера шла по восходящей. Сначала Сэма это задевало. Потом он стал злиться на нее.

– И ревновать, – подсказал Фрэнк.

– Да. Хотя ему следовало гордиться. Они стали чаще бывать в свете. Приемы, клубы… Он чувствовал, что должен быть на виду. Джулия поддерживала его, как могла, но она была очень домашней женщиной. Я знаю, это плохо соответствует ее имиджу, однако по-настоящему Джулия любила только свой дом, сад и дочку…

У Джейми сорвался голос. Она поспешно глотнула кофе, справилась с собой и продолжила:

– Она снималась с Лукасом Мэннингом в фильме «Тени и дым». Роль была трудная и обязывающая. Требовавшая больших физических затрат. Джулия не могла работать по двенадцать-четырнадцать часов в день. Она возвращалась в город, чтобы отдохнуть, привести себя в порядок и побыть с дочерью. Тогда Сэм начал появляться в свете один.

– Ходили слухи о том, что у вашей сестры был роман с Мэннингом…

Джейми перевела взгляд на Трейси и кивнула:

– Да. Так всегда бывает, когда на съемках встречаются два очень привлекательных человека. Люди фантазируют и начинают сплетничать. Сэм ревновал ее и к другим мужчинам, но в последнее время чаще всего именно к Лукасу. Однако слухи не имели под собой почвы. Джулия считала Лукаса своим другом и чудесным партнером.

– А как к этому относился Сэм? – спросил ее Фрэнк.

Джейми вздохнула и поставила кружку. В ее глазах была боль.

– Будь это три-четыре года назад, он смеялся бы и поддразнивал ее. А теперь только злился и рычал. Обвинял Джулию в том, что она пытается командовать им, кокетничает с другими мужчинами, а потом и в том, что она спит с ними. Лукас стал его главной мишенью. Джулия очень страдала из-за этого.

– В таком положении женщины часто ищут сочувствия у других мужчин. – Фрэнк увидел, что у Джейми вспыхнули глаза и сжались губы.

– Джулия серьезно относилась к своему браку. Она любила мужа. А кончилось тем, что он убил ее. Но если вы хотите все вывернуть наизнанку и видите в ней обычную…

– Миссис Мелберн… – Фрэнк поднял руку. – Мы хотим восстановить справедливость в отношении вашей сестры и поэтому задаем вопросы. Нам нужна полная картина.

Джейми сделала глубокий вдох, медленный выдох и налила себе еще кофе, которого вовсе не хотела.

– Все очень просто. Ее карьера шла вверх, а его была под угрозой. Чем сильнее шаталась его карьера, тем больше наркотиков он принимал и тем больше злился на нее. Весной Джулия звонила в полицию, потому что он набросился на нее в спальне дочери. Она боялась и за Ливи.

– Она подала на развод, так ведь?

– Это далось ей нелегко. Они разъехались, потому что Джулия хотела заставить его лечиться и использовала это как средство убедить его обратиться за помощью. Но главным образом она хотела защитить дочь. Поведение Сэма становилось непредсказуемым. Она не могла рисковать ребенком.

– И все же она открыла ему дверь в тот вечер.

– Да. – У Джейми дрогнула рука. Еле заметно. Она поставила чашку и скрестила руки на груди. – Она любила его. Любила, несмотря ни на что, и верила: если Сэм сможет покончить с наркотиками, они снова будут вместе. Она хотела иметь еще детей. Хотела, чтобы муж вернулся к ней. Заботилась, чтобы об их разъезде не узнала пресса. Кроме родных, об этом знали только адвокаты. Она надеялась держать это в тайне как можно дольше.

– Она могла открыть дверь человеку, который находился в наркотическом опьянении?

– Но ведь так и случилось?

– Я пытаюсь составить общую картину, – объяснил ей Фрэнк.

– Должно быть, она хотела помочь Сэму и верила, что сможет справиться с ним. Не думаю, что она стала бы подавать на развод, если бы не Ливи.

Но ее дочь в тот вечер была в доме, подумал Фрэнк. Была в доме – следовательно, подвергалась риску.

– Вы очень хорошо знали их обоих… Как по-вашему, Сэм Тэннер был способен убить свою жену?

– Тот Сэм Тэннер, за которого Джулия выходила замуж, бросился бы под поезд, чтобы спасти ее. – Джейми снова поднесла к губам чашку. – Но тот человек, который сидит сейчас в камере, способен на все. Он убил мою сестру! Калечил ее, рвал на куски, как животное. Я хочу, чтобы его казнили за это.

Джейми говорила спокойно, но в ее глазах горела ненависть. Фрэнк встретил этот яростный взгляд и кивнул.

– Я понимаю ваши чувства, миссис Мелберн.

– Нет, детектив. Едва ли.

Брэди пропустил ее слова мимо ушей, но Трейси заерзал на стуле.

– Миссис Мелберн, – начал Фрэнк, – для дела было бы крайне важно, если бы мы смогли поговорить с Оливией.

– Ей всего четыре года.

– Знаю, но факт остается фактом. Она свидетельница. Нам нужно знать, что именно она видела и слышала. – На лице Джейми было написано замешательство, но Брэди продолжал стоять на своем: – Миссис Мелберн, я не хочу причинять боль вам и вашим близким и не хочу расстраивать ребенка. Но она участвовала в этом. И является ключевой фигурой.

– Как вы можете просить меня об этом? Думаете, я соглашусь подвергнуть ребенка такому испытанию?

– Это у нее в мозгу. Она помнит все, что видела и слышала. Нам нужно спросить ее об этом. Она знает меня. И со мной чувствует себя в безопасности. Я буду очень осторожен.

– О боже… – Джейми прикрыла руками глаза и попыталась сосредоточиться. – Я должна при этом присутствовать. Должна быть с ней. Вы прекратите, если я увижу, что с нее достаточно.

– Согласен. С вами ей будет спокойнее. Даю слово. Я постараюсь поберечь ее психику. У меня тоже есть ребенок.

– Сомневаюсь, что ему приходилось быть свидетелем убийства.

– Вы правы, мэм, но его отец коп. – Фрэнк вздохнул и поднялся. – Дети, как правило, слышат больше, чем бы нам хотелось.

– Может быть. – «Откуда мне знать это», – подумала Джейми. Дэвид не хотел детей, да и сама Джейми не была уверена, что хочет; до сих пор ее вполне удовлетворяла роль любящей тетки.

Но теперь все изменилось, ей многое еще предстоит узнать.

У двери в спальню Джейми жестом попросила детективов подождать и заглянула в комнату. Ее родители сидели на полу и вместе с Оливией складывали какую-то детскую головоломку.

– Мама, ты можешь выйти на минутку?

Женщина, вышедшая в коридор, была такой же невысокой, как и Джейми, но казалась более крепкой и уверенной. Загар и выгоревшие на солнце русые волосы сказали Фрэнку, что эта женщина большую часть времени проводит под открытым небом. На вид ей было лет пятьдесят с небольшим, но Фрэнк подумал, что она выглядела бы моложе, если бы не пережитое горе. Ее светло-голубые глаза, воспаленные и обведенные темными кругами, скользнули по лицам Фрэнка и его напарника.

– Это моя мать, Вэлери Макбрайд. Мама, это детективы, которые… Они по делу, – после паузы закончила Джейми. – Они хотят поговорить с Ливи.

– Нет! – Вэл напряглась и плотно прикрыла за собой дверь. – Это невозможно. Она совсем малышка. Этого не будет. Я никому не позволю напоминать ей об этом кошмаре!

– Миссис Макбрайд…

Вэлери не дала Фрэнку продолжить.

– Почему вы не защитили мою дочь? Почему не оградили от этого ублюдка? Моя девочка мертва… – Она закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.

– Подождите меня здесь, – пробормотала Джейми и обняла мать. – Пойдем, мама.

Когда Джейми вернулась, на ее бледном лице виднелись следы слез. Но глаза были сухими.

– Давайте поскорее покончим с этим. – Она открыла дверь.

Мистер Макбрайд сидел на полу в позе йога. Красивое узкое смуглое лицо обрамляли светлые волосы с серебряной проседью. Под черными бровями горели темно-янтарные глаза, окруженные сетью мелких морщинок.

Когда он рассмотрел мужчин, стоявших в дверях, его рука легла на плечо Оливии.

– Папа, – мягко сказала Джейми, – это детектив Брэди и детектив Хармон… Мой отец, Роб Макбрайд.

Тот поднялся, пожал полицейским руки, но продолжал стоять между ними и внучкой.

– В чем дело, Джейми?

– Им нужно поговорить с Ливи, – вполголоса ответила его дочь. Прежде чем отец успел возразить, Джейми взяла его за руку. – Им необходимо это сделать, – твердо повторила она. – Пожалуйста, папа. Мама расстроилась. Я проводила ее в вашу комнату. Я останусь здесь и буду при Ливи неотлучно. Пожалуйста… – Голос Джейми дрогнул. – Пожалуйста, папа, нужно пройти через это. Ради Джулии.

Мистер Макбрайд наклонился и постоял немного, прижавшись лбом к голове дочери. Джейми держала его за руку.

– Я поговорю с мамой.

– Дедушка, ты куда? Мы еще не собрали головоломку!

– Ливи, любовь моя, я скоро приду. Смотри, не вздумай за это время вырасти! – Мистер Макбрайд тщетно пытался скрыть проступившие на глазах слезы.

Девочка хихикнула, посмотрела на Фрэнка и тут же сунула в рот большой палец.

Оливия знала, кто он такой – этот большой полицейский. Его лицо было грустным, но девочка помнила его мягкий голос и сильные ласковые руки.

– Привет, Ливи. – Фрэнк опустился на корточки. – Ты помнишь меня?

– Ты Фрэнк-полисмен. Ты прогнал чудовище. Оно вернулось?

– Нет, малышка, не волнуйся.

– Ты найдешь мою маму? Тетя сказала, что она ушла на небо. Сможешь отправиться туда и найти ее?

– Ох, если бы… – Фрэнк сел на пол и сложил ноги так же, как ее дедушка.

Слезы, дрожавшие на концах ресниц девочки, резали его сердце, как алмазы.

– Потому что она звезда? Звезды должны жить на небе, да?

Фрэнку нужно было во что бы то ни стало завоевать доверие девочки. Он коснулся ее щеки.

– Иногда, когда очень повезет, некоторые звезды на время остаются с нами. А когда им приходится возвращаться назад, мы грустим. И правильно делаем. Ты знаешь, что звезды всегда остаются на своих местах? Даже днем?

– Только их не видно, да?

– Правильно. Но они всегда там и смотрят на нас. Твоя мама всегда будет видеть тебя.

– Я хочу, чтобы она пришла домой. Мы устроим для кукол прием в саду.

– Твои куклы любят приемы?

– Их все любят. – Девочка подняла Кермита, которого привезла с собой. – Он ест жуков.

– Ну конечно, ведь он лягушка. Как ему больше нравится – есть их сырыми или с шоколадной подливкой? У девочки засияли глаза.

– Я люблю все с шоколадной подливкой! У тебя что, есть маленькая девочка?

– Нет, у меня есть маленький мальчик. Он тоже ест жуков. Тут Оливия весело рассмеялась.

– Неправда!

– Правда. Я боюсь, что он позеленеет и сам начнет прыгать, как кузнечик. – Фрэнк поднял кусочек головоломки и положил его на нужное место. – Я люблю головоломки. Поэтому я и стал полисменом. Мы все время имеем с ними дело.

– Это Золушка на балу. У нее есть красивое платье и тыква.

– Иногда я решаю головоломки в уме, но мне бывает нужна помощь, чтобы положить кусочек на нужное место и получить картинку. Ливи, ты поможешь мне собрать головоломку, если расскажешь про тот вечер, когда мы встретились.

– Ты пришел ко мне в шкаф. Я сначала думала, что это чудовище, но это был ты.

– Правильно. А ты можешь сказать мне, что случилось до того, как я пришел и нашел тебя?

– Я пряталась долго-долго и сидела очень тихо, вот он и не узнал, где я была.

– Ты – умница, выбрала хорошее место для пряток. В тот день ты играла с Кермитом или собирала головоломки?

– Я играла со всеми игрушками. Маме не надо было идти на работу, и мы ходили плавать в бассейн. Я могу долго не дышать под водой, потому что я как рыбка!

Брэди приподнял ее рассыпавшиеся по плечам волосы.

– Ага. Я вижу твои жабры. У нее расширились глаза.

– Мама тоже говорит, что видит их! А я не могу.

– Ты любишь плавать?

– Больше всего на свете! Я купаюсь только там, где мелко, и только с мамой, Розой или кем-нибудь из взрослых. Но когда-нибудь и я смогу…

– В тот день к тебе приходили друзья?

– В тот день нет. Но иногда они приходят. – Она поджала губы и ловко пристроила на место очередную фигуру головоломки. – Билли, Черри и Тиффи. Но в тот день мы играли с мамой. Потом я немного поспала, а потом мы ели печенье, которое испекла Роза. Мама читала текст, смеялась и говорила по телефону: «Лу, я в восторге!» – Ливи повторила эту реплику тоном взрослого человека, и Фрэнк захлопал глазами. – «Я – вылитая Карли. Давно уже я не снималась в романтической комедии с остроумными диалогами. Заключай договор!»

– Ах… – Пока Фрэнк боролся с изумлением, девочка нашла место еще одной фигуре. – Отлично! У тебя замечательная память.

– Папа говорит, что, если бы у меня были крылья, я была бы попугаем. Я помню все и могу повторить.

– Держу пари, что так. Ты знаешь, в котором часу легла спать?

– Меня укладывают в восемь. В восемь часов цыплята идут к наседке. Мама рассказывала мне сказку про леди с длинными-предлинными волосами, которая жила в башне.

– А потом ты проснулась. Ты хотела пить?

– Нет. – Она сунула палец в рот. – Мне снился плохой сон.

– Мой Ной тоже видит плохие сны.

– Ной – это твой маленький мальчик? Сколько ему лет?

– Десять. Хочешь посмотреть на его фотографию?

– Угу. – Фрэнк раскрыл бумажник и вынул снимок, сделанный в школе. Оливия подошла ближе и стала рассматривать фотографию мальчика с непослушными волосами и широкой улыбкой. – Хороший. Может быть, он сможет прийти ко мне поиграть?

– Может быть. Иногда он видит плохие сны про злых инопланетян. – Фрэнк сунул бумажник в карман и мысленно попросил у сына прощения за то, что выдал его страшную тайну. – Когда Ной рассказывает о них мне, ему становится легче. Не хочешь рассказать свой плохой сон?

– Люди кричат. Я не люблю, когда мама и папа дерутся. Папа болеет, но скоро ему станет лучше. Мы с мамой должны сильно хотеть, чтобы он выздоровел и мог прийти домой.

– Ты слышала во сне, что мама и папа кричали?

– Люди кричали, но я не слышала, что они говорят. Не хочу слышать! Хочу, чтобы они перестали. Хочу, чтобы пришла мама. Кто-то визжит, как в фильмах, которые смотрит Роза. Они все кричали и визжали, и я проснулась, потому что это был такой плохой сон. Я хотела к маме.

– И ты пошла ее искать?

– В кровати мамы не было. Я хотела лечь к ней в кровать. Она мне разрешает. А потом я…

Она умолкла и задумалась над головоломкой.

– Все хорошо, Ливи. Ты можешь рассказать мне, что было дальше?

– Я вообще-то не хотела трогать волшебные бутылочки. Я ничего не разбила.

– Где были эти волшебные бутылочки?

– На мамином столике с зеркалом. Когда я вырасту, у меня тоже будут такие. Это как игрушки для больших девочек. Я поиграла с ними всего одну минутку.

Она бросила на Фрэнка такой серьезный взгляд, что Брэди пришлось улыбнуться.

– Все в порядке, детка. А что было потом?

– Я пошла вниз. Там горел свет и дверь была открыта. На улице тепло. Может быть, кто-то пришел к нам в гости… – Внезапно по ее щекам полились слезы. – Больше не хочу.

– О'кей, Ливи. Ты можешь сказать мне все. О'кей. Все хорошо.

Она посмотрела в его добрые глаза и послушалась.

– Там, в гостиной, плохо пахло, все разбросано, все мокро, красно и гадко. На полу валялись цветы и разбитые вазы. Ходить по стеклу босиком очень больно, я знаю. Я не хотела наступать на него. А потом я увидела маму. Она лежала на полу, и на ней все красное и мокрое. С ней рядом чудовище. Оно держало в руках мамины ножницы…

Оливия подняла руку, крепко сжала пальцы, и ее глаза остекленели.

– «Ливи, о боже, Ливи», – сказала она, мастерски копируя пораженный ужасом голос собственного отца. – Я убежала, а он звал меня. Он ломал вещи, искал меня и кричал. Я спряталась в шкафу. – По щеке девочки скатилась одинокая слеза. – А еще я намочила трусики.

– Все в порядке, милая. Это пустяки.

– Большие девочки так не делают.

– Ты хорошая большая девочка. Очень смелая и умная. – Когда Ливи улыбнулась ему, Фрэнк взмолился об одном: только бы ему не пришлось еще раз расспрашивать малышку о событиях той ночи.

Он снова привлек внимание Оливии к головоломке, сказал несколько шутливых фраз о говорящих тыквах и заставил ее рассмеяться. Брэди не хотел, чтобы его имя вызывало у девочки воспоминания о страхе, крови и безумии.

Однако когда Фрэнк пошел к дверям и обернулся на пороге, Оливия не сводила с него умоляющих глаз. На ее маленьком лице застыло какое-то горестное, поразительно взрослое выражение.

Спускаясь по лестнице, Фрэнк чувствовал то же, что и Джейми Мелберн. Он жаждал крови Сэма Тэннера.

– Вы отлично поладили с ней. – Силы Джейми подходили к концу. Ей хотелось съежиться и заплакать и запереться в комнате, как сделала ее мать. Или погрузиться с головой в дела и заботы, как сделал ее муж. Делать что угодно, но только не вспоминать снова и снова рассказ Оливии.

– Она замечательная девочка.

– Вся в мать.

Тут Фрэнк остановился и посмотрел прямо в глаза Джейми.

– Думаю, и в тетю тоже.

В глазах Джейми мелькнуло удивление.

– Сегодня ночью ей снились кошмары. И я видела, что она смотрит в пространство каким-то отсутствующим взглядом. И опять сосет большой палец. Она перестала сосать палец, когда ей не было и года.

– Чем бы дитя ни тешилось… Миссис Мелберн, вам есть о чем подумать, а дел у вас еще больше. На вашем месте я подумал бы о психоаналитике. Не только для Оливии, но для всех вас.

– Да, подумаю. Но в данный момент меня волнует другое. Я хочу увидеть Сэма.

– По-моему, этого не стоит делать.

– Я хочу видеть человека, который убил мою сестру. Хочу посмотреть ему в глаза. Это мое лекарство, детектив Брэди.

– Я узнаю, миссис Мелберн! Спасибо за помощь. Извините за отнятое время. И еще раз примите наши глубочайшие соболезнования.

– Он дорого заплатит за это. – Она решительно открыла дверь. Навстречу щелканью объективов и крикам толпившихся на улице репортеров.

– Мы свяжемся с вами, – только и сказал Фрэнк.

Джейми захлопнула дверь и привалилась к ней спиной. Она не имела понятия, сколько времени простояла вот так, закрыв глаза и опустив голову, и рывком выпрямилась, когда на ее плечо легла чья-то рука.

– Джейми, тебе нужно отдохнуть. – Дэвид развернул ее и заключил в объятия. – Прими таблетку и ложись.

– Нет, никаких таблеток. Я не хочу заглушать ни свое сознание, ни свои чувства. – Она положила голову мужу на плечо. – Только что ушли два детектива.

– Ты должна была позвонить мне.

– Они хотели поговорить со мной и с Ливи.

– С Ливи? – Дэвид отстранил ее и всмотрелся в лицо. – О господи, Джейми! Надеюсь, ты не позволила им допрашивать ребенка?

– Дэвид, послушай… Детектив Брэди был очень тактичен. Да и я все время оставалась с ней. Им было нужно знать, что именно она видела. Ливи – единственный свидетель.

– Какого черта? Они взяли его тепленького. Он был там, держал в руках орудие преступления. И ничего не соображал, как весь последний год.

Увидев, что Джейми встревожено, посмотрела наверх, Дэвид умолк. Спокойно, напомнил он себе. Они все должны сохранять спокойствие, если хотят выдержать этот ад.

– У них есть все доказательства, нужные для того, чтобы упечь этого ублюдка за решетку до конца его жизни, – уже тише сказал он.

– Сейчас у них есть показания Ливи, что она видела и слышала его. Я не знаю, пригодится ли им это и что будет потом. Не могу сейчас об этом думать.

– Извини… – Дэвид снова прижал ее к себе. – Просто я не хочу, чтобы Ливи, ты или кто-нибудь из нас продолжал страдать. Позвони мне, прежде чем позволишь им снова говорить с ней. Думаю, нам надо будет сходить к детскому психологу и удостовериться, что это ей не повредило.

– Может быть, ты и прав. Впрочем, детектив Брэди ей понравился. Похоже, с ним она чувствует себя в безопасности. Но мама расстроилась. Я поднимусь к ней.

– Ладно, Джейми. – Он крепко сжал пальцы жены, подбадривая ее. – Тело Джулии отдадут нам послезавтра. Если ты готова, похороны можно будет устроить на следующий день. Я уже сделал кое-какие распоряжения.

– Ох, Дэвид… – Джейми, тронутая до слез, едва не разрыдалась. – Не надо было… Я сама собиралась обзвонить людей.

– Я хорошо представляю себе, как бы ты устроила похороны сестры. Джейми, позволь мне заняться этим. Я тоже любил ее. – Он поднес ее руки к губам и начал целовать каждый палец по очереди.

– Я знаю.

– Мне нужно что-то делать. Детали получаются у меня лучше всего… Я… подготовил текст сообщения для прессы. Он у меня с собой. Конечно, это больше по твоей части, но я подумал, что покажу текст тебе, и, если ты одобришь, отправлю в газеты. А об остальном позволь позаботиться мне.

– Не знаю, что бы я без тебя делала, Дэвид. Просто не знаю.

– И не надо. – Он нежно поцеловал ее. – Иди к матери, но пообещай мне, что попытаешься уснуть.

– Обещаю.

Он подождал, пока жена поднимется по лестнице, а потом подошел к двери и сквозь стеклянную панель посмотрел на людей, изнемогавших от летнего зноя и духоты.

И напоминавших стервятников, собравшихся над свежим трупом.

Глава 3

Ливи совсем не хотела спать. Но она честно пыталась уснуть, потому что тетя Джейми попросила ее поспать и положила в кровать, в чужую кровать.

Комната была красивая, с букетиками фиалок на обоях и белыми занавесками в точечках. Ливи всегда спала в этой комнате, когда приезжала сюда в гости.

Но это был не ее дом.

Она сказала бабушке, что хочет домой. Чтобы бабушка тоже поехала с ней. Они устроят чаепитие в саду, а потом приедет мама.

Но бабушка молчала и только обнимала Оливию так крепко, что девочке было больно.

Поэтому она больше не говорила, что хочет домой.

Услышав громкие голоса, Оливия вылезла из кровати, вышла из спальни и на цыпочках пошла по коридору, прислушиваясь. Голоса доносились из комнаты, где остановились дедушка и бабушка. Значит, если они не спят, можно будет выйти в сад и поиграть. Бабушка с дедушкой и сами больше всего любили быть на воздухе. Они могли бы поиграть с ней в мячик, а может быть, она бы даже сумела залезть на высокое дерево.

Дедушка говорил, что у них в штате Вашингтон есть деревья высотой до неба. Она ездила туда, когда была совсем крошечной, а во второй раз, когда ей было два года. Оливия подумала, что дедушка сумеет найти для нее такое дерево, а она заберется на него высоко-высоко и позовет маму. Если она окажется рядом с небом, мама услышит.

Приоткрыв тихонько дверь, Оливия увидела, что бабушка плачет, а тетя сидит рядом и держит ее за руки. Оливия, испугалась, а когда увидела лицо дедушки, ей стало по-настоящему страшно. Оно было суровым, а глаза – темными и сердитыми. Говорил дедушка тихо, но жестко, как будто выталкивал из себя колючие слова. От этого Оливии захотелось съежиться и стать меньше ростом.

– Почему он сделал это, не имеет значения. Он сошел с ума. Взбесился от ревности и от наркотиков. Имеет значение только то, что он убил ее. Отнял у нас. Он заплатит за это и будет платить до конца жизни. Но даже этого недостаточно.

– Мы должны были уговорить ее вернуться домой. – По щекам бабушки все время текли слезы. – Когда она сказала, что у них с Сэмом возникли трудности, нужно было убедить ее забрать Ливи и на время уехать к нам. Чтобы успокоиться.

– Мы с мамой не знали, что он бил ее. – Руки дедушки сжались в кулаки. – Если бы я знал, то приехал сюда и поговорил с этим сукиным сыном как мужчина с мужчиной!

– Папа, нельзя вернуться назад, – устало сказала Джейми. Она чувствовала себя виноватой, ведь она знала, но молчала – Джулия просила ее никому ничего не говорить. – Если бы было возможно, я бы сделала все, чтобы предотвратить это. Но уже ничего не изменишь. Нам придется жить в настоящем и смотреть в лицо действительности. Пресса…

– В задницу прессу!

Оливия, подсматривавшая в щелку, широко раскрыла глаза. Дедушка никогда не говорил плохих слов. А когда тетя спокойно кивнула в ответ, глаза девочки округлились от удивления.

– Папа, до тех пор они успеют вымазать дерьмом всех нас. Сейчас как раз такой случай. Они объявят Джулию либо святой, либо шлюхой. Или сделают то и другое сразу. Ради Ливи мы должны взять это под контроль. Появятся сплетни и домыслы о ее семейной жизни, отношениях с Сэмом… и другими мужчинами. В первую очередь с Лукасом Мэннингом.

– Джулия не была обманщицей! – резко сказала бабушка.

– Мама, я знаю. Но таковы правила здешней игры.

– Она мертва, – бесстрастно сказал дедушка. – Джулия мертва. Хуже уже не будет.

Оливия медленно попятилась от двери. Она знала, что значит «мертва». Когда умирали цветы, они становились бурыми, вялыми, и их выбрасывали. Когда умер старый пес Тиффи по кличке Кейси, во дворе вырыли яму, положили его туда, забросали землей и посадили сверху траву.

Если ты мертв, то не можешь вернуться назад.

Она продолжала пятиться от двери, пока в груди не стало тесно и горячо, а перед глазами не замелькали кровь, битое стекло, чудовище и щелкающие ножницы.

А потом воздух вырвался из ее легких, обжег сердце, и она бросилась бежать, крича:

– Мама не умерла! Мама не умерла! Она не в яме! Она вернется! Скоро вернется!

Оливия бегом спустилась по лестнице и помчалась по коридору, не слыша криков позади. А потом начала дергать ручку входной двери, ничего не видя от слез. Ей было нужно выйти наружу. Найти дерево высотой до неба, на которое можно было бы залезть и позвать маму.

Она сумела открыть дверь и выскочить во двор. Там была толпа народу, и она не знала, куда бежать. Все кричали так громко, что болели уши. Она отталкивала людей, плакала и звала маму.

Защелкали камеры. Ловя момент и питаясь ее горем и страхом.

Кто-то крикнул всем им, чтобы они оставили ее в покое, что это всего лишь ребенок. Но репортеры рванулись вперед как безумные. Объективы вспыхивали и слепили ее. Оливия видела лишь яркие вспышки, тени и незнакомые лица. Голоса громко спрашивали и командовали:

– Посмотри сюда, Оливия! Сюда!

– Твой отец пытался причинить тебе вред?

– Ты слышала, как они дрались?

– Посмотри на меня, Оливия! Посмотри в камеру!

Ошеломленная девочка замерла, как попавший в сеть олененок, и широко открыла глаза. Кто-то подхватил ее сзади, и она зарылась лицом в знакомое плечо и знакомый запах.

– Я хочу к маме, я хочу к маме, – без остановки шептала она. Тетя Джейми крепко прижимала ее к себе.

– Это ребенок! – не в силах сдержаться, крикнула Джейми. – Будьте вы прокляты! Господь накажет вас, всех до единого! Как вам не стыдно?

Она повернулась к двери и яростно замотала головой, не давая мужу и родителям выйти на крыльцо.

– Нет, оставайтесь внутри! Хватит с них! Пусть подавятся!

– Я отнесу ее наверх. – Это был голос бабушки. – Ты права, Джейми. Нам придется иметь с ними дело. – Она прижалась губами к головке внучки и пошла к лестнице.

На этот раз девочка, измученная горем и страхом, крепко уснула. Бабушка не сводила с нее глаз. Отныне это будет ее делом, сказала себе Вэл Макбрайд.

Фрэнк, находившийся в куда менее мирной обстановке, тоже думал об Оливии, которую видел сегодня утром. Пока Брэди делал свое дело, перед его мысленным взором стояли ее большие, доверчивые карие глаза.

Для Фрэнка главным делом был Сэм Тэннер.

Несмотря на часы, проведенные в камере, и взвинченное состояние, внешне Сэм почти не изменился. Казалось, он играл роль опечаленного любовника, потрясенного, невинного, страдающего, но все еще достаточно красивого, чтобы заставить зрительниц желать его спасения.

Его густые черные волосы были растрепаны. Сверкающие голубые глаза викинга потемнели. Пристрастие к кокаину лишило Сэма лишнего веса, но это делало его внешность еще более романтической.

Его губы дрожали. А руки ни на секунду не находили покоя.

С Тэннера сняли окровавленную одежду и дали застиранную серую робу, висевшую на нем мешком. У него забрали ремень и шнурки от ботинок. За ним непрерывно следили. Но Сэм только недавно начал замечать это. Ситуация, в которой он оказался, все еще ускользала от его потрясенного сознания, одурманенного остатками привычного зелья.

Комната для допросов представляла собой двухсветное помещение с тусклыми грязно-бежевыми стенами. Здесь стояли стол и три стула. Если бы Сэму вздумалось откинуться на спинку своего стула, он непременно упал бы. В углу находился фонтанчик с тепловатой питьевой водой. В комнате было душно.

Фрэнк сидел напротив Сэма и молчал. Трейси подпирал спиной стену и изучал свои ногти. От этого молчания и духоты по спине Сэма текли струйки пота.

– Я не помню ничего, кроме того, что уже рассказал вам, – снова повторил Сэм. После окончания первого допроса он был уверен, что его скоро отпустят. Отпустят, и он наконец узнает, что случилось с Джулией и Оливией.

О боже, Джулия… Думая о ней, он каждый раз видел кровь. Море крови.

Фрэнк терпеливо кивнул.

– Может быть, расскажете все еще раз? С самого начала.

– Я уже говорил вам. Я вернулся домой…

– Вы ведь там больше не жили, мистер Тэннер? – спросил Трейси, на этот раз довольно агрессивно.

– Это все еще был мой дом. Мы разъехались только на время, пока не решим наши проблемы.

– Верно. – Трейси продолжал изучать ногти. – Именно поэтому ваша жена подала на развод с требованием передать ей опеку над ребенком. Поэтому же вы почти перестали приходить туда и купили этот дворец на берегу.

– Это была всего лишь формальность. – Сэм то краснел, то бледнел. Ему отчаянно хотелось вдохнуть дозу, хотя бы только одну, чтобы прояснилось в голове и появилась возможность собраться с мыслями. Ради Христа, почему люди не понимают, как трудно думать? – А дом в Малибу я купил только для того, чтобы вложить деньги.

Когда Трейси фыркнул, Фрэнк поднял руку. Они были напарниками уже шесть лет и соблюдали нужный ритм почти автоматически.

– Не мешай парню говорить, Трейси. Ты собьешь его, если будешь прерывать. Мистер Тэннер, мы всего лишь пытаемся уточнить детали.

– О'кей, о'кей. Я вернулся домой. – Сэм потер руками бедра. Эти омерзительные мешковатые штаны… Он привык к дорогим тканям и безупречному покрою. «О боже, неужели я не заслуживаю ничего лучшего?» – обреченно думал он.

– Почему вы вернулись домой?

– Что? – Он заморгал и покачал головой. – Почему? Я хотел поговорить с Джулией. Мне было нужно увидеть ее. Нам было необходимо кое-что выяснить.

– Вы были под кайфом, мистер Тэннер? – мягко спросил Фрэнк, словно разговаривал с другом. – Скажите откровенно. Так будет лучше. Приняли для развлечения… – Он пожал плечами. – Мы не собираемся обвинять вас в этом. Просто нам нужно знать, в каком вы были состоянии.

Прежде он отрицал это. Отрицал все. Если бы он признался, это отвратило бы от него публику. Свои люди понимают такие вещи. Что такое маленькая понюшка в дружеской компании? Так, ерунда. Подумаешь, великое дело… Именно так он отвечал Джулии, когда та пилила его. Если она еще…

«Джулия, – снова подумал он и начал тереть глаза. – А вдруг она умерла?»

– Мистер Тэннер… Когда вы пришли повидаться с женой, вы были под влиянием наркотиков? – Не успел он снова сказать «нет», как Фрэнк подался вперед. – Прежде чем дать ответ, учтите, что мы обыскали вашу машину и нашли пакетик. Мы не собираемся обвинять вас во владении наркотиком. Конечно, если вы будете с нами чистосердечны.

– Я не знаю, о чем вы говорите. – Он вытер рот тыльной стороной ладони. – Его мог подкинуть кто угодно. В том числе и вы сами.

– Говоришь, мы подкинули тебе улику? – Трейси двигался как молния. Он схватил Сэма за грудки и оторвал от стула. – Ты это хочешь сказать?

– Полегче, Трейси, полегче. – Фрэнк поднял обе руки. – Мистер Тэннер просто расстроен и сбит с толку. Вы ведь не хотели сказать, что мы подкинули наркотик в вашу машину, правда?

– Нет, я…

– Потому что это серьезное обвинение, мистер Тэннер. Очень серьезное. Оно может повредить нам, но вам ничем не поможет. Многие люди покажут под присягой, что вы время от времени любили нюхать коку… Обычная вещь, – продолжил Фрэнк, когда Трейси фыркнул, вернулся на место и снова подпер стену. – Мы не станем раздувать это дело. Если, конечно, вы не раздуете его сами и не станете утверждать, что мы подбросили вам пакетик. Вы прекрасно знаете, что он ваш. Вот я смотрю на вас и вижу, что вам не терпится сделать понюшку, чтобы собраться с мыслями.

Фрэнк сделал серьезное лицо и наклонился вперед.

– Сэм, вы попали в скверную историю. Чертовски скверную. Я восхищаюсь вашей работой в кино. Я ваш поклонник. Я хотел бы пойти вам навстречу, но вы не хотите помочь мне. Ваша ложь насчет наркотиков только навредит делу. И в первую очередь вам самому.

Сэм теребил обручальное кольцо, крутя его на пальце.

– Послушайте, может быть, я и сделал пару понюшек, но не терял контроля над собой. Я все соображал. – Он отчаянно хотел, чтобы ему поверили. – Я же не наркоман какой-нибудь. Просто нюхнул пару раз, чтобы прояснилось в голове, и поехал домой.

– Поговорить с женой, – подсказал Фрэнк. – Чтобы кое-что выяснить.

– Да, верно. Я хотел заставить ее понять, что мы должны помириться, обойтись без адвокатов и снова жить вместе. Я скучал по ней и Ливи. И хотел вернуться. Черт побери, я действительно хотел вернуться!

– Я вас не осуждаю. Прекрасная жена и дочка. Только сумасшедший мог бы легко расстаться с ними. Вы хотели объясниться, поэтому пришли туда и стали разговаривать.

– Да, верно. Я… нет, я пришел и нашел ее. Я нашел ее. О господи! – Он закрыл лицо руками. – О боже, Джулия! Там была кровь. Всюду кровь, битое стекло, лампа, которую я подарил ей на день рождения. Она лежала там, в крови и стекле. Я пытался поднять ее. У нее в спине торчали ножницы. Я выдернул их.

Или нет? Он думал, что выдернул, но точно не помнил. Они были у него в руке, горячие и мокрые от крови.

– Я видел Ливи. Она стояла в дверях. А потом бросилась бежать.

– Вы пошли за ней, – тихо сказал Фрэнк.

– Кажется, да… Думаю, я был слегка не в себе. Пытался найти ее, пытался найти того, кто это сделал. Я не помню. Я позвонил в полицию. – Он посмотрел на Фрэнка. – Позвонил в полицию, как только смог.

– Сколько? – Трейси оттолкнулся от стены и нагнулся к Сэму. – Сколько времени ты бегал по дому с ножницами в руках, разыскивая маленькую девочку, прежде чем сломался и позвонил копам?

– Я не знаю. Не могу сказать. Наверно, несколько минут. Десять, пятнадцать.

– Лживый ублюдок!

– Трейси…

– Фрэнк, он действительно траханный лживый ублюдок! Если бы он нашел девочку, она бы сейчас лежала в морге рядом с матерью!

– Нет. Нет! – В голосе Сэма звучал ужас. – Я бы никогда не причинил вреда Ливи!

– Но твоя жена думала по-другому, правда, Тэннер? – Трейси ткнул Сэма пальцем в грудь. – В заявлении она написала, что боится оставлять тебя наедине с ребенком. Ну ты, наркоман вшивый, я скажу тебе, как было дело! Ты сидел в том большом доме и думал, что она вышвырнула тебя и не подпускает к себе и ребенку, потому что не желает тебя видеть. Может быть, думал, что она трахается с кем-то другим. Такая женщина, как она, наверняка одна не останется. Поэтому ты как следует нанюхался коки и пошел туда, чтобы показать ей, кто из вас главный.

– Нет, я собирался только поговорить с ней.

– Но она не захотела с тобой разговаривать, правда, Тэннер? Она велела тебе убираться, верно? Послала тебя к черту. Может быть, ты сначала слегка врезал ей, как в прошлый раз?

– Это была простая случайность. Я не хотел причинять ей вред. Мы поссорились.

– А потом ты схватил ножницы.

– Нет. – Сэм пытался взять себя в руки и оживить смутные воспоминания о происшедшем, но тщетно. Все путалось… – Мы были в спальне. Джулия не держала ножницы в спальне.

– Ты был внизу и увидел их на столе. Они лежали там, блестящие, острые. Ты схватил их и стал резать ее на куски, чтобы отомстить. Если она не твоя, то не достанется и другому. Ты так думал, правда, Тэннер? Эта сука заслуживала смерти.

– Нет, нет, нет! Я бы не смог сделать это. Не смог бы! – Но он помнил, как держал в руках ножницы, как сжимал их в пальцах и как с них капала кровь. – Я любил ее. Я любил ее.

– Вы не собирались делать это. Правда, Сэм? – принял эстафету Фрэнк. Он откинулся на спинку стула, участливо посмотрел Тэннеру в глаза и негромко заговорил: – Я знаю, как это бывает. Иногда ты любишь женщину так, что сходишь с ума. Когда они не слушают тебя, не хотят слушать и понимать, что им говорят, тебе хочется их заставить. Так все и было, верно? Вы пытались заставить ее слушать, а она не хотела. Вы вышли из себя. Наркотики также сыграли свою роль. Вы не владели собой. Вы поссорились, а там лежали ножницы. Может быть, она ударила вас. И все случилось прежде, чем вы успели опомниться. Как и в прошлый раз, вы не хотели причинить ей вред. Это была случайность.

– Я не знаю. – Глаза Сэма застлали слезы. – Я держал в руках ножницы, но это было потом. Я вытащил их из нее.

– Ливи видела вас.

Сэм смотрел на Фрэнка непонимающими глазами.

– Что?

– Она видела вас. Слышала вас, Сэм. Вот почему она спустилась по лестнице. Ваша четырехлетняя дочь – свидетельница преступления. На орудии убийства множество отпечатков ваших пальцев. По всему дому видны ваши кровавые следы. Кровавые отпечатки остались на двери спальни вашей дочери. Ваши отпечатки. Там никого не было, Сэм. Никакого взломщика, о котором вы нам твердили вчера. Никакого вторжения. Никаких признаков взлома, ничто не украдено, ваша жена не была изнасилована. В тот вечер в доме было лишь три человека. Джулия, Ливи и вы.

– Там мог быть кто-то еще.

– Нет, Сэм. Никого другого.

– О боже, боже, боже! – Сэм затрясся всем телом, уронил голову на стол и зарыдал, как ребенок.

А когда слезы кончились, он признался.

Фрэнк в третий раз перечитал признание, поднялся, пошел в буфет, налил в чашку бурду, которую даже неисправимые оптимисты называли пойлом, вернулся, сел за стол и снова перечитал показания.

Когда вошел напарник, Фрэнк сказал, не поднимая глаз:

– Тут есть дыры, Трейси. Дыры, в которые пролезет даже слон.

– Знаю. – Раздосадованный Хармон поставил кофейник на электроплитку, подошел к обшарпанному холодильнику, вынул кем-то оставленную спелую грушу, откусил, довольно крякнул и сел за стол. – Фрэнк, малый измучился. Издергался, изпереживался. К тому же в тот вечер был под кайфом. Естественно, он не помнит все детали.

Трейси вытер сок, стекавший по подбородку.

– Мы знаем, что он сделал это. У нас есть мотив, возможность и орудие убийства. Мы застали его на месте преступления. Черт побери, у нас есть свидетель. А теперь и признание. Мы сделали свое дело, Фрэнк, что тебе нужно?!

– Да, но многое не сходится. Очень многое. Глянь-ка сюда. Он сказал, что разбил ее музыкальную шкатулку с песенкой из диснеевского мультфильма. Но там не было никакой музыкальной шкатулки. Он спутал два вечера, слил их в один.

– Он – наркоман, – нетерпеливо ответил Трейси. – Сказка о том, что он пришел потом, не лезет ни в какие ворота. Она сама впустила его. Сестра подтвердила, что она могла это сделать. Дружище, этот малый вполне способен на такое – он берет ножницы и всаживает их жене в спину, когда та отворачивается. Она падает, не успев оказать сопротивления. Он начинает кромсать ее, а она пытается уползти. Мы видели следы крови. Видели отчет медэксперта. Мы знаем, как это было.

Он бросил сердцевину груши в корзину для мусора, со скрипом придвинул стул и налил себе горячего кофе.

– Я расследую мокрые дела уже семь лет, – пробормотал Фрэнк, – но такого еще не видел. Мужчина зверски убивает женщину, которую любит без памяти… – Он негромко вздохнул и потер усталые глаза. – Я бы, конечно, предпочел более четкое признание, вот и все. А так… Дорогие адвокаты будут цепляться к этим дырам, пока присяжные не вынесут приговор.

Он покачал головой и поднялся.

– Пойду домой, а то я уже забыл, как выглядят жена и сын.

– Никакие адвокаты ему не помогут, – проворчал Трейси, когда Фрэнк пошел к двери. – Песенка Сэма Тэннера спета. Остаток жизни он проведет за решеткой.

– Ага. А малышке придется с этим жить. Вот от чего меня тошнит, Трейси. Это сидит у меня в печенках.

Фрэнк думал об этом по дороге домой, продвигаясь в плотной веренице машин по скоростному шоссе, а потом свернув на тихую улочку, где жались друг к другу такие же уютные небольшие домики, как и его собственный. Окруженные газонами, которые изнывали от недостатка влаги.

Перед его глазами стояло лицо Оливии. Пухлые щечки, полные боли и тревоги взрослые глаза под черными бровями. И ее первые слова, сказанные шепотом: «Здесь чудовище».

Он свернул на короткую въездную аллею. Слава богу, кажется, все нормально. Разбитый велосипед Ноя стоял в углу двора; цветы в палисаднике завяли, потому что жена снова забыла их полить. Один господь знал, зачем она их сажала. Она губила их с регулярностью серийного убийцы. Ее старый «Фольксваген» стоял на месте. Погнутый бампер и основательные вмятины говорили о множестве аварий. Селия Брэди коллекционировала аварии так же, как другие женщины коллекционируют кулинарные рецепты.

Он заметил, что из «Фольксвагена» опять подтекает бензин, беззлобно чертыхнулся и вылез из машины.

Входная дверь распахнулась с грохотом выстрела, и на крыльцо вылетела пуля в виде крепко сбитого мальчишки с копной непокорных русых волос и ободранными коленками, обутого в дырявые тапочки.

– Привет, па! Мы только что вернулись с демонстрации против охоты на китов. Мама взяла дискеты с записями песен китов. Похоже на разговоры инопланетных захватчиков!

Фрэнк поморщился, зная, что ближайшие несколько дней ему придется слушать только эти дискеты.

– Обеда у нас, конечно, нет?

– По дороге домой мы купили кое-что вкусненькое. Я уговорил ее. Ей-богу, от этой здоровой пищи человек может умереть с голоду!

Фрэнк остановился и положил руку на плечо сына.

– Хочешь сказать, что у нас в доме есть жареные цыплята? Ной, не шути так.

Мальчик засмеялся, и его глаза заискрились.

– Целое ведерко! Без одного кусочка, который я стянул по дороге домой. Мама сказала, что ты наверняка захочешь поесть как следует.

– Ага. – Хорошо, когда женщина тебя любит и понимает. Фрэнк сел на ступеньку, распустил галстук и обнял за плечи присевшего рядом сына. – Голодный, как волк.

– По телевизору все время говорят про эту кинозвезду, Джулию Макбрайд. Мы видели, как вы с Трейси входили в большой дом. Потом показали дом еще больше, где ее убили. А сейчас, перед самым твоим приездом, показали маленькую девочку, ее дочку. Она выбежала из дома, такая испуганная…

Ной глядел на нее как зачарованный; казалось, огромные тревожные глаза девочки смотрели прямо на него и умоляли о помощи.

– Знаешь, па, они снимали ее, а она плакала, кричала и прикрывала руками глаза, пока кто-то не пришел и не унес ее.

– О господи… – Фрэнк уперся локтями в колени и закрыл лицо ладонями. – Бедная малышка…

– Что с ней будет, если ее мать умерла, а отца посадят в тюрьму?

Фрэнк шумно выдохнул. Ной хотел знать ответы на все свои «как» и «почему». Родители ему не мешали. Такова была позиция Селии, а Фрэнк не собирался ущемлять ее права. Мальчик был сообразительный, любопытный и умел отличать плохое от хорошего. Сын полицейского, думал Фрэнк, должен знать, что на свете есть подонки и что они далеко не всегда получают по заслугам.

– Точно не знаю. У девочки есть родные, которые ее любят и сделают для нее все, что смогут.

– По телевизору сказали, что во время убийства она была в доме. Это правда?

– Да.

– Уй… – Ной нахмурился и начал ковырять болячку на коленке. – Видно, она здорово испугалась, – пробормотал мальчик. Ной знал, что на свете существуют плохие люди, которые не всегда расплачиваются за свои поступки. Но он не мог понять, что значит бояться собственного отца.

– С ней все будет в порядке.

– Па, почему он сделал это? – Ной поднял взгляд и посмотрел Фрэнку в глаза. Он почти всегда находил в них ответ.

– Мы можем никогда не узнать этого. Кое-кто скажет, что он слишком любил ее. Другие скажут, что он свихнулся. От наркотиков, от ревности или от злобы. По-настоящему это может знать только Сэм Тэннер. Но я не уверен, что он сам понимает это.

Фрэнк слегка стиснул плечи Ноя.

– Пойдем слушать песни китов и есть цыплят.

– С картофельным пюре.

– Сынок, сейчас ты увидишь, как плачет взрослый мужчина.

Ной засмеялся и вошел в дом вслед за отцом. Он тоже любил и понимал его. И был уверен, что ночью услышит, как отец расхаживает по комнате. Так случалось всегда, когда у Фрэнка были неприятности на работе.

Глава 4

Обычно признание облегчает душу, но в случае с Сэмом Тэннером оно пошло на пользу и его разуму. После подписания заявления о жестоком убийстве в состоянии наркотического опьянения не прошло и часа, как он смог воспользоваться своими гражданскими правами.

Сэм позвонил адвокату, который, как он считал, только осложнил его семейные отношения, и потребовал, чтобы тот приехал. Тэннер плохо себя чувствовал, ударился в панику и поэтому забыл половину того, в чем признался.

Именно этот адвокат, специализировавшийся в области гражданского права, первым заявил, что признание было подписано под давлением, велел клиенту настаивать на праве сохранять молчание и протрубил общий сбор.

Команду возглавил Чарльз Брайтон Смит. Этому старому лису был шестьдесят один год. Он обладал впечатляющей серебряной гривой, пронзительными голубыми глазами и умом, подобным лазеру, с наслаждением брался за дела известных людей и больше всего на свете любил шумные судебные битвы, вызывавшие ажиотаж в средствах массовой информации.

Еще не успев прилететь в Лос-Анджелес, он начал собирать бригаду следователей, клерков, экспертов, психологов и всевозможных судейских крючков. Брайтон Смит сознательно допустил утечку информации о номере авиарейса и времени прибытия, заранее принял элегантно-мрачный вид и подготовился к тому, что репортеры набросятся на него, как только он сойдет с трапа.

Его бархатный голос был поставлен, как у оперного певца; на суровом лице застыло выражение сосредоточенности, мудрости и сострадания. Первым делом он решительно заявил:

– Сэм Тэннер невиновен. Он тоже стал жертвой этой трагедии. Он потерял любимую женщину, убитую самым жестоким из возможных способов, а этим ужасом не преминула воспользоваться полиция, которой не терпелось закрыть дело. Мы надеемся исправить эту несправедливость и дать возможность убитому горем Сэму вернуться домой, к дочери.

Он не стал отвечать на вопросы и отказался от комментариев. Предоставил охранникам пробиться сквозь толпу и провести его к ожидавшему лимузину. Оказавшись внутри, адвокат подумал, что телевидение непременно сообщит о его прибытии.

И оказался прав.

Когда закончился выпуск новостей, Вэл Макбрайд выключила телевизор. Все это игра, гневно подумала она. Игра на публику, на прессу, на полицию. Еще одно шоу, чтобы повысить собственный рейтинг, увеличить тираж газет и журналов, увидеть собственные портреты на обложках и экранах.

Они используют ее девочку. Бедную мертвую девочку.

Это невозможно остановить. Джулия сама предпочла жить на глазах публики. И умереть тоже. Сейчас ее использовали адвокаты. Нужно было повлиять на восприятие общественности, извратить его и сделать из убийцы жертву. Мученика. При этом Оливия становилась еще одним средством достижения поставленной цели.

Но этому я могу помешать, сказала себе Вэл.

Она стремительно вышла из комнаты и пошла искать Джейми.

Дом был построен в виде буквы Т. Кабинет Джейми находился в левом крыле. Когда Джейми восемь лет назад приехала в Лос-Анджелес, чтобы стать секретарем сестры, она жила и работала в бунгало Джулии на холмах.

Вэл помнила, как боялась за них обеих, но письма, звонки и частые приезды дочерей были такими бодрыми и веселыми, что она не стала портить девочкам настроение. Сестры прожили вместе два года. А потом Джулия встретилась с Сэмом и вышла за него замуж. Через полгода Джейми обручилась с Дэвидом. Сначала Вэл волновалась за Джейми, но Дэвид оказался сделанным из того же теста, что и ее Роб.

Вэл всегда думала, что ее девочки счастливы, довольны жизнью и замужем за хорошими людьми. Как она могла так ошибиться?

Вэл отогнала эту бесполезную мысль, негромко постучала в дверь и открыла ее.

Комната хранила отпечаток присущего Джейми чувства стиля и стремления к порядку. Однотонные шторы обычно были раздвинуты, давая доступ солнцу и открывая вид на бассейн и сад. Но сейчас дом осаждали папарацци и телевизионщики, поэтому шторы были плотно задернуты, и, несмотря на погожий день, в кабинете горел свет.

«Мы заложники», – подумала Вэл. Дочь коротко улыбнулась ей, продолжая говорить по стоявшему на столе телефону.

Вэл села в кресло напротив и принялась ждать. Сердце забилось с перебоями. Вэл закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. «Надо сосредоточиться на неотложных делах, а не тонуть в пучине горя», – сказала она себе.

– Извини, мама. – Джейми положила трубку и провела руками по волосам. – Столько дел!

– А я тебе не помогаю.

– Очень помогаешь. Не знаю, что бы мы делали без вас с папой. Ливи… я не могу уделить ей сейчас много внимания. Спасибо Дэвиду – он взял на себя большую часть забот.

Джейми встала, подошла к маленькому холодильнику и достала бутылку воды. Организм больше не принимал кофе, который Джейми пила литрами. Голова раскалывалась от постоянной тупой боли, с которой не могло справиться ни одно лекарство.

– Но у него есть своя работа, – продолжила Джейми, наполнив два стакана. – Многие предлагают помочь отвечать на звонки, телеграммы и письма, однако…

– Это дело семейное, – закончила твердо Вэл.

– Да – Джейми протянула матери стакан и присела на край стола. – Люди оставляют цветы у ворот дома Джулии. Пришлось договориться, чтобы букеты забирали и отправляли в больницы. Спасибо, Лукас Мэннинг взял это на себя. Начали приходить письма. Лу, агент Джулии, предлагает помочь сортировать их. Думаю, в ближайшую неделю-две они обрушатся на нас, как лавина.

– Джейми…

– Мы уже получили гору соболезнований от ее коллег. И телефон звонит…

– Джейми, – чуть громче повторила Вэл. – Нам нужно поговорить о том, что будет дальше.

– Предоставь это мне.

– Сядь. – Снова зазвонил телефон, и Вэл покачала головой: – Пусть звонит. Сядь.

– Ладно, – уступила Джейми. Она села и откинула голову.

– Предстоит суд, – начала Вэл, и Джейми тут же выпрямилась.

– Не будем сейчас говорить об этом, мама.

– Нет, будем. Новый адвокат Сэма уже гарцует перед телекамерами. Кое-кто с пеной у рта доказывает, что Сэм не мог этого сделать. Он герой, жертва, трагическая фигура. Многие будут говорить так, пока все не кончится.

– А ты не слушай.

– И не собираюсь. – Голос Вэл стал гневным. – Я не позволю, чтобы это услышала Ливи, чтобы ее травмировали или использовали как вчера, когда она вышла из дома. Джейми, я хочу увезти ее домой. В Вашингтон. И как можно скорее.

– Увезти? – Джейми на мгновение смешалась. – Но ведь ее дом здесь.

– Я знаю, ты любишь ее. Мы все ее любим. – Вэл отставила стакан и взяла дочь за руку. – Послушай меня, Джейми. Малышка не может оставаться здесь, запертая в доме, как в тюрьме. Она не может выйти во двор. Мы не подпускаем девочку даже к окну, боясь, что какой-нибудь фотограф снимет ее. Она не может так жить. И никто из нас тоже.

– Это скоро пройдет.

– Когда? Как? Может быть, со временем шум слегка утихнет, но не сейчас, в преддверии суда. Осенью Оливия не сможет ходить в подготовительный класс или играть с друзьями без телохранителей. Люди будут пялиться на нее, показывать пальцем и шептаться. А кое-кто даже голоса не понизит. Я не хочу, чтобы она столкнулась со всем этим. И думаю, что ты не хочешь тоже.

– О боже, мама… – Джейми встала. У нее разрывалось сердце. – Я хочу воспитывать ее. Мы говорили об этом с Дэвидом.

– Милая, разве здесь это возможно? Тут слишком много людей, воспоминаний и риска. Дом не защитит ее от этого, каким бы замечательным он ни был. Разве вы с Дэвидом сможете бросить свой дом, свою работу, свой образ жизни, увезти девочку и полностью посвятить себя ей? А мы с твоим отцом сможем это. Сможем уберечь ее от прессы. – Она тяжело вздохнула. – Я собираюсь сама повидаться с адвокатом и немедленно начать дело о передаче опеки. Не желаю, чтобы этот человек когда-нибудь подошел к ней. Джейми, так нужно. Именно этого хотела бы Джулия.

«А как быть мне? – хотелось крикнуть Джейми. – Неужели никому нет дела до моих желаний? Это ведь я избавляла Оливию от кошмаров, успокаивала, баюкала и сидела с ней ночами!»

– Ты уже говорила с папой? – глухим голосом спросила она, отвернувшись к окну.

– Мы обсудили это утром. Он согласен со мной. Джейми, ничего лучшего нам не придумать. Вы с Дэвидом будете приезжать и жить у нас сколько захотите. Она всегда будет и вашей тоже, но не здесь, Джейми. Только не здесь и не сейчас.

Увидев Джейми Мелберн, удивленный Фрэнк вышел из-за стола. Она вошла в комнату, сняла темные очки и стала беспокойно перекладывать их из руки в руку.

– Детектив Брэди, если у вас есть немного времени, я хотела бы поговорить с вами.

– Конечно. Мы можем пройти в буфет. – Он попытался улыбнуться. – Но кофе пить не рекомендую.

– Нет. В последнее время я воздерживаюсь от кофе.

– Может быть, позвать детектива Хармона?

– Не стоит отрывать от работы вас обоих. – Она прошла в тесную соседнюю комнату. – Честно говоря, я и сама не ожидала, что приду сюда. Дело было нелегкое, – добавила она, подойдя к узкому окну. «Наконец-то окно, – подумала Джейми. – Наконец-то можно спокойно выглянуть наружу». – Вокруг все еще вьются репортеры. Их не так много, но, представляете, они даже разбили лагерь у нашего дома. Я с трудом сбежала от одного малого с четвертого канала.

– Никогда не любил этот канал.

Она оперлась руками о подоконник, засмеялась и поняла, что не может остановиться. Этот булькающий звук пробил брешь в окружавшей ее стене. У нее затряслись плечи, и смех перешел в рыдания. Держась за подоконник, Джейми раскачивалась взад и вперед. Фрэнк бережно усадил ее на стул, придвинул коробку с салфетками, взял за руку и начал молча ждать, пока она выплачется.

– Извините. – Она лихорадочно перебирала салфетки. – Я пришла сюда не за этим.

– Миссис Мелберн, не сердитесь на мои слова, но просто для этого пришло время. Чем больше сдерживаешься, тем сильнее бывает приступ.

– Джулия была очень эмоциональна. Все происходившее вызывало в ней бурю чувств. – Она вытерла нос. – Сестра относилась к тому типу женщин, которым слезы к лицу. – Джейми приложила салфетку к распухшим глазам. – Наверно, вы бы возненавидели ее за это. – Она выпрямилась. – Вчера состоялись похороны. Я пытаюсь убедить себя, что все кончено, но постоянно думаю об этом.

Джейми протяжно вздохнула.

– Мои родители хотят увезти Оливию в штат Вашингтон. Хотят взять над ней полную опеку и забрать отсюда. – Джейми взяла салфетку и начала тщательно складывать ее вчетверо. – Зачем я говорю вам это? Я хотела поговорить с Дэвидом, выплакаться ему в жилетку, а вместо этого пошла в гараж и села в машину. Наверно, мне нужно было поговорить с кем-то другим, кто не втянут в это дело, но все же имеет к нему отношение. Никого другого, кроме вас, я не нашла.

– Миссис Мелберн…

– Может быть, теперь, когда я вам исповедалась, вы будете называть меня Джейми? А мне было бы удобнее называть вас Фрэнком.

– О'кей, Джейми. Вы столкнулись с самым худшим на свете, и все навалилось на вас. Это трудно выдержать.

– Вы думаете, моя мать права?

– Я не могу говорить за ваших родных. – Брэди встал, налил воду в бумажный стаканчик и передал его Джейми. – Но я сам отец. Будь я на вашем месте, мне бы хотелось, чтобы ребенок оказался как можно дальше от этой шумихи. Хотя бы временно.

– Да, умом я понимаю это. – Но ее душа этого не выдерживала. – Вчера утром, еще до отпевания, я вывела Оливию на задний двор. Он скрыт деревьями, и там безопасно. Я хотела поговорить с ней, хотела помочь ей понять. Но сегодня утром наша фотография появилась в газете. Я даже не видела репортера. Не желаю, чтобы с ней так поступали!

Она тяжело вздохнула.

– Я хочу видеть Сэма.

Фрэнк снова опустился на стул.

– Не мучайте себя.

– Я все равно увижу его в здании суда. Во время процесса мне придется день за днем смотреть ему в лицо. Я должна увидеть его сейчас, еще до начала. Должна сделать это до того, как отпущу Оливию с родителями.

– Не знаю, согласится ли он. Адвокаты держат его на коротком поводке.

– Согласится. – Она поднялась. – Сэм не сможет побороть себя. Самолюбие не позволит.

Фрэнк уступил. Он знал, что эта женщина сумеет осуществить задуманное и без его помощи.

Она молчала, пока Брэди договаривался с канцелярией и охраной. Молчала, когда они вошли в помещение для посетителей, разделенное длинными стойками и стеклянными перегородками. Фрэнк показал ей на табуретку.

– Мне нужно уйти. В данный момент я не имею права общаться с ним без его адвоката. Я буду снаружи.

– Все будет в порядке. Спасибо.

Она собралась с силами и не вздрогнула даже тогда, когда хрипло прозвучал зуммер. Дверь открылась, и в отсек вошел Сэм.

Ей хотелось, чтобы он был бледным, измученным, седым и помятым. Но Сэм продолжал оставаться сказочно красивым. «Как он может?» – думала Джейми, сжимая в кулаки лежавшие на коленях руки. Его не портили ни резкое освещение, ни выцветшая, мешковатая тюремная одежда. Как ни странно, все это только добавляло ему привлекательности.

Когда Сэм сел и уставился на Джейми полными боли темно-голубыми глазами, ей показалось, что оператор вот-вот даст команду: «Готовы? Мотор!»

Не сводя с него взгляда, Джейми потянулась к трубке телефона. Сэм повторил ее движение по ту сторону стекла. Она услышала, как Тэннер откашлялся.

– Джейми, я так рад, что ты пришла! Я думал, что сойду с ума. Джулия… – Он закрыл глаза. – О господи, Джулия…

– Ты убил ее.

Его глаза словно распахнулись. В них читались ошеломление и боль. «О да, – подумала она, – ты великий актер, Сэм Тэннер».

– Ты не можешь верить этому, Джейми, ты лучше всех на свете знаешь, как мы любили друг друга. Я бы никогда не причинил ей зла. Никогда.

– Последний год ты только и делал, что причинял ей зло. Своей ревностью, своими обвинениями и наркотиками.

– Я пойду лечиться. Я знаю, что виноват. Если бы я послушался ее, если бы только послушался, в тот вечер я был бы там и она бы осталась жива.

– Ты был там в тот вечер, и поэтому она умерла.

– Нет. Нет. – Сэм прижал руку к стеклу, словно мог преодолеть преграду и дотянуться до нее. – Я нашел ее. Джейми, ты должна выслушать меня. Я…

– Нет, не должна. – Она чувствовала, как внутри разливалось спокойствие. – Нет, Сэм, не должна. Это ты должен выслушать меня. Я молюсь каждый день, каждый час, каждую минуту, чтобы ты заплатил за содеянное. Какую бы меру тебе ни определили, этого будет мало. Слишком мало. Сэм, я бы хотела, чтобы ты сидел за решеткой до конца жизни. Только так я смогу справиться с этим.

– Меня выпустят. – У него горело в горле от страха и тошноты. – У копов нет доказательств, им нужна только газетная шумиха. А когда я выйду, то заберу Ливи и начну все сначала.

– Ливи для тебя так же мертва, как и Джулия. Ты никогда ее не увидишь.

– Ты не можешь отнять у меня дочь! – В его глазах сверкнула ненависть. – Я заберу ее и все, что принадлежит мне! Ты всегда завидовала Джулии. Всегда чувствовала себя второй. Ты хотела иметь то же, что она, но тебе это не удастся!

Она молчала, не мешая ему изливать желчь. Его голос отдавался в ушах Джейми уродливым эхом. Она не сводила глаз с его лица и не вздрогнула ни от агрессивного тона Сэма, ни от оскорблений, которыми он ее осыпал.

А когда он выдохся, умолк и сжал кулаки, Джейми спокойно сказала:

– Теперь это твоя жизнь, Сэм. Оглянись вокруг. Стены и решетки. Если тебя когда-нибудь выпустят, ты выйдешь из тюрьмы стариком. Старым, разбитым и сломленным. И в лучшем случае будешь сниматься в рекламных роликах, которые показывают по телевидению поздно ночью. Никто не вспомнит твоего имени. И даже не будет знать, кто ты такой.

Потом она улыбнулась – впервые за все это время, – и в этой улыбке была мстительная злоба.

– В том числе и твоя дочь.

Она положила трубку, не обращая внимания на то, что Сэм колотил в стекло, и безучастно следя за тем, как к нему подошел охранник. Сэм кричал. Она видела, как шевелились его губы, а щеки заливал темный румянец, пока охранник выталкивал его в дверь.

Когда дверь закрылась и лязгнул замок, Джейми шумно выдохнула. И почувствовала, что к ней начинает возвращаться покой.

Едва она вошла, как в холл торопливо спустился Дэвид. Он обнял ее и крепко прижал к себе.

– Дорогая, где ты была? Я не находил себе места!

– Извини. Я сделала нечто, что должна была сделать. – Она отодвинулась и коснулась его щеки. – Я в порядке.

С минуту Дэвид изучал жену, а потом его глаза прояснились.

– Да, вижу. Что случилось?

– Я сделала нечто, что на меня не похоже. – Джейми поцеловала мужа и высвободилась из его объятий. Она все скажет ему. Но не сейчас. – Мне нужно поговорить с Ливи.

– Она наверху. Джейми, мы говорили с твоим отцом. Я знаю, они хотят забрать ее на Север. Увезти отсюда.

Она сжала губы.

– И ты согласен с ними.

– Да, милая, согласен. Извини меня. Здесь будет форменный ад, и один бог знает, сколько это продлится. Думаю, тебе тоже следует уехать.

– Ты знаешь, что я не смогу этого сделать. Я должна присутствовать на суде. Даже если я им не понадоблюсь, – продолжила Джейми прежде, чем он успел ответить, – я должна буду пройти через это. За себя и за Джулию. – Она сжала его плечо. – А теперь дай мне поговорить с Ливи.

Джейми медленно поднималась по лестнице. Как больно, думала она. Каждый шаг давался с трудом. Просто поразительно, сколько боли может выдержать человеческое сердце. Она толкнула дверь комнаты.

Задернутые шторы и свет, включенный и днем. Еще одна тюрьма, подумала Джейми, закрывая за собой дверь.

Ее мать сидела на полу рядом с внучкой и собирала огромный пластмассовый замок. Вэл подняла глаза и посмотрела на Джейми.

– Ну, как у вас тут дела? – Джейми выдавила улыбку и шагнула вперед.

– Дядя Дэвид купил мне замок! – В голосе Оливии слышалась радость. – Тут есть король, королева, принцесса, дракон и все-все-все!

– Чудесный замок! – Благослови тебя бог, Дэвид, подумала Джейми и присела на корточки. – Это королева?

– Угу. Ее зовут Великолепная. Правда, бабушка?

– Правда, детка. А вот король Мудрец и принцесса Очарование.

Пока Оливия играла, Джейми взяла мать за руку.

– Ты не могла бы спуститься вниз и сварить кофе?

– Конечно. – Все поняв, Вэл осторожно высвободила свою руку и вышла из комнаты.

Джейми некоторое время молча следила за девочкой.

– Ливи, ты помнишь лес? – наконец спросила она. – Бабушкин дом, стоящий среди высоких деревьев, ручьев и цветов?

– Я была там совсем маленькой и ничего не помню. Мама говорила, что однажды мы вернемся туда и она покажет мне свои любимые места.

– Ты хотела бы поехать туда, в бабушкин дом?

– В гости?

– Нет. Чтобы жить там. Держу пари, тебе достанется комната, в которой жила твоя мама, когда была маленькой. Это просторный старый дом прямо в лесу. Куда ни глянь, всюду деревья, а когда дует ветер, они вздыхают, дрожат и стонут.

– Он волшебный?

– Да, в каком-то смысле. Небо там очень голубое, а в лесу все зеленое, и земля там мягкая.

– А мама приедет?

– Понимаешь, мама никогда не исчезнет, ее душа всегда будет там. Ты увидишь места, где мы играли, когда были маленькими девочками. Бабушка и дедушка будут очень заботиться о тебе.

– Это очень-очень далеко отсюда?

– Ну, не очень. Я буду приезжать к тебе в гости. – Она посадила Оливию к себе на колени. – Очень часто. Как только смогу. Мы будем гулять в лесу и бродить по ручьям, пока бабушка не позовет нас есть печенье и пить горячий шоколад.

Оливия уткнулась лицом в плечо Джейми.

– А чудовище не найдет меня там?

– Нет. – Руки Джейми напряглись. – Там ты всегда будешь в безопасности. Обещаю.

Но кто скажет, что все обещания сбываются?!

Глава 5

Лес Олимпик, 1987

Оливии шел тринадцатый год. В то лето она была высокой неуклюжей девочкой с копной непослушных волос цвета меда, с янтарными глазами под тяжелыми веками и поразительно темными бровями. Она давно перестала считать себя принцессой, живущей в заколдованном замке, и теперь увлекалась другими вещами – от ветеринарии до лесоводства. В последнее время ей хотелось стать лесничим.

Лес с зелеными тенями и влажными запахами был миром Оливии, которого она почти не покидала. Большей частью она была там одна, но не чувствовала одиночества. Дед учил ее идти по следу и охотиться на оленя или лося с фотоаппаратом в руках. Минутами, сливающимися в часы, бесшумно сидеть в засаде и следить за величественно шагающим рогачом или важенкой с олененком.

Она научилась различать породы деревьев, цветы, мхи и грибы, хотя так и не овладела умением точно зарисовывать их, несмотря на надежды бабушки.

Она целыми днями ловила с бабушкой рыбу и научилась быть терпеливой. Она работала в лесном палаточном лагере, которым руководили уже два поколения Макбрайдов, и научилась быть ответственной.

Ей разрешали бродить по лесам и ручьям, взбираться на высокие холмы. Но ни за что, ни при каких обстоятельствах не позволяли в одиночку выходить за границу леса.

И она хорошо усвоила, что у всякой свободы есть предел.

Она покинула Лос-Анджелес восемь лет назад и ни разу не возвращалась туда. Ее воспоминания о Беверли-Хиллз были смутными и отрывочными: высокие потолки, сверкающее дерево и окруженный цветами бассейн с ярко-голубой водой.

Очутившись в большом доме посреди леса, Оливия на первых порах спрашивала, когда они вернутся туда, где она жила, скоро ли за ней приедет мама и где ее папа. Но каждый раз у бабушки плотно сжимались губы, а глаза становились темными и блестящими.

Поэтому Оливия научилась ждать.

А потом и забывать.

Она росла большой и сильной. Хрупкая маленькая девочка, прятавшаяся в шкафу, стала всего лишь воспоминанием, изредка являвшимся в снах. Она научилась жить настоящим.

Работа в лагере закончилась, и Оливия неторопливо шла к дому. Весь день принадлежал ей – так же как и жалованье, которое бабушка дважды в месяц отвозила в город и клала в банк на ее имя. Что делать? Половить рыбу или съездить на велосипеде к озерам в холмах и позагорать? Нет, скучно. Ее беспокойная натура требовала чего-то большего. Она бы с удовольствием искупалась, хотя сезон уже кончался, но плавать в одиночку бабушка категорически запрещала.

Время от времени Оливия нарушала это железное правило и перед возвращением домой тщательно сушила волосы.

Бабушка всегда волнуется, думала она. Слишком много, слишком часто и по всякому поводу. Стоило Оливии чихнуть, как она бежала к телефону вызывать врача. Хорошо еще, что дедушка ее останавливал. Стоило Оливии задержаться на десять минут, как бабушка выходила на крыльцо и громким голосом начинала ее звать.

Однажды Вэл даже позвонила в Службу спасения, когда Оливия заигралась с детьми в лагере и не успела вернуться до темноты.

При мысли об этом Оливия закатывала глаза. Она бы никогда не заблудилась в лесу. Это был ее дом; она знала здесь каждый изгиб и поворот так же, как комнаты собственного дома. Именно так говорил дедушка, споря с Вэл. После каждого такого спора бабушка на несколько дней затихала, но потом все начиналось сначала.

Из леса, наполненного тенями и мягким зеленым светом, она вышла на поляну, где стоял дом, в котором выросло несколько поколений Макбрайдов.

В доме было три этажа, каждый из которых опоясывала галерея, скрепляя дом в единое целое. Фундамент тонул в цветах, папоротниках и диких рододендронах, которые переходили в разномастный сад, лелеемый дедушкой, как любимое дитя.

В каменных вазонах росли огромные анютины глазки с пурпурными и белыми лепестками; стены нижнего этажа обвивали пышные лозы дикого винограда.

Оливия много времени проводила с дедом в саду. Ее руки были в земле, а голова в облаках.

Она прошла по выложенной камнями дорожке, делая то гигантские, то крошечные шаги, чтобы не наступать на трещины, поднялась по полукруглым ступеням и толкнула входную дверь.

Едва войдя внутрь, она поняла, что в доме пусто. По привычке окликнув бабушку и дедушку, Оливия прошла в гостиную с большими старыми диванами и стенами, выкрашенными в теплый желтый цвет.

Девочка принюхалась, с удовольствием ощутив запах свежего печенья, прошла на кухню и слегка вздохнула, увидев, что оно из овсяной муки.

– Ах, были бы это шоколадные чипсы, – пробормотала она, запуская руку в большой стеклянный кувшин, – я бы съела их целый миллион…

Быстро и жадно проглотив пару штук, она увидела лежавшую на холодильнике записку.

«Ливи, я уехала в город на рынок. Вечером приедут тетя Джейми и дядя Дэвид».

– Ура! – Изо рта Оливии полетели крошки. – Подарки!

В честь такого события она съела третье печенье и тихонько чертыхнулась, прочитав записку до конца.

«Солнышко, посиди дома. Поможешь мне, когда я вернусь. Можешь убрать свою комнату, если не заблудишься в ней. Чур, все печенье не есть! Твоя бабушка».

– Угу… – Оливия с досадой закрыла кувшин крышкой.

Ну вот, теперь придется торчать в доме… Бабушка могла покупать продукты часами. День пропал. Расстроенная, Оливия пошла к черному ходу. В ее комнате не было никакого беспорядка. Там хранились ее сокровища, вот и все. Если она потеряла к ним интерес, это еще не значит, что их надо выбрасывать.

Следы ее былых увлечений стояли повсюду. Коллекция камней, рисунки диких растений с тщательно выведенными от руки латинскими названиями. Химический набор, который она так хотела получить в подарок на прошлое Рождество, стоял на полке и покрывался пылью. Кроме микроскопа, занимавшего почетное место на ее письменном столе.

Здесь была коробка из-под ботинок, где она хранила то, что называла «образцами»: веточки, мертвые жуки, побеги папоротника, волоски, сушеные табачные листья и кусочки содранной коры.

Одежда, которую она надевала вчера, кучей лежала на полу. Именно там, где ее бросили. Постель была не застелена: сбитые одеяла и простыни остались такими же, какими были утром, когда она встала.

Оливия не видела в этом ничего особенного. Тем не менее она подошла к кровати, расправила покрывало и даже пару раз взбила подушки. Затолкала под кровать разношенные туфли, часть одежды сунула в корзину с грязным бельем, а остальное пихнула в шкаф. Смахнула пыль и крошки с письменного стола, ткнула огрызки карандашей в стеклянный стаканчик, сбросила бумаги в ящик и решила, что дело сделано.

Что дальше? Может быть, залезть в кресло и посмотреть в окно? Деревья вздыхали и шептались, верхушки елей и тсуги клонил ветер. С запада шли тучи, суля скорую грозу. Она могла бы сидеть и следить за ее приближением. Интересно, сумеет ли она заметить полосу приближающегося дождя заранее?

Впрочем, куда лучше было бы встретить грозу под открытым небом, ощутить ее запах, запрокинуть лицо и вдохнуть аромат мокрой сосновой хвои. Она всегда думала, что так пахнет одиночество. Как хорошо было бы раствориться в лесу…

Она готова была сделать это и уже шагнула к высокой стеклянной двери, выходившей в коридор. Но полки, забитые коробками, играми и головоломками, заставили ее ощутить угрызения совести. Бабушка просила выкинуть хлам, накопившийся за несколько недель. Когда приедет тетя Джейми – и привезет подарки, – она обязательно прочтет ей целую лекцию о том, как нужно беречь вещи и заботиться о них.

Испустив тяжелый вздох, Оливия стала снимать с полок старые настольные игры и головоломки. Скоро на полу образовалась изрядная куча. Надо отнести их на чердак, решила девочка, и тогда в комнате будет почти идеальный порядок.

Она осторожно поднялась по ступенькам и открыла дверь. Когда зажегся свет, она огляделась по сторонам, пытаясь найти свободное место. В углу, где крыша была ниже, ютились старые торшеры без лампочек и абажуров. У стены стояли маленькое кресло-качалка и старая детская мебель. Рядом расположились картонные коробки и сундуки. Толстый слой пыли покрывал фотографии, когда-то украшавшие стены дома и базы отдыха. На скрипучей деревянной полке, выточенной дедушкой в столярной мастерской, разместилось семейство кукол и плюшевых зверюшек.

Оливия знала, что Вэл Макбрайд тоже не любила выбрасывать веши. Они перекочевывали либо на чердак, либо на базу, либо использовались для другой цели внутри дома.

Часть игрушек Оливия поставила на полку, а часть положила на пол. Больше от скуки, чем из любопытства она сунула нос в ящик комода и увидела детскую одежду, тщательно завернутую в материю и для сохранности переложенную кедровыми стружками. В другом лежало шелковое бело-розовое одеяльце. Девочка потрогала его пальцем, ощутила какие-то смутные воспоминания, от которых стало горячо в животе, и поспешно задвинула ящик.

Вообще-то ей не разрешали ходить на чердак без разрешения и открывать ящики, сундуки и коробки. Бабушка говорила, что память драгоценна и что, когда Оливия вырастет, все это будет принадлежать ей. Когда вырастет, когда вырастет… А сейчас что?

Подумаешь, какая ценность! Просто куча старого барахла. Как будто она малышка, которая может что-то разбить или сломать.

А даже если сломает, что от этого изменится?

По крыше застучал дождь, как будто кто-то негромко забарабанил пальцами по столу. Она посмотрела в сторону маленького окошка, выходившего на поляну. И вдруг увидела сундук.

Сундук вишневого дерева, с овальной крышкой и блестящими латунными петлями. Он стоял под выступом и всегда был заперт. Она замечала такие вещи. Дедушка говорил, что у нее глаза, как у кошки. Когда Оливия была маленькая, эти слова смешили ее. Сейчас она этим гордилась.

Но сегодня сундук не был задвинут под карниз и не был заперт. Должно быть, бабушка что-то вынимала оттуда, подумала Оливия и беспечно шагнула к сундуку, не испытывая к нему особого интереса.

Она знала историю про ящик Пандоры и про то, как любопытная красавица открыла ящик и выпустила наружу все людские пороки. Но это совсем другое дело, сказала она себе, становясь перед сундуком на колени. Раз сундук не заперт, что случится, если она поднимет крышку и заглянет внутрь?

Наверняка там лежит какой-нибудь сентиментальный хлам, никому не нужная старая одежда или пожелтевшие от времени фотографии.

Но когда Оливия коснулась тяжелой крышки, у нее закололо кончики пальцев – то ли от тревоги, то ли от ожидания.

Сначала девочка ощутила запах, от которого у нее участилось дыхание.

Кедр, которым сундук был обит изнутри. Лаванда, которую дедушка выращивал на грядке у самого дома. И еще что-то. Чужое и знакомое одновременно. Хотя Оливия не могла определить, что это, ее сердце быстро и нетерпеливо застучало в ребра.

Покалывание в кончиках пальцев стало сильнее, а когда Оливия полезла внутрь, у нее задрожали руки. Там лежали сложенные в аккуратную стопку и завернутые в черную бумагу видеокассеты, на которых были проставлены только даты. Три толстых фотоальбома. Коробки разных размеров. Она открыла одну коробочку, очень похожую на те, в которых бабушка и дедушка хранили старомодные рождественские шары.

Там было несколько нарядных пузырьков, переложенных для сохранности пенопластом.

– Волшебные бутылочки… – прошептала она. Чердак внезапно наполнился низким и красивым смехом, мелькающими образами, экзотическими запахами.

«Когда тебе исполнится шестнадцать лет, ты сможешь выбрать тот, который тебе больше всего понравится. Но ты недолжна играть с ними, Ливи. Они могут разбиться. Ты порежешь руки или наступишь на стекло».

Мама наклонилась, ее мягкие волосы упали Оливии на щеку. Она лукаво улыбнулась и слегка брызнула духами на шею дочери.

Запах. Мамины духи! Оливия снова нагнулась и глубоко вдохнула запах матери.

Потом она положила коробочку и достала первый альбом. Он был тяжелый, неудобный, и девочка пристроила его к себе на колени. В доме не было фотографий ее матери. Оливия помнила, что когда-то они были, но давно исчезли. Альбом был битком набит ими. Вот она совсем молодая. Она с тетей Джейми. Она с бабушкой и дедушкой. Улыбается, смеется, смотрит в объектив и корчит рожи.

Она перед домом, в доме, в лагере и на озерах. С дедушкой, у которого волосы не серебряные, а золотые, и с бабушкой в нарядном платье.

На одной из фотографий мама держала малыша.

– Это я, – прошептала Оливия. – Мы с мамой… – Она перевернула еще пару страниц, жадно изучая каждую фотографию. А потом они внезапно кончились. Она видела на страницах отметки, оставшиеся от вынутых снимков.

Она нетерпеливо отложила альбом и взялась за следующий.

Здесь не было фотографий. Только вырезки из газет и журналов. Ее мать на обложках «Пипл», «Ньюсуик» и «Глэмур». Оливия изучала их, ловя каждую черточку. У нее были глаза матери. Она знала это, помнила это, но видеть в них себя самое, узнавать их цвет, разрез и те же прямые темные брови…

Возбуждение, скорбь и радость сплавились воедино. Она водила пальцем по каждой глянцевой обложке. Мама была такой красивой…

А когда Оливия перевернула страницу и увидела фотографии матери с каким-то черноволосым мужчиной, у нее сжалось сердце. Красив, как поэт, подумала она и вздохнула по-взрослому. Вот они в саду, в большой комнате со множеством огней, на диване… Мама сидит у него на коленях, они смотрят друг на друга и улыбаются.

Сэм Тэннер. Тут было написано, что его зовут Сэм Тэннер. Прочитав подпись под фотографией, она начала дрожать. Внутри побежали мурашки, колотя в живот дюжинами маленьких кулачков.

Папа. Это был папа. Как она могла забыть? Это был папа. На всех фотографиях он держал маму за руку или обнимал за плечи.

Держал ножницы, обагренные кровью.

Нет, нет, этого не может быть. Это был сон, кошмар. Воображение. Вот и все.

Но образы множились. Она прижала руки ко рту и начала раскачиваться всем телом. Ужас от кончиков пальцев дошел до горла и сдавил его так, что стало трудно дышать.

Осколки стекла на полу, в которых отражается яркий свет. Умирающие цветы. Теплый ветер, дующий в открытую дверь.

Этого не было. Нет, не было.

Оливия отложила альбом в сторону и дрожащими руками взялась за третий. Тут будут фотографии, сказала она себе. Фотографии ее родителей, улыбающихся, смеющихся и обнимающих друг друга.

Но в альбоме снова были вырезки из газет. С броскими заголовками, кричавшими:

«УБИЙСТВО ДЖУЛИИ МАКБРАЙД»; «СЭМ ТЭННЕР АРЕСТОВАН»;

«ВОЛШЕБНАЯ СКАЗКА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ТРАГЕДИЕЙ».

Тут были снимки ее отца, выглядевшего ошеломленным и неопрятным. Снимки ее тети, дедушки с бабушкой, дяди. И ее самой, вздрогнув, поняла Оливия. Маленькая девочка с широко открытыми, испуганными глазами, с прижатыми к ушам руками.

«ДОЧЬ ДЖУЛИИ, ЕДИНСТВЕННАЯ СВИДЕТЕЛЬНИЦА УБИЙСТВА МАТЕРИ».

Она покачала головой, не веря этому, и стала лихорадочно листать страницы. Еще одно лицо, пробуждавшее воспоминания. Она помнила его имя. Фрэнк. Он прогнал чудовище. У него был маленький мальчик, и он любил головоломки.

Полисмен. С ее губ сорвался негромкий сдавленный звук. Он унес ее из дома, из дома, в который пришло чудовище. Где была кровь.

Потому что ее мать убили. Ее мать убили. Она знала это, конечно, знала. Но мы не говорим об этом, напомнила она себе, никогда не говорим об этом, потому что бабушка сразу начинает плакать.

Она приказала себе закрыть альбом и положить все обратно. Обратно в сундук, обратно во тьму. И все же продолжала переворачивать страницы, искать новые слова и фотографии.

«Наркотики. Ревность. Одержимость.

Тэннер сознается!

Тэннер отрекается от признания и заявляет, что он невиновен.

Четырехлетняя дочь – главный свидетель.

Сегодня процесс Тэннера приобрел новый драматический поворот, когда суду была предъявлена видеозапись показаний дочери Тэннера, четырехлетней Оливии. Девочка была опрошена в доме сестры ее матери, Джейми Мелберн. Опрос был заснят на пленку с разрешения дедушки и бабушки Оливии, являющихся ее опекунами. Ранее судья Сато постановил, что свидетельство, записанное на пленку, может быть учтено при рассмотрении дела во избежание нанесения ребенку дополнительной душевной травмы вызовом в зал суда».

Теперь она вспомнила. Вспомнила все. Они сидели в гостиной тети Джейми. И дедушка с бабушкой тоже. Женщина с рыжими волосами и мягким голосом спрашивала ее о той ночи, когда приходило чудовище. Бабушка обещала, что больше ей говорить об этом не придется, что это в самый последний раз.

Так и вышло.

Женщина слушала и задавала новые вопросы. А потом с ней говорил мужчина с осторожной улыбкой и осторожными глазами. Она думала, что это в последний раз, что после этого можно будет вернуться домой.

Но вместо этого ее увезли в Вашингтон, в бабушкин дом в лесу.

Теперь она знала, почему.

Оливия перевернула еще несколько страниц, щуря глаза, которые жгло от невыплаканных слез. И, крепко сжав зубы, прочитала новую серию заголовков:

«СЭМ ТЭННЕР ОСУЖДЕН.

ВИНОВЕН! СУД ПРИСЯЖНЫХ ВЫНЕС ПРИГОВОР.

ТЭННЕР ПРИГОВОРЕН К ПОЖИЗНЕННОМУ ЗАКЛЮЧЕНИЮ».

– Ублюдок, ты убил мою мать, – сказала Оливия со всей ненавистью, на которую была способна девочка. – Надеюсь, что ты тоже умер. И умирал с криком.

Ее руки больше не дрожали. Оливия закрыла альбом и осторожно положила его в сундук вместе с другими. Потом опустила крышку, поднялась и выключила свет. Спустилась по лестнице, прошла через пустой дом и вышла на заднее крыльцо.

Села на ступеньку и стала смотреть на дождь.

Она не понимала, как сумела похоронить память о происшедшем, как сумела запереть свое сознание. Так же, как бабушка заперла в сундук альбомы и коробочки.

Но она знала, что больше не сделает этого. Будет помнить всегда. И узнает больше. Узнает о той ночи, когда убили ее мать, о суде и о своем отце все, что сможет.

Она понимала, что не сможет спросить об этом родных. Они все еще считают ее ребенком, которого нужно защищать. Но они ошибаются. Она больше никогда не будет ребенком.

Сквозь шум дождя послышался рев джипа. Оливия закрыла глаза и сосредоточилась. Какая-то часть ее души окаменела. Но вдруг девочке пришло в голову, что она должна была унаследовать актерский талант от обоих родителей. Ненависть, скорбь и гнев нужно было спрятать в самый дальний уголок души. И залить цементом.

Потом она встала и приготовилась улыбнуться бабушке, затормозившей в конце аллеи.

– Тебя-то мне и нужно! – Выходя из джипа, Вэл подняла капюшон. – Я привезла полную машину. Возьми куртку и помоги мне.

– Мне не нужна куртка. Не размокну. – Она вышла на дождь. Удары капель успокаивали. – Ты не против, если на обед будут тефтели и спагетти?

– Ради приезда Джейми? – Вэл засмеялась и сунула Оливии сумку с продуктами. – Может, что-нибудь попраздничнее?

– Мне бы хотелось их приготовить. – Оливия переложила сумку в другую руку и потянулась за второй.

– Ты серьезно?

Оливия дернула плечом и побежала в дом. Дверь с грохотом захлопнулась, затем открылась вновь, и Вэл протиснулась в нее с остальными пакетами.

– Что это на тебя нашло? Ты всегда говорила, что готовить скучно.

«Тогда я была ребенком, – подумала Оливия. – А теперь совсем другое дело».

– Когда-то нужно этому научиться. Бабушка, я принесу остальное. – Она шагнула к двери, но тут же передумала. Внутри бушевал гнев, не желавший сидеть под замком. Оливия поняла, что ему хочется вырваться наружу и наброситься на бабушку. А это было бы неправильно. Она подошла к Вэл и порывисто обняла ее. – Я хочу научиться готовить, как ты.

Пока приятно удивленная Вэл хлопала глазами, Оливия выбежала наружу за остальными сумками. «Что это с ней? – думала бабушка, выкладывая на стол свежие помидоры, салат и перец. – Утром хныкала, когда ее заставили съесть два тоста, и сгорала от нетерпения удрать на улицу, а сейчас ей стукнуло в голову весь день посвятить готовке».

Когда Оливия вернулась, Вэл подняла брови.

– Ливи, что-нибудь случилось в лагере?

– Нет.

– Может, ты чего-то хочешь? Вроде нового красивого рюкзачка, который уже нашла, как его ни прятали? Оливия вздохнула и отвела от глаз мокрые волосы.

– Ба, я хочу научиться готовить спагетти. Что здесь такого?

– С чего это вдруг?

– Если я не буду уметь готовить, то не смогу быть независимой. А уж если учиться, то учиться как следует.

– Прекрасно. – Вэл довольно кивнула. – Я вижу, моя девочка растет. – Она протянула руку и погладила Оливию по щеке. – Ах ты, моя красавица…

– Я не хочу быть красивой. – Гнев потух, но дым все еще ел Оливии глаза. – Хочу быть умной.

– Ты можешь быть красивой и умной одновременно.

– Ум важнее.

«Девочка становится взрослой, – подумала Вэл. – Это не остановить. Нельзя удержать мгновение».

– Ладно. Вот уберем все это и начнем.

Вэл терпеливо объяснила, какие продукты им понадобятся и зачем, какую траву нужно будет нарвать в огороде и как приготовить приправу. Если бы она и обратила внимание на яростный интерес, который Оливия проявляла к каждой детали, то не удивилась бы, а только посмеялась.

Но если бы она услышала мысли внучки, то заплакала бы.

«Ты учила мою маму готовить соус? – думала Оливия. – Когда мама была такой, как я, она стояла с тобой у этой плиты и училась поджаривать чеснок в оливковом масле? Чувствовала те же запахи и слышала, как по крыше стучит дождь?

Почему ты не рассказывала о ней? Как я узнаю, какой она была, если ты этого не сделаешь? Как я узнаю, кто такая я сама?»

Тут Вэл положила руку на ее плечи.

– Хватит, милая. Достаточно. Ты молодец.

Глава 6

Поскольку первый день приезда Джейми и Дэвида всегда был поводом для торжества, вся семья обедала в столовой, за длинным дубовым столом со свечами в серебряных подсвечниках, свежими цветами в хрустальных вазах и лучшим фарфором прабабушки Капелли.

Еды было вдоволь. И разговоров тоже. Как обычно, трапеза продолжалась не меньше двух часов, пока свечи не догорели и вышедшее из-за облаков солнце не начало садиться за деревья.

– Ливи, это было замечательно. – Джейми застонала, откинулась на спинку стула и похлопала себя по животу. – Так замечательно, что не осталось места ни для чего даже самого вкусного.

– А у меня осталось. – Роб улыбнулся и дернул Оливию за волосы. – Знаешь, Вэл, по части соуса к спагетти она явно пошла в тебя.

– Скорее в мою мать. Мне до матери далеко. А я уже начинала подумывать, что малышка будет только и уметь, что жарить рыбу на костре.

– Кровь берет свое, – сказал Роб и подмигнул внучке. – Рано или поздно в ней должно было проявиться что-то итальянское. Макбрайды никогда не славились кулинарными талантами.

– А чем же они славились? – спросила Джейми. Роб засмеялся и выгнул бровь.

– Мы прекрасные любовники, дорогая.

Вэл фыркнула, хлопнула его по руке и поднялась.

– Я помою посуду, – сделав попытку встать, сказала Джейми.

– Нет. – Вэл погрозила дочери пальцем. – В первый вечер ты освобождаешься от этой обязанности. И Оливия тоже. Мы с Робом уберем со стола, а там, глядишь, появится место для кофе и десерта.

– Ты слышишь, Ливи? – прошептал девочке на ухо Дэвид. – Кто готовит, тот не моет посуду. Выгодная сделка!

– Теперь я буду готовить все время, – улыбнулась Оливия – Это намного веселее, чем мыть тарелки. Дядя Дэвид, хочешь завтра покататься на велосипеде? Мы сможем взять мой новый рюкзак!

– Ты портишь ее, Дэвид, – сказала Вэл, собирая тарелки в стопку. – Она получит этот рюкзак только осенью, ко дню рождения.

– Порчу? – Дэвид слегка ткнул Оливию пальцем в бок. – Нет, она еще не созрела. Пройдет много времени, прежде чем она испортится. Ничего, если я включу в соседней комнате телевизор? Сегодня мой клиент дает концерт по кабельному телевидению. Я обещал посмотреть.

– Конечно, – сказала ему Вэл. – Задери ноги и устраивайся поудобнее. Я принесу тебе кофе.

– Хочешь, поднимемся наверх и поболтаем, пока я буду разбирать вещи? – спросила Джейми племянницу.

– Может, лучше погуляем? – Оливия ждала подходящего момента. Похоже, он наступил. Все как сговорились. – Пока не стемнело.

– Ладно. – Джейми встала и потянулась. – Только схожу за курткой. После такого количества еды надо как следует размяться. Иначе завтра в оздоровительном клубе меня замучит совесть.

– Я скажу бабушке. Встретимся на заднем дворе.

Стоял конец лета, и вечера уже были прохладными. Воздух пах дождем и мокрыми розами. В августе было светло еще тогда, когда на востоке вставала бледная луна. Однако Джейми на всякий случай проверила, лежит ли в кармане фонарик. В лесу он мог понадобиться. Она соскучилась по лесу. Здесь безопасно. Достаточно безопасно, чтобы говорить и спрашивать все, что тебе хочется.

– Хорошо дома. – Джейми сделала глубокий вдох и улыбнулась, увидев отцовский сад.

– Почему ты не живешь здесь?

– В Лос-Анджелесе у меня работа. И у Дэвида тоже. Но мы собираемся приезжать сюда пару раз в год. Когда я была в твоем возрасте, мне казалось, что здешние леса – это весь мир.

– Но это не так.

– Нет. – Джейми повернула голову и посмотрела на Оливию. – Просто одна из лучших его частей. Я слышала, ты очень помогаешь в лагере. Дедушка говорит, что без тебя он не справился бы.

– Мне нравится ходить туда. Только это не работа. – Оливия пошаркала ботинком, счищая с подошвы грязь, и пошла к деревьям. – Приезжает много людей. Кое-кто из них не знает ничего. Они не умеют отличить ель от тсуги, ходят в фирменных туристских ботинках и стирают ноги. Думают, что чем дороже, тем лучше, а это глупо. – Она искоса посмотрела на Джейми. – И большинство таких приезжает из Лос-Анджелеса.

Джейми весело посмотрела на племянницу.

– Не в бровь, а в глаз!

– Там слишком много людей, машин и смога.

– Верно. Но там есть и много хорошего. Красивые дома, великолепные пальмы, магазины, рестораны, галереи…

– Моя мама уехала туда поэтому? Чтобы ходить по магазинам, ресторанам и жить в красивом доме?

Джейми остановилась как вкопанная. Вопрос ошеломил ее, как внезапная пощечина.

– Я… она… Джулия хотела стать актрисой. Для нее было вполне естественно стремиться туда.

– Если бы мама осталась дома, она не умерла бы.

– Ох, Ливи… – Джейми потянулась к девочке, но Оливия сделала шаг в сторону.

– Пообещай, что никому не скажешь. Ни бабушке, ни дедушке, ни дяде Дэвиду. Никому.

– Ливи, но…

– Ты должна пообещать. – В голосе Оливии был страх, в глазах стояли слезы. – Дай слово.

– Ладно, маленькая.

– Я не маленькая. – На этот раз Оливия сдержалась. – Никто никогда не говорит о ней. Они убрали даже ее фотографии. Я ничего не могу вспомнить, как ни пытаюсь. Все перемешалось…

– Мы не хотели причинять тебе боль. Когда она умерла, ты была совсем крошкой.

– Когда он ее убил! – бросила в ответ Оливия. Теперь ее глаза были сухими и светились в полумраке. – Когда мой отец убил ее. Скажи это вслух!

– Когда Сэм Тэннер убил ее.

Рана вскрылась снова. Ощутив жгучую боль, Джейми опустилась на землю рядом с трухлявым стволом и медленно выдохнула. Земля была влажной, но это не имело значения.

– Ливи, мы молчим о ней не потому, что не любим. Может быть, мы слишком любили ее. Я не знаю…

– Ты думаешь о ней?

– Да. – Джейми крепко взяла Оливию за руку. – Да, думаю. Мы были очень близки. Я тоскую по ней каждый день.

Девочка кивнула, села рядом и рассеянно посветила фонариком на землю.

– А о нем?

Джейми закрыла глаза. О боже, что делать, как с этим справиться?

– Пытаюсь не думать.

– Он тоже умер?

– Нет. – Джейми нервно потерла губы тыльной стороной ладони. – Он в тюрьме.

– Почему он убил ее?

– Не знаю. Честное слово, не знаю. Ливи, не стоит думать об этом. Это бессмысленно. И не нужно.

– Он рассказывал мне сказки. Катал на спине. Я помню. Я забыла, но теперь вспомнила.

Она продолжала играть фонариком. Луч освещал гнилой ствол, из которого пробивались ростки тсуги и голубой ели. Гнилушку обвивали розетки древесного мха и пучки круглого лишайника. Вид знакомых вещей, которые она могла назвать по имени, успокаивал девочку.

– А потом он заболел и уехал. Так говорила мама, но это была неправда. Он принимал наркотики.

– Где ты об этом слышала?

– Это правда? – Она отвернулась от трухлявого ствола, дарившего жизнь. – Тетя Джейми, я хочу знать правду.

– Да, правда. Мне жаль, что это случилось с тобой, с Джулией, со мной, со всеми нами. Ливи, мы не можем изменить это. Можем только жить и делать то, что в наших силах.

– Значит, именно поэтому я не могу ездить к тебе в гости? Поэтому не хожу в школу с другими детьми и меня учит бабушка? Поэтому моя фамилия Макбрайд, а не Тэннер?

Джейми вздохнула. Она слышала, как в кустах возилась и ухала сова. «Охотники и жертвы, – подумала она. – Все смотрят в оба, пытаясь пережить ночь».

– Мы решили, что будет лучше, если ты останешься в стороне от шумихи, сплетен и посторонних глаз. Твоя мать была знаменитостью. Люди интересовались ее жизнью, тем, что с ней произошло. И тобой. Мы хотели оградить тебя от этого. Дать тебе то, чего хотела бы для тебя Джулия. Спокойное, счастливое детство.

– Бабушка все спрятала и заперла.

– Пойми, Ливи, ей было тяжелее всех. Она потеряла дочь. – «Причем любимую…» – Ты помогла ей пережить это. Тебе понятно? – Она снова взяла Оливию за руку. – Она нуждалась в тебе не меньше, чем ты в ней. В последние годы она посвятила тебе жизнь. Защитить тебя было для нее важнее всего на свете. Может быть, таким образом она защищала и себя. Не ругай ее за это.

– Я и не ругаю. Но пытаться заставить меня все забыть было нечестно. Я не могу поговорить ни с ней, ни с дедушкой. – Ей снова захотелось заплакать. Глаза жгло, но Оливия сдержала слезы. – Мне нужно помнить маму.

– Ты права. Права. – Джейми обняла племянницу за плечи и прижала к себе. – Ты можешь говорить со мной. Я никому не скажу. И мы будем помнить ее вместе.

Оливия довольно вздохнула и положила голову на плечо Джейми.

– Тетя Джейми, у тебя есть видеокассеты с фильмами, в которых играла моя мама?

– Да.

– Когда-нибудь я захочу посмотреть их… Наверно, нам пора возвращаться. – Она встала и серьезно посмотрела на тетку. – Спасибо за то, что ты сказала мне правду.

«Передо мной уже не ребенок, а взрослый человек», – подумала потрясенная Джейми.

– Ливи, я дам тебе еще одно обещание. Это место для меня особое. Если ты даешь слово здесь, то сдержишь его во что бы то ни стало. Я клянусь всегда говорить тебе правду, какой бы она ни была.

– И я тоже. – Оливия подняла ладонь. – Какой бы она ни была.

Они взялись за руки и пошли к дому. На краю поляны Оливия оглянулась. На западе оставалась полоска голубого неба. Над горизонтом вставала бледная луна.

– Показались первые звезды. Они всегда остаются на своих местах. Даже днем, когда их не видно. Но мне нравится следить за ними. Вон мамина звезда. – Оливия показала на крошечное пятнышко у рога полумесяца. – Она зажигается первой.

У Джейми подступил комок к горлу.

– Она была бы довольна. Довольна, что ты думаешь о ней и не грустишь.

– Кофе готов! – крикнула с крыльца Вэл. – Ливи, я сварила тебе с молоком. И пенкой!

– Идем! Она так рада твоему приезду, что даже сварила мне кофе с молоком… – Улыбка Оливии была такой неожиданной, такой детской, что у Джейми защемило сердце.

– Наперегонки! – Оливия пулей понеслась к дому. Ее светлые волосы развевались на ветру.

Именно этот образ – развевающиеся светлые волосы, детское безрассудство и стремительный бег сквозь темноту – навсегда врезался в память Джейми. Она следила за тем, как Оливия расправлялась с десертом, как устроила шуточную потасовку с дедом из-за последнего кусочка, как приставала к Дэвиду, выспрашивая у него подробности встречи с Мадонной на каком-то приеме. И гадала, достаточно ли велика племянница для того, чтобы тщательно скрывать от окружающих свои мысли и чувства, или достаточно мала, чтобы забыть обо всем из-за сладостей и всеобщего внимания.

Сама Джейми предпочла бы последнее. И все же она решила, что Оливия унаследовала часть актерского таланта матери.

Когда Джейми готовилась ко сну в своей бывшей детской, у нее было тяжело на душе. Дочь сестры смотрела на нее так же, как в те страшные дни восемь лет назад. Только на этот раз она не была маленькой девочкой, которую можно утешить объятиями и сказками.

Она хотела правды, а это означало, что Джейми придется вспомнить то, что она всеми силами старалась забыть.

Придется вспомнить несанкционированные биографии, документальные съемки, телевизионный фильм, статьи в бульварной прессе и чудовищные слухи о жизни и смерти сестры. Время от времени они все еще возникали. Молодая, красивая актриса, в разгаре славы зарезанная человеком, которого она любила. В городе, который питался фантазиями и сплетнями, мрачные волшебные сказки часто превращались в прекрасные легенды.

Она сделала все, чтобы этого не случилось. Отказывала в интервью журналистам, не давала разрешения на сценарии, статьи и книги. Пытаясь таким образом защитить родителей, племянницу и себя.

Однако каждый год волна слухов о Джулии Макбрайд вздымалась вновь. В каждую годовщину смерти, думала Джейми, глядя в зеркало перед собой.

Именно поэтому она каждое лето убегала домой. Убегала на несколько дней, чтобы спрятаться от всех так же, как в свое время она прятала Оливию.

Разве они не заслужили покой? Джейми вздохнула и потерла глаза. Но Оливия тоже заслужила, чтобы с ней говорили о покойной матери. Нужно было соединить несоединимое…

Джейми выпрямилась и откинула волосы. Парикмахер посоветовал ей сделать перманент и слегка подкрасить виски. Следовало признать, что он был прав. Это сделало ее моложе. «Тщеславие тут ни при чем», – подумала она. В ее профессии таковы правила игры.

Вокруг глаз появились тонкие морщинки, беспощадно напоминавшие о возрасте, усталости и слезах. Рано или поздно придется подумать о подтяжке. Она намекала на это Дэвиду, но тот только смеялся.

«Морщины? Какие морщины? Не вижу ни одной».

«Ох, уж эти мужчины», – думала Джейми, однако они оба знали, что этот ответ доставляет ей удовольствие.

И все же это не значило, что она может позволить себе не ухаживать за кожей. Уверенными, решительными движениями пальцев снизу вверх она нанесла на шею ночной крем и осторожно втерла в веки крем для глаз. А затем брызнула духами в ложбинку между грудей – на случай, если муж будет настроен романтично.

Такое бывало часто.

Слегка улыбаясь, она вернулась в спальню, где оставила свет для Дэвида. Он еще не пришел, поэтому Джейми тихо закрыла дверь, подошла к высокому зеркалу, сняла халат и приступила к осмотру.

Она три раза в неделю как одержимая занималась с личной тренершой, которую за глаза называла маркизой де Сад. Но дело того стоило. Может быть, ее груди больше не торчали вверх, но все остальное было недурно. Пока у нее будут силы пыхтеть и потеть, нужды в подтяжках и перетяжках не будет. Разве что у глаз.

Она понимала необходимость сохранять привлекательность. Это было нужно и для ее работы – связей с общественностью, – и для ее брака. Актеры и антрепренеры, с которыми работали она и Дэвид, с каждым днем становились все моложе. Некоторые из клиенток Дэвида были красивыми, а главное, молодыми. Джейми хорошо знала, что в тех кругах, к которым принадлежали они с Дэвидом, уступать искушению было скорее правилом, чем исключением.

И все же ей повезло. Почти четырнадцать лет в браке, подумала Джейми. Для Голливуда не такое уж маленькое чудо. Конечно, у них тоже бывали ссоры и размолвки, но все как-то утрясалось.

Она всегда могла положиться на него, а он на нее. Вторым не таким уж маленьким чудом было то, что они любили друг друга.

Она снова надела халат, затянула пояс и вышла на галерею, чтобы послушать вздохи ветра в деревьях. И посмотреть на звезду Джулии.

Сколько раз в такие вечера они сидели и мечтали? Шептались, хотя было давно пора спать. И строили планы. Большие планы. Я достигла многого из того, о чем мечтала. Но только потому, что твои планы были еще грандиознее. Если бы не ты, я никогда бы не встретила Дэвида. Никогда бы не набралась храбрости создать собственную компанию. И многого бы не увидела и не сделала, если бы не последовала за тобой».

Она облокотилась о перила и закрыла глаза. Ветер играл ее волосами и подолом халата, касался обнаженной кожи.

«Я знаю, что у Ливи тоже будут большие планы. У девочки есть хватка. Она добьется всего, чего захочет. Прости меня, Джулия. Прости за то, что я приложила руку к тому, чтобы она забыла тебя».

Она сделала шаг назад и потерла озябшие руки. Однако продолжала стоять на галерее и смотреть на звезды, пока не пришел Дэвид.

– Джейми?.. – Она обернулась, и его глаза потеплели. – Чудесно выглядишь. Я боялся, что ты ляжешь спать, пока мы курим сигары и точим лясы с твоим отцом.

– Нет, я хотела дождаться тебя. – Она устремилась в объятия мужа и положила голову ему на плечо. – Я ждала этого.

– Вот и хорошо. Сегодня вечером ты была необычно тихой. С тобой все в порядке?

– Угу… Просто немного задумалась. – Она не могла поделиться с ним. Слово есть слово. – Завтра исполнится восемь лет. Иногда кажется, что с тех пор прошла целая жизнь, а иногда – что это было только вчера. Дэвид, для меня очень много значит, что ты каждый год ездишь со мной. И понимаешь, почему я стремлюсь сюда. Я знаю, как при твоем жестком графике трудно выкроить несколько дней.

– Джейми, она много значила для всех нас. Но ты… – Он привлек ее к себе и поцеловал. – Ты значишь больше. Она улыбнулась и приложила руку к его щеке.

– Должно быть. Я знаю, как ты любишь бродить по лесам и целыми днями удить рыбу. Он скорчил гримасу.

– Твоя мать завтра утром потащит меня на реку!

– Ах ты, мой герой…

– Думаю, она догадывается, что я ненавижу рыбалку, и таким образом каждое лето мстит мне за то, что я украл у нее дочь.

– Зато ее дочь может вознаградить тебя за терпение.

– Серьезно? – Руки Дэвида скользнули по ее спине и обхватили ягодицы под тонким халатом. – Каким же это образом?

– Пойдем со мной. Сам увидишь.

Оливия видела во сне маму и плакала. Они обнявшись сидели в шкафу, забитом плюшевыми зверюшками, которые смотрели на них стеклянными глазами. Она дрожала и крепко цеплялась за мать, потому что за дверью шкафа бушевало чудовище. Оно звало ее по имени, рычало и топало по полу.

Когда совсем рядом что-то разбилось, ей захотелось исчезнуть. Она зарылась лицом в грудь матери, заткнула руками уши.

А потом дверь открылась и в шкафу стало светло, как днем. В этом свете она увидела кровь. Кровь заливала ее руки и волосы матери. А мамины глаза были такими же, как у зверюшки. Широко раскрытыми и стеклянными.

– Я искал тебя, – сказал папа, щелкая блестящими ножницами, с которых капала кровь.

Оливия металась во сне, но не ей одной снилась Джулия.

Кто-то видел во сне красивую девушку, смеющуюся на кухне и довольную тем, что она научилась готовить красный соус по рецепту ее бабушки. Кто-то видел любимую подругу, бегущую по лесу с распущенными светлыми волосами. А к кому-то во сне пришла юная влюбленная, женщина поразительной красоты, танцующая в белом платье на собственной свадьбе.

Кто-то видел труп, страшный, окоченевший, залитый кровью.

И все, кто видел ее во сне, плакали.

Даже ее убийца.

Было еще темно, когда Вэл бодро постучала в дверь спальни.

– Дэвид, вставай! Кофе готов. Клев начинается.

Дэвид жалобно застонал, повернулся и накрыл голову подушкой.

– О боже…

– Десять минут. Завтрак возьмем с собой, – Эта женщина – не человек. Таких не бывает.

Джейми с сонной улыбкой подтолкнула его к краю кровати.

– Вставай и шагом марш, рыбак…

– Скажи ей, что я умер во сне. Умоляю. – Он снял с головы подушку и постарался разглядеть лицо жены. Когда мужская рука коснулась ее груди, Джейми улыбнулась.

– Иди ловить рыбу. Если ты справишься с этим делом, ночью тебя будет ждать награда.

– Секс не самое главное на свете, – с достоинством ответил Дэвид и выбрался из кровати. – Для всех, кроме меня. – Он обо что-то споткнулся в темноте, чертыхнулся и захромал в ванную. Джейми негромко рассмеялась.

Дэвид вернулся, рассеянно поцеловал, ее, вышел, и она тут же снова уснула.

Проснулась Джейми от того, что кто-то что-то шептал ей в ухо и тряс ее за плечо. В окна пробивался свет.

– А? Что?

– Тетя Джейми, ты уже проснулась?

– Нет, пока не выпью кофе.

– Я принесла тебе кружку.

Джейми открыла, один глаз, замигала, увидела племянницу и вздохнула.

– Ты моя королева.

Оливия засмеялась и опустилась на край кровати. Джейми попыталась сесть.

– Я сварила свежий. Бабушка и дядя Дэвид ушли, а дедушка отправился в лагерь. Сказал, что у него накопилось много бумажной работы, но он предпочитает сходить туда и поговорить с живыми людьми.

– Как всегда, в своем репертуаре. – Джейми сделала первый глоток, не открывая глаз. – Так что ты придумала?

– Ну… Дедушка сказал, что я могу взять выходной, если ты захочешь прогуляться. Я могу провести тебя по какому-нибудь маршруту полегче. Это вроде практики для проводника. Я не могу стать проводником, пока мне не исполнится шестнадцать, хотя знаю все маршруты лучше, чем кто-нибудь другой.

Джейми снова открыла глаза. Оливия ослепительно улыбалась, но в ее глазах была мольба.

– Ты все рассчитала заранее, верно?

– Я могу взять свой новый рюкзак. А пока ты одеваешься, я сделаю сандвичи и соберу вещи.

– Какие сандвичи?

– С ветчиной и швейцарским сыром.

– Договорились. Через двадцать минут.

– Ладно. – Оливия стремглав выскочила из комнаты. Две из выпрошенных двадцати минут ушли у Джейми на то, чтобы сесть поудобнее и насладиться кофе.

Стоял теплый и солнечный день конца лета. Самый подходящий для того, чтобы думать не о прошлом, а о настоящем, решила Джейми.

Она сунула ноги в старые, но еще вполне приличные туристские ботинки и смерила взглядом племянницу. Оливия подобрала волосы и надела бейсболку с вышитой на макушке эмблемой «База отдыха и лагерь „Риверс-Энд“. На ней была вылинявшая майка с короткими рукавами, рубашка с расстегнутым воротом и обтрепанными манжетами, разношенные удобные ботинки и ярко-голубой рюкзак.

Кроме того, у нее были компас и притороченный к поясу нож в ножнах.

«Вид самый боевой», – подумала Джейми.

– Ну что, начинаем игру?

– Игру?

– Ага. Я наняла тебя, чтобы ты провела меня по маршруту, доставила мне удовольствие и сделала этот день незабываемым. Я ничего не знаю. Я городская туристка.

– Городская туристка?

– Именно. Я живу на Родео-драйв, приехала сюда полюбоваться природой и хочу, чтобы мои деньги были потрачены не зря.

– О'кей. – Оливия расправила плечи и откашлялась. – Сегодня мы пройдем по маршруту Джона Макбрайда. Этот сравнительно легкий маршрут длиной в три с половиной километра проходит через тропический лес, а потом поднимается на восемьсот метров в гору, откуда открывается великолепный вид на озера. Э-э… Опытные туристы часто предпочитают продолжить этот маршрут и выйти на более трудные участки, но данный выбор дает посетителю… э-э… возможность полюбоваться одновременно тропическим лесом и видом на озера. Как, подходит?

– Вполне.

Почти слово в слово как в одном из путеводителей, продающихся в киоске, который торгует сувенирами. От нее требовалось только одно: мысленно представить себе страницу и прочитать ее.

Но она научится. Научится говорить своими словами. И лучше, чем в путеводителе.

– О'кей. Как ваш проводник и сотрудник базы отдыха и лагеря «Риверс-Энд», я обеспечу вам ленч на свежем воздухе и расскажу о флоре и фауне, с образцами которой мы встретимся во время похода. И с удовольствием отвечу на любые вопросы.

– Отлично. Начинай прямо отсюда.

– Ладно. Маршрут начинается здесь, в том месте, где поселились первые Макбрайды. Джон и Нэнси Макбрайд прибыли сюда из Канзаса в 1853 году и облюбовали участок на опушке тропического леса Кино. – Они пошли к деревьям.

– Я думала, что тропические леса бывают только в тропиках, – захлопала глазами Джейми, глядя на Оливию.

– В долине реки Кино находится один из немногих тропических лесов зоны умеренного климата. Здесь не бывает сильных морозов и выпадают обильные осадки.

– О боже, неужели деревья бывают такими высокими? Как они называются?

– Самым высоким деревом здесь является канадская ель; ее можно узнать по чешуйчатой коре. И пихта Дугласа. Они действительно вырастают высокими и прямыми. Когда они стареют, их кора становится темно-коричневой, и на ней появляются глубокие морщины. Кроме того, здесь растет тсуга. Она обычно не имеет густой кроны и устойчива к тени, поэтому относится к подлеску. И растет не так быстро, как пихта. Видите шишки? – Оливия наклонилась и подобрала одну из них. – Это шишка пихты. Она трехконечная. В лесу их очень много, но побегов они не дают, потому что не выносят тени. Зато их любят животные. А медведи любят есть кору пихты.

– Медведи? Ой!

– Ты что, тетя Джейми?

– Я твоя клиентка из города, забыла?

– Ага. Вы можете не бояться медведей, если примете простые меры предосторожности, – продолжала Оливия. – В этих лесах живут черные медведи. Единственный вред, который они причиняют людям, заключается в том, что они любят красть продукты, поэтому припасы следует хранить в защищенном месте. В лагере не следует оставлять без присмотра продукты питания, а также грязные тарелки.

– Но у тебя в рюкзаке лежат сандвичи. А вдруг медведи почуют их запах и погонятся за нами?

– Сандвичи завернуты в двойной слой пленки, так что они ничего не почуют. Но если какой-нибудь медведь окажется рядом, нужно шуметь как можно громче, сохранять спокойствие и освободить ему место, чтобы он мог уйти.

Они миновали поляну и углубились в лес. Почти сразу же освещение стало нежно-зеленым; лишь немногим солнечным лучам удавалось пробиваться сквозь густую хвою. Хвоинки были тонкими, бледными и наполненными влагой. Землю устилали шишки, папоротник и толстый слой мха. То был зеленый мир самых разнообразных оттенков и форм.

Неподалеку вскрикнул дрозд и стремительно упорхнул.

– Тут все кажется доисторическим.

– Похоже, так оно и есть. Думаю, это самое красивое место на свете.

Джейми положила руку на плечо Оливии.

– Я знаю. – И самое безопасное, подумала она. Самое подходящее для ребенка. – Ливи, рассказывай о том, что я вижу. Так, чтобы я запомнила.

Они шли не торопясь, и Оливия изо всех сил старалась подражать голосу экскурсовода и поддерживать нужный темп. Но лес всегда завораживал ее. Она не понимала, почему нужно объяснять то, что понятно без слов.

Свет был таким мягким, что кожа ощущала его прикосновение, а воздух таким душистым, что от него кружилась голова. Хвоя, кора и гниющие сучья были источником жизни для новых деревьев. Повсюду расползался и карабкался вверх нежный бархатный мох. Хрустели хвоя и шишки под подошвами ботинок, слышались шуршание мелких животных, деловито сновавших туда и сюда, вскрики птиц, удивленное журчание ручейка. Для городского жителя все эти звуки казались нетронутой первозданной тишиной.

Это был ее храм, более величественный и более священный, чем виденные ею на картинках прекрасные соборы Рима или Парижа. Тут все жило и умирало каждый день.

Оливия показывала тетке кольца грибов, окрашивавших стволы белым и желтым, лишайники, покрывавшие толстые пни, похожие на бумагу семена, сыпавшиеся с гигантской канадской ели, на сложное переплетение вьющихся лоз, которые стремились расти как можно ближе друг к другу.

Они петляли между трухлявыми упавшими стволами, шершавыми от мха и молодых побегов, продирались сквозь заросли папоротника и благодаря зорким глазам Оливии заметили орла, гордо сидевшего на вершине высокого дерева.

– По этому маршруту редко кто ходит, – сказала девочка, – потому что первая часть пролегает через частные владения. Но дальше начинаются маршруты для туристов, и на них можно встретить людей.

– Ливи, а разве тебе не нравится видеть людей?

– Слава богу, в лесу их не так много. – Оливия смущенно улыбнулась. – Мне нравится думать, что лес мой и что никто не сможет изменить его. Понимаешь? Прислушайся… – Она подняла руку и закрыла глаза.

Джейми сделала то же самое. И услышала где-то вдалеке музыку – не то кантри, не то вестерн.

– Люди убивают волшебство, – серьезно сказала девочка и пошла вверх по склону. Начиналась горная часть маршрута.

Чем выше они поднимались, тем слышнее становились звуки. Голоса, детский смех. Деревья стали реже, сквозь них брызнул солнечный свет, и мягкий зеленый полумрак рассеялся.

Вдали открылась гладь озера, сверкавшая на солнце и испещренная множеством лодок. А в небо вонзались огромные горы, прорезанные ущельями, долинами, лощинами и перевалами.

Стало теплее. Джейми села, сняла с себя ветровку и подставила руки солнцу.

– Есть разные виды волшебства. – Она улыбнулась, когда Оливия движением плеч сбросила рюкзак. – Для этого совсем не обязательно одиночество.

– Наверно. – Девочка осторожно развернула еду, достала термос, села, скрестив под собой ноги, и протянула Джейми бинокль. – Может быть, ты увидишь дядю Дэвида и бабушку.

– Скорее всего, дядя Дэвид прыгнул через борт и поплыл домой. – Джейми засмеялась и подняла бинокль. – Ох, лебеди! Как я их люблю… Ишь, как скользят. Надо было прихватить сюда кинокамеру. Не знаю, почему это никогда не приходило мне в голову.

Она опустила бинокль и взяла сандвич, который Оливия разрезала пополам.

– Тут всегда красиво. В любое время года и в любое время дня.

И только тут Джейми заметила, что Оливия пристально следит за ней. Она слегка вздрогнула, удивленная взрослым выражением глаз девочки.

– Ты что?

– Я хочу попросить тебя об одном одолжении. Тебе это не понравится, но я часто о нем думаю. Я хочу, чтобы ты дала мне адрес… – Оливия сжала губы, а потом шумно выдохнула. – Адрес полисмена, который привез меня к тебе домой в ту ночь. Его зовут Фрэнк. Я помню его, но не очень хорошо. Хочу написать ему письмо.

– Ливи, зачем? Он расскажет тебе то же самое, что и я. Не стоит думать об этом.

– Лучше знать, чем думать. Он был добр ко мне. Даже если я просто напишу ему, что помню его доброту, мне станет легче. И… Тетя Джейми, он был там в ту ночь. А ты нет. Там была только я, пока он не пришел и не нашел меня. Я хочу поговорить с ним.

Она отвернулась и посмотрела на озеро.

– Я сообщу ему, что мои бабушка и дедушка не знают об этом письме. Я не буду врать. Но мне нужно попробовать. Я помню только, что его зовут Фрэнк.

Джейми закрыла глаза и почувствовала, что у нее дрогнуло сердце.

– Брэди. Его зовут Фрэнк Брэди.

Глава 7

Фрэнк Брэди вертел в руках бледно-голубой конверт. Его имя и адрес полицейского участка были написаны от руки аккуратным, четким и, несомненно, детским почерком. Так же, как и обратный адрес в углу.

Оливия Макбрайд.

Маленькая Ливи Тэннер, подумал он, девочка-призрак из прошлого.

Восемь лет. Он так и не смог забыть ту ночь, тех людей и тот случай. Он пытался. Он сделал свою работу, восстановил справедливость, насколько было в его силах, а маленькую девочку увезли любящие ее родные.

Дело закрыто, закончено, и бог с ним. Несмотря на то, что время от времени появлялись статьи, сплетни, слухи и даже документальный фильм о Джулии Макбрайд, показанный телевидением поздно ночью, все было позади. Джулия Макбрайд навеки останется красивой, тридцатидвухлетней, а человек, который ее убил, будет сидеть за решеткой еще лет десять, а то и больше.

«Какого черта эта девчонка написала спустя столько времени? – думал он. – И какого черта мне так не хочется вскрывать конверт?»

Фрэнк медлил. Вокруг надрывались телефоны и взад-вперед сновали копы. А Брэди хотелось, чтобы зазвонил его собственный телефон, чтобы можно было отложить это письмо и заняться новым преступлением. Затем он негромко чертыхнулся, надорвал конверт, вынул листок голубой писчей бумаги и прочитал:

«Дорогой детектив Брэди! Надеюсь, вы помните меня. Моей матерью была Джулия Макбрайд, и, когда ее убили, вы отвезли меня к тете. А потом пришли навестить меня. Тогда я плохо понимала, что произошло убийство и вы его расследовали. Вы позволили мне почувствовать себя в безопасности и сказали мне, что звезды стоят на своих местах даже днем. Тогда вы мне очень помогли. Я надеюсь, что вы сумеете помочь мне и теперь.

Я живу с дедушкой и бабушкой в штате Вашингтон. Здесь очень красиво, и я их очень люблю. На этой неделе к нам приезжала в гости тетя, и я попросила у нее ваш адрес, чтобы написать вам. Я ничего не сказала дедушке с бабушкой, чтобы не огорчать их. Мы никогда не говорим ни о моей маме, ни о том, что сделал мой отец.

У меня есть вопросы, на которые не сможет ответить никто, кроме вас. Мне ужасно важно знать правду, но я не хочу причинять боль бабушке. Теперь мне почти тринадцать лет, и когда я думаю о той ночи и пытаюсь вспомнить, все путается и мне становится еще хуже. Может быть, вы поможете мне?

Я подумала, что если вы захотите взять отпуск, то сможете приехать сюда. Я помню, что у вас был сын. Вы говорили, что он иногда видит страшные сны про вторжение инопланетян и ест жуков. Но сейчас он стал старше, и я надеюсь, что больше он этого не делает».

«Ну и ну, – с растерянной улыбкой подумал Фрэнк. – У этого ребенка память, как у слона».

«Здесь есть чем заняться. На нашей базе и в лагере очень красиво. Если хотите, я могу прислать вам наши брошюры. Вы сможете ловить рыбу, ходить в походы и плавать на лодке. На базе есть свой бассейн и ночной бар. И недалеко от самых красивых пляжей Северо-запада».

Ишь, соблазнительница, улыбнулся Фрэнк и дочитал письмо до конца.

«Пожалуйста, приезжайте. Мне больше не с кем поговорить. Искренне ваша Оливия».

– Господи… – Он сложил письмо, сунул его обратно в конверт и положил в карман куртки. Но избавиться от мыслей об Оливии было не так легко. Он весь день носил с собой это письмо и воспоминания о девочке. Фрэнк решил, что пошлет ей вежливый ответ, теплый, но ни к чему не обязывающий. Можно будет написать ей, что осенью Ной пойдет учиться в колледж и что он завоевал звание самого успешного игрока своей баскетбольной лиги. Сошлется на работу, семейные дела и сообщит, что приехать не сможет.

Если он отправится в Вашингтон, ничем хорошим это не кончится. Просто все, кто имеет отношение к этому делу, лишний раз расстроятся. Он не может взять на душу такой грех. Ее дедушка и бабушка – хорошие люди.

Фрэнк послал им анонимный чек, когда они подавали документы на опеку. Чтобы им было на что свести концы с концами, сказал он себе сейчас. Так же, как говорил тогда. И в первые два года послал еще несколько чеков – чтобы девочке было легче освоиться на новом месте.

А потом закрыл счет, выяснив, что тот так и остался неиспользованным.

В конце концов, он всего лишь коп, напомнил себе Фрэнк, сворачивая к дому. Не психолог, не социальный работник, и его связывает с Оливией только убийство.

Чем ей поможет разговор с ним?

Он припарковался рядом с ярко-голубой «Хондой Сивик», четыре года назад пришедшей на смену «Фольксвагену». На обоих бамперах красовались вмятины. Селия рассталась со своим любимым «жучком», но так и не научилась ездить без аварий.

Велосипед Ноя уступил место подержанному «Бьюику», в котором малый не чаял души. Через несколько недель мальчик уедет на нем в колледж. Мысль об этом вонзалась в душу Фрэнка, как стрела в сердце.

Цветы в палисаднике преуспевали – благодаря стараниям Ноя. Один бог знает, откуда у парня взялся талант садовника, подумал Фрэнк, выходя из машины. Когда мальчик уедет, они с Селией прикончат цветы за месяц.

Фрэнк вошел в переднюю и почуял запах «Флитвуд Мака». У него упало сердце. Селия любила готовить «Флитвуд Мак», а это означало, что в середине ночи Фрэнку придется встать, крадучись пробраться на кухню и поискать тщательно спрятанный кусок скоромной пищи.

В гостиной было прибрано – еще один плохой признак. То, что там не валялось ни газет, ни обуви, означало только одно: Селия рано пришла с работы в приюте для женщин и взялась за домашние дела.

Они с Ноем ненавидели, когда на Селию нападало желание заняться домом. Приготовленная ею еда была не столько вкусной, сколько полезной; после уборки ничего нельзя было найти, а после стирки и глажения белья Фрэнк недосчитывался половины носков.

В другое время Селия предоставляла заботу о доме мужчинам, и все шло более-менее гладко.

Когда Фрэнк вошел на кухню, его худшие опасения подтвердились. Счастливая Селия что-то помешивала на плите. На столе рядом с фруктовым пюре ядовито-желтого цвета лежала буханка хлеба из толченой коры какого-то дерева.

И все же она была обворожительна. Светлые волосы, забранные в конский хвост, узкие бедра подростка и длинные, стройные белые ноги…

Она стояла с совершенно невинным видом, за которым, как хорошо знал Фрэнк, скрывалась железная решимость. Если Селия Брэди чего-то хотела, ее не остановило бы и землетрясение.

Именно так и вышло с ним, когда она была двадцатилетней студенткой, а он двадцатитрехлетним стажером, арестовавшим ее за участие в демонстрации против опытов на животных.

Первые две недели знакомства они провели в спорах. Вторые две недели – в постели. Она отказывалась выходить за него замуж, а он ее уламывал. Фрэнку тоже было не занимать решительности. Они прожили вместе год, и в конце концов он взял ее измором.

Фрэнк подошел к ней сзади и неожиданно обнял.

– Я люблю тебя, Селия.

Жена повернулась к нему и быстро поцеловала.

– Ты будешь есть пюре и черные бобы. Тебе это полезно.

Он подумал, что как-нибудь переживет это: в глубине холодильника лежала маленькая пицца.

– Это не помешает мне любить тебя. Где Ной?

– Пошел гонять собак с Майком. А потом у него свидание с Сарой.

– Опять?

Селия улыбнулась.

– Фрэнк, она славная девушка. Через несколько недель он уедет, а до тех пор они хотят подольше побыть друг с другом.

– Как бы он не потерял голову из-за этой девчонки. Ему всего восемнадцать.

– Фрэнк, пройдет полсеместра, и она станет для него воспоминанием… Что у тебя случилось?

Он не вздохнул. Просто взял протянутую женой банку с пивом.

– Ты помнишь дело Джулии Макбрайд?

– Джулии Макбрайд? – У Селии поднялись брови. – Конечно. Это было самое громкое дело за годы твоей работы, и ты все еще грустишь, когда по телевидению показывают фильмы с ее участием. А что такое? Ты давно покончил с этим. Сэм Тэннер в тюрьме.

– Малышка…

– Да, я помню. Она разбила тебе сердце. – Селия погладила его по руке. – Оно у тебя слабое.

– Девочку отдали под опеку деду с бабкой, и те увезли ее в штат Вашингтон. У них там дом и база отдыха на полуострове Олимпия. Неподалеку от национального парка.

– Национальный парк «Лес Олимпик»? – У Селии загорелись глаза. – Это чудесное место! Я была там после окончания школы. Там держат в узде этих алчных кровососов.

Для Селии алчным кровососом был каждый, кто рубил деревья, сносил старые постройки, охотился на кроликов или заливал цементом пахотную землю.

– Вот и обнимайся со своими деревьями.

– Не смешно. Если бы ты имел представление, какой вред наносят лесорубы, не видящие дальше собственного носа…

– Не заводись, Си. Я и так питаюсь одними бобами и фруктовым пюре.

Она слегка надулась, затем дернула плечом и начала закипать. Но поскольку ссора с ней в планы Фрэнка не входила, он вынул из кармана письмо.

– Почитай-ка и скажи мне, что ты об этом думаешь.

– С каких это пор тебя стало интересовать мое мнение? – Однако, прочитав две первые строчки, Селия села, и ее воинственный настрой тут же исчез. – Бедная девочка, – с сочувствием пробормотала она. – Такая грустная и такая храбрая…

Она разгладила письмо, отдала его Фрэнку и снова вернулась к плите.

– Слушай, Фрэнк, отдохнуть всей семьей до отъезда Ноя в колледж – это мысль! Последний раз мы жили в палатке, когда ему было три года. Помню, тогда ты поклялся, что больше никогда не будешь спать на голой земле.

У опечаленного письмом Фрэнка гора свалилась с плеч.

– Знаешь, Селия, я действительно люблю тебя.

Оливия изо всех сил пыталась вести себя нормально и не распускать нервы, чтобы дед с бабкой ничего не заметили. У нее захватывало дух, все внутри дрожало от возбуждения и слегка побаливала голова, но она справилась со всеми домашними делами и даже что-то съела во время ленча, чтобы никто не обвинил ее в отсутствии аппетита.

Брэди скоро будут здесь!

Она испытала облегчение, когда деду сразу после ленча позвонили из лагеря и попросили уладить какое-то пустяковое дело. Придумать предлог не ходить с ним оказалось проще простого, хотя Оливия испытывала чувство вины из-за собственной нечестности.

Это чувство заставило ее работать вдвое усерднее: вымести террасу столовой базы отдыха и прополоть окружавшие ее цветы.

Тем более что отсюда было прекрасно видно всех приезжающих и отъезжающих.

Оливия пропалывала веселые ярко-оранжевые настурции, свешивавшиеся с низкой каменной стены, обрывала отцветшие белые маргаритки и одним глазом косилась на вход.

Руки девочки потели в резиновых перчатках, которые она надела только для того, чтобы поздороваться с Брэди, не стесняясь грязных пальцев и траура под ногтями. Фрэнк должен был понять, что она достаточно взрослая для разговора о матери и отце.

Она не хотела, чтобы в ней видели испуганную маленькую девочку, которую нужно было защищать от чудовищ.

Она научится сама прогонять чудовищ, подумала Оливия и рассеянно провела рукой по щеке, измазав ее землей.

Она расчесала волосы, собрала их в аккуратный конский хвост и пропустила его через отверстие в красной бейсболке. Надела джинсы и майку с надписью «Риверс-Энд». С утра и то и другое было чистым, но теперь, как она ни старалась, коленки джинсов запачкались.

Лишнее доказательство того, что она работает, подумала Оливия и что она человек ответственный.

Они будут здесь с минуты на минуту, думала девочка. Должны быть. Непременно должны. Иначе вернется дедушка. Он может узнать Фрэнка Брэди. Скорее всего, так оно и будет. Дед помнит всех и все. И найдет способ помешать ей поговорить с Фрэнком, помешать ей задать вопросы. Если они не появятся сейчас, все ее планы, надежды и чаяния рухнут.

На террасу вышла пара и села за один из чугунных столиков. Сейчас к ним выйдет кто-нибудь из обслуживающего персонала и предложит выпить или перекусить. И тогда она будет здесь не одна.

Оливия продолжала пропалывать бордюр, прислушиваясь к женщине, которая вслух читала путеводитель. Пара начала обсуждать, какой маршрут выбрать на завтра, покороче или подлиннее, и брать ли с собой продукты для пикника, которыми база обеспечивала отдыхающих.

В обычное время Оливия сделала бы перерыв и помогла гостям выбрать наиболее подходящий маршрут. Как правило, отдыхающие были людьми общительными, а дедушка с бабушкой поощряли стремление девочки делиться своими знаниями о здешних местах. Но сейчас она была слишком занята своими мыслями, чтобы вступать в непринужденную беседу, и поэтому продолжала работать на террасе, пока не дошла до самого края.

Она увидела большую старую машину, вырулившую на подъездную аллею, но тут же поняла, что сидящий за рулем мужчина слишком молод для Фрэнка Брэди. Лицо у него было приятное – насколько можно судить о человеке в бейсболке и темных очках. Из-под бейсболки выбивались волнистые русые волосы, выгоревшие на солнце.

Женщина на пассажирском сиденье тоже была симпатичная. Его мать, догадалась Оливия. Хотя едва ли. Недостаточно стара. Может быть, тетя или старшая сестра.

Она перебрала в уме заказы, пытаясь вспомнить, должна ли сегодня прибыть какая-то пара, но вдруг заметила еще одного мужчину, сидевшего сзади.

Сердце гулко забилось в груди, отдаваясь эхом в голове. Когда машина миновала последний поворот и остановилась, Оливия медленно поднялась на ноги.

Она узнала его сразу. И нисколько не удивилась тому, что туманные воспоминания прояснились, едва Фрэнк вышел из машины. Она тут же вспомнила цвет его глаз, звук голоса и мягкое прикосновение к щеке его большой ласковой руки.

Когда он повернулся и увидел Оливию, девочка почувствовала головокружение. Она стянула с дрожащих рук резиновые перчатки и сунула их в задний карман. Во рту пересохло, но она заставила себя вежливо улыбнуться и шагнула вперед.

Он сделал то же самое.

Женщина и молодой человек, выходившие из машины, сразу как-то потускнели и отошли на задний план, как и стена огромных деревьев, ярко-голубое небо над ними, порхание бабочек и пение птиц.

Она видела только его, как в ту ночь, когда он открыл дверь шкафа.

– Я Оливия, – сказала девочка голосом, который показался ей чужим. – Спасибо, что приехали, детектив Брэди. – Она протянула руку.

«Сколько еще эта малышка будет надрывать мне душу?» – думал Фрэнк. Она стояла очень прямо, серьезно смотрела ему в глаза, вежливо улыбалась, и только голос слегка дрожал.

– Рад снова видеть тебя, Оливия. – Он пожал ей руку. – Ливи. Разве тебя больше не зовут Ливи?

– Зовут. – Ее улыбка стала теплее. – Хорошо доехали?

– Очень хорошо. Мы решили ехать на машине, но для этого понадобился «Бьюик» моего сына. Только в такой громадине можно путешествовать со всеми удобствами. Правда, Селия?

Он протянул руку и обнял жену за плечи. Оливии понравился этот жест. Ей нравилось наблюдать, как люди ведут себя друг с другом. Эта женщина ему подходила, и улыбка у нее была дружелюбная. А в глазах читалось сочувствие.

– Это Селия, моя жена.

– Здравствуй, Ливи. До чего же чудесные здесь места! Знаешь, однажды я была в вашем лагере, когда мне было столько лет, сколько сейчас Ною. Я никогда не забывала ту поездку. Ной, это Ливи Макбрайд, хозяйка базы.

Ной посмотрел на нее сверху вниз и кивнул – вежливо, но отчужденно.

– Привет, – только и сказал он и сунул руки в задние карманы джинсов. Пряча глаза за темными очками, юноша пристально изучал ее лицо.

Она была более высокой, чем он ожидал. Неуклюжей. Ной напомнил себе, что он видел только ее старую фотографию. Фотографию маленькой девочки, зажимающей уши и плачущей от страха и горя.

Он никогда не забывал, как она выглядела. Никогда не забывал ее.

– В последнее время наш Ной даром слов не тратит, – серьезно сказала Селия, но ее глаза смеялись так, что Оливия не выдержала и улыбнулась.

– Пока будете регистрироваться, можете оставить машину здесь. К сожалению, все номера с видом на озера заняты, но у вас будет комната с прекрасным видом на лес. На первом этаже есть семейный номер с собственным внутренним двориком.

– Замечательно! Я помнила вашу базу все эти годы. – Желая успокоить девочку, Селия положила руку ей на плечо, повернулась и стала рассматривать дом. – Похоже, за это время она стала больше. Как и деревья.

Дом был большой, старый и солидный. Три этажа, центральная часть под крутой двускатной крышей. Широкие окна, из которых открывались ошеломляющие виды. Обветренные коричневые стены и темно-зеленая отделка делали дом такой же частью леса, какой были высившиеся над ним гигантские деревья.

– Тут все кажется таким естественным. Тот, кто строил этот дом, понимал, что гармония с природой важнее, чем борьба с ней.

– Это был мой прадедушка. Сначала он построил центральную часть, а потом вместе со своим братом и с моим дедушкой пристроил остальное. И он же дал базе название. – Оливия боролась с желанием вытереть потные ладони о джинсы. – «Риверс-Энд». Конец реки. Но здесь нет ни конца реки, ни ее начала. Это просто… метафора.

– Которая означает отдых и приют в конце путешествия, – догадалась Селия, и Оливия снова улыбнулась.

– Ага, точно. Именно это он и хотел сказать. Сначала это была гостиница, а базу отдыха сделали только потом. Мы хотим сохранить здесь первоначальную атмосферу, стараемся сберечь это место и сделать так, чтобы вид базы гармонировал с чистотой леса и озер.

– Ты найдешь с ней общий язык, – подмигнул Фрэнк. – Селия грудью стоит за первозданную природу.

– Как и каждый, у кого есть мозги, – выпалила Оливия, и Селия одобрительно кивнула.

– Думаю, мы с ней поладим. Ливи, покажешь мне базу, пока эти здоровенные бугаи будут вынимать багаж?

Пока Селия уводила ее, Оливия оглядывалась на Фрэнка. Она сгорала от нетерпения, но сделала то, о чем ее просили, и открыла половинку большой двустворчатой двери.

– В прошлый приезд я так и не побывала внутри, – сказала Селия. – Денег у меня было в обрез, и я воротила нос от удобств, которые были для людей побогаче. Я была одной из первых хиппи.

Оливия остановилась как вкопанная и заморгала.

– Правда? Вы не похожи на хиппи.

– Я надеваю свои любимые бусы только по особым случаям – например, в годовщину Вудстока[2].

– А Фрэнк тоже был хиппи?

– Фрэнк? – Селия откинула голову и расхохоталась. Этот человек родился копом и сторонником республиканской партии. Тут уж ничего не поделаешь, – со вздохом сказала она. – Ба, да тут красиво! Она сделала полукруг по главному вестибюлю, восхищаясь полами и стенами из натуральной сосны и пихты и огромным каменным камином, в котором по случаю теплого августа вместо пламени горели свежие цветы. Повсюду стояли уютные диваны и мягкие кресла.

Вокруг сидели отдыхающие, пившие кофе или вино, наслаждавшиеся видами или листавшие свои путеводители.

За стойкой из полированного дерева сидели два клерка в накрахмаленных белых рубашках и зеленых охотничьих куртках. Расписание экскурсий на сегодня было написано на старой грифельной доске, а на стойке красовалась глиняная ваза с мятными лепешками пастельных тонов.

– Добро пожаловать в «Риверс-Энд». – Женщина-клерк быстро кивнула Оливии, а потом гостеприимно улыбнулась Селии. – Вы остановитесь у нас?

– Да. Селия Брэди с семьей. Муж и сын выгружают багаж.

– Да, миссис Брэди, мы рады принять вас. – Она что-то быстро набрала на клавиатуре под стойкой. – Надеюсь, ваша поездка была приятной.

– Очень. – Селия посмотрела на табличку, пришпиленную к куртке. – Спасибо, Шарон.

– Вы пробудете у нас пять ночей. В вашем распоряжении будут семейный номер, ежедневный завтрак на троих, любой из маршрутов с проводником…

Оливия отвернулась от Шарон, продолжавшей свою приветственную речь, и посмотрела на дверь. Когда вошли Фрэнк и Ной, у нее похолодело в животе. Они несли багаж и рюкзаки.

– Шарон, я помогу. Покажу Брэди их комнату и все остальное.

– Спасибо, Ливи. Миссис Брэди, вы не могли выбрать себе лучшего гида, чем мисс Оливия Макбрайд. Приятного отдыха.

– Вот сюда. – Стараясь не торопиться, Оливия провела их по коридору и свернула направо. – Слева оздоровительный клуб и гостиная. В бассейн можно пройти через них или через южный вход.

Она отбарабанила сведения о времени завтрака, обеда и ужина, о том, как можно заказать еду в номер, о часах работы гостиной, ценах на прокат каноэ, рыболовных принадлежностей и велосипедов.

Пропустив гостей в номер, девочка остановилась у двери и расцвела, когда Селия ахнула от удовольствия.

– Бесподобно! Нет слов! Фрэнк, ты только посмотри на этот вид! Просто как в лесу! – Она быстро подошла к дверям, которые вели во внутренний дворик, и распахнула их. – Господи, и зачем мы живем в городе?

– Это связано с проблемой занятости, – иронически ответил Фрэнк.

– Большая спальня здесь, а вторая там. – Оливия сцепила руки, а потом развела их в стороны. – Если вам нужно что-нибудь еще, я с удовольствием отвечу на ваши вопросы… Я… Если хотите сходить куда-нибудь во второй половине дня, есть несколько легких и коротких маршрутов.

– Фрэнк, не хочешь вспомнить молодость и поиграть в скаутов? – Селия улыбнулась, не в силах сопротивляться мольбе, горевшей в глазах девочки. – Думаю, мы с Ноем немного поплаваем в бассейне. А ты мог бы прогуляться с Ливи и слегка размять ноги.

– Отличная мысль. Ливи, ты не против?

– Нет, нет, не против! Можно выйти прямо отсюда. – Она махнула рукой в сторону внутреннего дворика. – Тут есть короткий маршрут всего на километр. Можно даже не переобуваться.

– Вот и отлично. – Он поцеловал Селию и погладил ее по руке. – Я скоро вернусь.

– Можешь не торопиться. – Она подошла к двери и посмотрела вслед девочке, которая вела мужчину к деревьям.

– Мама…

Селия обернулась лишь тогда, когда оба исчезли в лесу.

– Да?

– Почему ты ничего мне не сказала?

– О чем, Ной?

– Это ведь дочка Джулии Макбрайд, так?

Селия обернулась. Ной стоял в дверях своей спальни, небрежно прислонившись плечом к косяку.

– Да. А что?

– Мы приехали сюда не для того, чтобы бродить по лесам и ловить рыбу. Папа ненавидит рыбалку. Его идеал отпуска – лежать в гамаке на заднем дворе.

Она чуть не рассмеялась. Ной был совершенно прав.

– А ты как думаешь?

– Он приехал повидаться с девочкой. Неужели в деле об убийстве Джулии Макбрайд появилось что-то новое?

– Нет. Ничего подобного. Ной, я не знала, что оно тебя так интересует.

– А почему оно не должно меня интересовать? – Он оттолкнулся от косяка и взял из стоявшей на столе голубой вазы ярко-красное яблоко. – Это дело расследовал папа, и оно было у него самым громким. Люди все еще говорят о нем. А он думает. – Ной показал подбородком в ту сторону, куда ушел отец. – Даже если молчит об этом. Мама, что все это значит?

Селия пожала плечами.

– Эта девочка… Оливия… написала ему письмо. У нее есть вопросы. Не думаю, что дедушка и бабушка ей много рассказывали, и сомневаюсь, что они знают об этом письме. Давай дадим им немного посекретничать.

– Конечно. – Ной откусил яблоко и посмотрел в окно вслед высокой девочке и мужчине, скрывшимся в лесу. – Просто я удивился.

Глава 8

Деревья сомкнулись вокруг, как гигантские стены древней тюрьмы. Фрэнк ожидал чего-то светлого и чарующего, а вместо этого неуверенно шагал по незнакомому первобытному миру, окрашенному в зловещий зеленый цвет.

Даже звуки и запахи были здесь чужими. В воздухе висела сырость. Ему было бы уютнее в какой-нибудь темной аллее бандитского восточного Лос-Анджелеса.

Он оглянулся через плечо, жалея, что не чувствует успокаивающего веса оружия.

– Ты когда-нибудь терялась здесь? – спросил он Оливию.

– Я – нет, но с другими такое бывало. Нужно всегда носить при себе компас, а если вы новичок – придерживаться размеченных маршрутов. – Она подняла лицо и стала рассматривать Фрэнка. – Думаю, вы городской турист.

Этот термин заставил его усмехнуться.

– Ты права.

Девочка улыбнулась, и у нее засияли глаза.

– Тетя Джейми сказала, что она теперь тоже такая. Но в городе тоже можно заблудиться, правда?

– О, еще как.

Она обернулась и замедлила шаг.

– Вы очень хорошо сделали, что приехали. Я не думала, что вы согласитесь. И даже не была уверена, что вы меня помните.

– Я помню тебя, Ливи. – Фрэнк слегка прикоснулся к ее руке и ощутил зажатость и напряжение, несвойственные двенадцатилетней девочке. – Я думал о тебе. Мне хотелось знать, как ты поживаешь.

– У меня замечательные дедушка и бабушка. Мне нравится жить здесь. Не могу представить себе, что я могла бы жить где-нибудь еще. Люди приезжают сюда в отпуск, но я живу здесь всегда.

Она говорила очень быстро, как будто хотела выложить все хорошее, пока не поздно.

– У вас хорошая семья… – начала она.

– Спасибо. Надеюсь, что сумею ее сохранить. Она улыбнулась и снова стала серьезной.

– У меня тоже хорошая семья. Но я… Вот «питательное полено», – показала Оливия, когда у нее сорвался голос. – Когда падают дерево или ветка, лес их использует. Ничто не пропадает здесь зря. Это пихта, а на ней растут побеги тсуги, мох, папоротник и грибы. Когда здесь что-то умирает, оно дает жить другому.

Оливия снова посмотрела на него; за пеленой слез в ее глазах мерцал янтарь.

– Почему умерла моя мама?

– Ливи, я не могу ответить на это. Никогда не знаю, почему, и это самое трудное в моей работе.

– Это было ни к чему, правда? Зачем уничтожать доброе и красивое? Она ведь была доброй и красивой, правда?

– Да. Доброй и красивой.

Она кивнула, пошла дальше и вновь заговорила только тогда, когда справилась со слезами.

– А мой отец не был. Он не мог быть добрым и красивым, просто не мог. Но она полюбила его и вышла за него замуж.

– У твоего отца возникли проблемы.

– Наркотики, – прямо сказала она. – Я прочитала об этом в газетах, которые бабушка отнесла на чердак. Он наглотался наркотиков и убил ее. Он не мог ее любить. Не мог любить никого из нас.

– Ливи, жизнь не всегда так проста. В ней есть не только черное и белое.

– Если ты любишь кого-то, то заботишься о нем. Защищаешь его. Если любишь по-настоящему, то можешь отдать за него жизнь. – Оливия говорила тихо, но в ее голосе слышался гнев. – Он говорит, что не делал этого. Но сделал. Я видела его. Я до сих пор вижу его, если позволяю себе. – Она сжала губы. – Он убил бы и меня тоже, если бы я не убежала.

– Я не знаю. – Что он мог ответить этому ребенку с тихим голосом и глазами старого человека? – Это возможно.

– Вы говорили с ним. Потом.

– Да. Это часть моей работы.

– Он сумасшедший?

Фрэнк открыл рот и снова закрыл его. Точного ответа у него не было.

– Суд решил, что нет.

– А вы?

Брэди тяжело вздохнул. Теперь ему стало ясно, что они идут по кругу. Вдали виднелись крыша и сверкающие окна гостиницы.

– Ливи, я думаю, что он был больным человеком и что причиной его болезни были наркотики. Они заставляли его верить в то, чего не было, и совершать неправильные поступки. Твоя мать разъехалась с ним, чтобы защитить не себя, а тебя. Я думаю, что таким способом она надеялась заставить его обратиться за помощью.

«Но это не помогло, – подумала Оливия. – Не заставило его обратиться за помощью и никого не спасло».

– Если он больше не жил с нами, то почему в тот вечер оказался в нашем доме?

– Результаты экспертизы показали, что она сама впустила его.

– Потому что еще любила. – Она покачала головой, не дав Фрэнку ответить. – Ладно. Это я понимаю. Его будут держать в тюрьме вечно?

Увы, нет, подумал Брэди.

– Ему дали двадцать лет. Первые пятнадцать – без права освобождения под честное слово.

Оливия задумчиво прищурилась. Она сама еще не прожила пятнадцати лет, но этого было недостаточно.

– Значит, лет через семь он сможет выйти на свободу? После всего того, что сделал?

– Нет, не обязательно. Порядок… – Как можно было объяснить ребенку все хитрости и тонкости судебной системы? – Выпустить его досрочно или нет, будет решать суд присяжных.

– Но присяжные его не знают. Они там не были. Им будет все равно.

– Нет, не будет. Я могу поговорить с ними. – «Так я и сделаю», – решил Фрэнк. Он замолвит слово за ребенка. – Я имею право обратиться к присяжным, потому что я был там.

– Спасибо. – Борясь со слезами, Оливия быстро протянула ему руку. – Спасибо за заботу.

– Ливи… – Он принял ладонь девочки и свободной рукой коснулся ее щеки. – Ты можешь звонить или писать мне в любое время. Когда захочешь.

– Правда?

– Я буду рад, если ты это сделаешь.

Слезы перестали жечь глаза, и она слегка успокоилась.

– Тогда ладно. Я правда рада, что вы приехали. Надеюсь, вы все хорошо отдохнете. Если хотите, я запишу вас на один из маршрутов с проводником или покажу тропинки, по которым вы сможете ходить сами.

Фрэнк улыбнулся и доверился инстинкту.

– Мы с удовольствием, но только если нашим проводником будешь ты. Нам нужно все самое лучшее. Она смерила его серьезным взглядом.

– В маршруте «Скайлайн»[3] всего пятьдесят километров. – Когда Фрэнк открыл рот, она слегка улыбнулась. – Шучу. Я знаю один легкий дневной маршрут, который подойдет вам, если вы любите фотографировать.

– Что ты называешь легким дневным маршрутом? По ее губам скользнула удивленная улыбка.

– Всего четыре километра. Вы увидите бобров и скоп. Если захотите устроить пикник, на базе вам выдадут сухой паек.

– Принято. Как насчет завтра?

– Я поговорю с дедушкой, но все будет в порядке. Приду за вами в половине двенадцатого.

– Ливи, – спросил Фрэнк, когда девочка повернулась к деревьям, – а компас купить? Она обернулась и улыбнулась.

– Я не дам вам заблудиться.

Оливия быстро вошла в рощу, убедилась, что ее никто не видит, обхватила себя руками и дала волю слезам.

Они были горячими, жгучими; в груди стояла тянущая боль. Но когда слезы кончились и вернулась способность дышать, Оливия вытерла щеки, и ей стало легче.

И тут двенадцатилетняя девочка приняла решение, определившее ее дальнейшую жизнь. Она узнает о здешних лесах, озерах и горах все, что можно узнать. Будет жить и работать в месте, которое любит. Там, где выросла ее мать.

Кроме того, она будет выяснять все, что связано с ее матерью. И с человеком, который убил ее. Будет всей душой любить первую. Всей душой ненавидеть второго.

И никогда, никогда не влюбится так, как сделала ее мать.

Она будет жить сама по себе. И начнет прямо сейчас.

Оливия умылась в ручье и сидела на берегу, пока не удостоверилась, что слезы и бурные эмоции остались позади. Ее бабушка и дедушка ничего не должны знать. Она дала себе еще одну клятву: ни один ее поступок не причинит им боли.

Выйдя на поляну и увидев, что дед пропалывает цветы, она подошла к нему, опустилась на колени и улыбнулась.

– На базе все сделано. В палисадниках чисто.

– Детка, тебе передался мой талант садовника. – Он подмигнул ей. – Тут ты не в бабушку.

– Почему? Она хорошо ухаживает за комнатными растениями… На базу приехала семья. Муж, жена и сын. – Оливия с беспечным видом выдернула сорняк. Она не хотела лгать и решила ограничиться полуправдой. – Мать сказала, что она была здесь подростком, но мне кажется, что отец с сыном не отличат куст от дикобраза. Они хотят, чтобы я завтра провела их по короткому маршруту. Думаю сводить их к Ирландскому озеру, чтобы они смогли сфотографировать.

Дед присел на корточки, и его лоб прорезала глубокая мор-шина.

– Не знаю, Ливи…

– Я сделаю это с удовольствием. Я знаю дорогу. Хочу начать учиться управлять базой и лагерем, хочу как можно больше узнать о маршрутах и их окрестностях. Я ходила по всем маршрутам и хочу проверить, смогу ли провести экскурсию самостоятельно. До Ирландского озера совсем недалеко. Если все пройдет нормально, я скоро смогу водить группы в летние походы, особенно детские. А когда вырасту, буду водить походы с ночевкой и стану ученым-натуралистом. Как те, которые работают в национальном парке. Только лучше, потому что я здесь выросла. Потому что это мой дом.

Дед протянул руку и коснулся пальцами ее щеки. Внучка заставила его вспомнить Джулию. Джулию, говорившую ему о своей мечте стать великой актрисой. Эта мечта и увела ее от отца. А Оливия хочет остаться здесь.

– Ты еще слишком мала. Двадцать раз передумаешь.

– Не передумаю. Но сначала надо попробовать. А вдруг не получится? Завтра я хочу сделать первую попытку.

– Значит, на Ирландское?

– Я только что провела главу семьи вокруг гостиницы. Он боялся заблудиться. – Оливия хихикнула. – Думаю, до Ирландского озера он доберется.

Поняв, что она победила, девочка поднялась на ноги и отряхнула джинсы.

– Пойду к бабушке. Посмотрю, не надо ли ей помочь с обедом. – Она сделала шаг в сторону, но остановилась и обняла деда за шею. – Ты будешь гордиться мной!

– Я уже горжусь, малышка. Она обняла Роба еще крепче.

– Подожди немножко, – прошептала девочка и побежала к дому.

* * *

Оливия пришла точно к назначенному сроку. Начиналась новая жизнь. Отныне она никуда никогда не опоздает и всегда будет в полной боевой готовности.

' Она пришла на базу заранее, получила продукты и уложила коробку в рюкзак. Она сильная и сама понесет ее. А когда станет старше, будет еще сильнее.

Оливия надела рюкзак на спину и подтянула лямки.

При ней были компас, нож, бутылка воды, пластиковые сумки для сбора мусора, фотоаппарат, блокнот, карандаши и аптечка.

Вечером она просидела три часа, читая, записывая и запоминая все нужное, и была уверена, что Брэди проведут день не только приятно, но и с пользой.

Подойдя ко входу во внутренний дворик, она увидела Ноя. Тот сидел в наушниках и стучал пальцами по подлокотнику кресла. Его длинные ноги в рваных джинсах и дорогих кроссовках «Найк» были вытянуты и скрещены в лодыжках.

Ной носил солнечные очки с очень темными стеклами. Оливия поняла, что еще не видела его глаз. Волосы были влажными, словно он только что принял душ или вышел из бассейна. Они были небрежно зачесаны назад и сохли на солнце.

Он был похож на рок-звезду.

Девочка сгорала от смущения, но храбро расправила плечи. Если она хочет стать проводником, то должна научиться никого не стесняться. Тем более мальчиков.

– Привет.

Ной приподнял голову и перестал стучать пальцами.

– Ага, привет. – Он протянул руку и выключил магнитофон. – Пошел трубить сбор.

Когда Ной встал, Оливии пришлось закинуть голову, чтобы увидеть его лицо.

– Опробовал бассейн?

– Ага. – Он улыбнулся, и в груди девочки забилось сердце женщины. – Вода холодная. – Ной открыл дверь в номер. – Эй, следопыт уже здесь! – Из-за двери спальни донеслось какое-то бормотание, и он повернулся к Оливии. – Посиди немножко. Мама никогда не бывает готова вовремя.

– Торопиться некуда.

– Вот и отлично.

Решив, что вежливость требует выполнить просьбу гостя, Оливия села на каменный парапет и умолкла. Виной тому были как смущение, так и простая неопытность.

Ной изучал ее профиль. Эта девочка интересовала его, потому что она имела отношение к его отцу, к Джулии Макбрайд и, как он признавался себе самому, к убийству. В слове «убийство» была какая-то странная магия.

Он спросил бы ее об этом, если бы не был уверен, что отец с матерью спустят с него шкуру. Можно было бы рискнуть, однако он помнил фотографию плачущей маленькой девочки, зажимающей руками уши.

– Ну… Чем ты здесь занимаешься?

Она посмотрела на Ноя и тут же отвела глаза.

– Так, всякой ерундой. – Поняв, что ответ был глупым, девочка вспыхнула до ушей.

– Да? В Калифорнии на это не хватает времени.

– Ну, я убираю дом, помогаю в лагере и здесь, на базе.

Гуляю, ловлю рыбу. Изучаю историю этого края, местную флору и фауну и все такое…

– А где твоя школа?

– Бабушка учит меня на дому.

– На дому? – Ной опустил очки, и Оливия наконец увидела, что глаза у него темно-зеленые. – Вот здорово!

– Она очень строгая, – пробормотала Оливия и с облегчением поднялась, когда Ной сделал шаг в сторону.

– Селия идет. Пойду за продуктами для пикника.

– Я уже взяла. – Оливия встряхнула рюкзак. – Холодные жареные цыплята, картофельный салат, фрукты и миндальные пирожные. Сол – это наш шеф-повар – положил нам все самое вкусное.

– Дай я понесу, – начал Ной, но девочка отпрянула.

– Это моя работа. – Она посмотрела ему за спину, увидела Селию и снова смутилась. – Доброе утро, миссис Брэди.

– Доброе утро! Сегодня я видела в окошко лань. Она двигалась в тумане, как будто вышла из волшебной сказки. Но пока я искала фотоаппарат, она исчезла.

– Думаю, вы ее еще увидите. Чернохвостые олени в нашем лесу не редкость. Как и лоси Рузвельта.

Селия похлопала по камере, висевшей у нее на шее.

– На этот раз я во всеоружии.

– Если вы готовы, то можно начать. – Оливия уже исподтишка осмотрела их обувь, одежду и снаряжение. Для короткого, легкого маршрута вполне годится. – Можете остановить меня в любой момент, если захотите сделать снимок, отдохнуть или задать вопрос. Не знаю, много ли вам известно о полуострове Олимпия или тропических лесах, – начала она и шагнула вперед.

Одеваясь утром, она прорепетировала свою роль и теперь говорила так же, как и в тот раз, когда ее тетя притворялась «городской туристкой».

Но когда она сказала про медведя, Селия не пискнула, как Джейми, а только вздохнула:

– Ах, как бы мне хотелось его увидеть!

– Кончай, ма, а то накличешь.

Селия засмеялась и обхватила Ноя за шею.

– Ох уж эти беспомощные городские дети! Оба! Ливи, ты еще намучаешься с ними.

– О'кей, это хорошая практика.

Она называла им породы деревьев, но чувствовала, что это было интересно только Селии. Впрочем, Ной встрепенулся, когда она показала ему орла на высоком дереве, обросшем мхом и лишайником. Но когда девочка вывела их к реке и лес слегка раздался, все трое сразу воспряли духом.

– Это Кино, – сказала им Оливия. – Она бежит к побережью. В ее излучине находится знаменитая гора Олимпес.

– О боже, как красиво! Просто дух захватывает! – Селия подняла фотоаппарат и щелкнула затвором. – Фрэнк, ты только глянь, как выглядят горы на фоне неба! Белое, зеленое и серое на голубом. Настоящая живопись.

Оливия попыталась вспомнить, что она знает о местных горах.

– Ага… На самом деле гора Олимпес не достигает и двух с половиной километров, но, поскольку тропический лес находится на уровне моря, она кажется выше. На ней расположено шесть ледников. Мы находимся у подножия западного склона этой горной гряды.

Она вела их вдоль реки, показывая хитроумные запруды, построенные бобрами, лепестки дикой «золотой нити», похожие на струны, и снежно-белые болотные ноготки. А на тропе им встречались другие туристы, как одиночки, так и группы.

Селия часто останавливалась, чтобы сделать снимок. Мужчины относились к этому терпеливо, но без энтузиазма. Когда Оливия заметила красноногую лягушку, Селия щелкнула и лягушку и довольно засмеялась, когда та громко и протяжно квакнула.

А потом она удивила Оливию, проведя по спине лягушки длинным пальцем. Никто из знакомых Оливии женщин не стал бы гладить лягушку. После этого они с Селией улыбнулись друг другу, как заговорщицы.

– Твоя мать нашла родственную душу, – пробормотал Фрэнк Ною.

Оливия хотела показать ей гнездо скопы, когда какой-то карапуз побежал по тропинке, ускользнув от молодых родителей, которые с криком устремились в погоню.

Малыш споткнулся, шлепнулся на четвереньки у самых ног Оливии и завыл, как тысяча волынок.

Девочка наклонилась, но Ной оказался быстрее. Он подхватил мальчика, подкинул его в воздух и весело сказал:

– Опля! Долой слезы!

– Скотти! Ох, золотко, я же говорила, чтобы ты не бегал! – Испуганная мать взяла его на руки, а потом посмотрела на запыхавшегося мужа. – Ну вот, кровь! Он ободрал коленки!

– Вот черт! Сильно? Дай-ка я гляну, сынок… Пока мальчик вопил, Оливия скинула рюкзак.

– Нужно промыть ссадины. У меня есть вода в бутылке и аптечка.

Она начала действовать так умело, что Фрэнк жестом попросил Селию не вмешиваться.

– Подержите его, – сказала Оливия. – Я не смогу промыть рану, если он будет брыкаться.

– Милый, я знаю, это больно. Но сейчас все пройдет. – Мать поцеловала Скотти в щеку. – Большое спасибо. Я сама промою ему коленки. – Она взяла смоченную Оливией тряпочку и вместе с мужем попыталась осмотреть повреждения.

– Просто царапины. Содрал кожу, вот и все, – бодро сказал бледный отец, пока его жена смывала кровь.

Оливия передала ей антисептик, но Скотти хватило одного взгляда на пузырек, чтобы перейти от плача к оглушительному реву.

– Эй, я знаю, что тебе нужно. – Ной вынул из заднего кармана батончик «Марс» и помахал им перед носом Скотти. – Тебе нужно испортить аппетит.

Малыш рассматривал шоколадку полными слез глазами. Его губы дрожали, но реветь он перестал и жалобно прошептал:

– Конфетка…

– Точно. Ты любишь конфеты? Но это особенная конфетка. Только для смелых мальчиков. Бьюсь об заклад, что ты смелый.

Карапуз шмыгнул носом, потянулся за батончиком и не обратил внимания на то, что мать быстро смазывает ему коленки.

– Дай…

– Раз так, держи. – Ной протянул ему батончик, но тут же улыбнулся и отвел руку. – Я совсем забыл. Я могу дать эту конфетку только мальчику по имени Скотти.

– Меня зовут Скотти.

– Не шутишь? Ну, тогда она твоя по праву.

– Спасибо. Большое спасибо. – Мать прижала довольного ребенка к бедру и свободной рукой пригладила волосы. – Вы настоящие спасатели.

Оливия, укладывавшая аптечку обратно в рюкзак, подняла взгляд.

– Если вы собираетесь много ходить, то всегда берите с собой аптечку. Они продаются в сувенирном киоске базы «Риверс-Энд» и в городе.

– Непременно куплю. Вместе с шоколадкой на непредвиденный случай. Еще раз спасибо. – Она посмотрела на Фрэнка и Селию. – У вас замечательные дети.

Оливия хотела что-то сказать, но опустила голову и промолчала. Однако Селия успела заметить ее грустные глаза.

– Из вас получится хорошая команда, – жизнерадостно сказала она. – Но от этого маленького приключения у меня разыгрался аппетит. Лив, когда будет ленч?

Оливия подняла глаза и заморгала. «Лив»? Это звучало твердо и уверенно.

– Чуть подальше есть очень красивое место. Если повезет, мы увидим там пару бобров, а не только их запруды.

Она привела их на свою любимую полянку чуть в стороне от тропы. Там можно было сидеть и смотреть на воду или горы. Воздух был теплым, небо ясным, а летний день – одним из самых замечательных из всех, что бывают на этом полуострове.

Оливия отщипнула кусочек цыпленка и на время умолкла. Ей хотелось последить за Брэди. Они были такими непринужденными, такими дружными… Потом, став старше и вспоминая этот чудесный день, девочка нашла подходящее слово. Ритм. Они двигались, говорили и молчали в едином ритме. У них были шутки, реплики и жесты, понятные только им троим.

И тогда Оливия поняла, что, как бы дедушка и бабушка ни любили ее, она никогда не сможет достичь с ними той же близости.

Между ними стояло целое поколение. Жизнь ее матери и ее смерть.

Но тогда она испытывала только тоску и зависть. И стыдилась самой себя.

– Я немножко пройдусь. – Она встала, приказав себе сделать это как можно непринужденнее. – Попробую найти бобров. Если найду, вернусь за вами.

– Бедная девочка, – пробормотала Селия, когда Оливия пошла по тропе. – Такая одинокая… Похоже, малышка и не догадывается, насколько она одинока.

– Селия, ее дедушка и бабушка – хорошие люди.

– Не сомневаюсь. Но где здесь другие дети? Сверстники, с которыми она могла бы играть в такой чудесный день?

– Она даже не ходит в школу, – вставил Ной. – Сказала, что бабушка учит ее дома.

– Они посадили ее в витрину. – Селия осмотрелась по сторонам. – Очень эффектную. Но запертую на ключ.

– Они боятся. И имеют для этого основания.

– Я знаю. Но что они будут делать, когда она начнет расправлять крылья? И что будет с ней, если она этого не сделает? Ной поднялся на ноги.

– Пожалуй, я тоже пройдусь. Никогда не видел бобров.

– У мальчика доброе сердце, – заметила Селия, улыбаясь ему вслед.

– Да. И любопытства хватает. Надеюсь, он не будет ее расспрашивать.

– Фрэнк, можешь на него положиться.

– Если бы не мог, то пошел бы с ним искать бобров, вместо того чтобы слегка вздремнуть. – С этими словами он растянулся на земле и положил голову на колени жены.

Ной нашел Оливию на берегу реки. Она сидела неподвижно. Такой она ему и запомнилась. Очень похожей на ту маленькую девочку, пытавшуюся убежать от горя. И в то же время совершенно другой.

Теперь она просто сидела. В шапочке на волосах медового цвета, с идеально прямой спиной. И смотрела на светлую, чистую воду, быстро струившуюся мимо.

На этот раз она не бежит от горя, подумал Ной. Просто учится жить с ним.

Ищет свой собственный конец реки.

Почувствовав его приближение, девочка быстро обернулась. И не отводила серьезных темных глаз, пока Ной не сел рядом.

– Они приплывают сюда играть, – вполголоса сказала Оливия. – Бобры не боятся людей. Они привыкли. Но лучше не шуметь и не делать резких движений.

– Наверно, ты проводишь много времени, бродя по окрестностям.

– Тут всегда есть на что посмотреть и есть что сделать. – Она продолжала рассматривать реку. Близость Ноя заставляла ее испытывать странное чувство – то ли приятное, то ли нет. Девочка могла сказать только одно: такого чувства она до сих пор не испытывала. Что-то вроде барабанной дроби в сердце. – Наверно, это совсем не похоже на Лос-Анджелес.

– Нисколько не похоже. – С его точки зрения, миром был как раз Лос-Анджелес, а не эта дыра. – И слава богу. Мама любит природу и всякую дрянь. Обожает спасать китов, пятнистых сов и что угодно. Она вся в этом.

– Если бы таких людей было больше, никого не пришлось бы спасать!

Она говорила с такой горячностью, что Ной невольно улыбнулся.

– Ага, именно так она и говорит. Но меня это не волнует. С меня вполне достаточно городского парка. Особенно если там есть баскетбольный щит.

– Держу пари, что ты никогда не ловил рыбу.

– А зачем ее ловить? – Он быстро усмехнулся, и барабанная дробь внутри стала громче. – Я всегда могу сходить в «Макдоналдс» и купить сандвич с тунцом.

– Тьфу!

– Почему «тьфу»? А по-моему, «тьфу» – это когда беззащитного червяка насаживают на крючок и топят в воде, чтобы вытащить какую-то извивающуюся, скользкую тварь. – То, что она слегка улыбнулась, а в глазах блеснуло взрослое чувство юмора, доставило ему удовольствие. – Это отвратительно.

– Это искусство, – чопорно поправила Оливия. Но теперь она смотрела на него, а не на реку. – Разве в городе не слишком много людей, машин, шума и суеты?

– Именно так. – Он откинулся на локти. – Поэтому я его и люблю. Там всегда что-нибудь происходит.

– Здесь тоже всегда что-нибудь происходит. Посмотри! – Она перестала стесняться и тронула его руку.

Пара бобров плыла против течения. Их гладкие головы бороздили поверхность; по реке расходились широкие круги. А затем, как во сне, над противоположным берегом взмыла цапля, одним величественным взмахом крыльев преодолела реку и пролетела так близко, что на них упала ее тень.

– Бьюсь об заклад, в городе этого не увидишь.

– Да уж…

Ной с удовольствием смотрел на бобров. Они действительно были забавными: кружились, плескались, переворачивались и плыли на спине.

– Ты знаешь про мою мать?

Он вскинул голову. Оливия снова повернулась к реке. Ее лицо окаменело, подбородок напрягся. Он ждал возможности задать ей десятки вопросов. Оливия дала ему такую возможность, но Ной понял, что не сможет ею воспользоваться.

Она была ребенком.

– Угу. Верно.

– Ты когда-нибудь видел ее фильмы?

– Конечно. Много.

Оливия сжала губы. Она была обязана знать. Кто-то должен был ей сказать. Вот он и скажет. Она надеялась, что Ной будет обращаться с ней как со взрослой, а не как с несмышленышем, которого надо оберегать.

– Она в самом деле была чудесная?

– А ты не видела ни одного? – Когда Оливия кивнула, он заерзал на месте, не зная, что ответить. Его мать всегда говорила, что лучший ответ – это ответ честный. – Она хорошо играла. Вообще-то мне больше нравятся боевики, но я видел ее по телевизору. Слушай, она была просто красавица!

– Неважно, как она выглядела! – выпалила девочка, и удивленный Ной снова поднял голову. – Мне важно, какая она была. Она была хорошей артисткой?

– Конечно. По-настоящему хорошей. Заставляла тебя верить. Думаю, в этом все дело. У Оливии расслабились плечи.

– Да. – Девочка кивнула. – Она осталась там, потому что мечтала играть. Я только хотела знать, хорошо ли она это делала. «Она заставляла тебя поверить…» – повторила Оливия, чтобы запомнить эти слова навсегда. – Твой отец… Он приехал сюда, потому что я его попросила. Знаешь, он очень хороший человек. Твои родители заботятся обо всем. И о людях. Ты не должен этого забывать.

Она поднялась.

– Пойду к ним. Пусть они тоже посмотрят на бобров. А потом пойдем назад.

Ной остался сидеть. Он не задал ей вопросов, которые вертелись на языке, но на один из них Оливия ответила. Как себя чувствует дочь знаменитого человека, погибшего насильственной смертью?

Паршиво она себя чувствует. Паршивее некуда.

Ной

Чтобы говорить правду, нужны двое – один чтобы говорить, другой – чтобы слушать.

Генри Давид Торо

Глава 9

Университет штата Вашингтон, 1993

Нервничать было не из-за чего. Ной напомнил себе об этом, проверяя адрес аккуратного двухэтажного домика. Он давно собирался совершить эту поездку и возобновить старое знакомство. И нервничал именно поэтому, понял он, припарковывая взятую напрокат машину у тротуара тихой улицы с трехрядным движением.

Наверно, он чувствовал, что сегодня его жизнь может измениться, что новая встреча с Оливией Макбрайд может заставить его резко сменить курс. Он сделал бы это охотно. В конце концов, кто не рискует, тот не выигрывает. Этим и объяснялись его влажные ладони и спазмы в желудке.

Но нежные чувства были тут ни при чем.

Ной пригладил волосы обеими руками. Наверно, перед этим визитом надо было принарядиться, но… Черт побери, он в отпуске!

Более или менее.

Две недели вдали от газеты, в которой он работал судебным репортером, тщетно пытаясь создать себе имя. Интриги, борьба за количество строк, интересы издателей и рекламодателей мешали ему писать так, как хочется.

А он хотел писать по-своему.

Вот поэтому он здесь и оказался. Чтобы описать случай, который никак не мог забыть. И описать так, как не сделал бы никто другой.

Убийство Джулии Макбрайд.

Один из путей к этому лежал через второй этаж симпатичного четырехквартирного домика. Такие домики строили, чтобы разгрузить переполненный университетский городок. «Для тех, кто мог позволить себе жить отдельно, – подумал он. – Кто мог платить за возможность уединиться. И кто отчаянно этого желал, не искал общения с друзьями и сторонился бурной студенческой жизни».

Лично он любил годы, проведенные в студенческом городке ЮКЛА[4]. Может быть, только первый семестр слился у него в одно туманное пятно из вечеринок, девочек и пьяных философских споров за полночь, которые под силу понять только очень немногим людям. Но он это перерос.

Он хотел получить диплом журналиста. Да и родители убили бы его, если бы он не оправдал их надежд.

И то и другое подхлестывало его одинаково.

«А что подхлестывает Оливию?» – подумал он.

После трех лет работы по специальности Ной понял, что у него нет репортерской жилки. Однако свое дело он знал и выяснил все заранее. Ему было известно, что Оливия Макбрайд изучает природоведение и что ее средний балл составляет четыре с половиной. Ему было известно, что первый год Оливия провела в общежитии. И переехала в собственную квартиру только нынешней осенью.

Ной знал, что она не принадлежала ни к одному студенческому клубу или женскому землячеству и посещала два факультатива помимо восемнадцати курсов, прослушанных ею за весенний семестр.

Это говорило о ее усидчивости и преданности науке, если не о мании.

Но было то, чего он не мог выяснить ни через компьютерные сети, ни с помощью письменных запросов. Он не знал, чего она хочет, на что надеется.

И какие чувства испытывает к своим родителям.

Чтобы узнать это, ему было нужно узнать ее самое. Чтобы написать книгу, которая зрела в глубине его души и ума, нужно было проникнуть в ее мозг.

В память Ноя врезались два образа Оливии: детское лицо, залитое слезами, и лицо девочки-подростка с серьезными глазами. Он вошел в дом, заметил коридор, разделявший пространство строго пополам, и подумал о том, что увидит сейчас.

Он поднялся по лестнице и стал искать взглядом табличку номером квартиры. 2-Б. «Никакого имени, – подумал он. – Только номер. Макбрайды все еще охраняли свое уединение, как последнюю золотую монету в пустом кошельке».

– Сюда никто не ходит, – пробормотал он и нажал на звонок.

Он заранее составил пару планов своего появления и решил действовать по обстановке, пока не выяснится, что к чему. Но когда она открыла, все планы и расчеты вытекли у него из головы, как вытекает вода из разбитой бутылки. Медленно, но упорно и неумолимо.

Она не была красавицей. Особенно если сравнивать ее с ослепительно красивой матерью. Но отказаться от этого сравнения было невозможно. У нее были такие же золотисто-карие глаза под угольно-черными бровями.

Оливия была высокой и стройной, но фигура у нее была очень женственная и, как с удивлением заметил Ной, поразительно сексуальная. По сравнению с прошлым разом ее волосы потемнели, но все еще оставались светлее глаз. Они были собраны в конский хвост и оставляли лицо неприкрытым. Лицо ребенка стало чистым и тонким лицом юной женщины. В таких лицах Ною всегда чудилось что-то кошачье.

На ней были джинсы и майка с эмблемой университета штата Вашингтон. Она была босиком, и на лице застыло выражение легкой досады.

Он стоял на месте, смотрел на нее и глупо улыбался.

Она подняла убийственно черную бровь, и удивленный Ной ощутил, что к чувству острой радости от новой встречи добавилось желание.

– Если вы ищете Линду, та она живет напротив по коридору. Номер 2-А.

Видимо, эти слова ей приходилось говорить не раз. Ее голос приобрел грудной оттенок, которого прежде не было.

– Я ищу не Линду, а тебя. – Тут Ноя осенило, что он делал это всю жизнь. Но поскольку мысль была абсурдной, он тут же отмел ее. – И ты пробьешь изрядную дыру в моем самолюбии, если не вспомнишь меня.

– Почему я должна помнить?.. – Она осеклась и подняла на него чарующие темные глаза, чего не сделала раньше, считая одним из надоедливых молодых людей, шастающих к ее соседке. Потом ее губы слегка раскрылись, а глаза потеплели. – Ты Ной. Ной Брэди. Сын Фрэнка. – Девушка заглянула ему за спину. – А он не…

– Нет, я один. У тебя есть свободная минутка?

– Да. Да, конечно. Входи. – Взволнованная Оливия сделала шаг назад. Она с головой ушла в подготовку доклада о корневом симбиозе грибов. А теперь ее отрывали от науки, заставляя совершить полет во времени и погрузиться в воспоминания.

В том числе и о мимолетной влюбленности в этого человека, которую она испытала в двенадцать лет.

– Сварить кофе? Или ты хочешь чего-нибудь холодного?

– Даже не знаю. Сгодится и то и другое. – Как делает каждый, оказавшийся в новом месте, он обвел глазами чисто прибранную комнату. Аккуратный письменный стол со включенным компьютером, кремовые стены и темно-синий диван. Все было небольшим, тщательно подобранным, простым и удобным. – У тебя очень мило.

– Да, мне здесь нравится. – Ох, это блаженное, волнующее чувство от возможности жить одной… Впервые за восемнадцать лет.

Она не суетилась, не сновала по квартире и не извинялась за беспорядок, как делает большинство женщин даже тогда, когда беспорядка нет и в помине. Просто стояла и смотрела на него с таким видом, словно не знала, с чего начать.

Он оглянулся и ощутил то же самое чувство.

– Я… я только на минутку.

– Не торопись.

Ной прошел за ней на кухню, заставив Оливию заволноваться. Здесь почти не было места; все пространство занимали плита, холодильник и мойка, стоявшие у стены в линию, тесно прижатые друг к другу.

Несмотря на ограниченное пространство, он сумел обойти кухню кругом. Когда Ной остановился у окна, они столкнулись плечами. Оливия редко позволяла мужчине оказываться так близко.

– Кофе или кока-колы? – спросила она, открывая холодильник и осматривая его содержимое.

– Кока подойдет. Спасибо.

Он взял бы у нее банку, но Оливия уже потянулась за стаканом.

«Ради бога, Оливия, – обругала она себя, – скажи хоть что-нибудь!»

– Какие дела привели тебя в наш штат?

– Я в отпуске. – Он улыбнулся, и барабанная дробь под сердцем, которую Оливия ощутила шесть лет назад, зазвучала так, словно никогда не прекращалась. – Работаю в «Лос-Анджелес тайме». – От нее пахло мылом, шампунем и чем-то еще… Ванилью, догадался он. Так пахли любимые свечи его матери.

– Так ты журналист?

– Я всегда хотел заниматься литературой. – Ной взял у нее стакан. – Но понял это только в колледже. – Почувствовав, что она насторожилась, Ной снова улыбнулся и решил до поры не говорить Оливии о цели своего приезда. – У меня всего пара недель. А друг, с которым я собирался несколько дней поваляться на пляже, так и не смог освободиться. И тогда я решил податься на Север.

– Значит, ты здесь не по заданию газеты.

– Нет. – Это правда. Истинная правда. – Я сам по себе. Вот и решил повидаться с тобой, поскольку ты единственный человек, которого я знаю в этом штате. Как тебе нравится в колледже?

– О, очень нравится. – Оливия приказала себе успокоиться и провела его обратно в комнату. – Если бы не занятия, я очень скучала бы по дому.

Она села на диван, решив, что Ной возьмет стул, но он уселся рядом и непринужденно вытянул ноги.

– Над чем работаешь? – Он кивнул на компьютер.

– Плесень. – Она усмехнулась и сделала глоток кока-колы. Он выглядел потрясающе. Нестриженные, выгоревшие на солнце русые волосы, темно-зеленые глаза, напомнившие ей о доме, и легкая чувственная улыбка делали его неотразимым.

Оливия вспомнила, как при первой встрече решила, что Ной похож на рок-звезду. Он был похож на нее и сейчас.

– Я изучаю природоведение.

Ной хотел сказать, что знает это, но вовремя спохватился. Слишком много объяснений ни к чему, подумал он, отмахнувшись от собственного внутреннего голоса.

– В самый раз.

– Как перчатка, – подтвердила она. – Как поживают родители?

– Хорошо. Ты как-то сказала, что я должен их ценить. Я так и делаю. – Он сменил позу и смотрел ей в глаза, пока не стало горячо в паху. – Думаю, я начал их ценить еще больше, когда стал жить отдельно. Наверно, так всегда бывает, когда дети становятся взрослыми.

– Да, наверно.

– Ты все еще работаешь на базе?

– Летом, в каникулы. – «Неужели другие мужчины смотрят на меня так же?» – думала Оливия. Неужели она не заметила бы, если бы кто-нибудь смотрел на нее так, словно на свете нет ничего, кроме ее лица? – Я… А ты так и не научился ловить рыбу?

– Нет. – Он снова улыбнулся и провел пальцем по ее ладони.

– По-прежнему ешь в «Макдоналдсе» сандвичи с тунцом?

– Они там никогда не кончаются. Но иногда я ем кое-что получше. Ты не пообедаешь со мной?

– Пообедать?

– Ну да. Так называется вечерняя трапеза. Даже студенты, изучающие природоведение, должны знать, что такое ритуальная вечерняя трапеза. Может быть, сходим куда-нибудь?

Ее ритуальная вечерняя трапеза обычно состояла из того, что удавалось сунуть в холодильник, а если там было пусто, то из какого-нибудь сандвича, купленного по дороге домой после дополнительных занятий.

Оливии нужно было закончить доклад, подготовиться к зачету и сделать лабораторную. Но у него были такие красивые глаза…

– А что? Неплохая мысль.

– Вот и отлично. Тогда я заеду за тобой в семь. У тебя есть любимое место?

– Место? Гм-м… Вообще-то нет.

– Ну, тогда это будет для тебя сюрприз. – Ной встал и рассеянно пожал Оливии руку, когда она проводила его до двери. – Только чур, до тех пор не зарасти плесенью! – Он улыбнулся на прощание и ушел.

Оливия тихо закрыла дверь и прижалась к ней спиной. Потом тяжело вздохнула, сказала себе, что это смешно и что она давно переросла свою детскую влюбленность. И все же ей впервые в жизни пришла в голову несерьезная мысль.

О господи, что же ей надеть?

«Во время обеда я заговорю о ее отце и о книге. Но только осторожно, – сказал себе Ной. – Нужно дать ей время подумать, понять то, что я хочу сделать, и осознать ту роль, которую она должна будет сыграть в этом».

«Без ее помощи из этой затеи ничего не выйдет. Без помощи ее семьи. И без помощи Сэма Тэннера», – думал он, снова поднимаясь в квартиру Оливии.

Она больше не ребенок. Она достаточно разумна. Если она поймет его намерения, поймет, чего он хочет добиться, то не ответит отказом. Книга, которую он хочет написать, будет не об убийстве, не о крови, не о смерти, а о людях. Человеческом факторе. О мотивах, ошибках и ложных шагах. О душе, думал он.

Такие истории начинаются и кончаются только в душе. Именно это он должен был заставить ее понять.

Ной был связан с этим делом если не с той минуты, как его отец ответил на звонок с просьбой приехать в дом на Беверли-Хиллз, то с того мгновения, когда он увидел лицо девочки на экране стоявшего в гостиной телевизора.

Он не просто хочет написать об этом. Обязан.

И скажет ей об этом прямо.

Не успел он нажать на кнопку квартиры 2-Б, как открылась дверь квартиры 2-А.

– Привет!

Должно быть, это Линда, подумал он, инстинктивно улыбнувшись жгучей брюнетке с ярко-голубыми глазами. При виде короткого красного платья, облегавшего женственную фигуру, кровь в его жилах заструилась немного быстрее.

Он знал этот тип женской красоты и ценил его. Ценил и крутые бедра, закачавшиеся, как метроном, когда девушка вышла в коридор, цокая высокими каблуками туфель того же жаркого сексуального цвета, что и ее платье.

– Вы не поможете мне? Я… Что-то сегодня у меня ничего не получается.

Она позвякивала тонким золотым браслетом, свисавшим с кончиков пальцев, и дышала медленно и глубоко – на случай, если он не заметил действительно красивую грудь, обтянутую гладкой красной тканью.

– Конечно. – Ничто так не льстит мужскому самолюбию, как явное внимание красивой женщины. Он взял браслет, надел его на запястье Линды и испытал удовлетворение, когда она придвинулась ближе, откинула голову и всмотрелась в его лицо.

– Если Лив прятала вас, ничего удивительного, что она никогда не показывается на людях.

Ной застегнул браслет и вдохнул вызывающе пряный аромат ее духов.

– А она действительно никуда не выходит?

– Наша Лив вся в работе. – Она засмеялась и тряхнула головой, искусно продемонстрировав роскошные черные кудри. – А я больше люблю отдыхать!

– Не сомневаюсь. – Ной все еще держал в руке запястье Линды и дружески улыбался, когда дверь позади открылась.

Он тут же забыл про существование Линды. Забыл про книгу. И чуть не забыл собственное имя.

В Оливии ничто не бросалось в глаза. Она стояла в дверях, одетая в скромное голубое платье, прикрывавшее куда больше, чем красное платье Линды. Но заставлявшее думать о том, что находилось под тонкой материей. Ее распущенные прямые волосы падали на плечи дождем того же цвета, что и крохотные сережки в ушах.

Он уже знал, что должен будет придвинуться как можно ближе, чтобы уловить ее запах. Губы Оливии были не накрашены, глаза не подведены.

«Нет, она явно больше не ребенок, – подумал Ной. – И слава богу».

– Потрясающе выглядишь.

Она подняла бровь и скользнула взглядом по Линде.

– Я только возьму жакет.

Оливия стремительно повернулась и вошла в квартиру, уверенно ступая красивыми длинными ногами.

Злиться не на что, сказала себе девушка, схватив жакет и сумку. Нет причины для этого грызущего чувства досады. Она бы и не узнала, что Ной флиртует с Линдой, если бы не следила за его машиной, как влюбленный подросток. Если бы не подкралась к двери, не стала смотреть в глазок за тем, как он подходит к ее двери.

И нечего было расстраиваться из-за того, что она два часа мучилась, пытаясь найти подходящее платье и выбрать нужную прическу. Это ее проблемы. И ее трудности.

Она устремилась к двери и чуть не врезалась в Ноя.

– Извини. Давай помогу. – Он взял у Оливии жакет и оказался достаточно близко, чтобы ощутить ее запах. Запах был божественным. Просто божественным.

– Я не хотела мешать.

– Чему мешать? – Ной помог ей надеть жакет и позволил себе вдохнуть аромат ее волос.

– Вам с Линдой.

– С кем? Ах, да! – Он засмеялся, взял ее за руку и повел к двери. – Ее не назовешь застенчивой, правда?

–Нет.

– Ты закончила свой доклад?

– Да, почти.

– Отлично. Теперь ты можешь рассказать мне о плесени все.

Эта реплика развеселила Оливию. Ной не отпускал ее руки, пока не довел до машины. А когда Оливия садилась, провел ладонью по ее волосам и спине.

Ее сердце застучало и провалилось вниз.

Ной нашел итальянский ресторан, достаточно уютный, чтобы не напугать ее. На скатертях нежно-персикового цвета в подсвечниках мерцали тонкие белые свечи. Негромкие разговоры посетителей перемежались смехом. В воздухе витали соблазнительные запахи.

Ной оказался приятным собеседником. Он был первым мужчиной (кроме родственников), который во время обеда по-настоящему интересовался ее учебой и дальнейшими планами. А потом она вспомнила его мать.

– Она все еще борется за охрану природы?

– Еще как! Со всеми конгрессменами на «ты». Она никогда не успокоится. Кажется, сейчас у нее на уме бедственное положение мустангов… Ты позволишь мне отведать это?

– Что? – Она посмотрела на грибное ассорти. – Ах, да. Конечно.

Когда она попыталась положить кусочек себе на тарелку, Ной взял запястье Оливии и поднес ее руку к губам. Увидев, что он пристально смотрит на нее, Оливия ощутила жар внутри.

– Просто объедение.

– В тропических лесах много съедобных грибов.

– Ага. Может быть, я как-нибудь приеду, и ты покажешь их мне.

– Я… Мы надеемся создать при базе отдыха натуралистический центр. Там будут читать лекции и учить отличать съедобные грибы от несъедобных.

– Съедобная плесень[5]. Звучит не слишком аппетитно.

– Вообще-то грибы – это не плесень, а плодовое тело грибкового организма. Так же, как яблоко является плодом яблоневого дерева.

– Ты не шутишь?

– Когда видишь «кольцо фей», нужно знать, что оно является продолжением плодового тела грибницы, которая растет в почве, распространяясь, год за годом… – Она осеклась. – Наверно, тебе это неинтересно.

– Интересно. Мне хочется знать, что именно я ем. А почему их называют «кольцами фей»? В вашем лесу есть феи?

– Я так думала. Когда я была маленькой, то смотрела на зеленый свет и думала, что, если сидеть тихо, можно будет увидеть их игры.

Оливия попробовала пасту «Волосы ангела», щедро приправленную креветками и дольками свежих помидоров.

– В ресторанах всегда кладут больше, чем ты можешь съесть.

– Смотря кто ест. – Ной углубился в «маникотти» – ракушки, наполненные сыром со специями.

Оливию поразило, как быстро Ной расправился со своей порцией. И в его желудке еще осталось место для десерта и кофе капуччино.

– Как можно столько есть и при этом не весить сто пятьдесят килограммов?

– Обмен веществ. – Он улыбнулся и положил себе на тарелку изрядную порцию взбитых сливок с шоколадом. – Такой же, как у моего отца. Это сводит мать с ума. Слушай, попробуй. Просто объедение.

– Нет, не могу… – Но Ной уже поднес ложку к ее губам, и Оливия поспешно открыла рот. Густые сливки действительно таяли на языке. – Ум-м… Правда, вкусно.

Ему нужно было слегка остыть. Ее полузакрытые глаза и слегка приоткрытые губы наводили на мысль о сексе. Ною хотелось прижаться к ее губам и узнать их вкус.

– Давай прогуляемся. – Ной достал ручку, расписался на счете и вынул кредитную карточку. Свежий воздух, сказал он себе. Нужно глотнуть воздуха, чтобы выкинуть из головы все эти фантазии.

Однако дурацкие фантазии не исчезли, и когда он привез Оливию домой.

Девушка увидела его глаза, потемневшие от желания и ожидания первого поцелуя, и ощутила трепет внутри.

– Все было чудесно. Спасибо, Ной.

– Что делаешь завтра?

– Завтра? – В голове было совершенно пусто. – Завтра у меня лекции.

– Нет, завтра вечером.

– Вечером? – Занятия, еще один доклад, еще одна лабораторная… – Ничего.

– Вот и отлично. Тогда в семь.

Сейчас, подумала она. Сейчас он ее поцелует. И тогда она просто взорвется.

– Ладно…

– Спокойной ночи, Лив. – Он только погладил ее руку, чуть сжал трепещущие пальцы и вышел.

Глава 10

Он повел ее в «Макдоналдс», и она влюбилась в него, когда ела сандвич с тунцом и жареную картошку, при ослепительно ярком свете ламп, под шумную болтовню детей.

Она забыла данную в детстве клятву никогда-никогда не любить никого так, чтобы стать беззащитной. Никогда не отдавать свое сердце мужчине.

Просто взошла на чудесную, пустынную и продуваемую всеми ветрами вершину первой любви.

Она рассказала ему о своих надеждах, описала натуралистический центр, план которого составила, но еще не делилась им ни с кем, кроме родных.

С ним было легко делиться самой главной мечтой в ее жизни. Он слушал, следил за ее лицом. И она видела, что это для него важно.

Он был так очарован ею, что отложил всю намеченную на этот день работу – набросок плана книги, заметки, перечень нужных интервью – ради общения с ней.

Он говорил себе, что времени еще уйма. В конце концов, у него впереди еще почти две недели. Почему бы не провести первые несколько дней с ней?

Не является ли центр, о котором она говорит с такой страстью, ее попыткой вырваться из витрины, о которой говорила мать? Или она просто стремится расширить пространство этой витрины, оставаясь внутри?

– Там будет масса работы.

– Если ты делаешь то, что любишь, это не работа.

Это он понимал. Работа в газете угнетала его, но, когда он приступал к книге, погружался в исследование, составлял досье и делал заметки, им каждый раз овладевало волнение.

– Тогда ничто не сможет тебя остановить.

– Нет. – Ее глаза светились. – Еще несколько лет, и я обязательно это сделаю.

– А я приеду и увижу твой центр. – И тебя, подумал он, накрыв ладонью руку Оливии, лежавшую на столе.

Они говорили о музыке, о книгах, о спорте и обо всем на свете, как делает каждая пара, стремящаяся изучить друг друга и найти общие интересы.

– Оливия, я познакомил тебя с прелестями «фаст фуд»[6], рассказал тебе о значении спорта в жизни современного общества. Что дальше?

– Я не знаю, Ной, как благодарить тебя за расширение моего кругозора.

– Это самое малое, что я мог сделать.

Ной уже знал, что будет дальше, так как часть дня изучал окрестности колледжа и прекрасно представлял себе, что Оливия нуждалась в ликвидации пробелов не только по части сандвичей с тунцом и спорта.

Он пригласил ее на танцы…

Клуб был шумный, переполненный, и это вполне устраивало Ноя. Брэди уже знал, что, если они останутся с Оливией наедине, он просто не сможет сдержаться.

Он был наблюдателем, знатоком человеческих душ. Ему хватило одного вечера, чтобы понять: Оливия по-прежнему так же одинока, как та девочка на берегу реки. И так же неопытна.

Существовали правила. Он твердо верил в правила, в добро и зло и в то, что каждый поступок имеет свои последствия. Оливия не была готова разделить чувства, которые она вызывала в нем.

Он сомневался, что и сам готов к этим чувствам.

Когда они пробирались сквозь толпу, вид у Оливии был настороженный и слегка испуганный. Довольный, Ной наклонился к ее уху и сказал:

– Массовые ритуалы человечества. Ты могла бы написать об этом доклад.

– Я природовед.

– Малышка, это и есть природа. – Он нашел свободный столик, наклонился и, перекрикивая грохот музыки, закончил мысль: – Ритуал ухаживания самца за самкой.

Она уставилась на крошечную танцплощадку, где прижимались друг к другу дюжины пар.

– Не думаю, что это можно назвать ухаживанием.

Но следить за этим процессом было интересно. Она всегда избегала таких мест. Слишком много людей в замкнутом пространстве. От этого начинало давить в груди и становилось страшновато. Но сегодня вечером она не чувствовала неловкости. С ней был Ной, и его рука сжимала ее пальцы.

Он заказал пиво, а Оливия – минеральную воду.

Музыка была громкой и не слишком высокого качества, но идеально сочеталась с барабанной дробью, звучавшей в сердце Оливии. То был первобытный ритм ее желания.

Поскольку Оливия не слышала собственных мыслей, она просто сидела и смотрела.

Ухаживание. Да, пожалуй, Ной был прав. Оперение – в данном случае яркая одежда. Дерзкие цвета или чисто черный. Откровенные телодвижения, символизирующие сексуальный призыв.

Оливия улыбнулась своим мыслям и наклонилась к Ною, чтобы поделиться с ним забавным наблюдением.

Не успела Оливия открыть рот, как Ной потянул ее за руку.

– Мы уходим? – огорченно спросила Оливия.

– Наоборот, присоединяемся. Тут ей стало страшно.

– Нет, я не могу. – Пока Ной вел девушку вперед, она пыталась вырвать руку. – Я не танцую, я не умею танцевать!

– Все танцуют.

– Нет, правда. – Жар, шедший изнутри, палил кожу. – Я не умею, говорю же тебе!

Они оказались на краю площадки, в окружении пар, и руки Ноя легли на ее бедра.

– Просто двигайся. – Тело Ноя прижималось к ее телу, и паника Оливии уступила место настоящему страху, всеобъемлющему и жаркому. – Неважно, как.

Он управлял ее бедрами, покачивая ими из стороны в сторону, и направлял ее так, что оба они двигались в такт. Музыка была быстрой; голосу певца вторила электрогитара. Рядом с ними раздавался громкий смех. Кто-то сильно толкнул ее сзади и почти бросил в объятия Ноя.

Она обняла его за плечи. Ее лицо пылало, испуганные темные глаза смотрели в глаза, губы приоткрылись, дыхание стало сбивчивым.

Царившие вокруг запахи терпких духов, пота и пива не мешали Ною слышать ее аромат. Свежий и покойный запах зеленого цветущего луга.

– Оливия… – Она не слышала его голоса, но с изумлением увидела, как губы Ноя произнесли ее имя. В этот миг ею владело лишь одно чувство – острое и сладкое томление.

– К черту все… – Он должен был узнать ее. Хотя бы вкус ее губ. Руки Ноя обвились вокруг талии Оливии и приподняли ее. Он ощущал ее прерывистое дыхание, трепет тела и медлил, медлил, оттягивая момент, чувствуя сладкую боль и ожидание, пока у обоих не закружилась голова.

А потом нежно и бережно коснулся губами ее губ. Смакуя их вкус, неторопливо раздвинул их языком и скользнул внутрь, как в собственный дом.

В висках застучала кровь, но это не помешало ему услышать ее негромкий протяжный стон. «Легче, легче, – приказал он себе. – Боже милостивый…» Ему хотелось погрузиться в нее, впиться в ее губы, требовать все большего и большего; вызываемое ею влечение оказалось поразительно, ошеломляюще острым.

К нему прижималось стройное, сильное тело. Сомкнутые руки обвивали его шею. Обнимали его. И только стыдливость полных губ говорила об их неопытности.

«Еще немного», – подумал он и слегка наклонил голову.

Вокруг гремела музыка. Гитары бесились, неистово били барабаны, голоса взвивались вверх.

А Оливия плыла, парила, летела по ветру. Она казалась себе одиноким белым перышком, не имеющим веса, медленно и бесконечно кружащимся в зеленом полумраке леса. Сердце заполнило всю грудь, его тихий стук превратился в оглушительный грохот. В животе похолодело, как будто Оливия падала в бездонную пропасть. Она запустила пальцы в его волосы, откинула голову, сдаваясь, и чуть не заплакала от сделанного ею открытия. «Это жизнь. Это начало. Это все», – думала она.

– Оливия, – снова сказал он, прервав поцелуй, пока еще мог это сделать, и склонил ее голову к своему плечу.

Группа заиграла другую мелодию, еще более быструю и ритмичную.

Пока они выбирались из гущи разгоряченных тел, Ной размышлял о том, как ему быть дальше.

Он снова поцеловал Оливию на пороге ее квартиры, но на этот раз девушка ощущала исходивший от него жар и неудовлетворенность, и это странно возбуждало ее. А затем резко он захлопнул дверь, заставив Оливию растерянно мигать и смотреть на твердую деревянную панель.

Она прижала руку к гулко бившемуся сердцу. Разве это не чудо? Так вот что значит любить и быть любимой? Она смаковала это чувство, закрыв глаза. А потом внезапно раскрыла их. Нужно было пригласить его войти. Что на нее нашло? Почему она такая идиотка в том, что касается мужчин? Ной желал ее; она была уверена в этом. А они желала его. Наконец-то нашелся человек, который заставил ее испытать это чувство.

Она распахнула дверь, сбежала по лестнице и выскочила наружу в тот момент, когда машина Ноя отъехала от тротуара. Оливия следила за мигающими красными задними огнями и ломала себе голову над тем, почему она никогда не умела идти в ногу с кем-нибудь другим.

Он работал все утро. Но то и дело порывался позвонить ей. Наконец он выключил компьютер и надел шорты. Интенсивная тренировка в спортзале гостиницы слегка облегчила чувство вины и досады.

«Нужно сменить тактику», – решил он после третьего комплекса упражнений с отягощениями. Отношения с Оливией зашли дальше, чем он хотел.

Ной тяжело дышал, пот тек по спине.

Он побился бы об заклад на годовое жалованье, что Оливия девственница. У него не было права прикасаться к ней. Каким бы ужасным ни было ее прошлое, первые восемнадцать лет она прожила в полном уединении, как сказочная принцесса в зачарованном лесу. Он был старше ее на шесть лет и неизмеримо опытнее. Нельзя было пользоваться своим преимуществом.

Однако практическая сторона натуры Ноя подсказывала, что она сильна, умна и может за себя постоять. Оливия честолюбива, а глаза у нее всезнающие, как у древней богини. Именно эти черты влекли его к ней.

Он не воспользовался своим преимуществом. Но он же знает, она отвечала ему и таяла при этом. Чувствовала по крайней мере нечто похожее на то, что чувствовал он. Тягу, влечение и абсолютную уверенность в правильности того, что происходило.

Но тут он опомнился и выругал себя за то, что думает не мозгами, а железами внутренней секреции.

Это надо было немедленно прекратить. Позвонить ей и спросить, не смогут ли они попозже встретиться и выпить кофе. Очень просто. А потом рассказать ей о книге, которую он собирается написать. Осторожно объяснить, что он собирается встретиться с каждым, имеющим отношение к этому делу. И начал с нее, потому что именно она подала ему эту мысль.

Зерно было брошено в почву тогда, когда он впервые увидел ее.

Ной поставил штангу на стойку и вытер лицо полотенцем. Он позвонит ей сразу же, как только поднимется к себе в номер и примет душ. И сделает то, что решил, как только она откроет дверь.

Сразу почувствовав себя лучше, он плюнул на лифт и поднялся на девятый этаж пешком.

И застыл как вкопанный, увидев, что она стоит перед его дверью и роется в огромной сумке.

– Лив?

– О господи! – Оливия отпрянула, а потом уставилась на него. – Ты меня напугал. – Она не вынула рук из сумки, пока не удостоверилась, что они перестали дрожать. – Я хотела написать тебе записку и сунуть под дверь.

Оливия улыбнулась и выпрямилась. Джинсы и спортивная куртка делали ее похожей на девочку. Увидев, что Ной не ответил на ее улыбку, она почувствовала себя неуютно.

– Это ничего, что я пришла?

– Нет. Извини. – Он не должен был давать себе воли. – Просто я не ждал тебя. Я был в спортзале.

– Правда? Ни за что бы не догадалась. Ной коротко улыбнулся, и напряжение тут же прошло. Он вынул из кармана карточку и вставил ее в прорезь замка.

– Проходи. И скажи то, что хотела написать.

– У меня окно в занятиях. – Это была ложь. Впервые за все время учебы она прогуляла лекцию. Как можно было заниматься экологией, если она хотела попросить Ноя лечь с ней в постель?

О боже, как сказать ему, зачем она пришла? С чего начать?

– У тебя хватит времени, чтобы выпить кофе?

– У меня… да. Я хотела пригласить тебя на обед… у меня дома.

– Да ну? Это куда лучше, чем кофе. – Он задумался. В квартире разговаривать будет удобнее. Там ей будет спокойнее. Тут, в тесном гостиничном номере, она явно чувствовала себя неловко. Она стояла, стиснув руки, и косилась на кровать.

Что ж, ладно. Во время обеда от него потребуется только одно: не распускать руки.

– Мне нужно слегка ополоснуться, – сказал он.

– Угу… – Он выглядел потрясающе, влажной от упражнений, со смуглыми плечами, на которых переливались мускулы. Оливия помнила, какими сильными были обнимавшие ее руки. – Но мне будет нужно кое-что купить.

– Что именно? Сейчас я приму душ, и мы сходим в магазин. А потом я посмотрю, как ты готовишь.

– Ладно.

Он снял со спинки стула джинсы и полез в шкаф за рубашкой.

– Под телевизором есть мини-бар. Угощайся. Если хочешь, включи телевизор, – добавил он, вытащив из ящика носки и белье. – Присаживайся. Я буду готов через десять минут.

– Не торопись. – Как только он закрыл дверь ванной, Оливия опустилась на край кровати. Ее не держали ноги.

Боже всемогущий, как справиться с этим делом и не ударить лицом в грязь? В магазин, они пойдут в магазин! Оливия чуть не расхохоталась. Она только что была в аптеке, где долго набиралась смелости, чтобы подойти к стойке и купить презервативы.

Теперь они лежали у нее в сумке, тяжелые, как гири. И виновата в этом была не тяжесть принятого ею решения, а боязнь того, что она неправильно поняла вчерашнее выражение его глаз. И значение его вчерашних поцелуев.

Она собиралась пригласить его пообедать, но это должно было случиться позже. После того как она постучит в его дверь, он откроет, а она улыбнется, шагнет к нему, обхватит руками и поцелует.

Оливия представляла себе эту сцену слишком отчетливо и, когда Ной не ответил, совершенно смешалась. А потом все пошло совсем не так, как было задумано.

Она пришла сюда, чтобы предложить ему себя, сказать, что он единственный на свете. И представляла себе то, как он будет жадно и пристально смотреть на нее, пока у нее не потемнеет в глазах и губы Ноя не прильнут к ее рту.

То, как он поднимет ее на руки… и даже то, как в этот миг у нее похолодеет в животе. И как понесет ее на кровать.

Оливия сделала глубокий вдох, встала и обошла номер. Конечно, она представляла его совсем по-другому. Та комната была больше, красивее, с шелковым покрывалом и горой подушек на кровати.

И свечами.

Эта комната была маленькой и безликой, как и все гостиничные номера. Но это не имело значения. Она закрыла глаза и прислушалась к шуму душа.

Что бы он сделал, если бы она вошла, быстро разделась и встала под струю рядом? Может быть, их тела тут же соединились бы, влажные, горячие и готовые к любви?

Нет, ей не хватит на это смелости… Она вздохнула и без всякого интереса заглянула в бар, а потом подошла к письменному столу с компьютером, разбросанными заметками и папками.

Нужно дождаться, пока он выйдет. Конкретные, простые вещи, которые можно делать, глядя друг другу в глаза, получаются у нее лучше. Она никогда не была знойной соблазнительницей и никогда не будет ею.

А вдруг она разочарует его?

Оливия с досадой покачала головой. Нужно прекратить думать за него и критиковать себя. Когда Ной вернется, она просто скажет, что желает его, и посмотрит, что будет дальше.

Она лениво собирала его записи. Ей нравилось, что Ной взял с собой работу. Она ценила преданность своему делу, энергию и желание добиться успеха. Нужно уважать человека, которого ты любишь.

«Он мало говорит о своей работе», – подумала Оливия и покачала Головой. Она слишком занята собой. Надо будет расспросить его. О том, что он больше всего любит, что испытывает, когда видит свои статьи напечатанными и знает, что их читают люди.

Должно быть, это удивительно приятное, льстящее самолюбию чувство… Она улыбнулась и сложила его заметки в стопку.

Фамилия «Макбрайд», выведенная черными чернилами на листке желтой бумаги из бювара, заставила Оливию нахмуриться и поднести его к глазам.

Через секунду в ее жилах застыла кровь. Она забыла о приличиях и стала лихорадочно рыться в записях Ноя.

Ной растирал полотенцем голову и думал над тем, что он скажет Оливии. Как только они договорятся о профессиональных делах, тут же перейдут к личным. Летом он сможет приехать в «Риверс-Энд» и побыть с ней. Возможно, чтобы взять нужные интервью. Но главным образом для того, чтобы побыть с ней. У Ноя еще не было женщины, с которой ему так хотелось бы побыть.

Нужно было договориться в редакции о более продолжительном отпуске. Или просто послать газету к черту, думал Ной, глядя в запотевшее зеркало. Конечно, надо будет подумать, на что он будет жить, пока не напишет книгу и не продаст ее. Но он что-нибудь придумает.

Ной никогда не сомневался в том, что книга будет отлично продаваться. Еще меньше он сомневался в том, что напишет отличную книгу.

И не без внутренней тревоги думал о том, что скажет по этому поводу Оливия.

Но ни из того, ни из другого ничего не выйдет, если он не сделает первый шаг…

Он сделал этот шаг, вошел в спальню и понял, что все рухнуло. Оливия стояла у письменного стола, держа в руках записи, и ее глаза горели яростью.

– Ты сукин сын, Ной Брэди. – Она говорила негромко, но Ною эти слова показались криком. – Расчетливый лживый ублюдок.

– Подожди минутку.

– Не прикасайся ко мне! – бросила Оливия, когда он шагнул к ней. – Только попробуй! Ты приехал сюда не как репортер, а сам по себе? Проклятый лжец, все это было ради статьи!

– Нет. – Ной встал между Оливией и дверью, чтобы не дать ей убежать. – Послушай меня – я делал это не для газеты.

Не сводя с Ноя глаз, она смяла заметки и швырнула их ему в лицо.

– По-твоему, я набитая дура?

– Нет.

Ной схватил ее за руки. Он ждал, что Оливия будет вырываться, царапаться и плевать ему в глаза. Но она просто отвернулась. По выражению глаз девушки было ясно, что она решила молчать. Ной слегка потряс ее за плечи.

– Черт побери, послушай меня! Это не для газеты. Я хочу написать книгу. Я собирался с самого начала сказать тебе об этом. Но потом… О господи, Лив, ты знаешь, что случилось. Как только я увидел тебя, все смешалось. Я хотел немного побыть с тобой. Это было сильнее меня. Каждый раз, когда я смотрел на тебя… я увязал все глубже и глубже.

– Ты использовал меня. – Она будет холодной. Должна быть. Что бы он ни сказал, это не проникнет сквозь стену льда. Она не допустит этого. Не позволит себе снова попасть в эту ловушку.

– Если так получилось, извини. Я позволил себе увлечься. Уйти от тебя вчера вечером было труднее всего на свете. Я хотел тебя так, что все болело внутри.

– Ты хотел переспать со мной, чтобы получить сведения для своей книги. – «Оставайся холодной, – приказала она себе. – Боль не может проникнуть сквозь лед».

– Нет. – У него разрывалось сердце от того, что она так думает и верит в это. – Ты должна понять… То, что случилось между нами, не имеет отношения к книге. Это относится только к нам с тобой. Лив, я хотел тебя с той минуты, как ты открыла дверь, но не имел права прикасаться к тебе, пока не объясню все. Я собирался поговорить с тобой сегодня вечером.

– В самом деле? – В ее голосе была насмешка – холодная насмешка, резавшая душу ледяными лезвиями. – Это очень удобно, Ной. Убери руки.

– Ты обязана выслушать меня.

– Нет, не обязана. Ни слушать, ни смотреть на тебя. Я ни разу не подумаю о тебе, как только выйду из этой комнаты. Все будет кончено раз и навсегда, поэтому слушай внимательно.

Она отстранила его руки. В золотистых глазах Оливии бушевал огонь.

– Это моя жизнь, а не твоя. Мое дело, и ничье другое. Я не буду помогать тебе писать эту проклятую книгу. Ни я, ни кто-нибудь из моих родных. Я позабочусь об этом. И если я обнаружу, что ты пытался связаться с кем-нибудь из них, то попрошу тетку использовать хотя бы часть ее влияния, чтобы тебя с треском вышибли из «Тайме». А если ты успел навести кое-какие справки, то знаешь, что влияния у нее хватит. Угроза заставила Ноя вспылить, но он сдержался.

– Я причинил тебе боль. Мне очень жаль. Я сам не понимал своего чувства к тебе и того, насколько оно сильно. Случившееся между нами не входило в мои планы.

– Что касается меня, то ничего не случилось. Я презираю тебя и таких, как ты. Держись от меня подальше. – Она схватила сумку и шагнула к двери. – Однажды я сказала тебе, что твой отец замечательный человек. Так оно и есть. Рядом с ним ты – пигмей.

Она даже не хлопнула дверью. Та закрылась с тихим стуком. Оливия не бежала, хотя ей очень хотелось это сделать. В груди было тесно и горячо, глаза жгло от закипавших слез. Он использовал ее. Предал. Она позволила себе полюбить, позволила довериться, а ей лгали в ответ.

Он хотел вовсе не ее. Ему были нужны ее мать, ее отец. Он хотел крови и горя. Но этого он не получит. Никогда, ни за что. Больше она не поверит никому.

Неужели мать чувствовала то же, узнав, что человек, которого она любила, лжец? Неужели она ощущала такую же пустоту, такую же выматывающую душу тоску и тоже чувствовала себя преданной?

В душе Оливии вновь вспыхнул гнев. Она перестала жалеть себя и поклялась больше никогда не думать о Ное Брэди.

Глава 11

Венис, Калифорния, 1999

Ной Брэди мог считать себя счастливчиком. Благодаря тому, что его первая книга имела успех, как у публики, так и у критики, он сумел купить маленькое уютное бунгало на берегу; кроме того, у него было достаточно денег, чтобы жить так, как ему хотелось.

Он любил свою работу. Ему нравилось описывать истинные преступления, при этом проникая в ум и душу тех, для кого убийство становилось способом решения их проблем или являлось развлечением. Это приносило куда большее удовлетворение, чем работа репортера. Хватит и того, что он четыре года выполнял чужие поручения и корежил свой стиль в угоду требованиям газеты.

«Да и платят за это не в пример лучше», – думал он, заканчивая ежедневную пятикилометровую пробежку вдоль побережья.

Конечно, деньги тут не главное, но они очень даже не мешают.

А сейчас, когда магазины бойко торгуют его второй книгой, которую регулярно отмечают во всех обзорах новинок, о лучшем и мечтать не приходится.

Он молод, здоров, удачлив и, слава богу, свободен. Совсем недавно Ной избавился от связи, которая сначала казалась заманчивой, сексуальной и интригующей, но вскоре стала тяготить и раздражать его.

Кто бы мог подумать, что начинающая киноактриса Карин, называвшая себя «девушкой для вечеринок», превратится в липучку, которая хнычет и ворчит каждый раз, когда ему захочется провести вечер по собственному усмотрению?

Он понял, что это добром не кончится, когда стал обнаруживать в своих шкафах и ящиках все больше и больше ее вещей. Когда на полке в ванной разместилась ее косметика. Ной постепенно приходил к мысли, что жизнь с ней будет катастрофой. Но следовало признаться, что виноват в этом был он сам. Он был занят исследованиями и написанием следующей книги и слишком поздно это заметил.

Естественно, она пришла в ярость, стала укладывать свои вещи в сумку размером со штат Канзас, и он услышал массу обвинений в эгоизме и издевательстве. Карин разбила две лампы (причем одна из них полетела Ною в голову, но он успел увернуться) и превратила его призовые глоксинии в кучу земли, листьев и кусков керамики. А потом ушла от него, тряхнув длинными, по-калифорнийски светлыми волосами.

Пока растерянный Ной стоял и хлопал глазами, обозревая учиненный разгром, она бросила на него убийственный взгляд ярко-голубых глаз и сказала, что если он захочет извиниться, как сделал бы на его месте настоящий мужчина, то найдет ее у Марвы.

Когда дверь захлопнулась, Ной решил, что настоящий мужчина на его месте испытал бы только облегчение.

Однако это не помешало Карин регулярно оставлять сообщения на его автоответчике. Тон этих сообщений колебался от слезного до гневного. Ной не понимал, что на нее нашло. Она была ослепительно красивой женщиной и жила в городе, который поклонялся женской красоте. Если бы Карин понадобился мужчина, она едва ли осталась бы в одиночестве.

Ему никогда не приходило в голову, что Карин любит его. Или сама хотя бы верит в это.

Его мать сказала бы, что это на него похоже. Он прекрасно разбирался в психологии незнакомцев, жертв и свидетелей преступления, виновных и невиновных. Однако когда дело доходило до личных отношений, видел не дальше собственного носа.

Однажды он попытался вести себя по-другому, и это кончилось катастрофой. Для Оливии и для него.

После трех дней, проведенных с ней, ему понадобилось несколько месяцев, чтобы прийти в себя. Чтобы перестать думать об этой девушке. Со временем он убедил себя, что во всем было виновато его желание написать книгу. Именно оно заставило его принять чувство к ней за нечто, похожее на любовь.

Она просто интересовала его. Кроме того, его влекло к ней, и это (плюс неопытность Оливии) стало причиной неловкой ситуации. В конце концов он сумел избавиться от мыслей как о ней, так и о ненаписанной книге. Просто нашел других женщин и другие убийства.

И все же, вспоминая об Оливии, он неизменно испытывал чувство вины, сожаления и думал о том, что все могло сложиться по-иному.

Поэтому он предпочитал не вспоминать. Ной трусцой бежал к своему чистенькому двухэтажному бунгало. Яркие лучи заливали красную черепичную крышу и отражались от стекол. Шел всего лишь конец марта, и ему, привычному к жаре и духоте жителю южной Калифорнии, ослепительное солнце не доставляло ничего, кроме удовольствия.

Отступив от своих обычных привычек, Ной обошел дом спереди, чтобы взглянуть на почту. Состояние его цветочных клумб вызывало зависть у соседей.

Он вошел в дом, миновал скудно обставленную прихожую, вывалил почту на кухонный стол и вынул из холодильника бутылку родниковой воды.

Потом Ной глянул на автоответчик и обнаружил, что за время пробежки ему поступило целых четыре сообщения. Боясь, что по крайней мере одно из них принадлежит кошмарной Карин, он решил сначала сварить кофе и поджарить гренки, а уж потом прослушать запись.

Некоторые вещи мужчина должен делать на сытый желудок. Поставив кофейник на плиту, он бросил на кучу почты солнечные очки и решил заняться неотложным делом. Ной включил переносной телевизор и просмотрел несколько утренних ток-шоу, проверяя, нет ли в них чего-нибудь интересного для его работы.

Стоявший в спальне программируемый видеомагнитофон наверняка записал шедшее в его отсутствие ток-шоу «Сегодня». Он включит видик попозже и по бегущей строке с заголовками проверит, что происходит в мире. До пробежки он купил утренние газеты. Придется просмотреть и их и потратить час-другой на светскую, городскую и уголовную хронику.

Никогда не знаешь, из чего родится следующая книга…

Он снова посмотрел на мигающий автоответчик, но решил, что почта важнее сообщений, поступивших по телефону. «Неужели я медлю нарочно? – подумал он, вполуха слушая Джерри Спрингера. – Да нет, едва ли…»

Он откинул волосы, рассеянно подумав о том, что пора постричься, и начал просматривать поступившие счета, квитанции и рекламную макулатуру. Пришедший из издательства небольшой конверт с отзывами читателей он решил оставить на потом. Так же, как свежий номер ежемесячника «Тюремная жизнь» и открытку от приятеля, проводившего отпуск на Мауи.

А потом взял в руки простой белый конверт с тщательно написанными от руки именем и адресом. Внизу значилось: Сан-Квентин.

Он часто получал письма от заключенных, но не по домашнему адресу. Иногда уголовники писали ему гадости, не сходясь во мнении по общим вопросам, но чаще всего просто предлагали описать их случай.

Ной медлил над письмом, сам не зная, стоит ли беспокоиться, что кому-то из сидящих за решеткой известно, где он живет. Но стоило вынуть листок и пробежать первые строки, как от потрясения и предчувствия у него похолодело под ложечкой.

«Дорогой Ной Брэди! Меня зовут Сэм Тэннер. Думаю, вы знаете, кто я. В каком-то смысле мы с вами родня. Ваш отец был первым полицейским, расследовавшим дело об убийстве моей жены, и тем самым человеком, который арестовал меня.

Едва ли вы знаете, что он присутствовал на всех заседаниях суда присяжных, рассматривавшего мое прошение о досрочном освобождении. Поэтому можно сказать, что наше знакомство с Фрэнком продолжается.

Я с интересом прочитал вашу книгу «Ночная охота». Ваше четкое и довольно беспристрастное проникновение в образ мышления и методы Джеймса Тролли, систематически отбиравшего и уничтожавшего мужчин-проституток в Западном Голливуде, куда более захватывающе и правдиво, чем все сообщения в средствах массовой информации, появившиеся за пять лет, которые отделяют нас от этой серии загадочных убийств.

Как актер, я особенно ценю произведения, вышедшие из-под пера хорошего и умного писателя.

Прошло много лет с тех пор, как я общался с репортерами, внештатными журналистами и писателями, которые на первых порах рвались описать мой случай. Я ошибся, поделившись с некоторыми из них. Эти люди извратили мои слова в угоду тяге публики к скандалам и сплетням.

Прочитав вашу книгу, я пришел к выводу, что вас интересует правда, реальные люди и события, которые действительно имели место. Это особенно любопытно, учитывая, что мы давно знакомы с вашим отцом. Похоже на перст судьбы. За последние годы я начал верить в судьбу.

Я бы хотел рассказать вам свою историю. И хотел бы, чтобы вы описали ее. Если это предложение заинтересует вас, думаю, вы знаете, где меня искать.

В ближайшие несколько месяцев я никуда не собираюсь.

Искренне ваш Сэм Тэннер».

– Ничего себе… – Ной поскреб подбородок и снова прочитал первые строки письма.

Зазвонил телефон, но Ной не обратил на него внимания. Разгневанная Карин обозвала его бесчувственной свиньей, прокляла и поклялась отомстить, однако он едва слышал ее голос.

– О да, Сэм, это предложение меня заинтересовало. Я интересуюсь вами уже двадцать лет.

Папки Ноя распухали от материалов о Сэме Тэннере, Джулии Макбрайд и убийстве в Беверли-Хиллз, которое расследовал его отец. Он вел их и продолжал накапливать данные даже после своего злосчастного посещения Оливии, учившейся в колледже.

Он задвинул мысль написать эту книгу в дальний ящик, но не утратил интереса к этому делу. И не потерял решимости в один прекрасный день все-таки сесть за эту историю.

Но данный замысел лежал под спудом уже шесть лет, потому что стоило Ною возобновить работу, как перед его взором появлялась Оливия, стоящая рядом с письменным столом маленького гостиничного номера и сжимающая в руках его заметки.

Однако на этот раз Ной решительно прогнал ее образ. Он не может и не станет отказываться от работы из-за какого-то неудачного романа.

Несколько эксклюзивных интервью с Сэмом Тэннером. Они обязаны быть эксклюзивными, подумал Ной, расхаживая по кухне. Он оговорит это условие заранее.

Ему понадобится перечень всех причастных к этому делу, даже косвенно. Родные, друзья, коллеги, знакомые… Возбужденный Ной принялся лихорадочно составлять план исследования. Судебные протоколы. Может быть, ему удастся найти кого-нибудь из тогдашних присяжных. Донесения полиции.

Последняя мысль заставила его поежиться. Отец. Ной вовсе не был уверен, что это придется Фрэнку по душе.

Он устремился в ванную. Нужно было принять душ, а заодно и подумать.

За эти годы дом Брэди почти не изменился. Его покрывала все та же бледно-розовая штукатурка; газон был аккуратно подстрижен, но цветы находились на краю гибели. Фрэнк, год назад уйдя на пенсию, в поисках хобби перепробовал множество дел, включая гольф, фотографию, резьбу по дереву и кулинарию. После первых девяти ямок он понял, что ненавидит гольф. Кроме того, он понял, что у него нет нужного глазомера, любви к дереву и склонности к готовке.

Шесть месяцев спустя Селия сказала Фрэнку, что любит его больше, чем в день свадьбы, но, если он не уберется из дома и не найдет себе дело по душе, она ночью убьет его во сне.

Жизнь и брак Фрэнка спас местный молодежный центр. Днем Брэди чаще всего можно было застать на спортплощадке, где он учил мальчишек играть в баскетбол (так же, как в свое время учил Ноя), следя за их победами и поражениями, улаживая неизбежные ссоры и разнимая драчунов.

По утрам, когда Селия уходила на работу, Фрэнк что-нибудь мастерил, отгадывал кроссворды или сидел на заднем дворе, читая один из детективов в бумажной обложке, к которым пристрастился после того, как убийства перестали быть для него обычным делом.

Именно там Ной его и нашел. Отец сидел в кресле под крошечным тентом, вытянув перед собой длинные ноги.

На нем были джинсы, старые тапочки и поношенная, но любимая им хлопчатобумажная рубашка. Волосы Фрэнка до сих пор оставались пышными и непокорными, но седины в них изрядно прибавилось.

– Ты знаешь, как трудно убить герань? – Ной посмотрел на сухие розовые лепестки, усыпавшие весь задний двор. – Для этого нужно заранее обдуманное намерение.

– Ты никогда этого не докажешь. – Фрэнк, довольный тем, что видит сына, отложил в сторону книгу.

Ной только покачал головой, размотал шланг, включил воду и дал отчаявшимся цветам еще один шанс выжить.

– Я ждал тебя только в воскресенье.

– В воскресенье?

– У твоей матери день рождения. – Фрэнк прищурился. – Ты что, забыл?

– Нет. Я уже купил ей подарок. Это волк. – Он повернулся к отцу и усмехнулся. – Не паникуй. Ей вовсе не обязательно держать его здесь. Волк будет жить на воле. Просто на нем будет ошейник с ее именем. Я подумал, что это придется ей по душе. Как и сережки, которые я выбрал.

– Все выпендриваешься, – проворчал Фрэнк и скрестил ноги в лодыжках. – Так ты приедешь в воскресенье?

– Конечно.

– Если хочешь, можешь привести с собой эту девушку, с которой встречаешься.

– Это ты про Карин? Она только что оставила на автоответчике сообщение, в котором обзывает меня свиньей. Я избавился от нее.

– Вот и хорошо. Твоей матери она не нравилась.

– Она видела Карин всего один раз.

– И этого было достаточно. «Мелкая, обидчивая и глупая». Вся характеристика уместилась в три слова.

– Как ни досадно, но она всегда права. – Довольный тем, что герань проживет еще один день, Ной выключил воду и начал сворачивать шлаг.

Фрэнк молча следил за его действиями. Тщательность сына заставила его скривить губы.

– Знаешь, я был неплохим детективом. Сомневаюсь, что ты пришел сюда поливать цветы.

Когда со шлангом было покончено, Ной сунул руки в задние карманы джинсов.

– Сегодня утром я получил письмо. Малый из Сан-Квентина хочет, чтобы я описал его случай.

– Ну и что? – Фрэнк поднял брови. – Переписка с преступниками для тебя – дело привычное. Разве не так?

– Да. Правда, большинство этих писем бесполезно, но тут особый случай. Который интересует меня уже давно. – Он снял темные очки и посмотрел отцу в глаза. – Около двадцати лет. Па, это Сэм Тэннер.

Сердце Фрэнка забилось с перебоями. Удар… заминка… удар. Но он не вздрогнул. Он слишком долго был копом, чтобы шарахаться от привидений, а потому сумел взять себя в руки.

– Понимаю… Нет, не понимаю, – тут же сказал он и выбрался из кресла. – Я убрал отсюда этого сукина сына, а он пишет тебе? Хочет поговорить с сыном человека, который помог посадить его на двадцать лет? Хреново, Ной. Это чертовски опасно.

– Он упомянул, что вы с ним родня, – мягко ответил Ной. Ему не хотелось спорить, не хотелось расстраивать отца, но решение уже было принято. – Зачем ты ездил на рассмотрение его заявления?

– Некоторые вещи не забываются. А раз так, тянет убедиться, что ты действительно сделал свое дело. – Именно это он обещал в чаще леса девочке с испуганными глазами… – Он тоже ничего не забыл. У него нет лучшего способа отплатить мне, чем использовать тебя.

– Па, он не может причинить мне вред.

– Именно так думала и Джулия Макбрайд в тот вечер, когда открыла ему дверь. Ной… Держись от него подальше. Не ввязывайся в это дело.

– Но ты в стороне не держался. – Ной поднял руку, не дав отцу возразить. – Послушай минутку. Ты сделал свое дело. Однако оно дорого тебе стоило. Я помню, как это было. Ты не спал ночами. Бродил по комнате, а потом выходил сюда и сидел тут в темноте. Я знаю, встречались случаи, не дававшие тебе покоя, но второго такого не было. Так что я тоже ничего не забыл. Можно сказать, что этот случай преследует и меня.

Он стал нашей частью. Частью всех нас. Я хотел написать эту книгу еще несколько лет назад. Мне необходимо поговорить с Сэмом Тэннером.

– Ной, если ты сделаешь это, напишешь свою книгу и снова вытащишь на свет всю эту мерзость… Ты понимаешь, какую боль причинишь другим жертвам Тэннера? Родителям, сестре? Его дочери?

Оливии… «Нет, – сказал себе Ной, – Оливия тут ни при чем. Пока ни при чем».

– В первую очередь я подумал о тебе. Поэтому и приехал. Хотел, чтобы ты знал, над чем я собираюсь работать.

– Это ошибка.

– Может быть. Но теперь это моя жизнь. И моя работа.

– Думаешь, он написал бы тебе, если бы ты не был моим сыном? – В прищуренных глазах Фрэнка читались страх и гнев. О том же говорил надтреснутый голос. – Этот сукин сын годами отказывался говорить с кем бы то ни было. А пытались многие. Брокоу, Уолтере, Опра… Никаких комментариев, никаких интервью, ничего. А сейчас, когда ему осталось сидеть всего несколько месяцев, он пишет тебе и предлагает выложить свою историю на блюдечке. Черт побери, Ной, это не имеет отношения к твоей работе. Это имеет отношение ко мне.

– Может быть, – холодно ответил Ной, снова надевая очки. – А может быть, к нам обоим. Нравится тебе моя работа или нет, она моя. И я буду ее продолжать.

– Я никогда не говорил, что мне не нравится твоя работа.

– Нет, но и обратного тоже никогда не утверждал. – Ной только сейчас понял, насколько это его удручало. – Я беру свое всюду, где нахожу его. И не отступаю. Этому я научился у тебя. Увидимся в воскресенье.

Фрэнк сделал шаг вперед и открыл рот. Но Ной уже шагал прочь. Ощутив свой возраст, отец сел, опустил взгляд и уставился на свои руки.

Плохое настроение сопровождало Ноя всю дорогу домой, как надоедливый пассажир на заднем сиденье серо-стального «БМВ». Он опустил крышу и включил радио на полную мощность, пытаясь избавиться от гнева, владевшего всеми его мыслями.

Ему было не по душе внезапное открытие, что Фрэнк вовсе не собирается плясать от радости из-за успеха, которым пользуются книги сына.

Он знал, что это глупо. Он был достаточно взрослым, чтобы не нуждаться в родительских оценках и аплодисментах. В конце концов, ему не восемнадцать лет и он не забросил победный мяч на исходе четвертой четверти баскетбольного матча. Он зрелый человек, довольный своей жизнью и своей работой. Ему хорошо платят и похвалами тоже не обделяют, так что, слава богу, его самолюбие не страдает.

И все же он знал, прекрасно знал, что отец не одобряет его творчество. Просто никому не хотелось ссориться, и оба предпочитали молчать.

«Вплоть до сегодняшнего дня», – подумал Ной.

Сэм Тэннер не просто предложил рассказать свой случай. Он вбил клин в трещину, о существовании которой Ной знал давно. Эта трещина между ним и отцом возникла в тот момент, когда Ной решил писать о кругах, расходящихся по воде после убийства.

Если бы он писал детективы, где все выдумано от первого до последнего слова, этого не случилось бы. Фантазия – это одно, а копание в грязи и выставление на свет божий действительности – совсем другое. Зачем писать на потребу публики о настоящих убийцах, жертвах и людях, сумевших выжить? Именно это не нравилось его отцу… и именно этого он не мог понять.

А Ной не знал, как это объяснить, и исходил желчью от собственного бессилия.

Однако при виде стоявшей перед домом машины Карин у него все вылетело из головы.

Девушка сидела под навесом с обратной стороны дома. Ее крутые бедра обтягивали крошечные розовые шорты, лицо защищала от солнца соломенная шляпа с широкими полями. Когда Ной открыл стеклянную дверь, Карин подняла взгляд. Ее глаза за янтарными линзами фирменных темных очков были полны слез, губы дрожали.

– Ох, Ной… Я так виновата. Сама не знаю, что на меня нашло.

Он наклонил голову набок. Это было бы очаровательно, если бы не было так скучно. Все было до боли знакомо по прошлому. Драки, ругань, обвинения, бросание вещами, погром. Потом глаза, полные слез, и мольбы о прощении.

А пока до этого не дошло, она будет умасливать его и предлагать секс

Карин встала, улыбнулась дрожащими губами, пошла к нему, обняла, и Ной понял, что ей не хватает мозгов на импровизацию.

– Эти дни без тебя мне было так плохо… – Она подставила ему губы. – Давай войдем, и я покажу, как по тебе соскучилась.

Ноя слегка встревожило, что он не почувствовал ни намека на желание.

– Карин, это не поможет. Давай скажем себе: это было славно, но все осталось в прошлом.

– Ты ведь так не думаешь, Ной?

– Думаю – Пришлось отстранить Карин, чтобы она перестала тереться об него грудью. – Именно так я и думаю.

– У тебя есть кто-то другой, верно? Все время, которое мы прожили вместе, ты морочил мне голову.

– Нет, никого другого нет. И мы не жили вместе. Ты только начинала здесь устраиваться.

– Ты ублюдок! Я знаю, в нашей постели спит другая! – Она прошмыгнула мимо него в дом.

– Это не наша постель, а моя. Черт побери! – Она не столько злила, сколько утомляла его. Так продолжалось до тех пор, пока Ной не пришел в спальню и не увидел, что она откинула покрывало. – Эй! Перестань!

Он схватил Карин за руку, но девушка вырвалась и оказалась по другую сторону кровати. Прежде чем Ной успел остановить ее, она схватила стоявшую на тумбочке лампу и швырнула в него. Он едва успел прикрыться, чтобы не получить массивной подставкой между глаз.

Звука бьющегося стекла было достаточно, чтобы в нем вспыхнул гнев.

– Ах, так? Ну ладно. Пошла вон. Убирайся из моего дома и забудь сюда дорогу!

– Тебе никогда не было до меня дела! Ни до меня, ни до моих чувств!

– Ты права. Именно так. – Карин устремилась к его баскетбольному кубку, но он преградил ей дорогу. – Мне плевать на тебя, – выдохнул он, пытаясь выставить Карин и в то же время не слишком пострадать от ее длинных и острых ногтей. – Да, я свинья, моральный урод, сукин сын.

– Я тебя ненавижу! – Пока Ной тащил Карин к двери, она колотила его руками и ногами. – Чтоб ты сдох!

– Представь себе, что это уже случилось. А я представлю, что сдохла ты. – Он вытолкнул Карин наружу, закрыл дверь и привалился к ней спиной.

Потом тяжело вздохнул, повел плечами и насторожился, не услышав звука мотора. Он выглянул в окно как раз вовремя. Карин царапала ключами капот его «БМВ».

Он зарычал, как раненый лев. Когда Ной открыл дверь и выскочил наружу, Карин уже прыгнула в свою машину и нажала на газ.

Он стоял, стиснув кулаки, и смотрел на причиненный ущерб. Глубокие уродливые царапины образовывали две буквы. Что ж, по крайней мере, она не успела закончить слово. И на том спасибо.

О'кей. Раз так, надо будет отдать машину в ремонт, а самому уехать из города. Самое время отправиться на Север. В Сан-Квентин.

Глава 12

Увидев Сан-Квентин издалека, Ной решил, что старая крепость похожа на своего рода курорт. Этакий Диснейленд для заключенных.

Здание песочного цвета с причудливыми башнями и парапетами разной высоты привольно раскинулось на берегу бухты Сан-Франциско.

Оно нисколько не напоминало тюрьму, если не думать о вооруженной охране внутри башен, о сигнальных огнях, горевших в ночи зловещим оранжевым светом. И о стальных клетках с заключенными.

Он решил воспользоваться паромом, ходившим в Марин-Каунти из Сан-Франциско, и теперь стоял у ограждения, глядя на рябь, поднятую ветром. Архитектура старой тюрьмы казалась ему странной и в то же время очень калифорнийской. Однако он сомневался, что заключенным есть дело до эстетических ценностей.

Ему понадобилось всего лишь несколько часов, чтобы связаться с местными властями и получить разрешение на встречу. Похоже, Тэннер имел в тюрьме связи и воспользовался ими, чтобы облегчить ему доступ.

«Впрочем, это не имеет значения», – подумал Ной. Ветер вонзался в волосы, как зазубренные осколки стекла. Главное – результат.

Ему понадобился целый день, чтобы заново просмотреть свои досье об убийстве Джулии Макбрайд, кое-что изучить, освежить воспоминания и подумать. Если можно узнать человека заочно, то он знал человека, с которым должен был встретиться, вдоль и поперек.

Во всяком случае, он знал, каким человеком Тэннер был прежде.

Упорно работающий, талантливый артист, который к моменту встречи с Джулией Макбрайд, снимавшейся вместе с ним в «Летнем громе», имел за спиной целый ряд хороших картин. Судя по всему, до женитьбы за ним числился и целый ряд романов. У обоих этот брак был первым, хотя Тэннер был серьезно увлечен Лидией Лоринг, суперзвездой семидесятых. Колонки светских сплетен переживали звездный час, повествуя об их бурном и скандальном разрыве, когда Тэннер начал ухаживать за Джулией.

Он наслаждался тремя вещами – своей славой, своими деньгами и своими женщинами. А после женитьбы продолжал наслаждаться двумя первыми. После Джулии других женщин у него не было. Если, конечно, он не хранил своих тайн за семью замками.

Коллеги считали его человеком трудным, с неважным характером, пока после двух фильмов, снятых вслед за «Летним громом» и не имевших кассового успеха, в печати не начали мелькать эпитеты «взрывчатый темперамент» и «неразумные требования». Он стал полуночником, являлся на съемки неподготовленным, уволил своего секретаря, а затем и агента.

Ни для кого в Голливуде не было секретом, что он принимает наркотики, причем весьма серьезно.

А потом он начал ревновать свою жену к каждому встречному-поперечному, особенно к Лукасу Мэннингу, и стал очень агрессивным.

В семьдесят пятом он был самым кассовым актером в стране. А в восьмидесятом загремел в Сан-Квентин. За короткое время он проделал длинный путь с верхней точки вниз. Беспечное отношение к легкому богатству и славе, доступ к самым красивым женщинам мира, записки метрдотелям с просьбой забронировать лучший столик, приглашения на блистательные приемы, рукоплескания и восторженные крики поклонников… «Каково приходится человеку, когда все это начинает утекать сквозь пальцы? – думал Ной. – А если к этому добавить надменность и самолюбие, смешанные с кокаином, угрозу карьере, ревность к удачливым конкурентам и крах семейной жизни, получится идеальная формула катастрофы.

Будет интересно узнать, каким образом на Сэме Тэннере отразились прошедшие двадцать лет. Что они добавили этому человеку и что у него отняли?»

Когда паром пришвартовался, Ной сел за руль взятой напрокат машины. Ему не терпелось взяться за дело. Хотя молодой человек надеялся успеть взять первое интервью, вернуться в аэропорт и вечерним авиарейсом вернуться домой, это не помешало ему сунуть в сумку кое-что на случай непредвиденной задержки и ночевки в гостинице.

Он никому не сказал об этой поездке.

Дожидаясь своей очереди, Ной барабанил пальцами по баранке в такт песне, исполняемой «Спайс герлс», и неотрывно думал об Оливии Макбрайд.

Как ни странно, сегодня перед ним предстал образ высокой, неуклюжей девочки со светлыми волосами и загорелыми руками. Девочки с печальными глазами, сидевшей с ним на берегу реки и следившей за играми бобров. Несколько заметок, раскиданных здесь и там, резюме показаний в суде, перепечатка той ошеломляющей фотографии плачущего четырехлетнего ребенка – вот и все, что могли предложить ему средства массовой информации.

Семья окружила Оливию высокими стенами, думал Ной, и она так и осталась внутри. А ее отец остался за толстыми тюремными стенами песочного цвета. Эту тему следовало развить.

Когда придет время, он сделает все, чтобы убедить ее снова поговорить с ним и помочь в работе над книгой. Оставалось надеяться только на то, что за шесть лет ее обида прошла. Что умная и удивительно милая студенточка, с которой Ной когда-то провел несколько незабываемых дней, поймет ценность и цель того, что он собирается сделать.

Но, поскольку представить подробности их встречи Ною было трудно, он велел себе выкинуть это из головы и сосредоточился на окружающем.

Автостоянка для посетителей была устроена на краю маленького симпатичного пляжа, у самой воды тусклого серо-стального цвета. Он подумал, не взять ли с собой диктофон или хотя бы блокнот, но решил не торопить события. На этот раз только впечатления. Он не хотел внушать Тэннеру мысль, что готов клюнуть на его предложение.

Вход для посетителей представлял собой длинный коридор с боковой дверью посередине. Единственное окно было заклеено объявлениями, закрывавшими обзор как снаружи, так и изнутри. На двери была надпись, от которой по спине насмешливо скривившего губы Ноя побежали мурашки.

«ПОЖАЛУЙСТА, НЕ СТУЧИТЕ. МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ, И ВПУСТИМ ВАС ПРИ ПЕРВОЙ ВОЗМОЖНОСТИ».

Вот Ной и стоял один в пустом коридоре, слушал свист пронизывающего ветра и ждал, пока те, кто знал, что он здесь, впустят его.

А когда дождался, то изложил свое дело, предъявил удостоверение личности и заполнил все требующиеся анкеты. Здесь не было ни вежливых улыбок, ни лишних разговоров.

Он уже бывал в таких местах – в Нью-Йорке и Флориде. Посещал камеры смертников и ощущал холодок под ложечкой при звуке закрывавшихся дверей и гулком эхе шагов. Разговаривал с приговоренными к пожизненному заключению, осужденными и проклятыми.

Он ощущал запах ненависти, страха и расчетливости, стоявший в воздухе так же, как запах пота, мочи и самокруток.

Его провели по коридору, ответвлявшемуся от главного помещения для посетителей, и показали на маленькую мрачную комнату со столом и двумя стульями. Дверь была толстой; единственное окно прикрывало закаленное стекло.

И тут Ной наконец увидел, что сделало время с Сэмом Тэннером.

Избалованный кумир экрана с улыбкой на миллион долларов исчез. Перед ним сидел жилистый человек с жестким лицом. «Не ожесточился ли и его разум?» – подумал Ной. Он подпирал рукой подбородок, тело было облачено в мешковатый и негнущийся оранжевый комбинезон. Остриженные «под ноль» волосы имели тусклый пепельно-серый цвет.

Врезавшиеся в лицо глубокие морщины делали Сэма намного старше его пятидесяти восьми лет. И Ной вспомнил одного заключенного, который говорил ему, что каждый год, проведенный за решеткой, равняется семи, прожитым на воле. Ноя внимательно изучали острые и холодные голубые глаза, едва мигнувшие, когда охранник сказал, что у них есть тридцать минут.

– Рад, что вы решили приехать, мистер Брэди.

«А вот это не изменилось», – понял Ной. Голос остался таким же глубоким, сочным и мощным, как в его последнем фильме. Ной сел, когда дверь закрылась и за его спиной щелкнул замок.

– Мистер Тэннер, как вы узнали мой домашний адрес? По губам Сэма скользнула тень улыбки.

– У меня еще сохранились кое-какие связи. Как поживает ваш отец?

Ной постарался не моргнуть глазом, хотя все внутри сжалось.

– Отец поживает нормально. Но передать Вам привет он не просил.

Сэм слегка усмехнулся, показав зубы.

– Фрэнк Брэди, образцовый коп. Я снова и снова вижу его и Джейми. Моя бывшая свояченица все еще красивая женщина. Интересно, насколько близкие отношения связывают ее с вашим стариком.

– Тэннер, вы вызвали меня сюда для того, чтобы злить намеками на личную жизнь моего отца?

Он снова улыбнулся, на этот раз немного смущенно.

– В последнее время мне не доводилось вести интересных бесед… Реалов нет?

Ной поднял бровь. Он неплохо знал тюремный жаргон.

– Извините, нет. Я не курю.

– Траханая Калифорния. – Свободной рукой Сэм полез в комбинезон и осторожно вынул липкую ленту, которая прикрепляла к груди единственную самодельную сигарету и деревянную спичку. – Сделали тюрьму зоной для некурящих. Надо быть последней сволочью, чтобы придумать такое.

Он зажег спичку о ноготь и раскурил сигарету.

– Когда-то я смолил не переставая. Здесь, в тюрьме, пара реалов – это целое состояние. И теперь я считаю себя счастливчиком, когда мне дают пачку на месяц.

– Да, в наши дни с убийцами обращаются безобразно.

В жестких голубых глазах что-то вспыхнуло – то ли насмешка, то ли презрение.

– Брэди, вас интересуют преступление и наказание или мой рассказ?

– Одно с другим связано.

– В самом деле? – Сэм выпустил струю вонючего дыма. – У меня было время подумать над этим. Знаете, я не могу вспомнить вкус хорошего виски или аромат красивой женщины. Секс тут ни при чем. В тюрьме всегда хватает таких, которые пойдут тебе навстречу, если ты этого хочешь. А если нет – руки всегда при тебе. Но иногда просыпаешься среди ночи и тоскуешь по запаху женского тела.

Он дернул плечом.

– Этому замены нет. Я много читал, чтобы скоротать время. Просматривал романы, выбирал для себя роль и представлял себе, что после выхода отсюда играю ее. Я любил играть, – все с тем же холодным блеском в глазах сказал он. – Любил все, что с этим связано. Прошло много времени, прежде чем я понял, что эта часть моей жизни закончилась тоже.

Ной наклонил голову набок.

– В самом деле, Тэннер? А как же быть с той ролью, которую вы играете сейчас?

Сэм резко подался вперед, и в его колючих глазах впервые проснулась горячая, жаркая жизнь.

– Это единственное, что у меня осталось. Думаете, раз вы приехали сюда и поговорили с заключенными, то уже разобрались, что такое местная жизнь? Тогда можете встать и уйти. Вы никогда не поймете этого.

– Ничто не мешает мне встать и уйти в любое время, когда захочется, – спокойно ответил Ной. – Чего вы от меня хотите?

– Хочу, чтобы вы рассказали о моем случае. Изложили всю правду. Сообщили людям о том, как все было тогда и как обстоит теперь. Объяснили, почему случилось одно и не случилось другое. Почему двое людей, у которых было все, в одночасье лишились этого.

– И вы собираетесь все это рассказать мне?

– Да, я собираюсь все это рассказать вам. – Сэм откинулся на спинку стула и выпустил последнюю струю вонючего табачного дыма. – А вам предстоит найти остальное.

– Но почему? Почему я и почему именно сейчас?

– Почему вы? – Сэм бросил тлеющий окурок на пол и рассеянно затоптал его. – Потому что мне понравилась ваша книга, – просто ответил он. – К тому же я не могу сопротивляться иронии судьбы. Наше с вами заочное знакомство – это знак свыше. Я не принадлежу к тем несчастным, которые начинают искать здесь бога. Бог не имеет к таким местам ни малейшего отношения. Он сюда не приходит. Но судьба существует. Потому что именно она выбирает время.

– О'кей, судьба так судьба. А при чем тут время?

– Я умираю.

Ной обвел взглядом лицо Сэма.

– А по-моему, вы вполне здоровы.

– Мозговая опухоль. – Сэм постучал пальцем по голове. – Неоперабельная. Врачи говорят, что, если мне повезет, я проживу год. А если очень повезет, то умру, успев выйти на свободу. Забавно… Похоже, судебная система может быть удовлетворена. Двадцать лет я отсижу, но все равно скоро отдам концы.

Казалось, он и в самом деле находил это смешным, поскольку слегка хихикнул. Но произнесенный им звук не вызывал у слушателя желания присоединиться к этому веселью.

– Можно сказать, что я получил новый срок без права выхода под честное слово. Так что если это дело представляет для вас интерес, придется поторопиться.

– Вы можете добавить нечто новое к тому, что было сказано, напечатано и снято об этом деле за последние двадцать лет?

– Так вы беретесь?

Ной постучал пальцем по столу.

– Еще подумаю. – Он поднялся. – Я вернусь к вам.

– Брэди, – сказал Сэм, когда Ной пошел к двери. – Вы не спросили, убил ли я свою жену.

Ной оглянулся и равнодушно посмотрел ему в глаза.

– С какой стати? – спросил он и подал сигнал охраннику.

Сэм слегка улыбнулся. Первая встреча прошла удачно, подумал он, ничуть не сомневаясь в том, что сын Фрэнка Брэди непременно вернется.

Ной сидел в кабинете Дитермена, удивленный и слегка польщенный тем, что его просьбу о встрече удовлетворили так быстро. В Голливуде никогда не утвердили бы Джорджа Дитермена на роль начальника одной из крупнейших тюрем страны. Тщедушный, лысый, в очках с круглыми стеклами и оправой из черной пластмассы, он выглядел захудалым счетоводом, служащим в какой-нибудь бухгалтерской конторе средней руки.

Он приветствовал Ноя энергичным рукопожатием и поразительно симпатичной улыбкой.

– Ваша первая книга доставила мне наслаждение, – начал он, заняв место за письменным столом. – А в настоящий момент я наслаждаюсь второй.

– Спасибо.

– Я правильно понимаю, что сейчас вы собираете информацию для следующей?

– Я уже поговорил с Сэмом Тэннером.

– Да. Я в курсе. – Дитермен сложил маленькие, изящные руки на краю стола. – Я содействовал быстрейшему рассмотрению вашей просьбы.

– Потому что вы восхищаетесь мной или восхищаетесь

Сэмом Тэннером?

– Обоими. Пять лет назад я уже занимал это место. Все это время Тэннер вел себя так, что вы могли бы назвать его идеальным заключенным. Он не причиняет хлопот и хорошо справляется со своей работой в тюремной библиотеке. И соблюдает правила.

– Иными словами, он исправился? – Циничная нотка, прозвучавшая в голосе Ноя, заставила Дитермена улыбнуться.

– Все зависит от того, какой смысл вы вкладываете в это понятие. Но я могу сказать, что он в каком-то смысле решил выйти из тюрьмы очистившимся.

Дитермен сложил пальцы вместе, а потом снова сплел их.

– Тэннер разрешил мне дать вам доступ к его досье и быть с вами откровенным.

«Он действует быстро, – подумал молодой человек. – Отлично». Ной слишком долго ждал возможности начать эту книгу и тоже не собирался терять времени.

– Тогда почему бы вам не начать откровенный рассказ о заключенном Тэннере?

– Согласно отчетам, когда Тэннер попал сюда, он был не самым примерным заключенным. Был ряд инцидентов – столкновения между ним и надзирателями, между ним и другими заключенными. Значительную часть восьмидесятого года он провел в карцере, наказанный за целый ряд проступков.

– Он вступал в драки?

– Постоянно. Он был склонен к насилию и провоцировал на насилие других. За первые пять лет его несколько раз переводили в камеру одиночного заключения. Кроме того, он питал пристрастие к кокаину и находил источники снабжения внутри тюрьмы. Осенью восемьдесят второго он чуть не умер от передозировки.

– Это была случайность?

– Это так и осталось невыясненным, хотя врач склонялся именно к такому выводу. Он – актер, притом хороший. – Глаза Дитермена оставались бесстрастными, но Ной заметил в них острый и живой ум. – Мой предшественник несколько раз замечал, что Тэннера трудно понять. Он мог сыграть любую роль, какую хотел.

– Вы употребляете прошедшее время.

– Я могу сказать вам только одно: в последние несколько лет он успокоился. Похоже, работа в библиотеке приносит ему удовлетворение. Он ведет себя как положено. И избегает конфронтации.

– Тэннер сказал мне, что у него неоперабельная опухоль мозга. И что его дни сочтены.

– Примерно год назад Тэннер начал жаловаться на повторяющиеся жестокие головные боли и на то, что у него двоится в глазах. У него нашли опухоль. Провели анализы и сошлись на том, что жить ему около года. Скорее меньше, чем больше.

– Как он это воспринял?

– Лучше, чем я думал. В его досье и медицинской карте есть подробности, которых я не могу вам сообщить, потому что для этого требуется разрешение не только заключенного, но и других инстанций.

– Если я решу заняться этим делом, соглашусь взять у него интервью и выслушать, мне понадобится не только его помощь, но и ваша. Мне понадобятся имена, даты, события. Даже мнения. Вы согласны предоставить мне эти сведения?

– Сделаю все, что в моих силах. Честно говоря, мистер Брэди, мне и самому хочется узнать всю эту историю целиком. Я был без ума от Джулии Макбрайд.

– А кто не был? – пробормотал Ной.

Он решил переночевать в Сан-Франциско. Поселившись в номере с видом на бухту, он заказал еду, раскрыл портативный компьютер, вошел в Интернет и начал поиск сведений о Сэме Тэннере.

Для человека, который провел двадцать лет за тюремной решеткой, не дав ни одного интервью, материалов оказалось удивительно много. Часть их представляла собой отзывы и критические разборы его ролей и фильмов. Это могло подождать.

Он нашел ссылки на несколько книг, включая несанкционированные биографии Сэма и Джулии. Кое-что из этого хранилось в личной библиотеке Ноя. Он подумал, что надо будет просмотреть эти книги заново. Кроме того, были статьи, описывавшие суд, – большей частью перепевы давно известного.

Ничего относительно свежего он не нашел.

Когда принесли еду, Ной взял в одну руку гамбургер, а другой продолжал работать на клавиатуре, отмечая материалы, которые ему хотелось просмотреть заново.

Он рассмотрел фотографии, которые уже когда-то видел. Портрет поразительно красивого Сэма и ослепительной Джулии, лучезарно улыбающихся в камеру. Еще один кадр. Растрепанный Сэм, которого выводят из зала суда. Он выглядит больным и потрясенным.

«Оба этих человека таятся в заключенном с холодными глазами и расчетливым взглядом, – подумал Ной. – Кто еще обнаружится в нем, пока я буду работать над книгой?»

Ной признался себе, что искушение выяснить это – слишком велико. Что скрывалось за этими глазами? Какая страсть владела этим человеком и заставила его зверски убить женщину, которую он поклялся любить, мать его ребенка? Уничтожить все, что, по словам самого Сэма, имело для него значение?

Наркотики? По мнению Ноя, этого было недостаточно. «И по мнению суда, тоже», – вспомнил он. Перед вынесением приговора защита напирала на наркотики, пытаясь заставить суд признать это как смягчающее обстоятельство. Но безрезультатно.

Жестокость преступления перевесила все остальное. И, как теперь думал Ной, видеозапись показаний четырехлетней дочери жертвы. Ни один присяжный не смог игнорировать душераздирающий рассказ маленькой девочки о событиях того вечера и не проявил к Сэму Тэннеру ни малейшей жалости.

Двадцать лет, из них первые пятнадцать без права освобождения под честное слово.

Ной не ставил себя на место судьи или присяжных. Просто сопоставлял факты. По его мнению, наркотики были тут ни при чем. Они могли затуманить сознание, лишить человека тормозов. Могли выпустить наружу зверя, но этот зверь уже должен был существовать.

Рука, которая раз за разом вонзала ножницы в Джулию Макбрайд, была рукой чудовища. Ной не собирался забывать это.

Он мог относиться к преступлению объективно, мог абстрагироваться от этого ужаса. Такова была его работа. Он мог сидеть и слушать Сэма Тэннера, беседовать с ним, залезать в его сознание и излагать все это на бумаге. Мог препарировать человека, проникнуть в его мозг и заметить изменения, которые произошли или не произошли в нем за последние двадцать лет.

Но не следовало забывать и того, что в ту жаркую летнюю ночь Сэм Тэннер не был человеком.

Он собирался провести поиск материалов о Джулии Макбрайд, но внезапно передумал и набрал на компьютере слова «База отдыха и палаточный лагерь „Риверс-Энд“. Когда на экране появилась фотография дома, Ной откинулся на спинку стула и сделал глоток кофе. „Техника – великая вещь“, – подумал он.

Фото было ярким и впечатляющим. Именно такой база ему и запомнилась. Еще на двух снимках был зафиксирован интерьер вестибюля и одного из номеров люкс. Непринужденное описание рассказывало об истории базы, предоставляемых ею удобствах и красотах национального парка.

Следующая страничка рассказывала о возможностях проведения досуга. Рыбная ловля, катание на каноэ и велосипедах, натуралистический центр…

Ной сделал паузу и улыбнулся. Значит, она все-таки добилась своего. Создала центр. Рад за тебя, Лив…

Там предлагали походы с проводниками, бассейн с подогревом и оздоровительный клуб.

Он спустился ниже. Номер можно было заказать на уикенд, полную неделю, а по предварительной договоренности – на любой срок. Владельцами базы значились Роб и Вэл Макбрайд.

Имя Оливии нигде не упоминалось.

«Ты все еще там, Лив? – подумал он. – Да, все еще там. С лесом и реками. Ты когда-нибудь вспоминаешь обо мне?»

Раздосадованный этой мыслью и этим вопросом, он встал из-за письменного стола и подошел к окну. Ной смотрел на город, на огни и машины.

И думал о том, цел ли его старый рюкзак.

Он повернулся и включил телевизор. Ему был нужен шум. Бывали времена, когда он не мог думать в тишине. Однако, поскольку Ной держал в руке пульт дистанционного управления, он не смог противиться искушению пощелкать каналами. И коротко засмеялся, когда на экране появилась Джулия Макбрайд – молодая, красивая и живая. Поразительные янтарные глаза были полны любви, счастья и слез. Она бежала по длинной белой лестнице в объятия Сэма Тэннера.

«Летний гром», – подумал Ной. – Финальная сцена. Без слов. Под звуки музыки…» Он смотрел на экран, где под звуки скрипок обнималась пара, слышал счастливый смех Джулии. И видел, как Сэм Тэннер поднял ее в воздух и кружил, кружил, радуясь обретенной любви.

Затемнение.

«Судьба? – подумал Ной. – Что ж, если так, то спорить не приходится».

Он взял блокнот, опустился на кровать и начал набрасывать имена и вопросы.

«Джейми Мелберн.

Дэвид Мелберн.

Рой и Вэл Макбрайд.

Фрэнк Брэди.

Чарльз Брайтон Смит.

Члены команды прокурора. Кто из них еще жив?

Лукас Мэннинг.

Лидия Лоринг.

Агенты, управляющие, публицисты.

Роза Санчес (экономка)

Другая прислуга».

А в самом конце перечня написал:

«Оливия Макбрайд».

Он хотел от нее чего-то большего, чем воспоминания о той страшной ночи. Хотел, чтобы она вспомнила, как жили друг с другом ее родители. Хотел знать то, что было известно только ей одной. Тон их домашних бесед. То, что предшествовало краху их семейной жизни.

Всегда существуют другие точки зрения. Была ли Джулия Макбрайд увлечена Лукасом Мэннингом, как утверждал сгоравший от ревности ее муж?

Говорила ли она об этом сестре? Чувствовал ли это ребенок? О да, Оливия, несомненно, является ключевой фигурой, решил Ной и обвел ее имя в кружок. На этот раз он не позволит, чтобы отвлекли чувства, будь то основной инстинкт или простая дружба.

Теперь они оба взрослые люди, и это осталось позади. При их новой встрече главным будет книга.

«Интересно, продолжает ли она собирать волосы в конский хвост, как делала когда-то, и делать небольшую паузу в разговоре перед тем, как улыбнуться?»

– Брось, Брэди, – пробормотал он. – Все это история.

Он встал с кровати и начал копаться в чемоданчике, разыскивая список телефонных номеров, набросанный перед отлетом из Лос-Анджелеса. Когда набрал номер, в окно застучал дождь, и Ной без сожалений расстался со смутным желанием выйти в город и познакомиться с ночной жизнью Сан-Франциско. Достаточно будет кружки пива в гостиничном баре.

– Доброе утро. Компания «Созвездие».

– Ной Брэди вызывает Джейми Мелберн.

– У миссис Мелберн клиент. Могу я передать ей сообщение?

– Скажите ей, что я сын Фрэнка Брэди и хотел бы поговорить с ней. Сейчас я нахожусь в другом городе. – Он посмотрел на свой телефон и быстро продиктовал номер. – Я буду ждать ее звонка в течение часа.

«Это проверка, – подумал он, повесив трубку. – Нужно выяснить, достаточно ли могущественно имя Фрэнка Брэди, чтобы заставить ее позвонить».

Ной снова сел на кровать и дважды пробежался по телевизионным каналам, прежде чем раздался звонок.

– Брэди.

– Говорит Джейми Мелберн.

– Спасибо за звонок. – «Шесть минут», – подумал Ной, посмотрев на часы.

– Это связано с вашим отцом? Надеюсь, с ним все в порядке?

– Спасибо, у него все нормально. Это связано с Сэмом Тэннером. – Он сделал паузу, подождал, но ответа не было. – Я в Сан-Франциско. Сегодня имел с ним беседу.

– Понимаю. У меня сложилось впечатление, что он не разговаривает ни с кем, особенно с репортерами и писателями. Вы ведь писатель, верно, Ной?

«Она назвала меня по имени, чтобы поставить на место, – решил молодой человек. – Установить надо мной контроль. Хороший способ. Тонкий».

– Верно. Он говорил со мной, и я надеюсь, что вы сделаете то же самое. Я бы хотел, чтобы вы назначили мне время. Я вернусь в город завтра вечером. У вас не найдется свободного времени в четверг или пятницу?

– Зачем?

– Сэм Тэннер решил рассказать свою историю. Миссис Мелберн, я собираюсь описать ее и хочу дать вам возможность изложить свою трактовку событий.

– Этот человек убил мою сестру и обездолил всех моих родных. Что еще вы хотите знать?

– Все, что вы сможете мне рассказать, – конечно, если не захотите, чтобы собранная мной информация отражала только его точку зрения. Я ехал сюда не за этим.

– Нет, вы ехали за новым бестселлером, не правда ли? Он получится у вас и так.

– Если бы это было правдой, я бы не стал звонить вам. Просто поговорите со мной. Если хотите, без всяких заметок. А потом решите.

– Вы уже говорили с кем-нибудь из моих родных?

– Нет.

– И не надо. Приезжайте ко мне в четверг в четыре часа. Домой. Я уделю вам час. Но не больше.

– Весьма признателен. Продиктуйте ваш адрес.

– Спросите у своего отца, – бросила Джейми, и тут ее хорошо поставленный голос дрогнул. – Он знает.

Она положила трубку, и Ной поморщился, хотя щелчок был тихим, почти неслышным. Он понял, что вступает на зыбкую почву, Джейми явно не была настроена помогать ему и не собиралась объективно воспринимать его затею.

Он задумчиво щелкал пультом дистанционного управления. Сэм не говорил, что его диагноз следует держать в секрете. Может быть, сказать об этом Джейми? А вдруг подействует? Если она все-таки откажется помогать, это можно будет использовать при разработке стратегии поведения с Сэмом.

Заставить их играть друг против друга… Если он справится с этим делом, то выудит из каждого много нового.

А то, что это дело много лет влекло и манило самого Ноя, пока останется его маленьким секретом…

Он задремал под шум дождя и бормотание телевизора. И увидел сон, который не запомнил. В этом сне были гигантские деревья, зеленый свет и высокая женщина с золотыми глазами.

Глава 13

Тот же охранник провел Ноя в ту же комнату. На этот раз молодой человек захватил с собой диктофон и блокнот и положил их на стол. Сэм посмотрел на них, ничего не сказав, но Ной уловил в его глазах короткий блеск. Это могло означать удовлетворение. Или облегчение.

Ной сел и включил диктофон.

– Сэм, давайте вернемся в прошлое. В семьдесят третий год.

– В мае на экраны вышла «Лихорадка» и стала самым кассовым фильмом лета. Меня выдвинули на соискание «Оскара». Я слышал «Десперадо» каждый раз, когда включал радио. Тогда были живы традиции шестидесятых, – насмешливо сказал Сэм, – и стиль «диско» еще не поднял свою безобразную голову. Я состоял в гражданском браке с Лидией. У нас был грандиозный секс и фантастические драки. Хоть святых выноси. Но мы продолжали жить вместе. А потом я встретил Джулию Макбрайд.

Он сделал паузу, продолжавшуюся долю секунды.

– И все, что было со мной до этого, ушло на второй план.

– Вы поженились в том же году.

– Никто из нас не отличался осторожностью и терпением. – Тэннер отвел глаза, и Ною показалось, что на уродливой голой стене вспыхнул кадр из фильма. – Нам не требовалось много времени, чтобы понять, чего мы хотим. А хотели мы друг друга. Какое-то время этого было достаточно нам обоим.

– Расскажите, как это вышло, – просто сказал Ной и подождал, пока Сэм достанет и раскурит свою контрабандную сигарету.

– Она была в Ирландии. Уезжала туда вместе с сестрой на пару недель в перерыве между съемками. Мы встретились в кабинете режиссера, Хэнка Мидлера. Она вошла… На ней были поношенные джинсы и темно-синий свитер. Волосы были зачесаны назад. Выглядела лет на шестнадцать. Она была самой красивой женщиной, которую мне доводилось видеть.

Он повернул голову и посмотрел Ною прямо в глаза.

– Это не преувеличение. Святая правда. Я привык к женщинам. Они доставляли мне удовольствие. Но было достаточно одного взгляда, чтобы она стала первой. Думаю, я уже тогда знал, что она же будет и последней. Едва ли вы можете меня понять.

– Могу. – Он испытал то же чувство, когда дочь этого человека открыла дверь и бросила на него взгляд, исполненный легкой досады.

– Были смертельно влюблены, да, Брэди?

– Случалось.

Сэм коротко хмыкнул, снова отвел взгляд и мечтательно продолжил:

– У меня свело живот. И сжалось сердце… Внутри все задрожало. Когда я взял ее за руку, это… Да. Ну, сами знаете. Позже она сказала мне, что с ней было то же самое. Как будто мы всю жизнь ждали этого мига. Мы говорили о ролях и сценарии так, словно с головой у нас все было в порядке. Потом я пригласил ее пообедать, и мы договорились встретиться в семь. Вернувшись домой, я сказал Лидии, что между нами все кончено.

Он сделал паузу, негромко рассмеялся и глубоко затянулся.

– Кончено, и все. Я не был ни добрым, ни жестоким. Честно говоря, она просто перестала для меня существовать. Я мог думать только об одном: что в семь часов снова увижу Джулию.

– А Джулия с кем-нибудь жила в то время?

– Она встречалась с Майклом Фордом. Пресса трубила об этом, но там не было ничего серьезного. Через две недели после знакомства мы съехались. Без шума. Насколько это было возможно.

– Вы познакомились с ее родными?

– Да. Это имело для нее значение. Мне стоило немалых трудов приручить Джейми. Она очень беспокоилась за Джулию. Не доверяла мне. Думала, что Джулия для меня – всего лишь очередной эпизод. Осуждать ее не приходилось, – сказал он, пожав плечами. – Женщин у меня было много.

– В то время вас не тревожило, что рядом с именем Джулии появлялись имена других мужчин? Форд был всего лишь последним.

– Тогда я об этом не думал. – Сэм вынул изо рта окурок и погасил его с таким ожесточением, что Ной недоуменно прищурился. – Это началось позже, когда события вышли из-под контроля. Вот тогда я начал думать об этом. Иногда не мог думать ни о чем другом. Мужчины, которые ее имели. Мужчины, которые ее желали. Мужчины, которых желала она. Она уходила от меня, а я хотел знать, кто из них собирается занять мое место. Черт побери, и к кому она повернулась, когда отвернулась от меня? К Лукасу Мэннингу.

Даже через двадцать лет это имя жгло ему язык.

– Я знал, что между ними что-то было.

– И убили ее для того, чтобы удержать.

На подбородке Сэма дернулась какая-то жилка, но глаза остались бесстрастными.

– Это только одна из гипотез. Ной любезно улыбнулся.

– О других гипотезах мы поговорим как-нибудь в следующий раз. Как вам с ней работалось?

– С Джулией? – Сэм моргнул, поднял руку и рассеянно потер лицо.

– Да, – все так же мягко продолжил Ной. Он сбил Сэма с ритма, как и рассчитывал. Что толку в заранее составленных сценариях и заученных фразах? – Во время съемок вы должны были узнать друг друга не только как любовники, но и как артисты. Давайте поговорим о том, какой она была актрисой.

– Хорошей. Настоящей. – Сэм опустил руки на колени, а потом положил их на стол, словно не зная, что с ними делать. – Естественной. Термин затасканный, но к ней он подходил. Ей не приходилось так упорно работать над ролью, как мне. Она играла нутром.

– Это заботило вас? То, что она талантливее?

– Я бы не сказал, что она была талантливее. – Его руки успокоились, а глаза превратились в две горящие голубые точки. – Мы принадлежали к разным школам и подходили к ролям по-разному. У нее была феноменальная память, и это помогало ей работать с текстом. Она никогда не забывала ни одной пустячной строчки. Но была глиной в руках режиссера и наивно верила, что тот сумеет свести концы с концами. Она плохо разбиралась в технике съемок – ракурсах, освещении, темпе…

– А вы разбирались, – прервал Ной прежде, чем Сэм смог восстановить прежний ритм.

– Да, разбирался. Во время съемок мы с Мидлером ссорились до хрипоты, но уважали друг друга. Когда я пару лет назад узнал, что он умер, то ужасно расстроился. Он был настоящим гением.

– А Джулия доверяла ему.

– Не просто доверяла. Готова была молиться на него. Она и согласилась на эту роль только из-за того, что хотела сниматься у него. А он знал, как подстегнуть ее и заставить работать на полную катушку. Она напоминала губку. Впитывала все мысли и чувства своей героини, а потом выдавала. Я же строил свою роль по кирпичику. Мы были хорошей командой.

– За роль Сары в «Летнем громе» Джулия получила премию нью-йоркских кинокритиков. А вы номинировались на «Оскара», но не получили его. Это не вызвало между вами трений?

– Я был безумно рад за нее. А она расстраивалась, что я не выиграл. Она хотела «Оскара» больше, чем я. К тому времени мы были женаты меньше года. И к королевскому трону были ближе, чем кто-нибудь другой в этом городе. Мы любили друг друга, были совершенно счастливы и неслись на гребне успеха. Тогда она делила со мной все и понимала как никто.

– А в следующем году ее выдвинули на «Оскара» в номинации «Лучшая актриса года» за «Край сумерек», а ваш фильм был сдержанно встречен критикой. Как это повлияло на ваши отношения?

На сей раз жилка забилась у левого глаза Сэма, но он продолжал говорить спокойно:

– Она была беременна. Мы не думали ни о чем другом. Она хотела здорового ребенка куда больше, чем какую-то статуэтку.

– А вы? Чего хотели вы? Сэм тонко улыбнулся.

– Я хотел всего, И какое-то время действительно имел все. А чего хотите вы, Брэди?

– Написать книгу. В которой эта история будет изложена со всех точек зрения. – Он наклонился и выключил диктофон. – Я возвращаюсь в Лос-Анджелес, – продолжил он, укладывая вещи в чемоданчик. – И завтра побеседую с Джейми Мелберн.

Краем глаза он заметил, что лежавшие на столе пальцы Сэма дернулись и сжались.

– Не хотите что-нибудь передать ей?

– Ей нужно от меня только одно: чтобы я умер. И скоро она об этом услышит. Она завидовала Джулии, – быстро сказал о'кей, заставив Ноя задержаться. – Джулия могла не видеть и не признавать этого, но Джейми отчаянно завидовала внешности Джулии, ее успеху и ее стилю. Она притворялась любящей сестрой, но, если бы у нее был хоть малейший талант, она отпихнула бы Джулию в сторону, прошла по ней и заняла ее место.

– Ее место рядом с вами?

– Она вышла замуж за Мелберна, музыкального агента без искры собственного таланта. И всю жизнь играла вторую скрипку. Когда Джулия умерла, Джейми наконец оказалась в луче прожектора.

– Это еще одна гипотеза?

– Если бы она не потащилась за Джулией, то руководила бы базой отдыха в Вашингтоне. Как по-вашему, имела бы она шикарный дом, собственное дело и дрессированного мужа, если бы ее известная сестра не проторила ей дорогу?

«Ба, сколько злобы и горечи можно накопить за два с лишним десятилетия…» – подумал Ной.

– Почему это имеет для вас такое значение?

– Она задержала меня здесь на лишних пять лет. Сделала все, чтобы меня не освободили под честное слово. Черт побери, вбила себе в голову, что это ее миссия. Потому что продолжает сосать то, что оставила после себя Джулия. Поговорите с ней, Брэди. Устройте непринужденную беседу и этак невзначай спросите, не она ли посоветовала Джулии подать на развод. Не была ли она тем самым человеком, из-за которого все рухнуло. И не она ли построила свой процветающий бизнес на трупе собственной сестры.

Как только самолет поднялся в воздух, Ной заказал пиво и раскрыл чемоданчик с портативным компьютером. Ему хотелось воплотить в слова свои мысли и впечатления, пока те не успели выдохнуться. Хотелось поскорее вернуться домой, обложиться заметками, приступить к звонкам и договориться об интервью.

Нетерпение и ожидание, бурлившие в крови, были знакомым ощущением и говорили о том, что он всерьез увлекся. Пути назад не было. Бесконечная цепь исследований, раскопок, отступлений в сторону и тупиков не пугала его. Наоборот, вдохновляла.

Пока работа не закончится, Сэм Тэннер будет главным в его жизни.

«Он хочет руководить зрелищем, – написал Ной. – Я тоже. Будет откровенное перетягивание каната. Он умен. Думаю, люди недооценивали его, видели в нем только избалованного и эгоистичного смазливого малого с паршивым характером. Он ' научился сдерживаться, но характера ему по-прежнему не занимать. И если его реакция на имя Джейми Мелберн что-нибудь значит, с этим характером еще придется считаться.

Интересно, многое ли из того, что он рассказал мне, правдиво, что он сам считает правдой, а что является отъявленной ложью.

Я уверен в одном: он снова хочет оказаться в луче прожектора. Хочет, чтобы его узнавали. Хочет внимания, которого лишился, когда попал в Сан-Квентин. Причем хочет на своих условиях. Не думаю, что он ищет сочувствия. Уверен, что он плевать хотел на понимание. Но это его история. Он выбрал время, чтобы рассказать ее, и выбрал меня, чтобы сделать это.

Хороший поворот – книгу пишет сын арестовавшего его копа. Пресса проглотит наживку, и он знает это.

Его отзывы о Джейми Мелберн интересны. Правда это, догадки или ложь? Еще интереснее будет это выяснить.

Но самое интересное то, что он просто обязан спросить об Оливии или хотя бы упомянуть ее имя.

Сделает ли это Джейми?»

Ной знал, что рекламная фирма Джейми Мелберн, которая называлась «Созвездие», была одной из самых престижных в развлекательном бизнесе. У компании были отделения в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, и ее клиентами были одни знаменитости.

Кроме того, он знал, что до смерти сестры Джейми была агентом только своей сестры и работала у себя на дому.

Было непреложным фактом, что звезда Джейми взошла после убийства сестры.

«Что это значит, еще предстоит выяснить», – думал Ной, подъезжая к воротам внушительного дома на Холмби-Хиллз.

Согласно его данным, Мелберны переехали в этот дом, славившийся роскошными приемами, в восемьдесят шестом, продав более скромное жилище.

Главное здание было трехэтажным, цвета белого свадебного торта, с портиком, обрамленным колоннами. В стороны отходили два крыла со стеклянными стенами, за которыми раскинулись пышно цветущие сады и причудливые деревья.

Навстречу ему неслись два великолепных голден-ретривера, от избытка чувств колотившие хвостами воздух и друг друга.

– Ах вы, мои дорогие… – Он открыл дверь машины и тут же влюбился в собак. Ной наклонился, начал чесать их за ушами и бормотать ласковые слова. Тем временем подошла Джейми, державшая потрепанный теннисный мячик.

– Их зовут Доброта и Милосердие, – сказала она, но не улыбнулась, когда Ной поднял взгляд.

Джейми подняла мячик; обе собаки тут же задрожали и сели, глядя снизу вверх алчными глазами. Мяч стремительно полетел в сторону, и ретриверы устремились в погоню.

– Хороший бросок, – пробормотал Ной.

– Я стараюсь поддерживать форму. Слишком хорошая погода, чтобы сидеть в четырех стенах. – Скорее всего, она просто не решила, стоит ли приглашать его в дом. – Давайте прогуляемся.

Видя, что собаки устроили борьбу за мяч, она повернулась и пошла в другую сторону.

Ною пришлось согласиться, что она действительно в хорошей форме. Пятидесятидвухлетней Джейми было трудно дать больше сорока. Можно было поклясться, что в двадцать лет она была менее привлекательной.

Лицо Джейми не было идеально гладким, но это только добавляло ему силы; сторонний наблюдатель обращал внимание на ее глаза, а не на окружавшие их морщинки. Эти глаза были темными, умными и немигающими. Волосы у Джейми были светло-русыми, длиной до подбородка, что идеально соответствовало форме лица и придавало ей облик зрелой деловой женщины, не суетящейся по пустякам.

Ее маленькое, хрупкое, стройное тело было облачено в красно-коричневые слаксы и простую хлопчатобумажную блузку, несомненно уютную и удобную. У Джейми была уверенная походка самостоятельной женщины, хорошо знающей, чего она хочет.

– Как поживает ваш отец? – наконец спросила она.

– Спасибо, нормально. Думаю, вы знаете, что в прошлом году он ушел на пенсию.

На сей раз она коротко улыбнулась.

– Да. Наверно, скучает по работе?

– Думаю, что скучал, пока не нашел себе дело по душе в молодежном центре неподалеку. Он любит возиться с подростками.

– Да. Он умеет обращаться с детьми. Я просто восхищаюсь им. – Она прошла мимо раскидистого куста, благоухавшего жасмином. – Если бы не это, вас бы здесь не было.

– Я ценю это. Как и то, что вы согласились уделить мне время, миссис Мелберн.

Вздох был еле слышным, но Ной увидел, как поднялись и опустились ее плечи.

– Просто Джейми. Он достаточно часто говорил со мной о вас, чтобы я могла называть вас Ноем.

– Серьезно? Я не знал, что вы так близки.

– Фрэнк был частью самого трудного периода в моей жизни.

– Большинство людей не любит видеться с теми, кто напоминает им о трудном времени.

– Я – нет, – лаконично сказала она и пошла к большому бассейну причудливой формы, отделанному белым камнем и окаймленному бледно-розовыми цветами. – Ваш отец помог мне пережить колоссальную потерю и увидеть торжество справедливости. Он – исключительный человек.

«Твой отец очень хороший человек, – однажды сказала ему Оливия. А позже добавила: – Рядом с ним ты – пигмей».

Ной отогнал неприятное воспоминание и сдержанно кивнул:

– Я тоже так думаю.

– Рада слышать.

Когда они миновали бассейн, Ной заметил вдали изумрудно-зеленый теннисный корт. За олеандрами и розами стояла уменьшенная копия главного здания.

– Мне не нравится ваша работа, – резко сказала она.

– Я знаю.

Джейми остановилась и оглянулась.

– Я ее не понимаю. Точнее, не понимаю, зачем вы это делаете. Ваш отец посвятил жизнь тому, чтобы сажать убийц в тюрьму. А вы посвящаете свою тому, чтобы их имена появились в печати. Прославляете то, что они сделали.

– Вы читали мои книги?

– Нет.

– Если бы прочитали, то знали бы, что я не прославляю ни людей, о которых пишу, ни то, что они сделали.

– Писать о них и значит прославлять.

– Писать о них – значит выставлять напоказ, – поправил Ной. – Людей, поступки, историю, причины. Объяснять почему. Моего отца тоже интересовало «почему». Далеко не всегда бывает достаточно «как» и «когда». Джейми, разве вы не хотите знать, почему умерла ваша сестра?

– Я знаю, почему она умерла. Потому что ее убил Сэм Тэннер. Потому что он был болен, ревнив и достаточно злобен, чтобы не дать ей уйти от него.

– Но когда-то они очень любили друг друга. Во всяком случае, достаточно для того, чтобы пожениться и родить ребенка. Достаточно для того, чтобы она открыла ему дверь даже тогда, когда их брак был практически разрушен.

– А последним проявлением этой любви стало убийство. – Теперь голос Джейми был исполнен гнева и горечи. – Он воспользовался ее чувствами, ее преданностью, ее стремлением сохранить семью. Воспользовался так же неумолимо, как ножницами.

– Вы могли бы рассказать мне о ней то, чего не расскажет никто другой. О ее мыслях, чувствах, о том, что случилось перед тем, как ее жизнь превратилась в кошмар.

– А как насчет права на частную жизнь?

– У нее ведь никогда не было такой возможности, правда? – мягко ответил Ной. – Я могу обещать только одно: написать правду.

Она снова отвернулась и устало сказала:

– Есть разные точки зрения на то, что такое правда.

– Изложите свою.

– Почему он позволяет вам сделать это? Почему разговаривает с вами и вообще с кем-то после стольких лет?

– Он умирает, – прямо сказал Ной, внимательно следя за ее лицом.

Что-то мелькнуло на нем, отразилось в глазах, а затем исчезло.

– Хорошо, И как скоро это случится?

«Прямая женщина, – подумал Ной. – Прямая и честная».

– У него опухоль мозга. Диагноз поставили в январе и дали ему около года.

– Что ж, справедливость торжествует. Значит, он хочет напоследок погреться в лучах славы, прежде чем отправиться в ад.

– Может быть, он этого и хочет, – сдержанно ответил Ной. – Но книгу буду писать я. Не он.

– Вы напишете ее как с моим участием, так и без него.

– Да, однако с вашим участием она будет более объективной.

Она видела, что Ной не шутит. У него были умные и ясные глаза отца.

– Я не хочу ненавидеть вас, – сказала она скорее себе, чем ему. – Все эти годы моя ненависть концентрировалась на одном предмете. Я не собираюсь отвлекаться от этого предмета. Особенно теперь, когда его дни сочтены.

– Но вам есть что сказать, верно? Существуют вещи, о которых вы еще не говорили.

– Может быть… Вчера я беседовала об этом с мужем. Он удивил меня.

– Как?

– Дэвид думает, что мы должны дать вам интервью. Уравновесить то, что рассказывает вам Сэм. Он считает, что нельзя оставлять без внимания его отвратительные измышления. Мы были там, это стало частью нашей жизни. Мы знаем, как это случилось. Поэтому… да, пожалуй, мне есть что сказать.

Она сорвала цветок гибискуса и начала обрывать розовые лепестки.

– Я поговорю с вами, Ной. И Дэвид тоже. Пойдемте в дом. Мне нужно взглянуть на календарь.

– А почему не сейчас? – чарующе улыбнулся Ной. – Вы обещали уделить мне час, а прошло всего лишь полчаса.

– Должно быть, это у вас от матери, – задумчиво произнесла Джейми. – Брать быка за рога. Фрэнк действует тоньше.

– У каждого свои методы.

– Ладно. Пойдемте.

– Мне нужно взять кое-что из машины. Запись интервью на пленку защитит нас обоих.

– Тогда позвоните. Роза впустит вас.

– Роза? Роза Санчес?

– Ныне Роза Крус. Но вы правы, это та самая Роза, которая когда-то работала у Джулии. Последние двадцать лет она ведет у нас хозяйство. Не теряйте времени. Идите за своим диктофоном.

Ной управился быстро, хотя собаки подбивали его бросить им мячик. Это дало Ною повод задуматься над тем, не завести ли собаку.

Позвонив в колокольчик, он заметил, что на длинных стеклянных панелях с обеих сторон огромной белой двери выгравированы каллы, а из обрамляющих эти панели мраморных урн выбиваются наружу темно-красные и пурпурные фуксии. Судя по всему, цветы здесь любили и заботились о них.

Женщина, открывшая ему дверь, была очень маленькой, очень полной и напоминала бочонок, облаченный в тщательно выглаженную серую униформу. Волосы ее, точно того же цвета, что и одежда, были аккуратно (если не беспощадно) стянуты в пучок на затылке. Ее лицо было круглым и темно-золотистым, карие глаза с ореховым отливом смотрели неодобрительно.

Что ж, подумал Ной, сторож из этой женщины лучший, чем Доброта и Милосердие, которые в этот момент с наслаждением орошали колеса его взятой напрокат машины.

– Мистер Брэди, – ее голос звучал с сильным мексиканским акцентом и был холоден, как февраль, – миссис Мелберн встретится с вами в оранжерее.

– Спасибо. – Он прошел в фойе размером с танцевальный зал и едва не присвистнул при виде роскошной хрустальной люстры и сотен метров белого мрамора.

Роза деловито стучала каблуками, не давая ему времени рассмотреть картины и мебель. Но, судя по тому, что он видел, собакам здесь безобразничать не позволяли.

Оранжерея представляла собой башню с полукруглым стеклянным куполом, приткнувшуюся к южной части дома. Она была заполнена цветами, деревьями и экзотической смесью их запахов. По каменной стене стекала вода и собиралась в небольшом бассейне с белыми кувшинками.

Тут и там стояли кресла и скамьи. У высокой стеклянной стены было оборудовано место для беседы. Джейми уже ждала его в огромном ротанговом кресле с подушками в зеленую и белую полоску.

На столике матового стекла стояли прозрачный кувшин с ледяным чаем янтарного цвета, два высоких стакана и тарелка с печеньем в форме крошечных сердечек.

– В семь часов у вас коктейль, – напомнила Роза, сдвинув брови на переносице.

– Да, помню. Спасибо.

Роза фыркнула, что-то пробормотала по-испански и наконец оставила их наедине.

– Кажется, я ей не понравился.

– Роза любит опекать. – Когда Ной сел, Джейми наклонилась и наполнила стаканы.

– У вас великолепный дом. – Он обернулся и посмотрел через стекло на цветочные клумбы. – Далии потрясающие и очень хорошо сочетаются с дикими индигоносками и васильками.

У Джейми поднялись брови.

– Вы удивляете меня, Ной. Цветоводческие познания большинства молодых красавчиков заканчиваются на розах. – Гримаса, которую Ной не сумел скрыть, заставила ее рассмеяться и успокоиться. – Оказывается, вас можно смутить. Что ж, это утешает. И что же вам не понравилось – реплика о цветах или слово «красавчик»?

– Цветы – мое хобби.

– Значит, второе. Ну, вы высокий, хорошо сложенный и с очень недурным лицом. Так что я права. – Продолжая улыбаться, она взяла печенье. – Ваши родители все еще надеются, что вы найдете себе подходящую женщину и женитесь.

– Что?

Окончательно развеселившаяся, Джейми подняла тарелку и протянула ему.

– Разве они вам этого не говорили?

– Слава богу, нет. – Он взял печенье, покачал головой и включил диктофон. – В данный момент мне не до женщин. От одной из них я совсем недавно едва вырвался.

– В самом деле? – Джейми подобрала под себя ноги. – Хотите поговорить об этом?

Ной поднял голову и посмотрел ей в глаза, – Не сейчас. Время дорого. Расскажите мне о том, как вы росли с Джулией.

– Росли? – Он сбил ее с ритма. – Зачем? Я думала, вы хотите поговорить о событиях последнего года.

– Дойдем и до этого. – Печенье было вкусное, и он взял еще одно «сердечко». – Сейчас я хотел бы знать, что значит быть ее сестрой. Более того, близнецом. Расскажите мне о том, как вы ладили, когда были детьми.

– Детство у нас обеих было счастливое. Мы были очень близки и радовались жизни. Пользовались полной свободой, как большинство детей, растущих вдали от больших городов. Родители давали нам свободу, но в то же время учили ответственности. Думаю, это хорошая формула.

– Вы росли в очень уединенном месте. У вас с Джулией были другие подруги?

– Гм-м… Было несколько. Но больше всего мы дружили с сестрой. Нам нравилось быть вместе. И любили мы одно и то же.

– Никаких ссор, никаких междоусобиц?

– Ничего серьезного. Конечно, размолвки у нас случались. Думаю, никто лучше близнецов не знает слабые места друг друга. Но Джулия не была трусихой и умела постоять за себя.

– Значит, бывало?

Джейми откусила кусочек печенья и улыбнулась.

– Конечно. Я ведь тоже была не из слабеньких. Ной, мы были упрямыми девчонками, росшими бок о бок. Места нам хватало… и в то же время мы варились в собственном соку. Мы дрались, соперничали, злились. И все же любили друг друга. У Джулии были свои плюсы и минусы. Но она никогда не умела подолгу дуться.

– А вы умели?

– О да! – На этот раз в ее улыбке Ною почудилось что-то кошачье. – Тут я имела преимущество. А Джулия выпускала пар и все забывала. Бывало, вспылит, разозлится, задерет нос, а через минуту засмеется и позовет посмотреть на что-нибудь интересное. Мол, кончай, Джейми, пойдем лучше искупаемся. А если я продолжала злиться, она начинала щекотать меня, пока я не сдавалась. Ей было невозможно сопротивляться.

– Вы сказали, что умели лучше дуться. А что лучше умела она?

– Почти все. Она была красивее, умнее, быстрее, сильнее. И наверняка честолюбивее.

– Вас это огорчало?

– Может быть, – спокойно ответила она. – Но потом я это переросла. Джулия родилась красивой, а я нет. Думаете, я осуждала ее за это?

– А что, нет?

– Давайте посмотрим на эту проблему с другой стороны, – после паузы промолвила Джейми. – Воспользуемся примером из жизни цветов, которые мы с вами так любим. Разве можно осуждать одну розу за то, что она пышнее и ярче остальных? Другие цветы ничем не хуже, но они разные. Вот и мы с Джулией были разными.

– Да, но многие не замечают цветы помельче и обращают внимание только на самые пышные.

– А разве вы не помните того, что говорят про бутоны? Она отцвела. – Джейми подняла стакан и сделала глоток, следя за Ноем поверх ободка. – А я все еще здесь.

– А если бы она осталась жива? Что тогда?

– Ее нет. – Джейми отвела взгляд и посмотрела туда, куда ему дорога была заказана. – Я не знаю, что было бы с нами обеими, если бы в нашу жизнь не вошел Сэм Тэннер.

Глава 14

– Я была безумно влюблена в Сэма Тэннера. И провела много приятных часов, представляя себе, как довести его до ужасной, болезненной и желательно постыдной смерти.

Лидия Лоринг отпила минеральной воды из высокого хрустального бокала, хихикнула и бросила на Ноя кокетливый взгляд младенчески голубых глаз.

– Например?

– Гм-м… Дайте подумать, – протянула она и скрестила все еще красивые ноги. – Помнится, был один способ, когда он лежал, прикованный к кровати и одетый в женское белье. И умирал, замученный до полного истощения.

– Похоже, вы расстались не слишком дружески.

– Черта с два. Мы ничего не делали по-дружески. Вели себя как животные с той минуты, как прикоснулись друг к другу. Я сходила по нему с ума, – повторила она, водя пальцем по ободку бокала. – Буквально. Когда его осудили, я открыла бутылку «Дом Периньон» семьдесят пятого года и выпила все до капли.

– Это было через несколько лет после окончания вашей связи.

– Да, и за несколько лет до того, как я отправилась отдыхать в заведение Бетти Форд[7]. Иногда я все еще тоскую по глотку хорошего шампанского. – Она дернула плечом. – У меня были проблемы. У Сэма тоже. Мы много работали и сильно пили. Неистово занимались сексом и отчаянно дрались. Ничто другое не могло нас успокоить.

– А наркотики?

– Все в прошлом, – ответила она, поднимая руку и бросая на Ноя убийственный взгляд. – Ныне мое тело – храм, причем чертовски хороший.

– Не смею спорить, – ответил Ной, заставив ее замурлыкать от удовольствия. – Но наркотики все-таки были.

– Золотко, они заменяли нам конфеты. Нашим любимым лакомством была кока. После того как Сэм влюбился в Джулию, ходили слухи, что она положила этому конец. Но я продолжала кайфовать. Окончательно испортила здоровье, погубила карьеру, испортила себе личную жизнь, по очереди выйдя замуж за двух богатых старых скупердяев. К концу восьмидесятых я была настоящей развалиной. Но вылечилась и начала все заново. Снималась в рекламных роликах, играла эпизодические роли во второстепенных фильмах. Брала все, что давали, и была благодарна. А шесть лет назад снялась в «Рокси».

Лидия улыбнулась, вспомнив комедию положений, которая вновь вознесла ее наверх со скоростью ракеты.

– Многие люди говорят, что хотели бы создать себя заново. А я сделала это.

– Не у каждого хватило бы смелости так откровенно говорить о прошлых ошибках. Но вы всегда были предельно честной по отношению к себе и своим поступкам.

– Это часть моей жизненной философии. Когда-то у меня была слава, но я ею не дорожила. Теперь я снова завоевала ее, причем досталось мне это нелегко.

Она обвела взглядом просторную гримуборную с мягким диваном и свежими цветами в вазах.

– Многие говорят, что «Рокси» спасла мне жизнь, но они ошибаются. Я сама спасла себе жизнь. Правда, теперь понимаю, что из этого ничего не вышло бы, если бы я осталась с Сэмом Тэннером. Я любила его. Он любил Джулию. И посмотрите, чем это кончилось.

Она отщипнула ягоду от лежавшей в вазе огромной грозди зеленого винограда и сунула ее в рот.

– Это заставило меня поумнеть.

– Как вы относились к ней?

– Ненавидела. – Она сказала это жизнерадостно, без всякого намека на чувство вины. – Во-первых, потому, что она получила то, что хотела иметь я. А во-вторых, потому, что она была «девушкой с соседней улицы», в то время как у меня был имидж потасканной брошенной любовницы. Я тряслась от радости, когда их брак разбился о камни и когда Сэм снова стал показываться в клубах и на вечеринках. Бедный старина Сэм… Искал приключений и напрашивался на неприятности.

– Вы имели к этому отношение? Обеспечили ему приключения и неприятности?

Впервые за все время интервью она замешкалась с ответом. Потом встала и вновь наполнила свой бокал.

– Тогда я была другой. Эгоистичной, упрямой. Разрушительницей. Он приходил на вечеринки один и говорил, что

Джулия устала или занята. Но я-то знала его как облупленного и видела его глаза. Он был несчастен, зол и не находил себе места. А у меня как раз был перерыв между Задницей номер один и Задницей номер два. И я все еще любила Сэма. Любила до смерти…

Она снова отвернулась. Броский красный костюм, надетый Лидией для съемок следующего эпизода, придавал ей вид умной и умудренной опытом женщины.

– Это больно. Я не думала, что это будет так больно. Ну что ж… – Она приветственным жестом подняла бокал и продемонстрировала Ною свою фирменную улыбку, полную самоиронии. – Надо закалять характер. На одной из многих тогдашних вечеринок мы позволили себе вспомнить доброе старое время. Мы были в спальне и сидели за резным стеклянным столиком. Зеркало, серебряный нож, красивые тонкие соломинки. Я подбила его заговорить о Джулии. Я знала, за какие ниточки дернуть.

Ее глаза затуманились, и на этот раз Ною показалось, что в них мелькнуло сожаление.

– Он сказал, что знает про Джулию и Лукаса… Лукаса Мэннинга. Он собирался положить этому конец и поклялся, что она заплатит за то, что морочила ему голову. Она не давала ему видеться с дочерью и настраивала ребенка против него. Он говорил, что всех их отправит в ад, прежде чем она заменит его этим сукиным сыном. Они, мол, не знают, с кем имеют дело. Он был вне себя, а я подталкивала его, говорила именно то, что он хотел слышать, а сама думала только об одном: он бросит ее и вернется ко мне. Где ему и место. Но вместо этого он оттолкнул меня. Кончилось тем, что мы снова накричали друг на друга. Но перед тем как хлопнуть дверью, он посмотрел на меня и издевательски сказал, что у меня никогда не было стиля, что я всего лишь второразрядная шлюха, притворяющаяся звездой. И что мне далеко до Джулии.

Через два дня она умерла. Он таки заставил ее заплатить, – со вздохом сказала Лидия. – Если бы он убил ее в тот вечер, когда ушел от меня на вечеринке… не знаю, как бы я пережила это. Из чисто эгоистических соображений я благодарна судьбе за то, что Сэм подождал. Я уверена, что за это время он все забыл. Знаете, понадобилось несколько лет, чтобы понять: мне чертовски повезло, что он никогда не любил меня.

– Он когда-нибудь бил вас?

– Конечно. – К ней снова вернулось чувство юмора. – Мы били друг друга. Это было частью нашей сексуальной игры. Мы были дерзкими людьми, склонными к насилию.

– Но до того злосчастного лета в его деле не было упоминаний о том, что он устраивал дебоши и поднимал руку на жену. Что вы об этом думаете?

– Думаю, что она сумела изменить его, хотя бы на время. Или на какое-то время он сумел измениться сам. Это может сделать либо любовь, либо очень большое желание. Ной… – Она вернулась к столу и села. – Я верю, что он очень хотел стать с ней другим человеком. И это у него получалось. Я не знаю, почему потом перестало получаться. Но он был слабым человеком, который хотел быть сильным, и хорошим актером, который хотел быть великим. Может быть, именно поэтому он был обречен заранее.

Кто-то настойчиво постучал в дверь.

– Мисс Лоринг, вам пора на съемку!

– Еще две минуты, милочка! – Она отодвинула бокал и улыбнулась Ною. – Работа, работа, работа…

– Я очень благодарен, что вы сумели выкроить для меня время при вашем плотном графике.

Когда Ной поднялся, Лидия смерила его взглядом и по-кошачьи улыбнулась.

– Думаю, я смогла бы выкроить для вас и больше… если бы вы были в этом заинтересованы.

Она подошла к нему вплотную и провела пальцем по щеке.

– Кажется, вы весьма сообразительный молодой человек. Думаю, вы догадываетесь, что я говорю о более интимной встрече.

– Да. Но, честно говоря, вы пугаете меня. Она откинула голову и довольно засмеялась.

– Ах, как приятно слышать! А если бы я пообещала вести себя прилично?

– Я бы сказал, что вы лжете. – Услышав смех Лидии, он с облегчением улыбнулся ей в ответ.

– Я не ошиблась, вы действительно сообразительный молодой человек. Ну что ж… – Она взяла его под руку и проводила до дверей. – Если передумаете, то знаете, как меня найти. Запомните, Ной, женщины в моем возрасте очень изобретательны.

Она повернулась и больно прикусила его нижнюю губу, от чего в крови Ноя тут же вспыхнул пожар.

– Теперь вы действительно пугаете меня. Можно задать последний вопрос?

– Угу… – Она повернулась и прижалась спиной к двери. – Да?

– У Джулии был роман с Лукасом Мэннингом?

– Дело прежде всего, верно? Я нахожу это очень сексуальным. Но времени на настоящее обольщение у меня нет, поэтому я отвечу вам честно: не знаю. Тогда Голливуд разбился на два лагеря. Один лагерь верил этому и радовался, а другой – нет. И не поверил бы даже в том случае, если бы Джулию и Лукаса застали голыми в кровати номера гостиницы «Беверли-Хиллз».

– К какому лагерю принадлежали вы сами?

– О, конечно, к первому. Тогда я с удовольствием выслушивала о Джулии гадости. Но это было тогда… Позже, много позже, когда у нас с Лукасом был вынужденный роман… – Она подняла брови и прищурилась. – Ладно, не берите в голову. Короче, мы с Лукасом провели вместе несколько незабываемых месяцев. Но Лукас никогда не говорил мне, спал ли он с ней. Так что могу вам сказать только то, что уже сказала. Но Сэм верил, и это единственное, что имело значение.

«Это имело значение, – подумал Ной. – Все имело значение. Каждый кусочек».

«Глава о карьере Сэма Тэннера в Голливуде. Параллельно – глава о карьере Джулии Макбрайд. Встреча, которая изменила все, скоротечный роман, быстро перешедший в, судя по всему, счастливый брак, и рождение желанного ребенка.

Затем распад этого брака, превращение любви в одержимость, а одержимости в насилие.

И глава о ребенке. Который видел ужас этого насилия. Глава о женщине, которой она стала, и о том, как ей живется после всего случившегося.

Смерть не завершается убийством. Наверно, я перенял эту мысль у отца, – думал Ной, сворачивая к дому. – И именно ее стремился передать во всех своих книгах.

И как жаль, что отец – человек, которого люблю и уважаю, не может понять этого…»

Он припарковался и пошел к парадному, позвякивая ключами. У Ноя вызывало досаду, что он не может обойтись без отцовского одобрения. «Если бы я был копом, – хмуро думал он, – все сложилось бы по-другому. Тогда мы сидели бы за столом, пили пиво, рассуждали о преступлениях и наказаниях, и он хвастался бы перед партнерами по еженедельной игре в пинокль своим сыном, детективом лос-анджелесской полиции. Но я пишу об убийствах, вместо того чтобы расследовать их, и эту постыдную тайну следует всемерно скрывать».

– Брось, Брэди, – пробормотал он и вставил ключ в замок.

Можно было этого не делать. Не требовалось быть детективом, чтобы заметить, что дверь не заперта и даже слегка приоткрыта. Когда Ной осторожно открыл дверь, мышцы его живота напряглись и сплелись в тугой, мерзкий шар.

Казалось, по дому прошлись полчища демонов, разрезав и порвав все тканевые поверхности мебели и не оставив ни единого целого стекла.

Он влетел в комнату, чертыхаясь, и испытал секундное облегчение, когда увидел, что его стереоустановка по-прежнему на месте.

«Значит, тут орудовал не вор-взломщик», – подумал он, ощущая шум крови в ушах и пробираясь через обломки. Повсюду валялись бумаги, под ногами трещало стекло и керамика.

Но в спальне было еще хуже. Матрас был разрезан, и его набивка вылезала наружу, как кишки из вспоротого живота. Ящики вытряхнуты и вдребезги разбиты о стену. Когда Ной увидел, что его любимые джинсы разрезаны от пояса до обтрепанных концов брючин, шум в ушах перешел в рев.

– Она сошла с ума. Окончательно свихнулась. А затем гнев сменился ужасом.

– Нет, нет, нет, – бормотал он себе под нос, пока бежал из спальни в кабинет. – О боже! Вот дерьмо!

Его искореженный баскетбольный кубок торчал в самом центре мертвого монитора. Клавиатура, оторванная от компьютера, была засыпана землей из горшка с декоративным лимонным деревом, валявшимся в углу. Его папки были разорваны, разбросаны и покрыты грязью.

Перед тем как уничтожить компьютер, его использовали, чтобы напечатать на единственном чистом листе бумаги, прикрепленном к подставке кубка одну-единственную строчку:

«Я НЕ ПЕРЕСТАНУ, ПОКА НЕ ПЕРЕСТАНЕШЬ ТЫ».

Ною хотелось кричать от бешенства. Не успев подумать, он потянулся к телефону, но тут же горько усмехнулся. Трубка была разбита.

– О'кей, Карин. Война так война. Чокнутая сука.

Он бросился в гостиную и начал рыться в чемоданчике, разыскивая сотовый телефон.

Поняв, что у него трясутся руки, Ной вышел наружу, сделал глубокий вдох, а затем сел и закрыл лицо ладонями.

Он был потрясен. Кровь все еще шумела в ушах. Но за ошеломлением скрывался лютый гнев. Когда Ной смог воспользоваться телефоном, он позвонил не Карин, а отцу.

– Па… У меня тут проблемы. Ты не мог бы приехать?

Когда через двадцать минут прибыл Фрэнк, Ной сидел на том же месте. У него не было сил войти в дом. Но при виде отца он поднялся.

– Ты в порядке? – Фрэнк быстро подошел к сыну и взял его за руку.

– Да, но… Что там говорить? Полюбуйся сам. – Он показал рукой на дверь, а затем собрался с силами и вошел следом.

– Боже всемогущий… – На этот раз Фрэнк положил руку на плечо Ноя и не снимал ее, пока не осмотрел комнату, запоминая все подробности разгрома. – Когда ты это обнаружил?

– Примерно полчаса назад. Когда вернулся из Бэрбенка. Меня не было целый день. Я собирал материал.

– Ты звонил копам?

– Нет еще.

– Это первый шаг. Я сам позвоню. – Он взял у Ноя телефон и набрал номер. – Электроника на месте, – сказал Фрэнк, закончив разговор. – У тебя в доме были наличные?

– Да, немного. – Он зашагал по обломкам в кабинет, расшвыривая ногами бумаги. Ящик письменного стола валялся в углу; под ним лежала пятидесятидолларовая банкнота. – Кажется, там была пара сотен, – сказал он, поднимая бумажку. Думаю, остальное валяется где-то здесь. Все осталось на местах, па. Просто сломано.

– Да, думаю, кража со взломом здесь ни при чем. – При взгляде на монитор у Фрэнка сжалось сердце. Он помнил, как гордился сыном, когда тот получил приз самого полезного игрока лиги. – У тебя нет пива?

– Утром было.

– Давай-ка посмотрим. А потом посидим под навесом.

– Чтобы восстановить некоторые данные, понадобятся недели, – сказал Ной, поднимаясь с корточек. – А кое-что вообще не восстановишь. Черт побери, я могу купить новый компьютер, но не то, что в нем хранилось.

– Понимаю. Мне очень жаль, Ной. Слушай, давай выйдем отсюда и посидим, пока не появятся эти типы в форме.

– Да будь оно все проклято… – Удрученный Ной, гнев которого немного улегся, нашел в холодильнике две бутылки пива, открыл их и пошел к черному ходу.

– Ты имеешь представление, кто это сделал и почему? – спросил Фрэнк, когда они уселись под навесом.

Ной саркастически фыркнул, а потом надолго припал к бутылке.

– Черт бы побрал эту шлюху!

– Прости, не понял.

– Карин. – Ной провел рукой по волосам, встал и начал расхаживать из стороны в сторону. – Маленький эпизод из фильма «Роковая страсть». Ей не понравилось, когда мы перестали встречаться. Она звонила, оставляла на автоответчике безумные послания. А однажды явилась, когда я был дома, продемонстрировала глаза, полные слез, и попросила прощения. А когда я не клюнул, вышла из себя. И на обратном пути исцарапала ключами мою машину.

– На твоем автоответчике не осталось ее сообщений?

– Нет. Я старался, чтобы ее духу здесь не было. – Ной посмотрел в открытую дверь, и в его глазах снова вспыхнул гнев. – Нет, это ей даром не пройдет!

– Ты уверен, что это ее рук дело?

– Конечно.

– Надо будет опросить соседей. Может быть, сегодня кто-нибудь видел здесь эту девицу или ее машину. Дай копам ее адрес. Пусть они потолкуют с ней.

– Одного разговора мало.

– Самое лучшее, что ты можешь сделать, это сохранять спокойствие. Ной, я знаю, что ты чувствуешь, – продолжил он, когда сын круто повернулся. – Если мы сумеем доказать, что это сделала она, то предъявим ей обвинение во взломе, вторжении, уничтожении чужой собственности, злостном хулиганстве и так далее.

– Какие еще, к черту, доказательства? Кто еще мог учинить такое? Я понял, что это она, едва вошел.

– Знать мало. Нужно доказать. Может быть, она признается, если на нее слегка нажмут. Пока что нужно написать заявление в полицию, дать копам сделать их работу и сохранять ясную голову. Не разговаривай с ней. – При виде глаз Ноя, в которых горела жажда битвы, Фрэнка охватило беспокойство. – Она когда-нибудь пыталась оскорблять тебя действием?

– О господи, я тяжелее на двадцать пять килограммов! – Он снова сел и тут же поднял глаза. – А я ее и пальцем не трогал. Когда она была здесь в прошлый раз, то набросилась на меня. Пришлось выгнать ее в три шеи.

Фрэнк усмехнулся.

– Найдутся другие.

– Думаю на время дать обет целомудрия. – Ной вздохнул и снова поднес ко рту бутылку. – От женщин одни неприятности. Пару часов назад меня звала на пистон одна телезвезда, годящаяся мне в матери, и на минутку мне показалось, что это не так уж плохо.

– Это к ней ты ездил в Бэрбенк? – спросил Фрэнк, изо всех сил пытаясь отвлечь Ноя.

– Ага. Это Лидия Лоринг. Чертовски хорошо выглядит. – Он покрутил бутылку в ладонях. – Я беру интервью у людей, связанных с Сэмом Тэннером и Джулией Макбрайд. Был в Сан-Квентине. И дважды беседовал с Тэннером.

Фрэнк шумно выдохнул.

– И что, по-твоему, я должен сказать?

– Ничего. – Отцовское неодобрение еще сильнее испортило ему настроение. – Но я надеюсь на твою помощь. На то, что ты расскажешь мне, как вел расследование. Без этого я не смогу закончить книгу. У Сэма Тэннера рак мозга. Ему осталось жить меньше года.

Фрэнк уставился на свою бутылку.

– Кое-что проходит, – пробормотал он. – Все хорошо в свое время. А потом оно кончается.

– Разве тебе не хочется знать? – Ной подождал, пока Фрэнк не поднимет глаза. – Ты никогда не забывал это дело, никогда не мог избавиться ни от него, ни от мыслей о людях, которые были к нему причастны. Он признался, потом отрекся и умолк на двадцать лет. Только три человека знали, что случилось в тот вечер, и только двое из них еще живы. Один из этих двоих умирает.

– А другой в ту пору было четыре года. Ной, побойся бога…

– Ага. Именно ее показания и погубили его. Тэннер будет говорить со мной. Я уговорю Оливию Макбрайд дать мне интервью. Но связываешь их воедино только ты. Ты поговоришь со мной?

– Он все еще хочет славы. Даже перед самым концом. И ради этого извратит все, что расскажет тебе. Думаю, что семья Макбрайд заслуживает лучшего.

– А я думаю, что заслуживаю твоего уважения. Но мы не всегда получаем то, чего заслуживаем – Он встал. – Копы уже здесь.

– Ной… – Фрэнк поднялся и сжал руку сына. – Давай отложим это дело. Сначала разберемся с тем, что произошло здесь. А потом поговорим.

– Ладно.

Видя гнев в глазах сына, Фрэнк не торопился отпускать его руку.

– Проблемы надо решать по очереди. Сперва одну, потом другую. – Он кивнул в сторону гостиной. – А эта проблема достаточно серьезна.

– Конечно. – Ной боролся с желанием сбросить отцовскую руку. – Сперва одно, потом другое.

Потом началась обычная тягомотина. Он рассказывал о случившемся полицейским, отвечал на их вопросы, следил за тем, как они осматривали остатки его вещей. Но это были только цветочки. Пришлось звонить в страховую компанию, описывать причиненный ущерб и удовлетворять любопытство сбежавшихся соседей.

Потом он заперся в доме и стал думать, с чего начать.

Целесообразнее всего было начать со спальни. Уцелело ли что-нибудь из белья или ему придется ходить нагишом до покупки нового? Он заглянул в шкаф, нашел разномастные трусы и майку, а остальное сунул в стиральную машину.

Потом Ной заказал пиццу, взял еще одну бутылку пива и, потягивая из горлышка, принялся осматривать гостиную. Пожалуй, лучше всего было бы пригласить бригаду с лопатами, чтобы те сгребли осколки и выбросили их в мусорный контейнер.

– Начнем с нуля, Брэди, – пробормотал он. – Может, оно и к лучшему.

Он все еще размышлял, когда кто-то постучал в дверь. «Кто бы это мог быть? Для пиццы еще рано». Сначала Ной решил не открывать, но потом подумал, что поговорить с любопытным соседом лучше, чем сидеть и беситься от злобы и беспомощности.

– Эй, Ной, ты почему не отвечаешь на телефонные звонки? Я… О, я вижу, вы тут знатно погуляли. А почему без меня?

Подчинившись обстоятельствам, Ной закрыл дверь за старым приятелем. Они с Майком Элмо подружились еще в старших классах школы.

– Это была вечеринка-сюрприз.

– Могу себе представить… – Майк сунул большие пальцы в карманы джинсов и захлопал глазами, воспаленными от плохо пригнанных контактных линз. – Слушай, мужик, аж жуть берет.

– Хочешь пива?

– Еще спрашиваешь! Тебя что, обокрали?

– Если бы… – Ной пошел в кухню по уже проложенной тропе. – Я прогнал Карин, и она немножко разозлилась.

– Так это ее рук дело? Слушай, она рехнулась. – Майк покачал головой, и его добрые карие глаза стали печальными. – Я тебе говорил.

Ной фыркнул и протянул ему бутылку.

– Ты говорил только то, что она женщина твоей мечты, и пытался выведать у меня, какова она в постели.

– Значит, женщина моей мечты рехнулась. И что ты собираешься делать?

– Выпить пива, съесть пиццу и взяться за уборку.

– А с чем пицца?

– С перцем и грибами.

– Тогда принимай меня в долю. – Майк плюхнулся объемистым задом на стул с порванной обивкой. – Как думаешь, она переспит со мной теперь, когда вы расстались?

– О господи, Майк! – Впервые за несколько часов Ной засмеялся. – Можешь быть спокоен, я с удовольствием замолвлю за тебя словечко.

– Заметано. Секс рикошетом бывает очень жарким. – Он вытянул короткие ноги. – По этому сексу я спец. Когда такие парни, как ты, избавляются от женщины, я ее подбираю.

– Спасибо за сочувствие и поддержку в трудную для меня минуту.

– Можешь рассчитывать на меня. – На простоватом лице Майка появилась щенячья улыбка. – Слушай, это всего лишь потаскушки, причем далеко не лучшие. Можешь зайти в «Айки», «Пайер» или еще куда-нибудь. Для замены много времени не понадобится.

Ной, в данный момент думавший не столько о замене женщин, сколько о замене мебели, нахмурился.

– Она разбила мой кубок.

Майк выпрямился, и его лицо побелело от ужаса.

– Да ты что? Тот самый, за победу в восемьдесят шестом?

– Ага. – Реакция друга заставила Ноя слегка успокоиться. – Разбила об экран монитора, – прищурился он.

– Эта взбесившаяся от злости сука сломала твой компьютер? О боже! – Майк вскочил и, спотыкаясь об обломки, побежал в кабинет.

Компьютеры были первой любовью Майка. Женщины могут приходить и уходить – второе случается чаще, – а хорошая материнская плата всегда остается с тобой. Увидев причиненный ущерб, он вскрикнул, а затем склонился над кубком, в котором Ной не чаял души.

– Иисусе, она убила его. Уничтожила. Искалечила. Это кем же надо быть, чтобы учинить такое? – Майк повернулся к Ною и заморгал, как будто у него двоилось в глазах от контактных линз. – Ее надо пристрелить, как бешеную собаку!

– Я звонил в полицию.

– Нет, этого мало. Тут нужен какой-нибудь безжалостный, кровавый мститель вроде Терминатора.

– Терминатору я позвоню позже. Как ты думаешь, могло что-нибудь уцелеть на жестком диске? Она переломала все мои дискеты.

– Ной, она – Антихрист. – Майк грустно покачал головой. – Я посмотрю, что можно сделать, но надежды мало… А вот и пицца, – сказал он, услышав стук. – Давай подкрепимся, и я возьмусь за дело. Знаешь, пусть она катится к чертовой матери. Мне расхотелось заниматься с ней сексом.

Глава 15

Ною понадобилась неделя, чтобы привести дом в порядок. Сортировка, чистка и уборка были занятием не из приятных, но они позволяли ему избавиться от мерзкого чувства незащищенности.

Первым делом надо было купить новый компьютер. С помощью Майка он обзавелся системой, которая заставила друга плакать от восторга и зависти.

Если бы не Майк, он не стал бы покупать эти дурацкие компьютерные игры. А если бы не купил их, то теперь не просиживал бы ночами, играя в какой-нибудь пинбол.

Впрочем, жаловаться не приходилось. Ему было необходимо отвлечься.

Он обставил гостиную, заказав мебель по каталогу. Просто ткнул пальцем в страницу и сказал:

– Вот это.

Продавец был доволен, а Ной избавился от лишней головной боли.

Спустя две недели он мог ходить по дому не чертыхаясь. За это время Ной успел переделать свой кабинет и восстановить утраченные данные.

Кроме того, он купил новый матрас, получил отремонтированный «БМВ» и ни к чему не обязывающее обещание секретаря Смита устроить встречу с хозяином через месяц, когда тот вернется в Калифорнию.

И сумел отловить Лукаса Мэннинга.

Мэннинг принял его куда менее радушно, чем Лидия Лоринг, но все же согласился поговорить о Джулии. Ной встретился с ним в здании офиса «Мэннинг Сенчури Сити». Ноя всегда удивляло и слегка разочаровывало, что у известных артистов есть огромные офисы с множеством роскошно обставленных кабинетов.

«Как будто они президенты или премьер-министры», – думал Ной, минуя несколько рядов охранников.

Мэннинг приветствовал его профессиональной улыбкой и цепким взглядом серых глаз цвета грозовой тучи. Годы превратили его золотые кудри в платину, а ангельский лик – в худое и аскетичное лицо ученого. Однако результаты опросов свидетельствовали, что женщины продолжают считать его одним из самых привлекательных представителей мужской половины актерского племени.

– Спасибо за то, что вы согласились уделить мне время.

– Я мог и не согласиться. – Мэннинг указал на кресло. – Но за вас хлопотала Лидия.

– Мисс Лоринг – настоящая женщина.

– Вы правы, мистер Брэди. Джулия тоже была такой. Даже после стольких лет мне нелегко говорить о том, что с ней случилось.

«Предисловий не требуется», – понял Ной, вынимая блокнот и диктофон.

– Вы работали вместе?

– Это был один из счастливейших периодов в моей жизни. Она была прирожденной актрисой, обворожительной женщиной и хорошим другом.

– Кое-кто верил и верит до сих пор, что вы с Джулией Макбрайд были больше, чем друзьями.

– Могли бы быть, – спокойно ответил Мэннинг, кладя руки на подлокотники резного деревянного кресла. – Могли бы, если бы она не была влюблена в своего мужа. Нас тянуло друг к другу. Частично это объясняется тем, что в фильме мы играли любовников, а частично – обоюдной симпатией.

– Сэм Тэннер верил, что у вас была связь.

– Сэм Тэннер не ценил того, что имел. – Поставленный голос Мэннинга напрягся, и Ной начал гадать, чего здесь больше – искусства или подлинного чувства. – Он сделал ее несчастной. Он был ревнивым, жадным и склонным к насилию. По моему мнению, привычка к алкоголю и наркотикам не столько вызывала в нем агрессивность, сколько позволяла ей вырваться наружу.

«Имя Тэннера до сих пор вызывает у него горечь, – догадался Ной. – А имя Мэннинга приводит Тэннера в ярость».

– Она была откровенна с вами?

– До известной степени. – Он оторвал пальцы от ручки кресла и снова опустил их, как делает пианист, ударяя по клавишам. – Она не любила хныкать. Признаюсь, я пытался вызвать ее на откровенность. Тем более что теплые отношения, сложившиеся между нами во время съемок, со временем перешли в дружбу. Я знал, что ей приходится нелегко. Сначала она пыталась оправдывать его, потом перестала. И в конце концов по секрету призналась, что подала на развод, чтобы припугнуть его и заставить лечиться.

– Вы с Тэннером когда-нибудь говорили об этом? Губы Мэннинга сложились в улыбку. Лукавую и умудренную опытом.

– Тэннер славился дурным характером и любил устраивать сцены. Моя карьера в то время только начиналась, и я не собирался рисковать ею. Я избегал его. Я не принадлежу к людям, считающим, что любое упоминание в прессе им на пользу, и мне не хотелось, чтобы заголовки газет кричали о драке, устроенной Тэннером и Мэннингом из-за Джулии Макбрайд.

– Вместо этого заголовки газет кричали о связи Мэннинга и Макбрайд.

– С этим я ничего не мог поделать. Одна из причин, заставивших меня согласиться на это интервью, заключается в стремлении рассказать правду о моих отношениях с Джулией.

– Тогда позвольте спросить, почему вы не хотели рассказать эту правду раньше? После смерти Джулии вы отказывались говорить о ней с интервьюерами.

– Я сказал правду. – Мэннинг слегка нагнул голову и опустил подбородок. В сочетании с прищуренными глазами цвета тучи это производило впечатление угрозы. – В суде, – продолжил он. – Под клятвой. Но средства массовой информации и публику это не удовлетворило. Тема скандалов и супружеских измен для многих так же привлекательна, как тема убийства. Я отказывался играть в эти игры и унижать Джулию.

«Может быть, – подумал Ной. – Если только сохранение тайны не было для него способом создать себе дополнительную рекламу».

– А как же сейчас?

– Сейчас вы собираетесь писать книгу. По городу ходят слухи, что это будет книга, которая поставит точку в деле об убийстве Джулии Макбрайд. – Он тонко улыбнулся. – Уверен, что вы знаете это.

– По городу ходит много слухов, – в тон ему ответил Ной. – Пусть об этом заботится мой агент. А я просто делаю свою работу.

– Лидия была права. Вы действительно сообразительны… Итак, вы собираетесь писать книгу, – повторил Мэннинг. – Я – участник этой истории. Поэтому я отвечу на вопросы, на которые отказывался отвечать последние двадцать лет. Мы с Джулией никогда не были любовниками. Мы с Тэннером никогда не боролись за нее. Хотя, честно говоря, я был бы рад, если бы и то, и другое оказалось правдой. День, когда я услышал о случившемся, до сих пор остается худшим в моей жизни.

– Как вы об этом узнали?

– Мне позвонил Дэвид Мелберн. Семья Джулии не хотела газетной шумихи, а он знал, что, как только журналисты почуют запах жаренного, они бросятся ко мне за комментариями, интервью и подробностями. Конечно, он был прав, – пробормотал Мэннинг. – Было раннее утро. Я еще спал. Он позвонил по моему личному номеру. Этот номер был у Джулии.

Лукас закрыл глаза, и его лицо напряглось и стало жестким.

– Он сказал: «Лукас, у меня ужасная новость. Ужасная». Я хорошо помню, как его голос дрожал и срывался от горя. «Джулия умерла. О боже, боже, Джулия умерла. Сэм убил ее».

Он снова открыл глаза, в них застыла искренняя боль.

– Я не поверил этому. Не мог поверить. Это напоминало дурной сон… нет, хуже. Намного хуже. Сцену, которую меня заставляют играть все снова и снова. Я видел ее только накануне. Она была красивой, живой и радовалась роли, которую только что прочитала. А потом Дэвид сказал мне, что она мертва.

– Так вы были влюблены в нее, мистер Мэннинг?

– По уши.

Мэннинг уделил ему целых два часа. Ной истратил километры пленки и исписал гору бумаги. Он был уверен, что часть интервью Мэннинг заготовил заранее. Отрепетировал, отработал интонации, расставил паузы. И все же, несомненно, он говорил правду.

Что само по себе было немалым достижением.

Ной решил отметить этот скромный успех и спустя несколько дней пригласил Майка в бар, который назывался «Руморс».

– Она строит мне глазки, – пробормотал в пивную кружку Майк и показал глазами налево.

– Кто?

– Ты что, ослеп? Вон та блондинка в короткой юбке.

– Тут сто тридцать три блондинки в коротких юбках. И все строят кому-то глазки.

– Через два столика налево. Не смотри туда.

Ной, и не собиравшийся этого делать, пожал плечами.

– О'кей. Я снова собираюсь на пару дней в Сан-Франциско.

– Зачем?

– Работа. Книга. Забыл?

– Ах, да… Говорят тебе, она стреляет в меня глазами. И крутит локон. Это уже вторая стадия.

– Раз так, валяй.

– Ага. Я и так потратил даром кучу времени. Кстати, как Сан-Квентин выглядит изнутри? – спросил Майк и слегка подмигнул блондинке для проверки.

– Удручающе. Входишь в дверь, а она за тобой запирается. И от щелчка замка у тебя волосы встают дыбом.

– Он все еще выглядит как кинозвезда? Ты так и не сказал об этом.

– Нет, он выглядит как человек, который просидел двадцать лет. Ты есть будешь?

– После того как поговорю с блондинкой. Не хочу дышать на нее чесноком. О'кей, полных пять секунд зрительного контакта. Все, я пошел.

– Ставлю на тебя, дружище. – Когда Майк вразвалку пошел к соседнему столику, Ной пробормотал: – Она съест его заживо.

Он забавлялся, следя за происходящим. Танцплощадка была полна, тела в лучах цветных прожекторов извивались в такт грохотавшей музыке.

Это напомнило Ною тот вечер, когда он пригласил Оливию на дискотеку. И как он перестал слышать музыку и вообще что-либо, кроме биения собственного сердца, когда целовал ее губы.

«Брось, парень, – осадил он себя, нахмурился и поднял кружку. – Все прошло».

Он пил пиво и наблюдал за происходящим. Ему всегда нравилось бывать в барах, нравилось слушать музыку и голоса, нравилось танцевать и общаться с людьми. Но сегодня он сидел один, следил за тем, как друг обрабатывает блондинку, и жалел, что не остался дома.

Ной рассеянно отодвинул от себя тарелку, снова поднял кружку и вдруг увидел, что к его столику направляется Карин.

– О господи, как будто в этом городе больше негде выпить… – пробормотал он и сделал большой глоток.

– А я думала, что ты заделался отшельником. – Карин облачилась в кожаное платье ярко-голубого цвета, которое облегало ее, как собственная кожа, и заставляло публику шарахаться в стороны. Ее волосы были завиты в тысячи мелких локонов, в просторечии называвшихся «трахни меня», а губы накрашены ярко-алой помадой.

Ноя осенило, что именно этот ее прикид заставил его «думать железами» при их первой встрече. Он промолчал, снова поднял кружку и притворился, что не видит Карин в упор.

– Ты натравил на меня копов. – Она наклонилась, оперлась ладонями о стол, и ее внушительные груди оказались на уровне глаз Ноя. – У тебя хватило совести попросить отца, чтобы тот позвонил своим дружкам-гестаповцам, лишь бы сделать мне гадость.

Ной поднял глаза и посмотрел на приятеля Карин, который отчаянно тянул девушку за руку и что-то бормотал.

Губы Ноя саркастически искривились.

– Слушай, друг, сделай любезность, уведи ее отсюда, – громко сказал он, перекрывая шум.

– Я разговариваю с тобой! – Карин ткнула его в грудь ногтем того же цвета, что и платье. – Смотри мне в глаза, ублюдок!

Ной изо всех сил сдерживал себя, хотя у него чесались руки свернуть ей шею.

– Иди отсюда.

Карин ткнула его снова, на этот раз достаточно сильно, а когда Ной схватил ее за запястье, возмущенно вскрикнула.

– Держись от меня подальше. Думала, ты разгромишь мой дом, все переломаешь, а я буду молчать? Убирайся к черту, или…

– Или что? – Она откинула волосы, и недовольный Ной увидел в ее глазах не страх, а возбуждение, граничившее со сладострастием. – Снова позвонишь папочке? – Карин повысила голос до крика. Грохот музыки был ей нипочем. Головы всех присутствующих повернулись к ним. – Плевала я на твое барахло! Мне и в голову не пришло бы возвращаться в дом, где со мной так обращались, и ничего другого ты не докажешь. Окажись я там, твоя конура сгорела бы дотла. С тобой в придачу!

– Ты душевнобольная. И не вызываешь у меня ничего, кроме жалости, – сказал он и отпустил ее руку. Тут Карин ударила его, и Ной вскочил, оттолкнув стул. Камень ее кольца задел уголок губы Ноя, и во рту появился соленый привкус. Глаза его опасно потемнели.

– Карин, это тебе даром не пройдет.

– Что здесь происходит?

Ной поднял взгляд на охранника. Плечи у парня были шириной с ущелье, а улыбка не предвещала ничего хорошего. Не успел он открыть рот, как Карин устремилась к верзиле, прижалась к его мощной груди и начала моргать, пока глаза не наполнились слезами.

– Он приставал ко мне. Схватил за руку и не отпускал.

– О, ради бога…

– Наглая ложь! – крикнул Майк, бросившийся на помощь к другу. – Она сама набросилась на него. Эта чокнутая неделю назад разгромила его дом.

– Я не знаю, о чем они говорят. – По лицу Карин ручьем лились слезы. – Он сделал мне больно, – пролепетала она вышибале.

К ним подошла брюнетка со смеющимися глазами.

– Я видела, что случилось, – сказала она, слегка растягивая слова на южный манер. – Я сидела совсем рядом. – Девушка показала рукой на столик и понизила голос: – Этот парень сидел, пил пиво и о чем-то думал. А она подошла, нагнулась к самому лицу, начала тыкать в него пальцем и кричать. А потом ударила.

Карин завизжала от возмущения и попыталась броситься на брюнетку, но тщетно. Вышибала успел обхватить ее за талию и потащил к выходу. Выдворение наделало немало шума: Карин брыкалась и вопила.

– Спасибо, – сказал Ной, вытирая рот тыльной стороной ладони.

– Не за что. – Улыбка у брюнетки была вполне дружеской.

– Сядь и успокойся. Я принесу тебе еще кружечку. – Майк суетился вокруг него, как мать. – Слушай, эта стерва совсем взбесилась. Сейчас я схожу за пивом, а заодно попрошу кусочек льда.

– Ваш друг очень славный. – Девушка протянула Ною руку. – Меня зовут Дори.

– Ной.

– Да, Майк уже сказал. Ему понравилась моя подружка. – Она показала рукой на столик, за которым сидела растерянная и огорченная блондинка. – А он ей. Может быть, перейдете к нам?

У нее были нежный голос, кожа под стать голосу, умные глаза и добрая улыбка. Но усталому Ною было не до флирта.

– Спасибо за предложение, но мне лучше уйти. Пойду домой, приму душ и подумаю, не податься ли мне в монастырь.

Она засмеялась, посмотрела на Ноя с сочувствием и коснулась губами его щеки.

– Не торопитесь. Лет через десять-двадцать вы вспомните об этой мелочи и улыбнетесь.

– Да, наверно. Еще раз спасибо. Пожалуйста, скажите Майку, что я ему позвоню.

– Конечно, скажу. – Брюнетка с сожалением смотрела ему вслед.

Он заблудился в лесу, среди высоких деревьев с огромными зелеными кронами, освещенными солнцем. Вокруг стояла тишина, такая тишина, что он слышал дуновение ветра. Он не мог найти дороги в зарослях ползучих лоз, древесных колонн, стоявших, как древняя крепостная стена.

Он что-то искал… нет, кого-то. Нужно было торопиться, но, куда бы он ни пошел, всюду царил зеленый полумрак. Он слышал слабое журчание ручья, вздохи ветра, барабанную дробь пульсировавшей в висках крови.

И тихий шепот, звавший его по имени. «Ной… Ной…»

– Ной!

Он стремительно сел, сжав кулаки, слепо моргая и чувствуя сумасшедший стук сердца.

– Обычно ты просыпался с улыбкой.

– Что? Что? – Он протер глаза, и сон постепенно ушел. – Мама? – Ной снова лег и зарылся лицом в подушку. – О черт! В следующий раз ты разбудишь меня, огрев дубиной по башке…

– Ну, я не ожидала застать тебя в постели в одиннадцать часов утра. – Селия села на край кровати и тряхнула принесенную с собой корзину для хлеба. – Я купила сладкое.

Пульс слегка успокоился. Ной открыл один глаз и подозрительно посмотрел на корзину.

– Наверняка какая-нибудь дрянь из плодов рожкового дерева…

Она тяжело вздохнула.

– Все мои труды понапрасну. Желудок у тебя по-прежнему отцовский. Нет, это не рожковое дерево. Я принесла своему единственному сыну ядовитый белый сахар и жир.

Подозрения не рассеялись, но в Ное проснулось жгучее любопытство.

– А что мне придется за это сделать?

Селия наклонилась и поцеловала его в макушку.

– Встать с постели.

– А потом?

– Вставай, – повторила она. – Я пойду варить кофе.

Мысль о еде и кофе оказалась настолько заманчивой, что он вскочил и натянул джинсы раньше, чем успел понять, насколько необычен воскресный визит матери, да еще с пирожными.

Он вышел в коридор, поднял глаза к потолку и вернулся за майкой. Мать никогда не позволяла ему есть полуголым. Раз уж так получилось, ему пришлось почистить зубы и плеснуть водой в лицо.

Когда он появился на кухне, в воздухе витал запах кофе.

– Я не думала, что ты у нас такой деловой, – начала Селия. – Поразительно, как быстро ты обставил дом.

– Мне здесь жить. – Он опустился на табуретку. – А эта обстановка, по-моему, очень неплохо смотрится.

– Пожалуй. – Она обвела взглядом простую мебель скандинавского стиля с темно-синей обивкой. – Но тут не чувствуется твоей индивидуальности.

– Просто у меня слишком многое пропало. – Он пожал плечом. – Ничего, со временем все наладится.

– Угу. – Селия умолкла, отвернулась и начала доставать тарелки и кружки, пытаясь не дать воли гневу. При мысли об этой стерве Карин ей хотелось рвать и метать.

– А где отец?

– Где же еще, как не на баскетбольной площадке? – Она налила кофе и выложила пирожные на тарелку. Пока Селия открывала холодильник, Ной успел схватить эклер и сунуть его в рот. – Лучше бы ты пользовался соковыжималкой, чем покупал готовое.

Рот Ноя был наполнен баварским кремом, и ответ оказался неразборчивым. Поэтому Селия только покачала головой и налила в стакан апельсиновый сок.

Она прислонилась к буфету и начала следить за жующим сыном. Глаза у него были воспаленные, волосы взлохмачены, а майка порвана на плече. Ах ты, господи…

Ной улыбался и облизывал пальцы, испачканные кремом и шоколадной глазурью. «Мать у нас – прелесть», – думал он, глядя на ее волосы цвета меди и зоркие ярко-голубые глаза.

– Ты чего?

– Да вот думаю, что ты у нас очень симпатичный.

Он улыбнулся еще шире и потянулся за вторым пирожным.

– А я то же самое подумал о тебе. Что удался в мамочку. Что она у нас – красотка. И что сейчас у нее что-то на уме.

– Это верно. – Селия обошла стол, села, положила ноги на соседнюю табуретку, взяла Кружку с кофе и сделала глоток. – Ной, ты знаешь мое правило: не вмешиваться в твою личную жизнь

Его улыбка померкла.

– Ага. Я всегда ценил это.

– Вот и хорошо. Поэтому я надеюсь, что ты выслушаешь меня.

– Угу…

Она пропустила этот ответ мимо ушей и поправила волосы, заплетенные в старомодную толстую косу.

– Сегодня утром мне позвонил Майк. И рассказал о том, что случилось вчера вечером.

– На Западе нет большего болтуна, – пробормотал Ной.

– Он заботится о тебе.

– Ничего особенного не случилось. Зачем ему понадобилось обращаться к тебе?

– А разве не он обратился ко мне, когда тебе было двенадцать лет, а один прыщавый малый решил, что ты боксерская груша, и колотил тебя каждый день после школы? – Она подняла бровь. – Он был на три года старше тебя и вдвое тяжелее, но ты не сказал мне ни слова.

Ной хмуро уставился в кружку, но его губы невольно дрогнули.

– Дик Мерц. Ты поехала к нему домой, подошла к его неандертальцу-папаше и вызвала его сына-фашиста на пару раундов.

– Бывают времена, – чопорно сказала Селия, – когда трудно оставаться пацифисткой.

– Я гордился этим всю жизнь, – сказал ей Ной, но тут же стал серьезным. – Ма, но мне больше не двенадцать лет, и я сам могу постоять за себя.

– Но Карин тоже не твоя одноклассница. Оказалось, что она опасна. Вчера вечером она угрожала тебе. О господи, она грозила сжечь дом вместе с тобой!

Майк, идиот…

– Ма, это только разговоры.

– В самом деле? Ты уверен? – Ной открыл рот, но взгляд матери заставил его промолчать. – Я хочу, чтобы ты потребовал ограничить ее дееспособность.

– Ма…

– В данных обстоятельствах полиция имеет на это полное право. Я думаю, этого будет достаточно, чтобы напугать ее и заставить держаться от тебя подальше.

– Не буду я ни о чем просить.

– Почему? – Удивительно, как много искреннего страха может поместиться в одном слове. – Потому что это не по-мужски?

Он наклонил голову.

– О'кей.

– Ох! – Селия с досадой поставила кружку и оттолкнула табуретку. – Это невероятно глупо и близоруко! Тебе нужен щит для задницы!

– Постановление об ограничении дееспособности – такой же щит для моей задницы, как фиговый листок для передницы, – заметил он, глядя на гневно расхаживающую по кухне мать. – Карин быстро потеряет ко мне интерес, если просто не будет меня видеть. Тем скорее она переключится на другого беднягу. Кстати, в ближайшие месяцы мне предстоит немного попутешествовать. Через несколько дней я улечу в Сан-Франциско.

– Остается надеяться, что ты вернешься не к пепелищу, – бросила Селия и шумно выдохнула: – Черт, просто руки чешутся!

Ной улыбнулся и развел руками.

– Ну, поколоти меня.

Она снова вздохнула, подошла и обняла сына.

– Ужасно хочется отдубасить ее. Хватило бы одного хорошего удара.

Он невольно засмеялся и стиснул мать в объятиях.

– Если ты это сделаешь, мне придется носить тебе передачи. Ма, перестань волноваться по пустякам!

– Это моя обязанность. А я отношусь к своим обязанностям очень серьезно. – Она слегка отстранилась и посмотрела на Ноя снизу вверх. Несмотря на пробивавшуюся щетину, сын продолжал оставаться для нее маленьким мальчиком. – Ладно, перейдем ко второму вопросу повестки дня. Я вижу, что у вас с отцом нелады.

– Ма, перестань…

– Не могу, потому что вы самые близкие мне люди. А на моем дне рождения вы держались как пара вежливых незнакомцев.

– А тебе хотелось, чтобы мы поссорились?

– Может быть. А так мне мерещится скрытое стремление к оскорблению действием. – Она слегка улыбнулась и пригладила волосы. «Ах, если бы так же легко можно было избавиться от волнений…» – Терпеть не могу, когда вы кукситесь.

– Все дело в моей работе. А я тоже отношусь к своим обязанностям очень серьезно.

– Я знаю.

– А он нет.

– Неправда, Ной. – Брови Селии сошлись на переносице. В ответе Ноя было больше обиды, чем гнева. – Просто он не до конца понимает, что ты делаешь и зачем. Тем более что этот случай для него особый.

– Для меня тоже. Не знаю, почему, – добавил он, увидев пристальный взгляд матери. – Просто так оно есть. И было всегда. Я обязан написать эту книгу.

– Знаю. И думаю, что ты прав. У него гора свалилась с плеч.

– Спасибо.

– Я хочу только одного: чтобы ты попытался понять его чувства. Думаю, именно так и случится, когда ты лучше узнаешь людей и события. Ной, у него болела душа из-за этой девочки. И, кажется, болит до сих пор. У него были другие дела, в том числе и более ужасные, но он не может избавиться от мыслей о ней.

«И я тоже», – подумал Ной. Но промолчал. Ему не хотелось думать об этом.

– Я собираюсь съездить в Вашингтон и проверить, там ли она.

Селия помедлила, разрываясь между отцом и сыном.

– Там. Они с Фрэнком переписываются.

– Серьезно? – Ной задумался, подошел к столу и снова наполнил свою кружку. – Что ж, хорошо. Это облегчит мою задачу.

– Едва ли что-то может ее облегчить.

Час спустя оставшийся в одиночестве Ной (которого слегка подташнивало от четырех пирожных) решил, что этот день подходит для путешествия ничуть не меньше, чем любой другой. Но этот раз он поедет в Сан-Франциско на машине, решил он по дороге в спальню, где хранились остатки его гардероба. Это даст ему время подумать. Даст возможность на несколько дней забронировать номер в «Риверс-Энд». И подготовиться к новой встрече с Оливией.

Глава 16

Нервы Сэма были словно беспокойные змеи. Чтобы усмирить их, он читал стихи – Сэндберга, Йетса, Фроста. Этот способ Тэннер освоил в самом начале своей артистической карьеры и восстановил его в тюрьме, где вся жизнь состояла из ожидания, тревоги и отчаяния.

Одно время он пытался успокаиваться и держать себя в руках тем, что вспоминал тексты своих ролей. Куски из фильмов, в которых он выстраивал роль, опираясь на внутреннее чутье, и становился другим человеком. Однако в первые пять лет заключения это неизменно заканчивалось приступом депрессии. Текст кончался, а он продолжал оставаться Сэмом Тэннером и по-прежнему сидел в Сан-Квентине без надежды на то, что завтра что-нибудь изменится. А стихи утешали. Во всяком случае, помогали забыть о той боли, которой была полна душа.

Приблизилось время освобождения под честное слово, и Сэм был уверен, что его выпустят. Они – запутанный клубок лиц и фигур представителей судебной власти – посмотрят на него и увидят человека, который заплатил за случившееся самыми драгоценными годами своей жизни.

Тогда он нервничал. У него потели подмышки, а мышцы на животе напрягались до боли. Но за страхом скрывались уверенность и надежда. Его пребывание в аду заканчивалось, и жизнь могла начаться заново.

А потом он увидел Джейми, увидел Фрэнка Брэди и все понял. Они пришли для того, чтобы двери ада остались на замке.

Она говорила о Джулии, ее красоте и таланте, ее преданности семье. О том, как некий человек уничтожил все это из ревности и злобы. О том, что он опасен и представляет угрозу для собственной дочери.

Сэм вспомнил, что во время обращения к присяжным она беззвучно плакала. По ее щекам лились слезы.

Когда она закончила, ему захотелось вскочить и крикнуть: «Браво! Великолепно! Блестяще сыграно!»

Но он мысленно читал стихи и сохранил спокойствие. Его лицо было бесстрастным, руки остались лежать на коленях.

А потом настал черед Фрэнка. Копа от рождения, помешанного на справедливости. Он описал место преступления и состояние тела, выражаясь сухим и беспощадным языком полицейского протокола. Эмоции прозвучали в его голосе только тогда, когда Брэди заговорил об Оливии и о том, как он нашел ее.

Это оказалось еще более эффектным.

Тогда Оливии было девятнадцать, подумал Сэм. Он пытался представить ее молодой женщиной – высокой, стройной, с глазами и быстрой улыбкой Джулии. Но видел перед собой только маленькую девочку с волосами цвета одуванчика, неизменно просившую рассказать ей сказку на ночь.

Когда Фрэнк посмотрел на него и их взгляды встретились, Сэм понял, что его не выпустят. Знал, что эта сцена будет повторяться год за годом, как закольцованный клип.

К горлу подступила ярость, готовая вырваться наружу, как рвота. Но он вспомнил строчки Роберта Фроста и вцепился в них, как в оружие.

«Но мне обещан краткий путь и место, где смогу уснуть».

Последние пять лет он часто повторял в уме это обещание. А теперь сын человека, убившего его надежду, поможет ему достичь желаемого.

Такова справедливость.

С их первого свидания прошел месяц. Сэм начал думать, что Ной не вернется, что заботливо посаженные им семена не проросли. Все планы, надежды, обещания, которые помогали ему выжить и сохранить рассудок, готовы были разбиться на куски и острыми краями изрезать ему душу.

Но он вернулся и сейчас шел в эту несчастную конуру. «Сцена в интерьере, – подумал Сэм, слыша скрежет замка. – Внимание, мотор!»

Ной подошел к столу и положил на него чемоданчик. Сэм ощутил запах воды и гостиничного мыла. На нем были джинсы, тонкая хлопчатобумажная рубашка и черные туфли. В уголке рта подсыхала болячка.

Знает ли Ной, как он молод, как непозволительно молод, здоров и свободен?

Ной вынул из чемоданчика диктофон, блокнот и карандаш. Когда дверь за спиной захлопнулась, он положил перед Сэмом пачку «Мальборо» и коробку спичек.

– Не знал, какую марку вы предпочитаете.

Сэм постучал пальцем по пачке и криво усмехнулся.

– Один черт. Все они убивают тебя. Но никто не живет вечно.

– Однако большинство не знает, когда и как умрет. Что чувствует человек, который знает это?

Сэм продолжал постукивать пальцем по пачке.

– Это своего рода власть. Вернее, было бы властью, если бы я находился на свободе. А здесь один день ничем не отличается от другого.

– Вы сожалеете?

– О том, что я здесь, или о том, что умираю?

– О том и другом. Порознь и вместе. Сэм коротко рассмеялся и открыл пачку.

– Брэди, чтобы ответить на этот вопрос, нам с вами не хватит времени.

– А вы назовите главное.

– Жалею, что, когда придет этот час, у меня не будет ваших возможностей. Жалею, что не смогу решать. Думаю, я с удовольствием съел бы накануне бифштекс с кровью под бокал хорошего вина, а потом выпил бы крепкого черного кофе. Вы когда-нибудь пили тюремный кофе?

– Да, – с участием ответил Ной. – Он еще хуже, чем полицейский. А еще о чем вы жалеете?

– Жалею, что, когда я наконец смогу сделать такой выбор и получить свой бифштекс, мне не хватит времени им насладиться.

– Это слишком просто.

– Нет. Люди делятся на тех, у кого есть выбор, и на тех, у кого его нет. Для последних все непросто. А какой выбор сделали вы? – Он вынул сигарету из пачки и показал ею на диктофон. – Вот с этим. Как далеко вы намерены идти?

– До конца.

Сэм посмотрел на сигарету, помешав рассмотреть выражение его глаз. Он вынул из коробки спичку, чиркнул и поджег кончик. А потом глубоко затянулся душистым виргинским табаком.

– Мне нужны деньги. – Видя, что Ной только поднял бровь, Сэм сделал вторую затяжку. – Я получил двадцать лет только благодаря своему адвокату. После выхода из тюрьмы я проживу на воле примерно полгода. Но я хочу прожить их достойно, ни в чем не нуждаясь, а того, что у меня осталось, не хватит даже на бифштекс с кровью.

Он затянулся еще раз, чтобы успокоиться. Тем временем Ной ждал продолжения.

– Все, что у меня было, пришлось отдать за мою защиту. А вы работаете не за скудное жалованье, которого едва хватает, чтобы свести концы с концами. Вам заплатят за книгу. Вы получите аванс. Вместе с гонораром за второй бестселлер это будет недурная сумма.

– Сколько?

Змеи снова зашевелились под кожей. Без денег обещание так и останется обещанием.

– Двадцать тысяч. По штуке за каждый год, проведенный в тюрьме. Этого хватит на приличное жилье, одежду и еду. Конечно, на номер в отеле «Беверли-Хиллз» не хватит, но и ночевать на улице тоже не придется.

В этом требовании не было ничего необычного. Как и в названной Сэмом сумме.

– Я попрошу моего агента подготовить договор. Это вас устроит?

Змеи свились кольцами и уснули.

– Да, устроит.

– После освобождения вы собираетесь остаться в Сан-Франциско?

– Думаю, я пробыл в Сан-Франциско достаточно долго. – Сэм снова скривил губы. – Хочу солнца. Поеду на юг.

– В Лос-Анджелес?

– Мне там нечего делать. Не думаю, что старые друзья закатят пирушку в честь моего возвращения. Хочу солнца, – повторил он. – Уединения. И возможности выбирать.

– Я говорил с Джейми Мелберн.

Рука Сэма, до того спокойно лежавшая на столе, дернулась. Он поднял ее и поднес тлеющую сигарету к губам.

– И что же?

– Я встречусь с ней еще раз, – сказал Ной. – И с другими родными Джулии тоже. Я еще не сумел связаться с Эйч-Би Смитом, но непременно сделаю это.

– Я – одна из его немногих неудач. Мы расстались, не питая особой любви друг к другу, но один из его молодых помощников сумел скостить срок до двадцатки.

– Люди, у которых я беру интервью, тоже не испытывают к вам особой любви.

– Вы уже говорили со своим отцом?

– Пока что я занимаюсь предысторией. – Ной прищурился и наклонил голову. – Я не собираюсь согласовывать с вами, у кого мне брать интервью и как писать книгу. Если мы договоримся, вам придется подписать договор, в котором будет соответствующий пункт. Даже если мои издатели не будут настаивать на нем – чего не случится, – на нем буду настаивать я. Сэм, история ваша, но книга моя.

– Без меня у вас не будет никакой книги.

– Можете не сомневаться, будет. Просто это будет другая книга. – Ной откинулся на спинку стула. Его поза казалась непринужденной, но глаза были холодными, как сталь. – Вы хотите иметь возможность выбора? Вот вам выбор номер один. Вы подписываете договор, получаете свои двадцать тысяч, и я пишу книгу по-своему. Либо вы не подписываете, не получаете денег, и я все равно пишу по-своему.

В этом парне было больше отцовского, чем думал Сэм. Внешность завсегдатая пляжей и непринужденные манеры оказались обманчивыми. «Ладно, – решил Тэннер. – В конце концов, это ничего не меняет».

– Брэди, я все равно не доживу до выхода книги из печати. Я подпишу договор. – Его глаза стали ледяными. То были глаза человека, знавшего, что такое убийство, и научившегося жить с этим знанием. – Только не вздумайте надуть меня.

Ной кивнул.

– Ладно. Но помните, что долг платежом красен.

Он тоже знал, что такое убийство. Он изучал их всю свою жизнь.

Ной заказал бифштекс с кровью и бутылку «Кот д'Ор». Во время трапезы он следил за лучами прожекторов, подсвечивавших темную бухту, и заново прослушивал свое последнее интервью с Сэмом Тэннером.

И изо всех сил пытался представить, что значит есть это мясо и пить это вино в первый раз за двадцать лет.

Как будет есть такой человек? Смаковать? Или глотать и рвать зубами, как волк после долгого зимнего голода?

«Сэм будет смаковать, – подумал он. – Кусочек за кусочком, глоточек за глоточком, наслаждаясь вкусом, запахом и глубоким красным цветом вина в бокале. А если его ощущениям будет мешать внезапный наплыв слюны, он будет есть еще медленнее.

Теперь он умел владеть собой.

Много ли в нем осталось от прежнего беспокойного, алчущего удовольствий, вспыльчивого типа? Не сможет ли тот, прежний Сэм Тэннер вырваться на свободу?»

Ной решил, что уместнее всего думать о Сэме как о двух людях, одним из которых он был, а вторым стал. Какая-то часть обоих всегда остается при нем, думал он. В таком случае книга будет рассказом о том, что было и что стало. Поэтому сейчас Ной мог сидеть и представлять себе, как знакомый ему человек стал бы управляться с идеально приготовленным бифштексом и бокалом хорошего вина. И в то же время представлять человека, которому достаточно было поднять палец, чтобы ему принесли луну с неба.

Человека, который провел первую ночь с Джулией Макбрайд.

«Я хочу рассказать вам о том, как мы с Джулией стали любовниками».

Подобного поворота Ной не ожидал. Точнее, не думал, что это случится так быстро и будет так откровенно. Но не подал виду и ровным голосом предложил Тэннеру начать рассказ.

Теперь, прослушивая запись, он представлял себя на месте Сэма. Теплая южно-калифорнийская ночь. Прошлое, которое принадлежит не ему. Слова становятся образами, а образы скорее воспоминаниями, чем сном…

Стояла полная луна. Она плыла по небу и вонзала во вспыхивавший темный океан лучи света, подобные серебряным мечам. Звук прибоя, накатывавшегося и разбивавшегося о берег, напоминал несмолкающее биение жадного сердца.

Они сели в машину, спустились ниже по побережью и, желая остаться незамеченными, остановились в какой-то жалкой харчевне, где им подали жареных креветок на смешных тарелках из красной пластмассы.

На ней было длинное цветастое платье и нелепая соломенная шляпа, скрывавшая водопад золотистых волос. Джулия не удосужилась накраситься, и ничто не скрывало ее юности, красоты и поразительной свежести.

Она смеялась и слизывала с пальцев соус. И все лица были повернуты к ней.

Они хотели хранить свои отношения в тайне, хотя до сих пор эти отношения состояли только из таких поездок, посещения элегантных ресторанов, разговоров и совместной работы. Съемки, начавшиеся месяцем раньше, бесстыдно лишали влюбленных остатков свободного времени.

Сегодня они украли несколько часов, чтобы побродить по кромке прибоя. Их пальцы переплелись, следы петляли.

– Как мне нравится… – Голос у Джулии был низкий, звучный и немного хрипловатый. У нее была внешность простушки и голос сирены. В этом заключалась часть присущего ей мистического очарования. – Нравится идти и дышать запахами ночи.

– Мне тоже. – Хотя раньше ничего подобного с ним не было. До Джулии он обожал свет, шум, толпы поклонниц и себя в центре всеобщего внимания. Но после знакомства с ней он изменил своим привычкам. – И с каждым разом нравится все больше.

Он повернул Джулию к себе, и та послушно устремилась в его объятия. Ее губы дрогнули. Их вкус был сладким и острым, запах невинным и возбуждающим одновременно. Изданный ею негромкий блаженный стон был похож на крик чайки.

– Это ты тоже делаешь чудесно, – сказала она и вместо того, чтобы высвободиться, как бывало обычно, прижалась щекой к его щеке и качнулась в такт волнам. – Сэм… – выдохнула она. – Я хочу быть благоразумной, хочу слушаться людей, которые говорят, что надо быть благоразумной.

В его крови горело желание, ему стоило огромного труда не распускать руки.

– А кто это говорит?

– Люди, которые меня любят. – Джулия откинула голову и устремила на него взгляд темно-янтарных глаз. – Сначала я думала, что смогу. А потом мне пришло в голову, что если я не смогу, то зато доставлю себе удовольствие. Я не ребенок. Почему бы мне не стать одной из женщин Сэма Тэннера, если мне этого хочется?

– Джулия…

– Нет, подожди. – Она сделала шаг назад и подняла руку ладонью вверх, останавливая его. – Сэм, я не ребенок и знаю, что такое жизнь. Я только хочу, чтобы ты был со мной честным. Это действительно то, что мне предстоит? Стать одной из женщин Сэма Тэннера?

Она была согласна на это. Он видел это в ее глазах, слышал в голосе. И то, и другое возбуждало и одновременно пугало его. Стоило лишь сказать «да», взять ее за руку, и она пошла бы с ним.

Она стояла, повернувшись спиной к темной воде. Их освещала полная луна, отбрасывая тени на песок. И ждала.

«Скажи ей правду», – подумал он и понял: правдой является именно то, чего он хочет для них обоих.

– Мы с Лидией больше не видимся. Уже несколько недель.

– Знаю. – Джулия слегка улыбнулась. – Я читаю колонки светских сплетен так же, как и все остальные. И не была бы здесь с тобой сегодня вечером, если бы ты встречался с кем-нибудь еще.

– Между нами все кончено, – осторожно сказал он. – И кончилось в ту минуту, когда я увидел тебя. Потому что с той минуты не видел и не желал никого другого. С той минуты, как я увидел тебя… – Он сделал шаг вперед, снял с нее соломенную шляпу и выпустил волосы наружу. – Я полюбил тебя с первого взгляда. Люблю. И не думаю, что когда-нибудь разлюблю.

Ее глаза наполнились слезами, которые мерцали, как бриллианты на золоте.

– Разве можно любить и одновременно сохранять благоразумие? Отвези меня к себе.

Она снова устремилась в его объятия, и на этот раз их поцелуй был исполнен томной страсти. А потом она засмеялась от удовольствия, забрала у него шляпу и швырнула ее в воду.

Они взялись за руки и побежали к его машине, как дети, боящиеся опоздать в цирк.

Будь с ним другая женщина, он мог бы жадно и торопливо овладеть ею, искать забвения в лихорадочных движениях и стремиться получить жестокое наслаждение от облегчения, которого жаждало его тело.

С другой женщиной он мог бы сыграть роль обольстителя, глядя на себя со стороны, как режиссер, и отрабатывая каждое движение.

Оба способа давали ему власть и доставляли удовлетворение.

Но с Джулией было невозможно ни то, ни другое. Она властвовала над ним так же, как он над ней. Пока они поднимались по лестнице его дома, у него стучало в висках.

Закрывая дверь спальни, он знал, что здесь есть вещи Лидии, хотя та, уходя, со злобной методичностью собрала все свои принадлежности (и часть его тоже). Но женщина, делившая с мужчиной постель, всегда оставляет что-нибудь – чтобы заставить его вспоминать.

Едва он подумал, что надо было выкинуть кровать и купить новую, как Джулия улыбнулась ему.

– Сэм, неважно, что было вчера. Имеет значение только сегодня. – Она обхватила ладонями его лицо. – Важно, что мы вместе, вот и все. Прикоснись ко мне, – прошептала она, прильнув к его рту. – Я больше не хочу ждать.

И все встало на свои места, тревоги ушли. Поднимая ее на руки, он понимал, что это не просто секс или стремление получить удовольствие. Это настоящая любовь. Он много раз сам разыгрывал эту сцену, много раз был ее свидетелем, но никогда не верил, что так бывает.

Он опустил ее на кровать, прижался губами к губам и полностью ощутил это новое для него чувство. Любовь, наконец-то любовь. Когда поцелуй стал крепче, она обвила его нежными, ласковыми руками. На мгновение ему показалась, что в этом единстве губ заключается весь смысл его существования.

Он не приказывал себе быть нежным и двигаться медленно. Не мог отделиться от себя самого и командовать этой сценой со стороны. Джулия и его чувство к ней, запах волос, вкус ее кожи, ее дыхание заставили его забыть обо всем на свете. А потом началось нечто странное. Сознание то возвращалось к нему, то исчезало снова.

Он спустил с ее плеч тонкие бретельки и потащил платье вниз, не отрываясь от ее рта. Потом погладил ее грудь, заставив Джулию вздрогнуть. Когда к ее соску прикоснулись губы и зубы, она ахнула, но потом он втянул этот сосок в рот, и Джулия блаженно застонала.

Она билась и скользила под ним, терлась об него всем телом, поднималась и опускалась. Произносила его имя, только имя, и это заставляло трепетать его сердце.

Он прикасался, брал и давал, причем давал больше, чем когда-либо давал другой женщине. Ее кожа покрылась испариной и от этого стала еще слаще; ее тело затрепетало, и это возбудило его еще сильнее.

Ему хотелось видеть всю ее, изучать все, что ей принадлежало, все, чем она была. Она была высокой, стройной и такой красивой, что казалась ему совершенством.

А когда она раскинулась и подалась ему навстречу, он вошел в нее как дуновение ветра и увидел, что ее глаза подернулись слезами.

Медленные, вкрадчивые движения скоро закончились судорогой. Она вскрикнула и вонзила ногти в его бедра, а когда он излил в нее свое семя, ее новый крик показался эхом прежнего…

Ной заморгал, протер глаза и не услышал ничего, кроме тишины. Запись давно кончилась. Он шагнул к диктофону, изрядно ошеломленный тем, что образы оказались столь живыми. И изрядно смутился, обнаружив несомненные признаки сексуального возбуждения.

Перед его глазами стоял образ Оливии.

– Господи Иисусе, Брэди… – Он взял бокал, поднес его ко рту и сделал большой глоток. Рука Ноя дрожала.

Это был один из побочных эффектов пребывания в шкуре Сэма Тэннера. Попытки представить себе, что значит любить и быть любимым такой женщиной, как Джулия Макбрайд. И воспоминания о желании, которое он испытывал к их дочери, ставшей плодом этой любви.

Но было чертовски неудобно, что он не может дать выход сексуальной неудовлетворенности, от которой сжимались внутренности.

Он решил, что опишет это. Надо будет закончить трапезу, включить телевизор для вдохновения и описать случившееся. Поскольку эта история как нельзя лучше объясняет, что такое страстная любовь и сексуальная одержимость, он опишет воспоминания Сэма о той ночи, когда они с Джулией стали любовниками.

А не идеализация ли это? Нет. Наверно, бывают времена, дни, ночи, мгновения, когда мужчину действительно охватывают чувства, о которых говорил Сэм.

Для Ноя секс всегда был удовольствием, чем-то вроде спорта, для которого требуется знание основ тактики, минимальная защита и здоровый командный дух.

Но ему хотелось верить, что для некоторых секс – это нечто намного большее. Ладно, он подарит Сэму ту ночь и все романтические чувства, с нею связанные. Раз человек сохранил такие воспоминания, пусть будет так, как ему хочется. Тем более что контраст с пылкой любовью сделает убийство еще более ужасным.

Он раскрыл свой портативный компьютер, налил кофе из гостиничного термоса, сохранявшего напиток более-менее горячим, и поднялся, чтобы включить телевизор. Но взгляд на телефон заставил его нахмуриться.

«Какого черта», – подумал Ной и, повинуясь внезапному импульсу, начал искать номер телефона «Риверс-Энда». Через десять минут он забронировал комнату на начало следующей недели.

Сэм Тэннер все еще не сказал ни слова о дочери. Ною хотелось узнать, согласится ли она поговорить с ним.

Он проработал до двух часов ночи, а когда очнулся, непонимающим взглядом уставился на экран телевизора, где гигантская ящерица топтала нью-йоркские небоскребы.

Ной следил за безмозглым полисменом в форме, который несколько раз выстрелил в ящерицу из пистолета, а затем позволил сожрать себя заживо.

И только тут до него дошло, что это не выпуск теленовостей, а старый фильм. Раз так – похоже, пора спать.

Однако оставалось еще одно дело. И хотя Ной понимал, что поступил нехорошо, прождав с ним до середины ночи, он взял телефон и позвонил Майку в Лос-Анджелес.

Трубку сняли после пятого гудка. Ошеломленный голос друга, которому помещали спать, доставил Ною изрядное удовлетворение.

– Эй, я что, разбудил тебя?

– Что? Ной? Ты где?

– В Сан-Франциско. Вспомнил?

– Где? Ах, да… Ной, сейчас два часа ночи!

– Не шутишь? – Тут Ной услышал второй голос, слегка приглушенный, но, несомненно, женский, и нахмурился. – Майк, у тебя там женщина?

– Может быть. А что?

– Поздравляю. Блондинка из бара?

– Гм-м… Ну…

– О'кей, о'кей, я понимаю, для подробностей время неподходящее. Слушай, меня не будет по крайней мере неделю. Я не хочу звонить родителям и будить их, а утром буду слишком занят.

– Значит, меня будить можно, да?

– Конечно. Кстати, раз уж вы оба проснулись, можете продолжить ваши игры. Не забудь потом сказать мне спасибо.

– Поцелуй меня в задницу.

– И это твоя благодарность? Раз уж ты так любишь звонить моей матери, звякни ей завтра и сообщи, что я уехал.

Послышался какой-то скрип, и Ною представилось, что Майк наконец сел в кровати.

– Слушай, я думал, что тебе не помешает немножко…

– Вмешательства в мою жизнь. Не распускай нюни, Майк, – мягко сказал он, хорошо зная привычки своего заботливого друга. – Я не злюсь. Просто думаю, что ты у меня в долгу. Так что позвони моей ма и позаботься о моих цветах, пока я буду в отъезде.

– Это я могу. Слушай, дай мне номер, по которому я смогу… уй!

Негромкий женский смех заставил Ноя приподнять бровь.

– Позже. Мне не нужен секс по телефону с тобой и твоей блондинкой. Если мои цветы завянут, получишь пинок в зад.

Ответом ему стало шумное дыхание, скрип пружин и шепот. Ной возвел глаза к потолку, повесил трубку и громко рассмеялся.

«Замечательно», – подумал он и потер лицо ладонями. Теперь у него в мозгу целых два сексуальных приключения… Ной решил принять холодный душ и лечь спать.

Лес

Заходи в волшебный лес,

Если смел.

Джордж Мередит

Глава 17

Просто удивительно, с какой четкостью он помнил каждую деталь. Ной, сидевший за рулем, ловил себя на том, что память подсказывает ему, что будет за следующим поворотом – от необхватных деревьев и острых скал до поразительно голубого неба с белыми вершинами гор.

Да, конечно, однажды он уже проделал этот путь, но тогда ему было всего восемнадцать. Он не мог чувствовать себя так, словно возвращается домой после долгого путешествия или пробуждается от сна.

Кроме того, тогда было лето, напомнил он себе; вершины гор покрывал снег, но сами горы зеленели от сосен и елей, поднимавшихся вверх по склонам, и были похожи на добродушных великанов, а не на холодных и гордых королей, властвующих над долинами.

Ной готовился к этой поездке, изучал фотографии, брошюры, путеводители, но заранее знал, что они не смогут подготовить его к контрасту молчаливого дремучего леса и диких горных пиков.

Поворот на «Риверс-Энд» остался позади, но он продолжал подниматься вверх. Время у него было. Если он захочет, то спустится в долину, в тропический лес и приступит к работе через несколько часов.

Снова приходилось выбирать. Он затормозил, вылез и остановился рядом с машиной. Воздух был холодным и чистым. Ной выдохнул облачко пара, вдохнул и ощутил, что в горло вонзились крошечные ледяные иголки. Казалось, что перед ним раскинулся весь мир – поля, долины, холмы и леса, яркая лента реки и отражающие солнце озера.

Ной потерял час с лишним, но все равно прибыл на базу отдыха в три часа дня. Он ехал все по тому же ухабистому проселку и видел впереди камень, дерево, черепичную крышу и блеск окон базы.

Он уже готов был сказать себе, что здесь все осталось по-прежнему, но вдруг заметил постройку, приютившуюся среди деревьев. Она казалась зеркальной копией базы, но была намного меньше и новее.

Деревянная вывеска над двойной дверью гласила: «НАТУРАЛИСТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР „РИВЕРС-ЭНД“. К домику вели две тропы – одна от подъездной аллеи, другая от базы. Казалось, полевым цветам и папоротнику позволялось здесь расти как попало, но чутье опытного садовника подсказало Ною, что тут не обошлось без человеческой руки, поддерживавшей естественное равновесие.

«Руки Оливии», – подумал он и почувствовал непривычный прилив тепла и гордости.

Конечно, ландшафт был искусственным; но она сделала все, чтобы он казался таким же естественным, как деревья.

Ной припарковался, отметив изрядное количество машин на стоянке. Здесь было значительно теплее, чем наверху. Достаточно тепло, чтобы в длинных глиняных вазонах, обрамлявших вход, росли анютины глазки и пурпурные сальвии.

Он надел на плечи рюкзак, взял в руку единственный чемодан и начал запирать машину, когда со стороны базы вприпрыжку прибежала собака и вдруг улыбнулась ему.

Ной не мог подобрать другого слова для характеристики ее морды. Язык был высунут, а в глазах читалось безошибочно узнаваемое удовольствие.

– Привет, парень.

Приняв это за приглашение, большой желтый Лабрадор прогарцевал через стоянку, прижался к ногам Ноя и подал лапу.

– Дружище, ты из комиссии по торжественной встрече? – Ной чинно поздоровался с Лабрадором и склонил голову набок. – Точнее, подружка. Твое имя, случайно, не Ширли?

Услышав это слово, собака весело тявкнула и побежала ко входу, словно говоря: «Давай за мной!»

Обрадованный, Ной испытал легкую досаду, когда собака не вошла вслед за ним.

Никаких особых изменений в холле не было. Разве что часть мебели сменила другая и стены были выкрашены в более сочный желтый цвет. Но все вокруг дышало тем же гостеприимством и уютом, что и сто лет назад.

Он зарегистрировался у дружелюбного служащего, заверил его, что донесет вещи сам, взял ключ и брошюру, поднялся по двум коротким лестничным пролетам и пошел по коридору направо.

Хотя Ной не был склонен к роскоши, он заказал люкс, потому что не любил работать в спальне. Номер оказался меньше, чем тот, в котором он останавливался с родителями, но ни в коем случае не был тесным. Ной посмотрел в окно и обрадовался тому, что оно выходит не на автостоянку.

Он подумал о душе (как-никак он выехал в шесть утра) и одновременно о пиве, которое можно было купить в баре. После недолгого раздумья он решил сначала сделать первое, а потом сбегать за вторым.

Он сбросил одежду на пол и поколдовал над душем, регулируя воду. Оказавшись под сильной и горячей струей, Ной застонал от удовольствия.

«Правильное решение, Брэди, – подумал он, подставляя воде макушку. – А после пива можно будет прогуляться и осмотреть окрестности. Посмотреть на хозяев со стороны и по их разговорам со служащими и постояльцами решить, к кому из Макбрайдов подойти первым».

Кроме того, ему хотелось зайти в натуралистический центр, найти Оливию и глянуть на нее. Хотя бы на минутку.

«Нет, сделаю это завтра, – решил Ной. – Когда приду в себя и хорошенько высплюсь».

Он вытерся, натянул джинсы и начал тщательно выбирать рубашку, когда кто-то решительно постучал в дверь. Ной быстро схватил рубашку и пошел открывать. Он узнал ее сразу. Позже его удивило, почему это узнавание было таким быстрым и безошибочным. Она заметно изменилась.

Черты ее лица стали более тонкими и острыми. Рот затвердел, и хотя полные губы были так же не накрашены, как шесть лет назад, они не были ошеломляюще невинными, как прежде. Это заставило его испытать острую досаду и разочарование. Если бы Ной не испытал смешного и совершенно неожиданного прилива радости, он бы обратил внимание на отсутствие гостеприимной улыбки.

Ее волосы потемнели и напоминали карамель, которой мать Майка неизменно поливала яблочный торт, который пекла на святки. Кроме того, она постриглась. Остригла свои великолепные волосы. Как ни странно, это ей шло. Любой другой женщине прямая короткая стрижка и челка придали бы вид феи. Но в высокой, стройной девушке, остановившейся на пороге, не было ничего сказочного.

Она пахла листвой и держала в руках керамическую вазу со свежими фруктами.

Ной расплылся, как деревенский дурачок, и не нашел ничего лучшего, чем сказать:

– Привет.

– С приездом в «Риверс-Энд». – Она ткнула вазу ему в живот, причем с такой силой, что заставила хрюкнуть.

– Гм-м… спасибо.

Она стремительно шагнула в комнату, заставив Ноя невольно попятиться. Когда Оливия захлопнула за собой дверь, он поднял брови.

– Ты пришла с фруктами? И все же твое гостеприимство сильно уступает калифорнийскому.

– Я вижу, у тебя хватило наглости прокрасться сюда.

«О'кей», – подумал он. Что ж, было заранее ясно, что на дружескую встречу рассчитывать не приходится.

– Ты совершенно права. Не знаю, о чем я думал, когда заранее заказал номер по телефону и зарегистрировался у вашего администратора. – Он поставил вазу на стол и потер живот. – Послушай, подожди минутку…

– Минутку подожду. – Она ткнула его пальцем в грудь. – Подожду, а потом ты соберешь свои манатки и уберешься обратно в Лос-Анджелес. Ты не имеешь права приезжать сюда.

– Еще чего! Это гостиница. – Он поднял руку. – И будь добра больше не прикасаться ко мне.

– Я велела тебе держаться от меня подальше.

– Именно это я делал, черт побери! – Огонь, вспыхнувший в ее глазах, заставил Ноя прищуриться. – Лив, предупреждаю, не вздумай меня ударить. Я по горло сыт женскими колотушками. Либо мы сядем и все обсудим, как разумные, взрослые люди, либо будем стоять и рычать друг на друга.

– Мне нечего с тобой обсуждать. Я еще раз говорю тебе: убирайся отсюда и оставь нас в покое.

– Не выйдет. – Решив сменить тактику, он сел, вытянул ноги, взял из вазы яблоко и надкусил его. – Оливия, я никуда не уеду. От тебя не убудет, если ты поговоришь со мной.

– Я имею право на уединение.

– Конечно, имеешь. В том-то и дело. Ты скажешь мне только то, что захочешь сама. – Он откусил еще кусок и взмахнул яблоком. – Мы могли бы начать с чего-нибудь попроще. Например, что ты делала последние шесть лет.

«Наглый, самодовольный сукин сын», – резко повернувшись, подумала она. Дьявольщина, он выглядел так же, совершенно так же, как прежде. Те же выгоревшие на солнце, растрепанные ветром светлые волосы, те же полные, решительные губы, те же правильные черты лица…

– Если бы ты хоть чуть-чуть напоминал своего отца, то уважал бы память моей матери.

Это оскорбление попало в цель и разбередило старую рану. Ной крутил в руке яблоко и изучал его до тех пор, пока не почувствовал, что может говорить спокойно.

– Однажды ты уже сравнивала меня с моим отцом. – Он поднял взгляд, твердый, как гранит. – Пожалуйста, больше не делай этого.

Оливия сунула руки в карманы и оглянулась, бросив на него испепеляющий взгляд.

– Тебя не волнует, что я о тебе думаю.

– Ты не знаешь, что меня волнует.

– Знаю. Деньги. За эту книгу тебе отвалят изрядную сумму, не так ли? А потом ты будешь выступать на всех ток-шоу, пыжиться и рассказывать о себе и тех ценных открытиях, которые ты сделал, изучая материалы по делу о том, как мой отец зарезал мою мать.

– А ты не хочешь ничего знать об этом? – Он говорил спокойно и смотрел в эти поразительные глаза, где гнев сменялся болью, а боль гневом.

– Я знаю почему, но это ничего не меняет. Уезжай, Ной. Уезжай и напиши книгу о какой-нибудь другой трагедии.

– Лив, – окликнул он, когда девушка шагнула к двери. – Я не уеду. Во всяком случае сейчас.

Она не остановилась, не оглянулась, но хлопнула дверью так сильно, что со стен чуть не попадали картины. Ной продолжал вертеть яблоко.

– Приятная была встреча, – пробормотал он и решил, что заслужил лишнюю бутылку пива.

Она спустилась по черному ходу, избегая вестибюля и людей, которые могли бы попасться навстречу. Быстро прошла через кухню, только покачав головой, когда кто-то окликнул ее по имени. Нужно было выбраться отсюда и идти до тех пор, пока она не справится со страшной тяжестью в груди и шумом крови в ушах.

Оливия боролась с желанием броситься бежать и пыталась справиться с терзавшим ее страхом. Она быстро вошла в лес и углубилась в него. Однако дыхание не успокаивалось, ноги продолжали дрожать.

Оказавшись достаточно далеко, чтобы не наткнуться на какого-нибудь туриста, она села на землю и прижалась лбом к коленям.

Господи, какая же она дура! Она знала, что Ной приедет. Джейми говорила о его приезде и о том, что он собирается делать. Говорила, что она решила помочь ему в работе над книгой.

После чего они поссорились. Насколько помнила Оливия, впервые в жизни.

Ной Брэди и его книга уже осложнили жизнь ее семье.

Но ей следовало подготовиться к встрече с ним. Справиться с собой. Она больше не была той наивной, чувствительной девочкой, которая без памяти влюбилась в него.

Оливия не ожидала взрыва чувств, охвативших ее в тот момент, когда он открыл дверь и улыбнулся ей. Абсолютно так же, как шесть лет назад. Не ожидала, что после стольких лет и попыток залечить рану ее сердце снова не выдержит.

С гневом легче справиться, чем с болью.

И все же она обошлась с ним дурно.

Она следила за его приездом. Когда Ной зарегистрировался и поднялся наверх, она пообещала себе, что подождет, пока он расположится в своем номере. Тогда можно будет поговорить с ним с глазу на глаз и спокойно, разумно объяснить, почему она возражает против книги.

В конце концов, он был сыном Фрэнка Брэди. А Фрэнк – одним из немногих людей, которые пользовались ее абсолютным доверием.

Она сама наполнила вазу фруктами и заранее решила, что и как сказать.

«Ной, добро пожаловать в „Риверс-Энд“. Рада снова видеть тебя. Можно войти на минутку?»

Спокойно, здраво, разумно. Но пока Оливия шла по коридору, в ее душу закрался страх, и она использовала гнев как оружие, чтобы справиться с ним.

А потом Ной открыл дверь и улыбнулся ей. «Улыбнулся радостно, как будто никогда не было ни измены, ни предательства», – подумала она, повернув голову и положив щеку на поднятые колени.

Он был таким красивым, таким обаятельным. Волосы, темные и влажные после душа, зеленые глаза цвета мха, горящие от удовольствия… Поразительнее всего, что ей захотелось улыбнуться в ответ.

Поэтому она и набросилась на него. Был ли у нее выбор? Конечно, был. Убедить не писать книгу. Припугнуть. Вместо этого она сделала все, чтобы Ной встал на дыбы.

Она хотела быть одна. Хотела защитить свой мир и остаться в нем.

Почему Сэм Тэннер связался с Ноем? Нет! Оливия крепко зажмурилась. Она не хочет думать об этом. Не хочет знать об этом человеке. Она заперла душу на ключ. Так же, как сделала бабушка, которая заперла свои воспоминания в сундук, стоявший на чердаке.

На это ушли годы. Годы тайных походов на чердак, годы кошмаров и болезненных, вызывавших чувство вины поисков каждого крошечного упоминания о родителях.

А найдя все, что удалось, она избавилась от прошлого и сосредоточилась на настоящем и будущем. Успокоилась, нашла удовлетворение в работе и начала управлять собственной жизнью.

Теперь все это оказалось под угрозой. Потому что Сэм Тэннер выходит из тюрьмы, а Ной Брэди пишет книгу. Отмахнуться от этих фактов было невозможно.

Она подняла глаза и увидела, что по тропинке несется Лабрадор. Приветствие приняло форму восторженного танца и множества влажных поцелуев, от которых Оливия растаяла и волей-неволей рассмеялась.

– Я всегда могу рассчитывать на тебя, правда? – Она уткнулась носом в шею Ширли, а потом поднялась. – Пойдем домой, моя девочка. Пойдем домой, а там подумаем. Утро вечера мудренее.

Еда была отменная. Ной мысленно высоко оценил качество кухни Макбрайдов. Особенно после того, как во время завтрака совершил два рейса к шведскому столу. Обслуживание было под стать еде – теплое, дружелюбное, быстрое и ненавязчивое.

Кровать была удобная, и при желании Ной мог бы валяться и смотреть видео, выбрав что-нибудь по вкусу из солидного списка картин.

Ведь он много работал и теперь вполне заслужил отдых.

«Увы, – подумал он, глядя в окно столовой на проливной дождь, – погода не соответствует всему остальному».

Брошюры заранее предупреждали, что весной здесь дождливо. Но жаловаться не приходилось: зрелище было весьма живописное. Жителю прокаленной солнцем южной Калифорнии серо-зеленые тени и стена дождя должны были казаться неотразимыми. Ной мог бы натянуть непромокаемый костюм и взять напрокат велосипед, но сидеть в уютной комнате и смотреть наружу было намного приятнее.

Он уже заглянул в оздоровительный клуб и обнаружил, что за прошедшие годы там многое изменилось. Так, появился бассейн с подогревом. Ной подумал и отказался от мысли поплавать. Рассчитывать, что он будет там один, не приходилось, а лицезрение счастливых семей, плещущихся в воде и перекликающихся друг с другом, не входило в его планы.

Можно было сделать массаж или сходить в библиотеку, которую он навестил накануне вечером и остался весьма доволен как фондами, так и приемом.

Или заняться тем, ради чего он приехал. Начать повсюду совать нос.

Можно было найти Оливию и еще раз сцепиться с ней.

Зычный мужской смех заставил его поднять глаза и прищуриться при виде мужчины во фланелевой рубашке и рабочих брюках. Он шел по залу, останавливаясь у столиков тех, кто, как и сам Ной, смаковал последнюю чашку кофе.

Пышные седые волосы мужчины отражали свет люстры, брови были удивительно черными, и хотя Ной не мог видеть этого, он был уверен, что у него те же самые золотисто-карие глаза, что у его дочери и внучки. Старик был стройным, гибким и имел внешность человека, не привыкшего сидеть в четырех стенах.

Роб Макбрайд, подумал Ной и решил, что смакование кофе и наблюдение за дождем – самый лучший способ провести утро.

Он откинулся на спинку стула и подождал своей очереди.

Вскоре Роб подошел к его столику и улыбнулся.

– Чудесный денек, не правда ли?

– Для уток, – сказал Ной, поскольку это разумелось само собой. Наградой ему стал басовитый смешок.

– Мы существуем только благодаря этому дождю. Надеюсь, вы не разочарованы.

– Ничуть. Это замечательное место. Вы кое-что переменили с тех пор, как я был здесь в последний раз, но сумели сохранить главное.

– Так вы уже бывали у нас?

– Очень давно. – Ной протянул руку. – Мистер Макбрайд, меня зовут Ной Брэди.

– Добро пожаловать. С возвращением.

Ной следил за Робом, но понял, что его не узнали.

– Спасибо. Я был здесь с родителями лет двенадцать назад. С Фрэнком и Селией Брэди.

– Мы всегда рады представителям нового поколения… – Внезапно старик осекся, и в его глазах засветилась тихая печаль. – Фрэнк Брэди? Ваш отец?

– Да.

Роб посмотрел в окно, за которым шел дождь.

– Давно я не слышал этого имени. Очень давно.

– Мистер Макбрайд, если вы присядете, я расскажу, зачем приехал.

Роб повернулся и посмотрел Ною в глаза.

– Догадываюсь, что по делу, верно? Хейли! – окликнул он официантку, убиравшую соседний столик. – Принеси нам по чашечке кофе.

Он сел и положил на стол худые, жилистые руки, говорившие о возрасте куда красноречивее, чем лицо. Какая-то часть нашего тела всегда отмечает время особенно точно, подумал

Ной.

– Как поживает ваш отец?

– Спасибо, хорошо. Недавно вышел на пенсию, какое-то время ужасно раздражал мою мать, а потом нашел себе дело и перестал ее изводить.

Роб кивнул, благодарный Ною за то, что тот начал светскую беседу. Это облегчало дело.

– Мужчина не должен искать себе новое дело. От этого быстрее стареют. База, лагерь, люди, которые приезжают и уезжают, – вот что позволяет мне держать себя в форме. Конечно, сейчас большую часть повседневной работы делают управляющие, но я все еще держу руку на пульсе событий.

– Вы можете гордиться своей базой. Я почувствовал себя как дома, едва открыл дверь. – «За исключением одного маленького инцидента с вашей внучкой», – подумал Ной, но решил, что упоминать об этом будет невежливо.

Хейли подошла с кофейником и наполнила две чашки.

– И что же, вы пошли по стопам отца? – спросил Роб.

– Нет. Я писатель.

– Серьезно? – Лицо Роба прояснилось. – Нет ничего лучше хорошей книги. И о чем же вы пишете?

– Документальные книги. О настоящих, а не выдуманных преступлениях. – Он сделал паузу и увидел, что лицо Роба стало тревожным. – В настоящее время я пишу книгу о том, что случилось с вашей дочерью.

Роб поднял чашку и сделал глоток. Когда он заговорил, в его голосе слышалась усталость.

– С тех пор прошло двадцать лет. Разве не все уже сказано?

– Не думаю. Я интересуюсь этим делом с детства. Меня потрясло то впечатление, которое оно оказало на моего отца.

Он сделал паузу, подбирая нужные слова, а потом решил быть максимально честным.

– В каком-то смысле можно сказать, что я давно собирался написать об этом. Не знал, как к этому подойти, но знал, что напишу, когда наступит время. Это время наступило несколько недель назад, когда ко мне обратился Сэм Тэннер.

– Тэннер. Почему он не дает ей покоя?

– Он хочет рассказать свою историю.

– А вы думаете, он расскажет вам правду? – с горечью спросил 'Роб. – Думаете, что человек, который убил мою дочь, разрезай ее на куски, способен сказать правду?

– Не знаю. Но могу вас заверить, что я способен отличить правду от лжи. Я не хочу, чтобы эта книга была написана от лица Тэннера. Не хочу просто запечатлеть на бумаге его изложение событий. Я собираюсь поговорить со всеми, кто был участником этой истории или имел к ней отношение. Я уже начал работу. Поэтому и приехал. Чтобы понять и изложить вашу точку зрения, мистер Макбрайд.

– Джулия была самым ярким лучом в моей жизни, а он погасил его. Воспользовался ее любовью, превратил любовь в оружие и убил ее этим оружием. Какой еще может быть моя точка зрения?

– Вы знали ее как никто другой. Вы знаете их обоих как никто другой. Это очень важно.

Роб поднял руки и потер лицо ладонями.

– Ной, вы представляете себе, сколько людей обращалось к нам в первые два года после смерти Джулии? С просьбой дать интервью, разрешить написать книгу, снять картину или документальный фильм?

– Могу себе представить. Я знаю, что вы всем отказали.

– Всем, – подтвердил Роб. – Нам предлагали огромные деньги, соблазняли, грозили. Но ответ был один и тот же: нет. Почему вы думаете, что сейчас, после стольких лет, я скажу вам «да»?

– Потому что я не предлагаю вам денег, не грожу и обещаю только одно: рассказать правду и тем самым воздать должное вашей дочери…

– Может быть, – спустя мгновение сказал Роб. – Я верю, что вы попытаетесь рассказать правду. Но Джулии нет, а я должен думать о тех членах моей семьи, кто остался.

– Неужели им будет легче, если я напишу книгу без их участия?

– Не знаю. Рана зарубцевалась, однако все еще болит. Было время, когда мне хотелось что-то сказать, но оно прошло. – Макбрайд протяжно вздохнул. – Честно говоря, какая-то часть моей души не хочет, чтобы Джулию забыли. Чтобы забыли, что с ней случилось.

– Я не забыл. – Ной подождал, пока Роб поднимет глаза. – Расскажите мне то, что хотите вспомнить.

Глава 18

Натуралистический центр был детищем Оливии. Ей принадлежала идея его создания и ее осуществление.

Она настояла на том, что использует для этого деньги, полученные в наследство от матери, и в двадцать один год, с дипломом в кармане пошла к поверенным и исполнила свою мечту.

Она присматривала здесь за всем, вплоть до маленького кинозала, где посетители могли посмотреть документальный фильм о местной флоре и фауне. Она лично выбирала каждый слайд и звуковое сопровождение для слайд-фильма, демонстрировавшегося в вестибюле, нанимала и обучала сотрудников, заказывала масштабный макет долины Кино и тропического леса и часто водила пешие экскурсии, которые предлагал центр.

Она никогда не испытывала такого удовлетворения, как в первый год открытия центра для посещений.

И не собиралась позволять Ною Брэди нарушить столь тщательно построенный ею мир.

Она вела по центру маленькую группу посетителей и рассказывала им о местных млекопитающих:

– Лось Рузвельта, или олимпийский лось, является самым крупным из вапити. Для больших стад лосей Рузвельта полуостров Олимпия является домом. Сохранением данной площади мы во многом обязаны именно этому местному животному. Именно стремление сохранить среду обитания и летние пастбища этих лосей заставило президента Теодора Рузвельта в последние дни его пребывания на посту подписать указ об объявлении горы Олимпес памятником природы федерального значения…

Она посмотрела на открывшуюся дверь и гут же занервничала.

Ной слегка поклонился ей и с улыбкой начал бродить по залу, оставляя за собой цепочку мокрых следов. Гордость заставила Оливию продолжить лекцию и перейти от лося Рузвельта к чернохвостому оленю, а от оленя к кунице. Но когда она заговорила о бобрах, в мозгу вспыхнуло воспоминание о том, как они с Ноем сидели на берегу реки, и Оливия жестом попросила продолжить лекцию сотрудницу центра.

Ей хотелось немедленно запереться в своем кабинете. Работы с бумагами хватало всегда, и предлог был бы вполне правдоподобным, но она знала, что это выглядело бы трусостью. Хуже того, это и было бы трусостью. Поэтому Оливия подошла и встала рядом с Ноем, который как зачарованный рассматривал один из увеличенных слайдов.

– Это ведь землеройка!

– Странствующая землеройка вполне обычна в этом регионе.

– Похоже, я знаком только с городскими землеройками.

– Не смешно.

– Ага, но надо же с чего-то начать. Лив, ты проделала здесь гигантскую работу. Я знал, что так и будет.

– Серьезно? Мне и в голову не приходило, что ты обращал внимание на мои усилия, – Я обращал внимание на все, что связано с тобой. На все, Оливия.

Она умолкла и опустила глаза.

– Я все равно не отступлюсь.

– Вот и ладно. Тогда останемся здесь. – Он подошел к следующему слайду и начал рассматривать изображение западной большеухой летучей мыши, показавшейся ему чрезвычайно уродливым созданием. – Хочешь показать мне что-нибудь?

– Тебе же плевать на естествознание, так зачем понапрасну тратить время друг друга?

– Извини, но ты говоришь с человеком, который вырос на песнях китов и криках пеликанов. Я – действительный член «Гринпис», Общества охраны природы и Всемирной федерации содействия диким животным. Каждый год получаю их календари.

Оливии хотелось улыбнуться, но она вздохнула.

– Документальный фильм продолжительностью полчаса демонстрируют каждый час. Через десять минут начнется очередной сеанс. В кинозал можно пройти через эту дверь слева.

– А там продают воздушную кукурузу?

На сей раз Оливия едва не улыбнулась и была вынуждена отвернуться.

– Я занята.

– Неправда. – Ной взял ее за руку и слегка сжал, от всей души надеясь, что Оливия не сочтет этот жест угрожающим. – А если даже и правда, несколько минут ничего не изменят.

– Я не собираюсь говорить с тобой о моей семье.

– О'кей, давай поговорим о чем-нибудь другом. Как это пришло тебе в голову? Я имею в виду дизайн. – Он сделал жест свободной рукой. – Ни одной мелочи не упущено, и все выглядит куда интереснее, чем в большинстве музеев, по которым меня таскала мать, пока я не начал брыкаться.

– Я натуралист. И живу здесь.

– Брось, Лив. Дело не только в этом. Ты что, изучала дизайн?

– Нет, не изучала. Просто я так представляла себе центр.

– Что ж, у тебя получилось. Во всяком случае, здесь ничто не напугает маленького ребенка, никто не читает скучных лекций и не демонстрирует графиков, вызывающих мигрень у родителей. Просторно, красиво… А что там?

Он миновал столик, на котором были тщательно разложены выставленные на продажу брошюры и открытки, и вышел в широкий проем.

– Ого! Вот здорово! – В центре зала, уставленного витринами и слайдами с изображением местных растений и животных, находился макет долины. – С высоты птичьего полета, – сказал Ной, наклоняясь над ним. – А вот мы! База отдыха, центр. – Он постучал пальцем по защитному стеклянному колпаку. – А вот маршрут вдоль реки, по которому мы шли в тот день, верно? И даже бобровая плотина есть. Слушай, а где же дом твоих дедушки с бабушкой? Почему его здесь нет?

– Потому что это частное владение. Он выпрямился и посмотрел ей в глаза.

– Лив, ты по-прежнему живешь под стеклянным колпаком, где никто не может тебя достать?

– Я живу именно там, где хочу.

– Моя книга не изменит этого. Она может сделать только одно: прогнать тени, которые все еще висят над тем, что случилось в тот вечер. У меня есть возможность рассказать правду. Всю правду. Сэм Тэннер заговорил, впервые со времени суда, а умирающий человек часто стремится перед концом облегчить свою совесть.

– Умирающий?

– Опухоль… – начал Ной и вдруг с нарастающей тревогой заметил, что ее лицо побелело. – Извини. Я думал, ты уже знаешь.

У нее тут же распухло горло. Во всяком случае, слова вырывались из него с трудом.

– Ты сказал, он умирает?

– У него рак мозга; осталось всего несколько месяцев. Пойдем. Тебе нужно сесть.

Он взял Оливию за локоть, но она вырвала руку.

– Не прикасайся ко мне! – Она повернулась и шагнула к проходу.

Ной готов был отпустить ее и уже открыл рот, чтобы сказать это. Но глаза Оливии остекленели. Он чертыхнулся себе под нос и пошел следом.

Она шагала размашистой, целеустремленной походкой человека, который не остановится ни перед какими препятствиями на пути к финишной прямой. Придется запомнить это, если он когда-нибудь решится встать на ее пути…

И все же Оливия едва не застала его врасплох. Она прошла мимо кинозала, свернула в кабинет и резко захлопнула за собой дверь.

Слава богу, что Ной успел удержать дверь, иначе он врезался бы в нее физиономией.

– Это служебное помещение. Посторонним вход воспрещен. – «Наглая ложь», – подумала Оливия, но ничего другого ей в голову не пришло. – Марш отсюда.

– Сядь. – Казалось, Ной все же решил встать на ее пути, потому он снова взял ее за руку, провел мимо письменного стола и усадил в кресло. Кабинет был маленьким, обстановка его была тщательно продумана и идеально отражала личность его хозяйки.

– Извини. – Он продолжал держать Оливию за руку, но никто из них уже не обращал на это внимания. – Я не знал. Думал, что Джейми уже сказала тебе об этом.

– Не сказала. Но это не имеет значения.

– Конечно, имеет. Дать тебе воды или чего-нибудь еще? – Он обвел кабинет глазами, ища холодильник или графин. Нужно было что-то делать.

– Ничего мне не нужно. Я в полном порядке. – Оливия опустила глаза и увидела, что их пальцы переплелись. Сгорая от смущения, она освободила руку. – Ради бога, встань. Не хватало, чтобы кто-нибудь вошел и увидел, что ты стоишь передо мной на коленях.

– Я и не думал вставать перед тобой на колени. – Все же он выпрямился и присел на уголок стола.

Изменилась не только ее прическа. Эта Оливия была намного более жесткой и колючей, чем застенчивая студентка колледжа, которая свела его с ума.

– Но ведь Джейми сказала, что я хочу поговорить с тобой, верно?

– Да.

– Тогда почему она не сказала тебе, что Сэм умирает?

– Мы поссорились. – Оливия откинулась на спинку кресла. В голове шумело. Она чувствовала усталость. – Мы никогда не ссорились, и произошло это только из-за тебя и твоей книги. Если она и собиралась об этом сказать, то не успела.

– Перед смертью он хочет рассказать свою историю. Если Сэм этого не сделает, она умрет вместе с ним. Ты хочешь этого?

Желание, которое она отчаянно пыталась скрыть, пробивалось наружу зубами и когтями.

– Какая разница, хочу я этого или нет, если ты все равно настоишь на своем. Ты всегда хотел написать эту книгу.

– Да, хотел. И на этот раз говорю тебе об этом прямо, ничего не скрывая. Именно так я должен был поступить с самого начала.

– Я уже сказала, что не хочу об этом слышать, – отрезала она так же решительно, как недавно захлопнула за собой дверь. – Ты хочешь написать книгу. А он хочет очиститься перед смертью. Но чего он ищет? Прощения? Искупления грехов?

– Может быть, понимания. Думаю, он сам пытается понять, как это случилось. Лив, я хочу, чтобы ты приняла в этом участие. Все, с кем я уже разговаривал, являются частями этой головоломки, но ключ к ней – ты. Твой дед говорит, что у тебя фотографическая память. Это правда?

– Да, – рассеянно ответила она. – Я вижу слова. Это… Мой дед? – Оливия вскочила. – Ты говорил с дедом?

– Только что. За завтраком.

– Отстань от него!

– Он сам подошел к моему столику. Судя по тому, что я заметил, у него есть привычка разговаривать с гостями. Я сказал ему, кто я, и объяснил, зачем приехал. Если тебе не нравится его согласие поговорить со мной, предъявляй претензии ему.

– Ему за семьдесят. Ты не имеешь права подвергать его такому испытанию.

– Дай бог мне так выглядеть в семьдесят лет. Ради бога, я же не хватал его за горло и не тянул из него слова клещами! Мы побеседовали за чашечкой кофе. Потом он согласился подняться ко мне в номер и записать его интервью на диктофон. А когда закончили, он вовсе не выглядел расстроенным и разбитым. Наоборот, ожил. Лив, Сэм не единственный, кому хочется очиститься.

Пораженная до глубины души, Оливия нервно провела рукой по волосам.

– Он согласился? Он говорил с тобой? Что он сказал?

– О, нет. – Заинтригованный Ной изучал ее взглядом. – Так не пойдет. Я хочу, чтобы ты рассказывала то, что хочется тебе самой, а не излагала свое мнение о том, что сказали другие.

– Он никогда не говорит об этом.

«Что кроется под этим удивлением? – гадал Ной. – Боль?»

– Сегодня он это сделал и согласился дать еще одно интервью до моего отъезда.

– Что это? Я не понимаю, что происходит.

– Может быть, просто настало время. Почему бы не попробовать? Я расскажу тебе о своей беспутной и захватывающей жизни и изложу свои философские взгляды. А когда ты поймешь, какой я замечательный, тебе будет легче поделиться со мной своими воспоминаниями.

– Ты вовсе не такой замечательный, как тебе кажется.

– Ничего подобного. Слушай, давай пообедаем. «Это мы уже проходили…»

– Нет.

– О'кей. Слишком порывисто. Попробуем еще раз. Давай пообедаем.

На этот раз она наклонила голову и выждала целых пять секунд.

– Нет.

– Ладно. Раз так, мне придется заплатить. В ее глазах вспыхнул золотой блеск.

– Думаешь, мне нужны твои деньги? Думаешь, меня можно подкупить? Ах ты, сукин…

– Успокойся, я имел в виду вовсе не это. Просто мне придется нанять тебя. В вашем проспекте написано: «Платные экскурсии на велосипедах под руководством наших квалифицированных натуралистов». Квалифицированным натуралистом будешь ты. Порекомендуй мне какой-нибудь живописный маршрут на завтра.

– Забудь об этом.

– Дудки. Что сказано, то сказано. Я – богатый клиент. Ну что, посоветуешь маршрут или мне выбрать самому на авось?

– Ты хочешь в поход? – «Ну что ж, будет тебе поход, – подумала Оливия. – Надолго запомнишь…» – Ладно. Для этого мы и существуем. Подойди в регистратуру. Назови мое имя и приходи завтра к семи часам.

– К семи утра?

– Что, горожанин, боишься?

– Нет, просто уточняю. – Он встал со стола и оказался так близко, что обоим стало неуютно. От нее исходил знакомый запах. Несколько минут Ной не мог думать ни о чем другом.

От нее пахло по-прежнему.

Ной почувствовал тянущую, безошибочно узнаваемую боль в паху. И хотя велел себе не делать этого, посмотрел на ее губы. Взгляд был долгим. Слишком долгим.

– Гм-м… – В данных обстоятельствах его реакция была чертовски неуместной. – Ну что ж, тогда до утра.

– Прочитай путеводитель и оденься так, как нужно для похода.

– Я и так знаю, как одеваться, черт побери! – огрызнулся разозлившийся на самого себя Ной и ушел.

С ней он ощущал то чувство вины, то гнев. То защищался, то нападал. Какого черта его снова потянуло к ней? Это только усложнит его задачу.

В соответствии с инструкциями он пришел в регистратуру и назвал время. Служащая набрала информацию на клавиатуре и жизнерадостно улыбнулась.

– Могу я узнать ваше имя?

– Только инициалы, – услышал он собственный голос. – С.С.

«Сукин сын». Оливия поймет.

Оливия вошла через черный ход, чего обычно не делала. Следом за ней влетела мокрая собака. С первого взгляда было видно, что бабушка плакала. У Лив сжалось сердце.

Вэл настояла на том, что ужин будет готовить только она. С тех пор каждый день в шесть часов вечера ее можно было застать на кухне. Она вечно что-то размешивала, шинковала, а из кастрюль и глиняных горшков доносились всякие вкусные запахи. Попутно она смотрела телевизор, то и дело отпуская неодобрительные реплики вроде «не глотай гласные, дурень» или качая головой, потому что диктор не смог бы произнести «на дворе трава, на траве дрова» даже ради спасения своей бессмертной души.

Этот порядок был удобным и редко нарушался. Оливия приходила, выпивала бокал вина – раньше это было что-нибудь безалкогольное или сок, – садилась за стол, и они начинали беседовать.

Но сегодня вечером она пришла, продрогнув до костей. С плаща ручьями текла вода, и виновата в этом была бесцельная прогулка с Ширли. Экран маленького цветного телевизора не светился. Вэл что-то размешивала, но стояла к телевизору спиной и даже не обернулась, чтобы улыбнуться.

– Ливи, оставь собаку в прихожей.

Голос Вэл был хриплым, слегка надтреснутым.

– Иди, Ширли. Иди и ляг. – Оливия прогнала собаку в прихожую, где та хмуро улеглась рядом с изжеванным поводком.

Оливия налила два бокала вина, подошла к бабушке и поставила ее бокал на стол рядом с плитой.

– Я знаю, ты расстроена. Мне жаль, что так случилось.

– Не о чем говорить. На ужин будет мясной бульон с ячменной крупой. Могу добавить в него клецки.

Оливии хотелось кивнуть и дать всему идти своим чередом. Не выносить сор из избы. Но Ной был прав, по крайней мере, в одном. Похоже, время действительно настало.

– Бабушка, это уже случилось. Если мы будем молчать, от этого ничто не изменится.

– Тогда тем более нет смысла разговаривать. – Она потянулась за кастрюлей с уже готовым тестом и сослепу смахнула со стола бокал. Тот разбился, и на полу образовалась куча осколков, лежавших в луже кроваво-красного вина.

– О господи! Не могла придумать ничего лучше, как поставить бокал на край стола? Ты только посмотри на пол!

– Извини. Сейчас подмету. – Оливия пошла за веником и цыкнула на вскочившую собаку, которая была готова защитить женщин от грабителя. – Успокойся, Ширли. Это не выстрел, а всего лишь разбитый бокал.

Но когда Оливия вернулась, ей стало не до шуток. Бабушка стояла у стола. У нее тряслись плечи, а лицо было закрыто кухонным полотенцем.

– Ох, прости меня. Прости, бабушка! – Она бросила веник, подбежала к Вэл и крепко обняла ее.

– Я не хочу снова думать об этом. Не могу. Я просила Роба передать этому молодому человеку, чтобы он уехал. Собрал вещи и уехал. Но он не хочет. Говорит, что это будет неправильно и все равно ничего не изменит.

– Я заставлю его уехать. – Оливия прижалась губами к волосам Вэл. – Прогоню его.

– Нет, не поможет. Я знала это уже тогда, когда спорила с Робом. Это уже не остановишь. Мы не сумели остановить сплетни и публикации двадцать лет назад и не сумеем теперь. Но я не смогу снова пережить эту боль. У меня разорвется сердце.

Она сделала шаг назад и вытерла лицо.

– Не могу и не буду. Скажи ему, чтобы он не приходил сюда и не просил меня говорить. И я не хочу, чтобы это обсуждали в моем доме.

– Бабушка, он сюда не придет. Я позабочусь об этом.

– Я не должна была ругать тебя за бокал. Это просто стекло. – Вэл прижала пальцы к левому глазу, а потом к виску. – У меня болит голова, поэтому я и злюсь. Ливи, присмотри за клецками. Я приму аспирин и прилягу на несколько минут

– Ладно. Бабушка…

Вэл остановила ее взглядом.

– Ливи, свари клецки. Дедушка не любит, когда мы едим позже половины седьмого.

«Вот и все, – подумала Оливия… – Помалкивай в тряпочку. Говорить не о чем. Еще один сундук на чердаке». Но на этот раз замок защелкиваться не собирался.

Вскоре после девяти вечера, когда Ной размышлял, поработать ли еще пару часов или сделать перерыв и посмотреть видео, Майк посвистывая шел к дому Ноя на берегу моря.

Он собирался прийти раньше и полить цветы и деревья Ноя еще до наступления темноты, но то одно, то другое… Один из коллег пригласил его сыграть в «Смертельную битву». Компьютерная дуэль длилась два часа восемнадцать минут.

«Ничего, победа греет», – думал Майк. На радостях он позвонил Дори и спросил, не хочет ли она сходить с ним к Ною, прогуляться по берегу, понежиться в горячей ванне, а дальше… в общем, жизнь покажет.

Ной не стал бы возражать. А Майк отплатит ему добром: встанет пораньше и поухаживает за растениями.

Он зажег на крыльце свет и пошел на кухню посмотреть, нет ли у старины Ноя вина, которого можно было бы выпить после горячей ванны.

Он изучил этикетки и, доверяя вкусу друга, выбрал бутылку с французским названием. Поставил ее на стол, подумал, нужно ли открыть ее заблаговременно, пожал плечами и полез в холодильник. А вдруг у Ноя и закуска имеется?

Он все еще насвистывал, размышляя, на чем остановиться – то ли на пачке сыра «Бри», то ли на неказистом жареном цыпленке, – как вдруг почувствовал какое-то движение за своей спиной.

Он быстро выпрямился и ощутил обжигающую боль в виске Майк попятился и поднял руку к голове, недоумевая, как это он мог удариться о холодильник. Пальцы стали сразу липкими. Майк тупо смотрел на кровь, стекавшую с кончиков пальцев.

– Ох, дерьмо… – успел произнести он перед тем, как на него обрушился второй удар. Майк рухнул на колени и провалился во тьму.

Глава 19

Будильник прозвонил в шесть часов утра. Ной шлепнул по кнопке, открыл глаза и посмотрел в окно, шел дождь. Ной решил сделать то, что в такое дождливое утро сделал бы всякий нормальный человек. То есть уснуть снова.

Но несколько часов блаженного забытья не стоили фырканья и насмешливых комментариев, которые в этом случае непременно сделала бы Оливия. Как бы там ни было, Ной вылез из постели, побрел в душ, заставивший его слегка встряхнуться, вылез обратно и через несколько минут, окончательно стряхнув с себя сон, начал одеваться.

Ему казалось, что отправиться в лес под таким дождем может только сумасшедший. Он был уверен, что Оливия знала про дождь и нарочно организовала этот поход, чтобы отплатить ему за насмешки. Эта мысль не оставляла его, пока Ной спускался в холл, где он обнаружил небольшую группу людей, одетых по-походному.

Ной с изумлением заметил, что большинство туристов было в прекрасном настроении.

Оливию он увидел сразу же, как только вышел наружу. Она стояла в полумраке, дождь стучал по ее широкополой австралийской шляпе; у ног, обутых в ботинки, клубился туман. Она разговаривала с четверкой туристов.

Оливия кивнула Ною:

– Готов?

– Да, – вызывающим тоном ответил он.

– Сейчас проверим. – Она смерила его взглядом с головы до ног. – Ну что, герой, давно ты вынул эти ботинки из коробки?

Час назад, подумал Ной. А купил он их в Сан-Франциско.

– Я не ходил в походы несколько лет. Но если мы не собираемся совершать восхождение на Маттерхорн[8], я справлюсь. Я в форме.

– Форма, полученная в оздоровительном клубе. – Она потрогала пальцем его плоский живот. – Кстати, в неплохом. Но тут тебе не тренажеры. Где твоя фляжка?

Раздосадованный, Ной вытянул руку, сложил ладонь ковшиком и подставил ее под дождь. Оливия только покачала головой.

– Подожди минутку. – Она повернулась и вошла в вестибюль.

Оливия вернулась с пластиковой бутылкой на петле.

– Всегда надо брать с собой воду, – сказала Оливия и, к удивлению Ноя, начала прикреплять бутылку к его поясу.

– Спасибо.

Оливия едва заметно улыбнулась, пожала плечами, щелкнула пальцами, и собака, крутившаяся около Ноя, немедленно подбежала к хозяйке.

– Пошли.

Над землей курился туман, скользил между деревьями и окутывал побеги папоротника. По листьям монотонно стучал дождь. Когда они вошли в лес, стало темнее; полумрак давил так, словно имел вес, и превращал туман в призрачную реку.

– Боже, что за место… – Ной вдруг почувствовал себя маленьким и беззащитным. – Так и кажется, что вот-вот из тумана протянется когтистая лапа и схватит тебя за ногу. Успеешь издать только короткий крик, а потом… последний хрип.

– Ах, так ты слышал о Лесном Пожирателе?

– Брось.

– Исчезает примерно пятнадцать туристов в год. – Она дернула плечом, словно отгоняя от себя неприятную мысль. – Мы обычно не разглашаем эту информацию. Не хотим отпугивать посетителей.

– Отлично, – пробормотал Ной, но все же с опаской огляделся по сторонам. – Просто отлично.

Оливия вынула фонарик и посветила прямо перед собой. Луч разрезал полумрак, и вокруг заклубились причудливые тени.

Лекция началась. Ной вполуха прислушивался к словам Оливии. Голос у нее был чарующий и слегка хрипловатый. Она говорила ясным языком, доступным для дилетантов.

«Достаточно просто смотреть, – думал Ной. – Достаточно просто быть здесь, видеть силуэты, тени и ощущать непривычный, но чем-то приятный запах сырости или гниения». Ной все больше и больше ощущал какое-то необъяснимое колдовство окружающего мира. Природа ли так действовала на него, или это дождливое хмурое утро таило в себе неожиданную, незнакомую ему прежде прелесть, или так действовал на него чарующий голос Оливии?

Дождь и туман не мешали видеть спокойное зеленое сияние. В густых побегах папоротника и кочках, покрытых мхом, была заключена какая-то иная, нездешняя реальность. Все кругом сочилось влагой и мерцало.

Он услышал треск и поднял голову как раз вовремя: толстый сук рухнул сверху и с треском ударился о землю. Ной успел отступить в сторону в последнюю секунду.

– Синяя Борода, – с насмешливой улыбкой бросила Оливия.

Ной оглянулся на сук и решил, что тот действительно мог бы прихлопнуть его насмерть.

– Какое счастье, что мы не женаты, осталась бы ты вдовой.

– Иногда мох, обвивающий ветки, впитывает в себя слишком много воды и перегружает ветку. Сук не выдерживает тяжести и ломается. – Оливия вдруг резко остановилась и подняла руку. – Тише, – прошептала она и жестом велела Ною укрыться за толстым стволом ели.

– Что?

Она только покачала головой и прижала два пальца к губам Ноя, словно запечатывая их. «Что будет, если я поцелую их?» – подумал он. А потом услышал то, что заставило Оливию напрячься, а собаку задрожать.

Неожиданно для себя самого Ной покровительственным жестом положил руку на плечо девушки и сквозь деревья и переплетение лоз посмотрел туда, откуда доносились глухие, но мощные звуки.

Они появлялись из тьмы и рассекали реку тумана. Двенадцать… нет, пятнадцать, поправил себя Ной. Пятнадцать огромных лосей с рогами, как короны.

– А где же их дамы? – пробормотал он в пальцы Оливии, чем заслужил короткий гневный взгляд.

Один из рогачей издал низкий трубный рев, от которого затряслись деревья. Потом лоси двинулись в зеленую тень, и земля гудела в такт их шагам. Ною показалось, что он ощутил их запах. В этом запахе было что-то дикое и жутковатое, но они уже уходили, плавно скользя среди деревьев.

– Самки, – наконец ответила Оливия, – передвигаются стадами с более молодыми самцами. А старые самцы – которых мы только что видели – кочуют более мелкими стадами до конца лета. Осенью все ограничения снимаются, и они начинают бои друг с другом. Проигравший становится изгоем, а победитель – обладателем гарема.

– Гарема, вот как? – Он усмехнулся. – Забавно… Так это и есть лоси Рузвельта, о которых ты рассказывала вчера?

Если она и удивилась тому, что Ной слушал ее и даже что-то запомнил, то не подала виду.

– Да. Весной они часто проходят по этой тропе.

– Тогда я рад, что мы выбрали этот маршрут. Они огромные. Куда больше Бемби и его родичей.

– Бемби и его родичей ты сможешь увидеть тоже. В сезон кочевья их здесь много.

– Не сомневаюсь. А почему она не лает? И не бежит за ними? – спросил он, кладя руку на голову Ширли.

– Подчиняется инстинкту. Ты ведь у нас умница, правда? – Она наклонилась, потрепала собаку, а потом размотала прикрепленный к поясу поводок и прикрепила его к ошейнику.

– Зачем это?

– Мы выходим из владений Макбрайдов. На территории, принадлежащей правительству, собак следует держать на поводке. Нам это не по нраву, правда? – спросила она Ширли. – Но таковы правила. Или… – Она выпрямилась и посмотрела Ною в глаза. – Если с тебя достаточно, мы можем вернуться.

– Я думал, мы только начали.

– Тебе решать.

Они пошли дальше. Выбранная Оливией тропа становилась все круче. Освещение понемногу менялось и вскоре стало ярко-зеленым, посеребренным слабым солнечным светом, который пробивался сквозь небольшие пробелы в хвое. Между деревьями замелькали полевые цветы, создававшие яркий контраст со множеством оттенков зеленого.

– Это напоминает подводное плавание.

– Что именно?

– Подводное плавание с дыхательной трубкой, которым я занимался в Мексике, – пояснил Ной. – При известном навыке можно нырнуть глубоко и плыть под водой достаточно долго. Освещение непривычное – не зеленое, как здесь, а разное, потому что поверхность воды преломляет солнечные лучи. Все становится мягким, нежным и меняет форму. Ты когда-нибудь плавала с трубкой?

– Нет.

– Тебе бы понравилось.

– С чего ты взял?

– Ну… Ты сбрасываешь с себя привычные представления и оказываешься в чужом мире. Никогда не знаешь, что увидишь в следующий миг. Ты любишь сюрпризы?

– Вряд ли…

– Врушка, – улыбнулся он. – Все любят. Кроме того, ты натуралист. Может быть, жизнь моря не твой конек, но тебе бы понравилось. Пару лет назад мы с другом Майком провели две незабываемые недели в Косумеле.

– Занимаясь подводным плаванием?

– Ага. А чем ты занимаешься в последнее время?

– Вожу по лесу городских парней, не вызывающих у меня ничего, кроме злости.

– Я не злил тебя как минимум час. По секундомеру… Оп!

Вот оно.

– Что? – Сбитая с толку, Оливия обернулась.

– Ты улыбнулась. На этот раз не сумела сдержаться и улыбнулась мне. – Он прижал руку к сердцу. – Вот теперь я влюбился. Давай поженимся и заведем еще несколько лабрадоров.

Она фыркнула.

– Ну вот, ты опять разозлил меня. Засекай время.

– Нет, не разозлил. – Он зашагал с ней в ногу. Приноровиться к походке Оливии оказалось очень легко. – Лив, я снова начинаю нравиться тебе. Ты не можешь справиться с собой.

– Я могу быть терпимой, но от терпимости до симпатии очень далеко… Но вернемся к нашим баранам. Если ты посмотришь по сторонам, то увидишь кислицу, печеночник…

– Вот печеночника мне только и не хватало… Ты когда-нибудь ездила в Лос-Анджелес?

– Нет. – Она подняла глаза, но не осмелилась встретиться с ним взглядом. – Нет.

– Ты могла бы как-нибудь навестить тетю.

– Они приезжают сюда. Как минимум дважды в год.

– Должен тебе сказать, мне трудно представить Джейми бродящей по лесам. Она очень светская дама. Впрочем, раз она выросла здесь, ей легко здесь освоиться. А как себя здесь чувствует ее муж?

– Дядя Дэвид? Он любит ее настолько, чтобы приезжать и позволять моей бабушке таскать его ловить рыбу на озеро. Так ведется годами, хотя все давно знают, что он ненавидит рыбалку. Если очень не повезет, Дэвид действительно умудряется что-то поймать, и тогда ему приходится чистить рыбу. Как-то раз мы уговорили его пожить в палатке.

– Только один раз?

– Думаю, именно так тетя Джейми получила свое ожерелье с жемчугом и бриллиантами. Это был выкуп за то, что она больше никогда не заставит его спать в лесу. Ни сотового телефона, ни портативного компьютера, ни обслуживания в номере… – Она покосилась на Ноя. – Думаю, это относится и к тебе.

– Ну, я могу отказаться от сотового телефона когда угодно. У меня нет такой привычки. А ночевать под открытым небом мне приходилось достаточно.

– В палатке, разбитой на заднем дворе.

– И в лагере для бойскаутов.

Она снова весело засмеялась, сама не замечая этого.

– Ты никогда не был бойскаутом.

– Был. Правда, очень недолго, в блаженном возрасте шести с половиной лет. Но мне внушала отвращение форма. Особенно эти уродские панамы.

Ной слегка отклонялся от намеченной цели, но не хотел прерывать течение беседы. Все же ему удалось разговорить ее.

– А ты не была герлскаутом?

– Нет. Я всегда терпеть не могла ходить стадом.

– И не хотела носить их дурацкие тюбетейки.

– Это тоже сыграло роль. Как ботинки, не жмут?

– Нормально. Фирма есть фирма.

– Ты что-то запыхтел, герой.

– Я не пыхтел. Это Ширли. Слушай, почему я называю тебя по имени, а ты меня нет?

– Язык не слушается. – Она постучала пальцем по бутылке, болтавшейся на его поясе. – Попей. Смажь мышцы. Сейчас ты заметишь, что лозы дикого винограда стали выше, чем внизу. И что сквозь растительность просвечивает голая земля. Мы поднялись на сто пятьдесят метров.

Перед ним снова открылись дымящиеся пики, зеленые долины и небо цвета полированной стали. Дождь прекратился, но земля под ногами все еще была мокрой, а воздух имел такой же вкус, как и вода в бутылке.

– Как называется это место?

– Мы вышли на Тропу трех озер.

– Здесь не очень-то приветливо, верно?

– Да. Природа безжалостна.

– Странно… Мне казалось, что ты предпочитаешь ее людям.

– Так оно и есть. Ну что, отдышался?

– Я вовсе не запыхался. Ни капельки.

– Если мы перейдем мост, то окажемся на маршруте длиной еще в шесть километров и придем к озерам. Но можем и повернуть.

– Еще шесть километров я выдержу.

– Раз так, пошли.

Они прошли по мосту, переброшенному через Биг-Крик. Ной услышал грохот воды, почувствовал силу дувшего навстречу ветра и напрягся всем телом. Оливия шла впереди с таким видом, как будто они гуляли по бульвару Уилшир.

Ной готов был ее возненавидеть.

Еще через полтора километра Ноя подвели ноги. Пятки молили о пощаде. Оливия не удосужилась предупредить, что последний отрезок пойдет в гору. Он заскрежетал зубами, но не сбавил шагу.

Нужно было чем-то отвлечься от ощущений предавшего его тела. Он заставил себя думать о массаже, который закажет в ту же минуту, как только вернется. О близком ленче. Чем-то угостит его Оливия?

Краем глаза он уловил какое-то движение и поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть тень, шмыгнувшую через расступившиеся деревья.

– Что это было?

– Белка-летяга. Редкое зрелище для этого времени суток. Они ведут ночной образ жизни.

Пока они шли наверх, Ной почти забыл про ноющие мышцы. По земле и деревьям сновали бурундуки, весело треща и переругиваясь между собой. Ястреб, паривший у них над головой с гордо распростертыми крыльями, издал злобный крик, которому откликнулось несшееся отовсюду эхо. На земле лежало отливавшее угольным блеском перо ворона. Вдали показался клочок снега.

– Можем остановиться здесь. – Оливия скинула с плеч рюкзак, наклонилась, чтобы открыть его, и смерила Ноя задумчивым взглядом. – Не думала, что ты справишься с таким маршрутом и ни разу не захнычешь.

– Пару раз я готов был захныкать, но дело того стоило.

Он бросил восхищенный взгляд на три озера, каждое из которых напоминало старинное круглое зеркало. В их рябой поверхности отражались горы.

– Вот тебе премия за то, что не хныкал. Это фирменное блюдо моей бабушки. Мясной суп с ячменной крупой.

– Ух… Быка бы съел.

Она вынула из рюкзака маленькое одеяло.

– Подстели и садись. Быка здесь нет, но заморить червячка сможешь. А заодно забудешь про боль в ногах.

– Я прихватил кое-что из подаренных тобой фруктов. – Он улыбнулся и расправил одеяло. – На тот случай, если ты решила уморить меня с голоду.

– Нет, я решила бросить тебя в лесу и посмотреть, найдешь ли ты дорогу назад. Но мне нравятся твои родители. Не стану же я их расстраивать…

Ной подобрал ноги и принял у нее чашку кофе из термоса. Ему хотелось снять с Оливии шляпу и прикоснуться к ее чудесным волосам.

– Только родители? А я сам тебе не нравлюсь? Думаю, за эти годы ты могла бы сменить гнев на милость.

– Не было повода…

Он погладил по голове Ширли, которая подошла и понюхала чашку.

– А вот твоей собаке я нравлюсь.

– Это собака моего деда. И привыкла пить даже из туалета. Так что на ее вкус полагаться не приходится.

– Трудная ты женщина, Лив. Но кофе у тебя отличный. Если мы поженимся, ты будешь варить его каждое утро, а я за это буду обращаться с тобой, как с королевой.

– А если кофе будешь варить ты, а я буду обращаться с тобой, как с рабом?

– Если только ты не будешь меня связывать и предъявлять сексуальные требования. Видишь ли, недавно я дал обет целомудрия.

Она снова засмеялась и открыла второй термос.

– Со мной твоему обету ничто не грозит.

– Что ж, это снимает бремя с моей души. О боже, пахнет потрясающе.

– Моя бабушка – замечательная повариха. – Она наклонила термос с широким горлышком и наполнила бульонные чашки.

– Стало быть, я могу прийти к вам пообедать? Оливия уставилась на термос и завинтила крышку.

– Когда вчера вечером я пришла домой, она плакала. Дедушка сообщил ей, что ты здесь, объяснил, зачем ты приехал, и сказал, что уже разговаривал с тобой. Не знаю, о чем они говорили, но с тех пор они не сказали друг другу ни слова. И она плакала.

– Мне очень жаль.

– В самом деле? – Она подняла взгляд. Ной ожидал увидеть в ее глазах слезы, но они были сухими и жаркими. – Жаль, что ты снова причинил им боль, заставил поссориться людей, которые любят друг друга пятьдесят с лишним лет, и впутал меня в эту историю?

– Да. – Он прямо смотрел ей в глаза. – Жаль.

– Но ты все равно напишешь свою книгу.

– Да. – Ной поднял чашку. – Напишу. Дело зашло слишком далеко, чтобы отступать. И учти еще одно, Лив. Если я отступлюсь, Тэннер не откажется от своего замысла. Просто расскажет свою историю кому-нибудь другому. А этот другой едва ли будет о чем-нибудь жалеть. Едва ли будет соблюдать осторожность и заботиться о том чтобы все написанное им было правдой. Он не будет знаком с вашей семьей даже так шапочно, как я, и ваши чувства не будут иметь для него никакого значения.

– Стало быть, ты чувствуешь себя спасителем?

– Нет. – Ной дал ей излить свою горечь, хотя слегка поежился. – Я писатель. Причем хороший. Я не строю иллюзий, что эта книга сможет что-нибудь изменить, но надеюсь ответить на многие вопросы.

«Был ли он так уверен в себе раньше? – подумала Оливия. – Вряд ли. За последние шесть лет мы оба выросли».

– Слишком поздно для ответов.

– Не согласен. Не думаю, что ответы могут опоздать. Лив, выслушай меня. – Он снял шляпу и провел рукой по волосам. – Есть вещи, которых я не мог объяснить тебе раньше.

– Я уже сказала…

– Черт побери, дай мне закончить! Когда все это случилось, мне было десять лет. Я считал отца великим героем и считаю так до сих пор. И знал о его работе куда больше, чем положено знать десятилетнему парню. Во всяком случае, не только то, что он ловит преступников. Для меня имело значение то, как он это делает. Я был глазастым парнишкой. Когда он вернулся домой после убийства твоей матери, его нельзя было узнать – он постарел на десять лет. Иногда он приходил с работы усталым до полусмерти, но я никогда не видел его горя. И не смог этого забыть.

– Разве тебе безразлично, что ты снова воскрешаешь боль? – спросила Оливия.

– Нельзя воскресить то, что не умирало. А эта боль не умирала никогда. Ни для кого из вас… Я видел тебя по телевизору, – продолжил он. – Они показывали этот сюжет десятки раз. Ты выбежала из дома. Плакала и зажимала уши. Плакала навзрыд.

Она прекрасно помнила этот момент. При желании могла вспомнить его во всех подробностях. Но чаще вспоминала вопреки желанию.

– Ты хочешь сказать, что до сих пор жалеешь меня?

– Чтобы ты бросила эту жалость мне в лицо? – Ной покачал головой и, не сводя с нее глаз, начал размешивать бульон. Оливия больше не была испуганной и беззащитной маленькой девочкой. Она затвердела, а если в ближайшее время не вырвется из-под своего стеклянного колпака, то окончательно окостенеет. – Я не собираюсь делать этого. Не буду заставлять и подталкивать. Мы изложим это с твоей точки зрения.

– Не знаю, соглашусь я или нет, – после паузы сказала она. – Но и не подумаю говорить с тобой, пока ты не пообещаешь не трогать мою бабушку. Оставь ее в покое. Она не может этого вынести. Я не позволю тебе тревожить ее.

– Ладно. Ты хочешь, чтобы я подписался кровью?

– Не мешало бы. – Она ела только потому, что нужно было набраться сил для обратного пути. – Можешь не рассчитывать на мое доверие.

– Когда-то ты мне доверяла. И научишься доверять снова. Еще до того, как мы закончим все это.

– Ты поразительно самоуверен… Вон, смотри, на озере пара уток-арлекинов. В дальнем конце.

Ной поднял взгляд. Он уже привык к тому, что Оливия обращает его внимание на природу, когда хочет сменить тему.

– Я пробуду здесь неделю, – сказал он. – Мой домашний телефон есть у вас на регистрации у дежурного. Если ты не решишь этот вопрос до моего отъезда, то сможешь связаться со мной позже. Я сразу приеду.

– Я подумаю. – Она вынула из банки печенье и протянула Ширли. – А сейчас помолчи. Лучшее из всего, что здесь есть, – это тишина.

Довольный достигнутым, Ной занялся бульоном. Он хотел спросить, а нет ли здесь еще чего-нибудь хорошего, как вдруг откуда-то донесся страшный вопль. Ной едва не выронил чашку и тут же вскочил.

– Оставайся здесь, – приказал он. – Не сходи с места.

Оливия открыла рот и секунд пять не сводила с него широко открытых глаз. Когда Ной повернулся, готовый устремиться на крик, она с трудом поднялась на ноги.

– Постой. Подожди! – Дыхание со свистом вырывалось из ее груди. Она не знала, что делать – то ли вцепиться в него, то ли просто преградить дорогу. Наконец она схватила Ноя за рукав, дернула и едва удержалась на ногах, когда на нее наскочила Ширли, уверенная, что наконец-то началась игра.

– Кто-то попал в беду. – Вопль раздался снова, и Ной решительно отстранил ее. – Оставайся здесь, пока я не…

– Это сурок. – Она боролась со смехом. – Скорее всего, олимпийский.

– Это еще что за тварь?

Она сумела сделать серьезное лицо.

– Иначе называемый скалистым сурком, или свистуном. Впрочем, сигнал тревоги, который он издает, не является свистом, поскольку производится с помощью голосовых связок. Так что это не визг оскорбленной дамочки, а… смотри сам.

Все еще держа его за рукав, Оливия кивнула в сторону скал. На отрог неуклюже выбрались два грузных серо-бурых сурка. Один из них встал на задние лапы, понюхал воздух и подозрительно посмотрел на собаку и людей.

– Они только что пробудились от спячки. Обычно впадают в ступор в сентябре и не выходят на поверхность до мая. Чаще всего не удаляются от своих нор. И подают ранний сигнал опасности, потому что передвигаются медленнее своих врагов.

– Потрясающе… – Он повернулся и с прищуром посмотрел на Оливию.

– Ну, ты и смельчак. Я чувствовала себя в полной безопасности от ужасных сурков-мародеров.

– Ехидна! – Он поднес кулак к ее подбородку… и застыл на месте. В ее золотистых глазах светился смех, улыбающиеся губы были нежными и мягкими. На щеках играл румянец, а волосы трепал ветер.

Ной увидел, что ее глаза опасно потемнели. Так же, как несколько лет назад. Его пальцы сами собой разжались и мягко обхватили ее подбородок. Когда губы Ноя прижались к ее губам, в его мозгу что-то щелкнуло и внутренний голос крикнул: «Ошибка!» Но другая рука уже гладила ее волосы, а зубы покусывали полную нижнюю губу и не могли от нее оторваться.

Сначала Оливия дернулась, как будто прикосновение его губ ошеломило ее, а затем застыла на месте. Он ощущал трепет ее тела и тепло губ. Ной прижал Оливию к себе и снова поцеловал. Он сознавал, что с этой дороги ему уже не свернуть.

Оливия хотела оттолкнуть его, остановить в тот же миг, как только увидела желание в его глазах и почувствовала ответный жар в крови. Взрыв ответного чувства, вдруг вырвавшегося наружу, как струя гейзера, парализовал ее. Она продолжала стоять, держась за его рукав и ощущая звон в ушах. Она ждала большего, ждала так же, как когда-то. Точно так же…

Их обдувал ветер, проникал под куртки, вздыхал в деревьях, а она все еще не могла сдвинуться с места. Ни к нему, ни от него. Ни обнять, ни оттолкнуть.

Это ощущение собственной беспомощности привело ее в ужас.

– Оливия. – Он гладил ее лицо, как завороженный.

Оба они изменились, но вкус и нежность ее губ остались прежними. Как и их взаимная тяга друг к другу. Все как прежде.

Ной отстранился. Ему было нужно посмотреть на нее. Необходимо.

– Оливия… – снова прошептал он.

Тут она очнулась и нашла спасение в гневе.

– Опять? Этого не должно было случиться! Его голос был тихим и серьезным.

– Это уже случилось.

«Нет, – сказала она себе. – Ни за что».

– Все по схеме. Как и тогда. – Она отвернулась и наклонилась к одеялу, чтобы собрать рюкзак.

«По схеме? О чем это она?» У Ноя кружилась голова. Он не мог собраться с мыслями, но сделал шаг вперед и притянул Оливию к себе.

– Послушай…

– Убери руки. – Оливия отстранилась. – Думаешь, я не знаю, зачем ты это делаешь? Ты не смог убедить меня с помощью логики и поэтому решил добавить физические стимулы. В точности как прежде.

– Нет, не знаешь! – Проявив недюжинную силу, Ной удержал Оливию на месте, когда она попыталась вырваться. – На этот раз тебе не удастся все вывернуть наизнанку! Ты прекрасно знаешь, что я не стал бы заказывать эту чертову экскурсию на четыре часа, чтобы проявить свои чувства! Если бы я хотел наброситься на тебя, то сделал бы это в тихом, теплом месте, не натирая мозолей на ногах!

– Ты и набросился на меня, – ледяным тоном уточнила она.

– Я не собирался этого делать. Это случилось само собой. И ты не сопротивлялась. Так оно все и было! И ты должна признать это!

Они яростно смотрели друг на друга, пока Ширли не заскулила и не протиснулась между ними.

– Ладно. – Оливия решила отступить с достоинством. – Я признаю, что ты воспользовался моей минутной слабостью.

– Это не слабость, – пробормотал он и отпустил ее. – Сколько ты будешь заставлять меня расплачиваться за ошибку, сделанную шесть лет назад? Как по-твоему, я должен просить у тебя прощения?

– Мне не нужны извинения. Я хочу забыть об этом.

– Но ты не можешь. И я тоже. Хочешь знать, сколько раз я думал о тебе?

– Нет, – быстро сказала она. – Ной, если мы еще хотим иметь дело друг с другом, то давай говорить о том, что есть сейчас, а не о том, что было когда-то.

– Это способ Макбрайдов? Если с чем-то трудно иметь дело, это надо закопать? – Он тут же пожалел о своих словах. И не потому, что это было нечестно, а потому, что ее глаза тут же стали беззащитными и несчастными. – Лив, извини…

Ной потянулся к ней и чертыхнулся себе под нос, когда она рванулась в сторону.

– Извини, – сказал он более решительно. – Сорвалось с языка. Но не тебе одной было больно. В тот день ты изрезала мне душу в кровь. Так что, может быть, ты права. Может быть, лучше махнуть на прошлое рукой и начать все сначала.

Они молча собрали вещи, стараясь не касаться друг друга. Вернувшись в лес, Оливия снова взяла на себя обязанности гида, пресекая любые попытки заговорить о чем-то личном.

Ной понял, что она снова заперлась в своей стеклянной витрине. Оливия была внутри, и прикоснуться к ней было невозможно.

«Может быть, это и к лучшему», – подумал Ной. Он больше не хотел прикасаться к ней. Не мог рисковать. Хотя бы ради собственного благополучия.

Последние два часа похода он мечтал о том, что по возвращении на базу сожжет свои ботинки и смоет вкус ее губ чем-нибудь покрепче.

Глава 20

Вдали показалась база. План у Ноя был простой. Он и сам был простой. Он пройдет прямо в бар, купит бутылку – нет, две бутылки пива, отнесет их в номер и выпьет под горячим душем, который будет принимать целый час.

А если это не поможет ему стать человеком, он закажет кусок сырого мяса и сожрет его.

Небо на западе было жемчужно-серым с несколькими яркими мазками. Но ему было не до красот заката.

Господи, он ведь всего лишь поцеловал ее. Не срывал с нее одежду и не валил на землю, как какой-нибудь сексуальный маньяк. Но вспыхнувшая в мозгу картина была столь соблазнительной, что Ной заскрежетал зубами.

Ной открыл дверь базы, пропустил Оливию и приготовился сказать несколько вежливых фраз о ее талантах гида, но увидел, что к нему торопится портье.

– Мистер Брэди, вам звонила мать. Сказала, что по неотложному делу.

У него возник холодок под ложечкой, а потом забурлило в животе.

– Моя мать?

– Да. Она позвонила через час после вашего ухода, а в три часа позвонила снова. Просила позвонить ей, как только вы вернетесь.

В его мозгу вспыхнула страшная картина идущих к дому копов. Все родные полицейских знали, что это значит, когда ты открываешь дверь, а на пороге стоят копы с непроницаемыми лицами.

Но его отец на пенсии. Этого не может быть. Не может.

– Я…

– Ты можешь позвонить прямо отсюда. – Оливия осторожно взяла его за руку. Страх, написанный на его лице, встревожил девушку, но ее рука оставалась твердой. Они прошли в кабинет. – Телефон прямой. Я… – Она хотела уйти и оставить его одного, но Ной не пустил.

Он ничего не говорил, но не отпускал ее руки, пока набирал номер. Как будто это защищало его от страхов. Пока Ной ждал ответа, у него взмокла ладонь, державшая трубку. Один гудок, второй… Когда он услышал взволнованный, задыхающийся голос Селии, в его живот вонзились осколки льда.

– Мама!

– Ох, Ной, слава богу…

– Отец?

Она замешкалась с ответом, и эта секунда показалась ему вечностью.

– Нет, нет, милый. С отцом все в порядке. – Но прежде чем он успел почувствовать облегчение, она добавила: – Это Майк, Ной.

– Майк? – Его пальцы с силой стиснули руку Оливии. – Что с ним? Что случилось?

– Ной, я… Он в больнице. Без сознания. Мы не знаем, чем это кончится. Они проводят исследования и делают все, что… Селия заплакала.

– Что случилось? Автокатастрофа?

– Нет, нет. Кто-то ранил его. Ударил дважды. Удар нанесли сзади. Вчера вечером он был у тебя в доме.

– В доме на берегу? Он был у меня? Это случилось вчера вечером?

– Да. Я узнала об этом только утром. Рано утром. Твой отец сейчас в больнице. Я тоже сейчас вернусь туда. Они позволяют сидеть с ним только одному человеку, да и то всего несколько минут. Он в палате интенсивной терапии.

– Я приеду, как только смогу. Прилечу первым же рейсом.

– Один из нас будет в больнице. Мэгги и Джим… – Когда Селия заговорила о родителях Майка, ее голос снова сорвался. – Они не должны быть там одни.

– Я выезжаю. Приеду прямо туда. Мама… – В голове не было ни одной мысли. Ни единой. – Я выезжаю, – повторил он, положил трубку и уставился на аппарат. – Мой друг… На него напали. Он без сознания. Мне нужно вернуться домой.

Он все еще держал Оливию за руку, но теперь не так крепко. Она чувствовала, что его пальцы дрожат.

– Иди собирать вещи. Я позвоню в аэропорт и закажу тебе билет.

– Что?

У нее сжалось сердце. Его бледное лицо и застывшие глаза перевернули ее сердце.

– Не теряй времени, Ной. Поднимись наверх и возьми то, что тебе нужно. Я отвезу тебя в аэропорт.

– Да… О боже. – Ной очнулся. Его глаза прояснились, лицо стало твердым и суровым. – Закажи мне место на ближайший рейс до Лос-Анджелеса. Хоть стоячее. Я буду готов через пять минут.

Он сдержал слово и вошел в дверь кабинета еще до того, как Оливия успела заказать билет. Она заметила, что Ной не стал переодеваться и взял только рюкзак и портативный компьютер.

– Я договорилась. – Она быстро поднялась из-за стола. – В сорока минутах езды отсюда есть частная взлетная полоса, принадлежащая друзьям моего деда. Они взлетят, как только ты будешь там.

Она вынула из ящика связку ключей и вышла из кабинета. Подойдя к стоявшему неподалеку джипу, открыла дверцу и села за руль. Ной бросил рюкзак на заднее сиденье.

– Спасибо.

– Не за что. Не беспокойся об остальных вещах и машине. – Она ехала быстро, крепко держа руль и не сводя глаз с дороги. – Мне очень жаль твоего друга.

Первый шок прошел, но в висках продолжало ломить. Он откинул голову на спинку кресла.

– Кажется, я знал его всегда. Со второго класса. Когда он переехал в соседний дом. Смешной, толстый, ужасный растяпа. Колотили его все, кому не лень. Я тоже хотел было, но не смог. Такой он был простофиля. Представляешь, он умудрился втрескаться в Марсию Брэди.

– Это твоя кузина?

– Что? Ах да, Брэди. Да нет, в Марсию. Мар-си-ю. Из «Семьи Брэди». – Он открыл глаза, долго смотрел на нее, а потом вздохнул. – Ну да, ты же не смотришь телевизор. Ладно, неважно. Он самый добрый человек из всех, кого я знаю. Ужасно преданный и совершенно безобидный. Сукин сын! – Он ударил кулаком по подлокотнику, а потом прижал руки к лицу. – Сукин сын… Он без сознания. Хреново. Моя мать плакала. Она держится, всегда держится. Если она сломалась – значит, дело плохо. Хуже некуда.

Оливии хотелось потянуться к нему и обнять, хотя бы пока он не успокоится. Раньше она испытывала такое чувство только к родным. Поэтому пришлось покрепче взяться за руль и добавить газу.

– Это моя вина. – Ной тяжело уронил руки на колени.

– Глупости, – рассудительно сказала она. Логика успокаивает лучше, чем объятия. – Тебя там вообще не было.

– Я не принял этого всерьез. Не принял всерьез ее. Послал его туда. Поливать эти проклятые цветы. Майк, говорю, полей мои цветы. А ведь я знал, что она полоумная.

– О ком ты говоришь?

– Какое-то время я встречался с одной женщиной. С моей стороны не было ничего серьезного, но я должен был понимать, что к чему. А я плыл по течению. Почему бы не переспать с красивой женщиной? Но когда начались сложности, я порвал с ней. А потом пошло-поехало. У нас произошла крупная ссора, после которой она разгромила мой дом, пока я был в отъезде.

– Разгромила твой дом?

– Вдрызг. Мусор пришлось выгребать лопатой.

– Это ужасно! А почему ее не арестовали?

– Не смогли доказать. Все знали, что это сделала она. Это в ее духе. Но ничего не смогли сделать. Она угрожала мне, устроила публичную сцену. А потом я улетел и попросил Майка поливать мои цветы.

– Если эта странная женщина ранила твоего друга, то виновата в этом она, а не ты. Ей и отвечать.

Ной промолчал. «Он страдает», – подумала Оливия. Она ощущала волны исходившей от него боли. И не могла этого вынести.

– После смерти моей матери я тоже осуждала себя. За то, что убежала и спряталась в шкафу. И ничего не сделала, чтобы помочь ей.

– Господи, Лив, тебе было всего четыре года!

– Это неважно. Неважно, Ной. Когда ты кого-то любишь, а с этим человеком случается что-то ужасное, неважно, сколько тебе лет… А потом, – продолжила она, – начался второй период. Я начала осуждать ее. Черт возьми, о чем она думала, когда впускала его в дом? Она впустила чудовище, – пробормотала Оливия. – Впустила, и оно забрало ее у меня. Она оставила меня. Я осуждала ее за это.

Когда Ной поднял руку и прикоснулся к ее щеке, Оливия дернулась, но быстро взяла себя в руки.

– Может быть, человеку нужно пройти через эти этапы, прежде чем понять правду. Осуждать нужно было Сэма Тэннера. Только его. Не меня и не мою мать.

– Ты права. Я перед тобой в долгу.

– База сделала бы это для всякого.

– Нет. Я в долгу именно перед тобой. – Он снова откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и промолчал весь остаток пути.

К тому моменту, когда Ной выскочил из лифта у отделения интенсивной терапии, он вполне владел собой. Во время полета он ужасно нервничал – ему казалось, что Майк уже мертв. Когда такси доставило его к больнице, он готов был поверить, что все случившееся – лишь плод разыгравшегося воображения.

А потом он увидел мать, сидевшую на скамье в тихом коридоре и обнимавшую Мэгги Элмо. От вины и страха у него возник комок в горле.

– Ох, Ной! – Селия быстро встала и обняла его. Он почувствовал, что мать напряжена, как струна. – Я так рада, что ты здесь. Пока без перемен, – шепотом добавила она.

– Мне нужно увидеть его. Могу я… – Он покачал головой и заставил себя шагнуть к Мэгги. – Миссис Элмо…

– Ной. – Из распухших глаз Мэгги покатились слезы. Он опустился на скамью и крепко обнял мать друга. – Он обрадуется тебе. Захочет увидеть, как только придет в себя. Это случится с минуты на минуту.

Он поверил в это с такой же силой, с какой обнимал Мэгги.

– Мы заходим туда по очереди. – Селия погладила сына по спине. – Сейчас там Фрэнк с Джимом. Но Мэгги нужно прилечь.

– Нет, я…

– Ты сказала, что ляжешь, когда приедет Ной, – заворковала Селия и помогла Мэгги встать. – Тебе приготовили постель, помнишь? Так что приляг. Хотя бы ненадолго. Нужно дать Ною время побыть с Майком, правда? – Она бросила на Ноя печальный взгляд и, продолжая что-то бормотать, повела Мэгги по коридору.

Раздавленный горем, Ной уронил голову на руки. И не двигался, пока из двустворчатой двери не вышел Фрэнк. Он молча сел и положил руку на плечи сына.

– Я не знаю, что делать, – сказал Ной.

– Ты уже сделал все, что мог, приехав сюда.

– Я хочу отомстить ей. Найти способ заставить ее заплатить за сделанное.

– Сейчас нужно думать о другом.

– Ты ведь понимаешь, что это она? – Ной выпрямился и посмотрел на Фрэнка горящими глазами.

– Вполне возможно. Ее допросят сразу, как только найдут. – Он сжал плечо Ноя. – Ее нельзя обвинить без улик.

– Она отопрется от всего. Черт побери, отец, ты знаешь, что она отопрется. Но я не дам ей выйти сухой из воды.

– Нет, не знаю, – решительно ответил Фрэнк. – И ты тоже. Но говорю тебе как отец и полицейский: держись от нее подальше. Если ты уступишь своим чувствам, то сделаешь только хуже. Дай ей самой попасть в мышеловку, и тогда мы припрем ее к стенке.

«Если Майк умрет, черта с два вы припрете ее к стенке», – подумал Ной.

Он оставался в больнице до темноты. Потом поехал к родителям, рухнул на свою старую кровать, уткнулся лицом в подушку и спал мертвым сном четыре часа.

Потом принял душ, смыл суточный пот и усталость и вышел на кухню.

Мать была там. Облачившись в старый махровый халат, она разбивала яйца и выливала их в миску. Ной подошел к ней сзади и крепко обнял.

– Кто ты, женщина, и что ты сделала с моей матерью? Селия слабо улыбнулась, подняла руку и погладила его по лицу.

– Это я и есть, просто сегодня утром я отменила все правила. Настоящие яйца. И настоящий кофе. Нам предстоит еще один трудный день.

– Ага. – Он поднял глаза и посмотрел в окно, выходившее на задний двор. – Помнишь, как мы с Майком пытались построить там крепость? Собрали все старые доски и ржавые гвозди. Конечно, он наступил на гвоздь, и дело кончилось уколом от столбняка.

– Майк завопил так, что я решила, будто он отрубил себе руку. – Селия засмеялась, но этот смех был больше похож на всхлип. – Я люблю этого мальчика. И со стыдом признаюсь, что когда услышала о случившемся, то первым делом подумала: слава богу, что это не Ной. Ох, бедная Мэгги…

Она слегка отстранилась, взяла миску и начала энергично взбивать яйца.

– Нужно настроиться на положительный результат. Думать о лечебном белом цвете. Я много читала об этом. Ной волей-неволей улыбнулся.

– Не сомневаюсь.

– Мы вытащим его. – Она потянулась за ковшиком с длинной ручкой и бросила на сына гневный взгляд. – Верь в это!

Ной хотел верить, но стоило ему войти в крошечную палату и увидеть неподвижного, бледного Майка с глазами, обведенными темными кругами, и головой, обмотанной бинтами, как эта вера начинала колебаться.

Ной весь кипел от ярости. На этот раз Карин так легко не отделается.

«Она хотела добить меня, – думал он. – Что ж, я дам ей такую возможность». Ной свернул к лифту.

– Ной Брэди?

– Что? – Он разжал кулаки и увидел перед собой брюнетку в белом халате, из кармана которого торчал стетоскоп. – Вы врач Майка Элмо?

– Нет. Я…

– Я знаю вас, – прервал он. – Верно?

– Мы познакомились в клубе. Вы тогда были с Майком, а я с подругой. Я – Дори.

– Правильно. – Он потер усталые глаза. Симпатичная брюнетка с протяжным южным выговором, заступившаяся за него в тот вечер. – Так вы врач?

– Да. Неотложной помощи. Сейчас у меня перерыв, и я хотела проведать Майка.

– Они продолжают твердить, что изменений нет.

– Сейчас проверим. Послушайте, вам необходимо подышать свежим воздухом. Давайте прогуляемся.

– Но я собирался уходить…

– Давайте прогуляемся, – упрямо повторила Дори. – Когда я была здесь в прошлый раз, показатели у Майка были стабильные. – Она нажала на кнопку лифта. – Состояние действительно тяжелое, но он молод и здоров.

– Он без сознания уже полтора дня.

– Иногда кома является реакцией организма, собирающего все силы для лечения. Кстати, он уже приходил в себя. В машине «Скорой помощи», которая везла его сюда. Правда, ненадолго, но думаю, что он узнал меня, а это очень хороший признак.

– Вы? Вы были с ним?

Дори вышла в вестибюль, взяла его за руку и повела к дверям.

– У нас было назначено свидание. Я должна была встретиться с ним в вашем доме. Но опоздала – задержалась на работе. У нас была попытка двойного самоубийства, одного спасли, другой умер. Когда я пришла в ваш дом, было уже почти десять.

Во дворе она замерла, подставляя лицо солнцу, повела плечами и продолжила:

– Дверь была открыта. Майк лежал на полу кухни, лицом вниз. По всей кухне валялись осколки. Винная бутылка. Наверно, ею и ударили его. Я оказала ему первую помощь. У меня в машине была аптечка. Я вызвала «Скорую», а сама тем временем сделала все, что смогла. Мы доставили его в приемный покой через полчаса.

– Он умрет?

Она ответила не сразу. Села на тумбу и подождала, пока Ной сделает то же самое.

– Не знаю. Строго говоря, шансы равные. Может быть, немного больше за выживание. Осколков кости в мозгу нет, и это уже хорошо. Однако медицина не всесильна. Теперь все зависит от него. Знаете… Мне кажется, я люблю его.

– Серьезно?

– Да. Хотя в тот вечер ему больше понравилась Стеф. А мне – вы. – Дори наклонила голову набок и улыбнулась ему. – Но вы были слишком расстроены, чтобы это заметить. Поэтому у меня испортилось настроение.

– Да?

Она кивнула.

– Ненадолго. Майк и Стеф флиртовали, но без особого вдохновения. Я жалела Майка, потому что он волновался за вас и не мог этого скрыть. Мы заговорили, и тут между нами что-то возникло. Сначала мы встречались в городе. А потом я начала оставаться у него.

– Так в ту ночь, когда я звонил, у него были вы?

– Да.

– Майк Элмо и сексуальная докторша… – Ной, безмерно удивившийся собственной радости, покачал головой. – Потрясающе. – Он взял ее лицо в ладони и крепко поцеловал. – Да нет, просто здорово!

Дори засмеялась и дружески шлепнула его по колену.

– Он молится на вас… Нет, я не хотела вас расстраивать, – торопливо добавила она, увидев, что глаза Ноя тут же помрачнели. – Я хотела сказать, что Майк замечательный парень, а он считает замечательным вас. Думаю, он прав. А еще я думаю, что, когда мы встретились наверху, вы достаточно натерпелись, решили найти эту чокнутую Карин и… Мне хотелось сказать, что вы об этом пожалеете, но потом я поняла, что жалеть вы не будете. Просто совершите поступок, который ничему не поможет, ничего не решит, а в результате вы наломаете дров, и Майк ужасно расстроится.

– Она хотела причинить боль мне. Ей нет до Майка никакого дела.

– Ной, она уже причинила вам боль. Ударила в самое больное место. Давайте вернемся. У меня осталось всего несколько минут, а я хочу посмотреть на него.

Он кивнул и протянул Дори руку.

– Думаю, мне повезло, что я столкнулся с вами.

– Раз так, после смены можете угостить меня пивом. – Когда они вошли в вестибюль, Дори улыбнулась. – Заодно расскажете обо всех хулиганствах Майка.

– Разве друзья так делают?

– Он рассказывал мне, что в выпускном классе вы были очень нахальным. Он подбил вас на спор обежать вокруг дома с голым задом, а сам снял это на видео и продемонстрировал запись на выпускном вечере. Кстати, копия хранится у него до сих пор. В восемнадцать лет вы были в очень хорошей форме.

– Ну, Майк, погоди… У меня тоже есть что рассказать. Во сколько кончается ваша смена?

– В семь.

– Я назначаю вам свидание. – Он вышел из лифта с легким сердцем. Но когда увидел Мэгги, рыдавшую в объятиях Селии, у него душа ушла в пятки.

– Нет! – Звон в ушах был таким сильным, что он не слышал собственного голоса, вновь и вновь повторявшего это короткое слово. Дори пыталась его удержать, но Ной вырвал руку и побежал по коридору.

– Ной, подожди! – Селия быстро преградила ему путь и не дала ворваться в палату. – Подожди. Мэгги, скажи ему. Скажи Ною.

– Он открыл глаза. – Она раскачивалась на каблуках взад и вперед, взад и вперед, а потом протянула Ною обе руки. – Открыл глаза. И сказал «мама». Посмотрел на меня и сказал «мама»!

– Постойте здесь, – велела Дори. – Не входите. Дайте мне проверить.

– Приходила сестра и пошла за врачом. – Пока Ной обнимал Мэгги, Селия вытирала слезы. – Фрэнк и Джим внизу, в кафетерии. Фрэнк все-таки заставил Джима что-нибудь съесть. А я заставлю Мэгги. Он очнулся, Ной. – Она положила голову на плечо сына. – Он очнулся.

Из палаты вошла Дори. Ной обо всем догадался по ее сияющей улыбке и зарылся лицом в волосы Мэгги.

Глава 21

– Ну, так когда ты мне расскажешь про своего Сладкого доктора?

Улыбка Майка была такой же лукавой, как прежде.

– А что, правда, она – конфетка?

– Первый сорт. И с мозгами в придачу. Что она в тебе нашла?

– Откуда я знаю? Втрескалась, и все. – Он все еще быстро уставал, и головные боли регулярно возвращались. Но врачи из палаты интенсивной терапии сумели довести его до вполне приличного состояния.

Его палата была полна цветов, открыток и воздушных шариков. Безумно довольный, Майкг говорил Ною, что между собой сестры называют его палату Центральным парком.

Днем раньше Ной притащил ему новенький портативный компьютер со всеми мыслимыми играми, которые там могли уместиться. Он называл это «терапией для специалиста», но про себя знал, что это было данью чувству вины и невыразимой благодарности.

– Знаешь, кажется, я тоже… – признался Майк, тщательно разглядывая свои пальцы. Ной ахнул.

– Слушай, да ты рехнулся! Десять дней назад ты получил дырку в башке. Кстати говоря, уничтожил при этом бутылку чертовски хорошего вина. Мозги у тебя не в порядке, вот что!

– Мозги тут ни при чем.

«Очень жаль», – со вздохом подумал Ной.

– То-то я и вижу. Будь у тебя мозги, ты бы разглядел ее с первого взгляда. И оказался в больничной койке гораздо раньше.

– Тут ты прав. Оказывается, больничная койка – вещь очень неплохая. – Майк любовно погладил белую простыню. – Я понял это сегодняшней ночью.

– Как сегодняшней ночью? Здесь? Ты переспал с ней прямо здесь? Вот это да…

– Тс-с… Еще ляпнешь при нянечке. С тебя станется. – Майк продолжал блаженно улыбаться. – Она пришла навестить меня после смены, одно за другим, ну и… Кстати, это «другое» было очень забавно.

– Мне тебя жалко, честное слово, – пробормотал Ной. – Ну и кашу ты заварил…

Он схватил принесенную с собой банку кока-колы и жадно припал к ней.

– Я сделал ей предложение. Ной поперхнулся.

– Как? Что? Майк, ну ты даешь!

– Она согласилась. – Майк, у которого влажно заблестели глаза, улыбнулся знакомой щенячьей улыбкой. – Усек?

– Сейчас меня хватит удар. – Ной прижал пальцы к вдруг задергавшемуся глазу. – Вызови сестру. Нет, лучше врача. Мне нужно принять лекарство.

– Мы поженимся следующей весной, потому что она хочет как следует подготовиться. Церковь, цветы, белое платье… в общем, сам знаешь.

– Ну и ну… – только и произнес Ной. Он решил присесть, но понял, что уже сидит. – Ну и ну…

– Завтра меня выписывают. Я хочу купить ей кольцо. Сходишь со мной? Я ни черта не понимаю в обручальных кольцах.

– А я понимаю? – Ной провел рукой по волосам и придирчиво осмотрел друга. Глаза Майка за толстыми стеклами очков были ясными. Он лениво и довольно улыбался. – Ты что, серьезно?

– Я хочу быть с ней. А когда мы оказываемся вместе, чувствую, что это правильно. И что так и должно быть. – Он окончательно смутился и пожал плечами. – Не знаю, как объяснить…

– Да нет, ты все уже объяснил. Что ж, совет да любовь, Майк.

– Так ты поможешь мне с кольцом?

– Конечно. Мы сделаем ей сюрприз. – Внезапно придя в себя, Ной засмеялся и встал с кровати. – Черт побери, ты женишься… Да еще на докторше. Замечательно. Она будет штопать тебя каждый раз, как ты на что-нибудь наступишь или зацепишься! Она знает, что ты полный лопух?

– Ага. Но ей это нравится.

– Кончай заливать. – Он любовно ткнул Майка в плечо. – Думаю, теперь ты не будешь таскаться ко мне и лазить в холодильник… – Он вспомнил о случившем и осекся.

– Это была не твоя вина. Слушай, я тебя знаю давно и вижу насквозь. – Видя, что Ной попятился, Майк ухватил его за руку. – Ты же не знал, что Карин собирается залезть к тебе.

– Я знал достаточно.

– Я знал ровно столько же, но не придал этому ни малейшего значения. Туда должна была прийти Дори. – Потрясенный этой мыслью, Майк снял очки и с силой потер глаза. – Ведь это могло случиться и с ней. Это ведь я позвал ее туда.

– Это не…

– Абсолютно то же самое, – прервал его Майк. – Тогда в клубе я был с тобой, я слышал, что кричала Карин, и видел, в каком она была состоянии. – Он отвернулся и посмотрел в окно, за которым росли пальмы. – Если бы я мог хоть что-нибудь вспомнить… Но в голове пусто. Помню только то, что засиделся после работы и надрал Питу Бестеру задницу в «Смертельной схватке». А потом я очнулся и увидел маму. Все, что было между этим, я знаю только по рассказам других. Может быть, я видел ее. Если бы я мог сказать, что видел ее, она бы уже сидела за решеткой.

– Сначала нужно ее найти. Она смылась, – добавил Ной, когда Майк обернулся. – Никто из ее подруг не знает, где она, или не говорит. Она собрала чемоданы, получила наличными по кредитной карточке и ударилась в бега.

– А что, разве ее не могут найти?

– Обвинение против нее не выдвинуто. Думаю, если у них будут улики, ее объявят в розыск. В противном случае… – Ной пожал плечами. – Как бы там ни было, думаю, что теперь она от нас отстанет. По крайней мере, на время.

– Это уже кое-что. Ну, раз известно, что я выживу и что эта чокнутая сучка куда-то отвалила, ты можешь вернуться к работе.

– А кто тебе сказал, что я не работаю?

– Твоя мать.

– Мужик, вы с ней что, спелись?

– Я всегда хотел на ней жениться, но боялся, что твой отец меня пристрелит. Дори знает, что она у меня вторая, но так влюблена в меня, что не обращает на это внимания… Впрочем, я отвлекся, – с усмешкой добавил он. – Твоя мать сказала, что ты совсем забросил книгу и последнюю неделю только и делаешь, что играешь на компьютере. Слушай, тебе пора брать ноги в руки.

– Возьму, – пробормотал Ной и подошел к окну.

– Тебе больше нет смысла волноваться за меня. Я в порядке. Если не считать временного провала в памяти, я почти нормальный.

– Ты никогда не был нормальным. Я собирался еще раз встретиться с Джейми Мелберн, договориться о беседе с ее мужем. И еще раз связаться с этой задницей, секретарем Смита.

– Так чего ты тянешь?

– Жду свою машину. – Он знал, что это отговорка. – Мне позвонили с базы и сказали, что ее пригонят завтра или послезавтра.

– Ты можешь сходить домой, позвонить и договориться об интервью.

Ной оглянулся.

– Ты меня выгоняешь?

– А иначе зачем человеку друзья?

Что она делает? Господи, что она делает?

Оливия сидела в машине, крепко вцепившись в руль. Руки дрожали, лицо покрывала испарина, ее бросало то в жар, то в холод, в горле стоял комок. Она знала, что увидит в зеркале заднего вида. Безумно расширенные глаза и смертельно-бледное лицо. Волна тошноты подступала к горлу.

Крик рвался наружу, острыми когтями раздирая ей грудь. Но она издала всего лишь стон. Долгий протяжный звук, полный отчаяния. Нет, она не должна поддаваться страху.

Пять секунд, потом десять. Двадцать. Оливия дышала так, словно пробежала стометровку, но пик приступа уже миновал. Она приказала себе расслабиться. Потом открыла глаза, посмотрела на свои пальцы и заставила их сгибаться и разгибаться, сгибаться и разгибаться.

Контроль. Она может управлять собой. Она не жертва и никогда, никогда не будет жертвой. Жертвой обстоятельств или собственных плохо погребенных страхов.

Она испустила последний судорожный вздох и откинулась на спинку сиденья. Лучше, ей уже лучше. Все произошло так быстро, что застало се врасплох. Она не испытывала таких сильных приступов паники уже больше двух лет.

Тогда она собралась в Лос-Анджелес навестить тетю с дядей. И все было нормально, пока она не добралась до аэропорта. Холодный пот, дрожь и непреодолимое желание выйти наружу. Просто выйти наружу и убежать подальше от людей.

Она поборола это желание, но подняться в самолет так и не смогла. Эта неудача вызвала у нее депрессию, длившуюся несколько недель.

Но на этот раз она все же добралась сюда, напомнила себе Оливия. Во время пути она дважды пережила подобные приступы страха и теперь была уверена, что победила окончательно.

«Просто победила», – поправила себя Оливия. Она здесь, и с ней все в порядке. Она снова держит себя в руках.

Она правильно сделала, что подчинилась импульсу и решила перегнать Ною его машину. Правильно, хотя бабушка и дедушка были недовольны. Сосредоточилась на дороге и добралась туда, куда ей хотелось попасть. И куда она не могла выбраться двадцать лет.

«Вернее, почти добралась», – снова поправила она себя. Оливия отвела от лица влажные волосы и принялась изучать дом Ноя. Дом был красивый; в нежном цвете дерева и окружавших его ярких клумбах было что-то женственное.

Оливия выбралась из машины и с облегчением убедилась, что ноги ее слушаются. Она собиралась подойти к двери, постучать, протянуть ему ключи и вежливо улыбнуться. Потом попросить его вызвать такси и как можно быстрее уехать к тете Джейми.

Но не смогла сопротивляться цветам. Аромату вербены, нежным тонам лепестков герберы, ярким трубам петуньи.

Оливия медленно двинулась по дорожке, вглядываясь в пестрое разноцветье. Кое-где она все же приметила пробившиеся сорняки, и ее сердце натуралиста не выдержало. Она наклонилась и вырвала несколько непрошеных гостей.

Через минуту Оливия уже что-то мурлыкала себе под нос и, присев на корточки перед цветами, занялась делом.

Увидев машину, стоявшую на своем привычном месте, Ной так обрадовался, что не взял с шофера сдачи и опрометью выскочил из такси.

– Ах ты, моя малышка, добро пожаловать домой, – пробормотал он, любовно погладил заднее крыло и едва не пустился в пляс. И тут увидел Оливию.

Черт побери, она так прелестно выглядела, стоя на коленях среди его цветов, в смешной выцветшей серой шапочке, съехавшей ей на глаза…

Ной порывисто шагнул к ней и быстро сунул большие пальцы в карманы джинсов, потому что руки так и чесались от желания прикоснуться к ней.

– Вот это сюрприз, – сказал он. Оливия вскинула голову и застыла на месте. «Как лань в зарослях», – подумал Ной. – Не предполагал, что ты будешь пропалывать мои плантации.

– Они в этом нуждались. – Смущенная Оливия поднялась и отряхнула испачканные землей руки. – Если выращиваешь цветы, за ними нужно ухаживать.

– В последние дни у меня было не так много времени. Лив, как ты сюда попала?

– Решила перегнать тебе машину. Ты говорил, что ждешь ее.

– Но я ожидал увидеть за рулем какого-нибудь здоровенного бугая по имени Боб. Но не подумай, что я жалуюсь. Входи скорее.

– Я хотела, чтобы ты вызвал мне такси.

– Входи, – повторил он и пошел к двери. – Дай хотя бы отблагодарить тебя за прополку и чем-нибудь угостить. Он открыл замок и оглянулся на застывшую Оливию.

– Не будь дурой. Ничего с тобой не случится… О черт!

Ной пулей влетел в дверь. Услышав, что он чертыхается, Оливия широко открыла глаза. Любопытство победило, и она вошла следом.

Он нажимал на кнопки панели управления охранной сигнализацией.

– Недавно поставили. А я все время забываю. Если сирена завоет еще раз, соседи меня линчуют. Уф-ф… – Он перевел дух, когда загорелась зеленая сигнальная лампочка. – Еще одна маленькая победа человека над машиной. Садись.

– Я не могу остаться, Ной.

– Угу. Пока я налью нам по бокалу вина, будь добра придумать причину, почему ты не можешь посидеть пятнадцать минут после того, как вела машину вдоль всего Тихоокеанского побережья.

– Меня ждут тетя и дядя.

– Сию минуту? – спросил он с кухни.

– Нет, но…

– Раз так, подождут. Хочешь чипсов? Кажется, у меня где-то были.

– Нет. Я не голодна. – Раз уж она здесь, почему бы не выпить из вежливости?

Оливия подумала, что в гостиной слишком мало мебели. Сразу было видно, что здесь живет одинокий мужчина. Впрочем, надо признать, мебель подобрана со вкусом. Тут она вспомнила, что его дом недавно разгромили. Теперь понятно, почему у комнаты такой вид, словно в ней еще не жили.

– Я рада, что с твоим другом все обошлось.

– Первые два дня было хуже некуда. Но сейчас действительно все в порядке. За две недели он успел разбить себе череп, влюбиться и обручиться. Впрочем, не настаиваю на том, что порядок событий был именно таков.

– Рада за него. Во всяком случае, за второе и третье.

– Сегодня утром мы ездили покупать ей кольцо.

– Мы?

– Он нуждается в руководстве. Давай выпьем за Майка.

– Давай. – Она чокнулась с ним, сделала глоток и подняла бровь. – «Пуйи-Фиссе» в будний день? Неплохо. На его лице вспыхнула улыбка.

– Ты разбираешься в винах?

– Должно быть, в этом виноваты мои итальянские предки со стороны бабушки.

– Ну да. Сами Макбрайды разбираются только в ирландском портере.

– Наверно. – С ним было легко и уютно. Даже чересчур. Как в старые добрые времена. – Будь добр, позвони…

– Давай выйдем на галерею. – Ной взял ее за руку и повел к раздвижной двери. Черта с два он позволит ей быстро улизнуть… – Слишком рано для заката, – продолжил он, отпустив Оливию только тогда, когда дверь подалась. – Тебе придется вернуться. Это незабываемое зрелище.

– Я уже видела закаты.

– Но не отсюда.

С океана дул теплый ветерок, принесший с собой запах соли и свежести. На берег набегала ярко-голубая волна, отступала и набегала снова.

– Ничего себе задний двор…

– Я подумал то же самое, когда увидел твой лес. – Он оперся спиной о перила и не сводил с Оливии глаз. – Лив, хочешь поиграть на моем дворе?

– Нет, спасибо… Ты умеешь подбирать цветы.

– Это говорит о том, что у меня чувствительное сердце.

– Это говорит о том, что у тебя есть чутье на красоту и гармонию.

– Да, но научился я этому из-за досады и сострадания. Моя мать всегда что-то сажала, а потом убивала. Когда она входила в детскую, растения начинали дрожать и вопить. Клянусь, однажды я слышал, как кореопсис крикнул: «Нет, нет, только не я! Пусть это будут маргаритки Шаста!» Я не мог этого выдержать, – продолжил он, когда Оливия засмеялась. – Мне начали сниться кошмары, во время которых все убитые ею растения воскресали – побуревшие, вялые, поломанные, покрытые пылью, – вставали, опираясь на корни, и выстраивались в армию мщения. Вспоминая об этом, я пугаюсь до смерти.

– Как натуралист, могу заверить, что ты в безопасности. По крайней мере, до тех пор, пока они живы.

– Ты меня успокоила. – Он провел пальцем по ее руке рассеянным жестом мужчины, привыкшего прикасаться к женщине. Она сделала шаг назад. То был жест женщины, не привыкшей к прикосновениям.

– Мне действительно нужно ехать. Я позвонила дяде Дэвиду из Санта-Барбары, так что они меня ждут.

– Сколько ты пробудешь здесь?

– Несколько дней.

– Пообедай со мной до отъезда.

– У меня будет много дел

– Пообедай со мной до отъезда, – повторил Ной и снова прикоснулся к ней, на этот раз дотронувшись до подбородка. – Мне нравится видеть тебя. Ты хотела начать с нуля. Дай мне шанс.

Оливия прекрасно представляла себе, как это будет. Они будут стоять рядом, на небе будет гореть закат, откуда-то будет доноситься музыка – медленная и одновременно тревожная. И пока темно-красное солнце не опустится в море, он будет прикасаться к ней так же, как когда-то. Держать за подбородок. И целовать ее – так же, как когда-то. Медленно, умело и эротично.

А ей будет все равно, теперь – все равно.

– Тебе нужен рассказ. – Она увернулась от его руки. – А я еще ничего не решила.

– Мне нужен рассказ. – Хотя в его глазах загорелся гнев, тон остался спокойным. – Но сейчас я говорю о другом. Я сказал, что мне нравится видеть тебя. И рассказ здесь ни при чем. Я думал о тебе, Оливия.

Ной сделал шаг, и Оливия оказалась между ним и перилами.

– Думал годами. Может быть, даже против своей воли. Хотя ты ясно дала понять, что предпочла бы, чтобы я не думал о тебе вообще.

– Мои предпочтения не имеют значения. – Он стоял слишком близко, и к раздражению Оливии добавлялось возбуждение.

– Тут я с тобой согласен. – Он поставил бокал на перила. – Знаешь, о чем я подумал, когда вернулся и увидел тебя в саду? Вот о чем.

На этот раз все получилось очень быстро. Она ощутила укол гнева, когда губы Ноя припали к ее губам, и укол раздражения, когда его кулак уперся ей в спину. Но ощущение желания, переполнявшего его тело и передававшегося ей, было намного сильнее всего остального.

Это желание было таким же примитивным, как окружавшая ее природа. Таким же стихийным, как океан, плескавшийся за их спинами. И таким же неодолимым, как ее желание. Неужели она всегда желала его? И это желание всегда было таким диким?

Она обязана уступить ему. Если не хочет умереть с голоду.

«Это судьба», – поняла Оливия и бросилась в пропасть. Ее пальцы вплелись в густые выгоревшие на солнце волосы, язык коснулся его языка. Обжигающее пламя, бушевавшее в крови, говорило Оливии, что она живая и может получить все, что хочет.

Ее пылкий ответ пробудил в Ное небывалые силы. Вкус ее губ заставил забыть все остальное. Хотелось съесть ее, вырывать куски плоти и жадно поглотить ее всю, без остатка, вобрать в себя, только так он сможет утолить обуревавший его дикий голод.

Но чем больше он брал, тем сильнее жаждал.

Наконец Ной отстранился, чтобы увидеть ее лицо, залитое густым румянцем, и лихорадочно блестящие глаза.

– Если хочешь, чтобы я поверил, будто ты злишься, то перестань мне отвечать.

Оливия подумала, что гнев – наверно, единственное чувство, которого она не испытывает.

– Отойди, Брэди.

– Слушай…

– Подожди. – Она перевела дух и положила руку ему на грудь. – Подожди минутку…

– О'кей. – Ной сам удивился, каких гигантских усилий ему стоило сделать этот шаг и оторваться от ее тела. – Этого достаточно?

– Да… Я не собираюсь делать вид, что не ждала или не хотела этого. Меня действительно влечет к тебе. Но уступать этому инстинкту я не собираюсь.

– Почему?

– Потому что это глупо. Но… – Она снова взяла бокал – свой или его? – и сделала глоток, не сводя с Ноя глаз. – Если бы я решила сделать глупость, то легла бы с тобой в постель. Я не против секса и думаю, что ты хороший любовник.

Он открыл рот, но тут же закрыл его и откашлялся.

– Извини. Сейчас я отдышусь и соображу… Ты размышляешь, не стоит ли тебе сделать глупость и лечь со мной в постель?

– Верно. – «Замечательно, – подумала Оливия и сделала еще один глоток. – Просто замечательно». Наконец-то ей удалось сбить его с ритма. – Разве ты клонил не к этому?

– Ну… наверно. Но делал это весьма неуклюже, да?

– В твоем поцелуе не было ничего неуклюжего.

Ной потер ладонью щеку. С чего он взял, что знает ее вдоль и поперек?

– Почему я чувствую себя так, словно должен сказать тебе спасибо?

Она засмеялась и пожала плечами.

– Послушай, Ной, зачем смешивать здоровые животные инстинкты с чувствами и искать оправдания? Я не очень часто занимаюсь сексом, потому что… ну, во-первых, дел много, а во-вторых, я разборчива. Но когда занимаюсь, то считаю это естественным, а иногда приятным занятием, которое не следует портить жеманством и притворством. Иными словами, подхожу к этому как мужчина.

– Ага, понял. Гм-м…

– Если тебя это не устраивает, не стоит строить иллюзии. – Она допила вино и отставила бокал. – Кстати, я припоминаю, что ты говорил об обете целомудрия, так что, может быть, весь этот разговор вообще ни к чему?

– Ну, я пока такого обета не давал. Только так, подумывал…

– Значит, нам обоим есть о чем подумать. А теперь мне действительно пора.

– Я отвезу тебя.

– Сойдет и такси.

– Нет, отвезу. От вождения проясняется в голове. Ты очаровательна, Оливия. Ничего удивительного, что ты так надолго врезалась мне в душу. – Он снова взял ее за руку; казалось, Оливия начинала к этому привыкать. – Твои вещи все еще в машине, верно?

– Да.

– Тогда пошли. Давай ключи.

Оливия выудила их из кармана, отдала Ною, и они пошли к выходу.

– Разве ты не будешь включать сигнализацию?

– А, черт! Верно. – Говори, приказал он себе, набрав код и захлопнув дверь. Нужно было сменить тему; прежней его нервная система просто не выдержала бы. – Ты легко добралась сюда?

– У меня была карта. А в картах я разбираюсь. Машина у тебя хорошая, – добавила она, устроившись на пассажирском сиденье. – Слушается руля идеально.

– Сумеешь открыть крышу? Она слегка улыбнулась.

– Попробую. – Когда машина набрала скорость и в лицо ударил порыв ветра, Оливия засмеялась от удовольствия. – Да это настоящая пуля! Сколько раз в год тебя штрафуют за превышение скорости?

Он подмигнул.

– Я сын копа. И очень уважаю закон.

– О'кей. Сколько раз в год отцу приходится хлопотать за тебя?

– Какие счеты между родными? Слушай, раз уж ты здесь… Отец будет рад увидеть тебя. И мать тоже.

– Если будет время. Я пока не знаю, какие планы у тети.

– Я думал, ты не любишь притворства. Оливия взяла темные очки, оставленные ею на приборной доске, и надела их.

– Ладно. Я не знаю, сумею ли справиться с собой, если увижу его. Не знаю, как вообще переживу эти несколько дней. Я приехала специально для того, чтобы проверить себя.

Она опустила стиснутые кулаки на колени.

– Я не помню Лос-Анджелес. Все, что я помню, это… Ты знаешь, где стоит… нет, стоял дом моей матери?

– Да. – Надо будет договориться с нынешними владельцами об экскурсии.

– Поезжай туда. Я хочу туда.

– Лив, ты не сможешь войти внутрь.

– И не нужно. Я хочу посмотреть на него снаружи.

Страх что-то нашептывал на ухо, по коже бежали мурашки. Но она заставила себя постоять у ворот. Стены, окружавшие участок, были высокими, толстыми и ослепительно белыми. Дом стоял вдалеке и скрывался за деревьями, но она видела его очертания. Он был таким же ослепительно белым, с красной черепичной крышей.

– Здесь есть сады. Не помню, сколько их было. Чудесные сады с экзотическими деревьями. Один из них был разбит под огромными тенистыми деревьями. В нем был пруд с золотыми рыбками и кувшинками. А над прудом – мостик. Белый мостик. Мама говорила, что он как из сказки.

Оливия скрестила руки на груди, ссутулилась, как будто ей было холодно.

– А в другом росли только розы. Десятки розовых кустов. Когда я родилась, он купил белый розовый куст и сам посадил его. Я помню, что он говорил мне об этом. Посадил его сам, потому что этот куст был особенный. Когда он уезжал из города или возвращался домой, то всегда клал мне на подушку белую розу. Интересно, какими эти сады стали теперь…

Ной молчал. Просто растирал ладонью затылок и слушал.

– Дом был такой большой. Он казался мне дворцом. Парящие потолки и огромные окна. Комната за комнатой, комната за комнатой, и каждая из них отличается от другой. Я спала в кровати под балдахином. – Она сильно вздрогнула. – Теперь я не могу спать под чем-то. До сих пор я не понимала, почему. Кто-нибудь каждый вечер рассказывал мне сказку. Мать или он, а если их не было, то Роза. Но у Розы сказки были неинтересные. Иногда они устраивали вечеринки, а я лежала в кровати и слышала музыку и смех. Моя мать любила гостей. В доме постоянно кто-то был. Тетя Джейми, дядя Дэвид. Ее агент, дядя Лу. Он всегда приносил мне мятную палочку. Такую толстую, старомодную. Понятия не имею, где он их брал.

Часто приходил Лукас Мэннинг. Должно быть, это было тогда, когда мой… он ушел. – Она не могла сказать «мой отец». Просто не могла выговорить эти слова. – Я помню Лукаса в доме и на берегу пруда. Он умел рассмешить мою мать. Лукас казался мне хорошим, но как-то по-другому, чем остальные. Дети знают, когда перед ними притворяются. Я хотела, чтобы Лукас мне нравился, потому что он смешил маму, и в то же время мне хотелось, чтобы он перестал приходить, потому что тогда он мог бы вернуться домой.

Она опустила голову и уперлась лбом в ворота.

– И он вернулся. Вернулся домой и убил ее. А я не могу сделать это. Не могу сделать это. Не могу.

– Все в порядке. – Ной привлек ее к себе и продолжал крепко держать даже тогда, когда Оливия уперлась кулаками в его грудь, стараясь отстраниться. – И не нужно. Пойдем, Оливия.

Она открыла глаза и заставила себя снова взглянуть на белеющий вдали особняк.

– Я бегу от него и бегу к нему всю свою жизнь. Но на этот раз я выбрала направление и никуда не сверну.

Ною хотелось взять ее на руки, убаюкать, отнести в машину и увезти. Но кто-то уже делал это всю ее жизнь.

– Лив, когда ты убегаешь, это бежит за тобой. И всегда догоняет.

Испугавшись, что он прав и что чудовище гонится за нею по пятам, Оливия повернулась и быстро пошла к машине.

Глава 22

К тому времени, когда Ной свернул на подъездную аллею особняка Мелбернов, Оливия уже пришла в себя, на ее щеки вернулся румянец.

– Ой… – Вид дома заставил ее улыбнуться. Улыбка была по-детски естественной. – У нас есть фотографии дома, но вблизи все выглядит по-другому.

– Одна из шикарных вилл, предназначенных для молодоженов.

Она засмеялась и заерзала на месте, увидев бегущих по двору собак.

– Вот они! Ах, как жаль, что я не взяла с собой Ширли!

– А почему не взяла?

– Я боялась, что она испачкает шерстью и обслюнявит твою роскошную машину. Да и дедушка скучал бы без нее.

Как только Ной остановился, она выскочила и бросилась к собакам.

Беззащитной девочки с испуганными глазами, стоявшей у ворот дома ее детства, больше не существовало. Во всяком случае, она не хотела представать в таком виде перед дядей, вышедшим на крыльцо.

Оливия радостно вскрикнула и устремилась в его распростертые объятия.

«Он хорошо сохранился», – думал Ной, сравнивая внешность человека, обнимавшего Оливию, с фотографиями двадцатилетней давности. Дэвид сохранил отличную фигуру. Либо он открыл источник молодости, либо пользовался услугами отличного хирурга-косметолога.

Морщины на его лице были скорее мимическими, чем старческими; на висках пробивалось серебро. Одет Мелберн был весьма непринужденно: на нем были широкие желтые брюки и рубашка цвета киви.

– Добро пожаловать, путешественница! – Он засмеялся и взял в ладони ее лицо. – Дай-ка посмотреть на тебя. Красавица, впрочем, как всегда.

– Я соскучилась.

– А мы еще больше. – Он поцеловал ее, обнял за плечи и повернулся к Ною. Взгляд и тон Дэвида были весьма прохладными; сомневаться в этом не приходилось. – Спасибо, что привезли мою девочку.

– Не за что.

– Дядя Дэвид, это Ной Брэди.

– Я уже догадался.

– Мне нужно достать вещи из багажника.

– Сейчас достану. – Ной открыл багажник и вынул оттуда один-единственный чемодан.

– И это все? – удивился Дэвид.

– Я всего на пару дней.

– Думаю, Джейми с удовольствием приоденет тебя.

– Да ну вас, франтов…

Он подмигнул и взял у Ноя чемодан.

– Джейми висит на телефоне. Ливи, входи скорее. Роза не находит себе места. Бродит внизу – все ждет тебя.

– А ты не пойдешь со мной?

– Задержусь на минуту.

– Ну ладно. Брэди, спасибо, что подвез.

– Нет проблем, Макбрайд, – в тон ей ответил Ной. – Еще увидимся.

Оливия молча поднялась по ступенькам и вошла в дом.

– Надеюсь, вы простите меня за то, что не приглашаю вас войти, – начал Дэвид. – Это дело семейное.

– Понимаю. Вы хотите сказать, что я здесь лишний. Дэвид наклонил голову.

– Вы догадливы, Ной. Думаю, именно поэтому вам удается писать хорошие книги. – Он поставил чемодан Оливии на ступеньки и посмотрел на дом. – Кажется, вам удалось найти с Ливи общий язык.

– Мы начинаем понимать друг друга. – «Не в первый раз, – подумал он. – Точнее, наконец-то». – А вам это не по душе?

– Понятия не имею. – Дэвид развел руками. – Я вас не знаю.

– Мистер Мелберн, у меня сложилось впечатление, что вы были сторонником моей будущей книги.

– Был, – со вздохом признался Дэвид. – Я думал, что прошло достаточно времени и рана зарубцевалась. И считал, что вашему таланту будет по силам описать эту трагедию.

– Весьма польщен. А что заставило вас изменить мнение?

– Я не думал, что это так огорчит Вэл. – Он нахмурился и сунул руки в карманы. – Мою тещу. Я чувствую себя виноватым, потому что именно моя поддержка побудила Джейми помочь вам, а затем заставила Ливи сделать то же самое. Я потерял мать в ранней юности. Может быть, поэтому Вэл мне очень дорога. Я не хочу, чтобы кто бы то ни был причинил ей боль.

«Еще один защитник, – подумал Ной. – Они все помешаны на защите друг друга. Не семья, а благородные заступники».

– Я уже дал Лив слово, что не буду связываться с ее бабушкой и просить у нее интервью. Постараюсь оградить ее от этого.

– Но книга все равно сделает свое дело. – Он поднял руку, не дав Ною ответить. – Я не ожидаю, что вы откажетесь от своего замысла ради того, чтобы не причинять боль людям, которых я люблю. Но хочу вас предупредить. На вашем месте я бы подумал о том, что убийцы никогда не говорят правды. Сэму Тэннеру доверять нельзя, и я больше всего жалею, что он умрет не за решеткой.

– Если вы боитесь, что он солжет мне, и это вызывает у вас столь сильные чувства, вам следовало бы изложить свою точку зрения на происшедшее.

Дэвид засмеялся и покачал головой.

– Ной, лично я с удовольствием посидел бы с вами и поделился своими воспоминаниями. Знаете, я постараюсь успокоить тещу и, если это удастся, поговорю с вами. А сейчас прошу прощения… – Он снова взял чемодан. – Это первый приезд Ливи. Мне хочется подольше побыть с ней.

Оливии понравился дом и все, что они с ним сделали. Было ясно, что его высокие потолки и пастельные тона идеально подходят хозяевам. Но живописный беспорядок и разноцветные стены дома бабушки и дедушки были ей ближе.

Она была рада, что наконец-то приехала к Джейми.

Забравшись под одеяло, Оливия почувствовала, что дорога, переживания, долгий обед и бесконечные разговоры с теткой вконец измотали ее.

И все же перед сном она снова подумала о Ное и словно наяву увидела его стоящим на галерее своего чудесного домика, спиной к морю и лицом к ней.

Оливия быстро поняла, что если южная Калифорния идеально подходит элегантной Джейми, это еще не значит, что она годится для Лив Макбрайд. Эта мысль пришла ей в голову между походом по магазинам, на котором настояла тетя, и посещением изысканного ресторана, название которого она тут же забыла.

Порции были крошечными, наряды официантов ослепительными, а цены такими огромными, что Оливия просто ахнула.

– Днем нам предстоит визит к стилисту, – сказала Джейми, когда ей принесли салат из овощей и дикого перца. – Марко – гений и сам по себе шедевр искусства. Мы сделаем маникюр и, может быть, парафиновую маску.

– Тетя Джейми… – Оливия потыкала вилкой блюдо, которое в меню называлось «Нуво-клуб» и представляло собой два кусочка хлеба из толченой коры, нарезанные крошечными треугольниками и смешанные с некими таинственными овощами. Складывалось впечатление, что нормальных продуктов в Лос-Анджелесе никто не ест. – Ты пытаешься сделать из меня светскую даму.

– Вовсе нет, – обиделась Джейми. – Просто хочу доставить тебе удовольствие. Нет, все-таки надо было купить то маленькое черное платье…

– «То маленькое черное платье» стоит четыре тысячи долларов, и его не наденешь ни в один поход.

– У каждой уважающей себя женщины должно быть хотя бы одно нарядное вечернее платье. Нет, мы должны вернуться за ним и за теми босоножками из кожи ящерицы, «прадас».

Уверяю тебя, мужчины будут прыгать в окна и падать к твоим ногам.

Оливия покачала головой и засмеялась.

– Я не хочу отвечать за это. Не нужны мне ни платье, ни туфли, ни целый склад других вещей, которые ты уговаривала меня купить!

– О господи, неужели мы с тобой родня?

– Генетика – вещь хитрая.

– Я так рада, что ты наконец приехала. Так рада, что ты больше на меня не сердишься… – На глазах Джейми проступили слезы; она протянула руку и накрыла ладонью кисть Оливии.

– Я и не сердилась на тебя. Вернее, сердилась, но не на тебя. Я жалела, что мы поссорились. – Она повернула ладонь и сжала руку Джейми. – Я злилась на Ноя, но это было бесполезно. Помнишь, как много лет назад ты приехала и мы пошли гулять? Ты была честна со мной. И позволила мне тоже быть честной. Когда мне хотелось поговорить о маме, ты говорила со мной. И отвечала на все мои вопросы.

– Пока ты не перестала их задавать, – пробормотала Джейми.

– Я думала, что должна забыть об этом. Думала, что это возможно. Но кто-то более умный, чем я, велел Ною передать мне: то, от чего ты убегаешь, гонится за тобой и всегда догоняет. Думаю, я готова сменить направление.

– Это будет нелегко.

– О господи, конечно, нелегко. Но я снова буду честной с тобой. Я хочу услышать его рассказ о событиях той ночи. Хочу услышать исповедь Сэма Тэннера.

– Я тоже. Мы любили ее, – сказала Джейми, сжав руку Оливии. – Как мы могли позволить себе заткнуть уши?

– Бабушка…

– Да, она всегда переживала. Но это не значит, что у тебя нет права поступать по-другому.

– Нет, не значит. Думаю, я встречусь с Ноем до своего отъезда.

– Он очень симпатичный. – Улыбка Джейми изменилась; в ней появилось что-то кошачье. – И очень обаятельный.

– Я заметила это. И раздумываю, не переспать ли с ним. Джейми слегка поперхнулась.

– Гм-м… М-да… Слушай, давай уйдем отсюда, купим пиццу и обсудим это любопытное заявление.

– Отлично. – Оливия с облегчением отодвинула тарелку. – А то я умираю с голоду.

Фрэнк сидел на кухне, ждал обеда, пил позволенное ему пиво и чертил в блокноте круги, дуги и спирали, разрабатывая план игры, предстоявшей баскетбольной команде, которую он тренировал.

Он с удовольствием закусил бы пиво картофельными чипсами «Фритос», но несколько дней назад Селия обнаружила его заначку. Фрэнк не мог понять, какого черта ей понадобилось на верхней полке чулана, однако спросить этого не мог, поскольку считалось, что он понятия не имеет о лежащих там сливочном креме и чипсах с луком.

Он свалил вину на Ноя: мол, осталось после него. «Чистейшее вранье», – думал Фрэнк, набрав полную горсть несоленых сухих крендельков. Но выбора не было.

Когда прозвучал звонок, он пошел открывать, оставив пиво и закуску на столе. «Кто-нибудь из мальчишек, – подумал он. – Тренеру негоже встречать воспитанника с бутылкой в руках».

На пороге стояла высокая и стройная молодая женщина, которую он с удовольствием взял бы в команду. Правда, старовата для его лиги, в которой играли дети от двенадцати до шестнадцати. Затем в его мозгу что-то щелкнуло, и он схватил гостью за обе руки.

– Лив. Ливи! Как же ты выросла…

– Не думала, что вы меня узнаете. – Но то, что Фрэнк сделал это, да еще с удовольствием, обрадовало ее. – А я бы вас узнала где угодно. Вы ничуть не изменились.

– Никогда не лги копу, даже отставному. Входи, входи! – Он потянул Оливию за руку. – Жаль, что Селии нет. У нее совещание. – Фрэнк провел ее в гостиную, убрал газету и смахнул со стула журнал. – Садись. Угостить тебя чем-нибудь?

– Нет, спасибо. – Грудь сдавило так, что было трудно дышать. – Я говорила себе, что сначала нужно позвонить. Но не позвонила. Просто пришла, и все.

Фрэнк видел, что она борется с собой.

– И правильно сделала. Я знал, что ты выросла, но по-прежнему видел тебя маленькой девочкой. Даже тогда, когда читал твои письма.

– А я всегда вижу в вас героя. – Она устремилась в его объятия. – Я знала, что мне станет легче. Знала, что, если увижу вас, все будет хорошо.

– Что случилось, Ливи?

– Много всего. Я не хотела думать об этом, но…

– Это из-за книги Ноя?

– Частично. А частично из-за него самого. Он ваш сын, – со вздохом сказала Оливия и закончила фразу: – Я не хотела думать об этом, говорила себе, что этого не будет, и все же поверила Ною, что так нужно. Мне будет трудно, но я справлюсь. Поговорю с ним. Но в свое время и по-своему.

– Ты можешь доверять ему. Я не понимаю его работу, но понимаю Ноя.

Оливия растерянно покачала головой.

– Вы не понимаете его работу? Как это? Он прекрасно пишет.

Фрэнк, в свою очередь сбитый с толку, присел на ручку кресла и уставился на Оливию.

– Не верю своим ушам. Разве так может говорить свидетель убийства?

– И дочь убийцы, – закончила она. – Именно поэтому я так и говорю. Я прочитала первую книгу Ноя, как только она вышла в свет. Разве можно было сопротивляться искушению, увидев на обложке его имя? – Потом Оливия спрятала книгу подальше в своей комнате, как будто чего-то стыдилась. – Я не ожидала, что мне понравится. – «Вернее, не хотела этого, – подумала она. – Хотела прочитать и осудить его». – Я до сих пор все еще не могу сказать, что мне это нравится, но понимаю то, что он делает. Берет самое злобное, самое ужасное, самое непростительное из преступлений. И честно изображает его именно таким.

Она помахала рукой, досадуя на собственное косноязычие и неумение объяснить.

– Когда вы слышите об убийстве по телевизору или читаете о нем в газете, то говорите «ах, это ужасно», а потом забываете. А Ной изображает его так живо, так реально, что после этого невозможно лечь и уснуть. Он берет каждого, кто имел отношение к этому делу, залезает ему в душу и описывает самые тайные и мучительные чувства этого человека. – Именно это и пугало ее больше всего. Умение Ноя срывать все покровы с человеческой души. – И тем самым прославляет работу, которой изо дня в день, из года в год занимался его отец. Вы – его идеал добра и справедливости.

«А мой отец – воплощение зла и порока», – подумала она.

– Ливи… – с трудом произнес Фрэнк. – Ты пристыдила меня. Оказывается, я был слепым.

– Вы увидите Ноя. Я боюсь говорить с ним. – Она прижала руку к груди. – Но не хочу, чтобы он знал об этом. Мне нужно быть с ним на равных. А это возможно только на моей территории. Завтра я возвращаюсь домой, так что ему придется снова приехать в Вашингтон. – Она снова улыбнулась, на сей раз более уверенно. – И еще одно, о чем я хотела вас попросить… Может быть, вы с миссис Брэди приедете к нам этим летом отдохнуть на пару недель? Мы многое перестроили. Я бы с удовольствием показала вам свой центр, и…

Она вдруг замолчала и прикрыла рот обеими руками, ошеломленная тем, что слова полились рекой, набегая одно на другое в стремлении скрыть правду.

– Ливи…

– Нет, все в порядке. Подождите минутку… – Она подошла к окну и сквозь штору посмотрела на улицу. – Он должен выйти на свободу через несколько недель. Вот я и подумала, что если вы будете там, хотя бы несколько дней после его… то все будет хорошо. Я не позволяла себе думать об этом, но срок приближается. Осталось всего несколько недель.

Оливия повернулась к Фрэнку, собираясь продолжить свою покаянную речь, но выражение его лица, плотно сжатые губы и хмуро сдвинутые брови заставили ее забыть обо всем.

– Что такое, Фрэнк?

– Насчет его освобождения. Мне сообщили об этом только сегодня утром. У меня остались кое-какие связи, и, когда появляются новости, касающиеся Тэннера, мне звонят. Так вот… Учитывая его состояние здоровья, хорошее поведение, переполненность тюрьмы, близость окончания срока и прочее… – Фрэнк поднял руку и бессильно уронил ее.

– Они выпускают его раньше, да? Когда?

Оливия не сводила с него огромных испуганных глаз. Именно так смотрел на Брэди ребенок, спрятавшийся в шкафу. Но на этот раз Фрэнку было нечем смягчить удар.

– Две недели назад, – сказал он ей.

* * *

Зазвонил телефон, и Ной, с головой ушедший в работу, зло чертыхнулся. Не обращая внимания на второй звонок, он посмотрел на последнюю написанную им строчку и попытался восстановить потерянный ритм.

После третьего звонка он обеими руками схватил трубку телефона, сдуру принесенного в кабинет, сжал ее так, словно хотел задушить звонившего, и рявкнул:

– Что надо?

– Только попрощаться. «Попрощаться…»

– Лив… Подожди, не вешай трубку, черт побери! Ты два дня не отвечала на мои звонки, а теперь застала меня в неподходящий момент.

– Я была занята. Вижу, что и ты тоже. Поэтому…

– О'кей, о'кей, извини. Это было грубо. Я подонок. Сию минуту надеваю на себя власяницу. Ты получила мои сообщения? – «Которых было, наверное, десять тысяч», – подумал он.

– Да. Но до сих пор у меня не было времени ответить. Да и сейчас у меня всего минута. Уже объявили посадку.

– Посадку? Что? Ты в аэропорту? Уже улетаешь?

– Да. Мои планы изменились. – Отец вышел из тюрьмы. А вдруг он уже в Лос-Анджелесе? Вдруг он первым делом отправился сюда? Она потерла губы и постаралась, чтобы голос звучал непринужденно. – Мне нужно вернуться, и я подумала, что должна сообщить тебе об этом. Если ты все еще хочешь взять у меня интервью для своей книги, позвони на базу. А лучше прямо в центр.

– Поменяй билет на утро. Оливия, одна ночь ничего не изменит. Я должен увидеть тебя.

– Ты знаешь, где меня найти. Мы договоримся о времени, наиболее удобном для нас обоих.

– Я хочу… – «Тебя, – подумал он. – Все полетело к чертовой матери. Уже во второй раз». – Книга – не единственное, что есть у нас общего. Поменяй билет. – Он торопливо нажимал на клавиши, сохраняя данные и заканчивая работу. – Я выезжаю.

– Я не хочу оставаться здесь, – бесстрастно ответила она. – Улетаю домой. – Туда, где безопасно. Туда, где она сможет дышать. – Если хочешь получить интервью, приезжай на базу. Сегодня это последний рейс. Я улетаю.

– Плевать мне на это проклятое интервью! – крикнул он, но Оливия уже повесила трубку.

Схватив переносной телефон, Ной устремился к письменному столу и лишь на полдороге понял, что готов разбить аппарат о стену.

Эта женщина водила его за нос. То пылала, то остывала, прыгала то вперед, то назад, то в сторону. На кой черт она ему сдалась?

Улетела… Смылась, не дав себя поймать. Выходит, он должен гоняться за ней? Это что, игра такая?

Злой, как сто чертей, он плюхнулся на стул и уставился в потолок. Нет, это не ее стиль. Если продолжать сравнение, то у них с Оливией не игра, а матч. Между двумя этими понятиями огромная разница.

«Нужно уточнить некоторые детали и собрать недостающие данные. А потом посмотрим, чем закончится матч», – подумал он, с треском швырнув телефон на стол.

«Мы еще поквитаемся».

* * *

Оливия успокоилась только тогда, когда самолет поднялся в воздух. После этого она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Лос-Анджелес постепенно отдалился, а потом скрылся из виду. Там у нее ничего не осталось. Возвращаться было незачем. Дом, который когда-то был ее замком, стоял за запертыми воротами и принадлежал кому-то другому.

О том, что когда-то там произошло убийство, давно забыли.

Если Ной приедет, она поговорит с ним. В том числе и об убийстве. Докажет себе, что может справиться с воспоминаниями. Это будут всего лишь слова. Слова, которые не смогут причинить ей вреда.

«Чудовище вырвалось на свободу».

В голосе, прошептавшем ей это предупреждение, слышалось ликование.

Это неважно. Совершенно неважно. Даже если его камеру открыли, дали ему одежду и деньги, заработанные за годы пребывания в клетке, это ничего не меняет. Он для нее мертв. Мертв давным-давно.

Оливия надеялась, что она для него тоже мертва. Что он не думает о ней.

А если думает, то каждая мысль о ней причиняет ему боль. Дай-то бог…

Она отвернулась от окна и приказала себе уснуть. Сон был кошмарным. Полным кровавых образов и пугающих звуков. Чудовище вырвалось на свободу. Оно проникло в ее сон, устремилось к ее сердцу и просочилось наружу горючими слезами. Чудовище вырвалось на свободу и знало, что не вернется обратно, пока не убьет еще кого-нибудь.

Глава 23

– Вышел? Что значит «вышел»?

– Вышел на свободу две недели назад. Адвокат подал прошение, и его тут же вышибли коленом под зад. – Фрэнк опустился на стул. Ной воспользовался пасмурным днем, пустынным берегом и работал на галерее.

– Сукин сын! – Ной вскочил и начал расхаживать из угла в угол. – Сукин сын. В прошлый раз он должен был знать это, но ничего мне не сказал. Сегодня днем я наконец связался со Смитом, а его секретарь как воды в рот набрал… И куда он отправился, черт побери?

– Понятия не имею. Вообще-то я думал, что ты знаешь. Мне не пришло в голову, что за Тэннером нужно установить слежку. – Фрэнк вспомнил испуганные глаза Оливии. – Даже ради старой дружбы.

– Он не удосужился сообщить мне свой новый адрес. Теперь книге конец! – Ной посмотрел на горы бумаг, прижатых к полу бутылками и ракушками. Большинство последних было добыто им самостоятельно. – Без него и Лив все остановится. Остальные – персонажи второстепенные… Досрочное освобождение? – Он снова посмотрел на Фрэнка. – В отличие от выхода под честное слово, в этом случае регистрироваться необязательно?

– Он освобожден вчистую. Штат Калифорния считает его исправившимся.

– А ты?

– Кто задает этот вопрос? Мой сын или писатель?

Ной тут же замкнулся.

– Ладно, неважно, – бесстрастно ответил он.

– Ной, я не сказал, что не отвечу. Просто мне интересно.

– Ты – единственный человек на свете, который отделяет меня от моего ремесла. А по-моему, это одно и то же.

– Ты прав. В последнее время я и сам так думаю. – Фрэнк вздохнул и положил руки на колени. – Я думал, ты будешь копом. Долго мечтал об этом. Надеялся, что мы будем служить вместе.

– Я знаю, что разочаровал тебя. Но это не мое призвание. Фрэнк хотел возразить, но вместо этого сделал паузу и сказал правду:

– Я не имел права разочаровываться. И знаю, что это не твое призвание. Но некоторые мечты так не хотят умирать. Когда ты был мальчишкой, то очень интересовался моей работой. И писал собственные рапорты, помнишь? – Он испустил смешок, – Расспрашивал о деле и все записывал. Я не понимал, зачем тебе это. Когда ты стал журналистом, я решил, что это тебе пригодится. Но ты бросил эту работу, и я разочаровался. Это моя вина, а не твоя.

– Па, я хотел не закрывать дела, а изучать их.

– А я не хотел этого понимать. Ной, гордость – это обоюдоострый меч. Когда ты начал писать книги, начал копаться в давно законченных делах, я решил, что ты осуждаешь меня. Хочешь сказать, что недостаточно собрать улики, арестовать человека и отдать его под суд.

– Это не так. И никогда не было так.

– Конечно, но ложная гордость мешала мне понять, что ты делаешь, как делаешь, зачем и что это для тебя значит. Я хочу, чтобы ты понял. Я жалею об этом. А еще больше жалею, что без уважения относился к работе, для которой ты родился и которую делал достойно.

– Ну и ну… – У Ноя словно гора свалилась с плеч. Гора, о существовании которой он и не подозревал. – Поистине сегодня день сюрпризов.

– Ной, я всегда гордился тобой. И как сыном, и как человеком… – Смущенному Фрэнку пришлось сделать паузу.

– Без тебя я не был бы тем, что я есть.

– Ной… – Он с трудом проглотил комок в горле. – Надеюсь, что в один прекрасный день взрослый сын скажет тебе то же самое. Иначе ты не поймешь, что это значит. – Фрэнк откашлялся, а потом произнес фразу, которая окончательно смутила их обоих: – Я хочу доказать, что действительно уважаю то, что ты делаешь. Это справедливо?

– Да. Вполне.

– Тогда слушай. Я дам тебе интервью, или как это у вас называется, когда у тебя будет для этого время.

– Время у меня сейчас есть. Так что начинай.

– Прямо сейчас? – Фрэнк, застигнутый врасплох, поймал себя на том, что ищет предлог для отказа.

– Да. Как только я вставлю в диктофон чистую ленту.

Ной понял, что рыбка на крючке, и действовал быстро. Через несколько секунд он вернулся с кассетой и двумя банками кока-колы.

– Это совсем не так трудно, как тебе кажется, – сказал он, надписав кассету и вставив ее в диктофон. – Ты просто говоришь со мной. Рассказываешь о деле. Именно так, как привык. Тем более что об этом случае ты уже кое-что рассказывал. А я уже тогда обратил внимание на некоторые подробности. Тэннер сам позвонил по телефону «911». Я записал это.

Не полагаясь на память, Ной нашел нужную папку.

– Он позвонил в ноль сорок восемь. «Она мертва. О боже, Джулия. Она мертва. Кровь. Она всюду. Я не могу остановить кровь. Кто-нибудь, помогите мне!» – Ной отложил папку в сторону. – Есть и еще кое-что, но это главное. Оператор службы «911» задавал ему вопросы, но получал тот же ответ, пока наконец не сумел заставить его назвать адрес.

– Копы приехали первыми, – сказал Фрэнк. – Процедура стандартная. В таких случаях Служба спасения тут же связывается с ними. Ворота были открыты; передняя дверь тоже. Они вошли в дом и нашли тело и Тэннера в первой гостиной. Проверили помещение, зарегистрировали убийство и вызвали детективов. Вызов приняли мы с Трейси Хармоном.

Ной представлял себе все так живо, словно той ночью вошел в дом вместе с отцом. Ощущал теплое дуновение ветра, который колыхал листья пальм, посеребренные лунным светом. Дом был белым, как саван; в окнах горел золотистый свет.

У входа стояли патрульные машины; на одной из них еще крутилась красно-синяя мигалка, лучи которой тревожно озаряли мраморные ступени, лица копов и фургон для перевозки арестованных.

Из открытой двери сочился свет.

Молоденького полицейского в форме с иголочки рвало под олеандрами.

Огромная люстра, висевшая в вестибюле, бросала водопады света на девственно-белый мраморный пол, испещренный кровавыми следами.

Они тянулись во всех направлениях, пересекали вестибюль, просторный коридор и уходили вверх по широкой лестнице из полированного дуба.

От следов пахло кровью.

Он привык к смерти, в том числе насильственной. Привык к виду трупов. Но при виде того, что сделали с Джулией Макбрайд, у него сжалось сердце. Он точно запомнил все свои ощущения. В том числе внезапный негромкий щелчок внутри, вызванный жалостью и ужасом. И взрыв непреодолимого гнева в мозгу, происшедший еще до того, как он закрыл дверь, запер ее и взялся за дело.

На первый взгляд казалось, что здесь шла страшная борьба. Битое стекло, перевернутая мебель, огромные участки пола, забрызганные кровью.

Но внутри одних следов были другие. Смерть всегда оставляет их. Ее ногти остались чистыми и целыми; раны на руках были мелкими. Видимо, Джулия пыталась закрыться руками от ударов.

Он подошел к ней сзади. Позже Фрэнк получил подтверждение судебно-медицинского эксперта, но когда он склонился к телу, то проиграл эту сцену в уме.

Первый удар попал ей в спину, ниже лопаток. Возможно, она вскрикнула, зашаталась, попыталась повернуться. Потом должен был настать болевой шок. Видела ли она его лицо? Видела ли то, что было на нем написано?

Он снова бросился на нее. Успела ли она поднять руку, чтобы парировать удар? «Пожалуйста, не надо! О боже, не надо!»

Она пыталась убежать, свалила лампу. Битое стекло резало ей босые ноги так же беспощадно, как резал ее он. Она упала, скорчилась и закричала. А он снова и снова вонзал в нее концы ножниц, колол и полосовал даже тогда, когда она затихла. После того, как она умерла.

Двое полицейских нашли Сэма в соседней комнате. Образ этого человека врезался в память Фрэнка так же прочно, как и мертвая Джулия. Его лицо было абсолютно белым и очень красивым. Он курил короткими рывками, и его рука летала вверх и вниз, когда он подносил сигарету к губам, затягивался, выдыхал и затягивался снова.

У него были широко раскрытые, остекленевшие глаза. От шока и наркотиков.

Он был весь в крови своей жены.

– Кто-то убил ее. Кто-то убил Джулию. – Он повторял это снова и снова.

– Расскажите мне, что случилось, мистер Тэннер.

– Она мертва. Джулия мертва. Я не мог остановить…

– Что не могли остановить?

– Кровь. – Сэм посмотрел на свои руки, а потом начал плакать.

Из этого первого бессвязного рассказа Фрэнк узнал, что в доме есть ребенок. И пошел его искать.

Ной сидел в кабинете, прослушивал запись отцовского рассказа и вводил ее в компьютер. Ему было нужно поскорее воплотить звуки в слова; это помогало работе.

Когда зазвонил телефон, он вздрогнул и понял, что забыл о времени. За окном разгорался закат.

Ной прижал пальцы к воспаленным глазам и снял трубку.

– Это Сэм Тэннер.

Ной инстинктивно схватил карандаш.

– Где вы?

– Слежу за тем, как заходит солнце. Я нахожусь снаружи и любуюсь тем, как солнце садится в воду.

– Сэм, вы не сказали, что вас собираются выпустить досрочно.

– Нет.

– Вы в Сан-Франциско?

– Я пробыл в Сан-Франциско достаточно долго. Там было холодно и сыро. Я хотел вернуться домой.

У Ноя участился пульс.

– Так вы в Лос-Анджелесе?

– Я снял жилье. В районе бульвара Сансет. Дерьмовое жилье, Брэди. Совсем не то, что мне нужно.

– Диктуйте адрес.

– Я сейчас не там. Звоню с дороги. Еду к вам. Слежу за закатом, – мечтательно повторил он. – Сижу под открытым небом. Рядом с местом, где торгуют пивом и где играет карибская музыка, от которой щиплет в глазах.

– Скажите мне, где вы. Я встречу вас.

На Сэме были брюки цвета хаки и рубашка с короткими рукавами, новенькие и еще не успевшие обмяться. Он сидел за маленьким чугунным столиком на веранде мексиканского ресторанчика и смотрел на воду. Хотя место было не слишком бойкое, но за соседними столиками тоже кое-где сидели люди, в основном подростки со свежими личиками. Они потягивали пиво, хотя едва ли имели право его покупать.

Сэм выглядел старым, бледным и куда более наивным.

Ной заказал две порции такое и два пива.

– Ну, как дела?

Сэм с удивлением смотрел на парнишку, проехавшего мимо на роликовой доске.

– Я провел несколько дней в Сан-Франциско, пока получил то, что мне причитается. Потом сел на автобус. Думал, что меня вот-вот остановят, вернут и скажут, что произошла ошибка. И в то же время ждал, что меня узнают, что кто-нибудь скажет: «Смотрите, это же Сэм Тэннер» – и побежит ко мне за автографом. Две моих жизни пересеклись в середине, и мое сознание продолжает прыгать то туда, то сюда.

– Вам хочется, чтобы вас узнавали?

– Я был звездой. Известным артистом. Нам нужно внимание. Не для того, чтобы потешить свое самолюбие, а чтобы почувствовать себя ребенком. Если ты не чувствуешь себя хотя бы иногда ребенком, хороший артист из тебя не получится. В тюрьме мне пришлось об этом забыть. Когда я понял, что обаяние мне не поможет и двери камеры не откроются, пришлось забыть об этом, чтобы выжить. А потом я вышел, и все вернулось. Отчаянно захотелось, чтобы кто-нибудь посмотрел на меня, увидел и вспомнил. И в то же время я до чертиков боялся, что это случится. Страх сцены. – Сэм криво усмехнулся. – Я не испытывал его тысячу лет.

Ной ничего не говорил, пока официантка не поставила на стол их заказ. Как только женщина ушла, он наклонился и тихо спросил:

– Как вы рискнули приехать в Лос-Анджелес? Ведь вас здесь рано или поздно узнают.

– А куда еще мне было податься? Все изменилось. Я дважды заблудился, пока шел пешком. Повсюду новые лица. На улицах, на афишах. Люди разъезжают в огромных джипах. А человеку даже покурить негде.

Растерянность, звучавшая в голосе Тэннера, рассмешила Ноя.

– Думаю, еда здесь немного лучше, чем в Сан-Квентине.

– Я забыл, что есть такие места. Забыл еще до того, как попал за решетку. Меня интересовало только самое лучшее.

Если меня не узнавали, не восхищались, не завидовали, то за чем было и приходить?

Он надкусил блинчик, не обращая внимания на кусочки помидора, латука и капли соуса, падавшие на тарелку. Несколько секунд он угрюмо и сосредоточенно жевал. «Тюремная привычка», – понял Ной.

– Я был задницей. Ной поднял бровь.

– Позволите процитировать?

– Вы не понимаете. У меня было все – успех, власть, богатство. Была самая прекрасная женщина на свете, которая любила меня. Я думал, что заслуживал это, все это, и не ценил того, что имел. Не ценил ничего. Воспринимал это как должное. Вот и потерял. Все, что имел.

Ной не сводил глаз с лица Сэма и потягивал пиво.

– Вы убили свою жену?

Сэм ответил не сразу. Он продолжал следить за тем, как последний красный ломтик солнца тонул в море.

– Да. – Наконец он повернулся и посмотрел Ною в глаза. – А вы думали, что я стану отрицать это? Какой смысл? Я отсидел за сделанное двадцать лет. Некоторые считают, что этого недостаточно. Может быть, они правы.

– Почему вы убили ее?

– Потому что не мог быть таким, каким она хотела меня видеть. А теперь спросите меня, взял ли я в тот вечер ножницы, вонзил ли я их ей в спину, в тело, а потом перерезал горло.

– Ладно. Вы сделали это?

– Не знаю. – Его глаза снова устремились к горизонту и приобрели мечтательное выражение. – Просто не знаю. Я запомнил две картины, и обе абсолютно реальны. Я перестал думать, что это имеет значение. А потом мне сказали, что я умираю. Мне нужно знать, а вам предстоит решить, какая из двух картин более реальна.

– Какую из них вы собираетесь рассказать мне?

– Ни ту, ни другую. Еще рано. Мне нужны деньги. Я открыл счет в этом банке. – Он вынул листок бумаги. – Вот его номер. Они переведут деньги по электронной сети. Это самый лучший способ.

– Идет. – Ной сунул бумажку в карман. – Они будут там завтра.

– Значит, завтра и поговорим.

На следующее утро Ной позвонил Оливии и застал ее в кабинете центра. Он успел пробежаться по берегу, принять душ и выпить кофе. Звук ее голоса – бодрого, делового и слегка хрипловатого – вызвал у него улыбку.

– Привет, мисс Макбрайд. Соскучились по мне?

– Не слишком.

– Не могу в это поверить. Ты слишком быстро узнала мой голос. – Он услышал ее преувеличенно громкий вздох.

– Как я могла тебя не узнать, если ты болтаешь больше, чем трое любых моих знакомых, вместе взятых?

– А ты вообще ничего не говоришь, но твой голос не выходит у меня из головы. Сегодня ночью я видел тебя во сне. Краски были мягкие, акварельные, а движения медленные. Мы занимались любовью на берегу реки. Трава была холодная, влажная, а вокруг полно цветов. Я проснулся, ощущая на губах вкус твоих губ.

Какое-то время стояла тишина, прерывавшаяся лишь звуком дыхания.

– Это очень интересно.

– В твоем кабинете кто-то есть?

– В данный момент да. Спасибо, Кэртис, я позабочусь об этом. – Потом снова настала пауза. – Берег реки – общественное место.

Он засмеялся так, что упал на табуретку.

– Лив, честное слово, я начинаю сходить по тебе с ума. Тебе понравились цветы?

– Они очень красивые, но совершенно лишние.

– Нисколько не лишние. Они заставляют тебя думать обо мне. Лив, я хочу, чтобы мой образ не выходил у тебя из головы. Это облегчит дело, когда я приеду.

– И когда произойдет это эпохальное событие?

– Через неделю-другую. Если сумею, приеду раньше.

– В это время года номера нужно бронировать заранее.

– Учту… Лив, я должен сказать тебе, что видел Тэннера и говорил с ним. Он здесь, в Лос-Анджелесе.

– Понимаю.

– Я думал, тебе станет легче, если ты будешь знать, где он. – Да, наверно. Мне пора идти…

– Лив, я хочу знать, что ты чувствуешь. Книга тут ни при чем. Просто ты мне небезразлична. Ты можешь говорить со мной прямо.

– Я сама не знаю, что чувствую. Знаю только одно. Я не могу позволить, чтобы местопребывание этого человека или его поступки изменили мою жизнь. И не позволю этого никому и ничему.

– Со временем ты поймешь, что некоторые изменения бывают только на пользу. Я сообщу тебе день своего приезда. Продолжай думать обо мне, Оливия.

Она положила трубку и тяжело вздохнула.

– Продолжай мечтать, – пробормотала Оливия и провела пальцем по лепесткам маргаритки.

Она не могла сопротивляться искушению держать эти цветы в своем кабинете. Здесь можно было любоваться ими, когда сидеть за столом становилось невмоготу и тянуло выйти на свежий воздух.

Оливия прекрасно поняла, зачем он это сделал. Способ был не только галантным, но и очень умным. Присланные им цветы были именно тех сортов, которые росли в его палисаднике. В палисаднике, который полностью покорил ее. Ной прекрасно знал, что, увидев эти цветы, она будет думать о нем.

Впрочем, она думала о нем в любом случае.

Оливия лгала, когда говорила, что не соскучилась по нему. Ее удивляло, как сильно она соскучилась, и тревожило собственное желание. Оливия страстно хотела, чтобы они были другими людьми и оказались в другой ситуации. Тогда они могли бы стать любовниками, а то и друзьями, и никакие тени прошлого не омрачали бы их отношения.

Но они никогда не будут друзьями и любовниками одновременно. И даже любовниками вряд ли когда-нибудь станут. Потому что это слово означает отношения более близкие и интимные, чем простой секс.

Оливия, потерла затекшую шею, склонилась над клавиатурой и начала вводить в компьютер очередную порцию своих наработок.

Когда в дверь постучали, она раздосадовано поморщилась.

– Это значит «входи» или «пошел к черту»? – поинтересовался Роб и слегка потряс посылкой, которую держал в руках.

– Для тебя «входи», а для всех остальных «пошел к черту». Я работала над осенней программой. – Она нагнула голову и развернула кресло. – Что в коробке?

– Не знаю. Она пришла на адрес базы из Лос-Анджелеса. Выслана вчера. И адресована тебе.

– Мне?

– Догадываюсь, что это от того же молодого человека, который прислал тебе цветы. – Он положил посылку на стол. – А еще я догадываюсь, что у него хороший вкус.

– И будешь настаивать, что совершенно беспристрастен.

– Конечно. – Роб сел на край стола и потянулся к ее руке. – Как поживает моя девочка?

– Хорошо. – В доказательство она слегка сжала его руку. – Не беспокойся обо мне.

– Мне разрешено беспокоиться. Это предусмотрено моей должностной инструкцией. – Господи, какой напряженной, какой бледной она была, когда вернулась из Лос-Анджелеса… – Ливи, то, что он вышел на свободу, не имеет значения. Я смирился с этим. Надеюсь, что смиришься и ты.

– Я стараюсь. – Она встала и начала поправлять папки, которые этого вовсе не требовали. – Только что позвонил Ной. Хотел предупредить, что видел его и разговаривал с ним.

– Лучше знать.

– Да, верно. Я благодарна Ною за то, что он понимает мои чувства и относится к ним с уважением. Он не обращается со мной так, словно я хрупкая и могу сломаться, и не считает, что меня нужно защищать от… – Она осеклась и вдруг густо покраснела. – Я не хотела сказать, что…

– Все в порядке. Ливи, я не уверен, что мы поступили правильно, когда привезли тебя сюда и оградили от всего. Мы считали, что так лучше.

– Привезя меня сюда, вы поступили правильно. – Она уронила папки, переступила через них и крепко обняла деда. – Никто не смог бы дать мне столько любви и обеспечить лучшие условия, чем вы с бабушкой. Мы не позволим мыслям о нем пробраться сюда и испортить нам жизнь. Не позволим! – Когда Оливия подняла голову, в ее глазах бушевало пламя.

– Я по-прежнему хочу тебе добра. Просто теперь я не так уверен, что знаю, в чем оно заключается. Этот молодой чело век… – Он кивком указал на цветы. – Он взваливает на тебя очень большую ношу. Но взгляд у него прямой, и мне хотелось бы доверить ему тебя.

– Дед… – Она наклонилась и поцеловала его в щеку. – Я достаточно взрослая и достаточно умная, чтобы решить это самостоятельно.

– Для меня ты все еще малышка. Не хочешь посмотреть, что в посылке?

– Нет. Это только поощрит его. – Оливия улыбнулась – Он пытается очаровать меня.

– И как, успешно?

– Более или менее. Он собирается скоро приехать. Когда мы увидимся, я решу, очарована или нет. А сейчас иди работать и не мешай мне делать то же самое.

– Когда он приедет, я присмотрю за ним. – Роб подмигнул, поднялся и пошел к двери. Взявшись за ручку, он обернулся. – Ливи, а вдруг мы слишком пристально присматривали за тобой? И держали тебя на слишком коротком поводке? – Он покачал головой, не дав ей ответить. – Как бы там ни было, ты уже выросла. Мать гордилась бы тобой.

Когда дверь закрылась, Оливия села и начала бороться со слезами горя и радости. Хотелось надеяться, что он прав, что мать действительно гордилась бы ею, а не видела бы в ней высокомерную, упрямую девчонку, боящуюся открыть свою душу кому-то, кроме родных, любить которых так просто и естественно.

А вдруг красавица и умница Джулия спросила бы свою дочь: «Где твои друзья? Где мальчики, по которым ты вздыхала?

Мужчины, которых ты любила? Скольких людей ты сумела приручить или сделать частью своей жизни?»

«Что бы я ей ответила? – подумала Оливия. – Ни одного. Ни одного».

Внезапно ей стало так грустно, что на глаза навернулись слезы. Она смахнула их и уставилась на посылку.

«Ной, – подумала она. – Он пытается достучаться до меня. Разве не настало время его впустить?»

Оливия вынула из кармана перочинный нож и разрезала узкую ленточку. Потом сделала паузу, растягивая удовольствие. Еще раз подумала о Ное и подняла крышку.

Затем быстро вытащила полистироловые прокладки, бросила их на стол и достала какую-то коробочку. Стекло или фарфор, подумала она. Статуэтка. Ей пришло в голову, что это фигурка сурка. Заранее смеясь, она открыла коробочку.

Смех замер на ее губах, грудь придавило ледяной лавиной паники. Собственное судорожное дыхание отдавалось в мозгу, звенело в ушах. Оливия отбросила фигурку так, словно та была ядовитой змеей, готовой нанести смертельный укус.

И, трепеща всем телом, уставилась на доброе и прекрасное лицо Голубой феи, стоявшей на крышке музыкальной шкатулки.

Глава 24

– Я никогда не хотел быть один. – Сэм взял протянутую Ноем чашку кофе и прищурился на солнце. – Одиночество было для меня наказанием. Неудачей. А вот Джулии оно нравилось. Она часто выбирала уединение. Ей не так хотелось быть на виду, как хотелось мне.

– Хотелось или хочется? – спросил Ной, заставив Сэма улыбнуться.

– Я теперь научился понимать, что в одиночестве есть свои преимущества. Джулия знала это всегда. Когда мы разъехались и я купил дом в Малибу, необходимость жить там одному была так же ужасна, как жизнь без нее. Я мало что помню про этот дом. Думаю, он был похож на этот.

Он обвел взглядом светлое деревянное бунгало с прозрачными полосами стекла и цветами в каменных вазонах.

– Вид отсюда почти такой же. А вам нравится одиночество?

– Этого требует моя работа.

Сэм только кивнул в ответ.

Ной сомневался в том, что поступил правильно, решив провести интервью у себя дома. Конечно, в этом были свои преимущества. Им никто не помешал бы. Кроме того, можно было посидеть на галерее. Сэм предпочитал находиться на воздухе. Ной не стал спорить. Тем более что Тэннер уже знал его адрес.

Он ждал, пока Сэм раскурит новую сигарету.

– Расскажите мне о вечере двадцать восьмого августа.

– Я не хотел быть один, – снова сказал Сэм. – Я был без работы и только что уволил своего агента. Я злился на Джулию. Какого черта она выставила меня из дома, если сама была во всем виновата? Я позвонил Лидии. Мне хотелось компании, хотелось сочувствия. Она ненавидела Джулию, поэтому я знал, что она будет говорить то, что мне хотелось слышать. Думал, что мы найдем с ней общий язык и переспим, как в старые добрые времена. Это будет Джулии уроком.

Рука Сэма, лежавшая на колене, сжалась в кулак, и он стал ритмично постукивать по бедру.

– Ее не было дома. Горничная сказала, что она у кого-то на вечеринке. Это разозлило меня еще больше. Ни на кого нельзя положиться. Когда они нужны, их где-то носит. Я дошел до белого каления. Можно было позвонить кому-нибудь другому, но я плюнул на все. Принял дозу, чтобы взбодриться, сел в машину и поехал в Лос-Анджелес.

Тэннер сделал паузу, слегка потер висок, словно почувствовал головную боль, а потом снова начал постукивать кулаком по бедру.

– Не знаю, сколько клубов я объехал. На суде многие говорили, что видели меня в разных концах города. Говорили, что я был настроен воинственно и искал приключений. Откуда они знали, чего я ищу, если я сам не знал этого?

– Свидетели показывали, что вы искали Лукаса Мэннинга, подрались с охранником в одном из клубов и перевернули поднос с напитками в другом.

– Должно быть. – Сэм беспечно пожал плечом, но его кулак продолжал методично стучать по бедру. – Все это слилось у меня в одно сплошное пятно. Яркие огни, яркие цвета, лица, фигуры… В машине я принял еще одну дозу. Кажется, по дороге к нашему дому принял третью. Кроме того, я был пьян. Во мне проснулись энергия, гнев, и думал я только о Джулии. Черт побери, нам нужно было помириться. Раз и навсегда. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

– Я помню, как на фоне неба вырисовывались деревья. Это было похоже на живопись. А фары встречных машин напоминали маленькие солнца и слепили глаза. Я слышал биение собственного сердца… А потом, потом начинаются варианты.

Он открыл яркие голубые глаза и посмотрел на Ноя.

– Ворота заперты. Я знаю, что он там. С ней. Этот сукин сын. Когда она отвечает мне по интеркому, я говорю, чтобы она открыла ворота, потому что мне нужно потолковать с ней. Стараюсь изо всех сил, чтобы мой голос звучал спокойно. Понимаю, что она не откроет мне, если поймет, что я под градусом. Не впустит, если почувствует, что я принял. Она говорит, что уже поздно, но я настаиваю, убеждаю. Она открывает. Я подъезжаю к дому. Луна светит так ярко, что у меня болят глаза. Она стоит в дверях, свет падает на нее сзади. На ней белая шелковая ночная рубашка, которую я подарил ей на прошлую годовщину. Волосы распущены по плечам, ноги босые. Она так красива и так холодна… Лицо у нее холодное, как будто высечено из мрамора. Говорит, чтобы я поторопился, потому что она устала, и идет в гостиную.

На столике стоит бокал вина и лежат журналы. Ножницы. Серебряные, с длинными концами. Лежат на стеклянной крышке. Она берет бокал. Уже видит, что я под кайфом, и сердится. Спрашивает: «Зачем ты это делаешь? Зачем мучаешь себя, меня и Ливи?»

Сэм поднес руку к губам и с силой потер их.

– Я говорю ей, что в этом виновата она. Она, потому что позволяет Мэннингу лапать себя и потому что работа для нее важнее семьи. Это старый спор, старый довод, но теперь все оборачивается по-иному. Она говорит, что устала от меня, что у нас больше нет ничего общего, что она меня терпеть не может, что ее от меня тошнит и я ей отвратителен.

Актер всегда останется актером. Сэм чеканил слова, соблюдал паузы и делал логические ударения.

– Она не повышает голоса, но я будто вижу, как слова слетают с ее губ. Они похожи на темно-красный дым и причиняют мне боль. Она говорит, что была безумно счастлива, когда выставила меня и наконец избавилась от головной боли из-за моих наркотиков. Мэннинг – паршивый артист, но зато хороший любовник. Я был во всем прав, и ей надоело отпираться. Он дает ей все то, чего не могу я.

Ной заметил, что глаза Сэма стали безжизненно-стеклянными, и прищурился.

– Она отвернулась от меня с таким видом, словно я ничтожество, – пробормотал Сэм, а потом едва не закричал. – Словно все, что было между нами, ничего не стоит! Красный дым ее слов окутывает мне лицо, обжигает горло. В моей руке оказываются серебряные ножницы с длинными концами. Я хочу всадить в нее, всадить как можно глубже. Она кричит, роняет бокал, тот разбивается. Кровь хлещет из ее спины. Как будто я вытащил пробку из бутылки хорошего красного вина. Она спотыкается и падает на пол. Я ничего не вижу из-за дыма и продолжаю всаживать в нее ножницы. Горячая кровь заливает мне руки и лицо. Мы лежим на полу, она ползет, а ножницы прирастают к моей руке. Я не могу остановить их. Не могу остановиться.

Его веки снова опустились, а руки сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Я вижу стоящую на пороге Ливи, которая смотрит на меня глазами матери.

Когда Сэм поднес к губам чашку, его рука дрожала. Он сделал глоток, жадный и долгий глоток человека, который долго бродил по пустыне и умирает от жажды.

– Это один вариант того, что я помню… А холодного ничего нет? Воды?

– Сейчас. – Ной выключил диктофон, встал, пошел на кухню и уперся ладонями в стол. По спине тек холодный пот. Картина убийства была страшной. Он читал сообщения, изучал отчеты. Знал, чего ждать. Но от художественного описания Сэма сводило внутренности. И от мысли об Оливии, выбирающейся из кровати и становящейся участницей ночного кошмара.

Сколько раз она переживала это?

Он налил два стакана минеральной, добавил льда, собрался с силами и вернулся.

– Вы сомневаетесь, что можете оставаться объективным, – увидев его, сказал Сэм. – Сомневаетесь, что сможете сидеть со мной и дышать одним воздухом.

– Нет. – Ной протянул ему воду и сел. – Это часть моей работы. Я ломаю себе голову над тем, как вам удается выжить. Что вы видите, когда каждое утро смотрите в зеркало.

– Они два года следили за мной, боясь самоубийства. И были правы. Но когда проходит время, ты овладеваешь искусством доживать до следующего дня. Я любил Джулию, и ничего лучшего у меня не было. Но этого оказалось недостаточно, чтобы сделать меня человеком.

– А двадцать лет тюрьмы вас изменили?

– Двадцать лет тюрьмы заставили меня жалеть, что я уничтожил все, что было мне дано. А рак заставил воспользоваться тем, что мне еще осталось.

– И что же осталось?

– Правда. И возможность посмотреть ей в лицо. – Он сделал глоток воды. – Но я запомнил тот вечер и по-другому. Второй вариант начинается так же. Та же марихуана, та же гонка по городу, те же наркотики, распаляющие гнев. Но на этот раз, когда я подъезжаю к дому, ворота открыты. Я выхожу из себя. О чем она думает, черт побери? Сейчас я скажу ей все, что думаю об этом. Если Мэннинг в доме… Я прекрасно знаю, что он там. Вижу, как он накачивает мою жену. Думаю о том, что задушу его голыми руками на глазах у Джулии. Входная дверь открыта нараспашку. Оттуда вырывается свет. Это злит меня еще больше. Я вхожу, готовый рвать и метать. Иду к лестнице, уверенный, что застану их в постели, но слышу музыку, доносящуюся из гостиной. Должно быть, они трахаются там под музыку, с открытой дверью, хотя наверху спит моя дочь. И тут я…

Он сделал паузу, допил воду и отставил стакан.

– Всюду кровь. Сначала я этого не понял. Ее слишком много. Так в жизни не бывает. Повсюду битое стекло. Лампа, которую мы купили во время медового месяца, валяется на полу. У меня все путается в голове от коки и водки, но я думаю: боже, боже, это взлом. И вижу ее. О господи, вижу ее на полу.

Его голос дрожал, срывался, пропадал и передавал страх и отчаяние так же виртуозно, как в первом варианте передавал агрессию и ярость.

– Я опускаюсь рядом с ней на колени, окликаю ее, пытаюсь поднять. Кровь, она вся в крови. Я знаю, что она мертва, но все равно пытаюсь докричаться до нее, хочу, чтобы она очнулась. Я вытащил ножницы у нее из спины. Вынул, чтобы ей было не так больно. А потом появилась Ливи, смотревшая на меня во все глаза…

Он вынул сигарету из лежавшей на столе пачки, зажег спичку, и огонек закачался, словно подхваченный ветром.

– Полиция на это не купилась. – Он выдохнул струю дыма. – И присяжные тоже. Спустя какое-то время я и сам перестал на это покупаться.

– Сэм, я не собираюсь ни на что покупаться.

– Нет. – Он кивнул и бросил на него лукавый взгляд заговорщика. – И все же вам предстоит изрядно поломать голову, верно?

– Если верить Мэннингу, они с Джулией никогда не состояли в связи. И не из-за того, что он не предпринимал таких попыток. Он сказал об этом достаточно недвусмысленно. – Ной и Фрэнк стояли у заново заасфальтированной баскетбольной площадки, на которой азартно сражались две команды мальчишек. – Он любил ее без памяти, проводил с ней много времени, но она считала его всего лишь другом.

– Именно так он говорил во время расследования.

– Ты ему верил?

Фрэнк вздохнул и покачал головой, не сводя глаз с паренька, владевшего мячом.

– Он был убедителен. Экономка говорила то же самое. Клялась, что ни один мужчина не ночевал в доме, кроме мужа ее хозяйки. Она была беззаветно предана Джулии и могла прикрывать ее. Но мы так и не смогли сбить ее. Против этого говорили только убежденность Сэма Тэннера и обычные сплетни. Впрочем, в данном случае это значения не имело. Тэннер верил в их связь, что стало одним из мотивов преступления.

– Тебе не кажется странным, что всего через несколько месяцев Мэннинг и Лидия Лоринг стали любовниками?

– Малыш, именно поэтому Голливуд называют Голливирдом[9].

– Чисто гипотетически… Если бы Тэннера не застали на месте преступления, где бы ты стал искать?

– Мы застали его на месте преступления, но продолжали искать. Допросили Мэннинга, Лидию, экономку, агента, родных. Особенно Мелбернов, потому что они оба работали на Джулию. Мы долго приглядывались к Джейми Мелберн. После смерти сестры она унаследовала довольно крупную сумму. Изучили письма поклонников Джулии, отобрали чокнутых и проверили их на тот случай, если какой-нибудь псих сумел отключить систему сигнализации. Но Тэннер был там. На орудии убийства было полно его отпечатков. У него был мотив, средство и возможность. Кроме того, его видела собственная дочь.

Фрэнк переступил с ноги на ногу.

– Впервые несколько дней у меня были сложности с этим делом. Оно не было таким простым, как мне хотелось.

– Что ты имеешь в виду?

– То, как вел себя Тоннер. То, как он путал два разных вечера и две разные ссоры с Джулией… или делал вид, что путает. Сначала куски не складывались. А потом он вызвал адвоката и начал отчаянно отпираться. И тогда я понял, что он действительно притворяется. Ной, не позволяй ему заморочить тебе голову.

– Не позволю. – Однако Ной сунул руки в карманы и начал расхаживать взад и вперед. – Послушай меня. Несколько дней назад он изложил мне две версии событий того вечера. Первая почти полностью совпадает с результатами твоего расследования. Вплоть до подробностей. Он бы мог отлично сыграть сцену убийства в каком-нибудь кровавом триллере. А потом рассказал вторую версию. Что приехал туда и нашел ее. Был белый как мел, и у него тряслись руки. То кричал, то говорил еле слышно. Как на «американских горках».

– И какой версии ты поверил?

– Обеим. Фрэнк кивнул.

– И последней изложил ту, согласно которой он невиновен. Чтобы впечатление было сильнее. Ной со свистом выдохнул

– Да. Я тоже подумал об этом.

– Может быть, он все еще хочет, чтобы реальной оказалась вторая версия. Ной, я верю в одно: он хотел бы, чтобы в тот вечер Джулия не открыла ему… Не забывай один принципиально важный момент, – добавил Фрэнк. – Он неплохой актер и умеет подать себя.

– Я и не забываю, – задумчиво пробормотал Ной.

Ной решил заглянуть к матери. На следующий день ему предстояло отправиться в Вашингтон. На этот раз он полетит, а там возьмет напрокат машину. Время дорого.

Селия сидела на задней галерее и разбирала почту, время от времени прихлебывая травяной чай из высокого стакана. Она подставила Ною щеку, а потом положила перед ним конверт с грифом.

– Ты видел? Они хотят прекратить финансирование программы по сохранению северного слонового тюленя!

– Нам будет его очень не хватать.

– Это просто подлость! Конгрессмены прибавляют себе жалованье, тратят миллионы долларов налогоплательщиков на изучение изучения изучения, но отказываются давать деньги на то, чтобы спасти от исчезновения еще один вид живых существ!

– Ну и бог с ними, ма.

Она фыркнула, отложила письмо в сторону и взяла следующее.

– Отец в молодежном центре.

– Знаю. Я видел его там. Решил по дороге заскочить и повидать тебя. Завтра улетаю в Вашингтон.

– Рада за тебя. Может, останешься пообедать? Мне дали новый рецепт приготовления артишоков. Хочу попробовать.

– Гм-м… Звучит заманчиво, но мне надо собраться.

– Врунишка, – рассмеялась она. – Ты надолго?

– Смотря по обстановке.

– Как двигается книга? Есть трудности?

– Есть, но их не так много.

– Тогда в чем дело?

– Я защитился. – Он взял стакан с чаем, сделал глоток и поморщился. Там не было ни капли сахара. – В личном плане. Зациклился на Оливии Макбрайд.

– В самом деле? – по слогам протянула Селия и улыбнулась, как довольная кошка. – Разве это не чудесно?

– Не знаю, насколько это чудесно и чему ты так радуешься. В последний раз ты видела ее подростком.

– Я читала письма, которые она писала твоему отцу. По-моему, она умная и рассудительная молодая женщина. Не чета твоим вертихвосткам. Особенно этой твари Карин. Кстати, ее все еще не нашли.

– Вот и прекрасно. Пусть сидит в своей дыре как можно дольше.

– Пожалуй, ты прав. Но вернемся к нашим баранам. Мне нравится, что ты наконец кем-то увлекся. Ты никогда не говорил, что увлечен женщиной. Только то, что с кем-то встречаешься.

– Я интересуюсь Лив много лет.

– Серьезно? Да ты что? Когда вы виделись в последний раз, ей было двенадцать!

– Восемнадцать. Я ездил к ней шесть лет назад, когда она училась в колледже.

Удивленная, Селия отложила очередной конверт.

– Ездил к ней? Ты никогда не говорил об этом.

– Потому что тогда не слишком преуспел. – Он шумно выдохнул. – О'кей, излагаю сокращенный вариант. Я хотел написать книгу. Еще тогда. Поехал к Оливии, чтобы заручиться ее помощью. А когда увидел… Черт, меня как обухом по башке шарахнуло. Только посмотрел на нее, и все…

– Ной… – Селия положила ладонь на его руку. – Я и представления не имела, что ты способен на такие чувства.

– Был способен, но все испортил. Когда Лив обнаружила, зачем я приехал, это причинило ей боль. Она не стала слушать ни оправданий, ни объяснений. Просто захлопнула дверь.

– А теперь открыла снова?

– Думаю, для этого ей пришлось снять пару замков.

– Раньше ты не был честен с ней, и это плохо кончилось. Ты должен был кое-чему научиться.

– Научился. Но сначала мне придется уломать ее. – Поделившись с матерью, Ной почувствовал облегчение и широко улыбнулся. – Она стала куда упрямее, чем была в восемнадцать лет.

– Что ж, тем дороже будет победа. – Она похлопала его по руке и вернулась к почте. – Ной, я тебя знаю. Если ты чего-то хочешь, то не отступишься. Непременно добьешься своего. Хотя, может, и не сразу.

– Со стороны все выглядит так, словно я был влюблен в Оливию Макбрайд чуть ли не с рождения… Мама! Что с тобой? – Селия смертельно побледнела, и Ной вскочил с места, решив, что у нее сердечный приступ.

– Ной… О господи! – Ной прикоснулся к лицу Селии, и она схватила его за руку. – Посмотри. Посмотри…

Он машинально взял протянутое матерью письмо и попытался успокоить Селию.

– Не бери в голову. Посиди спокойно. Дыши глубже. Сейчас я вызову врача.

– Нет. Ради бога, посмотри сам! – Она показала на листок бумаги, который Ной положил на стол.

Ной взял листок в руки. Копия была плохая, смазанная, но он узнал работу полицейского фотографа, заснявшего труп Джулии Макбрайд на месте преступления.

Копия этой фотографии имелась в его досье. Ной видел ее тысячи раз, но в контрастных черно-белых тонах она выглядела еще более пугающей.

Нет, не фотокопия, понял он. Компьютерный сканер. Как и сделанная под ней подпись печатными буквами:

«ЭТО МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ СНОВА. ЭТО МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ С ТОБОЙ».

Когда Ной посмотрел в испуганные и ошеломленные глаза Селии, им овладел холодный гнев.

– На этот раз он нажал не на ту кнопку, – пробормотал Ной.

Ной дождался возвращения отца. Но ни мольбы, ни уговоры не заставили его дождаться прибытия полиции.

Этот сукин сын играл с ним как кошка с мышкой и чуть не преуспел. Теперь он угрожал его родителям. «Месть», – решил Ной. Он вышел из машины, хлопнул дверью и размашисто зашагал по бульвару Сансет. Месть копу, который помог засадить его. Через членов его семьи. Заманить сына, посулив рассказать правду, взять деньги, а потом напугать жену.

Ной вошел в парадное многоквартирного жилого дома, бросил взгляд на лифт и предпочел подняться по лестнице. Убожество, подумал он. Краска облупилась, ступеньки выщерблены, в воздухе витает запах кухни…

Но он еще не впал в убожество.

Любимыми жертвами этого ублюдка были женщины. Ной постучал кулаком в дверь квартиры на втором этаже. Женщины и маленькие девочки. Молодец против овец…

Он постучал еще раз, подумывая, не садануть ли в дверь ногой. Гнев вспыхнул в нем с новой силой.

– Если вы ищете старика, то он слинял.

Ной оглянулся и увидел женщину… нет, проститутку, поправился он.

– Куда слинял?

– Золотко, я не слежу за своими соседями. Вы коп?

– Нет. У меня к нему дело, вот и все.

– Здорово смахиваете на копа, – сделала вывод она, осмотрев его сверху донизу. – Из инспекции по надзору?

– С чего вы взяли, что он под надзором?

– Дерьмо. Вы что думаете, я не могу отличить человека, только что вышедшего из тюрьмы? Да еще просидевшего изрядный срок. Он что, убил кого-нибудь?

– Я просто хочу поговорить с ним.

– Ну, его нет. – Женщина подошла ближе. От нее неприятно пахло дешевыми духами и немытым телом. – Собрал вещички и слинял. Еще вчера.

Центр давно закрылся, а Оливия продолжала сидеть в своем кабинете. Весной и летом на нее всегда сваливалась гора ненавистной бумажной работы.

Она поняла, что снова смотрит на телефон, и чертыхнулась себе под нос. Было унизительно думать, что одной из причин, заставлявших ее сидеть в кабинете, является надежда на звонок Ноя.

Чего он не делал уже два дня, напомнила себе Оливия. Конечно, он ничего ей не обещал. При желании она могла бы и сама позвонить ему. Но ни за что не станет этого делать. Это будет выглядеть так, словно она ждет не дождется его звонка.

Она вела себя как влюбленная старшеклассница. Во всяком случае, ей так казалось. Сама Оливия никогда не была влюбленной старшеклассницей. Видимо, в шестнадцать лет она была умнее, чем сейчас.

А теперь она смотрела на его цветы и грезила. Вспоминала его голос, который произносил ее имя. То, как он целовал ее. Прикосновение его рук к лицу. То, как он болтал, подшучивал и подтрунивал, пока она не сдавалась и не начинала смеяться. Из всех мужчин, к которым ее влекло, Ной был единственным, кто мог ее рассмешить.

И единственным, о ком она могла думать часами.

Точнее, вторым. Первым был тот же Ной, только более молодой. Тот Ной, который привлек ее, очаровал и смутил ее покой. Но сейчас оба они достаточно изменились для того, чтобы… Для того, что должно было произойти между ними. Произойти неминуемо.

И вовсе не над чем тут ломать голову.

Она не хочет серьезных отношений. И серьезных чувств.

Тогда какого черта она сидит тут и копается в себе? У нее достаточно забот и без Ноя Брэди.

Она посмотрела на маленький встроенный шкаф, где под кучей бумаг лежала музыкальная шкатулка. Зачем он прислал ее? Что это, предложение мира или угроза? Она не хотела первого и не собиралась бояться второго.

Но не могла не думать об этом.

Когда зазвонил телефон, она вздрогнула, как последняя дура, и с досадой возвела глаза к потолку. Должно быть, это Ной. Кто еще стал бы звонить так поздно? Она протянула руку к аппарату, но сняла трубку только после третьего звонка, когда сумела справиться с дыханием.

Ее тон был бодрым и деловитым:

– Натуралистический центр «Риверс-Энд».

Она услышала тихую музыку и решила, что Ной готовит почву для очередного шуточного объяснения в любви. Готовая рассмеяться, Оливия открыла рог, чтобы сказать «не дурачься», но тут же потеряла дар речи.

Она узнала эту музыку. Чайковский, «Спящая красавица».

Протяжные, рыдающие, рвущие душу ноты заставили ее вспомнить теплую летнюю ночь и металлический запах крови.

Оливия стиснула трубку, пытаясь справиться с приближавшимся приступом паники.

– Чего ты хочешь? – Ее свободная рука массировала грудь, на которую навалилась страшная тяжесть. – Я знаю, кто ты. «Чудовище вырвалось на свободу».

– Я не боюсь тебя.

Это была ложь. Жаркий, липкий ужас заполнял всю ее и прорывался наружу колючими мурашками. Ей хотелось заползти под стол, сжаться в шарик и спрятаться. Скорее спрятаться!

– Отстань от меня. – Страх вырвался наружу. – Отстань! – В крике она сорвала голос.

Она швырнула трубку на рычаг и побежала к двери.

Потная ладонь только скользнула по ручке. Оливия всхлипнула и крепче ухватилась за нее. Телефон зазвонил снова. Рыдания душили ее, в отчаянии она слепо тыкалась во все стороны. Нужно было выйти отсюда. Бежать. Спасаться.

Глаза застлала серая дымка. Оливия с трудом расслышала окликнувший ее голос. Затем на ее предплечья легли чьи-то ладони. Она вырвалась и рухнула в темноту…

– Эй, эй… Успокойся. Приди в себя.

У нее кружилась голова. Кто-то слегка похлопывал ее по щеке. Потом она ощутила прикосновение знакомых губ. Лишь спустя мгновение Оливия поняла, что лежит на коленях у Ноя, а тот баюкает ее, как маленькую.

– Перестань шлепать меня… – Она лежала неподвижно, ослабевшая от смущения и пережитого ужаса.

– Ну вот, так-то лучше. – Ной, испытавший неимоверное облегчение, снова прильнул к ее губам. – Наконец-то при виде меня женщина упала в обморок. Черт побери, не могу сказать, что мне это понравилось.

– Никакого обморока у меня не было.

– Да? Значит, ты очень ловко притворилась. – Ной понял, что обморок Оливии продолжался всего лишь несколько секунд. А ему показалось, что она лежала в его объятиях целую вечность. – Извини, что напугал тебя. Я видел, что в кабинете горит свет.

– Отпусти меня.

– Пожалуйста, посиди так еще минутку. Боюсь, ноги не выдержат. – Он прижался щекой к ее щеке. – А твои выдержат?

Ей хотелось смеяться и плакать одновременно.

– Да уж как-нибудь.

Ной слегка отодвинул ее и с улыбкой заглянул в лицо. При виде бледной кожи и прозрачных янтарных глаз Оливии у него сжалось сердце.

– Я действительно соскучился по тебе. – Его рука жадно гладила ее волосы. – Слушай, это судьба. Ты знаешь, сколько времени мы так просидели?

– Нет.

– Очень мало, – пробормотал он и снова потянулся к ее губам. Теперь они были нежными и податливыми. Руки Оливии поднялись и обвили его шею. Сначала Ной удивился, но потом пришел к выводу, что это совершенно естественно.

У нее больше не было сил сопротивляться. Ной прижимал ее к себе все крепче и увереннее, пока Оливия не перестала ощущать что-либо, кроме прикосновения горячих губ.

– Лив… – Цепь поцелуев приближалась к виску. – Позволь мне закрыть дверь.

– Гм-м?

От ее сонного ответа в мозгу Ноя что-то вспыхнуло.

– Дверь. – Рука Ноя гладила ее грудь, заставляя Оливию выгибаться всем телом. – Я не хочу заниматься с тобой любовью при открытой двери.

Издав еще один протяжный стон, она провела зубами по его нижней губе и толкнула дверь, попытавшись закрыть ее самостоятельно.

А затем зазвонил телефон, и она стала царапаться, вырываясь на свободу.

– О господи, это всего лишь телефон. – Ради собственной безопасности Ною пришлось обнять ее изо всех сил.

– Это он. Отпусти меня! Это он.

Спрашивать, кто это «он», не потребовалось. Таким тоном Оливия говорила только об отце.

– Откуда ты знаешь?

Ее глаза побелели от страха.

– Он уже звонил. Только что.

– Что он тебе сказал?

– Ничего. – Измученная, Оливия скорчилась и зажала руками уши. – Ничего, ничего!

– О'кей, ладно. Посиди здесь. – Ной посадил Оливию на пол и с налитыми кровью глазами шагнул в кабинет. Но когда он взялся за трубку, звонки прекратились.

– Это был он. – Оливия сумела подняться и дойти до двери. Но ее трясло. – Он ничего не сказал. Просто включил музыку. Музыку, которую слушала моя мать в тот вечер, когда ее убили. Он хочет сказать мне, что ничего не забыл.

Глава 25

Он сумел получить комнату, но его предупредили, что это только на одну ночь. До конца месяца все номера на базе были забронированы. Оставались два палаточных лагеря, но эта мысль не вызывала у него энтузиазма.

Впрочем, выбора не было. Если он собирался остаться, то нужно было купить кое-какое туристское снаряжение.

А остаться он собирался.

Сначала он хотел снять шикарный люкс в гостинице, куда можно было бы достаточно быстро добраться на машине. Там можно было бы спокойно работать и соблазнять Оливию. Но после случившегося вчера вечером он не мог позволить себе жить далеко отсюда.

Он решил не спускать с нее глаз. Единственный способ закончить дело – держаться своего и переупрямить ее.

Лишним доказательством этого стал вчерашний вечер. Она рассказала ему о телефонном звонке, о музыкальной шкатулке. Ее страх был неподдельным; казалось, что их в комнате трое. Но как только Оливия пришла в себя, она снова заупрямилась и шарахнулась от него.

Он думал, что это частично объясняется ложным стыдом и боязнью показать свою слабость. С другой стороны, таким способом она годами латала бреши в своей обороне. Прятала свои страхи в сундук, запирала и отказывалась говорить о них.

Оливия вспылила, когда он предложил проводить ее. Она прекрасно знает дорогу, он заблудится на обратном пути, никакой телохранитель ей не нужен. И не надо ее никуда провожать.

Ной вышел во внутренний дворик и обвел взглядом темно-зеленый летний лес.

До сих пор ему не доводилось тащить женщину в машину. Никогда не доводилось преодолевать такое сопротивление. Тем более что у обоих не было и мысли о сексе. И он никогда не был так близок к поражению.

Ной рассеянно потер покрытые синяками ребра.

Чему он радуется? На его месте другой бы стыдился. И все же он чувствовал, что поступил правильно. Во-первых, благополучно довез ее до дома. Во-вторых, сумел продержать достаточно долго, чтобы отпраздновать свою победу страстным поцелуем.

Который длился до тех пор, пока она не укусила его.

О боже, он сходил по ней с ума.

Одного стремления защитить и успокоить Оливию было достаточно, чтобы начать поиски Сэма Тэннера.

Он вернулся в номер и позвонил отцу.

– Как мама?

– Нормально. Сегодня я отвез ее на работу и заставил дать обещание, что она никуда не пойдет одна. Я буду возить ее на работу и с работы, пока… в общем, пока.

– Есть какие-нибудь новости о Тэннере?

– Нет. Он снял со своего банковского счета две тысячи наличными. Снял жилье на неделю и оплатил его. Мы… то есть полиция опросила кое-кого, показывая его фотографию, но ничего не добилась. Я попросил пару приятелей проверить аэропорты и вокзалы, не заказал ли он билет на свое имя. Ничего. Его необходимо найти. Нанять частного сыщика. Самого лучшего из всех, кого ты знаешь. Я могу себе это позволить.

– Это мое дело. Мне и платить по счету. Я договорился, что ты будешь звонить на базу и оставлять для меня сообщения. Скорее всего, какое-то время я буду жить в палатке, и сотовый телефон не всегда будет при мне. Но на базу буду заходить часто, как смогу.

– Ной, если он решил отыграться, то его первой мишенью станешь ты. Он умирает, и терять ему нечего.

– Я вырос в семье копа. И смогу защитить себя. Позаботься о маме.

Фрэнк сделал паузу.

– Я умею позаботиться о том, что принадлежит мне. Будь осторожен, Ной.

– Ты тоже. – Он дал отбой, а затем начал расхаживать по комнате, пытаясь сформулировать вертевшуюся в голове мысль. Когда это удалось, Ной улыбнулся. Мысль была простая и гениальная. – Я тоже умею заботиться о том, что принадлежит мне, – пробормотал он и пошел искать Оливию, от души надеясь, что та остыла.

Она не остыла. Наоборот, лелеяла свой гнев, как преданная мать лелеет капризного ребенка. И пользовалась этим гневом, чтобы победить удушливый страх, охватывавший ее каждый раз, когда звонил телефон.

Когда Ной вошел в ее кабинет, она медленно поднялась и прищурилась. И начала стрелять, как снайпер – быстро и с бедра.

– Живо убирайся из моего кабинета! И с базы тоже! Если ты не послушаешься и через десять минут еще будешь здесь, я вызову копов и обвиню тебя в оскорблении действием!

– Ты ни за что этого не докажешь, – сказал Ной с беспечностью, которая, как он знал, доводила Оливию до белого каления. – Синяки остались только у меня. Не ругайся, – быстро добавил он и закрыл дверь. – Вокруг юные, впечатлительные существа. У меня есть для тебя дело.

– Дело для меня? – Она открыла рот, готовая зарычать, но вздрогнула, когда зазвонил телефон.

Не успела она пошевелиться, как Ной схватил трубку.

– Натуралистический центр «Риверс-Энд». Кабинет мисс Макбрайд. Это Рауль, ее секретарь. Мне очень жаль, но она на совещании. Будьте добры…

– Идиот! – прошипела Оливия и вырвала у него трубку. – Оливия Макбрайд слушает.

Ной пожал плечами и начал слоняться по комнате, ожидая окончания делового разговора. Когда Оливия положила трубку и умолкла, он заглянул в горшок с цветущей африканской фиалкой.

– Я подумываю провести несколько дней вдали от современной техники, – небрежно заявил он. – Чтобы проверить себя. В общем, человек на лоне природы… – Он оглянулся.

Оливия по-прежнему стояла, сложив на груди руки. Пламя в ее глазах потухло; теперь они были нарочито бесстрастными.

– Я бы волновался сильнее, если бы ты не боялась. Это значило бы, что ты набитая дура, – с легкой досадой сказал Ной.

«Как он сумел все понять за долю секунды?» – подумала она.

– Я не дамочка с расстроенными нервами. Могу сама позаботиться о себе.

– Вот и отлично. Поскольку я надеюсь, что в ближайшие дни ты позаботишься обо мне. Хочу заняться пешим туризмом и ночевать в палатке под открытым небом.

Она недоверчиво рассмеялась.

– Черта с два!

– Три дня. Ты и я. – Он поднял палец, предупреждая новый взрыв смеха. – Мы уйдем отсюда. Хотя бы ненадолго. Ты будешь делать то, что умеешь лучше всего. И я тоже. Ты согласилась дать мне интервью, поэтому будем беседовать. Ты любишь эти места, и я хочу, чтобы ты мне их показала. Хочу увидеть их твоими глазами.

– Для книги.

– Нет, для себя. Я хочу побыть с тобой наедине.

Оливия почувствовала, что ее решимость и гнев начинают таять.

– Я передумала. Мне это неинтересно.

– Еще бы, – нисколько не обидевшись, он взял руку Оливии и провел по ней пальцем. – Ты злишься, потому что вчера вечером я одолел тебя. Честно говоря, это было… – Он опустил глаза и осекся, увидев синяк на ее предплечье. – Ага, значит, досталось не мне одному. – Ной поднял руку Оливии и поцеловал запястье. – Извини.

– Убери лапы! – Она шлепнула его по руке. – Все верно… Я злюсь, потому что ты видел мою слабость, а я позволила это. Злюсь, потому что ты не оставляешь меня одну и потому что мне нравится быть с тобой даже тогда, когда ты меня раздражаешь.

– Ну что ж, тогда тебе придется позлиться еще немного. Я никуда не уеду, пока мы обо всем не договоримся. Ливи, пойдем играть в лес.

– У меня есть работа.

– Я платежеспособный клиент. Кстати говоря, дай мне список необходимого и того, что можно купить на базе. Так что можешь легко заработать пару тысяч. Соглашайся, Лив. Предложение стоящее.

– Тебе понадобится разрешение на вход в Заповедник.

– На какой срок?

– Хватит и суток. Через двадцать четыре часа ты заплачешь по своему портативному компьютеру.

– Пари?

– На сотню долларов.

– Идет. – Он пожал ей руку.

Ной не ожидал, что составленный ею список будет включать целый гардероб – вплоть до количества пар носков и нижнего белья, которые потребуются в походе. Как будто ему было двенадцать лет и он читал оставленный матерью перечень дел, которые необходимо сделать за день.

Он приобрел снаряжение, в том числе новый рюкзак, поскольку она указала в перечне, что его старый слишком мал. И хотя они договорились не брать лишнего веса, купил две бутылки вина и сунул их в запасные носки. Ночевка в палатке – это одно. А первобытные инстинкты – совсем другое.

Когда все было закончено, он сообразил, что понесет на спине килограммов двадцать. И подумал, что километров через десять они покажутся ему пятьюдесятью.

С некоторым сожалением он отнес сотовый телефон и портативный компьютер в багажник взятой напрокат машины.

– Я скоро вернусь, ребятки, – пробормотал Ной.

– Ну что, похоже, я выиграла свою сотню?

– Это было не хныканье, а нежное прощание.

Он обернулся и осмотрел Оливию. На ней были просторные поношенные джинсы, майка с эмблемой базы и ветровка, обвязанная вокруг талии. Крепкие ботинки со множеством царапин. Она несла свой рюкзак, как пушинку.

Насмешливая улыбка очень шла ей.

– Ты уверен, что готов к испытаниям?

– Жду не дождусь.

Она поправила бейсболку и подняла палец.

– Раз так, на старт.

Дождя не было, и лес показался Ною более привлекательным и не таким пугающим, как в прошлый раз. Сквозь просветы в хвое пробивались солнечные лучи, заставляя искриться сочные зеленые листья ползучих лоз и хрупкие веточки папоротника.

Прикосновение воздуха к лицу успокаивало и придавало уверенности в себе.

Пока мышцы разогревались от ходьбы, Ной молчал и прислушивался к шорохам и звукам, которые можно было назвать музыкой леса.

Оливия ждала, что он заговорит, будет задавать вопросы или произнесет один из тех импровизированных монологов, на которые он был мастером. Но Ной молчал, и владевшее ею напряжение постепенно исчезало.

Они миновали мирно журчавший узкий ручей, обогнули заросли папоротника и вышли на длинную тропу с затяжными подъемами и спусками, которая вела к заповеднику.

Заросли становились все гуще и оплетали тропу. Там, где было можно, Оливия обходила их стороной, иногда продиралась сквозь них, придерживая ветки, чтобы ненароком не хлестнуть Ноя по лицу.

– Спасибо, – Ной наконец оценил ее заботу.

– А я уж подумала, что ты онемел.

– Ты хотела тишины. – Ной протянул руку и погладил ее по шее. – Что, привал?

– Я останавливаю тебя только тогда, когда ты слишком много болтаешь. Ной усмехнулся.

– Лив, мне действительно нравится быть с тобой. – Он взял Оливию за руку, и их пальцы переплелись. – И всегда нравилось.

– Ты сбился с шага.

– А куда торопиться? – Он рассеянно поднес ее руку к губам. – Я думал, ты возьмешь с собой Ширли.

– Она редко отходит от деда. Кроме того, в заповедник собак не пускают… Посмотри-ка! – Она резко остановилась, нагнулась и постучала пальцем по оставшемуся на тропе отпечатку внушительной лапы.

– Это…

– Медвежий след, – сказала она. – И совсем свежий.

– Откуда ты знаешь? Так всегда говорят в кино. «След совсем свежий», – ворчливо произнес он. Оливия заразительно рассмеялась.

– Лив, ты пошутила! – Ной присел на корточки и звучно чмокнул ее. – Поздравляю!

Она нахмурилась и резко выпрямилась.

– На маршруте не целуются.

– В руководствах для туристов это не написано. – Он поднялся и пошел следом. – А как насчет еды? Есть на маршруте можно?

Оливия это предвидела. Она полезла в карман, вынула оттуда пакетик со смесью для туристов и сунула ему.

– Ага… Толченая кора и веточки. Вкуснятина. – Однако Ной все же открыл пакетик и протянул горсть смеси Оливии.

Он взял было ее за руку, но тропа сузилась, и Оливия отпихнула его. И все же за последние десять минут она улыбалась столько, сколько раньше не улыбалась за целый день. То, что они оказались вдвоем в местах, которые она любила, делало свое дело.

– Лив, у тебя прелестная попка.

На сей раз она не стала удерживать лозу и довольно улыбнулась, когда услышала шлепок и сдавленное ругательство. Оливия достала фляжку со спиртным и сделала глоток. Она слегка вспотела, но это была вполне нормальная, здоровая реакция. Мышцы слушались, голова была ясной. А компания приятной. Сомневаться в этом не приходилось.

Она специально выбрала маршрут через ущелье, потому что другие туристы редко пользовались им. Долгие подъемы и спуски отпугивали многих. Но Оливия считала его одним из красивейших и самым подходящим для тех, кто ценит одиночество.

Они шли через дремучий лес, карабкались по склонам, взбирались на утесы, откуда открывался вид на гладкую серебристую ленту реки. Диких животных здесь было в изобилии.

Вдали мелькнул огромный лось; енот вперевалку шел к воде полоскаться.

– Я видел об этом сон, – еле слышно пробормотал остановившийся Ной.

– О походе?

– Нет, об этом месте. – Он пытался вспомнить, удержать и сложить ускользающие кусочки подсознательного. – Зеленые дремучие заросли, журчащая вода… И… я ищу тебя. – Он бросил на Оливию взгляд, сила которого всегда казалась ей непреодолимой. – Лив… Я долго искал тебя.

Когда Ной сделал шаг вперед, у нее лихорадочно забилось сердце.

– Нам еще идти и идти.

– Не думаю. – Он бережно провел руками по ее плечам, взял за запястья. – Иди ко мне. На минутку.

– Я не…

– Не хочешь целоваться на маршруте, – закончил Ной. – И совершенно напрасно. – Он опустил голову и провел губами по ее губам. Раз, второй… – Ты дрожишь.

– Нет. – Ее тело таяло, а не дрожало.

– Значит, это дрожу я сам. Но все равно. Похоже, на этот раз я наконец тебя нашел.

Она подумала, что Ной прав. И сразу же испугалась этой мысли.

Она резко отстранилась и молча, пошла дальше.

Они добрались до широкого и быстрого ручья с прозрачной водой.

Ной молча сбросил рюкзак.

– Что, решил сделать привал?

– Просто хочу немного посидеть здесь. Замечательное место.

– Значит, сандвич ты не хочешь? Он поднял бровь.

– Кто это сказал?

Когда она стала снимать рюкзак, Ной был тут как тут и подхватил его.

Ной был прав. Это место идеально подходило для того, чтобы посидеть и набраться сил.

– Ты часто бываешь здесь? – спросил Ной, когда от сандвича остались только крошки.

– Я привожу сюда группы четыре-пять раз в год.

– Я говорю не о работе. Часто ли ты приходишь сюда вот так, просто посидеть и немного побездельничать?

– Никогда. – Она сделала глубокий вдох, откинулась на локти и закрыла глаза. – Во всяком случае, такого не было очень давно.

Ной заметил, что Оливия расслабилась. Во всяком случае, было заметно, что на душе у нее спокойно. Оставалось только положить ладонь на ее руку и прильнуть губами к губам…

Но тут Оливия медленно открыла глаза и посмотрела ему в лицо.

– Ной, ты начинаешь по-настоящему волновать меня. Чего ты хочешь?

– Кажется, я выражался достаточно прямо. И не могу понять, почему нас обоих так удивляет, что я был неравнодушен к тебе с самого начала. Мне нужно время, чтобы разобраться в этих чувствах. Но сейчас, Лив, я хочу тебя. Больше всего на свете.

– Ной, а тебя не смущает, что это чувство возникло как следствие убийства? Ты никогда не спрашивал себя об этом?

– Нет. Но ты наверняка спрашивала.

– Шесть лет назад этого не было. А теперь есть. Это самое сложное, что было в моей жизни. И определившее мою сущность. Самое личное. Внутри меня и чудовище, и жертва. – Оливия подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. До сих пор она не говорила этого никому. Даже родным. Но эта мысль не доставляла ей радости. – Тебе нужно подумать об этом до того, как… что-то произойдет.

– Лив… – Ной подождал, пока она повернется к нему, взял ее лицо в ладони и крепко прижался губами к губам. – Тебе самой нужно подумать. Потому что это уже происходит. И, на мой взгляд, чертовски быстро.

Она быстро поднялась на ноги, взволнованная сильнее, чем думала.

– Секс – дело легкое. Это главная функция человека. Ной встал. В его бездонных темно-зеленых глазах можно было утонуть.

– Я с величайшим наслаждением докажу тебе, что ты ошибаешься. – А затем его настроение изменилось со скоростью, к которой она так и не смогла привыкнуть. Он дерзко усмехнулся. – Оливия, могу обещать тебе одно: когда я окажусь внутри тебя, ты не скажешь, что секс – это легко.

Она сочла за благо не спорить. Ей нравилось быть с ним.

Одного этого было достаточно для беспокойства. Ной заставил ее забыть, что когда-то он уже разбил ей сердце, заставил забыть, что она не хотела подвергать себя новому риску. Другие мужчины, с которыми она имела дело, через неделю-другую начинали раздражать ее. Впрочем, Оливия считала это скорее благом. Если не принимать этого всерьез, ничто не будет грозить ни ее работе, ни уму, ни сердцу.

И не сделает ее ничьей жертвой.

Чем выше они забирались, тем светлее становилось вокруг.

Вскоре они перешли еще один поток, петлявший среди скал и низвергавшийся с высокого утеса.

– Там. Вон там. – Оливия махнула рукой и полезла в рюкзак за биноклем. – Он ловит рыбу.

– Кто? – Ной прищурился, посмотрел туда, куда показала Лив, и увидел на каменистом островке посреди реки темную ссутулившуюся фигуру. – Это же… Господи! Это медведь. – Он схватил протянутый Оливией бинокль и начал рассматривать рыболова.

Оливия же следила за Ноем, лицо которого выражало возбуждение, удивление и восторг одновременно.

– Искусный рыболов, но за столом вести себя не умеет. – Ной опустил бинокль и хотел передать его Оливии, но заметил, что та не сводит с него глаз. – Что-то не так?

– Все в порядке. – «Все не так, – подумала она. – И это либо очень плохо, либо очень хорошо». – Надо идти, если мы хотим разбить палатку до темноты.

– Ты выбрала место заранее?

– Да. Оно тебе понравится. Сейчас мы спустимся по течению. И будем идти около часа. Ты ведь хотел в заповедник, – напомнила она. – Вот тебе заповедник.

Когда они добрались до места, Ной понял, что Оливия была права, по крайней мере, в одном. Место действительно понравилось.

– Я поднимусь повыше и постараюсь что-нибудь поймать на обед. – Она вытащила из рюкзака складную удочку.

– Прекрасно.

– Если повезет, вечером мы поедим не хуже медведя. Если же нет, придется довольствоваться сухим пайком. – Сумеешь разбить палатку, пока я буду ловить рыбу?

– Конечно. Ты пойдешь на охоту, а я обеспечу все остальное. Я положительно отношусь к перемене ролей.

– Если захочешь погулять, то не удаляйся от реки. Или возьми компас. Но если ты заблудишься…

– Не заблужусь. Я не идиот.

– Если заблудишься, – повторила она, – то сядь и жди, пока я тебя найду. – Ной выглядел настолько обиженным, что она потрепала его по щеке. – До сих пор для горожанина ты держался молодцом.

Он посмотрел вслед Оливии и поклялся, что ночью будет держаться еще лучше.

Глава 26

Палатка не соответствовала инструкции, и Ной решил, что она бракованная. На ее разбивку у него ушло втрое больше времени, чем понадобилось бы Оливии. Но он решил не раскрывать этот маленький секрет.

К тому времени, когда он решил, что палатка стоит правильно, Оливия отсутствовала больше часа. На случай, если ей повезет меньше медведя, он изучил возможности другого меню. Пачки сухофруктов, пакеты с растворимым супом и яичным порошком убедили его, что если они и не будут обедать, как короли, то с голоду не умрут.

Поскольку список дел был исчерпан, а изучать окрестности после трудного похода у Ноя желания не было, он сел и начал набрасывать заметки.

Он думал об Оливии, о том, что она сделала со своей жизнью, о целях, которые она перед собой ставила, о том, чего она достигла и чего, по его мнению, лишила себя. Причины, уходившие корнями в детство, заставляли ее расти в одном направлении и тормозили развитие во всех остальных.

Была бы она более непринужденной и общительной, если бы не смерть матери? Меньше ли стремилась бы настоять на своем, если бы оставалась разбалованной, изнеженной дочерью звезды Голливуда?

Сколько мужчин было бы в ее жизни? Удивлялась бы она хоть чему-нибудь? Направила бы всю свою энергию и ум на то, чтобы сделать карьеру в кино, или предпочла бы вернуться туда, где прошло детство матери, и выбрала самоизоляцию?

Думая о ней, Ной положил блокнот на колено и рассеянно смотрел прямо перед собой.

Она бы непременно вернулась сюда, размышлял Ной. Может быть, эти места не стали бы для нее всем на свете, но ее постоянно тянуло бы сюда. Так же, как тянуло ее мать.

Родовая память, думал он. Корни, которые врастают в сердце еще до того, как мы становимся достаточно взрослыми, чтобы понять это. Она бы нуждалась в этих местах, в их запахах и звуках. Так же, как нуждалась сейчас. И не только потому, что это было ее работой и помогало обрести душевное равновесие. Здесь она могла найти свою мать, ее детство, ее привязанности. Здесь она могла в чистоте хранить свою память о матери.

Клекот орла отвлек его от мыслей. Ной поднял голову и проследил за полетом птицы. Оливия тоже расправила здесь крылья, решил Ной. Но понимала ли она, что по-прежнему прячется от своих страхов в шкафу и сидит в темноте?

Он записывал свои мысли, слыша, как вокруг прибывает и убывает жизнь. А когда мыслей больше не осталось, Ной растянулся на берегу ручья и погрузился в мечты.

Оливия поймала трех больших форелей. На двух первых у нее ушел час, однако, зная аппетит Ноя, Оливия решила подождать, пока на крючок попадется третья. Заодно она набрала полную бейсболку черники, наелась сама и всю обратную дорогу ощущала во рту сладкий вкус ягод.

Пребывание в одиночестве успокоило ее нервы, взбудораженные присутствием Ноя. «Это моя проблема», – напомнила себе Оливия. Она не привыкла к такой близости с мужчиной, на которой настаивал Ной Брэди. И была готова к этой близости не больше, чем в восемнадцать лет.

Все было бы гораздо проще, если бы речь шла только о сексе. Но он так искусно смешивал интимные отношения с дружескими, что она отвечала ему еще до того, как успела подумать.

А думать было необходимо. От этого зависела ее жизнь.

«Да, он нравится мне, – думала она. – Он обаятелен. Настолько обаятелен, что я забываю, как он умен и проницателен. Как темнеют его глаза, видящие меня насквозь». А она не хотела, чтобы мужчина видел ее насквозь. Предпочитала тех, которые скользят по поверхности, принимают ее такой, какая она есть, и не лезут к ней в душу. Впрочем, если бы это лишало ее душевного покоя, она бы смирилась. Беспокойство лучше, чем боль. Лучше быть одной, чем чахнуть от горя.

Оливия думала, что теперь они с Ноем на равных. В конце концов, она находится у себя дома, а это немалое преимущество. Она поговорит с ним о своем детстве, о том, что запомнила и пережила. Это будет нелегко, но она уже сделала выбор.

Тот самый выбор, внезапно поняла Оливия, который она не могла сделать, когда Ной приехал к ней в колледж. Тогда она была слишком юной, слишком уязвимой. Он мог бы ее уговорить, потому что она была влюблена в него, но это стало бы для нее катастрофой.

Хотя в глубине души она всегда хотела рассказать это. Вспомнить мать так, чтобы это оставило какой-то осязаемый след. Теперь она была готова к этому. Наконец ей представилась такая возможность, и она радовалась, что могла поговорить с человеком, который был этого достоин. С человеком, который хорошо понимал, как это важно.

Она увидела задремавшего на берегу Ноя и улыбнулась. Придется как следует потрясти его, чтобы он очнулся. Оливия обвела глазами стоянку и поняла, что он и тут не ударил в грязь лицом. Она вынула леску, нанизала рыбу на кукан и опустила в реку. А потом села рядом с Ноем и уставилась на воду.

Он ощущал ее присутствие. Оливия снова стала частью его сна, в котором он шел по лесу, озаренному нежным зеленым светом. Ной зашевелился и потянулся к ней. Чтобы прикоснуться. Чтобы обнять.

Она инстинктивно отпрянула. Хотела возразить, но, когда Ной открыл чарующие зеленые глаза, протест замер на ее губах. Выражение этих глаз заставило ее затаить дыхание. Он сел и взял ее лицо в ладони. Так, словно имел на это право. Словно это право было у него всегда.

– Слушай, я не…

Он только покачал головой; не сводя с Оливии глаз, привлек ее к себе и прижался к горячим, мягким, податливым губам.

Она дрожала – не то от негодования, не то от страха. Но Ной не обращал внимания ни на то, ни на другое. На этот раз она возьмет то, что он должен дать ей. Он наконец понял, что это чувство жило у него внутри много лет и было предназначено только ей одной.

Поцелуй становился все крепче. Руки Ноя оторвались от ее щек и скользнули по волосам и плечам. Он положил Оливию навзничь и лег на нее.

Вспыхнувший в ней жгучий голод боролся со страхом. Оливия уперлась руками в плечи Ноя, хотя ее тело изгибалось дугой, отвечая желанием на желание.

– Я не могу дать тебе то, что ты хочешь. Во мне этого нет.

Неужели она не видела того, что видел он? Не чувствовала того, что чувствовал он? Губы Ноя странствовали по лицу Оливии, пока она извивалась под ним.

– Тогда возьми то, что хочешь сама. – Его губы жгли, мучили, дразнили. – Дай мне прикоснуться к тебе. – Ладонь Ноя скользнула по ребрам Оливии и ощутила дрожь, когда пальцы слегка сжали ее грудь. – Дай овладеть тобой. Сейчас, при свете солнца.

Он провел губами по ее губам, потом по подбородку, добрался до чувствительного места на шее, где часто и быстро бился пульс, и услышал ее стон.

Он прошептал ее имя, только ее имя, и этого хватило, чтобы свести ее с ума.

Пальцы Оливии впились в его плечи, затем вплелись в его волосы, сжались в кулаки и притянули к себе его рот, его голову, его тело.

Дрожь дикого наслаждения, яростная вспышка желания. Она ощутила и то и другое, когда Ной, не отрываясь от ее губ, потянул вверх рубашку Оливии, стащил и обхватил ладонями обнажившиеся груди.

Кровь бешено побежала по венам, жаркая плоть плавила каменистую почву. Мужское тело прижимало Оливию к земле, и она впервые уступала. Ему и себе. Что-то внутри растаяло, голова блаженно опустела, а потом наполнилась мыслями о нем.

Ее тело расслабилось, дыхание стало глубже, и Ной сразу ощутил эту перемену. Ее капитуляция оказалась сладкой и неожиданной.

Оливия по-прежнему оставалась той женщиной, в которую он влюбился с первого взгляда.

Его руки гладили, ласкали, смиряли дрожь и тут же вызывали ее снова. С неторопливой целеустремленностью, от которой кружилась голова, он начал долгое и жадное путешествие по ее телу.

От наслаждения по горячей, чувствительной коже бежали мурашки. Когда Ной поднимал и покачивал ее, она тянулась к нему навстречу. Оливия что-то довольно прошептала, подняла на нем рубашку, ощутила ладонями гладкую кожу, тугие мускулы и успокоительное биение сердца, прижимавшегося к ее сердцу.

– Еще. – Затуманенное сознание все же позволило Оливии услышать собственный задыхающийся голос и ощутить, как тело выгибается ему навстречу. – Возьми еще.

Она была гибкой, как ива, и податливой, как вода. Губы Ноя скользили вверх и вниз по ее тонкой шее. Форма груди очаровывала, а ее вкус был свежим и неповторимым. Она затаила дыхание и выдохнула только тогда, когда их губы вновь соединились.

У Оливии было многое. Многое можно было брать и узнавать на вкус. Ее тело покрылось мурашками, мышцы трепетали, а губы Ноя становились все более настойчивыми. Каждое требование удовлетворялось. Стон, движение, шепот…

Он расстегнул на ней джинсы и коснулся языком кожи под тканью, заставив Оливию судорожно рвануться. Это движение пробудило в его мозгу темные и опасные образы. Ной заставил Оливию приподняться, обнажил ее бедра и получил то, что хотел.

Ощущение было слишком острым, а воздух слишком плотным, чтобы его можно было набрать в легкие. Кровь звенела в ушах. Губы, зубы и язык Ноя вели Оливию к пику, к которому она еще не была готова. Она сдавленно прошептала его имя, борясь с лихорадочным возбуждением, которое готово было поглотить ее целиком.

А потом руки Ноя крепко сжали ее запястья. Внутри бушевал жар. Кожа покрывалась испариной, жар опалял мозг, пока боль и наслаждение не сплавились и не превратились в один тугой болезненный ком. Оливия задохнулась и попыталась освободиться от этой жгучей тяжести, бедра ее продолжали выгибаться дугой.

А затем все внутри взорвалось и разлетелось на куски, после чего ее тело обмякло и стало беззащитным.

Крик Оливии словно пронзил Ноя, он вздрогнул. Ее руки, которые он продолжал сжимать, ослабели. Он добился всего, чего хотел: для нее перестали существовать время и пространство. Но он продолжал возбуждать ее. Снова. И при этом не сводил глаз с ее лица.

Ее глаза открылись, расширившиеся от потрясения и слепые от наслаждения. Трепещущие губы с трудом втягивали воздух. Солнечный свет золотил кожу, а она продолжала таять в его объятиях.

Он оперся на руки и навис над ней. В ушах шумело, мышцы дрожали.

– Оливия, – хриплым от желания голосом окликнул он. – Смотри на меня, пока я буду овладевать тобой. – Его глаза были такими же зелеными и глубокими, как тени соседних деревьев. – Смотри на меня, когда мы станем единым целым. Потому что это важно.

Он рванулся вперед и глубоко вонзился в нее. В глазах туманилось, но сознание было ясным. Он обязан был запомнить то, как выглядела Оливия в этот миг. И собственную решимость. Наконец Ной опустил голову и прижался лбом к ее лбу.

– Это ты, – с трудом произнес он. – И такой ты была всегда.

А потом поцеловал ее. И этот поцелуй был таким же жадным и неистовым, как дрожь, которая наконец сотрясла его тело.

Она не могла двигаться. Не только потому, что он прижимал ее к земле всей тяжестью удовлетворенного мужского тела, но потому, что ее собственное тело было слабым, а голова продолжала кружиться от бешеной атаки на ее чувства.

И потому, что, несмотря на все ее усилия, сознание оставалось затуманенным и тусклым.

Она говорила себе, что это был всего лишь секс. Было важно поверить в это. Но ничего подобного она до сих пор не испытывала, и пережитое наслаждение не мешало ей ощущать растущую тревогу.

Она всегда считала секс чем-то вроде предохранительного клапана, необходимой функцией человеческого организма, которая часто превращалась в приятное занятие. Сила оргазма колебалась от взрыва чувственного удовольствия до легкого мимолетного ощущения, но при этом она никогда не теряла головы.

С Ноем все было по-другому. У нее не было ни малейшего шанса сохранить голову на плечах. Он просто расплющил ее, как паровой каток. Она потеряла контроль не только над своим телом, но и над своим сознанием. И поэтому отдала ему часть себя, о существовании которой не подозревала. И не желала, чтобы эта часть существовала.

Нужно было вернуть эту часть и запереть ее за семью замками.

Но когда она пошевелилась и попыталась оттолкнуть Ноя, он обхватил Оливию обеими руками, перекатился на спину и положил ее на себя.

Ей захотелось положить голову ему на грудь, закрыть глаза и лежать так до конца жизни.

И это желание смертельно напугало ее.

– Скоро стемнеет. Мне нужно разжечь костер и приготовить еду.

Он с удовольствием провел рукой по ее волосам, заканчивавшимся у основания шеи.

– Успеется.

Оливия попыталась подняться, но он не пустил. Она вышла из себя, потому что снова недооценила его силу… и его упрямство.

– Слушай, друг мой, если ты не хочешь остаться голодным и холодным, ступай за дровами.

– Минутное дело. – Боясь, что Оливия вырвется, он снова положил ее навзничь и заглянул в лицо.

– Ты хочешь избавиться от меня, Лив. Но я этого не позволю. На сей раз такого не случится. – Он пытался скрыть свою боль. – Ты хочешь притвориться, что это просто приятное физическое упражнение под сенью леса, не имеющее ничего общего с тем, что было у нас раньше, несколько лет назад. – Он сжал ее волосы в кулак. – Но не можешь. Или можешь?

– Ной, дай мне встать.

– И пытаешься убедить себя, что это больше не повторится, – гневно сказал Ной. – Что ты больше не почувствуешь того, что чувствовала со мной несколько минут назад. Но ты ошибаешься.

– Не говори мне о моих мыслях и чувствах.

– Я говорю тебе то, что вижу. Твои мысли и чувства здесь, у тебя в глазах. С такими глазами лгать трудно. Поэтому смотри на меня. – Он поднял бедра Оливии и снова вошел в нее. – Смотри на меня и говори, о чем ты думаешь в данный момент. И что чувствуешь.

– Я не… – Он вонзался в нее сильно и глубоко, доводя до оргазма. – О боже, – всхлипнула она и обхватила его руками и ногами.

Ощущая ликование и досаду, он довел ее до исступления, прежде чем насытился сам.

Она еще вздрагивала всем телом, когда он перекатился на бок, молча встал, оделся и пошел собирать хворост.

«Почему я была уверена, что могу справиться с ним… и с собой?» – ломала себе голову Оливия. До сих пор никому не удавалось одурманивать ее так сильно и так часто.

Ной убедил ее остаться с ним наедине, хотя она знала, что, если хочет иметь с ним дело, это должно произойти в более обычных условиях. Он заставлял ее смеяться, когда она твердо решала этого не делать. И заставлял думать о вещах, которые вызывали у нее боль и которых она тщательно избегала.

А сейчас соблазнил на берегу ручья, при дневном свете. Если бы это случилось так, как планировала она, они бы сначала поели, немного поболтали, а затем занялись цивилизованным и незатейливым сексом в темной и тесной палатке. А наутро можно было бы снова заняться делом. Но все полетело кувырком. Он разозлился на нее за то, чего она не могла и не хотела изменить. И за то, что она так и не простила ему прошлое.

В отместку она не обращала на него внимания. Молча устроила безопасное кострище в нескольких метрах от палатки. Повесила еду повыше, собрала кухонные принадлежности и пошла чистить рыбу на ужин.

Он ничем не отличается от других мужчин, говорила себе Оливия. Чувствует себя оскорбленным, потому что женщина не распустила слюни от его сексуальных подвигов. Злится из-за того, что она не рвет на себе волосы от роковой страсти, как те дурочки, от которых он привык избавляться, как только они начинают ему мешать.

Нет, куда умнее вести себя, как мужчина, решила она, и избегать угрызений совести.

Пусть хмурится, решила она, тщательно закапывая мусор. При звуке его шагов Оливия подняла взгляд и насмешливо фыркнула, не догадываясь о том, насколько хмурым выглядит ее собственное лицо. – Что тебе нужно? Мудрый Ной решил промолчать. Если он снова скажет, что видит Оливию насквозь, она даст ему пинка в зад. Поэтому он просто протянул ей стакан вина.

– Вот, держи. Я охладил его в ручье. Решил, что ты как раз созрела для этого.

– Мне нужно готовить рыбу. – Не глядя на вино, она шагнула к костру.

– Слушай-ка… – Он закусил губу и шагнул следом. – Раз уж ты поймала и почистила ее – чего я делать не умею, – дай мне ее приготовить.

– Костер – это не твоя уютная кухня. Я не хочу, чтобы моя добыча пошла коту под хвост.

– Ах, вот как? – Он сунул ей стакан и схватил кастрюлю с длинной ручкой. – Сядь, пей и следи за мастером! Она пожала плечами и выудила ягодку из бейсболки.

– Если испортишь, я больше ловить не приду.

– Доверься мне. – Их глаза встретились. – Лив, я тебя не разочарую.

– Человек не разочаровывается только тогда, когда все делает сам.

– Это верно, но ты не знаешь многих интересных подробностей. Мне пришлось научиться готовить, – непринужденным тоном продолжил он, капнув в кастрюлю растительного масла. – Исключительно из инстинкта самосохранения. Моя мать считает, что люди могут питаться одним соевым творогом. Ты не представляешь себе, какие муки испытывает быстро растущий мальчишка, который приходит из школы и видит на столе этот чертов творог.

Оливия невольно заинтересовалась. Тем временем Ной открыл пакет с мукой и тщательно обвалял в ней рыбу. Не успев опомниться, Оливия пригубила стакан. Итальянское белое сухое вино оказалось великолепным.

Она едва успела подавить довольный вздох.

– Я тебя не понимаю.

– Ну, слава тебе, господи, наконец-то… Львиную долю времени, которое мы провели вместе, ты была уверена, что понимаешь, но жестоко ошибалась. – Удовлетворенный, Ной сунул рыбу в кипящее масло.

– Час назад ты злился на меня.

– Вот тут ты права.

– А сейчас поишь вином, жаришь рыбу и ведешь себя так, словно ничего не случилось.

– Очень даже случилось. – По мнению Ноя, случилось все, что было ему нужно. Рыбка клюнула; оставалось только подсечь ее. – Но я подумал, что ты злишься за нас обоих, а поэтому незачем зря тратить силы.

– Я не люблю, когда мной управляют. Ной обернулся и смерил ее взглядом.

– Я тоже.

– Мы оба знаем, что ты хотел прийти сюда с одной целью: без помех выслушать мой рассказ для твоей книги. Но ты еще и словом об этом не обмолвился.

– Я хотел дать нам обоим день на раскачку. И хотел тебя. И по-прежнему хочу. Но мне было бы приятнее, если бы ты получила от этого большее удовольствие.

– А мне было бы приятнее, если бы ты относился к этому как можно проще.

– Ну что ж… – Он потыкал рыбу вилкой. – Значит, один из нас не получит то, чего хочет. Сходи за тарелками, партнер. Эти ребята почти готовы.

– Ной…

– Угу? – Он поднял глаза. Его лицо было таким нежным, таким ласковым, что сердце Оливии чуть не растаяло. И все же она покачала головой.

– Нет, ничего, – сказала она и пошла за тарелками.

Позже, когда с трапезой было покончено, а лес потемнел и наполнился звуками, Оливия сдалась. Она хотела, чтобы ее обнимали руки человека, способного прогнать пугавшие ее сны, а вместе со снами и питавшие их страхи.

И этот человек был рядом. Он держал ее в объятиях и двигался с нею в одном блаженном и сладком ритме.

Когда Оливия уснула, ее сжатая в кулак рука лежала на его груди, а голова – в изгибе его плеча. Ной лежал без сна, следил за игрой лунного света на крыше палатки, слушал вой койота, уханье совы и короткий писк ее жертвы.

И думал о том, что никогда не сможет разлюбить ее. Вот только что им обоим с этим делать?

Чудовище

Тьмой полночной окруженный,

Так стоял я, погруженный

В грезы, что еще не снились

Никому до этих пор;

Тщетно ждал я так однако,

Тьма мне не давала знака,

Слово лишь одно из мрака

Донеслось ко мне: «Линор!»

Эдгар Алан По

Глава 27

Он проснулся от пения птиц. Тело ныло, голова кружилась. Ной сел, натянул джинсы и вспомнил о завтраке. Острый запах земли и сосновой хвои не мог заглушить восхитительный аромат кофе. Подумав об Оливии, он чуть не заплакал от благодарности.

Надо же, она успела развести костер и сварить кофе… Ной обжег пальцы о ручку, негромко чертыхнулся и только тут увидел лежавшую рядом аккуратно сложенную тряпочку.

Хватило одного хорошего глотка, чтобы у него прояснились глаза и заработал мозг. «Благослови господь женщину, которая понимает, что такое крепкий черный кофе», – подумал он и пошел к реке искать Оливию.

Над водой извивались струйки тумана, окрашенные солнечными лучами в золотой и серебряный цвета. У излучины ручья лениво пило воду стадо оленей. Напившись, они неторопливо исчезли в гуще деревьев.

И тут он увидел ее. Волосы Оливии были мокрыми, тело светилось. Она плыла в позолоченном тумане и следила за ним. Этот неземной мерцающий свет делал ее похожей на нереиду, богиню здешних глухих мест.

От движений ее рук по воде шла рябь, плечи вздымались над поверхностью воды. Туман расступался перед ней, а потом смыкался снова.

– Я не думала, что ты так рано проснешься. – Голос ее был спокойным, но глаза пылали.

– Я жаворонок. Как вода?

– Мокрая.

«И холодная», – подумал он. Но все же допил остатки кофе, отставил чашку и принялся снимать джинсы. «Что тебя тревожит, Оливия? – подумал он. – Что нынешняя ночь больше не повторится? Или наоборот?»

Прикосновение ледяной воды к обнаженной коже было обжигающим. Ной поморщился и увидел, что губы Оливии насмешливо искривились. Поэтому он подавил готовый вырваться крик, скользнул в воду и представил себе собственное посиневшее тело.

– Ты права, – сказал он, изо всех сил стараясь не стучать зубами, – она действительно мокрая.

Ее удивило, что Ной держался на расстоянии двух гребков. Оливия ждала, что он подплывет вплотную. Но он никогда не делал того, чего от него ждали. И это тревожило ее больше всего.

Когда Ной все же подплыл к ней, Оливия почти успокоилась. Это было логично. Утренний секс, основная человеческая потребность. А потом они, как полноправные партнеры, смогут заняться делом.

Но Ной коснулся ее всего лишь кончиками пальцев и заглянул в лицо.

– Замечательный кофе, Лив.

– Если после первого глотка ты не вскакиваешь как ошпаренный, это не кофе.

– Куда мы сегодня? Она нахмурилась.

– Я думала, ты хочешь приступить к интервью.

– Дойдем и до этого. Здесь есть какой-нибудь маршрут, который тебе нравится?

«В конце концов, это его дело», – напомнила себе Оливия и пожала плечами.

– Есть один. Горный. Замечательные виды, альпийские луга…

– Подходит. Хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе? Она вскинула глаза.

– Что?

– Хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе, или предпочитаешь, чтобы я этого не делал?

– Мы спали с тобой, – осторожно ответила она. – И это было неплохо.

Он коротко фыркнул.

– Можешь не льстить моему самолюбию. – Ной отвел от ее лица влажную прядь. – Я спрашивал не об этом. Просто хочу знать, хочешь ли ты, чтобы я притронулся к тебе сию минуту. – Когда их глаза встретились, Ной провел пальцем по ее шее и плечу. – И занялся с тобой любовью. Прямо сейчас.

– Ты уже прикасаешься ко мне.

Палец Ноя спустился ниже, вошел в нее, и по коже Оливии побежали мурашки.

– Да или нет? – пробормотал он, когда у Оливии захватило дух.

В животе стало горячо, бедра встрепенулись, по телу пробежала судорога наслаждения. Не в силах справиться с собой, Оливия запустила пальцы в волосы Ноя и притянула его голову к себе.

– Да, – сказала она, прильнув к его губам.

Она обвила ногами его талию, готовясь к головокружительной скачке и изнывая от желания поскорее достичь оргазма. Но Ной обхватил руками ее бедра и заставил подниматься и опускаться, подниматься и опускаться, пока Оливия не простонала его имя.

Ему казалось, что вода вот-вот вспыхнет ярким пламенем. Как он жил до сих пор без ее близости? Длинные руки и ноги, сильные и стройные; нежная, упругая кожа, искрящаяся на солнце… Он заставил Оливию откинуть голову, чтобы поцелуй мог длиться как можно дольше. Тем временем солнце прорвалось сквозь туман и превратило окружавшую их воду в прозрачное движущееся зеркало.

Он уперся ногами в каменистое дно и вошел в нее одним длинным, плавным рывком.

– Держись за меня, Лив, – хрипло прошептал он, зарылся лицом в ее шею и услышал протяжный стон. – Сожми меня. – Тело Оливии свело сладостной судорогой, и ее мышцы стиснули его горячими тисками.

Сквозь барабанный бой сердца, эхом отдававшийся в голове, Оливия слышала бормотание Ноя, но не разбирала слов. Его голос был еще одним слоем бархата, еще одним источником неслыханного наслаждения. Однако это не помешало ей ощутить, что его тело напряглось. Она крепко обхватила Ноя и быстро задвигалась, стремясь вместе рухнуть с последнего обрыва.

Но он не отпустил ее. Оливия ждала, что он разожмет руки, отодвинется, торжествующе улыбнется, вылезет из воды и нальет себе вторую чашку кофе.

Она снова ошиблась. Ной крепко держал ее, прижимал к себе, водил губами от виска к подбородку. И это нежное, успокаивающее движение потрясло ее сильнее, чем секс.

«Нужно отодвинуться, – подумала Оливия. – Скорее, пока Я не растаяла».

– Вода холодная.

– Холодная? Ледяная, черт побери! – прошептал он, посасывая мочку ее уха и наслаждаясь стуком ее сердца. – Знаешь, как только ты приходишь в себя, твое тело напрягается. Почему?

– Не понимаю, о чем ты говоришь. Давай вылезать. Нам нужно начинать, если…

Он повернул голову и зажал ей рот поцелуем.

– Мы уже начали, Лив. Начали, и очень давно. – Ной взял ее за подбородок, потом отпустил и подтолкнул к берегу. – Вопрос в том, чем это кончится.

Оливия сделала яичницу из порошка, и они запили ее кофе. Ной согласился с тем, что лагерь сворачивать не нужно, и предложил пройти по кольцевому маршруту, чтобы вернуться часов через пять.

Они надели легкие рюкзаки и начали восхождение по крутой тропе. Справа от них пролегло ущелье, слева тянулся к небу лес. Они шли против течения реки, поднимаясь туда, где парили орлы и редко ступала нога человека.

Оливия шла по головокружительным подъемам и спускам так же, как другие женщины двигаются по танцевальной площадке – с непринужденной грацией, свидетельством чрезвычайной уверенности в себе.

– Если бы я построил здесь дом, то не смог бы ударить палец о палец. Только смотрел бы и смотрел кругом…

Ну почему он не такой простой и мелкий, как ей хочется?

– Эта земля принадлежит штату.

Ной только покачал головой и взял ее за руку.

– Помечтай минутку. Мы с тобой единственные люди на свете и поселились в этих местах. Можно провести здесь всю жизнь, любуясь этой красотой.

Голубое, белое, зеленое и серебряное. Мир состоял из этих ярких цветов; остальные были представлены лишь неясными пятнами. Горные пики, ущелья и стремительно бегущая вода. Ощущение его теплой руки. Как будто, так и должно быть…

А больше никого и ничего. Ни страха, ни боли, ни воспоминаний, ни завтра.

Оливия поняла, что она грезит, и поспешила вернуться к действительности.

– Ты бы не так радовался, если бы оказался здесь в разгар зимы. Сидел бы с отмороженной задницей, и некому было бы принести тебе горячую пиццу.

Спокойный и терпеливый взгляд Ноя заставил ее устыдиться.

– О чем бы ты больше всего тосковала, если бы не могла вернуться назад?

– О моих родных.

– Я не имею в виду людей. Чего тебе здесь не хватало бы?

– Зелени, – не успев подумать, ответила она. – Зеленого света и зеленого запаха леса… Здесь все другое, – продолжила Оливия, когда они пошли дальше. – Открытое, холодное, с голыми вершинами.

– И негде спрятаться.

– Я не прячусь… Вот это исландский мох, – сказала Оливия, показывая рукой на мохнатый желто-зеленый клубок. – Самый полезный из лишайников. В Швеции его продают как лекарство. – Она заметила его взгляд. – Что?

– Мне нравится отрывистый тон, которым ты начинаешь читать лекцию по естествознанию, когда расстраиваешься.

– Если ты не хочешь знать, на что смотришь, дело твое.

– Нет, хочу. Но когда ты говоришь о лишайниках и грибах, меня охватывает дикое желание заняться с тобой любовью.

– Кажется, я знаю место, которое придется тебе по вкусу, – Оливия постаралась отвлечь Ноя от волнующих мыслей и начала взбираться на скалу.

Тропа привела их к опушке леса, выросшего на крутом склоне. На краю опушки громоздились камни. В их трещинах росли цветы, отчаянно цеплявшиеся корнями за тонкий слой почвы.

Ной издалека услышал шум воды и улыбнулся, как мальчишка, когда они прошли мимо утеса, с вершины которого срывался рокочущий водопад. Отчаянно хотелось остановиться и набрать охапку цветов.

Мышцы начинали гореть, ноги просили отдыха. Ной готов был сдаться, когда Оливия поднялась на очередной утес, обернулась и протянула ему руку.

– Кажется, кольцевой маршрут был рассчитан на пять часов, верно? – Слегка запыхавшийся Ной схватился за ее руку и забрался наверх. – Потому что иначе я… О боже!

Он забыл усталость и залюбовался открывшимся зрелищем.

Перед ним было море цветов. Разноцветные потоки струились через зелень и тянулись к поросшему лесом пику, который вонзался в голубое небо, как башня замка. Белые пятна снега, мерцавшие на камне и просвечивавшие сквозь деревья, заставляли считать цветы еще большим чудом.

Белые, желтые, голубые бабочки порхали над лепестками и садились на них, изящно сложив крылья.

– Потрясающе. Невероятно. Вот здесь мы и поставим дом. На этот раз она засмеялась.

– Это что, люпин?

– У тебя хороший глаз. В цветах ты разбираешься. Тут я тебе не нужна.

– Нет. – Ной снова взял ее за руку. – Нужна. Дело того стоило. – Он быстро повернулся, и нежный поцелуй застал Оливию врасплох. – Спасибо.

– В «Риверс-Энде» есть все. Были бы деньги. – Оливия хотела отвернуться, но Ной схватил ее за руки и притянул к себе.

– Не надо. – Она закрыла глаза еще до того, как почувствовала прикосновение его губ.

– Почему?

– Я… – Она снова открыла глаза, но ничего не смогла поделать с отражавшимися в них чувствами. – Не надо… Пожалуйста…

– Ладно. – Вместо этого он поднес к губам руку Оливии и поцеловал каждый палец, следя за ее затуманившимися глазами.

– Что ты ищешь, Ной?

Не сводя с нее глаз, Ной раскрыл ее сжатую в кулак руку и поцеловал в ладонь.

– Уже нашел. Осталось только сорвать.

Похоже, сделать это можно было только одним способом.

– Лив, давай сядем. Это подходящее место. И подходящее время. – Ной сбросил с плеч рюкзак, залез в него, достал диктофон и сел на обломок скалы.

При виде диктофона у Оливии перехватило дыхание.

– Я не знаю, как это делается.

– А я знаю. Но сначала хочу тебе кое-что сказать. – Он положил диктофон рядом с собой и вынул блокнот. – Я думал бросить эту книгу. Или хотя бы отложить ее, как сделал шесть лет назад, когда причинил тебе боль. – Он открыл блокнот и поднял глаза. – Но на сей раз это не привело бы ни к чему хорошему. Эта мысль все равно жила бы в моем мозгу. Всегда. И в твоем тоже. Лив, я не знаю, стоит ли это между нами или, наоборот, объясняет, почему мы оказались здесь вместе. Но твердо знаю одно: если мы не покончим с этим делом, то будем бежать на одном месте. А мне нужно двигаться вперед. Как и тебе.

– Я сказала, что сделаю это. И сдержу слово.

– И будешь меня ненавидеть? Осуждать за то, что я вытащил это на поверхность? Так же, как ненавидела тогда в гостинице?

– Ты лгал мне.

– И жалею об этом больше всего на свете.

Оливия ждала, что Ной начнет отпираться, объяснять, оправдываться. Ей следовало быть умнее. Он был человеком чести, обладал совестью и чувством сострадания. Личностью. Именно этим все и объяснялось.

– Разве я ненавижу тебя, Ной? Разве можно ненавидеть человека за то, что он честно делает свое дело? Но мои чувства касаются только меня.

– Больше нет. – Тон Ноя был небрежным, но Оливия слышала в нем стальную решимость. – Но мы поговорим об этом… о нас… позже.

– О нас? Нас нет.

– Ошибаешься. – На сей раз сталь сверкнула в его глазах. – Сядь, пожалуйста.

– Не хочу. – Однако она сняла с плеч рюкзак и открыла бутылку воды.

– Как хочешь. Расскажи о своей матери.

– Когда она умерла, мне было четыре года. Ты мог бы больше узнать о ней из других источников.

– Когда ты думаешь о ней, что вспоминаешь в первую очередь?

– Ее запах. Запах, который хранился в одной из бутылочек на трельяже. Я считала их волшебными. Там был синий флакон с обвивавшей его серебряной полосой. Этот запах был неповторимым. Теплым, нежным, с легкой примесью жасмина. Ее кожа всегда была пропитана этим ароматом, и, когда мама обнимала меня или брала на руки, он был самым сильным вот здесь… – Она приложила руку к шее. – Я любила тыкаться туда носом, а она смеялась.

Она была такая красивая… – задумчиво сказала Оливия, отвернулась и уставилась на море цветов. – Но ты не можешь этого знать. Я видела все ее фильмы. Много раз. Но в жизни она была в тысячу раз красивее. Пленка этого не передает. Она двигалась как танцовщица и не признавала земного тяготения. Я знаю, что она была блестящей актрисой. Но она была и чудесной матерью. Терпеливой, веселой и… заботливой. Старалась как можно чаще быть со мной, уделять мне внимание и показать, что я для нее – самое главное на свете. Ты понимаешь?

– Да. Мне повезло. Я сам вырос в такой атмосфере. Она сдалась и села рядом.

– Думаю, я была избалованной. Мне уделяли много времени и внимания, дарили игрушки, покупали сладости…

– Я считаю испорченными только тех детей, которые не ценят этого. А ты… Тебя просто любили.

– Она очень любила меня. Я никогда не сомневалась в этом. Даже тогда, когда она ругала меня за что-нибудь. А я ее обожала. Подражала ей во всем. Привыкла смотреться в зеркало и думать, что вырасту такой же, как мама.

– Ты действительно очень похожа на нее.

– Нет! – Она порывисто вскочила. – Я не красавица. И не хочу ею быть. Обо мне никогда не будут судить по внешности, как часто, слишком часто судили о ней. Именно это ее и убило. В сказках чудовища всегда убивают красавиц.

– Значит, ты считаешь, что она погибла из-за собственной красоты?

– Да. Потому что ее желали. Потому что мужчины хотели ее, а он не смог этого вынести. Не смог смириться с тем, что привлекло к ней его самого. Ее лицо, тело, осанка. Если это влекло его, то влекло и других мужчин, а других быть не могло. Он мог удержать ее только одним способом: уничтожив. Как бы она ни любила его, этого было недостаточно.

– А она любила его?

– Она плакала из-за него. Не думала, что я знаю об этом. А я знала. Однажды вечером она сидела с тетей Джейми и думала, что я уже сплю. Это было летом, когда темнеет поздно. Они сидели в маминой комнате, а я стояла за дверью и видела в зеркале их отражение. Они сидели на кровати. Мама плакала, а тетя Джейми ее обнимала.

Оливия снова увидела их обеих. Так же, как видела тогда.

– Что я буду делать? Джейми, что я буду без него делать?

– Все будет хорошо, Джулия. Ты справишься с этим.

– Это больно. – Джулия уткнулась в плечо Джейми, стремясь почувствовать силу, в которой так нуждалась. – Я не хочу терять его, терять все, что у нас было. Но не знаю, как его удержать.

– Джулия, ты знаешь, что жить так, как ты жила эти последние месяцы, нельзя. – Джейми слегка отодвинулась и отвела от лица сестры золотую прядь. – Он причинил тебе боль. Не только душевную, но и физическую. Я не могу видеть эти ужасные синяки.

– Он не хотел этого. – Джулия вытерла руками слезы и встала. – Во всем виноваты наркотики. Они меняют его. Не понимаю, почему он снова стал их принимать. Неужели он находит в них то, чего не могу дать я?

– Сама послушай, что ты говоришь. – Джейми тоже поднялась на ноги. В ее голосе слышался сдержанный гнев. – Разве ты виновата в этом? В том, что он тешит свое самолюбие кокаином, таблетками и алкоголем?

– Нет, нет, но если бы я могла понять, чего ему не хватает и почему он ищет в наркотиках то, чего там нет… О господи. – Она крепко зажмурилась и провела рукой по волосам. – Мы были так счастливы. Джейми, ты же знаешь, мы были счастливы. Были друг для друга всем, а когда родилась Ливи, это было похоже на… на то, что круг замкнулся. Почему я не заметила, что этот круг начал трещать? Велика ли была брешь, когда я поняла, что случилось? Джейми, я хочу вернуться. Хочу вернуть себе мужа. – Она повернулась и прижала руку к животу. – Хочу еще одного ребенка.

– О боже… Ох, Джулия. – Джейми сделала два шага к сестре и обняла ее. – Неужели ты не понимаешь, что сейчас это было бы ошибкой? Именно сейчас?

– Может быть. Но это могло бы стать ответом на все вопросы. Вчера вечером я разговаривала с ним. Роза приготовила чудесный обед. Со свечами и шампанским. И я сказала ему, что хочу второго ребенка. Сначала он был так счастлив. Стал прежним Сэмом. Мы смеялись, обнимали друг друга и пытались придумать ребенку имя. Так же, как было с Ливи. А потом его настроение внезапно изменилось. Он нахмурился, отдалился и сказал… – По ее щекам вновь потекли слезы. – «Откуда я знаю, что этот ребенок будет моим? А вдруг ты уже носишь ублюдка от Лукаса?»

– Сукин сын! Как он смел сказать тебе такое?

– Я ударила его. Ударила, не успев подумать, а потом велела ему убираться к чертовой матери. И он убрался. Посмотрел на меня, как на пустое место, и ушел. Я не знаю, что делать.

Она снова села на кровать, закрыла лицо руками и заплакала.

– Не знаю, что делать.

Ной молча следил за Оливией, которая стояла, прикрыв живот рукой. Так же, как это делала ее мать. Она помогла ему увидеть спальню, полную женского горя и отчаяния. Оливия виртуозно и непринужденно передавала чужие слова, интонации и жесты.

Не глядя на него, Оливия вытянула руку.

– Я вернулась в свою спальню и сказала себе, что мама репетирует. Она часто это делала. Я сказала себе, что мама будет играть в кино и что она говорила не о моем отце. Я легла спать, а ночью проснулась и увидела, что он стоит в моей комнате. Он включил мою музыкальную шкатулку, и я была счастлива. Я попросила его рассказать мне сказку.

Тут Оливия посмотрела на Ноя, и ее глаза прояснились.

– Он был под кайфом. Но тогда я этого не знала. Только понимала, что он сердится. Он кричал и сломал мою музыкальную шкатулку. Я понимала, что мой папа не такой, каким был всегда. А потом прибежала мама, и он ударил ее. Я спряталась в шкаф. Потом она пришла, села со мной и стала говорить, что все будет хорошо. Она вызвала полицию по моему маленькому телефону и подала на развод. А через неполных четыре месяца он вернулся и убил ее…

Ной выключил диктофон, сполз с камня и шагнул к ней.

Оливия поспешно отступила.

– Нет. Я не хочу, чтобы меня обнимали. Не хочу, чтобы успокаивали.

– До чего же ты упрямая… – Ной обвил ее руками и крепко сжал, когда Оливия начала вырываться. – Прислонись ко мне на минутку, – пробормотал он. – Это не больно.

– Ты мне не нужен! – гневно сказала она.

– Все равно прислонись.

Она сделала еще одну попытку вырваться, а потом сдалась. Положила голову на его плечо и обняла за талию.

Оливия прислонилась к нему, но ее глаза остались открытыми. И слез в них не было.

Глава 28

На обратной дороге Ной задавал вопросы. Их были десятки, но ни один не относился к родителям. Он спрашивал Оливию о ее работе, повседневных обязанностях, центре и базе. Оливия понимала, зачем он это делает, но не могла сообразить, нравятся ли ей эти попытки успокоить ее. И постичь, почему это так помогает.

Стоило ей воздвигнуть очередной барьер, как Ной обходил его и снова заставлял ее успокоиться. Она восхищалась этим искусством. А когда они остановились полюбоваться очередным видом, Оливия поняла, что сидит с ним рядом, плечом к плечу, словно знала его всю жизнь.

Возможно, в каком-то смысле так оно и было.

– О'кей, мы построим дом здесь. – Он показал себе за спину, на каменистый склон.

– Я уже говорила тебе, что это государственная земля.

– Помечтай со мной, Лив. Дом будет с большими окнами на запад, чтобы вечерами мы могли любоваться закатом.

– Это будет сложно, потому что перед нами юг.

– Ты уверена?

Уголки ее рта невольно поползли вверх.

– Запад там, – сказала она и ткнула пальцем в сторону.

– Вот и хорошо. Значит, окна гостиной будут выходить туда. В гостиной будет стоять большой камин. Дом будет просторным, с высокими потолками и балконом. Никаких закрытых пространств. Четыре спальни.

– Четыре?

– Конечно. Ведь каждому ребенку понадобится отдельная комната, верно? Точнее, пять спален, – поправился он, довольный тем, что у Оливии расширились глаза. – Одна для гостей. А мне будет нужен просторный кабинет со множеством окон и полок. Он будет выходить на восток. А где ты устроишь свой кабинет?

– Он у меня уже есть.

– Без домашнего кабинета тебе не обойтись. Ты деловая женщина. Я думаю, он будет рядом с моим, но нам придется придумать правила, чтобы не мешать друг другу. Мы устроим кабинеты на третьем этаже. – Их пальцы переплелись. – Он будет нашей территорией. Детям достанется первый этаж. Окна их комнат будут смотреть на лес, и они никогда не будут чувствовать себя запертыми в четырех стенах. Что ты думаешь о внутреннем бассейне?

– Я не признаю дома без бассейнов.

Он улыбнулся, а затем захватил ее врасплох и крепко поцеловал.

– Отлично. Дом будет каменным и деревянным, не возражаешь?

Рука Ноя продолжала играть ее волосами.

– Здесь не тот климат, чтобы ставить дома со стенами из пластмассы.

– А сад будем сажать вместе. – Он слегка прикусил ее нижнюю губу. – Поцелуй меня, Оливия. Легонько. Хотя бы разок.

Она сделала это. Отказать было невозможно. Нарисованная им картина была такой мирной, такой успокаивающей, что она представила себе этот дом, мысленно вошла в него и обнаружила там Ноя. Удивительно живого и настоящего. Она крепко обняла его и издала стон, в котором отчаяния было столько же, сколько наслаждения.

Как ему удается все совместить? Сложить вместе? Туманные мечты девочки, неоформленные фантазии девушки, страстные желания женщины слились воедино.

Ответом на все вопросы был сам Ной.

Оливия, убаюканная биением собственного сердца, отпрянула. Она не могла допустить, чтобы это случилось. Ни с ним. Ни с кем бы то ни было.

– Пора идти.

В ее глазах был страх. Ной понимал, что причиной этого страха является он сам, но не знал, как к этому относиться.

– Почему ты так уверена, что я снова причиню тебе боль?

– Когда речь идет о тебе, я не уверена ни в чем, и это мне не нравится. Нам нужно идти. До лагеря больше часа.

– Время не имеет значения. Почему бы нам не… – Ной осекся, краем глаза заметив какое-то движение за спиной Оливии. Он обернулся, прищурился и только тут почувствовал, что по его щеке течет кровь.

– О боже… Не двигайся.

Теперь и Оливия ощутила его запах, резкий и опасный. Сердце ударило в ребра, но прежде чем она успела вскочить, Ной оказался между ней и пумой.

Это был взрослый самец. Он стоял на скале как раз над ними, и его глаза отражали солнечный свет. Огромный кот пошевелился, издал утробное рычание и оскалил зубы.

– Смотри на него, – велела Оливия, поднимаясь на ноги. – Не беги.

Ной положил ладонь на рукоять ножа. Он и не собирался бежать.

– Уходи. – Ной тоже оскалил зубы и сдвинулся с места, когда Оливия попыталась выйти из-за его спины. – Начинай пятиться к тропе.

– Ты совершенно прав. – Она старалась говорить спокойно. – Никаких резких движений, никаких размахиваний руками. Мы уходим и освобождаем ему место. У негр преимущество. Он находится выше. И ведет себя агрессивно. Не спускай с него глаз и не поворачивайся спиной.

– Я сказал, уходи. – Ной сдерживался из последних сил. Ему хотелось повернуться и подтолкнуть Оливию к тропе. По его спине текла струйка пота.

– Должно быть, где-то рядом лежит его добыча. Он просто защищает ее. – Она наклонилась, не сводя глаз с кота, и подобрала с земли два камня.

– Мы уходим. Уже уходим. Кот зашипел и прижал уши.

– Вот тебе! – крикнула Оливия, продолжая пятиться, и бросила первый камень, угодивший пуме в бок.

Продолжая кричать, она взвесила в руке второй камень. Кот яростно зафырчал и заколотил лапами воздух. Но стоило Ною вынуть нож, как он повернулся и крадучись ушел.

Продолжая медленно отступать и прикрывать собой Оливию, Ной внимательно осматривал склон.

– Ты в порядке?

– Идиотка! Дура набитая! – Оливия сорвала с себя бейсболку и злобно пнула камень носком ботинка. – Расселась, как на заднем сиденье «Бьюика»! Совсем обалдела! Где были мои глаза?

Злясь на себя, она снова надела шапочку и вытерла потные ладони о джинсы.

– Я должна была знать. Увидеть пум удается редко, но они здесь водятся. И нападают. Особенно на тех, кто ведет себя как последний болван. – Она потерла глаза. – А я даже не посмотрела по сторонам. Расселась и забыла о том, что надо быть начеку. За такую беспечность проводника надо гнать с работы в три шеи.

– Прекрасно. Ты уволена. – Ной не торопился возвращать нож в ножны. – Давай двигаться.

– Он больше не нападет. – Оливия перевела дух. – Он защищал свою добычу, то есть делал то, что должен был. Мы вторглись в его владения.

– Понял. Значит, мы построим дом в каком-нибудь другом месте.

Она открыла рот и засмеялась, немало удивившись себе.

– Ной, ты балбес! Из-за меня тебя могли убить или искалечить. Какого черта ты собирался с этим делать, горожанин? – Она посмотрела на нож и провела рукой по лицу, пытаясь справиться со смехом.

Он повертел нож в руке и задумчиво посмотрел на лезвие.

– Защищать прекрасную даму.

Оливия снова залилась смехом, а потом покачала головой.

– Извини. Тут нет ничего смешного. Должно быть, это реакция на собственную глупость. Я несколько раз видела пуму, но только издалека и сверху.

Она шумно выдохнула, обрадовалась, что справилась с истерикой, и только тут заметила, что у Ноя не дрожат руки.

«И глазом не моргнул, – подумала она. – Поразительно…»

– А ты умеешь держать себя в руках.

– Спасибо, мистер тренер. – Ной наконец убрал нож.

– Нет. – Окончательно успокоившаяся Оливия положила ладонь на его руку. – Ты действительно умеешь владеть собой. Кто бы мог подумать… Ной, я все время недооцениваю тебя. Пытаюсь найти для тебя нишу, но ты не влезаешь ни в одну.

– Может быть, просто еще не нашла подходящую.

– Может быть. Но не думаю, что ты поместишься в какой-нибудь из них. Разве что захочешь сам.

– А ты? Где твоя ниша?

– Я живу там, где мне хочется.

– Я говорю не про место, Лив. Лес или океан здесь ни при чем.

– Там, где мне хочется, – повторила Оливия. Во всяком случае, ей хотелось так думать. – Работаю и веду тот образ жизни, который меня устраивает.

– А в твоей нише много места?

Она посмотрела на Ноя, а потом отвернулась.

– Не знаю. Я об этом не думала.

– Пора подумать, – лаконично ответил он. Что это было? Приказ или совет?

Ной хотел попробовать порыбачить, но Оливия сказала, что у него нет лицензии, и отговорила. Он смирился, налил им по стаканчику вина и начал готовить суп, одновременно развлекая Оливию рассказами о том, какие приключения они с Майком пережили в детстве.

– Ты любишь его, да, Ной? – полуутвердительно спросила Оливия.

– Наверно. – Зависть, послышавшаяся в голосе Оливии, удивила Ноя. – А с кем ты дружила, когда была маленькой?

– Ни с кем. Пока я не переехала сюда, у меня были друзья, но потом… Иногда я играла с детьми, отдыхавшими на базе или в лагере, но они приезжали и уезжали. Так что закадычных друзей вроде твоего Майка у меня не было. Кстати, как он себя чувствует?

– Отлично. Цветет и пахнет.

– А эту женщину, которая вломилась к тебе в дом и ударила его, так и не нашли?

– Нет. Может быть, оно и к лучшему. Не знаю, что бы я с ней сделал, попадись она мне в руки. Она могла убить его. Что бы я с ней ни сделал, этого было бы мало.

Его глаза грозно потемнели. Оливии и раньше доводилось замечать в нем эту жесткость. Достаточно было намека на агрессивность, чтобы она встревожилась. Но, как ни странно, сейчас это не вызывало у нее страха. Наоборот, рядом с Ноем она чувствовала себя… в безопасности. И не могла понять, почему.

– Что случилось, то случилось, и этого уже не изменишь.

– Нет. – Он слегка успокоился. – Но мне хотелось бы знать, почему. Это очень важно. Разве тебе не хочется знать, почему?

Она взяла пустые стаканы и поднялась.

– Пойду помою. – Оливия шагнула к ручью, но остановилась. – Да. Да, мне хочется знать, почему.

Пока она мыла стаканы, Ной достал диктофон и вставил в него чистую кассету. Когда Оливия вернулась, он держал в руках блокнот и карандаш.

Он видел, что Оливии не по себе. Это было написано на ее сильно побледневшем лице.

– Сядь, – мягко сказал Ной. – И расскажи мне об отце.

– Я мало что о нем помню. Не видела его двадцать лет.

Ной промолчал, хотя мог бы сказать, что мать она помнит прекрасно. Он вновь наполнил стаканы.

– Он был очень красивый, – наконец сказала Оливия. – Они прекрасно смотрелись вместе. Я помню, как они одевались для приемов. Тогда я думала, что мои родители очень красивые, что у них красивая одежда и что их будут фотографировать для журналов и показывать по телевизору. Это казалось таким естественным, таким нормальным. Они подходили друг другу.

И любили друг друга. Я это знаю. – Теперь Оливия говорила медленно; между ее черными бровями залегла морщинка. – И меня тоже. Тут я не могу ошибиться. В том фильме, где они вместе играли, они… лучились от того, что чувствовали друг к другу. От них исходило сияние. Я помню, как это было. Как они сияли от счастья, когда оказывались рядом. А потом все начало меняться.

– Почему?

– Гнев, недоверие, ревность. Тогда я не знала таких слов. Но это сияние стало угасать. Они ссорились. Сначала по ночам. Я не слышала слов. Только голоса. И мне становилось плохо.

Пытаясь успокоиться, Оливия поднесла стакан к губам.

– Иногда я слышала, как он ходит по коридору, разучивая роль или читая стихи. Позже в посвященных ему статьях я читала, что он часто цитировал стихи, чтобы сосредоточиться перед важным эпизодом. Он страдал боязнью сцены.

Забавно, правда? Он всегда казался таким уверенным в себе. Думаю, он использовал тот же способ, чтобы успокоиться после ссоры. Расхаживал по коридору и читал стихи. «Судьба мужей, а чаще жен трудна обыкновенно. И верить можно лишь в одно: обоих ждет измена». – Она негромко вздохнула. – Байрон.

– Да, я знаю.

Оливия снова улыбнулась, но глаза ее были грустны.

– Что, Брэди, любишь читать стихи?

– Я все-таки был журналистом. И читал все подряд. – Ной провел пальцами по ее щеке. – «Роняй печальные слова; скорбь не кричит, а шепчет. И этот шепот иногда сердца бальзамом лечит».

Это ее тронуло.

– Ну, мое сердце излечилось без слов. А вот сердце моей матери разбилось. Потому что она не могла дать ему того, что он хотел и в чем нуждался. Я не говорила этого никому, кроме тети Джейми, да и то редко… Не знаю, что еще рассказать. Он поднимал меня…

У Оливии срывался голос, но она пыталась держать себя в руках.

– Одним быстрым движением. Так, что у меня холодело в животе. Дети такого не забывают. Он называл меня «Ливи, моя любовь» и танцевал со мной на руках. В той самой гостиной, где убил ее. Когда он брал меня на руки, я чувствовала себя в безопасности. Когда он приходил рассказывать мне сказки – а сказки были чудесные, – я была счастлива. Он называл меня своей принцессой. А когда он уезжал на съемки, я так тосковала по нему, что болело сердце.

Оливия прижала руку ко рту, чтобы не расплакаться.

– В ту ночь, когда он пришел в мою спальню и разбил музыкальную шкатулку, мне показалось, что кто-то украл моего отца. Подменил его. После этого все изменилось. Я целое лето ждала, что он вернется и мы заживем как прежде. Но он так и не вернулся. Никогда. Пришло чудовище.

Она судорожно втянула в себя воздух. Ее рука дрогнула, и вино расплескалось. Ной успел подхватить стакан, когда тот выскользнул из ее ослабевших пальцев. Оливия прижала обе руки к груди, где так сильно разбушевалось ее сердце.

– Не могу, – с трудом вымолвила она, подняв глаза. – Не могу.

– Ладно. О'кей. – Ной положил блокнот, поставил стакан и обнял ее. Оливию трясло; он ощущал биение ее сердца. – Не надо. Не мучай себя. Если ты будешь так дрожать, то рассыплешься на кусочки.

– Я все еще вижу это. Все еще вижу. Оно стоит рядом с ней на коленях, в крови и осколках стекла. С ножницами в руке. Оно зовет меня. Зовет по имени голосом моего отца. Я слышала ее крик. Ее крик и звон бьющегося стекла. Именно это и заставило меня проснуться. Но я пошла в ее комнату и играла ее бутылочками. Играла в ее комнате, когда оно убивало ее. А потом убежала и больше никогда ее не видела.

Ной молчал; он просто обнимал ее и гладил по волосам, пока не зашло солнце.

– Я больше никогда не видела их. У нас в доме о них не говорили. Бабушка заперла их в сундук на чердаке, чтобы сберечь свое сердце. А я тайком от нее говорила с тетей Джейми. Я ненавидела его за то, что он заставил меня шептаться по углам о собственной матери. Я хотела, чтобы он умер в тюрьме, одинокий и всеми забытый. Но он еще жив. А я все еще помню. – Она громко заплакала.

Ной прижался губами к ее волосам и начал баюкать. Его рубашка промокла от ее слез, но, какими бы горькими ни были эти слезы, они пойдут ей на пользу. Он посадил Оливию к себе на колени и стал баюкать, как ребенка, пока она не перестала плакать.

Оливия чувствовала такую усталость, что могла бы уснуть в его объятиях, если бы дала себе волю.

Смущенная, Оливия отстранилась.

– Я вообще-то хочу пить.

– Сейчас. – Ной ссадил ее, встал и сходил за бутылкой. Вернувшись, он присел перед ней на корточки и стер пальцем катившуюся по щеке слезинку. – Ты устала.

– Я вообще-то никогда не плачу. Это бесполезно. – Она отвинтила пробку и сделала глоток, чтобы смочить пересохшее горло. – В последний раз я плакала из-за тебя.

– Извини.

– Когда я поняла, зачем ты приехал, мне стало ужасно больно. Я прогнала тебя и начала плакать. До того я плакала только в детстве. Ты не представляешь себе, что я испытывала в те два дня.

– Представляю, – пробормотал он. – Это пугало меня. Почти так же, как мое чувство к тебе.

Оливия попыталась встать, но он положил ей руки на бедра и посмотрел в глаза.

– Ты не хочешь об этом слышать?

– Это было давным-давно.

– Не так уж давно. Впрочем, времени действительно прошло немало. Лив, оно и к лучшему, что ты прогнала меня. Мы оба были слишком молоды для тех двух вещей, которых я хотел от тебя.

– Теперь ты получил свою книгу, – ровно ответила она. – И мы спали вместе. Наверно, мы все же выросли.

Он вскочил как ужаленный и заставил удивленную Оливию встать. Глаза Ноя стали острыми, как клинки.

– Ты думаешь, что мне были нужны от тебя только книга и секс? Черт побери, ты действительно так думаешь или просто хочешь думать? Считаешь, что так меньше риска?

– Думаешь, я не рисковала, когда выворачивала душу, рассказывая тебе о родителях? – Она оттолкнула его. – Не рисковала, зная, что мои чувства и воспоминания сможет купить всякий, у кого есть деньги?

– Тогда зачем ты это делаешь?

– Потому что пришло время. – Она отвела волосы от мокрых щек. – Тут ты был прав. Ну что, доволен? Ты был прав. Мне необходимо сказать это, выговориться. Я прочту твою проклятую книгу и, может быть, сама пойму, почему это случилось. А потом похороню и то и другое.

– О'кей. – Он кивнул. – С этим понятно. А как быть с остальным? С тобой и мной?

– А что тут такого? – бросила она. – Много лет назад вспыхнула искра, а теперь мы решили ее раздуть.

– Вот как? Значит, для тебя это была только искра? Он сделал шаг вперед, и Оливия попятилась.

– Не толкай меня!

– Я еще и не начинал толкать тебя. Лив, это твоя проблема. Ты никому не позволяешь заходить на свою территорию. Мне нравится твое тело. Когда ты в соответствующем настроении, то позволяешь прикоснуться к нему, но все остальное не про мою честь. Мне это не подходит. По крайней мере, в данном случае.

– А это твоя проблема.

– Верно, черт побери! – Он схватил Оливию за руку и повернул к себе. – Но и твоя тоже. Потому что я люблю тебя.

Ной резко отпустил ее, сделал несколько шагов и остановился на берегу ручья, дрожа от досады и разочарования.

– Думаешь, это для меня пустяк? – устало спросил он. – Раз у меня были другие, то мое чувство к единственной женщине, которая была мне дорога, ничего не стоит? Оливия, когда я увидел тебя впервые, ты была малышкой. В тебе было что-то, чего не сумело передать телевидение, показавшее всего-навсего плачущего ребенка. Я так и не смог избавиться от этого чувства. Потом я увидел тебя в двенадцать лет, неуклюжую, неловкую, но такую открытую и смелую. Это была любовь. Сексом там и не пахло.

Ной снова шагнул к ней. Оливия вздрогнула, но не тронулась с места.

– Я никогда не забывал тебя. Мысли о тебе не выходили у меня из головы. А потом тебе исполнилось восемнадцать. Ты открыла дверь своей квартиры и остановилась на пороге – высокая, худенькая и обворожительная. Слегка раздосадованная и нетерпеливая. Потом твои глаза прояснились. О господи, я помнил эти глаза всю жизнь! Ты улыбнулась мне, я потерял голову и больше никогда не был прежним. – Он остановился в полуметре от Оливии и заметил, что она дрожит. – Никогда не был прежним.

– Ты фантазируешь, Ной. У тебя разыгралось воображение.

– Я много фантазировал о тебе. – Теперь он был спокоен. Потому что видел ее дрожь. – Но это не помогало. И пытался найти тебе замену. Но ни к одной из женщин не испытывал того, что испытывал к тебе. Знаю, я причинил тебе боль. Но тогда я не понимал ни тебя, ни себя. И когда приехал сюда, тоже не понимал этого. Просто знал, что при виде тебя меня бросает в дрожь. Я никогда не мог избавиться от тебя. Ты можешь представить себе, что я испытал, когда понял это?

Испуганная, Оливия была готова броситься в бегство. Но гордость пересилила.

– Ной, ты смешиваешь понятия.

– Нет. – Он протянул руку, коснулся ее лица, а потом взял его в ладони. – Посмотри на меня, Лив. Посмотри. Есть одна вещь, в которой я абсолютно уверен. В том, что люблю тебя без памяти.

У Оливии перехватило горло от счастья и ужаса.

– Я не хочу этого.

– Знаю. – Он нежно прильнул к ее губам. – Ты боишься.

– Не хочу! – Оливия сжала его запястья. – Я не дам тебе того, что ты ищешь.

– Ты сама и есть то, что я ищу. Вернее, уже нашел. Теперь нужно понять, чего хочешь и что ищешь ты.

– Я уже сказала. У меня есть все, чего я хочу.

– Если бы это было правдой, ты бы меня не боялась. Оливия, я собираюсь жить с тобой. Давно собирался, но сам не догадывался. Будет только справедливо, если я дам тебе время привыкнуть к этой мысли.

– Я не хочу замуж.

– Я еще не делал тебе предложения, – возразил Ной. – Но непременно сделаю. А пока скажи мне одну вещь. – Поцелуй был таким, что заставил их воспарить к небесам. – То, что ты чувствуешь ко мне, это всего лишь искра?

Оливия ощутила прилив тепла и сильное, сладкое томление, от которого подгибались ноги.

– Я сама не знаю, что чувствую…

– Хороший ответ. Тогда дай мне любить тебя. – Ной уже вел ее к палатке, сводя с ума руками и губами. – А там посмотрим. Вдруг узнаешь?

Он был терпеливым, нежным и показал Оливии, что такое любовь мужчины. Когда она пыталась отстраниться, Ной тут же находил новый способ преодолеть ее защиту. Растапливал лед, который не хотел таять. Крал сердце, которое не хотело, чтобы его крали.

Когда он медленно, плавно и глубоко вошел в Оливию, то увидел ответ в ее глазах.

– Я люблю тебя, Лив.

Он зажал ей рот поцелуем, услышал ее прерывистое дыхание и подумал о том, как скоро Оливия тоже произнесет эти слова вслух.

Глава 29

«Этот человек так беспечен и жизнерадостен, что ему невозможно сопротивляться», – думала Оливия. Для него не имеет никакого значения, что по крыше палатки с утра барабанит дождь, который через час вымочил бы их до нитки, вздумай они выйти в путь.

Он проснулся счастливый, прислушался к стуку капель и сказал, что сам бог повелевает им остаться в палатке и заняться любовью.

Поскольку Ной навалился на нее и устроил шуточную борьбу, она не смогла найти убедительных возражений против этого плана. И впервые в жизни засмеялась, отдаваясь мужчине.

А когда она убедила себя, что хороший секс не должен быть барометром ее чувств, Ной уткнулся ей в шею, велел лежать и сказал, что сам сварит кофе.

Оливия свернулась калачиком в теплой, уютной палатке и разомлела. Она с детства никому не позволяла баловать себя. Приучилась думать, что, если она не позаботится о себе сама, лично не присмотрит за всеми деталями и не будет двигаться в заранее намеченном направлении, это будет означать, что ее жизнью управляет кто-то другой.

Как в свое время делала ее мать. И, возможно, отец, призналась она себе, закрыв глаза. Любовь была либо слабостью, либо оружием, а она убедила себя, что никогда не будет испытывать это чувство ни к кому, кроме своих родных.

Ной вернулся в палатку с двумя дымящимися чашками. Его выгоревшие на солнце волосы были мокрыми от дождя, ноги босыми, а наспех натянутые джинсы расстегнутыми. Оливию захлестнула волна любви.

– У меня хорошие новости, – проговорил Ной. – Погода улучшается. – Оливия подняла бровь и посмотрела на крышу палатки, по которой равномерно стучал дождь. – Максимум через час будет ясно, – стоял на своем Ной. – Если я прав, ты будешь готовить завтрак, греясь на солнышке. Если нет, то я приготовлю его под дождем.

– Идет.

– А как насчет свидания по возвращении?

– То есть?

– Ну, свидания. Поездка на моей машине, обед, кино и так далее…

– Я думала, ты спешишь вернуться в Лос-Анджелес.

– Я могу работать где угодно. А ты здесь. Как у него все просто…

– Мне приходится тянуться за тобой. А ты все время стремишься вперед.

Он пригладил ее растрепавшиеся волосы.

– Это так трудно?

– Да, но не так, как мне казалось. Не так, как должна было быть. – Она тяжело вздохнула, собираясь с силами. – Я забочусь о тебе. А это нелегко. Я не привыкла.

Он наклонился, поцеловал ее в лоб и сказал:

– Привыкай.

Тем временем Сэм Тэннер выглянул из окна снятого коттеджа и уставился в полумрак.

Он никогда не понимал, почему Джулию влекло сюда, в это дождливое и холодное место, затерявшееся в дремучих лесах.

Она была создана для света. Для огней рампы, сияния элегантных люстр, жарких лучей прожекторов…

Но какая-то невидимая нить то и дело тянула ее сюда. Теперь он понимал, что всеми силами пытался оборвать эту нить. Пользовался любым предлогом, чтобы не ездить с ней и не отпускать одну. После рождения Оливии они были здесь лишь дважды.

Он не обращал внимания на ее тягу к дому, не желая, чтобы кто-нибудь или что-нибудь было для Джулии дороже его.

Боясь забыть об этом, Сэм включил купленный диктофон и записал свои мысли. Он собирался еще раз повидаться с Ноем, но не был уверен, что успеет это сделать. Головные боли возвращались регулярно и накатывались на него, как грохочущий товарный поезд.

Похоже, врачи отпустили ему слишком большой срок. Если так, от него останется запись.

Так что книга выйдет в любом случае.

У него было все необходимое. На кухне хранился запас продуктов, купленных в курортном магазине. Иногда ему не хватало сил добраться до столовой. Кассет и батареек было достаточно, чтобы продолжать рассказ до тех пор, пока он не увидится с Ноем.

«Где его черти носят? – гневно подумал Сэм. – Время уходит!» Ему был нужен собеседник. Он изнывал от одиночества.

Череп снова раскалывался от боли. Тэннер вынул несколько пузырьков, купленных частично по рецепту, частично с рук – хотя последнее было немалым риском. Нужно унять боль. Он не сможет думать и делать свое дело, если позволит боли одержать верх.

А дел хватало. Причем с избытком.

«Оливия, – мрачно подумал Сэм. – Нужно заплатить долг».

Он поставил пузырьки на стол. Рядом со сверкающим длинным ножом и «смит-вессоном» тридцать восьмого калибра.

Ной мог радоваться: его предсказание сбылось. Но еще больше он обрадовался, когда наконец спустился на равнину и оказался в лесу. Можно было помечтать о горячем душе, тихом номере и возможности побыть несколько часов наедине с компьютером и телефоном.

– Ты проиграла мне два пари, – напомнил он Оливии. – Дождь кончился, и я не плакал по своему компьютеру.

– Нет, плакал. Только в уме.

– Это не считается. Так что плати. Впрочем, нет… Предлагаю сделку. Взамен ты найдешь мне место, где я смогу немного поработать.

– Постараюсь что-нибудь придумать.

– А как насчет горячего душа и возможности переодеться? – Увидев взгляд Оливии, Ной улыбнулся. – Если ты возражаешь, то я записался в очередь на номер. Пока же мне придется жить в лагере и пользоваться общественным душем. А я очень стеснительный.

Оливия фыркнула, и довольный Ной взял ее за руку.

– Но тебя я не стесняюсь. Ты можешь принять душ вместе со мной. В нашей семье очень серьезно относятся к охране здоровья.

Она нахмурилась, но только для виду.

– Мы можем зайти в дом, – сказала она, посмотрев на часы. – В это время бабушка обычно проводит экскурсию для детей, а потом отправляется на рынок. Брэди, у тебя есть час на то, чтобы помыться и уйти. Я не хочу ее расстраивать.

– Не проблема. – Ной пообещал себе, что не позволит этого. – Лив, но в конце концов ей придется встретиться со мной. В худшем случае, на нашей свадьбе.

– Ха-ха. – Она вырвала руку.

– Предлагаю еще одно пари. Я очарую ее за час.

– Не хочу.

– Я знаю, почему ты не соглашаешься. Боишься, что она перейдет на мою сторону и скажет тебе, что только слепая дура может не упасть к моим ногам.

– Что-то ты слишком разошелся. Держи себя в руках.

– Ты уже убедилась, что это я умею. Сама призналась.

Сначала Ной увидел вспышки, лишь блики, прорывавшиеся сквозь деревья. Мазки и пятна красного, голубого и желтого, а затем яркие солнечные зайчики, отражавшиеся от стекол.

Выйдя на поляну, он остановился как вкопанный и схватил Оливию за руку.

Когда прежде он подвозил ее, стояла кромешная тьма. Он не видел ничего, кроме огромного темного силуэта дома и полуосвещенного окна.

Сейчас перед ним стоял дом из сказки. Резная крыша, крепкое старое дерево, камень и цветы у цоколя.

Два кресла-качалки на крыльце, горшки с чудесными цветами и широкие окна, сквозь которые в дом заглядывал лес.

– Это само совершенство.

Удивленная и обрадованная, Оливия всмотрелась в его лицо и убедилась, что он говорит искренне.

– Тут выросло несколько поколений Макбрайдов, – промолвила она.

– Неудивительно.

– Что неудивительно?

– Что это твой дом. Он словно создан для тебя. Он, а не дом на Беверли-Хиллз. Тот никогда не стал бы твоим.

– Я никогда не узнаю этого.

Он повернулся и посмотрел ей в глаза.

– Уже знаешь.

Будь на месте Ноя кто-нибудь другой, она бы поспорила. Если бы вообще стала говорить об этом.

– Да, знаю. Но откуда об этом знаешь ты?

– Потому что думаю о тебе двадцать лет.

– Этого не может быть.

– Не должно. Но когда я переношусь на двадцать лет назад, ты уже там.

У Оливии сжалось сердце. Ей пришлось отвернуться, чтобы справиться с волнением.

– О боже, что ты со мной делаешь… – Когда руки Ноя легли на ее плечи и привлекли к себе, она покачала головой. – Нет, не сейчас.

– Всегда, – тихо сказал Ной и нежно поцеловал ее в губы.

Руки Оливии поднялись сами собой и обвили его шею, а тело прижалось к телу. Это еще не была капитуляция. Всего лишь временное перемирие.

В душе Ноя бушевала буря. Его губы становились все более жадными.

– Говори, – потребовал он. Ему отчаянно хотелось услышать подтверждение того, о чем говорили ее губы.

Оливия молчала, разрываясь между страхом и радостью, и опомнилась только тогда, когда услышала на проселке звук мотора.

– Кто-то едет.

Ной продолжал держать ее за плечи и смотреть в глаза.

– Ты любишь меня. Скажи это.

– Я… Это бабушка. О боже, что я наделала?

Грузовичок уже выезжал из-за поворота. «Слишком поздно просить его уйти», – поняла Оливия. Да и блеск, появившийся в глазах Ноя, говорил, что прятаться он не намерен. Она отвернулась и собралась с силами.

– Я возьму это на себя.

– Нет. – Ной крепко сжал ее руку. – Мы займемся этим вместе.

Пока они шли к грузовику, Вэл продолжала сидеть в кабине, вцепившись в руль. Она увидела виноватое лицо Оливии и отвернулась.

– Бабушка…

– Я вижу, ты вернулась.

– Да, только что. Я думала, ты с детьми.

– Их взяла Джени. – Вэл душил гнев, и слова сорвались с губ сами собой. – Думали прошмыгнуть в дом и уйти, пока меня нет?

Опешившая, Оливия замигала, и тут вперед вышел Ной. Снова прикрыл ее собой, как тогда, от пумы.

– Я попросил Оливию позволить мне принять душ и переодеться, пока не освободится номер на базе. Миссис Макбрайд, я Ной Брэди.

– Я знаю, кто вы. Это дом Ливи, – отрезала Вэл. – Если она разрешила вам войти и помыться, это ее право. Но мне вам сказать нечего. Отойдите в сторону, – велела она. – Мне нужно выгрузить продукты.

Она взялась за руль и, не поглядев на обоих, поехала к черному ходу.

– Я нарушила слово, – пробормотала Оливия.

– Ничего ты не нарушила.

Когда Оливия увидела, что Ной пошел вслед за грузовиком, у нее перехватило дыхание.

– Что ты делаешь? Куда ты идешь?

– Помочь твоей бабушке выгружать продукты.

– О, ради бога! – Она вцепилась в его руку. – Перестань! Разве ты не видишь, как я ее обидела?

– Вижу. Но вижу и то, как она обидела тебя. – В голосе Ноя звучала стальная решимость. Он отстранил руку Оливии. – Я не отступаю. И вам обеим придется привыкнуть к этому.

Он подошел к черному ходу и, не дав Вэл открыть рта, взял у нее из рук сумку. Потом залез в кузов и достал вторую.

– Я отнесу.

Ной поставил сумки на заднее крыльцо и вошел на кухню.

– Извини! – Оливия устремилась к Вэл. – Бабушка, извини! Я не… Я скажу, чтобы он ушел.

– Ты уже сделала выбор. – Напрягшаяся Вэл потянулась за следующей сумкой.

– Я не подумала… Извини. – У Оливии дрожали губы; приближалась истерика. – Я виновата. Я заставлю его уйти.

– Едва ли, – пытаясь сдержать гнев, ответил вернувшийся Ной. Он подошел к грузовичку и взял две оставшиеся сумки. – Это не легче, чем заставить что-то сделать тебя. Миссис Макбрайд, если вам нужно на ком-то выместить досаду, выместите ее на мне.

– Ной, может быть, ты пойдешь?

– И оставлю тебя виноватой и несчастной? – Ной посмотрел на нее долгим и спокойным взглядом, который заставил Вэл прищуриться. – Я думал, ты меня знаешь. Мне жаль, что мы не договорились о книге, – продолжил он, повернувшись к Вэл. – И жаль, что мое присутствие здесь так огорчает вас. Но факт остается фактом. Я собираюсь написать книгу и жениться на Оливии. Надеюсь, что мы придем к соглашению и в том и в другом случае, потому что она любит вас. И настолько благодарна вам за то, что вы для нее сделали, что, если ей придется выбирать между вашим спокойствием и собственным счастьем, она выберет вас.

– Это нечестно… – начала Оливия, но Вэл подняла руку и заставила ее замолчать.

Ее душевная рана могла вскрыться и истечь кровью. Но глаза Вэл не потеряли зоркости. Она предпочла бы увидеть в лице Ноя жестокость и беспощадность, эгоизм, слегка замаскированный хорошими манерами.

Но видела только гнев, который не стал меньше с тех пор, как она набросилась на Оливию. И ту же силу, которую когда-то видела в лице его отца.

– В этом доме о книге не может быть никаких разговоров. Ной кивнул:

– Понятно.

– В этих сумках скоропортящиеся продукты, – сказала Вэл и отвернулась. – Их нужно разгрузить.

– Дай мне… – заикнулась Оливия, но зашипела с досады, когда Ной просто прошел мимо и направился за бабушкой.

Выбора не было. Она сбросила рюкзак, оставила его на крыльце и устремилась следом.

Когда Оливия вошла на кухню, Вэл, уже успевшая выгрузить продукты, посмотрела на дверь. Несчастные глаза внучки заставили ее почувствовать стыд.

– Вы могли бы снять рюкзак, – сказала она Ною. – Думаю, вам опостылело тащить его.

– Если я признаюсь в этом, Лив поднимет меня на смех. Ей хочется считать меня изнеженным горожанином, который не может отличить запад от востока.

– Ты и не можешь, – смущенно пробормотала Оливия.

– Это была проверка, – улыбнулся Ной.

– А вы не такой? – спросила Вэл. Даже слепой заметил бы, что эти двое влюблены друг в друга. – Не изнеженный горожанин?

– Нет, мэм, не такой. Честно говоря, я влюбился, и не только в Лив – хотя это именно так, – но в Вашингтон. По крайней мере, в эту часть штата. Я уже присмотрел несколько мест, где мы могли бы построить дом, но Лив говорит, что у нас будут трудности, потому что это территория национального парка.

– Не слушай его, – пролепетала Оливия, когда к ней вернулся дар речи. – Это не…

– Прожить несколько дней на базе или в лагере – это одно, а поселиться здесь – совсем другое, – прервала ее Вэл.

– Не думаю. – Ной непринужденно прислонился к буфету. – Но кое в чем я очень сговорчив. Тут она счастлива. Тут ее дом. Как только я увидел его, то понял, что ей захочется отпраздновать свадьбу в этом дворе, между цветами и лесом. Это очень в ее духе, правда?

– Ох, перестань! – выпалила Оливия.

– Я говорю не с тобой, – мягко ответил Ной и любезно улыбнулся Вэл. – Она от меня без ума, но еще не привыкла к этой мысли.

Вэл едва не улыбнулась. Сначала у нее сжалось сердце, но тут она увидела пылающие щеки своей девочки и успокоилась.

– Вы очень умный молодой человек, не так ли?

– Хотелось бы надеяться.

Вэл слегка вздохнула и аккуратно сложила опустевшую коричневую сумку.

– Можете сходить за своими вещами и занять комнату для гостей.

– Спасибо, мэм. Рюкзак я оставлю здесь. – Он повернулся, взял не успевшую опомниться Оливию за подбородок и жарко поцеловал. – Я скоро.

– Я… – За Ноем захлопнулась дверь, и Оливия развела руками. – Не надо было этого делать. Он прекрасно пожил бы в лагере. Тебе будет неудобно, если он останется здесь.

Вэл подошла к буфету и сунула в него сумки.

– Ты любишь его?

– Я… это просто… – Она беспомощно умолкла. Вэл обернулась и посмотрела на нее.

– Ты любишь его, Ливи?

Оливия только кивнула, и из ее глаз потекли слезы.

– А если бы я сказала, что не хочу его видеть и не хочу, чтобы между вами было что-нибудь общее? И что ты обязана считаться с моим мнением?

– Но…

– Я не буду знать покоя, если этот человек войдет в твою жизнь.

Оливия побелела от боли. Казалось, в ее сердце вонзился наконечник копья. Эта женщина дала ей приют. Открыла ей свои объятия и свое сердце… Она уцепилась за край буфета, чтобы не упасть.

– Я пойду… пойду скажу ему, чтобы он уехал.

– Ох… Ох, Ливи… – Вэл упала на стул, закрыла лицо руками и заплакала.

– Не надо! Не плачь. Я отошлю его. Он больше не вернется. – Оливия опустилась на колени и обняла Вэл за талию. – Я больше с ним не увижусь.

– Он был прав. – Вэл вытерла глаза и обхватила руками бледное лицо внучки. – Я хотела сказать, что он лжет, но он был прав. Из-за меня ты отвернулась бы от него и от собственного сердца. Я хотела, чтобы он оказался эгоистом, но эгоисткой оказалась я сама.

– Нет. Никогда.

– Я прятала тебя, Ливи. – Вэл дрожащей рукой погладила Оливию по голове. – Сначала для твоей и моей пользы. Но когда прошло время, стало ясно, что я прячу тебя для себя. Я потеряла Джулию и поклялась, что с тобой ничего не случится.

– Ты заботилась обо мне.

– Да, заботилась. – Продолжавшая плакать Вэл поцеловала Оливию в лоб. – Ливи, я любила тебя и нуждалась в тебе. Отчаянно нуждалась. И поэтому никогда не позволю тебе уйти.

– Не плачь, ба. – При виде ее слез у Оливии разрывалось сердце.

– Я должна повернуться лицом к жизни. Мы обе должны, Ливи. До сих пор я никому не позволяла этого. Когда твой дед пытался поговорить со мной об этом, хотел заставить меня понять, я отворачивалась. Еще несколько дней назад я не стала бы слушать его. Знала, что он прав, но не слушала. А сейчас посторонний человек заставил меня сделать это.

– Всем, что у меня есть, всем, что составляет мою сущность, я обязана тебе.

– Это не долг, – резко сказала Вэл, сердясь на себя. – Мне стыдно, что я заставила тебя так думать. Стыдно, что я отвернулась от тебя, когда ты решила помочь ему написать книгу. Я должна была понять, что тебе это необходимо, но сознательно отвернулась и заставила тебя страдать. Отгородилась от тебя стеной, но была слишком горда и слишком боялась снести ее.

– Я должна знать, почему это случилось.

– А я никогда не позволяла этого. Ни тебе, ни кому-нибудь из нас. – Вэл притянула к себе Оливию и прижалась щекой к ее макушке. – Я все еще не знаю, справлюсь ли. Но твердо знаю одно: я хочу, чтобы ты была счастлива. Не только спокойна. Одного спокойствия человеку мало.

Вэл взяла себя в руки, откинулась на спинку стула и вытерла слезы.

– Будет лучше, если твой молодой человек останется здесь.

– Я не хочу, чтобы он огорчал тебя.

Вэл сделала отчаянное усилие и заставила себя улыбнуться.

– Пусть поживет у нас. Я присмотрюсь к нему и решу, достоин ли он тебя. Если пойму, что нет, то позабочусь, чтобы твой дед как следует выпорол его.

Оливия подняла глаза.

– Он говорит, что очарует тебя меньше чем за час.

– Ну что ж, посмотрим. – Вэл поднялась, достала платок и высморкалась. – Чтобы очаровать меня, красивого лица мало. Я сама буду делать выводы. – После таких переживаний у нее слегка кружилась голова.

– Думаю, мне лучше сходить наверх и посмотреть, в порядке ли комната для гостей.

– Я сама сделаю это. И заодно отнесу рюкзак. – Оливия прикинула его вес. – Мне надо сбегать в центр. Посмотрю, как там дела, и вернусь.

– Можешь не торопиться. Дай мне поговорить с твоим молодым человеком. До сих пор ты никого не приводила в дом. Наверно, не хотела меня расстраивать.

– Он скользкий как угорь.

– Ничего, я тоже не лыком шита.

– Ба, я тебя ужасно люблю.

– Да, знаю. Ступай. Мне нужно привести себя в порядок. Поговорим позже, Ливи, – пробормотала она, когда Оливия пошла к лестнице. – Мы давно не разговаривали, правда?

Оливия взлетела по лестнице и зашагала по коридору. Она влюбилась, но это никому не повредило. Совсем наоборот. Брешь, которая последние месяцы разделяла их с бабушкой, затянулась.

Будущее казалось огромным, чудесным миром с неограниченными возможностями. Счастливая, Оливия настежь распахнула дверь своей спальни. И радость, наполнявшая ее душу, тут же испарилась.

На подушке, в изголовье ее кровати, лежала в потоке света одинокая белая роза.

Глава 30

Она не могла дышать. Голова кружилась. Она рухнула на колени.

Отчаянно хотелось уползти. В шкаф, в темноту.

Оливия боролась с паникой. Она прижала руку к рубашке, опустила глаза и поразилась тому, что на ладони не видно крови.

Чудовище было здесь.

«В доме. Он был в доме». Мысль об этом заставила ее подняться. Но ватные ноги подвели Оливию. Она споткнулась о брошенный рюкзак и по инерции упала на кровать; при этом ее пальцы оказались всего лишь в нескольких сантиметрах от черенка девственно-белой розы.

Она быстро отдернула руку, как будто цветок был ядовитой змеей и мог укусить ее.

«Он приходил в дом, – снова подумала она. – А на кухне была бабушка. Одна». Дрожащая рука потянулась к висевшему на поясе ножу и со свистом выхватила его из кожаных ножен. Оливия молча пошла к двери.

Она больше не беспомощный ребенок и может защитить тех, кого любит.

«Конечно, сейчас его здесь нет. Он давно ушел». Оливия пыталась убедить себя с помощью логики, но все еще ощущала вкус страха.

Она выскользнула в коридор, прижалась спиной к стене, напрягла слух и сжала в ладони горячую рукоять ножа. Она осторожно двигалась от комнаты к комнате, как будто шла по следу оленя. Пристально осматривала каждую, пытаясь заметить малейшее изменение, уловить чужой запах. Возле двери на чердак у нее подогнулись колени.

«А вдруг он прячется там, где заперта память? Вдруг знает, что все драгоценные воспоминания о матери тщательно хранятся за этой дверью?»

Она представила себе, что поднимается по ступеням. Старое дерево предательски поскрипывает под ее ногами. И видит его, стоящего над сундуком с откинутой крышкой. В душном, спертом воздухе распространяется запах матери.

В его руке окровавленные ножницы, с отцовского лица смотрят безумные глаза чудовища.

Когда дрожащие пальцы Оливии коснулись круглой ручки, она почти желала, чтобы так было. Она бы подняла нож и вонзила его в чудовище. Так же, как когда-то оно вонзило концы ножниц в спину ее матери. И прикончила бы его.

Но ее ладонь бессильно лежала на ручке, лоб прижался к филенке. В первый раз она хотела заплакать и не могла.

Услышав на проселке звук автомобильного мотора, она задвинула засов и заставила себя добраться до окна.

Приступ страха, охвативший ее при виде незнакомой машины, сменился облегчением, когда она увидела выбравшегося наружу Ноя. Она схватилась за подоконник и обвела взглядом деревья, отбрасывавшие длинные тени.

«А вдруг он там? А вдруг следит?»

Оливия подумала о бабушке. Нет, нет, она не будет ее пугать. Она справится с собой. Она спрятала нож, но для страховки не стала застегивать ножны.

Затем снова прислонилась к стене и сделала несколько медленных вдохов и выдохов. Услышав на лестнице шаги Ноя, она вернулась в коридор.

– Похоже, она начинает менять гнев на милость. Спросила, люблю ли я свиные отбивные.

– Поздравляю. – Надо же, какой твердый у нее голос. Какой спокойный… Она протянула руку и взяла у него чемоданчик с портативным компьютером. – Комната для гостей здесь. Там есть отдельная ванная.

– Спасибо. – Он вошел следом, осмотрелся и поставил сумки на кровать. – Тут намного симпатичнее, чем в лагерной палатке. Кстати, как ты думаешь, кто здесь?

– Здесь?

Услышав ее срывающийся голос, Ной прищурился.

– Лив, что случилось?

Она покачала головой и опустилась на край кровати. Минутку, только минутку…

– Кто здесь?

– Мои родители. – Присмотревшись внимательнее, Ной сел рядом и взял ее за руку. Та была влажной и холодной.

– Фрэнк? Фрэнк здесь? – Она повернула кисть и сжала его ладонь как в тисках.

– На базе, – медленно сказал Ной. – Они заказали номер заранее. Говори, что случилось.

– Скажу. Фрэнк здесь. – Она уронила голову Ною на плечо. – Я просила его приехать. Когда я была в Лос-Анджелесе, то пришла к нему домой и спросила, не сможет ли он приехать. Значит, он смог.

– Ты много значишь для него. Так было всегда.

– Знаю. Это замкнутый круг. Мы продолжаем бродить по нему и не сможем остановиться, пока все не кончится. Он был в доме, Ной.

– Кто?

Оливия выпрямилась. Хотя ее щеки были по-прежнему бледны, но глаза смотрели спокойно.

– Мой отец. Он был в доме.

– Откуда ты знаешь?

– На моей кровати лежит роза. Белая роза. Он хочет сказать, что вернулся.

Ной не пошевелился, однако его темно-зеленые глаза стали холодными и решительными.

– Побудь здесь.

– Я уже смотрела. – Она вцепилась в его руку. – Осмотрела весь дом. Кроме чердака. Я не смогла туда войти, потому что…

– И правильно сделала, черт побери. Посиди здесь или спустись вниз, к бабушке.

– Нет, ты не понял. Я не смогла подняться, потому что хотела, чтобы он оказался там. Хотела подняться и убить его. Убить своего отца. Господи помилуй, я видела, как вонзаю в него нож. То, как его кровь течет по моим рукам. Я хотела этого. Хотела. Кто я после этого?

– Человек, – бросил он, и это слово прозвучало как пощечина.

– Нет. Я бы стала такой же, как он.

– Оливия, ты поднялась туда?

– Нет. Я заперла дверь снаружи.

– А эту запри изнутри. И жди меня.

– Не уходи.

– Его там нет – Ной поднялся на ноги. – Но тебе будет легче, если я проверю. Запри дверь, – велел он. – И жди.

Она подчинилась, презирая себя. Спряталась, как пряталась прежде. Когда Ной вернулся, она открыла дверь и посмотрела на него пустыми глазами.

– Никого. Никаких признаков, что туда кто-то заходил. Нужно будет предупредить твоих стариков.

– Бабушка испугается.

– Она должна знать. Попробуй разыскать деда. Позвони на базу. А я позвоню родителям. – Он провел рукой по ее щеке. – Тебе будет легче, если у тебя появится свой коп.

– Да. Ной… – Она сжала кисть его руки. – Когда я увидела, что ты вылезаешь из машины, то поняла, что могу на тебя положиться. И очень захотела этого.

– Лив… Если я скажу, что позабочусь о тебе, ты опять начнешь лезть на стенку?

Она слабо улыбнулась и снова опустилась на кровать.

– Да. Но чуть попозже. Сейчас мне немного не по себе.

– Раз так, рискну. Я позабочусь о тебе. – Он взял ее лицо в ладони и поцеловал. – Верь этому. А теперь звони деду.

Он рисковал. Ради минутного удовлетворения рисковал, как последний дурак. Его могли застать.

И что тогда?

Он не был готов к этому. Еще не был. Сидя в своей комнате, он поднес к губам стакан бурбона. Рука еще слегка дрожала.

Но не от страха. От возбуждения. От ощущения полноты жизни.

Двадцать лет у него не было выбора. Требовалось делать то, чего от него ждали. Соблюдать правила игры. Он не знал и не ожидал, что избавление от них будет таким чудесным.

Это было незабываемо. Вот что такое настоящая свобода.

Она вспомнит, что означает роза. Она не могла этого забыть.

Папа дома.

Он сделал еще один глоток, чувствуя собственную силу после многих лет бессилия.

Его едва не поймали. Невероятное везение. Он едва успел выйти из дома через черный ход – поразительно, что эти люди верят в судьбу и не запирают дверь, – как увидел, что они выходят из рощи.

Ливи, маленькая Ливи и сын копа. Гримаса судьбы. Цикл. Круг. Каприз фортуны, которая свела дочь его любимой с сыном копа, расследовавшего убийство.

Джулия, его ненаглядная Джулия.

Он подумал, что это может напугать Ливи, заставить ее подумать об убийстве, совершенном много лет назад, вспомнить то, что она видела и от чего бежала.

Разве он мог знать, что после стольких лет посмотрит на нее, обернувшуюся к другому мужчине, и увидит Джулию? Джулию, прижимающуюся длинным, стройным телом к кому-то другому?

Разве он мог знать, что вспомнит кошмарный сон об убийстве любимой женщины? И отчаянно захочет сделать это снова?

А когда это будет сделано… Он поднял нож и поднес его к лампе. Все кончится. Круг наконец замкнется.

И ничего не останется от женщины, которая отвергла его.

* * *

– Тебе придется соблюдать осторожность. – Взволнованный Фрэнк сидел в гостиной Макбрайдов. «Вернуться к работе, – думал он. – И завершить то, чему не было конца».

– Долго? – спросила Оливия. Ее больше всего волновала бабушка. Но испытания заставляли Вэл крепиться. Она сидела, расправив плечи, широко раскрыв глаза и крепко сжав губы.

– Сколько потребуется. Тебе нельзя оставаться одной, надо всегда быть на людях и обязательно запирать все двери. Оливия подумала и кивнула.

– Но ведь это не все, что мы можем сделать, правда?

Фрэнк помнил маленькую девочку, прятавшуюся в шкафу и потянувшуюся к нему. Теперь она была взрослой женщиной. Ее нельзя было взять на руки и убаюкать.

– Ливи, скажу тебе честно. До сих пор он не сделал ничего такого, к чему можно было бы прицепиться.

– Вторжение, – бросил Ной. – Нарушение границ. Взлом и вход в дом без разрешения.

– Сперва это нужно доказать. – Фрэнк поднял руку, предупреждая возражения. – Если нам это удастся, полиция сможет вынести ему предупреждение, и ничего больше. Телефонный звонок, в котором не выражалось угроз, подарок и цветок, оставленный в незапертом доме. Он мог бы возразить, что хотел всего лишь наладить отношения с дочерью, которую не видел двадцать лет. Это законом не воспрещается.

– Он убийца. – Роб, беспокойно расхаживавший по комнате, остановился и положил руку на плечо Оливии.

– Который отсидел свой срок. – Фрэнк обвел взглядом лица присутствовавших. – Может быть, ему действительно ничего не нужно, кроме контакта.

– Тогда почему он ничего не сказал мне по телефону? Фрэнк пристально посмотрел на Оливию. Она была немного бледна, но держалась молодцом. Однако Брэди понимал, что нервы у нее на взводе.

– Я не могу залезть к нему в мозги. И никогда не мог. Вот почему это дело так и не выходит у меня из головы.

«Ты – то, что осталось от Джулии, – думал Фрэнк. – Все, что он от нее оставил. И то, что поможет от нее избавиться. И ты знаешь об этом. Я вижу это в твоих глазах».

– Все, что мы можем сделать, это попросить местную полицию провести проверку, – продолжил он. – И выяснить, здесь ли Тэннер.

Оливия снова кивнула, продолжая сжимать руки.

– А если он здесь?

– Тогда они поговорят с ним. – «И я тоже», – подумал Фрэнк. – Если он вступит с тобой в контакт, немедленно дай мне знать. Если он позволит себе нечто большее, можно будет обвинить его в преследовании. – Он сделал паузу, а потом поднялся. – Ливи, помни об одном. Он на твоей территории. В чужой стихии. И он один. А ты нет.

Слова Фрэнка успокоили Оливию. Она тоже поднялась.

– Я рада, что вы здесь. – Она улыбнулась Селии. – Вы оба.

– Мы тоже. – Вэл шагнула вперед. – Надеюсь, вы останетесь пообедать?

– Вам не до нас… – начала Селия.

– Мы будем рады, если вы останетесь. – Вэл положила ладонь на руку Селии и с мольбой посмотрела ей в глаза.

– Тогда с удовольствием. У меня еще не было возможности сказать, как мне нравится ваш дом. – Когда Селия вышла, обнимая Вэл за плечи, Оливия задумалась. Было непонятно, кто кого ведет.

– Я еще не предложил вам выпить. – Роб вспомнил о своей роли хозяина. – Что вы предпочитаете?

«Кофе», – хотел сказать Фрэнк. Он всегда пил кофе во время работы. Но Оливия подошла к Робу и взяла его под руку.

– У нас есть отличный «Фюме Блан». Ной любит хорошее вино. Устраивайтесь поудобнее, а мы тем временем откроем бутылку.

– Ничего не имею против. Вы не станете возражать, если мы слегка разомнем ноги? Ной, давай прогуляемся.

Сын хотел возразить. Он не желал выпускать из виду Оливию. Но это был скорее приказ, чем просьба, а он знал, что для этого есть основания.

– Конечно. Мы посмотрим на сад мистера Макбрайда, чтобы ты мог оплакать свои неудачи. – Стремясь закрепить привычку, он повернулся к Оливии и поцеловал ее в губы. – Мы скоро вернемся.

Фрэнк подождал, пока они не вышли на крыльцо, а потом пристально посмотрел на сына.

– Я так понимаю, что у вас с Ливи роман не на шутку.

– Я люблю ее. И собираюсь на ней жениться. Фрэнк споткнулся на ходу.

– Сынок, в следующий раз вспомни о моем возрасте и сначала предупреди, чтобы я сел. Ной так и рвался в бой.

– А что, ты против?

– Нисколько. – Фрэнк спокойно посмотрел сыну в лицо. – Но мне кажется, что у тебя возникли трудности.

– Трудности возникли у Оливии. И это случилось по моей вине.

– Нет. Ты тут ни при чем. – Фрэнк нарочно отошел подальше от дома, чтобы их не могли услышать через открытые окна. – Если Тэннер захочет напасть на нее, он найдет способ, как это сделать. Ной, его привел сюда совсем не ты.

– Во всем виновата эта чертова книга.

– Может быть, он использовал книгу как предлог. Может быть, хотел снова привлечь к себе внимание. – Фрэнк покачал головой. – А может быть, сначала он собирался просто поведать миру свою историю, как и говорил тебе. Я так и не смог справиться с ним. И скажу тебе вот что… Если ты потеряешь голову, то тоже не сумеешь этого. И ей тоже не поможешь.

– Я не терял головы. – «И холодного, лютого гнева». – И прекрасно знаю, что, если найду его раньше, чем копы, простой беседой дело не ограничится. Он терроризирует ее. И маму тоже. И использовал для этого меня. Проклятие! Я сидел с ним. Смотрел ему в глаза. Слушал его. Думал, что разбираюсь в душах людей. И начинал верить, что он невиновен.

– Одно время я тоже так думал. Почему ты так решил? Ной сунул руки в карманы и шагнул к деревьям.

– Он любил ее. Каким бы дерьмом он ни был, он любил ее.

И любит до сих пор. Это становится понятным, когда он говорит о ней. Она была для него всем. Теперь я и сам знаю, что это такое. Разве человек, который носит в себе такое чувство, может убить?

Он покачал головой, не дав Фрэнку вставить слово.

– Это было глупо, потому что такое случается постоянно. Наркотики, алкоголь, одержимость, ревность. И все же я клюнул на это. Точнее, чуть не клюнул.

– Ты любишь ее. А он ее отец… Есть и еще кое-что, Ной. Они нашли Карин.

– Что? – Ной с минуту хлопал глазами. – Ах, ну да… Сейчас это не имеет значения.

– Может иметь. Она рванула в Нью-Йорк. Спуталась с богатым фотографом.

– Ветер ей в спину. Надеюсь, там она и останется. Меня вполне устроит, если мы будем жить на разных концах страны. – И тут он вспомнил о Майке. – Ее арестовали?

– Допросили. Она все отрицает. Причем очень энергично.

– Как всегда.

– Но на ту ночь, когда ранили Майка, у нее есть алиби. Она была на вечеринке в Беверли-Хиллз. И видело ее две дюжины людей.

– Значит, улизнула на время.

– Не похоже. Алиби крепкое. С момента нападения на Майка до того, как его обнаружила Дори, прошло около тридцати минут. Все это время Карин миловалась с фотографом на глазах у двадцати свидетелей.

– Значит, это не Карин?! – Ной осекся. – Тэннер? О боже… Он знал, где я живу. К тому моменту он вышел из тюрьмы и знал, где я живу. Сукин сын! Зачем ему это понадобилось?

– Ты показывал ему свою работу?

– Нет. Конечно, нет.

– Все может быть очень просто. Ему хотелось посмотреть, куда ты клонишь. Он всегда был честолюбив. Наверно, таким и остался. А в твоих досье есть имена и адреса. Заметки, пленки…

– Месть? Думаешь, он стремится к этому? Отплатить всем, кто свидетельствовал против него?

– Не знаю, Ной. Но он умирает. Что ему терять?

Терять Сэму было нечего. Поэтому он сидел, потягивал бурбон и следил за тем, как наступает ночь. Боль еле слышно тикала в виске, заглушенная снадобьями, действие которых усиливалось алкоголем.

Как в старые добрые времена.

От этого ему хотелось смеяться. И плакать.

«Время понеслось», – думал он. Разве не странно, разве не удивительно, что двадцать лет время плелось, а стоило выйти на свободу, как оно рванулось вперед, словно спринтер?

Но зачем он вышел на свободу? Чтобы умереть от рака?

Сэм посмотрел на пистолет, поднял его и погладил. Нет, он не позволит раку убить себя. Нужно только собраться с силами.

Он повернул пистолет, заглянул в дуло, а затем сжал его губами, как при поцелуе.

«Это будет быстро. И не больно, потому что все кончится, еще не успев начаться». Его палец лег на спусковой крючок.

Он справится. Это будет еще один способ выжить, разве не так? В тюрьме он научился выживать.

Но пока рано. Еще есть Ливи.

Есть Ливи, и это самое главное.

Во время обеда ни о чем серьезном не говорили. Беседа текла непринужденно, ни разу не натолкнувшись на опасные подводные камни. Первые десять минут Ной смотрел на мать с восхищением. Селия отвлекала Оливию, расспрашивая о центре и интересуясь ее мнением обо всем на свете – от бедственного положения карликового северного сурка (откуда она его выкопала?) до брачных обычаев черного медведя.

Он не мог понять, то ли Оливия такая же искусная актриса, как и его мать, то ли эта беседа действительно доставляет ей удовольствие.

Вэл взяла миску с картофельным салатом и протянула ее Фрэнку:

– Попробуйте.

– Чувствую, что завтра мне придется как следует попотеть в вашем оздоровительном клубе. – Тем не менее Фрэнк взял миску и отведал новое блюдо. – Фантастическая еда, Вэл.

– Фрэнк весьма прохладно относится к моей готовке, – вставила Селия.

– К готовке? – Фрэнк подмигнул Ною и отставил миску. – Когда это ты начала готовить?

– Не слушайте его, – сказала Селия и шутливо ткнула мужа в бок. – Я тружусь у горячей плиты, как рабыня, пытаясь накормить этих мужиков.

– Главным образом соевым творогом, – пробормотал Ной и тоже схлопотал тычок. – Но все равно, ма, ты прелесть. – Он схватил мать за руку и поцеловал.

Вэл тут же растаяла. Разве можно было сердиться на мальчика, который так любит свою мать?! Она протянула ему корзину с хлебом.

– Ной, возьми еще булочку.

– Спасибо. – Он улыбнулся и на этот раз заслужил ответную улыбку.

Они засиделись за кофе. «Сложись обстоятельства по-другому, – подумал Ной, – Макбрайды и Брэди легко подружились бы, и эту дружбу не омрачили бы никакие тени».

Но тени никуда не исчезли. Он понимал это, видя, как Оливия то и дело смотрит в темное окно. Как отец осматривает дом, проверяя его безопасность с дотошностью профессионала.

И как напряглось лицо Вэл Макбрайд, когда его родители собрались уходить.

– Завтра я приду на лекцию в натуралистический центр, – сказала Селия, надевая легкий жакет. – И надеюсь, что для меня найдется местечко в одном из твоих походов.

– Найдется.

Селия не обратила внимания на протянутую руку и крепко обняла Оливию.

– Тогда до утра. Вэл, Роб, спасибо за чудесный обед. – Обняв Вэл, она прошептала ей на ухо: – Крепитесь. Мы здесь. Она похлопала Вэл по спине и взяла Ноя за руку.

– Проводи мать до машины. – Надо было дать Фрэнку возможность подбодрить Макбрайдов.

Селия дышала свежим ночным воздухом и думала, как Фрэнк отнесется к предложению купить здесь летний коттедж. В конце концов, они привыкли жить неподалеку от сына.

«Это хорошее место для того, чтобы пустить корни, – думала она. – И самое подходящее для Ноя».

Она повернулась к сыну и взяла его лицо в ладони.

– Ты мальчик умный, сообразительный и всегда радовал меня. Но если ты упустишь эту девушку, я тебя выдеру.

Он поднял бровь.

– Ты думаешь, что знаешь все на свете?

– Про тебя я знаю все. Ты уже сделал ей предложение?

– Вроде того. Она думает. – Увидев, что Селия закатила глаза, он добавил: – Но все равно никуда от меня не денется. И я не позволю, чтобы с ней что-нибудь случилось.

– Я всегда ломала себе голову, кого ты полюбишь, представляла, как приведешь свою девушку к нам в дом. И всегда клялась себе: как бы меня ни раздражала эта женщина, я буду тихой и терпимой свекровью. И можешь не улыбаться от уха до уха, молодой человек!

– Извини. Ты действительно сказала, что будешь тихой, или мне послышалось?

– Я пропущу это мимо ушей и скажу тебе вот что: я ценю твой выбор. Этой женщиной я могу восхищаться, любить и уважать ее.

– Я не выбирал. Как только я ее увидел, мне стало не до выбора.

– Ох… – Селия сделала шаг назад и шмыгнула носом. – Кажется, я сейчас заплачу. Ной, я хочу внуков.

– Это говорит тихая, терпимая часть твоей души?

– Замолчи. – Она порывисто обняла его и крепко прижала к себе. – Будь осторожен. Будь очень осторожен.

– Буду. И с ней, и со всем остальным. – Ной поднял голову и посмотрел в темноту. – Он не причинит нам вреда.

Глава 31

Он дождался, когда в доме стало тихо, и пошел к ней. Легонько постучал в дверь, но не стал ждать ответа. И как только вошел, понял, что она его не ждала.

– Ты действительно думаешь, что я оставлю тебя на ночь одну?

– Не думаю, что мы можем спать вместе в доме моих бабушки и дедушки.

Ему понадобилась целая минута, чтобы справиться с собой.

– Ты говоришь это, чтобы позлить меня, или действительно считаешь, что я пришел сюда только для того, чтобы переспать с тобой?

Она пожала плечами и снова отвернулась. В верхушках деревьев шумел ветер. Этот шум и пение ночных птиц были музыкой, которая всегда успокаивала ее.

Но не сегодня.

Оливия приняла горячую ванну, выпила травяного чаю, которым ее бабушка наслаждалась перед сном. Они только добавили усталости телу, но нисколько не успокоили душу.

– Я не возражаю против секса, – холодно сказала Оливия, мечтая, чтобы Ной ушел до того, как эта тема получит дальнейшее продолжение. – Но я устала, а в конце коридора спят дедушка с бабушкой.

– Прекрасно. Тогда ложись. – Он подошел к книжным полкам, скользнул взглядом по корешкам и выбрал книгу наугад. – А я посижу и почитаю.

Все еще стоя спиной к нему, Оливия закрыла глаза, потом тщательно собралась с духом и повернулась к нему.

– Наверно, пора поставить точки над i, пока это не зашло слишком далеко. Несколько дней на лоне природы были очень приятными. Более приятными, чем я ожидала. Ты нравишься мне. Очень нравишься. И поэтому я не хочу обижать тебя.

– Но обижаешь. – Он отложил книгу и сел. – Весь вопрос, почему.

– Я не хочу обижать тебя, Ной. – Голос Оливии отражал лишь часть владевших ею чувств. – Мы хорошо провели время, у нас был чудесный секс. Но сейчас я пришла в себя и поняла, что не хочу того, к чему стремишься ты. Я не создана для этого.

– Ты любишь меня, Оливия.

– Ты тешишь себя иллюзиями. – Она рывком открыла застекленную дверь и вышла на узкую террасу.

– Черта с два!

Оливия не ожидала, что он может двигаться так быстро и бесшумно. Но Ной в то же мгновение оказался рядом, развернул ее и гневно посмотрел в глаза.

– Я должен тащить из тебя слова клещами? – Он рывком прижал ее к себе. – Неужели нет другого способа? Неужели ты не можешь сказать это сама?

– Что я люблю тебя? А если и так? – Она вырвалась и повернулась спиной к ветру, заползавшему под тонкий халат. – Из этого ничего не выйдет. Я не позволю! – крикнула она, но усилием воли заставила себя сдержаться. – Может быть, это случилось бы, дай я себе волю.

– Что ж, это все объясняет. Но мы можем быть вместе даже в том случае, если ты меня не любишь.

– Это ничего не изменило бы. Я бы продолжала бояться, а ты видел бы это и не оставлял меня одну. Я бы позволила тебе делать то, к чему ты склонен, и заботиться обо мне. По крайней мере до тех пор, пока все не закончится.

Ной слегка успокоился и начал играть кончиками ее волос.

– Я знал, что этого говорить не стоило. Лив, если я буду заботиться о тебе, это еще не значит, что ты станешь моей рабыней.

– В тебе есть что-то от няньки. Ты не можешь справиться с собой.

Эта мысль так ошеломила Ноя, что он захлопал глазами.

– Ничего подобного.

– Ай, брось. – Оливия протиснулась мимо него и вернулась в комнату. – Ты стремишься опекать всех, кто тебе дорог. Достаточно услышать, как ты говоришь о Майке. – Ты всегда приходишь к нему на выручку. И даже не осознаешь этого. Это твоя вторая натура. И так же ты относишься к родителям.

– Я не прихожу к ним на выручку.

– Ты опекаешь их, Ной. Это замечательно. Честное слово. Сегодня вечером твоя мать говорила, как ты приходишь к ним и пытаешься спасти цветы. Или идешь к отцу в молодежный центр и несешь ему пиццу.

– Иначе он умер бы с голоду. При чем тут опека? – Это слово вызывало у него судороги. – Просто родственные чувства.

– Нет, в этом весь ты. – Именно поэтому она его и полюбила. Он был прекрасен – и душой и телом.

– Ты внимателен, – продолжила она. – Ты умеешь слушать, выделять главное и делать его значительным. Я пыталась уговорить себя, что ты мелкий, ничтожный, беспечный человек, но делала это только ради того, чтобы не дать воли своему чувству. Потому что я не могу себе этого позволить.

– Не хочешь, – уточнил он. – Если верить твоим словам, я неплохой улов. Тогда почему ты так хочешь, чтобы я сорвался с крючка?

– Мы с тобой разные люди. Моя мать была жертвой, а отец – убийцей. Я ношу это внутри.

– По-твоему, каждый, у кого было трудное прошлое, не способен любить?

– Мы говорим не об этом. Факт остается фактом. Я не хочу вступать с тобой в длительную связь.

– И как ты собираешься с ней покончить?

– Я уже покончила, – ровно и холодно сказала Оливия, повернувшись к дверям. – Мы расстаемся. И тебе совсем не обязательно сидеть здесь до утра.

Ной шагнул к открытой ею двери. Когда Оливия посторонилась, ее сердце обливалось кровью. Позже она поняла, что должна была предвидеть последствия. Достаточно было увидеть его глаза, в которых горел холодный, беспощадный свет.

Он схватил ее за запястье и заставил выпустить ручку. Прижал к двери. Запер замок.

– Если бы мы продолжали эту игру и я поверил, что ты способна включать и выключать свои чувства так же легко, как я запер этот замок, из этого следовало бы, что нас объединяли только чисто деловые взаимоотношения, которые закончились, и секс. Я правильно излагаю твою мысль? Ной прижал ее спиной к двери. Когда прошло потрясение, Оливия поняла, что он пугает ее. И в то же время страшно возбуждает.

– Правильно. Так будет лучше для нас обоих.

– Прекрасно. Значит, не будем усложнять. – Он рванул пояс ее халата. – Если это всего лишь секс, займемся им.

Она вздернула подбородок, заставив себя посмотреть ему в глаза.

– Ладно.

Но рот Ноя уже жадно прижался к ее рту, пальцы впились в тело, реакция которого опередила реакцию сознания. Она издала стон, в котором протеста было меньше, чем наслаждения, но этот звук заглушили беспощадные мужские губы.

Он сорвал с Оливии халат, и ее сердце заколотилось еще безудержнее.

– Это не имеет значения. Это только секс. – Гнев и обида заставили его забыть правила хорошего тона.

Ной грубо потащил Оливию к кровати, крепко прижавшись к ней напрягшимся телом. Он не дал ей ни времени, ни выбора. Но дал наслаждение.

Ногти Оливии впились в его плечи, однако это не было выражением протеста. Она дрожала и корчилась под его телом, и стоны, срывавшиеся с ее губ, были звуками, которые издают спаривающиеся животные.

Это не было ни нежной любовной игрой, ни тщательно обдуманным обольщением. Жар вместо тепла, жадность вместо щедрости.

Она разорвала на нем рубашку и впилась ногтями во влажную спину. Изрыгая проклятия вместо любовных клятв, он рывком приподнял Оливию и глубоко вонзился в нее. Она была горячей, влажной, сжимала его в объятиях и выгибалась под ним дугой.

Кожа Оливии блестела в свете лампы, глаза расширились и потемнели от потрясения. «Я этого не переживу, – вертелось в ее воспаленном мозгу. Никто не выдержит такого чудовищного жара и таких острых ощущений».

Оливия вздохнула и прошептала его имя.

Наступивший оргазм был полон наслаждения, смешанного с болью. Обессилевшая, Оливия упала навзничь и вытянулась всем телом.

Ной удерживался на краю, как альпинист, вцепившийся в карниз кончиками пальцев. Кровь била в голову, в сердце, в поясницу.

– Говори, – с трудом выдохнул он, сжав бедра Оливии и крепко прижав их к себе. – Черт побери, Лив, скажи эти слова! Она не видела ничего, кроме его лица.

– Я люблю тебя. – Рука Оливии соскользнула с его тела и безжизненно вытянулась. – Ной…

Только тут Брэди разжал пальцы и рухнул в пропасть, сделав по пути последний рывок.

Ной чувствовал дрожь ее тела и бешеное биение сердца. «И кто же из нас победил?» – подумал он, откатываясь в сторону.

– Я должен жалеть, что обращался с тобой таким образом, – сказал он. – Но не жалею.

– Это было бы бессмысленно.

– Я не уеду утром. И вообще не уеду до тех пор, пока все не решится. Тебе придется примириться с этим.

– Ной… – Оливия села, и ее начала колотить дрожь. – Причина не в тебе, а во мне.

– Вот теперь правильно. – Он сполз с кровати и подобрал джинсы. – Я сказал матери, что ты раздумываешь над моим предложением. Но неправильно выразился. Лив, на тебе – как на войне. Я никогда не знаю, что будет дальше. То ли ты выйдешь с белым флагом и сдашься, то ли бросишься в атаку, то ли подожмешь хвост и отступишь. Впрочем, может быть, ты и права. – Он сунул ноги в штанины и натянул джинсы. – Может быть, действительно дело того не стоит.

Он снова обидел ее. Смертельно обидел. В первый раз за шесть лет. Потрясенная, Оливия потеряла дар речи и беспомощно уставилась на него. Слова и сами по себе были беспощадными, но Ной произнес их с такой стальной уверенностью и ледяным спокойствием, что она почувствовала смертельный холод.

– Ты замерзла. – Ной подобрал халат Оливии и бросил его на смятую постель. – Ложись под одеяло.

– Думаешь, что после таких слов ты можешь спокойно уйти?

– Да. – Ной наконец нашел свою разорванную рубашку.

– Ты – сукин сын! – Ной только насмешливо поднял бровь. Оливия сползла с кровати и сунула руки в рукава халата. – На мне как войне, да? Черт побери, а кто начал эту войну?

– Скажем так: меня в нее втянули. Запри9ь изнутри, – велел он и повернулся к двери.

– Только попробуй уйти! Войну начал ты. Похоже, ты действительно не понимаешь этого. Ты представления не имеешь, что это для меня значит. Ты вторгаешься в мою жизнь, когда тебе это нравится, а я должна с этим мириться?

– Зато ты выпихиваешь меня из своей жизни, когда это нравится тебе, – парировал он. – И я должен с этим мириться?

– Ты говоришь о любви, свадьбе, доме, детях, а я не знаю, что будет завтра.

– Только и всего? Ну что ж, тогда позволь мне заглянуть в хрустальный шар.

Обычно убийственные взгляды Оливии заставляли Ноя улыбаться. Но сейчас он со спокойным любопытством следил за тем, как она произнесла ругательство и отвернулась.

– Ненавижу твои вечные шуточки! Так бы и дала тебе по физиономии!

– Валяй. Ты ничем не рискуешь. Я не бью девочек.

Он знал, что делает. Оливия застыла на месте, затем развернулась и сжала кулаки. В ее глазах пылал огонь, на щеках горел гневный румянец. Она тяжело дышала.

Гнев не мешал Ною искренне восхищаться ею. Оливии хотелось избить его, но она не желала доставить ему такое удовольствие. Боже, что за женщина!

– Предпочитаю вести себя цивилизованно, – сказала она.

– Цивилизованность тут ни при чем. Просто ты достаточно сообразительна и понимаешь, чем это кончится. Мы снова очутимся в постели. Ты теряешь рассудок от одного моего прикосновения, не говоря о большем. Забываешь об эмоциональном бремени, которое несла всю жизнь, и остаемся только ты и я.

– Может быть, ты прав. Совершенно прав. Но я не могу провести всю жизнь в постели с тобой, а бремя останется лежать там, где я его сбросила, и ждать своей очереди.

– Тогда оставь его и иди дальше налегке.

– Тебе легко говорить, – с горечью промолвила она. – У тебя было счастливое, уютное детство. Отец с матерью по выходным торчали дома, а ты с дружками в это время гонял на велосипеде.

– Я бы сказал, что моя жизнь была не совсем такой, как у бобра Кливера, но ты не поймешь это, потому что не смотрела телевизор.

– Да, не смотрела. Потому что бабушка боялась, что там что-нибудь скажут о моей матери, покажут фильм с ее участием или фильм, снятый про нее. Я не ходила в школу, потому что там меня могли узнать и рассказать о случившемся. Боялась несчастного случая или бог знает чего еще. Мои родители не проводили воскресные вечера дома, потому что мать умерла, а отец сидел в тюрьме.

– И поэтому ты до сих пор не можешь жить нормальной жизнью? Неудачный пример. Это еще не повод, чтобы не доверять своим чувствам.

– А даже если и так? – Она ощущала стыд, но гнев взял верх. – Кто ты такой, чтобы судить меня? Ты кого-нибудь терял? Ты не знаешь, что значит потерять одного из дорогих тебе людей, когда его убивают у тебя на глазах.

– Мой отец – коп. Он каждый день надевал кобуру и уходил из дома, и каждый раз я знал, что он может не вернуться. Когда он задерживался допоздна, я сидел у окна, смотрел в темноту и ждал его машину. – Он никогда не говорил этого. Никому на свете. Даже собственной матери. – Я мысленно терял его тысячу раз, и каждый раз по-разному. Не говори мне, что я не в состоянии этого понять. Черт побери, твое горе надрывает мне душу, но только попробуй еще раз заикнуться, что это выше моего разумения!

У Ноя действительно разболелось сердце.

– К чертовой матери! – Он шагнул к двери. – Сколько же можно?

– Подожди! – Оливия хотела побежать следом, но ее не слушались ноги. – Пожалуйста… Я не хотела… не знала этого. – Ее голос был таким жалобным. – Извини. Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Мне душно…

Она прошла на террасу, вцепилась руками в перила, услышала шаги за спиной и закрыла глаза. Облегчение, стыд и любовь слились в единый поток.

– Ной, я запуталась. Я всегда ставила перед собой цель и шла к ней. Другого способа не было. Я годами запрещала себе думать о случившемся, сосредоточивалась на предстоящем и на том, как это сделать. У меня не было друзей. Я не ударяла для этого палец о палец. Люди всегда отвлекали меня. Нет, не надо… – Ной погладил ее по голове, заставив обернуться. – Я не могу говорить, когда ты прикасаешься ко мне.

– Ты дрожишь. Пойдем в комнату.

– Нет, лучше здесь. Мне всегда лучше на воздухе. – Она сделала глубокий вдох. – Первый любовник появился у меня через две недели после того, как ты приехал ко мне в колледж. Я позволила себе думать, что слегка влюблена в него, но этого не было. Я любила тебя. Я влюбилась в тебя еще тогда, когда мы сидели на берегу реки у бобровой плотины и ты слушал меня. Но это не была детская влюбленность.

Оливия собралась с силами, повернулась и посмотрела ему в лицо.

– Мне было только двенадцать, но я влюбилась в тебя. Когда я увидела тебя снова, то поняла, что ждала этого всю жизнь. Ждала, Ной. А когда ты ушел, я снова приказала себе все забыть. Ты был прав, когда говорил, что я умею включать и выключать собственные чувства. Я умела. И делала это. Ложилась в постель с другими только для того, чтобы доказать это. Холодно и расчетливо.

– Я обидел тебя.

– Да. И я сделала все, чтобы не забыть этого. Сделала все, чтобы это не могло повториться. Даже после стольких лет я не хотела верить, что ты способен понять мои чувства. Вызванные тем, что случилось с моей матерью, со мной, с моей семьей. Но часть моей души всегда знала, что ты единственный, кто способен это понять. Так что книга была нужна не только тебе.

– Нет, не только.

– Я не знаю… не уверена… – Она осеклась и с досадой покачала головой. – Я хотела заставить тебя уйти. Хотела разозлить до такой степени, чтобы ты ушел. Потому что никто никогда не доводил меня до такого состояния. Это приводит меня в ужас.

– Лив, я больше никогда не обижу тебя.

– Ной, я не об этом. – Ее глаза блестели в темноте. – Сейчас речь о другом. О том, что скрывается внутри меня и в один прекрасный день может вырваться наружу…

– Прекрати! – Этот приказ подействовал на Оливию как пощечина. – В тебе не больше отцовского, чем во мне.

– Но ты, по крайней мере, знаешь своего отца. – Впервые за все это время она потянулась к Ною и приложила руку к его щеке. – Моя душа полна до краев. Чувство к тебе заполнило даже те ее уголки, о существовании которых я не знала.

– О боже, Лив… – хрипло пробормотал Ной. – Разве ты не видишь, что со мной происходит то же самое?

– Да. Да, вижу. С тобой я была счастливее, чем могла ожидать. И была ближе, чем хотела. И все же, боюсь, во мне нет того, что тебе нужно. Того, на что ты имеешь право. А вдруг я не смогу? Или смогу, но только на время? Но я твердо знаю, что люблю тебя.

Она вспомнила слова Ноя и воспользовалась ими.

– Люблю так, что забываю обо всем остальном. Может быть, пока этого достаточно?

Брэди взял руку, лежавшую на его щеке, повернул ее и поцеловал ладонь в знак обещания.

– Пока да. Совершенно достаточно.

Позже Ной увидел сон. Он бежит по лесу, обливаясь от страха холодным потом, а в груди грохочет сердце. Потому что он слышит крик Оливии, но не может найти ее. И этот крик вонзается в него, как меч.

Он рывком проснулся. За окном занимался серебряный рассвет. В воздухе затихал последний яростный крик совы. А свернувшаяся клубочком, разомлевшая от тепла Оливия ровно дышала рядом.

Дождя не было. Но к вечеру он непременно пойдет. Оливия поняла это по запаху, когда вела в лес группу из пятнадцати человек. Она пересчитала подопечных и обрадовалась, как дурочка, увидев среди них Селию.

Этого было достаточно, чтобы убедить Ноя остаться дома и немного поработать.

Она объясняла туристам, как происходит круговорот жизни в тропическом лесу. И каким образом новая жизнь возникает из старой.

Как всегда, внимание посетителей сначала привлекли гигантские деревья. Как всегда, Оливия дала им время задрать головы, восторженно поахать и пощелкать фотоаппаратами.

Оливию всегда забавляло одно обстоятельство: стоило экскурсантам зайти немного глубже и оказаться в зеленом полумраке, как они неизменно умолкали. Словно входили в церковь.

Как обычно, во время лекции она обводила взглядом лица туристов, замечая тех, кто слушал внимательно, и тех, кто пошел в поход только по настоянию родителей или спутников. Ей нравилось пробуждать интерес именно в таких экскурсантах. Когда новички выходили обратно, они должны были унести с собой частичку ее мира.

Внимание Оливии привлек высокий, широкоплечий мужчина со слегка обгоревшим лицом, говорившим о неумеренном пребывании на солнце. На нем были шляпа, рубашка с длинными рукавами и новенькие джинсы, которые могли бы стоять сами по себе. Несмотря на полумрак, он не снимал солнечных очков. Оливия не видела его глаз, но чувствовала, что мужчина смотрит на нее. И внимательно слушает.

Оливия автоматически улыбнулась ему, отвечая на внимание. И готова была отвести взгляд, когда заметила, что мужчина вздрогнул.

В группе оказался заядлый фотолюбитель. Он склонился над питательным поленом, пытаясь запечатлеть его на пленке. Оливия воспользовалась этим как предлогом, чтобы научить туристов распознавать устричные грибы.

Она подошла поближе и показала на кольцо белоснежных шляпок.

– Эти грибы называют «ангелами смерти». В отличие от большинства остальных, они чрезвычайно ядовиты.

– А такие красивые… – протянул кто-то.

– Да. Красота часто бывает смертельной.

Она снова посмотрела на мужчину в очках. Тот подошел ближе. Пока остальные рассматривали грибы и оживленно переговаривались, он стоял и молчал. Как будто чего-то ждал.

– Тех из вас, кто собирается ходить в походы самостоятельно или жить в лагере, прошу соблюдать осторожность. Какой бы соблазнительной и прекрасной ни была природа, она умеет защищаться. Если увидите, что животное ест какие-нибудь грибы или ягоды, не думайте, что они безопасны. Вы поступите мудро и получите от леса куда больше удовольствия, если будете просто смотреть.

Оливия вдруг ощутила странную тяжесть в груди. Она узнала это ощущение. То был первый признак приближавшегося приступа паники.

«Глупо, – сказала себе Оливия и сделала несколько глубоких вдохов. Группа шла по извилистой тропе, огибавшей питательные поленья и заросли папоротника. – Я в полной безопасности. Здесь никого нет. Только лес, который я знаю как свои пять пальцев, и группа туристов».

Мужчина подошел еще ближе. Так близко, что она заметила легкую испарину на его лице. Оливия ощутила холод и легкую тошноту.

– Низкая температура и повышенная влажность… – «Почему он потеет?» – подумала Оливия и повторила: – Низкая температура и повышенная влажность тропического леса Олимпик создают идеальные условия для растительности, которую вы видите вокруг. Это позволяет получить максимальное количество живой материи на единицу площади. Папоротники, мхи и лишайники, которые вы видите вокруг, являются эпифитами. Иными словами, они живут на других растениях – в верхнем ярусе леса, а также на стволах живых и мертвых деревьев.

В ее мозгу вспыхнул образ мертвой матери.

– Хотя многие из растений, которые мы здесь видим, встречаются и в других местах, подлинного расцвета они достигают только здесь. На западном склоне горной гряды Олимпес, в долинах рек Хо, Кино и Куйте возникло уникальное сочетание питательной среды, мягких температур и топографии, которое позволяет тропическому лесу существовать в условиях умеренного климата.

Привычные слова успокаивали ее.

Все одновременно задрали головы, услышав крик орла.

Мужчина в темных очках столкнулся с Оливией и схватил ее за руку. Она вырвала руку и была готова оттолкнуть его, но увидела, что мужчина споткнулся о вьющуюся лозу.

– Извините, – тихо сказал он, снова сжимая ее руку. – Я не хотел напугать вас.

– Ничего страшного. Ползучий клен цепляется за ноги пешеходов уже сотни лет. Как вы себя чувствуете? Вам не по себе.

– Я… Вы так… – Его пальцы ощутимо дрожали. – Вы замечательно работаете. Я рад, что пришел сегодня.

– Спасибо. Мы хотим доставить вам удовольствие. Я вас знаю?

– Нет. – Ладонь мужчины скользнула вниз, слегка погладила кисть и опустилась. – Нет, вы меня не знаете.

– Вы мне кого-то напоминаете. Не могу вспомнить, кого. Вы не…

– Мисс! Ох, мисс Макбрайд, вы не могли бы сказать, что это?

– Да, конечно. Извините, я на минутку… – Она подошла к трем женщинам, которые склонились над куском земли, поросшим темно-красным лишайником. – Обычно его называют собачьим лишайником. Если вы напряжете воображение, то увидите, что его ряды напоминают собачьи зубы.

Напряжение вернулось и тисками стиснуло ребра. Оливия поймала себя на том, что инстинктивно растирает руку в том месте, где ее коснулись пальцы незнакомца.

«Я знала его, – мелькнуло у нее в мозгу. – В нем есть что-то…» Она повернулась к мужчине, чтобы еще раз взглянуть на него. Но того уже не было.

С колотящимся сердцем она пересчитала группу. Пятнадцать. На экскурсию записалось пятнадцать человек. Все здесь. Но он был с ними. Сначала держался с краю, а потом подошел ближе.

Она подошла к Селии.

– Ты просто чудо, – сказала та и ослепительно улыбнулась. – Я бы хотела жить здесь, с собачьим лишайником, «ангелами смерти» и лакричными папоротниками. Просто поразительно, сколько ты всего знаешь.

– Иногда я забываю, что должна не только просвещать, но и развлекать, и начинаю слишком вдаваться в детали. Селия обвела взглядом группу.

– Похоже, все очень довольны.

– Надеюсь. Вы случайно не заметили высокого мужчину в темных очках, с коротко стриженными седыми волосами? Загорелый, хорошо сложенный. На вид лет шестидесяти пяти.

– Я не слишком присматривалась к окружающим. Увлеклась. А что, кого-то не хватает?

– Нет. Я… Нет, – на сей раз более решительно сказала она. – Должно быть, он гулял сам по себе и на время присоединился к нам. Ничего особенного. – Однако она снова потерла тыльную часть ладони. – Пустяки.

Вернувшись в центр, довольная Оливия заметила, что некоторые члены группы подошли к столу с литературой. Бойкая торговля книгами была показателем того, что экскурсия прошла успешно.

– Я хочу пригласить тебя на ленч, – сказала Селия.

– Спасибо, но мне надо поработать. – Оливия перехватила ее взгляд и слегка вздохнула. – Сейчас мне придется ненадолго приковать себя к письменному столу. Потом по расписанию будет лекция в центре, еще один поход и еще одна лекция. До шести часов я буду только одна в своем кабинете.

– Когда начнется первая лекция?

– В три.

– Я приду.

– Если так пойдет дальше, мне придется взять вас на работу.

Селия засмеялась и слегка сжала плечо Оливии.

– Я понимаю. Когда вокруг постоянно суетятся люди, это раздражает.

– Да. – Оливия тут же спохватилась и поморщилась. – Извините. Это было грубо. Я не хотела…

– Я тоже ненавижу, когда вокруг меня суетятся, – прервала Селия и поцеловала удивленную Оливию в щеку. – Клянусь, мы поладим. Тогда до трех.

Смущенная и обрадованная, Оливия подошла к киоску и купила банку кока-колы и пачку изюма, чтобы было чем подкрепиться во время работы с бумагами.

По пути в кабинет она заглянула во все залы, поняла, что ищет мужчину с обгоревшим на солнце лицом, и обругала себя идиоткой.

Оливия сняла шапочку, сунула ее в задний карман и понесла завтрак в кабинет. Войдя внутрь, она посмотрела на часы и засекла время.

Не дойдя двух шагов до письменного стола, она окаменела, не в силах отвести глаз от одинокой белой розы, лежавшей на пресс-папье. Банка коки выпала и со стуком упала к ее ногам.

Его лицо изменилось. Двадцать лет… двадцать лет, проведенных в тюрьме, изменили его. И все же она догадалась. Просто не была готова. Часто и судорожно дыша, Оливия растирала руку, к которой он прикоснулся.

– Папа… О боже…

Он был совсем близко. Прикоснулся к ней. Положил ладонь на ее руку, а она его не узнала. Посмотрела в лицо и не узнала

Много лет назад Джейми, отделенная от него стеклянной перегородкой, сказала, что Оливия никогда не узнает его.

Дочь рассеянно улыбнулась ему, как незнакомец улыбается незнакомцу.

Он сидел на скамейке в тени, запивал таблетки водой из бутылки. И вытирал носовым платком потное лицо.

Она узнает его, поклялся он. Не пройдет и суток, как она посмотрит на него и узнает. И тогда все кончится.

Глава 32

Ноя раздражало, что он не может связаться с Лукасом Мэннингом. «Связи нет». «Уехал из города». «Недоступен». А он хотел получить следующее интервью, причем как можно быстрее.

Но оставался еще Тэннер.

«О, мы обязательно поговорим», – подумал Ной, отложив портативный компьютер и подойдя к окну. Ему есть что сказать Сэму Тэннеру. Этот сукин сын думает, что книга станет средством, а то и оружием? Но она не будет ни тем ни другим

Когда она выйдет, там будет только правда. И если ему хватит мастерства, эта книга даст Оливии возможность спокойно дышать.

Этой книгой закончится страшная часть ее жизни и начнется их жизнь вдвоем.

«Наверно, она уже провела экскурсию», – подумал Ной. А он может сделать перерыв. Что мешает ему сходить в центр?

Конечно, она слегка разозлится и будет говорить, что он ее опекает.

Что ж, ей придется привыкнуть к этому. Следующие лет шестьдесят он будет давать, брать и заботиться о том, чтобы она была спокойна и счастлива.

Он выключил компьютер, спустился по лестнице и прошел через пустой дом. Макбрайды были на базе, и Ной был уверен, что Селия уговорила их поесть вместе. Благослови господь его мать…

Перед уходом Ной – истый сын копа – проверил замки и только покачал головой. В дом мог войти любой желающий.

Хватит и того, что он сам пострадал от собственной беспечности.

Подчиняясь инстинкту, он прошел в палисадник, виновато оглянулся через плечо и сорвал несколько цветков.

Оливия наверняка улыбнется, хотя и поворчит, что Ной украл их у дедушки.

Звук автомобильного двигателя заставил Ноя выпрямиться и вспомнить, что он забыл прицепить к поясу нож. Солнце отражалось от хромированного металла и стекла, и он не сразу узнал сидевшую за рулем Джейми Мелберн.

Когда Ной подошел к машине, она успела открыть дверь и выйти.

– Они в порядке? Все в порядке?

– Все нормально.

– О боже… – Джейми устало прислонилась к крылу и провела рукой по волосам. Ной заметил, что она не так ухожена, как обычно. Косметика была наложена кое-как, глаза обведены кругами, а простые слаксы и блузка изрядно помяты.

– Я… всю дорогу я представляла себе всякие ужасы. – Она опустила руку и на мгновение закрыла глаза. – Мать позвонила мне вчера вечером и сказала, что он был здесь. В доме.

– Да, похоже. Может быть, присядете?

– Нет, нет, я достаточно насиделась. В самолете, в машине. Больше не могу. Она не хотела, чтобы я приезжала, но у меня не было выбора. Я должна быть здесь.

– Его никто не видел. По крайней мере, я не слышал ничего другого. Лив в центре, а ваши родители на базе вместе с моими.

– Хорошо. О'кей. – Она перевела дух. – Я не истеричка. Всю жизнь считала: если человек сталкивается с худшим, потом он может вынести все. Но вчера я чуть не передумала. Дэвид улетел в Чикаго, и я не могла связаться с ним целую вечность. Хотя на самом деле прошло всего двадцать минут. Тут меня осенило, и я вспомнила про его сотовый телефон.

Решив, что Джейми нуждается в поощрении, Ной улыбнулся.

– Современная техника – великая вещь.

– Вчера вечером я тоже так подумала. Достаточно было услышать его голос, чтобы я успокоилась. Он сказал, что немедленно вылетает. Отменит все оставшиеся встречи. Нам нужно держаться вместе до тех пор, пока… – Ее глаза потемнели. – Пока что, Ной?

– Пока все не кончится, – только и сказал он.

– Ну что ж… Тогда я отнесу сумку в дом и как следует выпью.

– Давайте помогу.

– Нет, она почти пустая. Господи, я и сама не помню, что я туда пихнула сегодня утром. Возможно, завернула в вечернее платье туристские ботинки. Честно говоря, мне хочется немного побыть одной и прийти в себя.

– Я только что запер дом. – Ной протянул Джейми ключ, врученный ему Робом.

– Бьюсь об заклад, что после моего рождения они запирали дом не больше пяти раз. – Джейми взяла ключ и внимательно осмотрела его. – Как держится моя мать?

– Вэл сильнее, чем вы думаете. И чем думает она сама.

– Надеюсь, что вы правы, – пробормотала Джейми, открывая багажник и доставая оттуда сумку. – Мне пришлось сделать шесть тысяч звонков, чтобы предупредить всех клиентов о переносе назначенных встреч. – Она повесила сумку на плечо и только тут обратила внимание на цветы в руках Ноя. – Торопитесь к своей девушке?

– Таков был план.

– Мне нравится ваш план. Думаю, вы ей подходите. – Она пристально посмотрела ему в лицо. – Кажется, вы человек надежный, хотя это не бросается в глаза. Правда, Ной Брэди?

– Если я буду рядом, ей ничто не будет грозить. И она никогда не усомнится в моей любви.

– Приятно слышать. – Казалось, из ее глаз ушла усталость. – Я знаю, как это важно. Забавно… Джулия хотела – нет, мечтала о надежности, но нашла такого человека я. И, кажется, ее дочь тоже.

Ной подождал, пока она не вошла в дом и не заперла за собой дверь. Затем неторопливо осмотрелся, прошел через рощу и вступил на тропу, которая вела к центру.

Он стоял в тени, наблюдал, вертел в руках оружие. И плакал.

Оливия была совершенно спокойна и собиралась оставаться в таком состоянии как можно дольше. Увидев розу, она задрожала, опустилась на пол и просидела так добрых десять минут. Но не убегала. Она поборола страх и заставила себя подняться.

Оливия приказала себе сохранять хладнокровие и действовать. Собрав остатки спокойствия, она обошла всех сотрудников, которых смогла найти, и спросила, не видели ли они человека, который входил в ее кабинет. Все дружно отвечали, что нет, после чего Оливия описывала мужчину, которого видела утром.

Собрав все ответы, она вышла наружу и зашагала к базе.

– Эй!

Оливия чуть не вздрогнула, но приказала себе оставаться спокойной. И тут же облегченно вздохнула, увидев, что через автостоянку к ней идет Ной.

«Не будь дурой, – велела она себе. – Держись нормально».

– Дед снимет с тебя скальп за свои лилии.

– Не снимет. Он поймет, что мной двигала любовь.

– Ну ты и нахал! И все же – спасибо! Оливия попыталась улыбнуться, но улыбка получилась вымученной и жалкой.

– Тебе нужен перерыв. Почему ты никому не позволила побыть с тобой до конца дня?

– Я должна работать. Это для меня очень важно. Но я собиралась найти Фрэнка. – Она оглянулась по сторонам. Повсюду были люди. Они входили на базу, в центр, в лес и выходили оттуда. – Давай присядем на минутку.

Она отвела Ноя в сторону и вместе с ним села на ту самую скамью, где совсем недавно сидел ее отец.

– Еще одна белая роза. Лежала на столе в моем кабинете.

– Иди на базу. – Голос Ноя был спокойным. – Я осмотрю окрестности.

– Нет, подожди. Я опросила сотрудников. Никто не видел человека, входившего в мой кабинет. Но двое кого-то заметили сегодня утром, когда я повела экскурсию. Высокий мужчина, короткие седые волосы, обгоревшее лицо. На нем были темные очки, спортивная шапочка, стоящие колом новые джинсы и голубая рубашка с длинными рукавами. – Она крепко сжала губы. – Я тоже заметила его. На маршруте. Он присоединился к группе. Я почувствовала какое-то напряжение, но не могла понять, чем оно вызвано. Он разговаривал со мной. Трогал меня за руку. Я не узнала его. Он изменился. Выглядит старым – старше своего возраста – и… суровым. Но часть моей души узнала его. А когда увидела розу, то вспомнила его лицо и поняла, что это он и есть. Мой отец.

– Лив, что он тебе сказал?

– Ничего особенного. Мол, я хорошо делаю свое дело, и он рад, что пришел. Забавно, не правда ли? Прошло двадцать лет, а он хвалит мою работу… Я в порядке – сказала Оливия, когда Ной обнял ее за талию. – Все нормально. Я всегда ломала себе голову, какой будет наша новая встреча. А все вышло по-другому. Ной, он не похож на чудовище. Он выглядит больным и усталым. Как он мог сделать то, что сделал, и как может делать то, что делает сейчас, и при этом выглядеть усталым?

– Сомневаюсь, что он сам знает ответ на этот вопрос. Может быть, это было его манией. И теперь он просто не может остановиться.

Уловив не то какое-то движение, не то перемещение цвета, он повернулся. И увидел Сэма Тэннера, уходящего в лес. Ной вскочил, схватил Оливию за руку и рывком заставил ее подняться.

– Иди на базу, найди моего отца и оставайся там.

Оливия тоже заметила Сэма. В тот момент, когда он на мгновение остановился на дальнем конце автостоянки Они молча смотрели друг на друга, как делали когда-то, стоя в разных концах залитой кровью комнаты.

Потом он повернулся и быстро пошел к деревьям.

– Найди моего отца, – повторил Ной и быстрым движением снял с ее пояса нож. – Расскажи ему о случившемся. И никуда не уходи. – Он повернулся и крепко взял ее за плечи. – Ты слышишь меня, Лив? Оставайся там. С моей матерью. Позвони тете. Она недавно приехала. Предупреди ее, чтобы никуда не выходила и заперла дверь.

– Что? Тетя Джейми?

– Она приехала, когда я уходил. Ступай.

Она тряхнула головой, пытаясь прийти в себя, и с ужасом увидела, как Ной пристегивает к своему поясу ее нож.

– Нет, не ходи за ним!

Он бросил на Оливию стальной взгляд и подтолкнул ее к базе.

– Ступай.

– Ты не найдешь его! – крикнула она и схватила шагнувшего прочь Ноя за руку. – Ты не знаешь, на что он способен!

– А он не знает, на что способен я. Черт побери! – Ной повернулся к ней. Его лицо затвердело от гнева. – Любви недостаточно. Ты должна доверять мне. Ступай к своему копу, а это дело предоставь мне.

Выбора не было. Оливия смотрела, как он побежал к деревьям и исчез.

Ною пришлось полагаться на свои чувства. Он вслушивался, пытаясь понять, где трещат кусты. Справа, слева? Нет, прямо. Он прошел дальше. Призрачный зеленый полумрак сбивал с толку. Ной напряг зрение, чтобы увидеть хоть какое-нибудь движение – еле заметное покачивание низко растущей ветки или ползучей лозы.

Он был моложе, быстрее, но лес прятал и жертву, и охотника.

Ной двинулся в глубь леса, пытаясь дышать медленно и ровно, чтобы этот звук не отвлекал его. Ботинки бесшумно погружались в мох. И тут до него донесся низкий раскат грома.

Приближалась гроза.

– Тэннер, бежать бессмысленно! – крикнул он и положил ладонь на рукоятку ножа Оливии. Ной не собирался думать, что будет, если он им воспользуется. – Все кончено! Вам до нее не добраться! Вы не сможете тронуть ее пальцем!

Собственный голос вернулся к нему спокойным и тихим эхом, за которым последовали пронзительный крик какой-то птицы и шелестение ветра в вершинах деревьев.

Начался дождь. По хвое стекали тонкие струйки, которые жадно впитывала покрытая зеленью земля.

– Она ваша дочь. Что это вам даст? Зачем вы снова хотите причинить ей вред? Какой в этом смысл?

– Никакого. – Сэм вышел из-за толстой ели. Пистолет, который сжимала его дрожащая рука, отливал тусклым серебром. – Никакого смысла. Никакой причины. Я думал, ты это понял.

Оливия распахнула дверь, влетела в холл и ошеломленно осмотрелась. Постояльцы сновали туда и сюда или сидели на диванах и в креслах. В ушах звенело от голосов.

Она не знала, где искать Фрэнка. В столовой, в библиотеке, в его номере, на одной из террас. База напоминала улей. В ней было полно комнат и мест, где гости могли проводить досуг.

Ной уже был в лесу. У нее не оставалось времени.

Оливия резко развернулась и подошла к портье.

– Марк! – Она схватила за руку молодого служащего. – Ты видел моих дедушку и бабушку?

– С час назад. Они прошли с какими-то людьми. А что случилось? В чем дело?

– Слушай меня. – Паника клокотала внутри ее, пытаясь вырваться наружу. – Слушай внимательно, это важно. Мне нужно, чтобы ты нашел Фрэнка Брэди. Он здесь гость. Найди его как можно скорее. Скажешь ему… Ты слушаешь меня?

– Ага. – Марку передалось волнение Оливии. – Конечно. Фрэнк Брэди.

– Ты найдешь его, и найдешь быстро. Скажешь ему, что Сэм Тэннер пошел в лес. На восток, по Равнинной тропе. Повтори.

– На восток. По Равнинной тропе.

– Скажешь, что Ной пошел за ним. Понял? Пусть кто-нибудь позвонит нам домой. Там моя тетя. Она должна оставаться в доме. Очень важно, чтобы она оставалась внутри и ждала моего звонка. Никто не должен входить в лес. Объяви об этом. Никто не должен входить в лес вплоть до моего возвращения. Сделай все, что в твоих силах, чтобы гости оставались на базе или около нее. Все, что в твоих силах.

– Оставались на базе? Но почему?

– Выполняй! – бросила Оливия. – И поскорее! – Потом она оттолкнула его и вошла в кабинет.

Ей было нужно какое-нибудь оружие. Средство обороны.

Она лихорадочно шарила по столу, открывала ящики и заглядывала в них.

Оливия увидела ножницы с длинными серебряными концами и схватила их. «Будет ли это правосудием? – думала она, глядя на свои дрожащие руки. – Или просто судьбой?»

Оливия засунула ножницы за пояс концами вниз и выскочила на улицу.

Едва она бегом миновала поляну и углубилась в лес, как полил сильный дождь.

Сознание Ноя было ясным, как стекло. Он не обращал внимания на оружие и смотрел только на Тэннера. Брэди сознавал, что может умереть здесь, в зеленой полутьме, но продолжал идти вперед, к человеку, который был его судьбой уже двадцать лет.

– Нет смысла, Сэм? Значит, все эти годы вы просидели в тюрьме только для того, чтобы мы с вами сегодня стояли здесь и мокли под дождем?

– Вот так удача. Я не рассчитывал на новую встречу. Оставил ленты с записями. Для книги.

– Все еще хотите стать звездой? Этого не будет. Думаете, я позволю вам уйти отсюда и причинить ей новую боль? Вы больше никогда не прикоснетесь к ней.

– Уже. – Сэм поднял свободную руку и потер пальцы. – Я был близко. Ощущал ее запах. От нее пахнет только мылом. Она выросла хорошенькой. У нее более сильное лицо, чем у Джулии. Не такое красивое, но сильное. Она смотрела на меня. Смотрела прямо на меня и не узнала. Почему? – пробормотал он. – Почему она должна была меня узнать? Я умер для нее тогда же, когда умерла ее мать. Двадцать лет назад.

– Так вот для чего вы все это устроили? Чтобы прийти к ней живым? Начали с меня, чтобы я оживил старые воспоминания. Заставил ее вспомнить вас, чтобы вы после выхода из тюрьмы могли наброситься на нее?

– Я хотел, чтобы она помнила меня. Черт побери, я ее отец. Я хотел, чтобы она помнила меня. – Тэннер снова поднял руку и поднес ее к виску, в котором начала пульсировать боль. – Я имел на это право. Хотя бы на это.

– Вы потеряли права на нее. – Ной подошел ближе. – Вы больше ей не отец.

– Может быть. Но она – все еще моя дочь. Я ждал почти треть моей жизни, чтобы сказать ей это.

– И напугать ее, потому что она знает, кто вы такой. Она видела вас. Она была невинным ребенком. Разве недостаточно того, что вы лишили ее детства? Вы послали ей музыкальную шкатулку, чтобы напомнить о том, что сделали. А были еще телефонные звонки. И белые розы.

– Розы. – Его губ коснулась мечтательная улыбка. – Я привык класть на ее подушку белую розу. Моя маленькая принцесса… – Он снова прижал руку к виску, провел ею спереди назад и сдвинул в сторону спортивную шапочку. – Лекарства стали совсем не те. Прежние справлялись с болью.

Тэннер замигал и вдруг прищурился.

– Музыкальная шкатулка? – Он рассеянно взмахнул пистолетом, вынудив Ноя остановиться. – Какая музыкальная шкатулка?

– С Голубой феей. Которую вы разбили в ту ночь, когда ударили жену. В комнате Оливии.

– Не помню. Тогда я нанюхался коки по уши. – Потом его глаза прояснились. – Голубая фея. Я сбросил ее со шкафчика. Вспомнил. Она плакала, и я сказал, что куплю ей другую такую же. Но так и не купил.

– Вы прислали ей Голубую фею несколько дней назад

– Нет. Я забыл. Хотя обязан был помнить. Я не должен был заставлять ее плакать. Она была славной малышкой. И любила меня.

Ледяной гнев начал уступать место жалости.

– Вы больны и устали. Опустите пистолет. Я отвезу вас домой.

– Зачем? К новым врачам, к новым лекарствам? Я уже мертв, Брэди. И был мертв много лет. Мне хотелось только одного – снова увидеть ее. Еще раз. Еще один раз. Я хотел, чтобы она увидела меня. Она все, что у меня осталось.

– Отдайте мне пистолет.

Сэм опустил глаза, с недоумением посмотрел на зажатый в руке «смит-вессон» и вдруг рассмеялся.

– Ты думал, это для тебя? Нет, это для меня. Просто мне не хватило духу воспользоваться им. Я был трусом всю свою траханную жизнь. Брэди, знаешь, о чем я подумал, когда сунул дуло себе в рот? Когда положил палец на спусковой крючок, но не смог нажать его?

Его голос стал ясным и звонким.

– Я не убивал Джулию. Для этого мне не хватило бы смелости.

– Давайте поговорим об этом. – Когда Ной шагнул вперед и протянул руку за пистолетом, в кустах раздался треск и мелькнуло какое-то пятно.

Он резко повернулся, ощутил жгучую боль в плече и услышал чей-то крик. Увидел искаженное лицо Дэвида Мелберна, отлетел в сторону, врезался в Тэннера и вместе с ним упал на землю.

Ной откатился в сторону, не обращая внимания на боль в плече, вытянул руки и схватил запястье Мелберна, вооруженного ножом. Когда окровавленные руки начали скользить, Ной издал низкое рычание. Лезвие вонзилось в мокрый мох. Резко выдохнув, Ной поднялся, отбросил Мелберна в сторону и потянулся за лежавшим на земле пистолетом.

Но когда «смит-вессон» оказался в его руке, Мелберн уже бежал к деревьям.

– Я никогда не подозревал его. – Сэм пытался встать. Его лицо было исцарапано и испачкано кровью. Глаза Тэннера остекленели от боли, раздиравшей голову. – Я должен был догадаться. Просто никогда не подозревал. Думал о дюжине других людей. Она бы и не посмотрела на них. Это было мое заблуждение. Но я думал о них. И никогда не думал о нем.

Продолжая бормотать, Тэннер пытался обвязать носовым платком раненое плечо Ноя.

– Должно быть, он ждал, что я умру сам, и не пытался убить меня.

Морщась от боли, Ной схватил Сэма за рубашку.

– Не вас. Сейчас он хочет убить Оливию.

– Нет! – В глазах Тэннера зажегся страх, пересиливший страдание. – Мы должны найти его. Остановить. Времени спорить не было.

– Он побежал вглубь, но может сделать круг и выйти к дому. – Ной задержался только на секунду. – Держите. – Он снял с пояса нож Оливии. – Вас ищут. Если отец направит на вас пистолет…

– Фрэнк здесь?

– Да, верно. Мелберн рядом. Идите к дому. Я попытаюсь взять его след.

– Не дай ему причинить вред Ливи!

Ной проверил пистолет и скрылся в кустах.

Оливии хотелось сломя голову мчаться по лесу, слепо ломиться через кусты и деревья и звать Ноя. Понадобилась вся сила воли, чтобы двигаться медленно, обращая внимание на следы.

«Это моя стихия», – напомнила себе она.

Но на этом краю леса побывали десятки людей и оставили пересекающиеся отпечатки, которые вели во всех направлениях. Земля промокла от дождя, и через некоторое время следы могли исчезнуть. Нужно было что-то выбрать, причем быстро. «Ной бежал», – напомнила себе Оливия и принялась измерять расстояние между отпечатками.

У него были длинные ноги.

Так же, как и у ее отца.

Теперь она двигалась быстрее, пытаясь опередить свой страх. Каждая тень казалась зловещей, каждый куст был полон угрозы. Мокрый папоротник скользил под ногами, но она продолжала углубляться в лес, идти навстречу опасности.

Она потеряла след и вернулась назад, чуть не плача от досады. Оливия сосредоточилась, уставилась в землю и едва не вскрикнула от ликования и облегчения, когда снова увидела отпечатки.

Задыхаясь от волнения, она продолжала идти по следу человека, которого любила. И человека, который сломал ей жизнь.

Когда впереди раздался крик, страх вонзился в ее сердце, как смертоносный клинок.

Оливия забыла о логике, забыла об осторожности и бросилась вперед.

Ноги скользили и разъезжались на раскисшей земле. Казалось, все питательные поленья нарочно вылезли на тропу, заставляя ее спотыкаться на каждом шагу. Под подошвами взрывались пропитанные влагой грибы. Она упала на четвереньки, сильно ударившись коленками и разодрав руками слой мха.

Задохнувшись, Оливия вскочила, оттолкнулась от корявого ствола тсуги и полезла напролом сквозь ползучие лозы, норовившие ухватить ее за руки и за ноги. Она топтала и рвала их, пробиваясь на открытое пространство.

Дождь мочил волосы и заливал глаза. Оливия протерла их и увидела кровь.

Она впитывалась в землю, на глазах бледнея от влаги. Потрясенная, Оливия опустилась на колени, прикоснулась к пятну кончиками пальцев и подняла руку. Пальцы были красными и мокрыми.

– Опять? Нет, нет, этого не может быть! – Она съежилась в комок и начала раскачиваться всем телом. Страх молотом бил в виски, кричал в мозгу, взрывался в сердце и колол его крупинками льда.

– Ной! – крикнула Оливия и прислушалась к раскатистому эху. Потом поднялась, провела окровавленными пальцами по лицу и крикнула снова.

А затем бросилась бежать, думая только об одном: его нужно найти. Во что бы то ни стало!

Он потерял направление, но был уверен, что все еще ощущает запах добычи. Ладонь привыкла к пистолету так, словно не расставалась с ним. Ной не сомневался, что сумеет воспользоваться им. Пистолет стал частью его тела. Так же, как проснувшиеся в нем первобытные инстинкты.

Жизнь, смерть и хладнокровие.

Двадцать лет этот человек скрывал свою подлинную сущность и то, что он сделал. Позволил другому стареть в тюрьме, притворялся преданным мужем сестры своей жертвы и добрым дядюшкой ее дочери.

Под личиной известного, процветающего человека скрывался убийца, кровавый убийца. А когда в двери камеры Сэма Тэннера начал поворачиваться ключ, этот убийца вновь вырвался на свободу.

Погром в его доме, нападение на Майка, попытка помешать появлению книги, перечислял Ной, остервенело пробираясь между густыми деревьями. Попытка загнать обратно чувство вины и страх быть раскрытым. Долгие двадцать лет они терзали его.

И тут он снова подумал о безвинно пострадавшем Сэме, на которого этот человек свалил свою вину.

Но теперь убийца охотился за Оливией. Боясь того, что она видела его и может вспомнить какую-нибудь подробность, все это время таившуюся в уголках ее сознания. Подробность, которая могла подтвердить рассказ Сэма.

Да, это было логично. И полностью соответствовало хладнокровной логике человека, убившего сестру своей жены и продолжавшего сто лет жить в мире и согласии с ее родными.

Ему вдруг пришло в голову, что книгу придется переписывать заново. Понадобится полностью сменить точку зрения, поговорить с Оливией и заставить ее вспомнить события той ночи. Оживить воспоминания, которые ее родные ради собственного спокойствия похоронили вместе с Джулией.

Но она не сможет ни говорить, ни думать, если слишком испугается. Или умрет.

И тут он услышал ее крик:

– Ной!

Глава 33

Чудовище вернулось. Оно пахло кровью. И вызывало ужас.

Выход был один – бежать. Но на этот раз бежать к нему.

Чудесный зеленый лес, который когда-то был спасением, который всегда был ее святилищем, превратился в ночной кошмар. Высокие деревья больше не были воплощением величия природы; они стали клеткой, ловушкой для нее и укрытием для него. Сверкающий ковер из мха превратился в булькающее болото. Она продиралась сквозь папоротник, топча мокрые перистые листья, спотыкаясь о трухлявые стволы и давя питавшуюся ими жизнь.

Мрачные тени скользили впереди, сбоку, позади и шептали ее имя.

«Ливи, любовь моя. Я расскажу тебе сказку».

Воздух, вырывавшийся из ее легких, был пропитан страхом. На кончиках ее пальцев запеклась кровь, холодная, как лед.

Капли дождя стучали по раскачивавшейся от ветра листве, стекали по поросшим мхом стволам и впитывались в алчущую землю, пока весь мир не стал мокрым, влажным и жадным.

Кто она? Охотник? Жертва? Какая разница? Важно было только одно: если хочешь жить, беги!

Либо она найдет его, либо он найдет ее. И тогда кошмар кончится. Она не будет трусить. И если только в этом мире есть свет, она найдет человека, которого любит. Найдет живым.

Она сжала ладонь, испачканную его кровью. В этом жесте были клятва и надежда.

Туман, подкрадывавшийся к ботинкам, разлетался в клочья от ее быстрых, размашистых шагов. Кровь стучала в висках и пульсировала в кончиках пальцев.

Над головой послышался громкий треск, и она едва успела увернуться от длинного сука, не выдержавшего бремени лет, воды и ветра и тяжело рухнувшего на землю.

Эта маленькая смерть означала новую жизнь.

Она схватила свое единственное оружие, зная, что для спасения этой жизни пойдет на убийство.

И увидела в темно-зеленой тени чудовище, являвшееся ей в кошмарных снах.

Покрытое кровью и следившее за ней.

Гнев, вызванный ненавистью и страхом, добавил ей сил.

– Где Ной? Что ты с ним сделал?

Он стоял на коленях и прижимал руку к боку, из которого хлестала кровь. Чудовищная боль пронизывала его до костей.

– Ливи, – с мольбой прошептал он. – Беги.

– Я бежала от тебя всю свою жизнь. – Она подошла ближе, подгоняемая чувством, которое таилось в ней с детства. – Где Ной? – повторила она. – Клянусь, я убью тебя, если ты лишил жизни еще одного дорогого мне человека.

– Не я. Ни тогда, ни сейчас. – У него двоилось в глазах. Образ стоявшей перед ним Оливии расплывался. Высокой, стройной, с материнскими глазами. – Он все еще близко. Ради бога, девочка, беги.

Они услышали треск кустов одновременно. Оливия резко обернулась. Ее сердце дрогнуло от надежды. А сердце стоявшего у ее ног Сэма – от ужаса.

– Не подходи к ней! – Страх заставил Тэннера подняться. Он попытался закрыть собой Оливию, но только привалился к ней.

– Тебе следовало умереть в тюрьме. – Лицо Дэвида было мокрым от воды и крови. Кровь вперемешку с дождем стекала с лезвия ножа, который он держал в руке. – Если бы ты умер, этого бы не случилось.

– Дядя Дэвид… – Увидев его безумные глаза и перепачканную одежду, Оливия шагнула вперед. С силой, рожденной отчаянием, Сэм рванул ее назад и крепко прижал к себе.

– Он убил ее. Послушай меня. Он убил ее. Он хотел ее, но не мог получить. Не подходи к нему.

– Отойди от него, Ливи. Иди ко мне.

– Беги! – коротко приказал Сэм. – Беги, как убежала в ту ночь, и найди место, где можно спрятаться. Найди Ноя.

– Не вздумай его слушать. – При виде улыбки Дэвида в жилах Оливии застыла кровь. – Ты видела, что он сделал с ней в ту ночь. Он никогда не подходил ей, никогда. А я всегда был с тобой. Правда, Ливи?

– Она никогда не желала тебя. – Сэм говорил тихо и медленно, словно боялся потерять сознание. – И никогда не любила никого, кроме меня.

– Заткнись! – Гримаса улыбки сменилась рычанием. Лицо Дэвида, потемневшее от прилива крови, безобразно исказилось. – Это должен был быть я. Если бы не ты, она стала бы моей!

– О господи… – Оливия уставилась на Дэвида и крепко обняла отца, приняв на себя его тяжесть. – Ты? Так это был ты?

– Она должна была выслушать меня! Я любил ее. Любил всегда. Она была так прекрасна, так совершенна. Я носил бы ее на руках. А что делал он? Мучил ее, делал несчастной, думал только о себе…

– Ты прав. Я плохо обращался с ней. – Сэм тяжело привалился к Оливии и пробормотал: – Беги. – Но дочь только покачала головой, продолжая держать его в объятиях. – Я не заслуживал ее.

– Я бы дал ей все. – Теперь по лицу Дэвида текли слезы, нож опустился. – Со мной она никогда не была бы несчастной. Я женился на ее сестре и отдал Джейми то, что должен был дать Джулии. Но зачем я женился, если в конце концов она решила развестись с тобой? В конце концов она узнала цену тебе. Она должна была уйти ко мне. Так было суждено.

– В тот вечер ты пришел к ней. – Бок онемел. Сэм заставил себя выпрямиться, восстановил дыхание и взмолился, чтобы ему хватило сил отойти от дочери.

– Ты знаешь, какая смелость потребовалась от меня, чтобы пойти к ней и рассказать о чувствах, скопившихся в моем сердце? Джулия открыла дверь и улыбнулась мне. Она сидела с бокалом вина, делала вырезки и слушала музыку. Своего любимого Чайковского. Сказала, что рада компании.

– Она доверяла тебе.

– Я излил ей душу. Сказал, что всегда любил и желал ее. Что уйду от Джейми и мы будем вместе. Она посмотрела на меня как на ненормального. Оттолкнула, когда я попытался обнять ее. Сказала, чтобы я уходил и забыл о своих словах. Забыл! – с пеной у рта выкрикнул Дэвид.

– Она любила моего отца, – пробормотала Оливия. – Она любила моего отца.

– Она ошибалась! Я всего лишь пытался убедить ее, что она ошибается, всего лишь хотел заставить ее понять. Если бы она не стала бороться со мной, я не разорвал бы на ней халат. Тогда она повернулась ко мне и крикнула, чтобы я убирался из ее дома. Сказала, что все расскажет Джейми. Сказала, что я подонок. Подонок! Что она больше не хочет видеть меня и говорить со мной. Я… я не мог слышать этих мерзких слов. Она повернулась ко мне спиной. Отвернулась, как от последнего ничтожества. В моей руке оказались ножницы. А потом они очутились в ней. Думаю, она закричала, – тихо сказал он. – Я не помню. Не знаю. Помню только кровь.

Мелберн пришел в себя и посмотрел на Оливию.

– Это был несчастный случай. Честное слово. Один миг, одна ужасная ошибка. Но я ничего не мог изменить, не так ли? Не мог вернуть ее.

«Сохраняй спокойствие», – приказала себе Оливия. Ее отец истекал кровью. Она не сомневалась, что в лесу сможет скрыться от дяди. Но разве она могла бросить отца? Разве могла снова убежать и спрятаться?

Оставалось стоять на месте, защищаться. И молиться, чтобы кто-нибудь пришел на помощь.

– Ты утешал меня, когда я плакала по ней.

– Я и сам плакал! – Дэвид пришел в ярость. Она не понимала его так же, как ее мать. Как Джулия. – Если бы она выслушала меня, ничего бы не случилось. Почему я должен был расплачиваться за это? Это он обижал ее; ему и следовало платить. Я должен был защищать себя, защищать свою жизнь. Должен был уйти. Там было столько крови, что меня тошнило.

– Как ты вышел оттуда и вернулся домой? – спросила Оливия. Она напрягала слух, но слышала только шум дождя. – Тетя Джейми увидела бы кровь.

– Я снял с себя одежду, связал ее в узел, пошел к бассейну и смыл кровь. Смыл дочиста. Дома я мог переодеться, и никто ничего не заметил бы. А от старой одежды можно было избавиться позже, где-нибудь в городе. Сунуть в мусорный бак, и все. Потом я вернулся в дом в безумной надежде, что все это окажется кошмарным сном. И убедился, что кошмар был явью. Мне послышалось, что наверху кто-то ходит. Я решил, что это ты, но не был уверен.

– Я проснулась. Я слышала мамин крик.

– Да. Я узнал об этом позже. Мне нужно было вернуться домой. Джейми могла проснуться и понять, что меня нет. Пока тебя не привезли к нам, я не находил себе места. Вдруг ты видела меня? Или слышала? А потом ломал над этим голову двадцать лет. И ждал.

– Нет, я тебя не видела. И ничего не знала.

– Так и должно было быть. Все забыли об этом. Никто не хотел вспоминать. Ах, если бы не эта книга! Откуда мне было знать? А вдруг ты слышала мой голос? Вдруг выглянула в окно и увидела мою машину? Это разрушило бы мою жизнь, разве не так? Я сделал все, чтобы этого не случилось. Чтобы никто не вспоминал о той ночи.

– Ты позволил, чтобы моего отца посадили в тюрьму.

– Я и сам сидел в тюрьме. – Из его глаз текли слезы. – Я тоже платил. Я знал, что ты будешь такой же, как она. Знал, что, когда дойдет до выбора, ты выберешь его. Я всегда любил тебя, Ливи. Ты должна была быть нашей девочкой. Моей и Джулии. Но теперь все кончено. Я должен защищать себя. Должен положить этому конец.

Он шагнул к ней, держа перед собой нож.

Все было, как в его сне: тьма, деревья, бормотание дождя и ветра. Он мог бежать, пока сердце не вырвется из груди, но не мог найти ее. Каждый шорох заставлял его менять направление, каждый крик ночной птицы был ее криком.

Ноем овладел леденящий ужас от того, что он может опоздать, что никогда не очнется от кошмара и не найдет ее рядом.

Она была где-то там, в гуще огромного леса. Там, куда ему никогда не добраться.

Он встал и прислонился к стволу тсуги, пытаясь разобраться в путанице мыслей. Плечо горело огнем; перевязывавший рану белый платок давно стал красным.

Мгновение он стоял неподвижно и прислушивался. Что это, голоса или дождь? Казалось, звуки доносились со всех сторон, а потом смолкли. Теперь его единственным компасом была интуиция. Доверившись ей, он свернул на запад.

Когда раздался крик Оливии, он был рядом.

Сэм оттолкнул Оливию и из последних сил шагнул к Дэвиду. Когда нож снова вонзился в его тело, он не почувствовал ничего, кроме отчаяния. Увидев, что отец зашатался, Оливия бросилась к нему.

Все произошло слишком быстро. Отец выскользнул из ее рук; затем она услышала, что кто-то бежит по раскисшей земле. И ощутила укол ножа, приставленного к ее горлу.

– Отпусти ее. – Ной расставил ноги и держал пистолет двумя руками, как настоящий полицейский. В его крови бушевал страх.

– Я убью ее. Ты знаешь, что я это сделаю. Брось пистолет, или я перережу ей глотку, а там будь что будет.

– И лишишься своего щита? Сомневаюсь. Лив, не двигайся. – Ной взглянул на ее лицо, увидел расширившиеся глаза и тоненькую струйку крови, стекавшую по ее шее. – Отпусти ее и сделай шаг назад.

– Брось пистолет! – Мелберн плашмя прижал нож к горлу Оливии и заставил ее поднять голову. – Она умрет, ты слышишь? Умрет, если ты не сделаешь этого сию секунду!

– Он все равно убьет меня, слышишь, Ной!

– Заткнись! Заткнись, черт побери! – Мелберн снова ткнул Оливию ножом, и она увидела, что руки Ноя дрогнули и начали опускаться.

– Не делай этого. Не причиняй ей вреда. Звук голосов отдавался громом в ее ушах. По глазам Ноя Оливия догадалась, что он принял решение.

– Он убьет меня, что бы ты ни сделал. А потом убьет тебя. Не позволяй ему убить еще одного человека, которого я люблю. Не дай ему победить.

Ее рука легла на холодные металлические кольца, одним быстрым и коротким движением выхватила ножницы из-за пояса и изо всех сил вонзила концы ему в ляжку.

Мелберн взвыл; рука, державшая нож, дернулась и опустилась. Оливия отпрянула и вырвала ножницы. А когда Дэвид прыгнул к ней, вытянула их перед собой.

Она услышала свист пули и звук, с которым та врезалась в тело. Увидела яркое пятно, расцветшее на его груди, и ошеломленные глаза повалившегося на нее Дэвида.

Она не отступила. И впоследствии никогда не спрашивала себя, было ли для этого время. Острые концы ножниц беззвучно вошли в его живот.

Тяжесть его тела опрокинула ее на землю. Ной нагнулся к Оливии и помог ей встать. Его руки, до сих пор такие уверенные, начали дрожать.

– Ты в порядке? Все хорошо? – снова повторил он, поспешно ощупывая ее тело. – Он порезал тебя. – Пальцы Ноя нежно коснулись ее шеи. – О боже, Лив…

Оливия вцепилась в него, его голос вернул ей силу и самообладание.

– Я подумала, что он мог убить тебя. Увидела кровь и подумала… Нет! – Она отпрянула и обхватила лицо Ноя ладонями. – Папа!

Оливия сделала шаг в сторону и опустилась на колени рядом с отцом.

– Ох, нет, нет, нет. Не надо. Пожалуйста. Я так виновата. Папа, прости меня! – Она попыталась руками зажать его рану, чтобы остановить кровотечение.

– Не плачь, Ливи. – Сэм Тэннер поднял дрожащую руку и прикоснулся к лицу дочери. – Для меня это самый лучший выход. Мое время кончилось. Мне было нужно снова увидеть тебя. Это было последнее, что я должен был сделать. У тебя глаза матери. – Он слегка улыбнулся. – Впрочем, так было всегда. Я уступал ей во всем. И слишком часто разочаровывал ее.

– Не надо. Не надо. Пожалуйста… – Она прижалась лицом к его груди. – Ной, помоги мне.

– Будь я таким, каким должен был быть и каким она считала меня, Джулия была бы жива.

– Ничего не говори. Нужно остановить кровотечение. Нас скоро найдут. – Она торопливо складывала переданный Ноем кусок ткани. – И мы тут же отвезем тебя в больницу.

– Ты умная девочка. Тебе и карты в руки. – Глаза Сэма затягивались дымкой, но он успел посмотреть на Ноя. – Она умница, правда, Брэди?

– Правда. – Ной оторвал от рубашки еще один лоскут и прижал его к раненому боку Сэма. – Так что слушайте ее.

– Я бы предпочел умереть как герой. – Короткий смешок закончился приступом кашля. – От прежнего Сэма Тэннера уцелело достаточно, чтобы это доставило мне удовольствие. Этот сукин сын мертв?

– Мертвее не бывает.

– Слава богу. – Боль отступала. – Ливи… – Он сжал ее руку. – В ту ночь… я искал тебя не для того, чтобы причинить вред.

– Я знаю. Знаю. Не уходи от меня сейчас, когда ты наконец вернулся.

– Мне так жаль, Ливи. Я хотел, чтобы ты взглянула на меня раз, только один раз и поняла, кто я такой. Но перед самым концом я защищал тебя. Наверно, это награда. Компенсация за долгие годы, когда я этого не делал. – Зрение угасало. – Напиши книгу, Брэди. Расскажи правду.

– Можете не сомневаться.

– И позаботься о моей девочке. Ливи, любовь моя, поцелуй меня на ночь.

Глотая слезы, Оливия прижалась губами к его щеке. Когда пальцы отца, державшие ее руку, разжались, она испустила горестный стон, тихий и протяжный.

Дождь не прекращался. Оливия баюкала тело отца и плакала. Ной молча сидел рядом.

Оливия уснула, потому что Ной силой заставил ее выпить снотворное. Когда она проснулась, отупевшая от лекарств, горя и потрясения, стоял полдень.

Она услышала пение птиц, почувствовала, как к лицу прикоснулся солнечный луч, и увидела сидевшего рядом Ноя.

– Ты не спал.

Он уже держал ее за руку. И, казалось, не мог отпустить.

– Немножко успел.

– Я помню все случившееся, но так, словно оно обернуто в вату.

– Пока не будем об этом.

«Господи, какой он красивый, – подумала Оливия. – С измученными глазами, небритый, но такой родной…»

– Ты спас мне жизнь.

– И погасил часть долга. – Он наклонился и поцеловал ее. – Но не заставляй меня делать это снова.

– Согласна. Как твое плечо?

– Я мог бы сказать, что это пустяк, но к чему лгать? Болит зверски.

Она села, подняла рукав его футболки и прижалась губами к повязке.

– Спасибо. Может быть, поспишь еще немного?

– Нет. Мне нужно встать. – Она заглянула ему в глаза. – Встать и пройтись. Ной, пойдем гулять в лес.

Она оделась и протянула ему руку.

– Как мои родные?

– Еще спят. Твои дедушка и бабушка просидели с Джейми до самого рассвета.

Она кивнула и сделала шаг вперед.

– А твои?

– В соседней комнате.

– Мы будем нужны им. Всем. А они нам.

Они спустились по черному ходу и вышли через кухню.

– Твой отец… – начала Оливия. – Когда они нашли нас, он не знал, что делать. То ли гордиться тобой, то ли испугаться задним числом. – Она тяжело вздохнула. – Думаю, там было и то и другое.

– Он учил меня держать оружие и относиться к нему с уважением. Но надеялся, что мне никогда не придется им пользоваться.

– Ной, я не знаю, что и думать. Долгие годы я считала отца убийцей, причем самым страшным из всех. Когда я потеряла его, мне было четыре года, а теперь он вернулся. Вернулся так, что это все изменило. А я ничего не могу ему сказать.

– Он знал.

– Да. И это утешает. – Когда они вошли в рощу, Оливия стиснула его руку. – Я не убежала. Не бросила его. На этот раз я не бежала и не пряталась. Теперь я могу жить с этим. Потому что не убежала.

– Лив, перед смертью отца ты дала ему все, чего он хотел. Посмотрела на него и узнала. Он сказал мне, что не смел на это надеяться.

Она горестно кивнула.

– Я любила дядю всю свою жизнь. Ставила его на место отца, восхищалась и доверяла ему. Но он оказался совсем не таким, как я думала. И отец тоже. О боже, боже… Ной, что будет с тетей Джейми? Как она переживет это?

– У нее есть ты и родители. Она справится.

– Надеюсь, она останется здесь. Хотя бы на время. Чтобы прийти в себя.

– Думаю, она захочет услышать это от тебя. Она снова кивнула и слегка прижалась к Ною.

– Ты очень чуткий и знаешь, что хотят слышать другие. – Она негромко вздохнула. – Я боялась, что не смогу прийти сюда и почувствовать то же, что чувствовала прежде. Но оказалось, что могу. Тут так красиво. Столько жизни. И никаких чудовищ.

– Их больше не будет. Никогда.

– Я люблю это место. – Оно укрыло и защитило ее. И теперь у Оливии был выбор. Вернуться к прежней жизни или начать новую.

Она отпустила руку Ноя и повернулась к нему.

– Но есть и другое. Выше по берегу. Там стоят огромные старые деревья, а со скал открывается вид на океан. – Она сделала паузу и серьезно посмотрела ему в глаза. – Там мы могли бы построить дом.

Лицо Ноя выразило целую гамму чувств, уступивших место спокойной радости.

– На сколько спален?

– На пять, как договорились.

– О'кей. Камень или дерево?

– И то и другое. – Губы Оливии улыбались, глаза сияли. Ной кивнул и шагнул к ней.

– Когда?

– Как только ты предложишь мне руку и сердце, чего до сих пор так и не сделал.

– Я знал, что что-то забыл. – Когда Ной заключил ее в объятия, Оливия засмеялась. – Слишком долго ждал этих слов. – Он провел губами по ее губам, а затем крепко поцеловал. – Пожалуйста, больше не заставляй меня ждать. Выходи за меня замуж.

– Да. – Оливия обхватила ладонями его лицо. – Между лесом и цветами. И скоро. – Она улыбнулась Ною и прикоснулась губами к его щеке. – Я люблю тебя, Ной. И хочу начать с тобой новую жизнь. Сию минуту. Мы оба слишком долго ждали.

Примечания

1

Английские слова «whore» (шлюха) и «horse» (лошадь) созвучны

2

Ежегодный рок-фестиваль, проходящий в Великобритании

3

«Линия горизонта»

4

Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе

5

Игра слов «Fungus» по-английски означает и «грибы», и «плесень»

6

Буквально: быстрая еда

7

Больница для лечения алкоголичек и наркоманок

8

Вершина высотой 4477 метров в Альпах, на границе Швейцарии и Италии

9

Игра слов «Вирд» (weird) по-английски означает «судьба, рок»

Content

Нора Робертс
Ночные кошмары

Пролог

Оливия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Ной

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Лес

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Чудовище

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Примечания