Михаил РОГОЖИН

ИЗ РОССИИ ЗА СМЕРТЬЮ

САБЛИН

В туалете Саблину удалось прикурить только от третьей спички.

Наконец-то можно было отдышаться! Несколько минут назад он перестал быть «фигурой». Генерал усмехнулся: «Фигура-дура». Ни на банту, ни на португальский, поди, и не переведешь... Саблин пустил струйку дыма прямо в зеркало, подле которого курил. Зеркало затуманилось, и в тумане возник щеголеватый полковник.

— Здравия желаю!

Саблин кивнул в зеркало, но рядом уже торопливо защелкнулась кабинка.

Где-то в гулком генштабовском коридоре пробили часы.

Генерал машинально пересчитал московское время на ангольское.

М-да! По ангольскому-то он еще начальник, вызывающий в Луанде и страх, и уважение. А в эту же самую минуту по московскому — «фигура — дура», торопливо прикуривающая в казенном сортире вторую сигарету от первой. Ехать немедленно в ЦК? Но в военном отделе вопрос о его переводе наверняка проговорен. Да и кто там теперь решает?.. Хотя есть, есть! Советов! Удержался в перестроечной качке и продолжает курировать управление генштаба. Он-то должен понимать, что нельзя же в самом деле так вот, на скорую руку, перекрывать такую заслуженную военную судьбу, как у Саблина. Шутка ли, столько лет в строю. Неизвестно, как еще отреагируют в Анголе. Дела международные... Правда, ни для кого не секрет, что Советов и пальцем не шевельнет ради кого-нибудь, если не будет кровно заинтересован. А то, что его зятек с недавних пор преподает в военном училище в Уамбо, — зацепка невелика. Мало, ох, мало уделял он внимания юному майору. А ведь надо было и сегодняшний денек предвидеть!

Саблин вдруг рассердился: небожители цековские! Напристраивают детей по контингентам, и не уследишь, от кого какая информация поступает влиятельным родственничкам. Замусорили войска, а боевые задачи решать способны лишь единицы... Эх, какие кадры выбивают!

Рука Саблина прошлась по потускневшему от времени золотому шитью мундира. Конечно, надо бы заказать новый. Да ведь недосуг заделами-то, и все во имя, во имя...

Из кабины появился полковник. Он помял пальцами сигарету, небрежно спросил: «Разрешите?» И, не дожидаясь кивка генерала, щелкнул зажигалкой.

Пахнуло ментоловым дымком.

Павлин! — решил Саблин. Все они тут павлины. Только и думают, как бы заузить форменные брюки да похвастать друг перед другом неуставными ботиночками. И таким вот доверены судьбы армии...

Полковник же с любопытством поглядывал на генерала, молчаливо уставившегося в свое отражение в туалетном зеркале. Лицо желтовато-коричневого цвета выдавало явно ближневосточный загар, а вот о такой волнистой седоватой шевелюре лысеющий полковник мог только мечтать. Вдруг глаза генерала подернулись пугающей мутью. Полковник почтительно подтянулся, спросил:

— Вам нехорошо, товарищ генерал?

Саблин уставился на него отсутствующим взглядом, вдохнул прокуренный, с привкусом хлорки воздух и неожиданно даже для себя в сердцах выдохнул: «Засранцы!..»

Он понял: только в ЦК еще можно попытаться спасти свое положение.

Да и не так прост генерал Саблин, как полагают павлиноподобные кадровики. Перед встречей с Советовым он прикажет своему референту срочно связаться с военной миссией в Луанде и передать генералу Панову всего одну команду: «Поехали!» А уж Панов медлить не станет и отдаст приказ о начале операции, столь остроумно и, главное, предусмотрительно разработанной лично Саблиным. А перестройка здесь, в Москве, — скрипучие качели. Сегодня ты внизу, а завтра — еще поглядим...

Генерал кинул в угол недокуренную сигарету и стремительно вышел, даже не поглядев на щелкнувшего неуставными каблуками полковника.

ПАНОВ

Панов лежал в ванной и отхлебывал из банки ледяное пиво. Только что по стоящему тут же на тумбочке телефону он дозвонился до Москвы и переговорил с Советовым. Как и ожидалось, дела генерала Саблина складываются хреново. Что, в общем, и хорошо. Панова всегда раздражал этот самоуверенный служака, вбивший себе в голову только две вещи — воинский устав и Программу партии. И если раньше это качество было надежным гарантом от бесконечных проверок и инспекций, то на сегодняшний день многих, в том числе и генштабистов, стало раздражать. Панов быстро определял, когда и где начинает пахнуть жареным. Кроме того, хорошо усвоил не столько морское, сколько житейское правило: когда корабль неожиданно и резко меняет курс, надо покрепче упереться ногами в палубу и каждый новый горизонт воспринимать как нечто само собой разумеющееся.

Генерал выставил из воды крупную широкую ступню и, повертев ею, заметил, что пора подрезать ногти. Несмотря на большой живот, он любил это занятие. Впрочем, как и все, что касалось его дородного, холеного тела.

Массивность рук и ног радовала своей зримой здоровостью. Живот, плавно покачивающийся на воде, доставлял ощущение жизненного комфорта. Даже в бане, где, как гласит непродуманная поговорка, все равны, человек с таким представительным телом непременно займет достойное место!

Все тяготы воинской службы Панов уравновешивал комфортом. Особенно здесь, в Анголе, где можно жить либо очень хорошо, либо слишком плохо, но практически невозможно существовать нормально. Генерал вжился в местные условия со вкусом, не перенося сюда советских привычек, а культивируя новые — заимствуя их у высшей ангольской партийной элиты и у остатков португальских предпринимателей. В Забайкальском военном округе, где он долгое время служил, Панов, несмотря на большие возможности и рождаемые ими житейские радости, ощущал себя хоть и высокопоставленным, но подчиненным, а тут он хозяин. Все в его руках, как, положим, этот кондиционер.

Захочешь — подает морской воздух, не понравилось — переключил на запахи соснового бора. Первые лица в миссии меняются, а генерал Панов остается, потому что никто в этой серо-зеленой стране не сумеет разобраться в сложных политических процессах так, как он. Ибо в отличие от остальных советских людей ему удалось сменить сам стиль жизни, а это дается немногим, особенно когда тебе за пятьдесят.

Лежа в пятнистой мраморной ванне, Панов чувствовал себя более римским прокуратором, нежели советским генералом. Поэтому проводил в ней наиболее жаркие часы суток.

Луанду генерал не любил. Пыльный, зловонный город, обросший мусором и кишащий крысами, таил для Панова ежеминутные опасности, заразу и инфекции. Прожив много лет в районе роскошных вилл и особняков, он без провожатого не смог бы пройтись по Мутамбу и спуститься в Нижний город или отыскать район, где находится один из важнейших источников его благополучия — знаменитый ангольский рынок, на котором продает и покупает вся Луанда.

Но размышлять о рыночных делах, лежа в ванной, значит, отравлять себе лучшие минуты дня. И вообще, необходимо сконцентрироваться на операции, которая неизбежно начнется в скором времени. Панов ясно представляет, как мрачный и решительный Саблин, сидя в забрызганной грязью машине, тихо приказывает референту мчаться на телеграф и заказывать срочный разговор с Луандой... С удовлетворением, наполняющим человека, знающего если не все, то хотя бы то, что с минуты на минуту придет адъютант и передаст приказ из Москвы, Панов продолжал изящными маленькими ножницами подрезать податливые мокрые ногти.

В большом овальном зеркале над ванной отразилась розовая генеральская пятка, и Панов почему-то вспомнил, как недавно, воспользовавшись отсутствием жены, улетевшей навестить сестру в Болгарии, он вызвал из госпиталя медсестру Женьку якобы для антивирусной прививки. С этой Женькой роман у него был давно. Но обычно все происходило в кабинете заведующего отделением. А тут он взял и рискнул вызвать ее домой. При воспоминании о том, как она вошла прямо в ванную комнату, где он млел от желания, генерал опустил ногу, боясь поранить оттопыренный палец. Панов называл Женьку «киргизским мальчиком», хотя она была башкиркой. Для него это было едино. Панов делил женщин на «Европу», «Азию» и «Африку». С «Америкой», правда, побаловаться не довелось, о чем он иногда в шутку говорил друзьям-соратникам, как о некоем своем «государственном» упущении. А начиналось с «киргизским мальчиком» ну впрямь как в кино...

Но эти приятные воспоминания перебили быстро приближающиеся мелкие тяжелые шаги и властный стук в дверь. Жена! Панов вздрогнул, будто под водой пропустили ток. Во-первых, он ее, Светлану Романовну, терпеть не мог, во-вторых, побаивался, а в-третьих, как дальновидный человек, понимал, что кому-нибудь из них придется закрыть глаза другому. Причем Панов был уверен: это будут его глаза. У Светланы Романовны в отличие от него с возрастом развилось чрезвычайно болезненное внимание к своему здоровью, пожиравшее почти все генеральское жалованье.

Когда генерал представлял, как напыщенно и жеманно она будет стоять у его гроба, как скорбно будет выслушивать панихидные речи и в своем омерзительном черном платье с люрексом величественно принимать соболезнования этих сволочей — его товарищей, ему становилось нестерпимо грустно, и он начинал жалеть, что в Луанде на дорогах слишком мало машин, а Светлана Романовна так осторожна при переходе улиц... Генерал вздохнул и под настойчивый стук в дверь уже в который раз пришел к заключению: у других жены еще хуже, и ничего — живут.

Устав стучать, Светлана Романовна заговорила быстро, прерывисто и вроде бы даже взволнованно:

— Я ездила в миссию и встретила там того самого молодого человека, майора, ну понимаешь, о ком говорю, зятя Советова.

Панов не отзывался, а лишь слегка хлюпал водой, чтобы не подумала, что он умер.

Жена продолжала:

— Нельзя же так, посели его хотя бы в люкс, у него ужасный вид.

Наверное, малярия, а может, просто голодный.

Панов продолжал молчать.

— Подумай, как в случае чего перед Советовым отчитываться будешь!

Тебе что, уши пеной заложило?

Жена замолчала, но лишь для того, чтобы прислушаться к его плескам и перевести дыхание. Закончила сурово и властно:

— Сейчас же вылезай из ванны и займись парнем! Удаляющиеся шаги оповестили о конце разговора. Панов занялся своими ногтями. Откуда знать Светлане Романовне, что натворил этот мальчик? Другой на его месте уже отдыхал бы в кресле самолета, летящего в Москву. Ничего, пусть немного помается майор без генеральской опеки. Панов знает, как воспитывать этих сосунков.

НАЙДЕНОВ

Найденов действительно маялся. В Луанде он никого не знал. Поэтому несколько дней слонялся по миссии в ожидании приговора командования. Поселили его в общежитии для командированных офицеров.

Более отвратительного жилища и представить себе было невозможно.

Постельное белье пришлось выстирать самому, потому что чистой смены не нашлось.

Накомарник выдали дырявый. Сквозь это рванье могли спокойно пролезть не только комары, но любая тварь, которой здесь предостаточно. В комнате всю ночь шла пьянка. Пахло соленой рыбой и подгнившими овощами. Найденов лежал на спине, делал вид, что спит. На него никто не обращал внимания. Жар от нагретых за день стен мутил голову, и у Найденова никак не получалось обдумать свою идиотскую ситуацию.

Иногда он засыпал, и во сне возникала Ана. Найденов тут же просыпался и со страхом смотрел на дыру от выломанного кондиционера, будто именно из нее наваливались на него сновидения.

... Ана работала редактором программы на телевидении в Уамбо.

Найденова попросили помочь подправить забарахлившую аппаратуру. Провозился целый день, злясь на ангольцев, которые выполняли его приказания беспрекословно, но шиворот-навыворот. Найденов сносно говорил по-португальски, однако все чаще переходил на русский мат, который, как ни странно, его помощники понимали лучше и почтительно улыбались в ответ. Тут пришла она и принесла на подносе чашку кофе и кусок жареной курицы. Найденов так заработался, что сперва растерялся — откуда здесь иностранка? Оказалось, девушка португалка, дочь известного профессора Вентуры, преподающего в Луандском университете. Странно, но ангольцы тотчас испарились, словно работа была закончена. Найденов хоть и проголодался, но ел медленно, откровенно разглядывая девушку. Она что-то болтала про постоянные поломки на местном телевидении. А потом все пошло, как нечто, что не могло не пойти...

И вот теперь под вопросом его карьера, семейное положение и, чего греха таить, материальные выгоды от такой загранки. В семье Советова к Найденову лучше всех относился сам тесть — Михаил Алексеевич. Его устраивало, что новый зять офицер. Предыдущий муж Тамары был скульптор. Советов по-родственному выбил для него заказ на памятник Ленину. Но скульптор после долгих творческих мук круто залил и спился, оставив недолепленной голову вождя.

Интересно, донесли тестю об истории с Аной или еще не успели?

Найденов понимал, что из Луанды ему прямая дорога в Москву. Поэтому думай не думай, а от него уже ничего не зависит.

...Панов в разговоре с Советовым не сообщил о ЧП с майором Найденовым. К чему торопиться? Такая новость и завтра останется новостью. Чем больше на человека компромата тем вернее он служит. Проработать майора, как сукиного сына, по первое число и взять на короткий поводок. Когда Панову позвонили из Уамбо и замполит училища, задыхаясь от страха, доложил о случившемся — разоблаченной связи офицера-преподавателя с португалкой, генерал и сам малость струхнул. Но после недолгих размышлений прикинул выгоду от создавшегося положения. Не сегодня-завтра начнется операция, от успеха которой во многом зависит судьба и самого Панова. Операция рискованная, спланированная без согласования с центром. К ней-то майора и следует подключить. Пройдет удачно — советовский зять на награду потянет, а значит. Советов проследит, чтобы и Панов случайно из списка не выпал. А сорвется — лишний шум в Москве поднимать не будут. Как-никак зять самого Советова принимал участие в операции.

Панов мычал от блаженства, шлифуя пемзой подошву левой ноги...

РУБЦОВ

Подполковник изнывал от безделья и пил третьи сутки подряд. Жена попадалась на глаза изредка, чаще утром, и тут же исчезала, не давая ему шанса учинить скандал. Он слонялся из кухни в комнату, громко ругался: то отключали свет (беда для продуктов в холодильнике), то не было воды — и хождение в сортир превращалось в замысловатую манипуляцию с ведром, ковшами и банками. Трудно пить в подобных условиях. К тому же изнуряющая жара. Но подполковник не сдавался. Сегодня была его очередь отовариваться в кооперативе. А может, и не его. Точно не помнил. Но коль выпивка закончилась, сидеть в пропахшей перегаром квартире стало невыносимо. Хорошо, когда живешь в миссии. Все под боком.

Правда, глаза и уши из всех щелей. Подполковник не любил этого. Поэтому нашел себе квартиру подальше, за Марджиналом. Вокруг сплошняком местное население — твори, что душа пожелает, никто и не пикнет. А творил подполковник разное.

Выпив, становился буйным, начинал переворачивать мебель. Наутро, похмелившись, виновато доставал привезенные из Союза инструменты и начинал чинить. Посуду же клеить отказывался — мол, дурная примета, поэтому в хозяйстве были в основном жестяные банки из-под пива, арахиса и тушенки. Жену бил не часто, но подолгу. С передышками и взаимными оскорблениями. Вообще-то, если разобраться, довольно сложно было установить, кто в конечном счете оказывался побитым. Подполковник всю жизнь прослужил в десантных войсках и даже в самом невменяемом состоянии понимал, что одним ударом может убить ожесточенно сопротивляющуюся жену.

Поэтому бил шлепками, как ребенка. Нинка, наоборот, в драке выкладывалась полностью, словно хотела отомстить за все несостоявшиеся девичьи мечты. Обычно в ее руках оказывался какой-нибудь предмет, чаще всего мужнин тяжелый ботинок, которым она настойчиво стремилась попасть ему по голове. Иногда это удавалось, и подполковник с воплем «С ума сошла!» бежал в ванную промывать рану. Ссоры стихали сами собой. Решить они ничего не могли, и выводы никакие не напрашивались. На следующее утро жена как ни в чем не бывало готовила завтрак и рассказывала местные сплетни, а подполковник отмечал про себя: не дуется, значит, знает, за что схлопотала. На душе становилось легко и покойно, как после грамотного выполнения поставленной задачи. Сейчас жены дома не было.

Подполковник сидел на табурете и слушал записи Высоцкого. Не столько слушал, сколько пел вместе с ним, таким же хрипатым, надсадным и безнадежным голосом. И вспоминалась ему родная Рязань, заплеванный, исписанный матерщиной подъезд серой кирпичной пятиэтажки. Бурой краской выкрашенная дверь с криво прибитыми цифрами «34». Сейчас там живет теща — охраняет квартиру. А во дворе на лавочках, поставленных каре, мужики, приспособив бочку под стол, режутся в карты, отхлебывая из одного стакана мутный приторный портвейн. И тоже кто-нибудь из них затянет себе под нос Высоцкого таким же пропитым хрипом. И везде русский мужик один и тот же. Нет, конечно, есть полно народу, корчащего из себя невесть каких иностранцев. У них, видите ли, одно желание — жить как люди. А какие люди? Разве можно отдельно, в одиночку, жить как люди, когда все остальные живут как нелюди? Подполковник выходил в свой рязанский двор в голубой майке, старых офицерских брюках и тапочках со стоптанными задниками. Во дворе его уважали. И не за то, что понавез после Афгана барахла, не за новенькую «волгу», а за то, что мужик нормальный. С расспросами не приставали, а слушали с уважением. Подполковник любил выходить во двор... Здесь, в Луанде, идти некуда. А там двор. Мужики. Разговоры. Мучительный вопрос, где достать портвейн. В Африке подполковник отвык от портвейна. И вообще пить стал реже, только когда тоска наваливалась и хотелось выйти из сумерек в тот двор, вдохнуть наполненный знакомыми запахами воздух и прислушаться к корявому говору у бочки.

Рубцов потянулся к холодильнику. Там одиноко стояла бутылка. Джина в ней едва тянуло граммов на сто пятьдесят. Выпил одним глотком и лениво пошел одеваться. В отличие от большинства военнослужащих, перешедших на новую форму из легкой светло-зеленой ткани, подполковник упорно предпочитал старую — пятнистую, грубую и плотную. Но в городе положено находиться в цивильном.

Поэтому натянул мешковатые рабочие брюки цвета хаки и такую же рубашку. Жару он переносил легко и страдал только от пыли. Начинался кашель, слезились глаза и вспоминались афганские барханы, товарищи с рваными ранами, бурая кровь на белом песке и собственные, смешанные с липким потом слезы.

Прихватив пластиковый пакет, он открыл входную дверь и чуть не угодил в лужу. Тут же этажом ниже послышался визг, зашлепала по ступеням босоногая орда. В этот раз они напрудили уж очень большую и особо зловонную лужу.

«Воды в доме нет, а ссут не переставая», — возмутился Рубцов.

Обычно вытирать приходилось жене, но сегодня она куда-то слиняла.

Постояв в нерешительности, подполковник махнул рукой — черт с ней, с лужей, сама высохнет. И неожиданно легко, если учесть его внутреннее муторное состояние, перепрыгнул через детскую глупость. Прошло время, когда он злился и бегал по двору за этой голопузой сворой. Они победили. Но даже признание белым человеком своего поражения не вселило в их сердца великодушия. Мочиться под дверью продолжали все с той же интенсивностью. «Лучше бы ваши папы воевали так, как вы ссыте», — уже беззлобно корил их подполковник.

И вдруг небывалая удача. При выходе из подъезда на него буквально налетел один из этих чертенят. Уж теперь подполковник своего не упустит!

Правда, перепуганный чертенок был в юбке, что отсрочило предназначавшуюся ему оплеуху. Но ненадолго. Порыв ветра, несущий чертову пыль, задрал юбку и открыл мальчиковые принадлежности.

— Эх, Пико, Пико, — этим, где-то услышанным именем подполковник называл всех незнакомых ему ангольцев. — Вот вырастешь большим, узнаешь, зачем человеку нужна пиписка, и будет тебе мучительно стыдно за то, что писал под дверью соседа.

Рубцов погладил по курчавой головке мгновенно заревевшего от шлепка ребенка. Поддавшись ласке, мальчонка по-своему понял тарабарщину белого человека и решил, что вслед за прощением должен появиться подарок. Поэтому даже после того как был милостиво отпущен на свободу, пошел рядом, стремясь заглянуть в глаза совсем уже не страшному русскому. Подполковнику давно хотелось кого-нибудь поучить уму-разуму, поэтому попутчик оказался кстати.

— Давай, Пико, знакомиться. Меня зовут Иван. Иван Рубцов. Можно просто Рубцов. Иванов у нас пруд пруди, а Рубцов я один.

Мальчонка смотрел на него черными с желтоватым, отливом зрачками не мигая. Он не понимал, чего от него хочет русский и почему протягивает руку, в которой ничего нет.

— Эх, Пико, Пико... Человеческого языка не понимаешь. Чему вас в школе учат. Вырастешь большой, приедешь, случится, в Рязань. Встретишь деваху.

Знаешь, какие у нас бабы? Что грибы, что бабы — первый сорт, и под каждым кустом дожидаются. Уставишься на такую своими пуговицами, а сказать ни черта и не сможешь. А с русской бабой без разговоров вряд ли получится. Это у вас тут — банку тушенки дал и объяснять ничего не нужно.

Мальчонка совсем растерялся. Но вдруг схватил широкое запястье подполковника и потащил здорового болтуна за собой.

— Пико, мне в другую сторону.

Но разве объяснишь мальцу, что подполковник направляется отовариваться харчами и похмелиться? Как ни странно, Рубцов вынужденно изменил маршрут, и они оказались на рынке. К слову сказать, он терпеть не мог эти сборища людей. Когда подполковник видел торгующийся, орущий и хватающий муравейник, ему хотелось взять автомат, вскинуть его и дать очередь поверх голов, чтобы все залегли. Тогда и нужный товар можно спокойно выбрать. Но здесь не Афган, народ к строгому обращению не приучен.

— Ладно, пока что-нибудь тебе купим. У меня как раз миля завалялась.

Рубцов настолько привык к тому, что ангольские деньги совершенно не выражают стоимость товаров, что для легкости усвоил один принцип — плати тысячу кванзов, милю по-ихнему, и бери что нравится. Обычно шумные, ангольцы редко спорили с ним, даже когда были уверены, что миля — слишком дешево. Весь облик Рубцова олицетворял ту силу, перед которой лучше промолчать.

Рынок пестрел всеми возможными цветами: одежд, фруктов, импортных банок, бутылок. Тут же рядом с кусками розовой свинины пылились японские видеомагнитофоны, а серебристая, только что выловленная рыба в корзинах со льдом соседствовала с французской косметикой и арабским бельем. Среди этого конвульсивного изобилия самыми тихими и задумчивыми из торгующих были продавцы масок, поделок из дерева и черепашьих панцирей. Они поглядывали на покупателей с достоинством творцов.

Подполковник любил рассматривать маски. В них таилась неведомая ему тайна, скрывающаяся за бесстрастностью пустоглазых лиц. Маски будоражили в нем детские мечты о далеких невиданных странах, в которых обязательно происходят загадочные происшествия, опасные приключения и благородные подвиги.

Но стоило ему оторваться от их говорящего безмолвия и посмотреть вокруг — ощущение это тут же исчезало. И не было никаких заманчивых заморских стран, а была до скуки надоевшая Ангола, с самыми обычными, борющимися за кусок пожирнее людьми.

Мальчонка не желал долго задерживаться у никому не нужных безделушек и потащил Рубцова к ящику с сочными плодами гуавы. И тут подполковник обалдел. Неподалеку, всего в пяти-шести метрах от продавца гуавы, торговалась его жена. Разгоряченная победой над неуступчивой торговкой, она быстро бросала апельсины в прозрачный пакет, послушно подставленный стоящим рядом высоким мулатом с красивым, почти европейским лицом, пышными длинными волосами, своей чернотой подчеркивающими кофейную матовость кожи.

Рубцов забыл и про гуавы, и про мальчонку. Нинка, наторговавшись вволю, с гордым видом пошла дальше вдоль рядов. Высокий мулат расплатился и поспешил за ней. Догнал. Положил руку на ее плечо и прижал к себе. Нинка игриво отстранилась.

«Ну, это уже слишком!» Подполковник переступил через гуавы и хотел было в три прыжка догнать удаляющуюся парочку. Но тут же по-охотничьи подобрался, замер и пристроился за толстой негритянкой, несшей на голове газовый баллон. Медленно шел за ней, стремясь не упустить Нинку из виду, и прикидывал, в какой момент накрыть их обоих.

— Ух, наешься ты у меня апельсинчиков... — повторял он про себя.

Так они и шли, как вдруг мулат, поравнявшись с машиной, открыл дверцу и сел за руль. Нинка, звонко смеясь, пританцовывала на месте, прямо как местные проститутки, и ждала, пока он откроет дверцу. Ситуация усложнялась.

Теперь придется еще и машину раскурочить. Подполковник шарил взглядом под лотками в поисках какой-нибудь железяки. В этот момент толстуха, за которой он следовал, резко остановилась, увлеченная какой-то тряпкой. Рубцов столкнулся с ее массивной задницей и тут же ощутил тяжелый глухой удар, боль в левом ухе и уже совершенно бессознательно в последний момент поймал газовый баллон, чуть не упавший ему на ногу.

Негритянка развернулась всей своей мощной фигурой и заорала так, словно с ее головы свалилась хрустальная ваза. От ее крика подполковник аж присел вместе с баллоном. Не хватало только, чтобы в таком положении его увидела Нинка!

Но она не обернулась, а, сверкнув икрами, по-хозяйски уселась рядом с мулатом. Машина быстро тронулась. Рубцов едва успел заметить номера новенького желтого спортивного «форда».

СОВЕТОВ

— Будете ждать меня у ЦК сколько потребуется, — строго предупредил Саблин и без обычной стремительности вылез из машины. Референт понял, что начало операции по каким-то ведомым только начальнику причинам откладывается.

Саблин и сам не мог разобраться в мотивах своей нерешительности. В самом деле, не признается же он себе, что надеется без всяких оснований и, скорее, вопреки им услышать от Советова заверения о полной поддержке. И вот возьмет Михаил Алексеевич телефонную трубку и отматерит генштабовских кадровиков, а после этого еще и замминистра определенно укажет... Генеральские мечты. Но ведь именно мечты заставляют нас порой притормаживать настоящее ради скорейшего приближения желанного будущего.

Генерал Саблин любил сталинскую архитектуру. Ему нравились ее масштабность, основательность, достоинство и значительность зданий. Простота и торжественность просторных кабинетов с массивными кожаными креслами, огромными письменными столами, на зеленом сукне которых торжественно сверкали гранями хрустальные кубические чернильницы. Даже сами стены, обшитые дубом, вызывали в его душе трепет, схожий с тем, который охватывает верующего при входе в Божий храм. Но в новом высотном здании ЦК все было иначе. Мелковато. И кабинеты маленькие, и обшивка фальшивая, и дневной свет под потолком.

Советов с улыбкой поднялся из-за стола и первым протянул руку.

Саблин со значением пожал его крупную, но мягкую ладонь.

— Давненько, генерал, ты нас не баловал своим посещением, — добродушно тыкнул ему Советов, давая понять, что их встреча носит неофициальный, товарищеский характер. — Вы ведь от Москвы чуть оторветесь, так и черт вам не судья, и Господь не начальник.

Саблин не ожидал такой открытой и доброй улыбки на лице своего куратора. Неужто не знает, какие козни плетутся в генштабе против меня?

Прикидывается. Эх, Советов, ты, брат, сер, а я, брат, сед. Вслух же, как и полагается в цековских кабинетах, стал докладывать о состоянии дел в советской военной миссии.

— Погоди, генерал. То, что у тебя там полный ажур, не сомневаюсь.

Ни в одном контингенте такого порядка и дисциплины не наблюдается. Ты лучше про житье-бытье расскажи. Что вы там с генералом Двинским не поделили? Жалуется он на тебя. Ну да нынче все друг на друга жалуются. Он на тебя, а ты давай мне откровенно по-партийному свою точку зрения изложи.

Советов не только знал, что вопрос о переводе Саблина решен, но и непосредственно приложил к этому руку. При этом как всякий опытный аппаратчик он понимал, что Саблин так просто не сдастся. Будет обивать пороги кабинетов, требовать разбирательства, строчить жалобы, обличать всех причастных к решению его вопроса. Поэтому лучше всего изображать перед ним полное неведение.

У генерала же на душе столько накипело, что никаких особых расспросов не требовалось. Он готов рассказать все вплоть до мелочей, чтобы наконец стало ясно, что прав он, Саблин, а не Двинский. Тот, можно сказать, без году неделя в Анголе, а выводами сыплет, как с кафедры в академии. Поскольку Советов был первым и, по сути, единственным человеком, который захотел его выслушать, Саблин почувствовал к нему особый прилив благодарности.

Генерал набрал в легкие воздух, чтобы начать свой рассказ, и тут зазвонил телефон. Советов сделал знак рукой подождать, снял трубку и, получив задание, засуетился в поисках каких-то бумаг.

— Ты посиди, подожди, меня завсектором вызывает. Почитай пока «Правду». Вот свежая.

Сунув Саблину газету. Советов поспешно удалился. Генерал послушно углубился в чтение, но не мог сосредоточиться ни на одной строчке.

А вдруг Советов действительно не в курсе его вопроса? С этой чертовой перестройкой-перетряской ЦК вообще могут не информировать. Тогда определенно есть шанс. Только нужно настроить Советова, чтобы в нем амбиция взыграла. Ведь он, Саблин, страдает потому, что всегда проводит линию партии и является проверенным борцом за социальную справедливость во всем мире. А генерал Двинский, хоть и политработник, но явно одурачен этими сраными «демократами». Так кого же должны поддерживать в этих стенах? Советов стремительно вошел в кабинет.

— И на чем мы остановились? — озабоченно спросил он и сам же ответил:

— Ах, да, значит, с Двинским не сработались... Жаль. Он мужик толковый. За его плечами Афганистан. Бойцов раненых на руках выносил. Авторитет у него большой.

Саблин почувствовал, что начинают гореть уши. Сейчас наверняка покраснеют и выдадут его негодование. Поэтому решил резать напрямик.

— Боевой-то он боевой, да партийную принципиальность, видать, в Афганистане забыл, когда в суматохе чемоданы собирал. Генерал, проигравший войну, уже не способен поддерживать в войсках высокий боевой дух. Это я называю «афганским синдромом». Не буду касаться политики, но военные испокон веков делятся на победителей и побежденных. Ему в Афганистане дали пинком под зад, так теперь свое неумение обеспечить победу он прикрывает «общечеловеческими ценностями». Для меня Ангола была и остается плацдармом социализма в Африке. А для него там редкая возможность заработать дешевую популярность у этих сра..., виноват, демократов. Поэтому везде и кричит о необходимости сворачивать наше присутствие в братской народной республике.

— Иван Гаврилович, дорогой, перегибаешь палку, — мягко возразил Советов. — Вопрос сложный. Неоднозначный. Учти, прорабатывается на самом верху.

— Значит, отдадим завоевания социализма на откуп классовым врагам?

— запальчиво спросил генерал.

Даже если бы Советову было точно известно мнение руководства, он бы все равно Саблину ничего не сказал. Но вся загвоздка таилась в том, что никакого определенного решения в секретариате ЦК до сих пор не выработали.

Пока, во всяком случае. Сидели бы эти генералы тихо в своей Анголе, тут и без них черт ногу сломит. Так нет, тоже, понимаешь, развернули перестроечную дискуссию. Ох, генералы, генералы, вечно лезут не в свое дело. Придет время, скажут — отзывать специалистов или не отзывать. Так, сидя с сосредоточенным видом, рассуждал про себя Советов.

Саблин решил, что молчание собеседника можно расценивать как скрываемое сочувствие, поэтому пошел на открытый выпад.

— Не знаю, кто дает приказы Двинскому, но мне лично никаких указаний по свертыванию присутствия в стране не поступало. Извините, это все, скажу откровенно, генштабовские интриги.

Советов обрадовался. Появилась возможность для обходного маневра, чтобы уйти от грубо поставленного генералом вопроса.

— Так что в генштабе? — спросил он участливо.

— Вы не в курсе? — искренне удивился Саблин.

— Ты о чем?

— Меня решили в угоду Двинскому и компании отозвать в Союз!

Советов развел руками.

— Иван Гаврилович, дорогой, первый раз слышу. — И на его лице обозначилась крайняя озабоченность. Это он делал профессионально. Взгляд устремлял поверх головы посетителя, нижняя губа при этом внахлест закрывала верхнюю. Помолчав, Советов мягко улыбнулся:

— Что же вы нас в известность не поставили?

— Как только узнал, сразу сюда, — отрапортовал Саблин.

— Куда раньше смотрели? О чем думали? — вдруг набросился на него Советов. — Уж кому, как не вам знать, что мы можем упредить, но не отменить приказ вашего ведомства. Поражаюсь подобной беспечности.

— Я же сижу в Анголе, откуда мне знать? — по-школьному начал оправдываться генерал.

— Получается, я за вас обязан знать? Привыкли, что в ЦК думают за всех. Нет, дорогие товарищи, пора с этой практикой кончать.

Генерал хотел продолжить объяснения, но по селектору Советова опять вызвали к начальству. Прихватив какие-то бумаги и досадливо махнув рукой, он вышел.

Саблин окончательно разнервничался. И еще, дурак старый, сомневался, стоит ли идти к Советову. Нет, пока в ЦК работают такие принципиальные кадры, все будет в порядке.

ТАМАРА

Найденов вышел из столовой с неприятным чувством тяжести в желудке. То ли от жирной свинины, то ли от гнусного настроения. До сих пор его никуда не вызывают, не заставляют писать объяснительные. Да и что писать? Ну, познакомился с иностранной гражданкой, ну, встречался, ну, бывал у нее дома.

Для себя майор решил: будет утверждать, что брал у нее уроки португальского языка. Официально военными властями это трактуется как связь с иностранной подданной. Чуть ли не приравнивается к разглашению государственной тайны. Такую формулировку и тестю сообщат...

Реакцию Советова майор вычислить не мог. Если тот расскажет дочери, значит, конец семейной жизни. Тамара не простит. Она собственница. С детства привыкла, чтобы все окружающие ей служили. Поэтому и замуж за Найденова вышла, почувствовав, что он не сможет противостоять и до конца дней будет исполнять ее желания. Он не сопротивлялся. Трудности супружества нес терпеливо, как тяготы воинской службы. Слишком велика была разница потенциалов. Благодаря женитьбе он получил не просто дотоле не доступные ему блага, а совершенно новый статус в жизни. Стал майором, перед которым заискивали полковники и водили дружбу генеральские отпрыски. Дальнейшая его карьера представлялась безоблачной. Для начала Ирак и Ангола — лучший способ обеспечить семью на ближайший десяток лет. Потом учеба в академии и спокойная должность в генштабе.

Из всех способов получить генеральские лампасы — кабинетный самый надежный.

И вот тебе, пожалуйста, увлекся, забылся и получил перспективу навсегда остаться безвестным майором где-нибудь за Уралом.

В военное училище Найденов шел по трезвому расчету. С детства на него давил полуголодный, неустроенный быт в мерзкой коммуналке, где соседи каждый вечер объединялись на кухне для совместной попойки. Его отец иногда и спал там, уронив голову на чужой. стол. Мать в это время крутила роман с соседом дядей Гришей, и будущий майор, сжавшись под тяжелым ватным одеялом, боясь темноты комнаты, прислушивался к резкому отрывистому маминому смеху, раздававшемуся за стенкой. Он любил мать днем и ненавидел ночью. Потом, когда вырос и в его жизни стали возникать женщины, Найденов так и не смог побороть в себе отвращение к ночи. Она ассоциировалась с грязью, страхом, ложью и бесстыдством. Майор ощущал неловкость, отчужденность, раздражение, возникающие и мешающие близости с женщинами ночью.

Тамара, появившись в их компании, сразу уставилась на майора властным оценивающим взглядом. Ему было неловко. Тем более, что ее к ним в общежитие привел какой-то уже пьяный полковник. В конце пирушки Найденов и Тамара оказались на одной кровати. Где-то неподалеку в темноте храпел полковник. Тамара была крепко выпившей. Найденов почувствовал накатывающуюся на него слабость и вздрогнул от прикосновения женской руки, шарившей по его животу. Но вдруг рука прекратила поиски, и он услышал легкое посапывание.

Тамара уснула, и Найденов был ей благодарен за это.

Утром, уютно потягиваясь, Тамара промурлыкала: «Мне нравится с тобой просыпаться». И вопрос был решен. Плохо соображавшего с похмелья полковника тотчас отправили за шампанским. С удивлением наблюдая за разгулом праздника, возникшего в его серой жизни, Найденов на разные лады повторял бабкину поговорку: «Жениться не напасть — как бы женатым не пропасть». Тогда не пропал. В приличной семье оказался..А теперь?

Устав от мыслей, сверлящих череп бормашиной, Найденов не спеша отправился к открытой площадке, с которой на все стороны света в золотистой дымке был виден океан. Полный штиль делал его ласковым и безмятежным. Майор невольно позавидовал этому разнеженному спокойствию. Всматриваясь в океан, Найденов как бы стремился впитать его мудрость, величие и свободу. Океан лежал, раскинувшись, подобно Гулливеру, безучастному к пискливым, едва различимым лилипутам, одному из которых сейчас казалось, что рушится его большая лилипутская жизнь. Но что такое жизнь лилипута в сравнении с одним легким вздохом океана — Гулливера? Стоит майор и завидует океану. Потому что жизнь — всего лишь цепь случайностей, а стихия — цепь неизбежностей. И в том, что произошло с Аной, тоже виновата стихия.

Безмятежность в любви оказалась по-океански обманчивой. Стоило поменяться ветрам, и пучина готова поглотить одинокого пловца. Раньше любовь для майора была понятием книжным, лишь сейчас, глядя на золотистый океан, он по-новому воспринял то чувство, которое возникло в нем при встрече с Аной.

AHA

Ана привела Найденова к себе домой. Он и не предполагал, что в Уамбо существует подобный оазис. Квартира состояла из одной комнаты и кухни, между которыми была раздвижная перегородка, напоминающая бамбуковую изгородь.

Ана, бросив сумку на широкую мраморную скамью, где и так валялось огромное количество сумок самых разных размеров, по-свойски обратилась к Найденову:

«Включи музыку, я быстро переоденусь». И скрылась в ванной.

Оставшись один, майор с удивлением и осторожностью принялся рассматривать комнату. Ее пространство, благодаря белым стенам и низкой мебели, казалось необъятным. По сути, из мебели была лишь круглая тахта в центре и несколько столиков с большими лампами в виде восточных ваз под белыми шелковыми абажурами У стен. В одном из углов стоял большой барабан, сделанный из разных пород деревьев и украшенный кисточками от бычьих хвостов. Вдоль стен шли низкие белые стеллажи, книги на которых перемежались с различными диковинными вещами из быта неизвестных Найденову африканских племен. На одной из верхних полок, гордо расправив паруса, возвышался макет португальской каравеллы. На фоне белых стен пронзительной зеленью и свежестью восторгали глаз цветы, переплетения лиан, кроны низкорослых, но пышных пальм. Под жужжание кондиционера комната одаривала той желанной прохладой, о которой мечтает каждый житель пыльного, испепеленного солнцем Уамбо. Пол, выложенный плиткой с полустертым, очевидно когда-то красным, орнаментом, не оставлял сомнений, что ступаешь не по подделке, а по самой настоящей старине. Но на чем бы ни задерживался взгляд вошедшего, он неизбежно устремлялся к большому гобелену, выцветшему от времени.

Среди его серовато-желтых затертостей отчетливо различима была лишь фигура рыцаря, показывавшего рукой с мечом на нечто бурое, по очертаниям напоминающее крепость. В другой, чуть отведенной в сторону руке рыцарь держал розу, единственно не потерявшую свой белый матовый цвет и томную прелесть чуть распустившихся лепестков. Увлеченный созерцанием гобелена, Найденов не услышал, как, мягко ступая босиком по прохладному полу, к нему подошла Ана.

— Это старый гобелен семнадцатого века. Здесь невозможно отреставрировать. Нужно вести в Европу. В Лиссабоне есть хорошие мастера. Уже несколько лет собираюсь, да никак не получается.

— А кто этот рыцарь? — из вежливости поинтересовался Найденов.

— Как? Вы не узнали? Это же принц Генри, Дон Энрике Навигатор.

— А... — протянул майор, совершенно не представляя, как ему реагировать на коронованную особу. — И куда он показывает?

— Матерь Божья! Это понятно любому школьнику. Принц Генри совсем еще молодым человеком отличился геройством и храбростью при штурме Сеуты.

Господь даровал ему эту победу, чтобы принц служил святому кресту и обращал в христианство дикие африканские народы.

— Так он завоеватель? — наконец понял Найденов. Ана вспыхнула.

— Благодаря ему началось то, что теперь называют эпохой великих географических открытий.

— А я думал, все началось с Колумба, — засмеялся Найденов, давая понять, что его мало интересуют исторические подробности.

Он повернулся к Ане, и смех его мгновенно оборвался. Девушка стояла босиком на антикварных плитках. На ней была белая, почти прозрачная рубашка, слегка прикрывающая бедра. Маленькие круглые груди беззастенчиво торчали крупными сосками. Вся ее хрупкая фигура казалась под просторной материей выточенной из какого-то благородного дерева. Нагота ее воспринималась настолько естественно, что майор завороженно продолжал рассматривать ее плоский с мягкой вогнутостью живот и маленький белый треугольник, непонятно каким образом зацепившийся за бедра.

— А самое главное в этом гобелене то, что он является пророческим, — не обращая внимания на блуждающий обалдевший взгляд майора, продолжала Ана. — Видишь в его руке розу? Это знак чистоты веры, которую он несет африканцам.

Цветок поистине божественный. Три века прошло, а он не потускнел.

— Красивая роза, — выдавил из себя Найденов, не в силах оторваться от созерцания девушки.

— При чем тут красивая? Пророческая! Ведь через двадцать лет щитоносец принца, Ианиш, обогнул мыс Бохадор возле Северного тропика и убедился, что африканская земля по ту сторону мыса не выжжена солнцем дотла, как считали капитаны, а значит, есть путь для дальнейшего проникновения веры в сердца человеческие. Из этого плавания в подтверждение своей правоты он привез принцу розы Святой Марии. Это такие минералы, которые от векового выветривания превращаются в окаменелые лепестки роз.

Найденов почувствовал неловкость своего положения, отошел от гобелена и, стремясь держаться непринужденно, взял в руки массивную расписную вазу и чуть было не уронил, потому что она оказалась слишком легкой для затраченных усилий. Ана по-детски звонко рассмеялась.

— Это же колебас! Он сделан из сушеной тыквы. Держи нежно, а то надавишь, и рассыплется от древности.

На светло-сером фоне сосуда были изображены распластанные крокодилы, какие-то рогатые животные и скачущие на лошадях люди.

— Сколько же у тебя интересного, — уважительно оценил майор и осторожно поставил вазу на место.

— Раньше в Анголе были замечательные музейные редкости. Потом их стащили в крепость. Сейчас там музей ФАПЛА. Знаешь?

— Нет. Мне в Луанде было не до музеев.

— И не ходи. Оттуда уже все растащили...

— Кто?

— Иностранные друзья новой власти. Всю историю на сувениры извели, — вдруг посерьезнев, с вызовом сказала Ана.

Найденов боялся смотреть в ее сторону. И не потому, что был замешан в вывозе ценностей, а уж слишком его волновала едва прикрытая нагота девушки.

— Ладно, не будем об этом, а то еще обидишься. Садись, сейчас сделаю кофе.

Стоило Ане пройти мимо него и присесть возле магнитофона, как Найденов впился в нее взглядом, оценивая грациозность и легкость каждого ее движения.

Послышались тяжелые грудные звуки народной мелодии. Ана резко поднялась, полы рубашки кокетливо порхнули перед восхищенным взглядом майора.

Независимой стремительной походкой девушка направилась в кухню. Оказалось, что сзади белый треугольник был также мал, отчего ее тонкие с едва намеченными икрами ноги начинали свою восхитительную длину прямо от острых лопаток, четко обозначенных на спине.

Найденов почувствовал легкую дрожь и поспешно сел на тахту. «Что же дальше? Неужели она готова? Так сразу? И во сне такие радости не снились».

Он закинул ногу на ногу, чтобы хоть как-то обуздать зреющее желание.

Если разобраться, на телестудии его больше поразило то, что перед ним незнакомая юная белая женщина, а совсем не ее лицо и тем более фигура.

Через какое-то время тщательно пережевывая холодную курицу, он даже отметил несколько великоватый для небольшого лица нос и слишком выдающийся заостренный подбородок. К тому же Ана казалась не столь стройной, скорее худой и угловатой, хотя тогда на ней были широкие белые шорты и желтая рубашка с множеством карманов. Но почему же сейчас он не может оторвать от нее глаз и готов биться об заклад, что перед ним потрясающая красавица? В Уамбо полно негритянок с удивительно пропорциональными, пластичными и сексуально подчеркнутыми фигурами, но они ни разу не рождали в его душе подобного озноба.

Вообще Найденов довольно спокойно относился как к присутствию женщин, так и к их отсутствию. Монотонность семейных отношений и эгоизм Тамары в постели притупили в нем сексуальные желания из-за постоянного предчувствия тяжелой и неблагодарной работы. И вдруг он почувствовал впервые, что задыхается от желания.

РУБЦОВ

Усилием воли Найденов прервал воспоминания и с надеждой взглянул на все также неподвижно золотящийся океан. Раньше, когда он слышал выражение «океан любви», то относил это к какой-нибудь поэзии. Теперь же понял, что любовь и впрямь измеряется океанами, и что толку ему, простому смертному, упавшему с борта стального крейсера в океанскую пучину, пытаться спастись вплавь. Лучше уйти с этой площадки!

Но оказалось, что майор на площадке не одинок. Рядом стоял и молчаливо всматривался в подернутую маревом даль крепкий суровый мужчина в мятой хэбэшной робе. Своей угрюмой значительностью он явно не вписывался в видения, посетившие Найденова. Но никакого удивления по поводу столь неожиданного и бесшумного появления не возникло. Просто Найденов решил уйти, чтобы не мешать человеку, пребывающему в глубокой задумчивости.

В этот момент Рубцов тихо, отчетливо произнес: «Выпить нужно».

Найденов не понял. Посмотрел с опаской на океан. Заметив его замешательство, подполковник, не отрывая взгляда от золотистой глади, уточнил:

— Нет, столько не выпью. Пару пузырей, больше не беру. Да и то с тоником. Ты, майор, откуда здесь взялся?

— Из Уамбо. К Панову вызвали, — вяло ответил Найденов, вспомнив, что в любой момент его судьба может быть перечеркнута.

— К Панову? — оживился незнакомец, — Известно, зачем?

— Не сообщили.

— Тогда все в порядке. Кто по специальности? Связист?

— Так точно.

— Значит, в мою группу. Это меняет дело. У тебя баксы есть?

Найденов смотрел на повеселевшего неизвестно от какой радости мужика и не понимал, о чем тот ведет речь. Какая группа? Какие баксы? Его за аморалку в Москву...

— Нет. Кажется, я тут по другому вопросу. По личному. Рубцов хмыкнул:

— К Панову по личному не вызывают. Слишком ты для него букашка. К Проценко могут, он по политчасти у генерала Двинского. К тому на клизму запросто отправят. Знаю. Он любит личные дела. А к Панову и не надейся, не вызовут.

— А меня вот вызвали, — Найденова начинала раздражать дурацкая воинская примитивность, свойственная некоторым офицерам, думающим, что в армии все делается по уставу и по их глупости. Пойди, объясни такому, что есть особые отношения, когда и не каждый генерал посмеет приказать майору.

— Какой-то ты перепуганный. Вы там, в училище, что на гражданке — совсем от армии отвыкаете. Какая у тебя фамилия?

Найденов пожалел, что не ушел с площадки раньше, чем этот питекантроп.

— Майор Найденов.

— Ну, точно! В мое распоряжение, — для верности подполковник достал новенький красный блокнот. Открыл его на первой странице и протянул Найденову:

— Читай.

Майор не поверил своим глазам. Среди нескольких фамилий, написанных корявым почерком, он отчетливо различил свою. В голове промелькнула мысль: не устаревший ли список?

— И приказ обо мне подписан?

— В этом деле приказы ни к чему. Но не беспокойся. Выполняй мои приказы, и родина тебя не забудет — понятно?

— Так точно, товарищ...

— Подполковник.

Найденов не мог прийти в себя. Голова отказывалась соображать.

Была наполнена каким-то безудержным веселым звоном. Хотелось что-то делать, хотя бы махать руками, или трясти крепкую руку подполковника, или кричать в океан какие-то глупости. Его оставляют в Анголе! Спасен!

— Так у тебя баксы есть? — спокойно повторил свой вопрос подполковник.

— Долларов тридцать.

— Годится. У меня, учти, сегодня настроение хреновое. С каждым бывает. Причина на то есть. Но тебя не касается. Так что пойдешь со мной.

— Слушаюсь, товарищ подполковник.

— Рубцов я. Иван Рубцов. Можно просто Рубцов. А ты (подполковник заглянул в блокнот)... Игорь. Ну что ж, Игорь Леонидович, пошли на первое боевое задание.

ОЛИВЕЙРА

Приказ о начале операции из Москвы все не поступал. А по времени уж пора бы. Панов привычно спасался от жары в прохладной ванне, драя пемзой пятки, когда в дверь постучали условленным стуком. Панов довольно поморщился:

«Неужто свершилось?»

— Входи! — небрежно крикнул он.

Вошел адъютант Емельянов, единственный, кто имел право отрывать генерала от традиционного отдыха и уединенных размышлений.

— Товарищ генерал, звонка из Москвы еще не было.

— Какого ж черта, — проворчал Панов.

— Вас на веранде дожидается Жоао Оливейра из Квито-Кванавали.

Адъютант Емельянов обладал бесценным качеством, которое позволяло ему много лет быть при генеральской кормушке. Будучи посвященным во все дела Панова, многие из которых выходили далеко за рамки служебных обязанностей, а также и в те, что относятся к интимным отношениям с дамским «контингентом», он всегда вел себя подчеркнуто бесстрастно и официально, словно вся получаемая им информация, не задерживаясь в голове, уходила в небытие.

— Нечего ему здесь толкаться... Какие у меня с ним могут быть вопросы? Какая-нибудь просьба? Пусть едет в миссию.

Панов не любил, когда кто-нибудь из партнеров по его довольно многообразному бизнесу выходил прямо на него. Здесь, в Луанде, и рядовой, и генерал — все на виду, за каждым кто-нибудь да следит. Одни по обязанности, другие из зависти. И еще не известно, кого следует бояться больше. Генерал должен быть чист и неприступен. Ни одно пятнышко не должно попасть на мундир.

Губит, как правило, небрежность в мелочах. Приход сюда Оливейры как раз из ряда таких мелочей. Но с другой стороны, этот мулат, несмотря на молодость, обладал поистине обезьяньей ловкостью и реакцией и никогда не допускал рискованных ситуаций. Он ел свой банан, крутя головой на все четыре стороны.

— Что ж, просто взял и пришел? — с раздражением спросил Панов, откладывая пемзу в сторону.

По этому жесту Емельянов понял, что прием гостя состоится. Но с тем же бесстрастным видом сообщил, что Оливейра уже был в миссии и Проценко посоветовал ему обратиться к Панову, так как генерал Саблин в Москве.

— Ах, он искал Саблина?! Тогда другое дело. Молодец. Зови, — генерал шумно вылез из ванны, набросил белый махровый халат и грузно уселся в небольшое плетеное кресло, вытирая ступни о красный пушистый коврик.

Оливейра не заставил себя долго ждать и почтительно проследовал в ванную вслед за Емельяновым.

— Извини, дружочек, что принимаю тут. Давление поднялось, одно спасение — вода. — Потом обратился к Емельянову. — Переведи-ка подружелюбнее, да предложи пиво, если он не торопится.

Емельянов монотонно (и без всякого дружеского участия) перевел приветствие генерала.

— Не откажусь от вашего угощения, генерал, — почтительно произнес Оливейра.

— А... так он надолго. Тогда тащи водку, икру и чего-нибудь еще. У него дела или поболтать пришел?

— По делу, — успокоил Емельянов и удалился. Генерал знал целый набор португальских слов и выражений, но его язык делался деревянным, как только он пытался выговаривать даже самые простые слова. Понимая несоответствие такого общения своему чину и не желая выглядеть недоучившимся курсантом, он предпочитал говорить по-русски, мягко жестикулируя правой рукой.

Панов говорил о давнем рас положении к господину Оливейре, который, несмотря на молодость, уже стал одним из ведущих предпринимателей новой Анголы, и что такие люди нужны в любом обществе. При этом генерал, улыбаясь, прикидывал, с чем может быть связан визит.

Уже почти год между ними не было никакой связи. Последняя операция, проводимая ими, чуть не закончилась скандалом. И виноват в этом был вновь прибывший в миссию генерал Двинский. Панов, как человек осторожный, сразу же лег на дно и решил более ничего не предпринимать. Тем более, что и операция-то была довольно мелкая. В кооператив, который обслуживает военнослужащих, пришла партия японских видеомагнитофонов. Но Панов распорядился, чтобы в продажу они не поступали, так как у кооператива есть задолженность по точно такой же аппаратуре перед госкомитетом по экономическим связям. По договоренности эти видеомагнитофоны вместо торгпредства при посредничестве Оливейры попали на ангольский рынок, где и были реализованы.

Операция мелкая и совершалась как-то впопыхах, поэтому среди офицерских жен пошел шумок, что в миссии процветает спекуляция. Предотвратить сплетни удалось волевым нажимом на заискивающих перед генералом офицеров, понимающих, что могут быть отправлены в Москву раньше, чем генерал Панов. А перед Двинским пришлось долго и искусно изворачиваться, объясняя неувязку спецификой нерегулярных поставок совместной советско-испанской торговой фирмы.

Если и сейчас Оливейра предложит нечто подобное, генерал прикажет гнать его взашей.

ЕМЕЛЬЯНОВ

В дверях появился Емельянов, толкая перед собой столик из матового оргстекла с золотыми колесиками, на котором был сервирован легкий ленч. Налил водку в хрустальные рюмки и жестом предложил закусить бутербродами с густо намазанной черной икрой. Подняв рюмку, Оливейра не пожалел красивых слов, чтобы передать почтение, с которым все деловые люди Анголы относятся к деятельности генерала Панова. «Пусть господин Панов будет в хорошем здравии, что даст ему возможность еще долго поддерживать преобразования на ангольской земле».

Емельянов перевел:

— Он пьет за вас.

Генерал кивнул головой и пригубил запотевшую рюмку. Оливейра выпил по-русски, одним глотком, и с удовольствием принялся за бутерброд.

Панов выдержал паузу и попросил Емельянова сказать гостю, что ванная комната единственное место в доме, где, он уверен, не стоят подслушивающие устройства. Поэтому Оливейра может говорить совершенно свободно.

Оливейра отложил бутерброд и с улыбкой принялся вспоминать о тех радостных моментах, когда они смогли оказать друг другу несколько незабываемых услуг. Поэтому, заключил он, общение с генералом Пановым — всегда серьезное и приятное занятие.

Панов смотрел не на Оливейру, а на переводящего Емельянова и ему же ответил:

— Передай этому прохвосту, что времени у меня крайне мало, поэтому обойдемся без сиропа. Некогда мне с ним бутерброды жевать.

Емельянов спокойно перевел гостю, что генерал, в свою очередь, рад, что его ценят и любят в Анголе, и поэтому всегда открыт для дружеской взаимопомощи и поддержки любых благих начинаний. Зная господина Оливейру как делового и энергичного человека и доверяя ему лично, генерал предлагает сразу обозначить проблему, которая заставила гостя в столь жаркий день наносить визит.

Панов поморщился.

— К чему такие длинные речи? Опять дипломатничанием занимаешься?

— Сейчас он все выложит, — со знанием дела уведомил Емельянов. Уж кому, как не Емельянову знать, как нужно разговаривать с этим народом. Пусть Панов искренне считает, что проводит переговоры, договаривается о сделках. На самом деле лишь благодаря изворотливости и умению Емельянова подать и обставить генеральское мнение, проворачиваются дела. Поэтому референт давно подменил роль переводчика ролью интерпретатора, да так искусно, что генерал, сам того не подозревая, привык к тому, что ему оставалось в основном кивать головой в знак согласия. Ангольская сторона раскусила маневры референта и относилась к нему с осторожностью и почтением. Знали: главное — это убедить Емельянова, а генералу он и сам объяснит.

Поэтому Оливейра продолжал как ни в чем не бывало рассказывать дальше о трудностях, постоянно возникающих на его алмазных приисках. Никто не хочет работать. Власти считают, раз у него частное предприятие, значит, можно притеснять как угодно. Душат налогами, не страхуют его рабочих. Вот, к примеру, недавно обратился к военным в Менонге, чтобы выделили ему бойцов для тяжелых физических работ. Деньги готов платить любые. Раньше ему не отказывали, а на этот раз ни одного человека не дали. Говорят, приказ из Луанды: быть в полной боевой готовности. Вот и работай дальше. Людей не дают...

— Неужели снова к войне дело идет? — невинно поинтересовался Оливейра. — Давно ведь на Южном фронте никаких действий не предпринималось. А солдат не дают. На рудниках некому породу вывозить.

Емельянов слушал, не перебивая и не переводя. Панов смотрел на него и поигрывал банкой с остатками пива, звонко хлюпающими внутри. Наконец Оливейра замолчал. А Емельянов подчеркнуто скупо изложил: он знает о боевой готовности в штабе Южного фронта. Все уверены, что планируется какая-то военная операция. Вынюхивает, грозят ли его приискам в этом районе неприятности.

— Вот хреновы дети! Ничего себе секретность! — вспылил генерал. — Каждый мудак уже в курсе! И из-за этого он пришел ко мне?

Оливейра с удивлением наблюдал за реакцией генерала. Он никак не ожидал, что отказ дать ему для работы ангольских бойцов вызовет у генерала такой активный протест. На его вопросительный взгляд Емельянов ответил кратко:

— Генерал ничего не знает о военных приготовлениях в Менонге и помочь ничем не может.

— Я о военных приготовлениях тоже ничего не знаю, — соврал мулат.

— Просто давно не стреляли.

— Если у вас больше просьб нет, генерал просит дать ему возможность отдохнуть. Слишком высокое давление не позволяет ему уделить больше времени даже такому приятному гостю, как вы.

— Гони его в шею, — продолжал сердиться Панов.

Не обращая внимания на генеральскую суровость, Оливейра продолжал жаловаться Емельянову:

— Плохие времена наступили, солдат не дают, никто ничем не занимается, военная техника ржавеет. Кому такой нищий мир нужен? К чему он ведет? К торговле тухлыми помидорами?

— Товарищ генерал, что-то он недоговаривает. Крутится на одном месте, вынюхивает, словно лиса.

— А ты поконкретней, поконкретней.

— Господин Оливейра, мы люди военные, тем более — представители великой державы и в ваши внутренние проблемы не вмешиваемся.

Емельянов понимал, что разговор только начинается.

Оливейра вкрадчиво продолжал:

— Согласен. Война закончится, совсем другая жизнь начнется. А зачем нам другая жизнь, если и эта вполне годится. Вы — уйдете, мы — останемся, а где я вертолеты возьму? Сами знаете, как у нас с техникой. А уж в мирное время и подавно ничего не купишь.

— Он интересуется вертолетами, — не глядя в сторону Панова, пробросил Емельянов.

— Во дает! А подводные лодки ему не нужны? Панову стало душновато.

Все его большое пухлое тело покрылось испариной. Кажется, этот парень пришел с серьезным предложением.

Оливейра старался определить, поняли они про вертолеты или еще нет. Военные — народ решительный, но не гибкий. Особенно эти русские. Они всегда стараются ничего не понимать до тех пор, пока не убедятся, что им ничего не грозит.

— Война всегда удобно, — продолжил он. — Вертолеты взлетели, два вернулись, четыре пропали. Пойди, ищи их в джунглях. Особенно в тех районах, где группировка УНИТА свои ПВО имеет.

— Он знает направление удара, но предполагает крупномасштабную акцию. При поддержке шести вертолетов.

Для Панова эта информация была полной неожиданностью. О разрабатываемой в миссии военной операции, оказывается, уже известно каждому встречному.

— Выясни степень его осведомленности. Емельянов налил Оливейре еще водки.

— Мы, дорогой Жоао, тут не воюем. И наши вертолеты стоят в ангарах. Кому-то всегда выгодно представить нас агрессорами. Унитовцы дезинформируют население. К тому же в последнее время руководство вашей народной армии не советуется с нашими представителями. Кстати, генералу даже интересно, что они там в Менонге затевают.

"А... испугались, — отметил про себя Оливейра, — так-то лучше.

Всегда приятнее говорить на одном языке, даже если у каждого свой". Он простодушно улыбнулся.

— Никто ничего не говорите войне. Простоя подумал: вдруг начнется?

А мне вертолеты позарез нужны.

Емельянов посмотрел на собеседника долгим взглядом. Оливейра замолчал с видом человека, который все сказал. Тишину нарушало тяжелое, шумное дыхание генерала, уставившегося на свои чистые с набухшими венами ноги.

ПРОЦЕНКО

Обогнув столовую, Рубцов и Найденов вышли на центральную аллею, ходить по которой специальным приказом запретил Саблин. Найденов знал о приказе, ибо это первое, с чем знакомился человек, попадая на территорию советской военной миссии. Поэтому остановился в замешательстве у первой же пальмы. Рубцов презрительно усмехнулся.

— Ох, перепуганный ты мужик. Хочешь, поссу у каждой из этих пальм?

Никому не известно, чем руководствовался генерал Саблин, запретив своим военнослужащим ступать на эту аллею. Возможно, его поразила красота и великолепие старых пальм, повидавших на своем веку множество генералов, а может, пальмы раздражали его своей независимостью. Все на этом клочке земли подчинено Саблину. Хочешь — разрушай остатки старых португальских казарм, хочешь — возводи свои безликие бетонные коробки, хочешь — прокладывай дорожки, а нет времени — просто превращай в вытоптанные залысины бывшие палисадники.

Словом, наводи порядок. Лишь пальмы ему не подвластны. Они росли сами по себе и тем самым, возможно, напоминали Саблину, кто здесь хозяин.

Короче, неизвестно — любовь ли, ненависть ли водили генеральской рукой, подписывавшей приказ. Больше по аллее никто, кроме редких почетных гостей, не ходил. Зато убирали ее намного чаще и тщательнее, чем остальную территорию. Вся показуха великой державы здесь, в Анголе, нашла свое выражение в одной-единственной аллее. По ней и зашагал своенравный подполковник. Найденов безропотно последовал за ним. При этом поглядывал по сторонам, каждую минуту ожидая окрика дежурного или начальства. И был Прав, долго ждать не пришлось.

— Товарищи офицеры, подойдите ко мне!

Найденов вздрогнул. Рубцов спокойно взял его локоть: «Следуй за мной».

Они подошли к полковнику Проценко.

— Вы что, подполковник, приказа не знаете? — мерзко улыбаясь, спросил политработник.

— Знаю...

— По какому же тогда праву? — все также гнусно и ласково выяснял Проценко.

Казалось, Рубцов только и ждал этих вопросов, потому что вдруг разулыбался еще приторнее, чем полковник Проценко. Они стояли друг перед другом и улыбались. Политработник ждал, а Рубцов не торопился с ответом.

Хуже всех в эти минуты чувствовал себя, конечно, майор. Ко всем неприятностям еще скандал в самом центре миссии. Если бы не история с Аной, он мог бы точно так же нагло улыбаться и смотреть с вызовом на полковника, как это делает Рубцов. Но все равно глупо на ровном месте искать себе неприятности. А вдруг Рубцов просто охамевший пьяница и список у него совсем не служебный, а личный? Может, он вносит туда фамилии тех, у кого еще не занимал деньги?

Неужели ожидание расправы сделало Найденова таким беспомощным и покорным, что он сразу поверил какому-то списку, накарябанному в блокноте, уже готов отдать тридцать долларов и почему-то потащился за ищущим опохмела подполковником по чертовой запретной аллее... Майор почувствовал откровенную неприязнь к Рубцову.

Тот же продолжал куражиться над Проценко.

— А вы, товарищ полковник, все приказы генерала Саблина выполняете? Или частично Саблина, а частично Двинского?

Полковник опешил.

— Конечно, — язвительно уточнил Рубцов, — если генерал Саблин выбрал лично вас в свои соратники, тогда другое дело. Но лично я с некоторых пор выполняю приказы, исходящие только от генерала Панова, и про аллею ничего не слышал.

— Что вы такое несете? — взвизгнул Проценко.

— Это вы несете, а я иду.

— Но есть приказ!

Рубцов, все так же улыбаясь, согласился:

— Есть. — Потом доверительно приблизился к собеседнику:

— Но есть и другой приказ... а? Или вы не в курсе, на кого возложено проведение операции?

В глазах Проценко промелькнул испуг. Он уставился на Найденова, как на человека, без позволения подслушавшего чужой разговор. Рубцов, не отпуская локоть майора, притянул того к себе.

— Майор из моей команды. Ввожу в курс... Проценко как-то обмяк, улыбочка сошла с его тонких шелушащихся губ, и он пробормотал напоследок:

— Да, да... Идите, я вас больше не задерживаю. Рубцов, ни слова не говоря, пошел дальше, подтягивая за собой майора. Пройдя несколько метров, он остановился, внимательно посмотрел в глаза Найденову:

— Ну ты, мужик, все понял? Командовать операцией назначен я.

Списочек в моей книжке утвержден командованием. И больше нам никто не указ.

Гулять будем, где захотим!

Найденов молча мотнул головой.

РУБЦОВ

Они вышли через КПП и пошли по дороге, ведущей, в центр города.

Когда поравнялись со стареньким красным «фольксвагеном», подполковник резко остановился, поглядел вокруг и, как бы извиняясь, предложил Найденову:

— Давай, подъедем? В магазине наверняка ничего нет, а с баксами и в моем дворе запросто все найдем. Пешком можно, но далековато. Такси в Луанде — извини... Крысы — пожалуйста, собак — сколько хочешь, а машин тю-тю. Так что садись.

Он быстро обогнул машину, достал из кармана робы металлическую пластинку, не то ключ, не то отмычку, и без всякого напряжения открыл дверцу.

Майор снова почувствовал ощущение недозволенности, которое возникло у пальм. Но Рубцов уже кричал из машины: «Да садись ты скорее, тут бензина мало».

Когда они отъехали, майор невольно оглянулся, страшась погони.

Улица была пустынна.

— Они в такое время все спят. А к чему спящему человеку машина? — оправдывался Рубцов.

— Так ведь искать будут?

— Ничего, найдут, город небольшой. К тому же приблизительно знают, где искать. Первый раз в Луанде?

— Да. Третий день сижу в миссии. Никто никаких приказов не отдает.

— Значит, повезло тебе, что я заглянул в кооператив. Сейчас жизнь увидишь. Вон, дура торчит. Это их мавзолей. Ну как у нас в Москве. Там их Нето лежит. Я внутри, правда, не был, не люблю покойников.

— Какая-то конструкция странная.

Рубцов довольно рассмеялся:

— Так каждый спрашивает. И невдомек, что это ракета, только незавершенная. Остальное, наверное, при коммунизме достроят. Они же все копируют у нас. А мы как работаем? Начинать начинаем, а заканчивать поручаем будущим поколениям.

Подполковник резко замолчал и зло добавил:

— Это как жена — с тобой начинает, с любовником кончает. — И снова замолчал, изредка матеря зазевавшихся пешеходов.

Найденов все больше погружался в абсурдность происходящего с ним.

Отрицательный заряд, который шел от подполковника, мешал спокойно, по-людски выяснить и понять ситуацию. Уж лучше продолжать молчанку. Но молчали недолго.

— Женат? — мрачно поинтересовался Рубцов.

— Три года.

— Ерунда. Я шестнадцать. Живу, живу, на хрена живу с ней? Бросить к черту, так не с руки, привык вроде. Да и что за жизнь одному? Подумают — неполноценный. Опять же сын суворовское в Киеве заканчивает. А тебе вот на свободу смыться в самый раз.

— Куда?

— На волю. Лично у меня на баб взгляд простой. Я как из Афгана в отпуск наезжал, сразу всех баб в Рязани, знакомых, незнакомых, перетрахал и на год, считай, с этим вопросом покончил. Только и вспоминал о какой-нибудь, ежели на «конец» прихватывал чего.

— А жена как же?

— Жена — дело особое. Ее беречь надо. Вот уж о чем Найденову не хотелось ни думать, ни говорить, так это о женах и семейных радостях. Он смотрел на пустынные прямые улицы с приземистыми одинаковыми домами. На их утомительном серо-белом фоне декоративно и словно придумано возникали пышные, рвущиеся вверх своими упругими острыми стеблями кустарники. На крепких слоновьих ногах стояли пальмы с неподвижными, пыльными и от этого кажущимися задумчивыми кронами. Витрины редких магазинов были задернуты белыми жалюзи. В некоторых вместо продуктов назойливо бросались в глаза лозунги, написанные на красных тряпках, и плакаты, с которых глядели примитивно-квадратные лица и торчали огромные кулаки. Красивые женщины не попадались, хотя почти все были одеты по-европейски.

«Тем не менее по сравнению с Уамбо Луанда — город», — отметил про себя Найденов.

— Правильно! — вдруг в сердцах закричал Рубцов. — Даже в это время на Каримбе пробка, как будто все что ни на есть машины города съезжаются именно сюда!

Подполковник, сигналя и не сдаваясь, нахально продвигался вперед.

Но недолго. Въехав под грузовик, они остановились.

— Вылезай, к черту! Дольше просидим, тут уже недалеко.

Найденов снова безропотно последовал за Рубцовым. Бросив машину, они выбрались на тротуар. По тому, как быстро вышагивал Рубцов, майор понял, что трубы у него горят вовсю и выпить ему нужно немедленно.

Подполковник жил в пятиэтажном блочном доме, весьма пестром и многоголосом. На каждом балконе или лоджии висели разноцветные тряпки, одеяла, мужское и женское белье, а из-под них высовывались детские головки. Во дворе стоял невообразимый гам. Казалось, детвора сорвалась со своих мест и металась в потребности найти еще хоть что-нибудь недоломанное и разнести его в щепки.

— Поставь тут машину... — пробурчал Рубцов, — наутро только сиденья останутся и те говном измажут.

Квартира подполковника производила впечатление временного пристанища. То ли люди недавно въехали, то ли собираются уезжать и уже не заботятся об уюте.

Рубцов показал рукой на странное сооружение: «Садись».

Между двумя жесткими креслами с откидывающимися сиденьями был вделан прямоугольный неполированный стол на двух железных, как и у кресел, ножках.

— Своими руками мастерил, — похвастался Рубцов. — В клубе кресла в актовом зале меняли, так я и спер секцию. Среднее сиденье вынул и вмонтировал туда столик. Удобно, сидишь — выпиваешь, и ничто никуда не двигается. А главное, стол не перевернешь, даже при особом желании. Я вообще люблю по мебели работать. Вон, глянь, диван стоит. Ни на что не похожий. А потому что сам соорудил. Из письменного стола. Тут его прежние жильцы оставили. А на хрена мне письменный стол? Письма вроде писать некому. Так нашел применение. Столешницу с тумб снял и на маленькие ножки поставил, а тумбы, гляди как удобно, — по бокам.

И комфорт. И крепкий какой. Матрасик положил для мягкости. Вообще-то на жестком, оно всегда лучше — и сидеть, и... остальное. Кстати, плюш, пощупай, — настоящий. Им стол на торжественных заседаниях накрывали. Я к прапору, мол, продай. Говорит: бери что хочешь, но бюст Ленина и плюш не продаются.

Ошибаешься, говорю, вождь действительно не продается, кому ж он на хрен нужен?

А плюш весь в пятнах, его менять надо. Это же политическое дело. Красный плюш и весь в пятнах. Это же неуважение к родине, к флагу. Короче, прапор понял все правильно. Подкатился к Проценко, ну, которого сегодня на аллее встретили. И доложил, что товарищи, в основном ангольские, сигнализируют. Правда, нового красного не нашлось. Они теперь зеленым президиум закрывают. Зато у меня обивочка что надо. И пятен, спорю, никаких не отыщешь. А еще было дело. Шкаф стоял. Вернее, и сейчас стоит в семейном общежитии. Из красного дерева.

Старинный, с резьбой. Видать, португалы оставили. Как же я хотел его спереть!

Но не вытащить. Громадный. Вопросы возникнут — кто разрешил? Кто приказал?

Поэтому снял всего одну дверь. Зато с каким зеркалом. Глянь, висит, будто в раме. Еще по бокам пройдусь шкуркой — это ж красное дерево. Красота! Ну, хорош хвастаться, в горле спазмы образовываются.

Рубцов взял небольшой японский магнитофон, поставил его на подоконник и врубил на всю громкость тяжелый рок.

— Сейчас организуем.

Найденов с любопытством выглянул в окно. Там мгновенно возникла кучка подростков, принявшихся сразу же танцевать. Ребята постарше пытались на манер взрослых крутиться вокруг девушек, а те, что поменьше, вытанцовывали друг перед другом. Рубцов выключил магнитофон. Десяток возмущенных возгласов влетело в окно. Ребята раздраженно замахали руками и засвистели.

Рубцов, как трибун, высунулся из окна и громко крикнул, показывая при этом на пальцах:

— Два пива, джин и два тоника!

Музыку включили. Несколько человек сорвались с места и помчались в разные стороны.

— Через минуту будут здесь, — подмигнув, сказал подполковник и, не обращая внимания на танцующих, опять выключил музыку. — Это тебе не в Союзе, — продолжил он. — Был там недавно. Жену сюда забирал. С выпивкой ужасная напряженка. А какие бабы стали жадные... Раньше бутылку принесешь, потреплешься немного, она уже сама в ванную бежит. А теперь все про деньги и подарки тебе втолковывают. Нет, чтобы я бабе деньги давал? За что? Всю ночь трахаю, так еще и платить? Это ж кому такое нужно? Понимаю, если там встретился второй, третий раз, ну какой-нибудь подарочек следует сделать. Но просто от всего чистого сердца. А чтобы прямо в койке расплачиваться? От винта. Лучше тогда вон со своей Нинкой займусь... У тебя-то как с этим делом?

— Я с женой живу, — нехотя ответил Найденов, не желая развивать тему.

— Не скучно?

— Да нет.

— А мне, как ни настраиваюсь, скучно...

Разговор был прерван стуком в дверь и взрывом криков под окном.

Рубцов взял у майора пять долларов и вернулся с бутылками и банками.

— Сейчас освежимся, и введу тебя в курс операции.

СОВЕТОВ

Советов отсутствовал довольно долго. Генерал Саблин едва сдерживал себя от беготни по кабинету. Трудно усидеть на месте в полном бездействии, когда решается твоя судьба. Только бы успеть! Перед отъездом в Москву в кабинет к Саблину зашел полковник Проценко и доложил, что самочувствие генерала Двинского остается крайне плохим. Малярия в полном разгаре. Это как раз на руку. Вовремя умудрился подхватить заразу. По всем законам военной науки его нужно добивать. Линию Двинского на вывод из Анголы военных советников поддерживает посольство, а значит, нити тянутся в МИД и, несомненно, к кабинету Шеварднадзе.

Странный нынче у нас министр иностранных дел. Прежде каждый на этом посту служил укреплению страны и лагеря социализма, а этот все сворачивает. Скоро перед всем миром и войсками НАТО с голой жопой оставит. Нет!

Тут не интриги, тут дело принципа!

Саблин никак не мог решить: стоит ему сообщать Советову о задуманной операции или нет? Конечно, если план будет хотя бы косвенно одобрен в ЦК, значит, Саблин правильно понимает политику центра. А вдруг Советов категорически выскажется против? Что тогда — проводить операцию вопреки мнению военного отдела? Вот где загадка...

О том, что есть третий путь — отменить подготовку боевых действий на юге Анголы, генерал даже не мог и помыслить. Что бы ни случилось — курок взведен, и выстрел прозвучит. Операция может начаться через три часа или через три дня, но она не может не начаться. В каждой области человеческой деятельности есть решения, отменить которые невозможно. Иначе теряется смысл самой деятельности. Тем более военной.

В успехе операции Саблин не сомневался. Его волновал лишь один вопрос: этот успех поддержит его или наоборот — подомнет под себя? Генерал отлично знал, что поговорка «победителей не судят» исторически опровергнута судьбами многих советских генералов. А вот проигравший войну генерал Двинский нынче в особой чести. Где логика?

Советов заглянул в кабинет и, не входя, предложил пойти в буфет перекусить, а заодно и поговорить, в кабинете телефоны не дадут. Генерал нехотя поднялся Он Не любил несерьезного отношения, а буфет — это всегда несерьезно.

Но противиться предложению Советова не решился.

Прошли те времена, когда каждый человек, приглашенный в ЦК, после приема стремился попасть в буфет — в этот малюсенький островок победившего коммунизма, где было все и все дешево. Именно здесь казалось, что еще немного, совсем чуть-чуть, и такие буфеты будут повсеместно, и жизнь будет такая же спокойная, значительная и сытая, как эти толстые куски розово-серого говяжьего языка, лежавшего на белой с золотым ободком фарфоровой тарелке и сдобренного влажно-белым, сочно пахнущим натертым хреном. А рядом, тут же на витрине, только что аккуратно нарезана мраморно-солидная, с жирными желтыми краями осетрина — королева цековских буфетов. Были и традиционные копченые сосиски, аромат от которых встречал вас уже перед дверью в буфет...

Но с началом перестройки куда-то все стало исчезать. Вместо осетрины роль деликатесов взяли на себя бутерброды с пошехонским сыром и венгерским сервелатом. Сосиски варили самые обычные, в целлофане, без вкуса и запаха. Чай подавали уже не в хрустальных стаканах, а в самых обычных, тонких.

Неужели все перебили? Скорее, под шумок демократизации сперли по домам.

Во всем генерал Саблин замечал отступление от завоеванных высот социализма. Он не очень любил Брежнева. Слишком мягкий был человек и на лесть чрезвычайно падкий. Но зато военный. Уважал силу, приказ и форму. А от нынешних гражданских, в войсках не служивших, чего ждать? Россией всегда правили военные, и другую власть народ уважать не будет.

Об этом коротко и сказал Саблин Советову, пока они стояли у буфетной стойки. Советов невольно оглянулся, не слушает ли кто откровения генерала? Слава Богу, никого за ними не было. Советов подхватил поднос и поспешил к дальнему одинокому столику. Некоторое время ели молча. Каждый обдумывал дальнейший поворот разговора.

Советов получил от Панова исчерпывающую информацию о подготовке операции. Но спугнуть генерала Саблина своей осведомленностью не входило в его планы. Поэтому он выжидал. Пусть генерал раскроется сам. Для этого куратор предпринял завлекающий маневр.

— Скажу вам, Иван Гаврилович, по-свойски — этот бардак в стране уже всем надоел...

Советов говорил тихо, но внятно и медленно. Впрочем, как и все в ЦК. Это был такой стиль.

Тишина, царившая в коридорах и кабинетах, рождала у посетителей чувство неловкости. У них начинало першить в горле, и сами они начинали даже друг с другом говорить шепотом, боясь резких и звонких интонаций.

— И я о том же, — не совладав с шепотом, прохрипел Саблин.

Советов продолжил:

— Наводить порядок все равно придется. Но все упирается в дефицит энергичных людей. Вы правильно указываете на военных как на потенциальных хранителей устоев нашей страны. Партия видит в них свой верный авангард. Но, согласитесь, мы не можем натравливать военных на подавление деструктивных сил.

Саблин слушал Советова затаив дыхание. Значит, в ЦК знают все и им небезразлично, какая сила в армии возьмет верх. Поэтому Саблин должен так закрутить в Анголе, чтобы и в Москве поняли, что он именно тот человек, который сегодня нужен партии. С легким сердцем, отбросив сомнения, генерал решил довериться Советову как единомышленнику:

— Я в Анголе уже несколько лет стремлюсь к активизации позиций наших друзей — руководителей ФАПЛА. Они живут революционным подъемом и непримиримо относятся к раскольнической деятельности УНИТА. Но не хватает им боевого опыта и той решительности, которая необходима, чтобы очистить юг Анголы от молодчиков генерала Савимби. В последнее время в руководстве появились люди, которым более выгодна ситуация ни мира, ни войны. Но к счастью, мне удалось убедить ряд товарищей в губительности таких тенденций. Под моим руководством разработана операция по блокированию отрядов УНИТА в районе Мавинга. Мы быстрым ударом отсекаем дорогу на Джамбу, где окопался генерал Савимби и сколачивает на деньги ЦРУ свои банды, и устраиваем ему блокаду. План прост, но оригинален по топографическому решению. Ангольские товарищи окажут содействие силами четвертой тактической группы Южного фронта. Но решение боевой задачи возьмет на себя кубинская сторона. Убежден, что это будет последняя точка в столь долгой борьбе трудящихся Анголы за социалистический выбор.

План, представленный генералом с такой гордостью, вполне устраивал Советова. Чем черт не шутит, вдруг Саблин и впрямь поможет руководству ФАПЛА уничтожить оплот УНИТА. Тогда можно будет доложить, что вопрос этот прорабатывался совместно с военным отделом ЦК. И Советов лично курировал. А провалится операция — так Саблин все равно не жилец. Зато уж после этого жаловаться ему будет не на кого.

Аккуратно размешивая сахар в стакане с чаем. Советов тихо обратился к возбужденному генералу:

— Уважаемый Иван Гаврилович, вся ответственность в этом деле ложится на вас. Мы не можем вмешиваться в профессиональные моменты вашей деятельности. Берите решение на себя. Вам доверяют.

Саблин в порыве благодарности встал, по-военному подтянулся и прошептал:

— Я горд вашим одобрением, товарищ Советов.

— Ну, ну, не будем, — по-свойски взяв генерала за рукав кителя.

Советов заставил его усесться на место. — Наша беседа носит неофициальный характер. Впрочем, как и ваше сообщение. Считаю, что торопиться не следует. Я бы на вашем месте посвятил пару дней семье, отдохните на дачке, в кругу внучат...

— Какая дача?! — перебил Саблин. — Мой приказ ждут каждую минуту!

— И все-таки послушайте меня, — жестко и тягуче продолжил Советов.

— Пару деньков проведите на Даче, а я тем временем переговорю с товарищами, выясню настроения...

— Но тут нужна секретность... — снова перебил Саблин, сбитый с толку неожиданным поворотом.

— Иван Гаврилович, — удивился Советов, — секреты от партии, от военного отдела и секретариата? Помилуйте, в таком случае кому вы служите?

Генерал поежился.

— Вы не так меня поняли. Я имел в виду генштаб. Там о задуманной операции не знают.

— При чем же здесь генштаб? Дело больше, как я понимаю, политическое. Поэтому идите отдыхайте. Пока...

Допив чай, Советов встал, протянул руку расстроенному генералу и, не возвращаясь к разговору, попрощался:

— К себе не приглашаю, срочно нужно доработать документ. Так что, в добрый час, генерал.

Саблин привстал, вяло пожал протянутую руку и так и остался стоять, пригнувшись, в опустевшем буфете.

ОЛИВЕЙРА

Оливейра продолжал молчать. Емельянов понял, что главное сказано.

Предложение хорошее.

— Товарищ генерал, ему стало известно, что скоро могут произойти события, в которых будут задействованы наши вертолеты. И предлагает продать ему несколько штук. Зарегистрируем их как пропавшие в ходе операции.

Генерал Панов взревел:

— Какая, к черту, операция! Скажи, что я ему не верю. Его подослали с провокационными целями. Может, он теперь служит в ЦРУ?

Емельянов понял, что лучше Панова к дальнейшим переговорам не привлекать. Он уже зациклился на предательстве и не способен к спокойному раскручиванию коммерческого предложения.

— Дорогой господин Оливейра, вы нас ставите в сложное положение.

Смешиваете политические домыслы с экономическими вопросами.

— Совсем нет. Мне нужны вертолеты. Четыре машины. И в ближайшее время.

— Вертолеты нужны всем. Но никому не приходит в голову частным порядком просить генерала Панова продать их. И вы бы не пришли к нам, если бы кто-то не сообщил вам ту информацию, которой вы располагаете.

— Видит Бог, мне совершенно непонятно, о чем вы говорите.

— Хорошо, уточню. Основываясь на ложных слухах о подготовке к военной операции, вы решили воспользоваться моментом и предложить продать вам машины, списав их исчезновение на удачливую стрельбу ПВО УНИТА.

— О... — Оливейра широко заулыбался, — это была бы чрезвычайно выгодная сделка.

— Что он хихикает? — нервно тряся банкой с пивом, подозрительно покосился Панов.

— Пока врет, но скоро доберется и до правды, — успокоил референт.

И, не обращая внимания на генерала, продолжил:

— Действительно, мысль интересная. Задача решаемая, но крайне трудная. Машины — ладно, но что прикажете делать с экипажами? Большой вопрос! Слава Богу, пока не актуален...

Емельянов глубоко вздохнул и развел руками. Пришло время уже Оливейре разыгрывать непонимание:

— Что же не дает возможности обсудить предложение?

— В том-то и дело, — с веселым сожалением принялся объяснять Емельянов, — операции-то никакой не предвидится. Слухи, неизвестно кем распространяемые, на самом деле ложные. Мы лично ничего про это не знаем.

— Такое невозможно, — заволновался Оливейра.

— Вот видите. Сначала надо узнавать у нас, а уж потом строить планы. Жалко, что вас дезинформировали...

Панов не вытерпел и вмешался в разговор. Причем на этот раз обратился напрямую к мулату.

— Ты, мать твою черножопую, соображаешь, к кому пришел? Ты мне разглашение военной тайны предложить собираешься! Бандюга, спекулянт блошиный!

Говори, кто навел тебя, иначе арестую к чертовой матери и прикажу выкинуть в океан.

Оливейра испуганно покосился на Емельянова. Референт, словно нехотя, принялся медленно переводить:

— Генерал нервничает и сердится. Он никогда не думал, что его друг, уважаемый бизнесмен господин Оливейра, будет основывать свои предложения на провокационных слухах. Но как человек, отвечающий за мир и спокойствие в регионе, генерал просит указать источник этой информации.

Оливейра понял, что теперь от него не отстанут и игру стоит продолжить. Только смущало чрезмерное раздражение генерала. Черт его знает, чего они от испуга могут придумать. Оливейра не из трусливых. К тому же за воротами генеральской виллы он оставил в машине трех телохранителей, а в багажнике новенького желтого «форда» лежит базука.

Он пожал плечами:

— Раз все придумали и в моем сообщении нет никакой правды, то какая разница, где и кто мне сообщил? Емельянов кивнул.

— Это действительно особой роли не играет. И если говорить о вертолетах, то предложенный вами вариант их исчезновения, наверное, единственно приемлем. Но есть важный нюанс: невозможно начать ни одну операцию, если о ней уже распространяются злонамеренные слухи. Того и гляди попадет в прессу! Ни один военачальник не стал бы в подобном случае рисковать своим добрым именем.

Вы потеряли чувство реальности, — закончил референт, и тут же сообщил Панову:

— Товарищ генерал, потерпите еще несколько минут. Он вот-вот расколется.

— Валяй, — пробурчал в ответ генерал, насупленно разглядывая прыщик на груди.

Оливейра не сомневался, что русские почуяли добычу, но генерал отчаянно боится политического скандала. Пора приоткрыть карты.

— У меня есть знакомый. Журналист, американец. А может, и не журналист, но представляется так. Его хорошо знают в нашем министерстве обороны. Он такой... не левый и не правый. Так вот, ему стало известно о кое-каких приготовлениях...

— Он работает на какую-нибудь разведку? — спросил Емельянов, специально не упоминая американцев и ЦРУ, чтобы генерал не заподозрил неладное.

— Не знаю, — уклонился Оливейра.

— Мне скажи.

— Ну, возможно. Тут все на кого-нибудь работают. Привыкли. Но его тоже интересует эта сделка. Поэтому информация дальше никуда не поступит.

— Что интересует его?

— Он хочет приобрести некоторое количество алмазов. Но у него трудности с вывозом. Сейчас здесь за американцами особый контроль. Поэтому хочет воспользоваться вашим каналом через Москву. Я готов заплатить за вертолеты алмазами. Конечно, в том случае, если вы вместе со своей долей перебросите в Москву и его. А там у него есть ход проскочить таможню в Индию.

— Уж больно ультимативно!

— Зато реально и выгодно.

Емельянов прикинул возможные варианты и решил, раз они все равно знают о готовящейся операции, то полный резон скооперироваться. Когда всем выгоден союз, никто никого не продает. Генералу услышанное можно изложить и попроще. Сделав знак рукой Оливейре помолчать, он обратился к Панову:

— Наконец прояснилось. Просто местный журналист кое-что прослышал в министерстве обороны. Но это не страшно. Они заодно...

— Чего хотят? — Панов выдавил-таки прыщик и прижигал его, макая палец в рюмку с водкой.

— Договорились, что платить за вертолеты деньгами не резон.

Сошлись на алмазах.

— Это лучше.

— Но он готов только в том случае, если, кроме причитающихся вам, в Москву перекинем и еще одну часть.

— Значит, туг никакой политики? — оживился Панов.

— Исключительно коммерция.

— Хорошо, подумаем. Сложно. Двинский под боком. Скажи, что речь может идти только о двух вертолетах. Придется все притормозить на пару дней.

Хорошо, что нет приказа от Саблина. Пусть поболтается в Луанде. Сговоритесь, где его найти.

Оливейра попытался возражать. Но Емельянов был непреклонен, и предпринимателю ничего не оставалось, как согласиться и откланяться. Панов снова полез в ванну и уже оттуда приказал Емельянову найти кубинского полковника Родриго Санчеса и назначить ему встречу в физиотерапевтическом кабинете. Госпиталь самое удобное место для таких встреч. В нем два крыла, кубинские палаты для лежачих больных и советские кабинеты, где работают советские врачи.

НАЙДЕНОВ

Пил подполковник без тостов. Угрюмо и сосредоточенно. Найденов, держа алюминиевую кружку, долго не мог решиться опрокинуть в себя ее содержимое, тем более, что налито было почти до краев. И не потому, что не хотелось выпить, а потому, что боялся. Он и трезвый-то не мог врубиться в происходящее с ним. А стоит выпить — все смешается в голове. Рубцов открыл банку килек в томате и ножом пытался поддеть мелкую рыбешку в соусе кроваво-запекшегося цвета. Ему не удавалось, рыбешки разваливались от малейшего прикосновения. Может, поэтому он зло прикрикнул на майора:

— Да пей ты в конце концов!

Найденов выпил.

— Стоит болтаться из страны в страну, воевать, комаров кормить, чтобы жрать такую гадость! У меня есть жена, деньги... а ухода за мной никакого! Тогда зачем мне все? — Рубцов не оставлял попыток подхватить кильку.

Найденов запил пивом и с ужасом стал ждать, когда комната поплывет перед глазами.

— Вот у меня Нинка, — не унимался Рубцов, — баба, должен сказать, видная, мужики реагируют. Но по хозяйству не любит управляться. Так, метнет на стол, что под рукой, сиди и жри. Ну, это, с другой стороны, и не обязательно, хотя когда прикрикнешь, обед сделает. Борщ умеет приготовить, салом заправит, с томатной пастой и с чесноком, эх, — вздохнул он, — а еще щи с кислой капустой делает. С похмелья оттягивает замечательно... Да, неплохая баба, только смолоду слаба на передок. И бил я ее, и поменять хотел. Плачет, кается, говорит, что в последний раз. Я не верю, но эти слезы, вопли... А потом, какая разница? Другая что — лучше будет? Вот я их подлое племя, считай, лет двадцать утюжу не переставая, и что? Все одинаковые. Это мы, дураки, делим их на блядей и святых.

Этой цветочки дарим, а эту сразу в койку. И не поверишь, сколько их у меня было, все как одна мужьями гордятся. Нет чтобы сказать, плох муженек, дурак, слабый или еще чего. Нет. Он и умный, и заботливый, и жалко его и вообще ежели б не я, так никогда бы ему не изменила. Ну да что я тебе рассказываю, у тебя своя есть. Тоже сейчас кому-нибудь рассказывает.

Найденов впервые за последние месяцы подумал о Тамаре и растерялся. Он никогда не воспринимал жену просто как женщину. Для него она была дочерью ответственного работника ЦК КПСС товарища Советова. Тамара ни на минуту не забывала об этом. Каждый день Найденов получал массу заданий и обязан был выполнять их беспрекословно. Поэтому, когда Тамара по вечерам уходила к подруге, Найденов блаженствовал, совершенно не впадая в подозрения по поводу ее отсутствия. Иногда она приходила поздно и выпившая, но, не давая ему раскрыть рот, тащила в постель и набрасывалась, словно вернулась с необитаемого острова.

Когда родился Андрюшка, Тамара резко подурнела, заострились черты лица, еще меньше почему-то стали глазки, испортились зубы. Из дома она стала выходить только с ребенком. Найденов совсем перестал обращать внимание на то, как она выглядит, во что одета, с кем говорит по телефону.

Будучи в Ираке, а потом в Анголе, он ни разу не задумался, есть у нее любовники или нет. Предположим, есть. Что дальше? Скандал? Развод? Крест на карьере? Конечно, приятного мало. Тем более он себе ничего такого не позволяет.

Во всяком случае, не позволял до встречи с Аной...

И снова будто иголка проникла в тело и медленно поднимается к сердцу. Ана — сон. Ала — невозможность. Ана — другая жизнь. В которую ему, офицеру Советской Армии, путь закрыт навсегда. Странно, сейчас он это понимает отчетливо и безнадежно, а тогда, когда впервые пришел к ней, сидел на круглой тахте, сгорая от желания, тогда не понимал. Случилось невероятное. Он вошел в какой-то западный, запрещенный к показу в совдепии, фильм. Все, что с ним происходило потом, никакого отношения к действительности не имело...

Вот она, грациозная и легкая, босиком вышла из кухни с прозрачным подносом, на котором дымились чашечки с кофе. Расстегнула на рубашке еще одну пуговицу, и пространство между грудями матово белело, рождая непреодолимое желание прикоснуться к нему губами. Найденов неуклюже отодвинулся. Она наклонилась, ставя поднос на тахту, он увидел плавно качнувшиеся груди с теми же крупными, возбужденно торчащими сосками. Ана протянула ему чашку. Найденов не мог справиться с дрожанием руки и еле выдавил из себя: «Благодарю, подожду, пусть остынет».

Ана забралась с ногами на тахту, и Найденов смог близко любоваться ее маленькими ступнями с длинными аккуратными, слегка загорелыми пальцами, кое-где кокетливо отсвечивающими золотистым пушком, и плоскими глянцевыми ногтями. Ана пила кофе и продолжала совершенно не соответствующий возбуждению майора разговор о неизвестной и ненужной ему истории португальцев в Анголе.

Выяснилось, что она дочка профессора, сама занимается историей и поэтому живет в Уамбо, хотя давно мечтает уехать в Португалию, в милый ее сердцу Лиссабон.

Ана рассказывала, не глядя на собеседника. Наверное, она ни с кем давно вот так не разговаривала и получала наслаждение от возможности высказывать свои столько раз повторяемые про себя мысли.

— Мы до семьдесят третьего года жили в Лиссабоне. Отец преподавал в университете, а мама занималась мной. Мы жили в старом городе. На его запутанных улочках всегда пахло лежалыми овощами, жареной рыбой и кошками. Мама сильно болела и часто плакала. Отец все свободное время проводил дома. Был очень нервным и озабоченным. Иногда в солнечные летние дни мы ездили на нашем стареньком «фиате» в деревню отца Алпиарсу. Там из родственников остался только мой дед. Он встречал нас в малюсеньком патио — это такой мощенный камнем дворик, — угощал меня и маму дынями, а отцу наливал «тинто» — деревенское красное вино. Мне нравилось ездить туда. Потом мама умерла. Отец не находил себе места и, взяв меня, уехал в Луанду. Теперь я знаю, что он страстно любил маму. Из-за ее болезни он не участвовал ни в какой политике, хотя в то время ею занимались все, особенно в университете. Он не мог остаться в городе, по которому гулял вместе с ней, не мог приходить в дом, где мы все были счастливы, не мог проходить мимо скамейки в парке Эдуарду VII, напоминавшей ему о первом мамином поцелуе. Теперь для него все стало воспоминаниями — и мама, и друзья, и Лиссабон... И я.

Ана закрыла лицо ладошками и замолчала.

— А твои родители любили друг друга? — неожиданно спросила она.

Перед глазами у Найденова возникла коммуналка, тусклая, засиженная мухами лампочка на кухне, отец, спящий на табуретке, уронив голову между засаленными алюминиевыми кастрюлями, и сухой пугающий смех матери за стеной.

— Не знаю, они простые люди, им некогда было.

— Ну да, у вас же все коммунизм строят. Тогда на минуту, в первый раз, майор почувствовал, что странным образом попал в чужой, закрытый Для него мир. Вот тогда бы и поблагодарить за кофе, поцеловать хозяйку в щечку и стремглав выскочить на пыльные улицы Уамбо. Не смог...

РУБЦОВ

— Что-то тебя быстро развезло, — подполковник встряхнул Найденова, больно схватив его за плечо. Майор уставился на него и не сразу сообразил, чем они тут занимаются.

— Ну-ка, еще по кружке. О деле поговорить надо.

— Может, хватит?

— Привыкай, — жестко отчеканил подполковник и выпил.

Банка с кильками была пуста. Найденов выпил и занюхал хлебом. Но совершенно неожиданно почувствовал себя легко и трезво. Рубцов заметил перемену в его состоянии и одобрительно подтвердил:

— Видишь, лучше стало. Всегда слушайся старших по званию. Они больше тебя выпили и знают. А теперь напрягись и гляди. — Рубцов достал карту Анголы, вытащил фломастер и, приосанившись, принялся объяснять:

— Вот здесь, справа, всю территорию занимает Национальный парк, и тянется он вот так, до Мавинга, а дальше сворачивает к Джамбе...

— Там штаб генерала Савимби?

— Да, можно сказать, столица УНИТА. Но не пугайся, штурмовать их, к сожалению, пока приказа нет. Жаль. Вообще, должен тебе сказать, что ситуация в Анголе меня до печенок раздражает. Столько лет воюют, и ничего не получается.

Разве это война? Тут постреляли, там постреляли и заседают. Бесконечный военный совет. Дали бы мне роту проверенных мужиков — я бы за неделю закончил всю эту ерунду. Не веришь? Воевать научить невозможно. Это должно быть в крови. Мы, русские, умеем, потому что все наши предки воевали, год за годом, век за веком.

Вот у нас и развился талант. Итальянцы, скажем, поют, евреи бизнесом занимаются, французы — любовью, японцы технологию создают, а мы воюем. Даже когда не с кем, все равно воюем... сами с собой. У меня талант, и он ничем не хуже таланта, скажем, какого-нибудь поэта или артиста, или даже ученого, потому что и он от Бога. Когда иду в бой, чувствую такой прилив энергии, такой кураж, что нет силы, которая могла бы меня остановить. И сквозь эти джунгли мы пройдем, как нож сквозь масло. Знаешь, почему мы в Афгане завязли? Потому что в Москве никак не могли решить, до какого предела нужно воевать. А уж те, кто там был, поверь, способны любого противника на уши поставить. Вот бы мне такую роту... Ладно, слушай дальше. Значит, вот тут, на северо-запад от Мавинга, находится крепость, старый форт. В затертые времена еще португальцы строили.

Этот форт прикрывает дорогу на Джамбу. По ней идет обеспечение войск УНИТА.

Когда наши генералы задумывали операцию, вызвали меня и спрашивают, сколько нужно войск, чтобы атаковать форт? Прикинул, повертел карты, спрашиваю, неужели до этого ни разу не пробовали отбить крепость? Пробовали — говорят в два голоса и Панов и Саблин. Но ничего не получалось. Неприступен. К тому же там сосредоточены силы ПВО УНИТА. Сбивают вертолеты, как кокосы. Я покумекал и ставлю вопрос иначе: так зачем же еще раз рисковать? Людей на смерть посылать?

Они хоть и не наши, но тоже люди. Ну, Саблин моментально вскипел. И прямо матом на меня. Стою, выслушиваю. Генерал... имеет право. А сам понимаю, что вбили они себе в голову захватить крепость, и хоть умри, подай им ее на тарелочке.

Воспользовался моментом, когда у Саблина перехватило дыхание, и спокойно спрашиваю: «А как она защищена с тыла?» Оказывается, не знают. И не придают этому значения. Осталось только удивляться и разводить руками. Саблин важно заявляет, что движение возможно исключительно по дороге, так как с тыла форт защищен джунглями Национального парка. По решению ЮНЕСКО он взят под охрану, ц на его территории запрещено вести военные действия. Не поверишь — от неожиданности я чуть не матюкнулся: «Как не ведутся? Что же это за война такая?» Саблин уперся, словно буйвол в мешок с отрубями, мотает головой — не ведутся, и все тут. Там всякие племена живут, флора, понимаешь ли, фауна... короче, заповедник. Представьте, говорит, это У них как заповедник Беловежская Пуща. Ну и что? У нас-то социализм победил, а у них в самом разгаре. Значит, не до парков пока. И потом — пойди в Москве, погляди, что с нашим Парком культуры Горького сделал ли. Загадили. Ну, не одни иностранцы, наши тоже постарались. Но на свое, значит, плевать, а ихнее обходи стороной? Тут Панов вмешался. А должен тебе доложить, Панов — мужик скользкий, но ушлый. Он здесь пристроился накрепко. Связи везде. Он с ихним министерством обороны запросто. Чувствуется, есть там общие интересы. Но про что достоверно не знаю, говорить не буду. Тут хитрость в том, что Панов вес имеет, а Саблин всего лишь должность. Панов, значит, и говорит: «А если через парк?» Тогда, говорю, другое дело, товарищ генерал! Выходим в тыл, и вопросов нет. А чтобы не было шума с их парком, постараемся гарнизон выбить без потерь. Тихо, ночью, одним ударом. Пусть после доказывают. Кто занимает форт, тот и прав. И что случится с парком, если мы по нему прогуляемся? Саблин думал, думал, потом махнул рукой:

"Делайте, что хотите. Ответственность за операцию несет Панов.

Занимайтесь разработкой совместно с ангольской стороной". И ушел. Мне Панов подмигнул, мол, молодец подполковник, верно оценил ситуацию. Рубцов налил еще по полкружки и закончил:

— Так что теперь мы главные. Понял? Покажем им кузькину мать!

Найденов слушал подполковника с недоумением. В военном училище в Уамбо он спокойно преподавал и представить себе не мог, что где-то в Луанде в советской миссии разрабатываются какие-то боевые операции. Ему казалось, что Ангола тихая страна, где стычки с противоборствующей группировкой происходят редко и носят совершенно внутренний характер. Конечно, понимал, что наши советники занимаются разработкой стратегических планов обороны и защиты государства. Но чтобы так... Он с удивлением спросил:

— А мы какое отношение имеем ко всему этому? Неужели воевать начнем?

— Как это воевать? Мы не имеем права брать оружие в руки. Только совет и обслуживание техники. Ты будешь устанавливать связь, а я... — Рубцов как-то странно и задумчиво улыбнулся, — осуществлять общее руководство и наблюдение. Саблин перед отлетом в Москву предупредил лично меня, чтобы в районе боев ни одного советского специалиста не было.

— Что, здесь останемся?

— Ну, ты, мужик, размечтался. Полетим в Менонгу, в штаб Южного фронта. Там военным советником полковник Стреляный сидит. Вот с кем пить одно удовольствие. Возьмет литр на грудь, а потом интересуется, не выпить ли по маленькой. Ладно, посвятил тебя, ввел в курс, имеем право выпить.

— Может, я пропущу? — воспротивился Найденов.

— Да тут на донышке. Давай кружку. Чокнувшись с металлическим звоном и глядя в глаза друг другу, они выпили.

— Молодец, — похвалил его Рубцов, — всегда смотри в глаза, когда пьешь. В этом достоинство и уважение к товарищу. А теперь скажи честно — неужели не хочется с «калашниковым» да по джунглям? И одним махом накрыть этот хренов форт!

— Странное предложение. Сколько служу в армии, воевать никогда не тянуло. Зачем? Я ведь служил в Багдаде. Замечательный город. Спокойный, мирный.

Все уважают Хусейна, слушаются его. Никаких партизан, группировок. Я там тянул связь в его загородный дворец. Так и надеялся просидеть в тишине. Вдруг приказ из Москвы — отозвать всех специалистов. Никто ничего не объяснил. Предписание выдали и в самолет. Потом уже в Москве добился, чтобы отправили дослужить сюда.

— Значит, не хочешь? Зря. Кто ж, кроме нас, воевать их научит? — с сожалением вздохнул подполковник. Ему было искренне жаль этих ангольских солдат, которых вооружают и русские, и кубинцы, и американцы, и китайцы, а они, владея отличной техникой, друг дружку Победить не могут.

— Мне, как и тебе, наплевать на свару между ФАЛЛА и УНИТА, но коль идет война, значит, нужен победитель. Иначе — бессмысленное кровопролитие. Вся надежда, получается, на нас.

Рубцов замолчал и, заложив руки за голову, уставился в потолок.

Найденов не хотел продолжать столь неожиданную для него тему. Но отпустившее внутренне напряжение снова дало знать о себе. А вдруг и вправду подполковник собирается ввязаться в штурм форта и Панов, чтобы не разбираться с майором, а может, даже с согласия Советова, специально посылает его под пули? Догадка легла тяжестью на затылок. Оказывается, как просто можно решить, казалось бы, трудный конфликт. Тамаре сообщат, что погиб при исполнении служебных обязанностей, возможно, даже какую-нибудь медаль перешлют, и не нужно будет травмировать ее сообщением о романе с португальской девушкой. Раз нет мужа, значит, и романа никакого не было. Найденов с ненавистью посмотрел на подполковника, словно он был одним из придумщиков пакостной затеи.

Подполковник, не глядя на Найденова, принялся рассуждать о своем неизбежном будущем:

— Не представляю себе, что можно всю жизнь носить погоны и в конце чинно уйти в отставку. Какой же ты тогда военный? Выходит, не получился. Все равно что летчик. Учился, учился, а в небо не взлетел. Защитником родины у нас каждый с рождения становится. Помнишь, Высоцкий пел: «Ведь у нас такой народ, если родина в опасности, значит, всем идти на фронт». Но такой профессии — защитник родины — нет! Все равно, что любитель среди профессионалов. А настоящий военный живет для боя, для победы.

Найденов при таком раскладе и на защитника родины не тянул, считая себя в душе сугубо гражданским человеком, попавшим в армию из-за материальной необеспеченности. К службе относился как к работе, причем не очень нужной и неинтересной. Поэтому откровения подполковника рождали мысли о сдвиге в психике, что с уверенностью следует приписать его участию в афганской войне. Но соглашаться с подобным бредом Найденов не собирался. Пришлось без особого желания ввязаться в спор:

— Невозможно представить, чтобы человек рождался для убийства. И при этом еще обладал особым талантом.

— Кто убийца? Я мухи не обижу! От любой драки ухожу, лишь бы народ не покалечить. Убивают подонки в подворотне, а на войне не убивают, на войне уничтожают. Разные вещи. Война — это равное столкновение вооруженных подготовленных людей. Поэтому раньше и рыцари, и наши дружинники шли на войну, как на святое, богоугодное дело. А возьми Анголу? Какая ж, на хрен, тут война?

Смертоубийство сплошное. Люди мордуют друг друга за дед ушку Маркса. Военным, профессионалам, как я, тут скучно, неинтересно. Поэтому и пьем горькую. От безделья. Эх, знать, русскому человеку на роду написано от собственной силы маяться.

— Лучше эту силу использовать по-другому. Вон, немцы тоже воевать умеют, но отказались от этого дурацкого занятия и какую жизнь себе забабахали?

— Что до немцев — действительно, воевать умеют, но проигрывают!

Все проигрывают и хорошо живут. А мы выигрываем и жрем дохлую кильку в томате.

Ладно, чего говорить, я ж не про всех, про себя. Мне с автоматом и жить, и умереть... ежели повезет. А вы предпочитаете дохнуть от малярии, рака и СПИДа в грязных, вонючих больницах среди таких же, как сами, немощных и безнадежных.

Разве ж это по-нашему?

И Рубцов махнул рукой, то ли на Найденова, то ли вообще на всех этих «беспомощных и безнадежных».

Найденов почувствовал в голосе подполковника глухую тоску и вдруг понял, что вся его болтовня происходит от какого-то внутреннего страдания, что-то нехорошее произошло в его жизни, и поэтому, может быть, сейчас впервые, обращаясь к случайному собутыльнику, он говорит то нескладное, что залежалось в его душе, то темное, что копилось годами Афганистана, часами бессмысленного пьянства и вечной неустроенностью.

— Вы прямо Ницше исповедуете, товарищ подполковник.

— Рубцов. Для тебя я — Рубцов. А Ницше... ты его читал?

— Не привелось. Только критику, — признался Найденов.

— А я читал. В Афгане. У меня в полку парень был, рядовой.

Татарин. Но умный мужик. Сам напросился. В университете кому-то в морду дал и сразу в военкомат. Берите в Афганистан, и с приветом. Нормальный был парень.

Голову ему снарядом оторвало. Прибегает ко мне комвзвода, личные вещи домой отправлять, а у него книжку нашли. В Париже изданную. Ницше. «Так говорил Заратустра». Ну, я, разумеется, изъял. А на досуге почитал. И вот что тебе скажу — наивный писатель, сказочник. Было время, я вообще много читал. Ницше, Вайнеров, много всяких... Все говно. Иногда сижу на политзанятиях, думаю о своем и понимаю — у каждого своя философия, свой материализм, своя политика. И свою книгу каждый носит в себе. И лучше меня ее никто не напишет. Но я пишу с ошибками, да и слов мало знаю. Только те, которые нужны. Ладно, хватит о литературе. Выпить надо. Сейчас поедем в «Барракуду».

— Куда?

— Тут недалеко, на косу. Классный бар. На валюту. Но у нас ведь есть? Пошли.

Они вышли во двор. Рядом с подъездом стоял потрепанный «форд».

Седой анголец, приоткрыв дверцу, внимательно смотрел на заднее колесо.

Рубцов по-свойски потрепал его по голове:

— На ходу? — Анголец непонимающе поглядел на подполковника.

— Садись сзади, — сказал Рубцов Найденову и, обойдя машину, по-хозяйски уселся рядом с обомлевшим ангольцем. — Слушай, Пико, нам недалеко, на косу, уж будь другом, подвези.

Анголец некоторое время молчал, потом стал быстро, брызгая слюной, что-то говорить. Подполковник прикрылся рукой. Найденов перевел:

— Он кричит, что это его личный автомобиль, и никто, даже друзья его народа, не имеют права садиться в него без спроса.

— Передай ему, — спокойно произнес подполковник, — если я выйду из его сраного катафалка, то разнесу его в щепки и пусть тогда жалуется хоть самому Господу Богу.

Найденов послушно перевел. Анголец с испугом посмотрел на подполковника, тот мягко положил ему руку на плечо:

— Поехали, Пико, чего кричать, только себя задерживаешь.

Они медленно, распугивая кишащую вокруг детвору, выехали из двора.

СВЕТЛАНА РОМАНОВНА

У Панова испортилось настроение. Тело обмякло, журчащая вода, еще недавно убаюкивающая генерала в ванне и навевавшая мысли о медсестре Женьке, «киргизском мальчике», теперь действовала на нервы своей беспечной монотонностью. Гладя свою пухлую, выступающую из воды грудь, Панов почему-то ощущал себя стоящим на пустынной дороге перед развилкой, обозначенной мрачным серым булыжником с затертой, еле различимой надписью: «Направо пойдешь — коня потеряешь, налево пойдешь — себя потеряешь, а прямо по этой дороге нормальный человек вообще никогда не пойдет».

И хотя Панов точно не помнил, какой выбор сделал русский богатырь, но то, что риск велик в любом случае, знал наверняка.

Операция, разработанная в советской военной миссии, рассекречена.

И пусть Оливейра врет, что угодно, но противник, несомненно, уже в курсе. Не в пример долдону Емельянову генерал насквозь разглядел пройдоху-предпринимателя.

Значит, давать отбой подготовке к штурму форта? А кому это выгодно? Только Двинскому и его окружению. Саблин в таком случае Здесь уже не появится. А кто на его место? Положим, нового не пришлют, ситуация не та. Пока подберут да введут в суть проблем, тут вообще все может закончиться. К тому же Советов будет против. Панова-то он не подведет, слишком давно кормится из генеральских рук. То с оказией видео получит, то подержанную, но иномарку. Небось, уж все родственники одарены. Но против кандидатуры Двинского Советов открыто не выступит. Значит, Панов останется на вторых ролях. А с возвышением Двинского может скатиться и на третьи.

Ежели, несмотря ни на что, проводить операцию, то почти наверняка обрекать ее на неудачу. В ней ведь важен фактор неожиданности. Зато при правильном освещении событий не поздоровится ни Саблину, ни Двинскому.

Поднимется скандал, ангольское министерство неудачу полностью спишет на неразумность действий советских военных советников, и обоих генералов для разборок отзовут в Москву. При таком раскладе он, Панов, единственный, кто останется на хозяйстве. Следовательно, операцию нужно проводить в любом случае.

А вот пропажа двух или нескольких вертолетов в зависимости от исхода операции будет восприниматься по-разному. В случае ее провала наверняка из центра примчится комиссия по расследованию причин. Начнут копать, вынюхивать...

Замучают рапортами и докладными. В таком случае нужен успех операции. Громкий, впечатляющий. Все довольны, делят награды. Разве кто-нибудь вспомнит про злополучные машины? На то и техника: выполнила свою боевую задачу — ив статью расходов. Да, победа намного безопаснее. Саблин, если и окажется героем, долго здесь не задержится. Генштаб не простит ему самовольства. В любом случае наградят и отзовут. Двинский к операции отношения не имеет, остается самому в первый ряд встать. Ах, как нужна удача! Тем более речь идет не о каких-то долларах -.в игре алмазы. Меняет дело. Доллары у Панова лежат в римском банке, но пользоваться ими практически невозможно. Эти деньги для дочери, а вернее, для внуков. Может, и он сам когда-нибудь, будучи в отставке, плюнет на все предосторожности, поедет туристом в Рим и кутнет напоследок с какой-нибудь рыжей итальянкой. Но и это проблематично. Алмазы другое значение имеют. Они концентрируют в себе самоумножающийся капитал. А это дает ощущение свободы.

Хотя и они в основном на черный день...

И вдруг Панов нашел выход из сложившейся ситуации. Да такой, что от возбуждения погрузился в воду с головой и с громкими бульками выпустил воздух.

Он даст Оливейре не два, а четыре вертолета. Но поставит условие, чтобы покупающая сторона содействовала успеху операции. Этот чертов мулат может многое, руки у него здесь длинные, «алмазные». Вот она, истинная стратегия.

Генерал вылез из ванны с ощущением государственной значимости принятого решения. В создавшейся ситуации никто, кроме него, не смог бы предотвратить провала и бессмысленной гибели людей. А он сможет. Малой ценой.

Потерей всего четырех довольно изношенных вертолетов. Жаль, что подобная стратегия не может быть обнародована. В генерале уже свербило авторское самолюбие. Долдону Емельянову до такого никогда не додуматься.

— Ничего, пусть учится, пока я здесь, — важно и снисходительно пробормотал Панов.

В дверь настойчиво постучали. По стуку понятно: Светлана Романовна пожаловала. Накинув халат, генерал открыл дверь.

Какую бы позу ни принимала его жена, Панов всегда чувствовал в ней скрытую агрессию. Возможно, это впечатление возникало от того, что свои плотные короткие руки она держала слегка согнутыми в локтях, а может, и потому, что даже дома постоянно ходила на высоких каблуках и, когда останавливалась, одну ногу привычно выставляла вперед и приподнимала носок, опираясь всей тяжестью на каблук. Панову казалось, что еще мгновение — и второй ногой жена ударит его в пах. Поэтому его левая коленка инстинктивно поднималась, чтобы защитить легко уязвимое место. При разговорах с женой Панов предпочитал стоять несколько боком. Так было проще выдерживать лобовой напор. И хотя ни одной стычки, да еще с применением физических действий, между ними никогда не было, Угроза нависшей над ним расправы не покидала генерала.

Вот и сейчас она стояла в своей излюбленной позе, и Даже желтый, с громадными лиловыми цветами и большим декольте халат не делал ее хоть чуть-чуть женственнее. Генерал безразлично посмотрел на ее почти открытую полную сомкнутую грудь (единственное неувядающее достоинство Светланы Романовны) и покорно приготовился к очередным претензиям. Но то, что он услышал в этот раз, превзошло все ожидания...

Светлана Романовна смотрела на него с брезгливостью, и в этом было что-то новенькое. Обычно в ее глазах, устремленных на него, плавно чередовались высокомерие и жалость. И он привык. На других она смотрела точно так же, и это их впечатляло. У генерала и должна быть генеральская жена, хотя спать лучше с женой лейтенанта. Но поскольку вопрос постели поднимался у них редко, в тех случаях, когда агрессивность жены переходила в неумелое приставание, генерал чувствовал себя с этой женщиной вполне сносно.

Вволю продемонстрировав брезгливость, Светлана Романовна натянуто улыбнулась и почему-то с упреком спросила:

— Вылез?

— Вылез.

— Я сегодня была в миссии.

— Слышал. Встретила там зятя Советова. Не мне решать, как с ним поступить.

— Это не единственная новость для меня.

— Боже, какие в миссии могут быть новости? Очередные сплетни? Мне выслушивать их некогда. Срочно еду в госпиталь на процедуры.

Генерал решительно двинулся мимо жены.

— Сегодня у тебя нет процедур, — раздалось навстречу угрожающее шипение.

— Меня там ждут.

— В физиокабинете?

Генерал остановился. Неужели она подслушивала? Этого еще не хватало. Он резко развернулся на нее:

— Кто сказал?

— Сказали...

Генерал вновь покрылся испариной. Тотальный шпионаж! Об операции известно. О встрече с кубинским полковником, оказывается, тоже! Уже из ванной идет утечка информации. Неужели действительно подслушивала? Генерал приблизился вплотную, позабыв осторожность.

— Что тебе известно?

— Все, — зло щурясь, прошипела Светлана Романовна.

— Да как ты смеешь...

— Я смею? Ты ко всему еще и подонок! Панов отшатнулся. И вовремя, иначе жена кинулась бы на него подобно обезумевшему бычку.

— Кто тебе позволил совать нос в мои дела? Это большая политика, и не тебе судить.

— Политика?! Это?! Знаешь, как такая политика называется?

— Знаю. Но все годы благодаря ей ты ходишь расфуфыренная.

— Ах, благодаря ей... одной?

— Она моя единственная привязанность и обязанность! — произнес генерал с пафосом, ощущая себя на три головы выше этой мещанки, умеющей только тратить незаработанные деньги. И, как все никчемные людишки, выпячивающей свою честность и брезгливость к любым аферам.

— Значит, сейчас ты идешь в физиокабинет заниматься политикой?

— И ты меня задерживаешь.

— Она тебя там ждет?

— Не она, а он.

— Ах, да, извини, конечно он — «киргизский мальчик».

Генерал едва не рухнул. Этот выстрел пришелся прямо в лоб. Но упасть ему не удалось. Светлана Романовна одержимо схватила его за халат и потащила в ванную. Панов почему-то решил, что сейчас она разобьет ему голову и инстинктивно прикрыл лысину руками.

— Ну, рассказывай дальше, какой политикой с этой Дрянью ты занимаешься! — разъяренная жена трясла не столько его, сколько распахнутый халат.

Генерал молчал и лишь пытался если не прикрыть, то хотя бы заслонить Одной рукой свою межбедерную наготу, не снимая другую руку с головы.

Защищал то, что считал главным.

Светлана Романовна устала и тяжело повалилась в кресло.

«Странно, так и не ударила», — удивился про себя генерал.

Наступило тягостное молчание.

Заплачет или не заплачет? — гадал генерал. Он был настолько обескуражен, сбит с толку, что не мог сообразить, как себя вести дальше.

Поэтому решил молчать и вылавливать информацию, которая наверняка будет изрыгаться вместе с оскорблениями и проклятьями. Ну, влип. Как чувствовал, нельзя было Женьку сюда вызывать. Тут все стучат...

Светлана Романовна отдышалась, разгладила сбившийся на коленях халат и глухим голосом приказала:

— Рассказывай!

— Что?

— Все.

— Сначала давай выясним, что тебе известно.

— Мне — все.

— О ком?

— О тебе и «киргизском мальчике».

— Ты хоть знаешь, кто он?

— Знаю. Медсестра Евгения Хасанова. Твоя любовница. Неужели дожила до такого позора! Генерал, уважаемый человек. Толстый, плешивый, похотливый. На глазах у всей миссии в отсутствие жены совращает девчонку. Что ты с ней мог делать? Мерзавец! Как мне теперь выходить из дома? Я слежу в миссии за нравственностью, а мой муж, как какой-то деревенский прапорщик, пристает к бесстыжей девчонке.

— Не правда!

— Смеешь и сейчас отрицать? Она же к тебе в эту самую ванну залезала... Ты всегда был гнусным неприличным человеком. Уж кому, как не мне, знать твои генеральские заслуги. Ты еще лейтенантом занимался тем, что начальству девок подкладывал.

— Вранье.

— Они мне сами жаловались. Я их проверяться заставляла, чтобы ты хоть заразу в дом не занес. Но тогда ты был лейтенантом, и я не собиралась жить с тобой вечно. А сейчас, оказывается, за старое принялся? Только теперь уже тебе подкладывают. Мерзавец ты, а не генерал. Но с меня довольно. Развод, и такой, что пулей в отставку вылетишь, а заодно из партии. Я тебе отплачу за все сполна...

Разговор начинал принимать суровый оборот. Никогда раньше Светлана Романовна себе подобного не позволяла. Нет, мерзавцем называла, но о разводе и в самом сильном запале не заикалась. Понятно, решила воспользоваться ситуацией.

Почти все накопления лежат на ее сберкнижках, дача тоже записана на нее, «волга» на дочь, а уж из той заразы и бензина не выжмешь. То есть у него лишь квартира на «Соколе», которую они раздерут на части, и запихнут его в коммуналку? Перспектива... Ух, змея! То-то все тридцать лет он ждал от нее какой-нибудь особенной гадости. Всю жизнь предчувствовал, что живет с бикфордовым шнуром в заднице, и вот пришло время — подожгла. С такими капиталами, которые он перевел на нее, как всякий осмотрительный человек, в любой момент ждущий проверки партконтроля или еще хуже прокуратуры, Светлана Романовна может жить припеваючи и мужика себе приобретет какого угодно.

Ну уж дудки! Мысли о разделе имущества и закате карьеры резко отрезвили и заострили работу генеральского мозга. Он почувствовал себя в боевой обстановке, и не Светлане Романовне тягаться с ним в вопросах стратегии.

— Все сказала? — спросил он почти спокойно и как ему казалось, безразлично.

— Нет.

— Думаю, достаточно. Чем больше будешь говорить, тем труднее будет потом извиняться за сказанное.

— Мне?! — Светлана Романовна от возмущения вскочила на ноги и снова стала похожа на разъяренного бычка, готового броситься на обидчика.

— Тебе, тебе. Оскорблениями меня не удивишь. Твоей культуры хватает только на соседей. Но до сих пор смотрю на тебя и поражаюсь женской глупости. С годами она не проходит и даже расцветает неожиданными цветами. Ты отрываешь меня от важных государственных дел. Выдвигаешь чудовищные обвинения.

Собираешься «информировать общественность». И все почему? Потому что собственную глупость ставишь выше рассудка. Мне стыдно за тебя. Да, Евгения Хасанова действительно связана со мной... и не только со мной, потому что является агентом военной разведки, в ее обязанности входит... входит... нет, не имею права...

— Говори, — прошипела Светлана Романовна.

— Что значит говори?! У тебя муж боевой генерал, а не какой-нибудь снабженец! Я присягу принимал!

— Плевала я на твою присягу, либо говори, либо прямиком иду к Двинскому, и пусть они разбираются кто она — агент или потаскуха и каким местом получает от тебя информацию.

Генерал на минуту представил, как обрадуется Двинский. Наверняка от малярии мгновенно избавится.

— Иди, — вяло произнес он. — Мне, разумеется, навесят служебное несоответствие, но не из-за твоей дурацкой выдумки, а из-за того, что лично провалил агента.

— Агента? В госпитале агентом работает? Не смеши людей. Медсестры агентами не бывают, — все так же зло и убежденно продолжала Светлана Романовна.

— Бывают. Сама знаешь, наш госпиталь связан с кубинским контингентом, и именно там высшие чины, такие, как я, могут беспрепятственно встречаться с кубинскими товарищами для обсуждения секретных вопросов.

— И обязательно в кабинете физиотерапии?

— Обязательно.

— А сюда «киргизский мальчик» тебе кубинца в подоле принесла?

— Какая же вы дура, Светлана Романовна! — генерал понял, что пора закреплять тактическое преимущество. — В нашем доме, пора бы уже знать, только ванная комната не снабжена подслушивающими устройствами. Поэтому и принимаю здесь конфиденциальных посетителей. Сегодня, между прочим, ангольский предприниматель приходил. Заметила?

— И всех вот в таком виде принимаешь?

— Хасанову, или, как ты выражаешься, «киргизского мальчика», это, кстати, ее агентурная кличка, не понимаю, откуда ты узнала, я встречал в мундире. Во всяком случае, в брюках и рубашке. Вот так вот, сующая нос не в свои дела, Светлана Романовна.

— Вранье... — довольно неуверенно, но упрямо не сдавалась жена.

И в этот момент спасение само вошло в дверь.

— Извините, генерал, — пробормотал Емельянов, вытаращив глаза на возбужденную генеральшу.

— Входи, входи. Что у тебя?

Емельянов мялся, не зная, стоит ли докладывать при Светлане Романовне.

— Говори.

— Родриго Санчес... виноват, полковник Санчес ждет вас.

— Где?

— В кабинете физиотерапии... как всегда. — Емельянов чувствовал, что является аргументом в семейной ссоре.

Генерал воскликнул фальцетом:

— Ага?! — И, остепенившись, добавил:

— Вам ясно, Светлана Романовна?

— Не верю, — угрюмо настаивала жена.

— Хорошо, поедешь с нами. Одевайся. А ты, Емельянов, заводи машину, через пять минут выезжаем. Чего уставилась? В конце концов, дайте мне переодеться!

Емельянов и Светлана Романовна без слов, поспешно и неловко заторопились к выходу. Генерал провожал их властным, суровым взглядом.

«БАРРАКУДА»

Анголец вел машину молча. Подполковник, склонив голову на грудь, посапывал. Найденов смотрел в окно. На одной из узких улочек попали в пробку.

«Однако не так уж мало машин в Луанде, как утверждал Рубцов», — усмехнулся про себя Найденов. Анголец повернулся к майору и без улыбки, словно оправдываясь, произнес: «Ранжель»...

Райончик был не из парадных. Хаотичное нагромождение облупившихся хибар раздражало своей неприкрытой нищетой. Тянуло горьковато-приторным дымом.

Повсюду торговали, приспособив любое возвышение или наскоро сбитые лотки, сладким картофелем, жареной рыбой, сладостями, среди которых блестели леденцы.

Возле них толпились голопузые дети, ни на минуту не остававшиеся в неподвижности. Сами себе пели и танцевали под ритмично однообразную мелодию.

Обратив внимание на иностранца, наблюдавшего за ними из машины, детвора, толкаясь и крича, бросилась к открытому окошку и беззастенчиво стала протягивать руки, чуть не хватая Найденова за нос. Майор растерялся и принялся шарить по карманам.

— Вы что?! — испугался водитель. — Не вздумайте им что-нибудь дать, иначе мы отсюда не выберемся никогда.

— Почему? — удивился Найденов. В Уамбо он редко бывал в городе и не сталкивался с подобным клянченьем подарков.

— Сейчас сюда сбежится пара сотен пацанов, и они помнут мне машину, — оглядываясь по сторонам и жестикулируя, почти кричал анголец, с ужасом наблюдая, как мальчишки штурмуют капот. Найденов с трудом закрыл окно и правильно сделал, ибо в тот же момент на стеклах появились желтые плевки.

Анголец вне себя от возмущения дал газ, резко свернул руль вправо и выехал на тротуар, если таковым можно было считать утоптанную красную глину с торчащими из нее булыжниками. Подполковник проснулся и мирно спросил: «Мы где?»

— Ранжель! — ответ ангольца походил больше на ругательство.

— Ну так поехали, — подполковник снова ласково потрепал водителя по голове.

Наконец они выехали на сверкающую в лучах солнца набережную.

Громадные дома сотнями окон отражали голубую свежесть океана. Они мчались вдоль светлых чистых зеркальных зданий к песчаной косе, заботливо прикрывавшей Луанду от мощных волн океана. После пыльного выжженного солнцем города коса, продуваемая легким бризом, представлялась райским уголком. Шум набегающих волн, шелест листвы, поскрипывание песка рождали ощущение радости, и, несмотря на все еще мрачное настроение Найденова, невозможно было и ему не поддаться напору этого вечного праздника солнца, океана и звонкого влажного воздуха.

Бар «Барракуда» работал исключительно на валюту, поэтому считался одним из шикарных заведений столицы. Найденов послушно следовал за подполковником.

— На террасе сядем или здесь? — поинтересовался тот.

— Лучше на воздухе, — наконец решился на свое мнение майор.

Терраса была небольшая, всего столиков шесть-восемь, половина из них была свободна. Вид на океан открывался восхитительный. Такой обычно бывает на хороших итальянских открытках. Найденов почувствовал себя почти счастливым.

В детстве на шифоньере, стоящем в полутемном коридоре, были приклеены три такие открытки. Найденов, поднимаясь на цыпочки, освещал их китайским фонариком и подолгу разглядывал, будучи уверенный, что там на желтых пляжах и обитают счастливые люди. С террасы был приблизительно такой же обзор. Поэтому майор заупрямился, когда Рубцов силой потащил его назад в дымное закрытое пространство бара. Но подполковник ошалело толкал его в спину и приговаривал:

«Падла, ах, падла...»

Найденов не знал, что сейчас подполковнику «по везло» уже во второй раз. Он снова увидел жену Нинку в обнимку с тем самым мулатом, который разъезжает по рынкам на новеньком желтом «форде».

Подполковник, ничего не объясняя, мрачно уселся за самый дальний, стоящий в затемненном углу столик и с такой силой положил на его белую пластиковую поверхность руки, что стол чуть не разъехался своими ажурными ножками в разные стороны.

Найденов постепенно начинал привыкать к неожиданным минутам молчания подполковника. Нельзя сказать, что в эти мгновения Рубцов уходил в себя, ибо тогда в человеке чувствуется напряжение мысли или обуздание воли.

Нет, скорее он проваливался внутрь и являл собой пустое, оставленное сознанием тело. Рядом с ним делалось страшно, как было бы страшно расположиться на пикник рядом с краем бездны. Найденов старался не глядеть на подполковника.

Подобно ангелу-спасителю, к столику подошел официант в белой накрахмаленной рубашке и узкой красной «бабочке», с дружеской улыбкой, обнажившей белые крупные зубы. «Хорошо, когда тебя окружают такие простые улыбающиеся люди», — невольно подумал майор.

— Что господа русские желают заказать? — обратился к нему официант.

Рубцов пришел в себя и как ни в чем не бывало энергично произнес:

— Бутылку джина сразу. Тоник, лед и что там у вас: орехи, рыба, картошка. Все тащи. — При этом он настолько точно жестикулировал руками, что переводить не пришлось. — И учти, Пико, я ждать не намерен, поэтому быстро, квикли, квикли! — Рубцов напоследок покрутил пальцем перед глазами официанта.

Очевидно, тот правильно понял, потому что в отличие от остальных размеренно и чинно двигающихся официантов расторопно юркнул на кухню.

— Мы снова куда-нибудь спешим? — поинтересовался Найденов.

— Неизвестно, но лучше выпить сразу, чтобы не пришлось оставлять недопитую бутылку. Плохая примета.

Найденов подумал, что спокойно с этим подполковником невозможно провести и часа.

— Раз уж приехали сюда, давай отдохнем по-человечески. Я океан, по сути, первый раз вблизи вижу. Лучше бы перебазироваться на террасу.

— Туда нельзя, — отрезал Рубцов. И соврал:

— Рядом пляж нашей миссии, зачем светиться? С водкой и бабой лучше подальше от глаз.

Пришел официант и принялся ставить закуски на стол. Подполковник выхватил из его рук бутылку. «Это я сам», — и налил почти по полному узкому стакану. Официант вопросительно уставился на него. «Иди, иди...» — и, наспех чокнувшись с Найденовым, Рубцов залпом осушил содержимое стакана. Тоником запил прямо из бутылки.

— Вот скажи мне, майор, по существу. Если жена изменяет и ты положим знаешь ее... э, ну, скажем, любовника. Кому из них бить морду, как считаешь?

Найденов чуть не поперхнулся. Аккуратно поставил стакан с недопитым джином и не спеша закусил хрустящей сладковатой рыбой.

— К тому же ты, представь, не совсем уверен, было между ними это самое или не дошло еще.

— Если не уверен, поначалу убедись.

— Что ж, свечку прикажешь держать?

— Уж как получится... — Найденов и хотел бы что-нибудь посоветовать подполковнику, но проблема была для него слишком незнакомая.

— Думаешь?

— Во всяком случае, в кино так делают.

— Я ваши фильмы не смотрю, а в ихних и так всегда ясно, — подполковник помрачнел и задумался. — Лучше вломить любовнику, — сказал он твердо, — Тогда уж лучше жене, — неизвестно почему возразил Найденов.

— Нет. Раз ее, два ее, все время ее? Так и убить можно — Его-то за что? — этого майор искренне не понимал.

Подполковник с сожалением посмотрел на него. И тоном учителя, уставшего от дебильности учеников, разъяснил:

— Сначала он мою жену, потом у меня закурить попросит, потом в мой карман залезет, потом меня за бутылкой пошлет... так, по-твоему?

— По-моему каждый решает сам.

— Это и плохо. А они, бабы, этим и пользуются. С бабы спрос какой?.. — подполковник безнадежно махнул рукой. — А мужик должен знать, что на чужую бабу лезть не следует. Накажут.

Подполковник снова замолчал. Найденова тяготило его молчание.

Поэтому решил поддержать разговор:

— У тебя проблемы?

— Не лезь не в свое дело, — отрубил Рубцов и снова налил по полному стакану. — Я тебя взял пить, а не душу свою выворачивать.

И выпил. Найденов наблюдал за Рубцовым и поначалу не понял, что произошло. Лицо его сморщилось, глаза не то от крепости напитка, не то от ощущения его прохождения вовнутрь закрылись. И тут же хищно открылись, уставившись куда-то за спину майора. По тому, как медленно поворачивалась его голова, Найденов понял, что подполковник за кем-то следит. Хотел было обернуться, но Рубцов предупредил его движение сдерживающим прикосновением руки. Найденов понял — лучше не вертеться. И правильно сделал. За его спиной в дверях террасы появилась Нинка в обществе мулата. Некоторое время они стояли в лучах солнца, проникающего в душный бар сквозь бамбуковую занавеску, потом мулат обнял Нинку и поцеловал прямо в полуоткрытые влажные красные губы... Она прижалась к нему бедрами. Подполковник, не глядя на стакан, снова налил джину и выпил. Нинка отлепилась от ангольца и, прикрыв ладонью его губы, что-то сказала по-португальски. После этого она направилась к выходу, слепо ориентируясь в полумраке. Довольный мулат подошел к стойке бара. Подполковник спокойно встал и, бросив на ходу: «Посиди немного, я тут знакомого встретил», — расслабленной походкой пошел к болтающему с барменом мулату.

Найденов вздохнул с облегчением. Он устал от посланного судьбой не то командира, не то собутыльника. Пусть кому-нибудь другому изливает душу. И тем не менее, развернувшись, он продолжал наблюдать за подполковником.

Рубцов положил руку на плечо мулата. Тот резко повернулся к нему лицом. «Какой красивый парень», — отметил про себя майор. В этот момент Рубцов, не снимая руки с плеча мулата, второй рукой нанес ему короткий удар прямо в печень, и, если бы не высокий табурет, на который осело его обмякшее тело, мулат повалился бы на пол. Рубцов же, поддерживая его в сидячем положении, что-то яростно шептал в самое ухо. «Где мои телохранители?!» — истошным голосом заорал мулат. В ответ Рубцов зажал его длинные вьющиеся волосы в кулак, приподнял мулата и с грохотом ударил о полированную стойку. Снова приподнял его за волосы и снова ударил. Неизвестно, что произошло бы с головой мулата, если бы с театральным эффектом не разлетелись в разные стороны бамбуковые занавески и перед посетителями бара не возникли два громадных квадратных негра, своими фигурами заслонившими выход на террасу. Негры были на удивление похожи. Их лица выражали ту спокойную решимость, с которой люди приступают к трудной, ответственной, но привычной работе. Найденов хотел крикнуть Рубцову, что это телохранители его жертвы, но не успел. Подполковник сам догадался, что ребята пришли по его душу.

По сравнению с надвигающимися неграми, майки которых едва не трескались от груды мышц, подполковник оказался не таким мощным и монументальным, каким до этого представлялся Найденову. Рубцов отпустил мулата, и тот остался лежать лицом вниз в луже собственной крови, растекающейся по стойке бара. Негры не спешили. Они словно чего-то ждали. И тут Найденов понял, в чем дело: сзади к подполковнику бесшумно приближался еще один негр. В отличие от гигантов в майках одетый в строгий черный костюм и слепящей белизны сорочку.

Роста он был среднего, но бутылка в руке делала его наиболее опасным. «Еще один телохранитель!» — от волнения у майора сдавило грудь и ноги стали ватными. Но сработал еще неведомый ему инстинкт товарищества, и Найденов бросился на человека с бутылкой. Единственным его желанием было отнять эту самую бутылку.

Поэтому всем своим весом Найденов повис на руке третьего телохранителя.

Негр в костюме покачнулся, но не потерял равновесия. Слегка развернув майора, он вкатил ему такой апперкот, что Найденов перелетел через стол, стоявший метрах в трех от стойки, перевернул стулья за ним и больно ударился головой о чей-то словно нарочно подставленный ботинок.

Этой заминки было достаточно, чтобы Рубцов плавно и даже несколько замедленно взмыл над стойкой, развернулся в воздухе и нанес негру в костюме страшный удар ногой как раз в то место, где между лацканами черного пиджака сияла сорочка. Негр, в отличие от майора, не отлетел, а прогнулся, словно удар подполковника превратил его позвоночник в дугу, но остался на ногах. Рубцов облокотился на него и повернулся лицом к двум приближающимся противникам. И тут же получил удар по корпусу. Спасло только то, что он опирался на уже поверженного врага. Второй удар про свистел рядом с ухом. «Больше ударов не пропускать», — приказал себе подполковник и увернулся от очередного лобового удара.

Негр в майке работал хладнокровно, его товарищ стоял несколько сзади, не вмешиваясь. Но было ясно, что он выжидает момента, когда русский раскроется. Рубцов с трудом восстановил дыхание и сымитировал корпусом отступление. Негр понял, что надо добавить, и двинулся вперед вместе с ударом.

На это Рубцов и рассчитывал. Он пригнулся и буквально подъехал под него.

Схватив из-под низа опешившего противника за толстое горло, он успел подставить его курчавую, круглую, как шар, голову под сверкнувший кастет второго нападающего. Голова вяло мотнулась, приняв на себя дробительный удар. Из последних сил подполковник бросил залившегося кровью негра на руки его незадачливому товарищу.

Остальное было делом техники. Очнувшийся майор конец драки отчетливо видел из-под стола. Рубцов отбежал от бара, развернулся, снова подскочил к стойке, взлетел на нее, оттолкнулся и обрушился сверху двумя ногами на замешкавшегося негра с кастетом. Негр с воплем рухнул. Рубцова отбросило в сторону, он упал на бок и, словно кошка, перевернувшись, вскочил на ноги. И вовремя: негр в костюме пришел в себя и выхватил пистолет "О, наш «макаров», — удивился майор. Рубцову было не до удивления. Он перемахнул через стойку бара и спрятался за ней, предварительно выкинув оттуда обалдевшего маленького бармена с застывшей на лице глупой улыбкой.

Наконец посетители бара поняли, что забавное зрелище закончилось и начинается серьезное столкновение, грозящее убийством. Все загалдели, зажестикулировали. Негр в костюме медленно направил пистолет на сидящих.

Некоторые женщины завизжали, мужчины, наоборот, прекратили возмущаться, сделав вид, что их, кроме собственных разговоров, ничего не интересует.

Мулат зашевелился, пришел в себя и теперь с недоумением смотрел на свою запачканную кровью руку. Оливейра (а это был он), превозмогая боль, пытался объяснить себе, с чем связано это нападение. Вывод напрашивался один:

Панов испугался его осведомленности в готовящейся операции и решил убрать. Да, забыл Оливейра, с кем имеет дело. Русские больше любого бизнеса заботятся о собственном кресле. Вот сволочь, а еще генерал! Ничего, сейчас его посланец получит свою пулю.

Оливейра сплюнул кровь и заплывшим глазом заметил под столом еще одного русского. Осторожность подсказала ему, что лучше снова потерять сознание.

Нужно было помочь Рубцову. Найденов попытался встать и в этот момент прогремел выстрел. Майор даже не понял, что негр стрелял в него, только всем телом почувствовал, как пуля впилась в пол рядом с его напрягшейся ступней.

Рубцов сидел на корточках за стойкой. В каждой руке держал по бутылке шампанского и внимательно вслушивался в происходящее в зале. Когда прозвучал выстрел, подполковник облегченно вздохнул: теперь он знал, на каком расстоянии и где находится противник. Рубцов сжался, словно пружина, и, подбросив вверх и немного в сторону одну бутылку, выпрыгнул из-за стойки.

Раздался выстрел, бутылка с шумом разлетелась вдребезги, оросив брызгами и мелкими стеклами близстоящие столики и посетителей. Никто не успел даже испугаться, когда вторая бутылка, пущенная точной рукой подполковника, попала чуть ниже виска стрелявшего. Потеряв ориентацию, он принялся двигаться по кругу, все еще сжимая пистолет, пока не зацепился за ногу привалившегося к стойке Оливейры, и повалился на него. Рубцов искал глазами майора. Найденов, вылезая из-за перевернутого им столика, не оглядываясь, извинился и поспешил к подполковнику. За стенами бара раздались полицейские свистки.

— Бежим! крикнул Рубцов и бросился к выходу. Путь ему преградил полицейский с занесенной дубинкой. Рубцов остановился, протянул руку для приветствия. Изумленный полицейский перебросил дубинку в левую руку, протянул правую для пожатия. Подполковник пожал ее и указал на лежащих:

— Арестовывай, Пико, их! Бандиты!

Публика в баре снова зашумела и закричала на разные голоса.

Оттолкнув полицейского, подполковник выскочил на улицу. Найденову пришлось ударить стража порядка по руке, чтобы не успел схватить. К бару подъезжали сразу две полицейские машины.

Невдалеке на обочине рядом с мотоциклом стоял молодой парень, широко улыбаясь своей девушке, и, задрав ногу на сиденье, поигрывал новенькой белой кроссовкой. Рубцов подбежал к нему и дернул за кроссовку. Неловко хватаясь руками за воздух, потерявший равновесие парень упал в прорытую неизвестно зачем канаву. Найденова в который раз покоробили действия подполковника, но выяснять отношения было некогда. Он уселся сзади, обхватил руками Рубцова, впившись в его широкий офицерский ремень. Мотоцикл взвыл, задрал колесо и с бешеной скоростью рванул по набережной. По вою сирен стало ясно, что полицейские машины устремились за ними.

Рубцов мчался по прямой и, слава Богу, отлично заасфальтированной дороге. Майор понял, что полицейские машины отстают. Какое счастье! Мотоцикл оказался японским. На предельной скорости беглецы пересекли набережную и извилистыми улочками начали подниматься на холм. Наконец внезапно остановились.

Рубцов слез с мотоцикла. Прислушался. Сирены приближались. Он завел мотоцикл и направил его в пышно растущий кустарник. Махнул Найденову рукой и, не оглядываясь, побежал в какой-то проулок.

Больше всего на свете майор не любил бегать. Сразу начинал задыхаться и в боку ощущал колики. Он старался не отставать от неизвестно куда бегущего подполковника. Так они бежали километра три, плутая между мрачными невысокими домами, из окон которых кое-где на них удивленно смотрели ангольские женщины.

Найденов изнемогал. Еще немного, и он упадет. И пусть будет, что будет. Ему вдруг стало все равно. Почувствовал безразличие к себе и происходящему вокруг. Он никогда ни от кого не убегал. И даже сейчас, еле передвигая отказывающие слушаться ноги, не мог представить, что за ним действительно гонятся. Что сегодня в него в самом деле стреляли, что он оказался втянут в жуткую драку с кровью и увечьями. Перед глазами возникала залитая кровью физиономия мулата, пробитый кастетом череп громадного негра. В уши ворвался вой полицейских сирен. Нет! Это выше его сил... Сделав несколько безотчетных шагов, Найденов повалился боком на пыльную дорогу. Его рвало. Пыль залепила нос. Руки дрожали. Найденов почувствовал себя тем мулатом с разбитым лицом.

Подполковник молча поднял его за шиворот. Платком обтер лицо, перебросил через плечо и побежал с той же неиссякаемой энергией. Голова Найденова болталась в такт его бега.

КОМИССАРОВ

В Москве продолжал валить липкий мокрый снег. Саблин вышел из здания ЦК. Чувствовал он себя уставшим, выжатым и растерянным. Вот так всегда — идешь в это здание с желанием решить вопрос, а выходишь с предложением не спешить. Как же у нас любят ждать! Все ждут. В очередях чего-то ждут — кто колбасу, кто телевизор, очередного звания ждут, партбилет ждут, пенсию и отставку тоже ждут. А делать кто должен? Генерал вздохнул. Не в Анголе, а здесь, в Союзе, нужно наводить порядок. Вот ведь даже машина его вместе с референтом куда-то делась. А он не отпускал...

Влажный воздух и бьющий в глаза снег заставили Саблина стряхнуть ту благостную убаюкивающую дымку, которой его опутал Советов, и генерал Саблин вдруг отчетливо понял, что одурачен. Он поделился самым сокровенным — и мыслями, и планом операции, а в ответ не услышал ни сочувствия, ни одобрения. И ко всему еще не исключена возможность звонка Советова в генштаб, чтобы проинформировать командование о намерениях опального генерала. От таких мыслей Саблин в задумчивости остановился посреди тротуара. Редкие прохожие почтительно обходили его, но неожиданно возникший перед ним гражданин в штатском тихим доверительным голосом произнес: «Товарищ генерал, мне необходимо сказать вам несколько слов».

Генерал крайне недружелюбно взглянул на невысокого человека в сером ратиновом пальто и каракулевом «пирожке» на голове, лицо его было таким же обыденно штатским, как и одежда. «Я по поводу Анголы», — совсем тихо произнес незнакомец. Генерал чуть было не протянул ему руку. Но лишь вопросительно посмотрел.

— Моя машина недалеко, на набережной. Нам есть о чем поговорить. Я полковник КГБ Комиссаров, — человек говорил спокойным, властным голосом.

— А где моя машина? — поинтересовался Саблин.

— Она отправлена в гараж, а ваш референт — домой. Но вы, Иван Гаврилович, не беспокойтесь, мы сами о вас позаботимся.

Генерал кивнул головой в знак согласия и не спеша последовал за Комиссаровым. Подходя к машине, он невольно обратил внимание на номера, чтобы удостовериться, принадлежит ли машина к заявленному ведомству. Комиссаров улыбнулся и, когда они сели в салон с задернутыми серыми занавесками, предъявил свое удостоверение.

Генерал успокоился. Ехали молча. По Москве-реке плыли большие серые льдины, на них черными таинственными знаками сидели вороны. В лобовое стекло Саблин увидел нахохлившийся, по-сиротски одинокий, едва освещенный тусклыми фонарями Парк Горького. Дальше в машину задул запах леденцов и забытого детства. Проезжали кондитерскую фабрику «Красный Октябрь». Потом показалось помпезное и даже на фоне пасмурного дня торжественное, благодаря ажурной золотой короне, здание Академии наук. «Неужто достроили?» — удивился генерал. Приоткрыл занавеску, присмотрелся — оказалось, нет, не достроили.

«Тоже, видать, совещаются», — подумал зло.

Выехали по направлению к Внукову.

— За город? — поинтересовался Саблин.

— Да. Здесь рядом удобное место для беседы.

И снова замолчали. Возникновение Комиссарова не удивило генерала, но насторожило. С их ведомством он привык давно действовать рука об руку. Тем более у них свои задачи, и нужно отдать им должное, генерала редко беспокоили просьбами. Сейчас совсем другое дело. Оно касалось лично его. Неужели решили вывести из игры таким способом? Или запугать? Впервые генерал ощутил свою беспомощность. Здесь свои игры, свои интриги, и, похоже, он в них не вписывается. Поэтому за ним следят на высоком уровне. Получается, многим Саблин мешает. Подонки. Штабные волки. Пока нужен — руки лижут, а чуть не угодил — загрызть готовы. Генерал подобными мыслями возбудил себя До предела и решил, что будет держаться с достоинством и категоричностью. Все-таки за окном не тридцать седьмой. Хотя, черт его знает...

Промчавшись на большой скорости по загородному шоссе, машина съехала на узкую асфальтированную Дорожку, уходящую в лес и, немного проехав, остановилась возле высоких глухих деревянных ворот, выкрашенных в зеленый цвет.

Ворота бесшумно открылись. Но небольшой аллее, усаженной серебристыми елочками, подъехали к двухэтажному красному кирпичному дому под зеленой крышей.

Комиссаров быстро вылез из машины и открыл дверцу генералу. Саблин с папахой в руке и в расстегнутой шинели вошел в дом.

Обставлен он был казенной мебелью пятидесятых годов. И это сразу успокоило Саблина. Большие широкие кожаные кресла в серых полотняных чехлах. В центре стоял круглый дубовый стол. На нем массивная хрустальная ваза и такие же хрустальные пепельницы. Бронзовая люстра с крупными плафонами в виде больших кедровых шишек, благодаря матовому и, очевидно, пыльному стеклу, давала спокойный неофициальный свет. Фундаментальный буфет со множеством зеркальных дверец и резных ящичков красноречиво заявлял о том, Что в этой комнате встречаются не аскеты. Тут же подошла горничная в белом кружевном переднике и приняла у генерала шинель и папаху. Целую стену занимала японская видео-и прочая аппаратура. Саблин принялся внимательно ее рассматривать.

— Она отключена, — как бы предупреждая вопрос, пояснил Комиссаров.

— Наша встреча не носит официального характера. Вы обедали?

— Перекусил в ЦК.

— Жалко. Мы должны были встретиться сразу после беседы в генштабе.

Но вы неожиданно решили ехать на Старую площадь. Я счел невозможным вам мешать.

— За мной следят?

— Что вы! Я лично взял на себя организацию этой встречи. Коньяк?

Кофе? Чай?

— Чай. Я не пью спиртного. Язва.

— У меня, к сожалению, тоже.

Вошла горничная и внесла на подносе бутылки коньяку, водки, минералки, закуски, среди которых были крабы, лимон, красная икра, маринованные грибочки и зелень. Генерал неодобрительно покосился. Комиссаров поспешил успокоить: «Пусть стоят. Может, сгодятся».

— Ну, так чем обязан встрече? — начал генерал.

— О, вы для нас, Иван Гаврилович, гость долгожданный.

— Неужели?

— Разумеется. По-моему, вы уже убедились, что ни в генштабе, ни в ЦК вас не поддержали.

— Откуда вам известно?

— Уж, извините, работа такая.

Генерал внимательно посмотрел на Комиссарова. Он понял, что опасаться нечего. Наконец нашлись люди, готовые если не поддержать, то хотя бы серьезно отнестись к его планам.

— Вы уполномочены вести со мной диалог? с места в карьер начал Саблин.

— Да, поскольку возглавляю отдел Южной Африки. Но в нашей беседе согласился принять участие Геннадий Михайлович, — подчеркнул интонацией Комиссаров.

ГЕННАДИЙ МИХАЙЛОВИЧ

В дверях появился грузный кучерявый человек с пухлыми губами и тяжелыми мешками под усталыми невыразительными глазами. Он молча пожал руку Саблину и сел несколько в отдалении на диван, закрытый таким же серым чехлом.

Генерал слышал о нем от высокопоставленных лиц в военном ведомстве и знал, что человек, небрежно откинувшийся на круглый валик, занимает высокий кагебешный пост.

— Итак, начнем. Положение у вас, товарищ Саблин, как нам известно, довольно щекотливое. В генштабе практически решен вопрос о вашем переводе в Союз. И даже не исключен вопрос отставки.

— Что?! — вырвалось у генерала.

— Да-да, генерал. Отставки. Сейчас дебатируется вопрос о слишком большом количестве генералов в Вооруженных силах. Крайние, от которых постараются избавиться, всегда найдутся.

— Но товарищ Советов... — решил было возразить Саблин.

Комиссаров перебил:

— Товарищ Советов вас обманул. Он лично дал согласие на ваш перевод.

— Не может быть! Это провокация, — вскричал генерал и зыркнул на развалившегося толстяка.

— К сожалению, правда, — тихим, бесстрастным голосом подтвердил Геннадий Михайлович.

— А доказательства?

— Ну, дорогой Иван Гаврилович, — развел руками Комиссаров, — мы же не держим подслушивающие устройства в кабинетах ЦК партии. Но уверен, что Советов предложил вам подождать несколько дней, отдохнуть в кругу семьи и не спешить.

— Предположим.

— И вы согласились.

— А что прикажете делать?

— Для прояснения этого вопроса мы и пригласили вас.

Саблин снова уставился на Геннадия Михайловича. Тот подтвердил кивком головы. Генерал перевел встревоженный взгляд на продолжавшего говорить Комиссарова.

— Вы напрасно ходили в военный совет. Уж кому, как не вам, крупному военачальнику, известно, что вопросы, подобные вашему, детально проговариваются на всех уровнях.

— Я пошел туда как коммунист, — с пафосом отпарировал Саблин.

— Ну, товарищ Советов еще не вся партия и, возможно, даже не лучшая ее часть.

— У меня к нему, товарищ Комиссаров, недоверия нет.

— Так и в нашу компетенцию не входит ставить под сомнение работу Советова. Но факт остается фактом. Вас в ЦК не поддержали.

— Как к этому вопросу подойти.

Генерал не сдавался. Хотя понял, что интуиция его не подвела и правильно он почувствовал, выходя из ЦК, что его одурачили. Зря он открылся Советову. Знал ведь о двуличии куратора. Партийная дисциплина подвела, привык ничего не таить от партии. А оказывается, всем все про него известно. Даже этим двоим. Генерал насупился и, поджав губы, уставился на собственные толстые растопыренные пальцы с выпуклыми желтыми ногтями.

Комиссаров подождал, пока горничная подала чай, и продолжил, как показалось генералу, несколько заискивающе:

— Мы знаем о вашей деятельности в Анголе не потому, что кто-то специально занимался этим, просто на сегодняшний день решительных принципиальных и деятельных генералов в стране немного. Каждый такой генерал на виду.

— Благодарю вас, — генерал дал понять, что не любит восхвалений.

— Тем не менее это правда, товарищ генерал. Вы, а не кто-либо другой, разработали операцию, аналога которой не было за пятнадцать лет освободительной войны. Она должна открыть новую страницу в истории революционной борьбы за социалистическую Анголу.

— Вы правы, — подтвердил генерал и почувствовал, что, как и в ЦК, у него начинают краснеть уши. — Но точно ли вы информированы о предпринимаемых мною действиях? Ваши люди в Анголе не были задействованы в разработке оперативного плана.

Генерал решил любезно не выяснять, какого черта комитет сует нос не в свои дела. В другой ситуации он, возможно, возмутился бы, но сейчас этого делать не следовало. Развитие беседы таило в себе пусть пока неясную, но перспективу, а для загнанного в угол генерала и этого было немало.

— Чтобы вас не озадачивать, мы откроем источник нашей информации, и вы, генерал, убедитесь, что никакой двойной игры не ведется. Но перед этим несколько слов о цели нашей встречи. Есть люди на разных этажах власти, которые поддерживают ваши взгляды на ситуацию в Анголе. Однако политическая обстановка и внутренние противоречия не дают им возможности активно содействовать вашим планам. Поэтому официально вам рассчитывать не на кого. Со своей стороны, мы приложим усилия, чтобы вы остались в занимаемой Должности хотя бы в обозримые сроки.

Комиссаров многозначительно перевел взгляд на внимательно наблюдавшего за ходом беседы Геннадия Михайловича и, получив одобрительный кивок головы, продолжил:

— Но операция должна быть проведена, несмотря ни на что.

— Я сам того желаю, — возбужденно подтвердил генерал. — Единственное, что меня беспокоит, — ее политические последствия.

И тут же посмотрел на Геннадия Михайловича.

— Насчет этого не беспокойтесь, — Комиссаров придвинулся ближе к генералу. — Дело заключается в следующем. Американцы и ряд членов Европейского сообщества раздувают шумиху вокруг присутствия кубинского военного контингента в Анголе. Нам, разумеется, плевать на американцев, но, чтобы страсти поостыли, пора снова продемонстрировать нужность кубинских солдат в Анголе. А это без боевых действий сделать трудно. Генерал Савимби молчит, его головорезы словно на курорте отдыхают. ФАПЛА бездействует, ждут указаний от партии труда, а там свои междоусобицы среди новых и старых членов политбюро. Короче, ситуация, как вам известно, гнилая. Не скрою, кубинские товарищи по нашим каналам просили активизировать наши позиции в Анголе. И операция, разработанная под вашим руководством, как раз то, что сегодня требуется.

— Понятно, — сухо произнес генерал, всеми силами скрывая свое торжество.

— В таком случае вам нет смысла задерживаться в Москве. Мы готовы помочь вам.

— Но Советов... — возразил генерал. — Я должен с ним связаться через два дня.

Геннадий Михайлович посмотрел на Саблина с сожалением.

Комиссаров тут же встал:

— Ждать некогда. Ни вам, ни нам. Решайтесь, генерал.

Для приличия Саблин некоторое время помолчал, еще пристальнее рассматривая свои пальцы. Потом вздохнул и обратился к Геннадию Михайловичу:

— Что ж, кубинские товарищи имеют право рассчитывать на нашу поддержку.

— Совершенно справедливо, — согласился Комиссаров, — и чем скорее вы вылетите в Луанду, тем лучше. У вас, если не ошибаюсь, открытая виза?

— Да. Пока я здесь считаюсь в командировке.

— Вот и отлично. В любой момент можете улететь. Билет вам забронируют. Если в Анголе потребуется дополнительная помощь от кубинских товарищей, они готовы.

Генерал сделал вид, что пропустил мимо ушей это предложение. Он окончательно овладел ситуацией и уже не мог допустить, чтобы какой-нибудь полковник, даже кагебешный, вмешивался в его хозяйство. Лететь-то он, конечно же, полетит, а вот то, что его команды к началу операции ждут по телефону, комитет, оказывается, не знает. Тем лучше. Хоть какие-то тайны остаются в миссии. Но когда операция завершится, нужно будет пересмотреть состав приближенных лиц, что-то много развелось стукачей.

— В таком случае есть полный резон отведать наши закуски, — слегка прихлопнув в ладони, предложил Комиссаров.

Геннадий Михайлович молча подсел к столу, взял бутылку коньяку, отдалил ее от глаз и, слегка щурясь, принялся изучать выходные данные. Генерал почувствовал голод и желание больше ни о чем не думать. Поэтому хоть и не приветствовал выпивки, особенно с малоизвестными людьми, но не воспротивился.

Лишь про себя отметил активность Геннадия Михайловича. Правда, может, это и не тот Геннадий Михайлович, о котором ему рассказывали, а, возможно, вообще не Геннадий Михайлович... Поди разберись, кто у них кто.

Геннадий Михайлович как бы невзначай обратился к Саблину:

— Вы, Иван Гаврилович, должны действовать оперативно и результативно. Мы располагаем сведениями, что группировка Савимби в декабре прошлого года получила через Гондурас, Бельгию и Швейцарию около Шестидесяти тонн оружия и военного снаряжения. Надеюсь, вы понимаете, откуда идет помощь.

Достаточно сказать, что не так давно в Джамбе в гостях у генерала Савимби побывал небезызвестный нынче Оливер Норт. Так что шашки в ножны прятать рано.

Мы подготовили свои соображения по данному вопросу.

Генерал поднял рюмку и поблагодарил товарищей за встречу.

Комиссаров понимающе улыбнулся. Геннадий Михайлович ободряюще кивнул головой.

Неожиданная встреча заканчивалась вполне приличным ужином.

AHA

Рубцов бежал к Маяку, единственному месту, где можно укрыться от любого преследования. Маяком называлась территория, на которой расквартирована рота советских военно-морских сил. Если советского военнослужащего нужно было упрятать подальше от ангольских властей и правоохранительных органов, его доставляли туда, а уж потом транспортным самолетом в Союз.

С каждым метром становилось все труднее бороться с накатывающей усталостью, хватающей за ноги, и давящей тяжестью безвольно болтающегося на плече тела майора. Но, слава Богу, в пыльной дымке показалась белая решетчатая ограда. Рубцов решил прямиком на КПП.

Перед калиткой он поставил на ноги Найденова и дал ему короткую чувствительную пощечину, после чего майор открыл глаза и попытался что-то сказать. Рубцов толкнул его на территорию. Тут же возник дежурный офицер.

— Выручай, лейтенант. Еле ноги унесли. Полиция на хвосте. Сейчас сюда нагрянут.

Лейтенант не стал ничего выяснять, а лишь крикнул: «Петренко!»

Перед ним возник молодой матросик.

— Отведи в санчасть.

Матросик подбежал к Рубцову: «Пошли».

Лейтенант, поглядывая за решетку и слыша приближающуюся сирену, спросил уже в спину уходящему Рубцову: «Как доложить?»

— Подполковник Рубцов и майор... Как тебя? — подполковник уставился на спутника, будто первый раз видит.

— Майор Найденов из Уамбо, — безразлично выговорил тот.

Лейтенант одернул форму, готовясь к встрече с ангольской полицией.

Про себя посочувствовал мужикам: «Отвоевались. Теперь как пить дать в Союз отправят, а может, и на трибунал раскрутят».

К воротам подъехали две полицейские патрульные машины. Из одной вылез толстый важный полицейский, поприветствовал жестом лейтенанта, походил возле ворот, показал жестами, что ищет двух русских. Лейтенант молча пожал плечами, махнул на прощание рукой и ушел в помещение. Полицейский постоял, поглазел, о чем-то поговорил со своими коллегами, справил нужду у столба решетчатой ограды и, сев в машину, уехал. Вторая машина последовала за ним.

Чистая светлая палата с двумя никелированными кроватями, тумбочками возле них и настольными лампами выгодно отличалась от номера, в котором ночевал Найденов.

— Офицерская, — солидно пояснил матросик. — Только отсюда никуда нельзя. Карантин. Туалет направо. Курить в палате запрещено. Отдыхайте пока.

Замполит придет, разберется. — И матросик исчез.

Рубцов, не раздеваясь, в ботинках улегся на заправленную кровать и задрал ноги на спинку. Найденов посмотрел в окно. На плацу несколько матросов занимались строевой. Старшина лениво подавал им команды. «Теперь уж точно влипли», — подумал майор и спросил неравномерно сопевшего подполковника:

— Что дальше будет?

— Ну и пуганый ты мужик! Не боись. Дальше фронта не пошлют.

Интересно, у них тут спирт есть? Раны промывать.

— Куда еще пить! И так народу сколько покалечил. За что?

— Не твое дело. Просто не понравились. А вообще, ничего, ребята крепкие. Особенно который стрелял. Такой и убить может. Ладно. Ерунда. С кем не бывает. Как хочешь, а я вздремну. Устал что-то.

Подполковник замолк, его беспокойное сопение перешло в негромкий непрерывный храп.

Как только Найденов лег и закрыл глаза, снова в голове все закружилось. Он вспомнил, как однажды после дождя вошел в березовую рощу, остановился, и вдруг березы поплыли перед глазами, закружились в плавном неспешном танце, гордо закинув свои зеленые светлые головы. Он упал и потерял сознание, а когда очнулся — снова шел дождь и березы озабоченно склоняли над ним свои мокрые ветки. В тот момент Найденову показалось, что жизнь прошла и вставать не имеет смысла. Он лежал, с веток вода капала прямо ему в глаза. Было спокойно, сыро и безразлично. Никаких мыслей, никаких желаний. Никакого беспокойства. Чего он ждал? Смерти? Или окончания дождя? Он просто лежал. И в глаза капал дождь. И жизнь была ненужной, чужой, нездешней. Ему не верилось, что он когда-нибудь сможет встать, отряхнуть прилипшую траву и в хлюпающих кедах побредет к дачной станции. Зачем? Душная, заплеванная электричка повезет его в прокуренное офицерское общежитие, где соседи уже сдвинули столы для убогого вечернего пьянства, а завтра утром будет стоять с тяжелой головой на разводе и прикидывать, сколько денег осталось до получки.

Только там под березами он почувствовал, что такое свобода.

Свобода просто быть и просто умереть. Он продолжал смотреть в темнеющее небо, и ему было все равно, куда и зачем ветер гонит плотные тучи. Он был сам для себя и не знал, что с собою делать. Незаметно перестал ощущать тело, утихли звуки, краски леса разделились на светлые и темные. Березы больше не волновали его, дождь прекратился, ветер высушил щеки. Он понял, что не умрет, что надо вставать и жить...

Лежа головой на белой подушке, пахнущей марганцовкой, Найденов не мог ни на чем сосредоточиться. Та же апатия сковала его мозг и все тело. Но в отличие от случая в лесу, он не чувствовал легкости, не был спокоен в ожидании непредсказуемого конца его жизни. Найденов устал, и даже не физически, а словно все чувства в нем запросили отдыха. Слишком много наворотов на психику человека, привыкшего существовать по простым и ясным правилам. После всего, что с ним произошло майор не думал о последствиях, не думал о себе, а лишь мучительно пытался вспомнить о чем-то единственно важном. И вспомнил. Ана! Он больше ее не увидит. А зачем тогда все остальное? Ана...

Она, уютно поджав одну ногу, сидела на тахте в такой близости от майора, что он вдыхал запах ее тела. Запах морской свежести и каких-то неведомых фруктов, которые Найденов видел на базарах, но не выяснил, как называются. Вязкий, горьковатый и душистый, он дурманил голову. Найденов изнемогал. Ана продолжала рассказывать о своей жизни.

Несмотря на то, что большую часть своего детства и юности она провела в Луанде, все ее мысли крутились вокруг тех счастливых безоблачных лет, когда она жила в Лиссабоне. Найденов слушал и наблюдал за ее влажными губами.

Они энергично двигались, смыкаясь и разлетаясь, обнажая небольшие, похожие на бусинки, белопрозрачные зубы. Иногда губы округло застывали, и Найденов, поджидая этот момент, решал, что самое время поцеловать. Но каждый раз не смел и злился на себя. Ана замечала его настойчивый взгляд и будто нарочно проводила кончиком языка по губам, делая их влажными и еще более зовущими. Ну что должен делать мужчина в такой ситуации? Впиться в ее губы, сорвать едва застегнутую рубашку, покрыть ее груди поцелуями и настойчиво устремиться к бедрам... Эх, кабы она была русской, ему все было бы понятно, а тут попробуй разбери, то ли это кокетство, то ли просто манера поведения. Может, она всегда так себя ведет, а он навалится, как медведь, потом стыдно будет. Иностранка все же. И Найденов, подавив тяжелый вздох, продолжал наблюдать за Аной.

Оказывается, девушка не только работала редактором на телевидении, но все свободное время посвящала исследованию влияния португальской культуры на аборигенов. Если верить Ане, то без португальцев ангольцы до сих пор вели бы примитивный племенной образ жизни, а все издержки работорговли покрываются с лихвой обращением многочисленных диких племен в христианскую веру. Найденов мало смыслил в христианстве и знал о нем из учебников научного атеизма, поэтому не понимал, за что конкретно должны быть благодарны ангольцы, которые, как он успел заметить, в Бога верят намного меньше, чем в свою партию. Но говорила Ана красиво и словно бы торопясь рассказать то для нее важное, о чем долго была вынуждена молчать. Однако Найденов не мог избавиться от ощущения, что она торопится потому, что все то, о чем она говорит, не главное, ради чего они оказались вместе. Найденов вникал не в рассказы девушки, а в певучие интонации ее голоса. Птица! Да, да, грациозная маленькая птица, которая при малейшем движении руки в ее сторону вспорхнет и с удивлением взглянет с недоступной ветки.

Кровь гулко стучала в висках. Найденов терял самообладание. Ясно — она его дразнит. Или у нее не хватает смелости сделать первый шаг. И поэтому ждет каких-то действий от него. А он, нормальный парень, слушает чепуху и ни на что не может решиться. Если рассуждать здраво — живет здесь одна, знакомых мало, европейских мужчин нет, вот и пригласила в гости. Значит, нужно действовать. Найденов собрался с духом, и в этот момент Ана встала.

— Ты меня не слушаешь или плохо понимаешь? — строго спросила она.

Найденов смутился. Какое счастье, что удержался и не поцеловал ее.

— Чего ты молчишь? Тебе трудно говорить по-португальски? — не унималась Ана.

— Очевидно, я тебя утомляю. Извини, давно не был в обществе симпатичной девушки. Отвык. Ана усмехнулась:

— То-то, чуть не с ненавистью разглядываешь.

— Я?! — Найденов смотрел на Ану в растерянности и не мог понять, то ли она издевается, то ли он полный идиот.

— Наверное, ваши девушки другие. Высокие, полные, с косами. Тебе такие нравятся?

— Мне нравишься ты.

— Так сразу? — искренне удивилась Ана.

Найденов устал путаться в ее поворотах. Поэтому признался:

— Нет. На телевидении ничего особенного не нашел, а сейчас... сейчас... вижу, как ты прекрасна.

— О, да ты опасный мужчина. Вообще, я читала, что военные слишком решительны. Правда, думала, это относится к американцам.

— Я с американцами не встречался.

— А у меня был один знакомый, только он не военный, а, по-моему, из ЦРУ, но ведь это одно и то же?

Найденов понял, что Ана смеется над ним, и, чтобы не выглядеть глупо, решил держать себя независимо и безразлично. В конце концов, с чего вдруг он решил, будто его соблазняют? Просто свободная девушка и пусть ведет себя, как хочет. Он больше не клюнет на кокетство.

Ана снова уселась рядом, и рубашка съехала в сторону, обнажила грудь до соска. Найденов отвел глаза в сторону. Девушка расхохоталась.

— Моя грудь тебе тоже не нравится?

— Я в этом плохо разбираюсь, — пробурчал Найденов. А про себя подумал: «Вот зараза!»

— Ваши женщины, наверное, очень скромные. Я однажды видела жен советских офицеров. Странное зрелище. Они себя ведут, как первые негры в портах Португалии.

— У них трудная жизнь.

— У негров тоже была трудная. Да повернись ты ко мне лицом!

Неужели решил, что собралась тебя соблазнять? Надо же до такого додуматься. Это от плохого воспитания. Нет. Не надейся. Я давно сделала открытие: секс без любви утомляет тело и опустошает душу.

Найденов рассмеялся:

— He предполагал услышать о любви в этой дыре, да еще от такой свободной девушки.

— Почему?

— Потому что у нас в Союзе считают, что любовь придумали русские, чтобы не платить деньги.

— За деньги совсем другое дело, — не поняла Ана, — за деньги значит работа, профессия. Ты таких любишь?

Найденов озадаченно замолчал. А действительно, каких он любит?

Пожалуй, всяких. Хотя нет. Если бы всяких, так они бы у него были... Поэтому сказал Ане просто и честно:

— У меня никаких нет.

— Вообще?!

— Нет. Дома осталась жена. Но причина не в ней, во мне.

Найденов неожиданно задумался, вспомнил Тамару, свое безразличие к ней, спокойное лежание вдвоем. Иногда он уходил на службу, даже не взглянув на еще спящую жену. Но об этом говорить глупо. Найденов внимательно посмотрел на Ану.

— Сегодня я впервые почувствовал себя рядом с женщиной.

— Тебе так мало надо?

— Достаточно.

Ана встала, обошла майора, рассматривая его с интересом и без ехидства. Даже поправила снова съехавшую рубашку. Потом по-детски села перед майором на корточки и заглянула ему в глаза.

— Я со многими пробовала. Это бессмысленно... Наверное, со мной что-то не так... Я никогда не любила... А ты?

— И я.

— Странно. Живем на разных материках, видим сны на разных языках, ничего не знаем друг о друге, и оба без любви.

— Можно я поцелую твою руку?

— Целуй.

Он долго, легко касаясь губами, целовал ее кисть, запястье, потом ладонь, пальцы. Рука была теплая и отзывчивая.

— Хватит, — Ана отстранилась. — Мне казалось, ты другой.

— Какой?

— Разговорчивый и напористый.

— Нужно было быть таким?

— Не знаю, — Ана провела языком по ладони, которую он только что целовал. — Но я бы тебя выгнала.

— А так?

— А так ты сам уйдешь...

Грех было не воспользоваться этим предложением. Следовало побыстрее ретироваться. Найденов оказался не готов к встрече с такой женщиной, и нужно было честно себе в этом признаться. Он встал и грустно, как люди, уезжающие навсегда, попрощался. Ана близко Подошла к нему. Казалось, минута — и она положит голову ему на плечо, но этого не произошло.

— Если захочешь меня увидеть, мы встретимся снова, — сказала она и быстро ушла на кухню.

— Стерва! — в сердцах крикнул Найденов и проснулся. На соседней кровати храпел подполковник. За окном раздавались команды вечерней проверки.

ЖЕНЬКА

Подъезжая к госпиталю, генерал Панов посматривал по сторонам триумфатором. В Женьке он не сомневался. Девушка разумная, сразу сообразит что к чему. Втроем они важно подошли к кабинету. В коридоре никого не было.

Выздоровели все, что ли, подумал генерал, не подозревая о распоряжении Емельянова закрыть прием на два часа «в связи с инвентаризацией». Емельянов постучал в дверь с надписью «Физиокабинет». Открыла Женька. С напряженной улыбкой поздоровалась и уставилась на Светлану Романовну. Генерал прошелся по кабинету.

— Это моя жена, Светлана Романовна. Что-то сегодня с головой ее не в порядке. Думаю, давление. Вы, голубушка, измерьте на всякий случай.

Светлана Романовна покорно повиновалась. Женька дрожащими руками никак не могла соединить резиновые трубки.

— Он здесь? — спросил генерал.

— Да, — выдавила из себя Женька.

Емельянов зашел за высокую белую ширму, произнес несколько слов по-португальски и по-испански. Вышел из-за нее с полковником Санчесом. Генерал победоносно зыркнул на Светлану Романовну.

— Всегда рад вас видеть, камарад генерал, — широко улыбаясь, Санчес протянул слишком длинную для его небольшого роста руку с тонкой бледно-коричневой, в розовых пятнах, кистью. Генерал пожал ее, неприятно ощутив влажность ладони.

— Подождите немного, начнем через несколько минут. Медсестра разберется с моей женой, ее что-то беспокоит.

Это было сказано больше для Женьки. Но Санчес, за годы общения с русскими выучивший язык, заверил генерала, что здоровье его супруги превыше всех мужских проблем и, если нужно, он готов зайти попозже.

— Останьтесь, — осадил его генерал и направился к жене.

Воспользовавшись паузой, Санчес подошел к Емельянову и тихо начал разговор по-испански. Емельянов удивленно вскинул брови, приложил палец к губам и кивнул в сторону Панова. Произошло, по сообщению Санчеса, невероятное. Час назад в кубинскую часть госпиталя был доставлен окровавленный, избитый советскими военными ангольский предприниматель Жоао Оливейра. У палаты, где он находился, кубинцы по его просьбе выставили автоматчика. Оливейра боится за свою жизнь и утверждает, что на него было совершено покушение. Его телохранители арестованы и находятся в полиции. У Оливейры среди кубинцев много хороших приятелей, и они не намерены безучастно наблюдать за расправой в дальнейшем.

Емельянов терялся в догадках. Неужели Панов настолько испугался информации, полученной от Оливейры, что приказал его убрать? Нет, невозможно!

Панов и террор?.. Емельянов посмотрел на согнувшуюся перед женой покатую спину шефа. А что? Сам он, разумеется, не способен, кишка тонка, но ради своего спокойствия на все решится. В любом случае — это глупость. Кому же теперь продавать вертолеты? Но ведь он не выходил из ванны и, судя по всему, решал какие-то семейные передряги. Значит, разведка? Только этого не хватало.

Свинцовая тяжесть медленно по позвоночнику начала спускаться под колени.

Емельянов испугался по-настоящему. Если разведка взялась за Оливейру, то дело раскрутят до конца. Жалко, что его не убили. Он с перепугу может заложить всех.

И в первую очередь Емельянова. Референт окончательно расстроился. Сообщать генералу или нет?

— Родриго, мы давно сотрудничаем, и, поверьте, покушение на Оливейру для меня Полная неожиданность. Как это произошло? Может, недоразумение?

— Отпадает. Он вышел от генерала и поехал в бар. Там за ним следили, и если бы не телохранители, которых Оливейра всегда таскает за собой, его просто убили бы. Какое уж тут недоразумение. К тому же, у советской стороны есть основания заткнуть рот Оливейре.

— Значит, он проболтался о визите к генералу?

— Камарад Емельянов, — натужно улыбнулся Санчес, — мы давно работаем вместе. И вы. И мы. И Оливейра. Нехорошо, когда с друзьями поступают подобным образом.

Женька закончила осмотр Светланы Романовны. Генеральша оказалась на редкость здоровой. Такой и посоветовать нечего. Генерал коротко распорядился, чтобы женщины покинули кабинет. «И прошу, проводите, пожалуйста, мою жену до машины», — не глядя на Женьку, добавил.

— Да, да, голубушка, — притворно улыбаясь, согласилась Светлана Романовна.

Как только они вышли из кабинета и оказались в небольшом холле, генеральша буквально толкнула Женьку в кресло.

— А теперь, сучка, слушай меня внимательно. То, что ты, молодая дура, залезла в генеральскую постель, меня удивляет. Хорошей службы захотелось. Решила, глядишь, клюнет старый хрен и еще, чего доброго, в жены произведет. Не надейся! Не выйдет! Я ему жизнь испорчу, а уж тебя, как половую тряпку выжму. Мне все известно. И то, что не постеснялась заявиться в мой дом.

Считай мое предупреждение первым и последним. И не вздумай пожаловаться на меня Панову или рассказать о нашем разговоре. Я тебя и под землей найду. У меня связи покрепче, чем у него. Учти!

Женька молчала, вжатая в кресло энергией и напором Светланы Романовны. Она, как только увидела Светлану Романовну, поняла, что неспроста заявилась мерить давление. Слишком откровенно и пристально ее разглядывала в упор генеральша. Но что в такой ситуации отвечать? Отрицать? Значит, еще больше злить эту кикимору. Просить прощения? Тогда она решит, что Женька сама соблазнила ее мужа. Оставалось самое простое. Женька заплакала и уже сквозь слезы громко принялась исповедоваться:

— Как я вам благодарна, наконец нашелся человек, сумевший положить конец моим мучениям... Да, ваш муж пытался приставать ко мне. Только до близости никогда не доходило. Но это неизбежно случилось бы... Мне трудно сопротивляться. Я здесь одна, и вся моя жизнь в его руках. Это подло, я знаю.

Нельзя добиться счастья таким образом... Я ночами не сплю, но раз вы узнали, скрывать дальше не имеет смысла. Я уже давно хотела написать рапорт замполиту или даже генералу Двинскому, но боялась последствий. А теперь, учитывая вашу поддержку, я найду в себе силы сделать это...

Слезы ручьями лились из глаз девушки, оставляя на халате крупные мокрые пятна.

После ее признания у Светланы Романовны действительно поднялось давление. Такого оборота она не ожидала. Девушка оказалась не простая.

— Ну, милочка, какие гадости вы говорите! — начала она, еще не сообразив, куда выруливать дальше. — Неужели генерал Панов сам принуждал вас к сожительству?

— Да...

— Быть такого не может. И не докажете!

— Спросят — докажу.

— Где спросят?

— В политотделе...

— Да кто ж вам позволит жаловаться?

— А как мне быть?

— Достаточно, что признались мне.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Но генерал узнает и разотрет меня в порошок.

— Он не узнает. Даю слово.

Светлана Романовна наклонилась к Женьке. Теперь она смотрела на медсестру, как на достойную противницу. Скандал с последствиями не входил в расчет генеральши. И девушка этим решила воспользоваться. Что ж, таким золушкам терять нечего. Им легче.

— Мы, женщины, всегда способны понять друг друга. Что бы ни случилось, я на вашей стороне. Генерал больше не будет к вам приставать. Я об этом позабочусь.

— Спасибо. Вы так добры ко мне, — улыбнулась сквозь слезы Женька.

А сама подумала: «Что генерал — сволочь, что его жена — такая же».

— Но и вы, милочка, будьте благоразумны. Не советую испытывать мои добрые чувства еще раз. Я могу быть уверена?

— Конечно. Мне бы дослужить спокойно свой срок, и больше никаких желаний. Там в России у меня никого нет. И денег нет.

— Сколько тебе осталось?

— Год и три месяца.

Генеральша невольно подумала: «Как же, буду я терпеть тебя еще полтора года...», но вслух с заботливой улыбкой успокоила девушку: «Обязательно дослужишь. Мой генерал не допустит несправедливости. Прощай».

Женька посмотрела вслед удалявшейся генеральше. На ее жилистые синеватые ноги на высоких каблуках, печатавшие каждый шаг. «Чтоб ты треснула, гадина!»

САНЧЕС

Генерал метался от стола к ширме. Он потерял всю свою напускную солидность и значительность. Его большое расплывающееся тело тяжело переваливалось, в то время как ноги пребывали в быстрых легких движениях.

Создавалось впечатление, что он разучивает какой-то замысловатый старинный танец. Панов не мог остановиться. То, что ему сообщил Емельянов, заставило генерала в который раз за сегодняшний день покрыться испариной.

— Это невозможно, невозможно... — повторял он, проходя мимо Санчеса. — Если бы его вела наша разведка, я был бы в курсе. Ах, черт, сколько раз приказывал, чтобы ко мне в дом не являлись всякие подозрительные личности.

Это, Емельянов, твоя накладка! Родриго, ты человек свой. Посуди, ну могу я при своем положении принимать дома какого-то Оливейру?

— Исключено, камарад генерал.

— Вот! А Емельянов думает иначе. В результате все насмарку.

— Значит, вопрос с вертолетами снимается? — спросил Емельянов.

— А ты как считаешь?

— Жалко. Такие деньги, — печально произнес референт.

— Если мне будет дозволено сказать, — начал не спеша Санчес, — то, судя по тому, что мне рассказал Емельянов, операцию с вертолетами следует готовить. Вдруг завтра выяснится, что тревога ложная?

— "Завтра выяснится", — передразнил его генерал. Он наконец остановился. Это означало, что овладел собой. — Говорите, было нападение русских на Оливейру? Вы что, товарищи, идиоты? Да? Если разведка решила убрать Оливейру, то почему руками наших офицеров? А потом, зачем его убивать, да еще при всех, в баре? Его же поначалу пытать надо в каком-нибудь укромном месте, а уж потом бесшумно придавить. Логично?

— А вы не допускаете мысли, что он пришел к вам после обработки в разведке? — явно нервничая, спросил Емельянов.

— Ты меня спрашиваешь? Это я тебя должен спросить! Но тогда он ценный свидетель, как же можно его убирать?

— Достаточно магнитофонной записи нашего разговора, — возразил Емельянов и вспомнил, что говорил в основном он. Генерал, наоборот, кричал, чтобы гнать Оливейру в шею. Зловещая тень трибунала нависла над его беззащитной головой.

Генерал уселся за Женькин стол и, машинально перебирая бумаги, обратился к кубинцу:

— Родриго, помнишь, когда раскручивалось дело о вашей наркомафии, я взял тебя под защиту?

— Помню, камарад генерал. Но должен заявить, что никакой наркомафии не было. Чистая фальсификация. Фидель испугался, поверив, будто в Анголе среди высшего командования зреет заговор, и разыграл версию с наркобизнесом.

— Да насрать мне на то, что думал Фидель. Если бы мы тебя не выдернули в Москву, посадили бы тебя лет на двадцать или и того хуже.

— Согласен, — нехотя признал правоту генерала Санчес.

— Поэтому пойдешь сейчас в палату к Оливейре, вытянешь из него все жилы, намотаешь на кулак и будешь мучить его до тех пор, пока не признается. А если что, накроешь подушкой, чтобы не мучился.

Даже при всей смуглости кожи кубинский полковник побледнел:

— Это невозможно, камарад. Я убиваю только в открытом бою.

— Ах ты, герой! А кто ж тогда спекулирует наркотиками, оружием, продуктами? Думаешь, тебя наше дело не коснется? Ошибаешься, голубчик. На тебя все и спихнем. Поэтому лучше давай дружить.

Кубинец бешено зыркнул глазами. Емельянов уже приготовился вовремя пресечь попытку Санчеса расправиться с Пановым. В это время зазвенел телефон.

Поначалу генерал не обратил на него внимания. Но телефон звенел не переставая.

В глазах Панова промелькнул испуг, он мотнул головой Емельянову: «Послушай».

Референт суетливо бросился к трубке. Слушал молча, потом прикрыл трубку рукой и обратился к Панову:

— Это полковник Проценко. Произошло ЧП, просит немедленно связаться с вами для доклада.

Генерал осторожно взял трубку.

Санчес подошел к Емельянову и шепнул: «Я не пойду убивать Оливейру». — «Подожди ты», — отмахнулся от него референт. Лицо генерала прояснялось. Наконец он сказал в трубку: «Я сам займусь этим делом», — и закончил разговор с Проценко.

— Ну что, товарищи идиоты? — откинувшись на спинку стула, Панов посмотрел на них зло и весело. — Что за хренотень вы позволили себе в моем присутствии?! Какое покушение? Какая разведка? Оливейре набил морду подполковник Рубцов! Он же покалечил и трех телохранителей.

— Один? — не веря услышанному, уточнил Санчес.

— Один. Этот может и не такое.

— За что? — поинтересовался Емельянов.

— Пьяная драка. Бабу не поделили. Молодец! Оливейре давно стоило морду начистить. Пусть знает: приехал заниматься делом — нечего по барам шастать и приключения искать, — радость переполняла пышное генеральское тело. — Ну, как будем перебрасывать вертолеты? Или от страха у вас языки в задницу ушли?

Первым пришел в себя Санчес. Он долго тряс генеральскую руку и поздравлял. Потом приступил к делу. Надел очки, достал карту Анголы и цветные фломастеры. Генерал посмотрел вопросительно на референта. Емельянов, приосанившись, изложил Санчесу суть намеченного плана. В операции будет задействовано четыре вертолета МИ-8. На них из Мавинги десант будет переброшен в установленное место на территории Национального парка. После этого экипажи вертолетов получат приказ двигаться с отрядом под командованием подполковника Рубцова. Возле вертолетов останется охрана из кубинских солдат. На самом же деле это должны быть летчики. Они и доставят вертолеты в пункт, указанный Оливейрой.

— А куда потом денутся мои летчики? — хмуро спросил Санчес.

— Твои проблемы, нам они не нужны, — отмахнулся Панов.

— В этом деле экипажи должны быть ваши, камарад генерал. Мои ребята не годятся. Иначе ничего не получится.

— Ты нам только ультиматумы не ставь, — генерал встал, прошелся по кабинету и, обращаясь к обоим, тоном, не терпящим возражений, отчеканил:

— Я поеду разбираться с инцидентом в баре, а вы сами уточните, кто за что отвечает и как вертолеты попадут по назначению. Емельянов, навестите Оливейру и предупредите, чтобы не поднимал шум из-за разбитого носа. Сам виноват. И не затягивайте с вертолетами. Чем проще, тем надежнее.

После этих слов генерал с достоинством удалился и в холле наткнулся на заплаканную Женьку.

— Этого еще не хватало! Что с вами, Хасанова?

— Ничего, товарищ генерал.

— С вами разговаривала моя супруга?

— Да...

— Понятно. Ситуация не из приятных. Надеюсь, ты не спорола какую-нибудь глупость? — посматривая по сторонам, уточнил Панов.

— Я ничего не сказала.

Женька даже в постели обращалась к нему: «Товарищ генерал». Их обоих это забавляло. Но сейчас стало не до забав. Генерал был сух и официален.

Женька смотрела на него с детской покорностью.

— Вот что, Хасанова, вам необходимо на некоторое время покинуть Луанду. Иначе Светлана Романовна не успокоится.

— В Союз? — с ужасом прошептала медсестра.

— Ну зачем... Тут намечается небольшая экспедиция на юг страны.

Думаю, ваше участие в ней будет желательно.

— Как скажете, товарищ генерал, — Ну, и ладненько. А в дальнейшем найдем возможность восстановить отношения. — Потрепав Женьку по щеке, генерал удалился.

ПАНОВ

Найденов решил, что про них забыли. Вернее, ему бы очень этого хотелось. Нехорошее предчувствие, преследовавшее его целый день, неизбежно должно подтвердиться. Ведь то, что позволил себе подполковник, крути не крути, тянет на крупный скандал. Нет, судьба явно и стремительно рассыпалась мелкими трещинами. Они ползли, как по ветровому стеклу, которое даже маленький камушек грозит разбить вдребезги. За все надо платить. Неприятностями за радость.

Значит, Ана и была той нечаянной радостью, тем счастьем, после которого и умирать не страшно? Почему же когда они были вместе, он не чувствовал бега часов этого самого счастья? Почему не затормозил его? Не насладился им раз и навсегда? Он думал — только начало, а оказалось, незаметно прожил лучшее в своей жизни, как эпизод. И теперь расплата. Выходит, что счастье дается человеку в воспоминаниях. Как бы он хотел прожить еще раз все встречи с Аной, а уж после пусть будет, что будет.

Дверь широко распахнулась, и яркий свет из коридора осветил контуры чьей-то объемистой фигуры. «Встать!» — высоким криком приказал силуэт.

Подполковника сбросило с койки, будто взрывной волной. Кто-то заботливо включил свет в палате. Жмурясь и прикрывая глаза рукой, Найденов медленно встал и с удивлением увидел Панова. «Генерал!» — пронеслось в мозгу, и Найденов вытянулся по стойке «смирно».

— Как стоите? Перемать вашу! — орал Панов. При этом его круглое лицо наливалось кровью. Найденов испугался, что генерала хватит удар. Впрочем, генерал подошел вплотную к Рубцову. Долго смотрел на него, тяжело дыша и возмущенно пыхтя. Рубцов не отвел в сторону глаза. Его взгляд был тяжелым и спокойным. Губы он поджал, то ли сдерживая себя от резкого ответа, то ли стараясь не дышать в лицо генерала ядреным перегаром.

— Докладывай, — буркнул Панов, вспотев от активного проявления своей злости.

— Так ничего не случилось, — немного поразмыслив, буднично ответил Рубцов. Панов молчал. Молчали все. Такое молчание наступает после артподготовки. Канонада отгремела, и вот-вот начнется атака, но минуты до нее тянутся вместе со временем, ну еще чуть-чуть тишины, ну еще несколько секунд, на два вздоха...

— Он тоже участвовал в мордобое? — генерал кивнул в сторону Найденова.

— Нет. Случайно там оказался. Инструктаж проходил, товарищ генерал.

— Успешно?

— Во всяком случае, в деле сгодится.

— Ох, гляди, подполковник. Я с тобой нянчиться не собираюсь. Живо в Сибирь отквартирую.

— Я чего, товарищ генерал? Я ничего.

— Оставь нас, майор, — генерал сел на белый больничный табурет. — Да прикажи, чтобы мне минералки принесли, у вас тут воздух, понимаешь ли, алкоголем провонял. — Майор выскользнул в спасительный прямоугольник яркого света. «Все-таки подполковник мужик нормальный», — подумал он.

— Рассказывай, — по-домашнему буркнул генерал. Ситуация его совершенно не возмущала, даже радовала. С одной стороны, сбили спесь с Оливейры, с другой — провинившийся подполковник полностью в генеральских руках.

А Панов любил, когда люди обязаны ему лично.

— Зашли мы с майором в бар выпить пива. Мозги немного прочистить.

Целое утро вводил его в курс операции. Отрабатывали задачи. Как положено. Ну, а пиво так, для закрепления. Все-таки в джунгли идем, когда еще пивка попьешь?

— Ты не про пиво, а про мордобой с применением оружия давай докладывай, — перебил генерал.

— Неудобно про это, но вам, как на духу как отцу родному... хотя, конечно, неловко, — Рубцов не находил тех обтекаемых выражений, какими можно объяснить суть конфликта. Он мучительно подбирал слова и мысленно их отбрасывал из-за излишней определенности.

— Не тяни, Рубцов, не испытывай мое терпение.

— Короче, моя жена Нинка была с этим мулатом, — выпалил подполковник с той же решительностью, с какой нажимал на гашетку.

Ох и любил же генерал подобные признания. Испытывал неизъяснимое удовольствие в аккуратном дотошном дознании. В таких случаях он был по-отцовски заботлив и участлив. А Нинку Панов давно заприметил. Она в хоре офицерских жен всегда в первом ряду стоит и так нагло шарит глазами по рядам... Несколько раз генерал ловил устремленный точно на него влажный поощрительный взгляд, совсем не соответствовавший песне о славных воинах бронетанковых войск. Да, хороша Нинка. Генерал чуть было не улыбнулся. Поэтому строго спросил:

— Как понимать, была с мулатом, спала с ним, что ли?

— Неизвестно. В баре была с ним.

— И ты ее случайно накрыл?

— Так точно.

— Что ж она, дура, в такое публичное место поперлась? — спросил генерал и понял свою бестактность. — Погоди, ну, пришла в бар, ну и что? Может, какие-то дела... товарищеские.

— Какие там товарищеские! Я же не сразу полез морду бить.

Понаблюдал со стороны. Дождался, когда стали прощаться. Она к нему всем телом, можно сказать, прижалась, а он, гнида, поцеловал ее прямо в губы!

— В губы? — генерал едва не крякнул от удовольствия. — А почему решил, что в губы?

— Ну, товарищ генерал. Неужели, по-вашему, я губы от жопы отличить не могу? Только представьте, какой-то вонючий негр целует мою собственную жену.

— Да он не негр.

— А кто? Русский, что ли?

— Мулат.

— Какая разница. Не баба же. Генерал вздохнул:

— Плохо у тебя, подполковник, воспитательная работа в семье поставлена. И не в том дело, что с африканцем была, мы даже в этих вопросах не должны быть расистами, а вот коль подобное позволяет себе, значит, непорядок в доме. Раньше, небось, тоже бывало всякое?

— Бывало... — грустно согласился Рубцов.

— Э... плохи твои дела. Пока ты родине жизнь отдаешь, она... погоди, а может, у них до этого не дошло? Рубцов усмехнулся.

— Прикажете сидеть и ждать?

— Нет. Но сразу в морду, да еще иностранному подданному. Начал бы с нее, дома, без свидетелей.

— А, — Рубцов безнадежно махнул рукой, — сколько раз начинал, и все без толку.

Панов прикинул сроки, на которые Рубцов покидает Луанду. Очень возможно, что замаливать свои бабьи грехи Нинке придется в генеральских объятиях. Эта мысль его несколько расслабила. Поэтому продолжил сурово:

— И из-за непроверенной ревности ты умудрился покалечить четырех человек.

— Откуда мне было знать, что он ходит с телохранителями. На президента вроде не похож. И вообще, товарищ генерал, прошу вас разобраться.

Они втроем на меня напали. В баре все подтвердят. Я элементарно защищался. Если бы не эти громилы, ну повозил бы я немного мулата мордой о стойку бара и отпустил с Богом. А так, не по моей вине получилось.

Панов не позволял переходить с собой на дружеский тон, когда с ним начинали говорить как с ровней. Без почтения и заискиваний. Таких людей он стремился отодвинуть подальше. От них ведь можно всякого ожидать. В глубине души генерал таких побаивался и от этого становился еще злее и непримиримее. Но Рубцов — особый случай. Он, разумеется, хам, дебошир и пьяница, но сорвиголова.

В деле надежен. Один такой всегда должен быть под рукой. Но не более. Поэтому генерал был к Рубцову снисходителен.

— На фронте я бы заставил тебя кровью смывать подобные безобразия!

— Чьей? Только прикажите!

— Ерничаешь?! Придет время, прикажу. А пока объявляю тебе пять суток. Отбывать будешь здесь, на гауптвахте. Иди и доложи дежурному офицеру.

— Есть пять суток ареста, — с вызовом отчеканил Рубцов. — Разрешите идти?

— Иди... Где там моя минералка?!

— Здесь, товарищ генерал, — Найденов чуть не столкнулся с уходящим подполковником.

— Давай, — сделав несколько громких глотков, Панов, не удостаивая взглядом майора, продолжал:

— И ты, сукин сын, туда же? В Уамбо развратничаешь, здесь пьяные дебоши устраиваешь. Решил, коль зять Советова, значит, можно творить и вытворять? Но я тебя к порядку живо пристрою. Докладывай!

— Виноват, товарищ генерал.

— И только? Да ты родину позоришь... И семью товарища Советова в не меньшей мере. За такую службу гнать из армии в шею! А будет доказано твое участие в драке, под трибунал пойдешь! — генерал, выпив бутылку воды, почувствовал прилив энергии и принялся с удовольствием стращать желторотого юнца.

— Первым делом дам знать в Москву прямо Советову. После такого держать тебя в семье вряд ли будут. Сам-то как считаешь?

— Не будут, — согласился Найденов.

— То-то. Одарил Бог зятем. В общем, надеюсь, понимаешь — от меня зависит, будет у тебя будущее или хрен с редькой.

Генерал смотрел на Найденова высокомерно и строго, но интонации подозрительно смягчились. Найденов боялся поднять глаза и уныло кивал головой в ответ на генеральскую разборку. Панову вдруг стало скучно. Он почему-то вспомнил неприятный разговор со Светланой Романовной. «У самого черт знает что происходит, а тут возись с чужими дураками».

— Короче, придется отслужить каждую провинность.

— Так точно! — оживился Найденов.

— Не перебивай, мальчишка, а слушай. Завтра встретишься со своей... ну, короче, с этой девкой, португалкой. Она уже появлялась сегодня в миссии. И выполнишь все указания, которые даст полковник Проценко. Ясно?

— Так точно. Ана в миссии? А какие указания?

— Я, по-моему, не разрешал задавать вопросы.

— Виноват, товарищ генерал.

— Переночуешь здесь, а завтра в семь ноль-ноль быть у Проценко и внимательнейшим образом выслушать его приказ. Если что-нибудь снова не так сделаешь, на глаза мне не попадайся. Снимаю трубку и все докладываю Михаилу Алексеевичу.

— Благодарю, товарищ генерал.

— Гляди, не дай мне ошибиться в тебе, — пригрозил пальцем генерал напоследок и, тяжело дыша, вышел из палаты.

НИНКА

Найденов не мог понять, радоваться ему или готовиться к еще худшему повороту событий. Он был сбит с толку. Откуда взялась Ана? Как они вышли на нее? В голове не укладывалось. Сердце подсказывало, что затевается нечто противное. Ни дать ни взять — шпионская чушь. Сначала его отправляют в Луанду и грозят оргвыводами. Не проходит и двух дней, как он по приказу должен встречаться со своей любимой. Такого в самом абсурдном сне не приснится.

Найденов совершенно не обрадовался предстоящей встрече с Аной. Наоборот, чувствовал нервную дрожь, неудобство и боязнь завтрашнего свидания. Чего они хотят? От него? А от нее? Бред... и выбора никакого. Отказаться от выполнения приказа значит подписать себе приговор. Найденову стало жалко себя, Ану и даже Тамару...

Громко напевая Высоцкого, вошел подполковник.

— О чем задумался, детина? — бодро спросил он. — Плюнь, все ерунда по сравнению с мировой революцией. Главное, береги здоровье! — шикарным жестом он поставил на тумбочку бутылку с мутной жидкостью. — Матросы подарили.

Вещь мерзкая, но крепкая. Горит. Местный самогон, воняет накрашенными бабами, зато в отличие от них для здоровья не вреден.

— Я не буду.

— Правильно... А я выпью. В моем положении трезвым находиться неприлично. — Рубцов выпил из горла. Долго кривился. Потом вытащил из кармана бутылку минералки и запил. После чего икнул и задал сам себе вопрос:

— Интересно, о чем думал Панов, когда орал на меня? Ладно, прощаю... Пять суток — курам на смех. Можно и здесь перекантоваться. Подвоз самогона здесь отработан, кормят не то, что дома. Тебе тоже впаял?

— Нет.

— А чем кончилось?

— Плохо закончилось, — Найденов не был расположен посвящать подполковника в историю, неизвестно с какой целью задуманную.

— Завтра поступаю в распоряжение Проценко.

— Дерьмо мужик. Всех баб офицерских на хор гоняет. Три раза в неделю заставляет петь. А сам между делом вынюхивает, кто про что говорит.

По-моему, он стукач. Мы же его возле пальм на аллее встретили. Лишнего не болтай, заложит.

— Спасибо, — подозрения майора после подобной характеристики еще усугубились. Предстояло готовиться к пакости. И не с кем посоветоваться.

Найденов с удивлением понял, что перестал принадлежать себе. Рубцов, генерал Панов и в довершение Проценко решают за него, куда идти и что делать. И он не имеет. права противиться. Обстоятельства заставляют повиноваться, все сильнее давя на волю. И он почти уже не сопротивлялся. Найденов всегда удивлялся, почему офицеры к старости в большинстве своем становятся тряпками, роботами, исполнителями не только чужих приказов, но и воли. Был уверен — с ним такого никогда не произойдет. И с ужасом здесь, в Луанде, ощутил начало этого процесса. Еще немного, и он станет таким, возможно, даже раньше, чем они.

Рубцов продолжал отхлебывать из бутылки.

— Моя Нинка тоже в хоре поет. Голоса ни хрена нет, медведь на оба уха наступил, а в первом ряду выставляется и поет про родину, про поля и леса.

Стыдно и смотреть, и слушать. Я подошел к Проценко, говорю, какая же из моей бабы певица? Мне же в клуб после такого заходить неловко. А он надулся, вроде чего понимает в этом. «Будет петь, и точка. Есть приказ петь всем. Особенно женам офицеров. Так решило командование, и голос тут ни при чем. А будет отказываться, отправим в Союз. Нам люди с низким морально-политическим уровнем здесь не нужны». Вот так-то. Мотай на ус. Лягу, отдохну. Ночью небольшое мероприятие провернуть придется.

Рубцов заснул мгновенно. Пустая бутылка выпала из ослабевшей руки.

Найденов позавидовал ему. Надвигалась ночь, но сон вряд ли освободит майора от мрачных предчувствий и бесплодных размышлений. Неужели завтра он увидит Ану?

Зачем ее вызвали? Какое они имеют право? Может, она сама приехала в миссию выяснить причину его столь скорого отъезда в Луанду? Да, пожалуй, это и есть причина завтрашнего разговора с Проценко. Но, возможно, они не хотят скандала... Майор еще раз обдумал свою догадку и почти успокоился, настолько логичной и естественной она показалась. Раз Ана в Луанде, значит, он ей не безразличен? Значит, она тоже тянется к нему? Впервые за эти дни он почувствовал, что жизнь продолжается. Он лежал и улыбался, вглядываясь в темноту палаты. Словно тут, прямо из этой темноты, вот-вот появится Ана.

Из полузабытья майора вывел шум, с которым не то упал, не то вскочил с соседней койки Рубцов. Стремясь двигаться потише, подполковник натыкался на все попадавшиеся в темноте предметы и шепотом матерился. Наконец добрался до двери, попытался открыть ее, но дверь не поддалась. Оказывается, ее закрыли на замок.

— Идиоты, — прохрипел Рубцов и полез в окно. Майор лежал молча и еле сдерживался, чтобы не схватить все еще спросонья пьяного новоявленного приятеля. Ведь опять натворит чего-нибудь. Какой же заводной! Хотел задержать, но не поднял и руки. Неудобно. Взрослые люди. Да и какое он имеет право?

Рубцов, пригибаясь, перебежками направился к забору. В одном месте колючая проволока была чуть прикреплена. Солдаты использовали этот проход, бегая за самогоном. Легким движением руки он снял проволоку с верхних железных зубьев и буквально перелетел через забор, скрутив нечто вроде бокового сальто.

Отбежал в сторону по узкой улице и заметил у обочины дороги силуэт длинной машины. На ощупь нашел дверцу и с ходу отомкнул ее. Машина завелась не сразу. В одном из темных окон двухэтажного дома мелькнул свет фонарика. Его световое пятно скользнуло по салону, и Рубцов инстинктивно пригнулся к сиденью.

Послышался крик, но в этот момент машина резким толчком двинулась вперед.

Подполковник выжимал из этой колымаги максимум скорости, хотя при всем желании не мог ехать быстрее девяноста километров. Тело его дрожало. Сначала думал, из-за паршивых рессор, но, притормозив на одном перекрестке, понял, что дрожь идет изнутри.

Рубцов ехал домой. Ему предстояло увидеть Нинку. Глядя на дорогу в лобовое стекло, он неясно, но все же представлял, как звонит в дверь, как входит, как наносит первый удар в полном молчании, как поднимает с пола взвизгнувшую жену. Одной рукой хватает за волосы, подтягивает ее лицо к своему и долго, ненавидя, смотрит в Нинкины желто-бурые глаза. Потом снова бьет наотмашь, и жена летит в комнату. С этого момента надо быть начеку. Нинка, оклемавшись, может запустить в него чем угодно. Но сегодня ей не удастся противостоять его ненависти. Когда-то он должен рассчитаться за все ее паскудство.

Подполковник резко дал по тормозам. Прямо перед ним на дороге стояла огромная рыжая собака и удивленно смотрела на огни фар. Их глаза встретились. Мат, готовый сорваться с губ подполковника, застыл где-то на выдохе. Собака не зажмурилась от ярких снопов света. Не отвернулась. Наоборот, смотрела прямо на Рубцова, и взгляд ее уходил дальше. Подполковник отчетливо понял, что он не существует для этого беспардонного животного. Пес — вот, существует, а он, судя по псу, нет.

Рубцов провел рукой по потному лбу. Нужно ехать дальше, но нога не слушается, и руки налились тяжестью. Ему вдруг смертельно захотелось, чтобы собака, вильнув закрученным в дугу хвостом, побежала прочь. Но пес стоял не шелохнувшись и смотрел сквозь стекло на Рубцова, машину. Что он видел? Небытие?

Выходит, для собаки подполковник не существует? Тело Рубцова одеревенело.

Впервые в его мозгу возник ужас. В голове, неизвестно из-за каких закоулков, возникла мысль о неизбежности встречи с этой собакой. Оказывается, подполковник всю жизнь ждал, когда же они, вот так, ночью, на пустой дороге, встретятся в упор...

Превозмогая оцепенение, Рубцов, с трудом переставляя ватные ноги, вылез из машины и подошел к собаке. Она медленно повернула лобастую голову к нему и уставилась пустыми тусклыми глазами. Собака была слепа...

— Она ослепла сию минуту, — сам себе объяснил Рубцов и негромко свистнул. Собака, поджав хвост, боком бросилась с дороги. Рубцов бесполезно всматривался в темноту, поглотившую странное животное. Силы вернулись, но застряла между ребрами глухая тоскливая боль. Подполковник разозлился на себя, на собаку и снова вспомнил о Нинке. Разрывая ночную тишину, машина помчалась дальше.

В подъезде, к удивлению Рубцова, тускло горела лампочка.

Подполковник решительно подошел к своей двери и без колебаний нажал кнопку звонка. Звонил долго и не переставая. Из-за двери послышался взволнованный голос:

— Рубцов, ты?

— Открывай! — мрачно подтвердил подполковник. Дверь осторожно приоткрылась. Твердой рукой он распахнул ее настежь.

В мягком оранжевом свете стояла встревоженная сонная Нинка. Ее рыжие волосы крупными локонами в беспорядке пенились на голове и буйно спускались на оголенные, влажно-матовые плечи. Салатовый пеньюар был расстегнут, и лишь инстинктивно Нинка прикрывала прозрачным пологом низ живота.

Большие полные груди томно раздвинулись в стороны, и коричневые веснушки весело сбегали от самой шеи прямо к мягким круглым соскам. Живот в такт учащенному дыханию нервно сокращался, отчего груди лениво покачивались. Нинка стояла беззащитная, уютная, чистая. От оранжевого света ее тело пригасило свою обычную белизну и приобрело манящий апельсиновый оттенок. Полуоткрытые губы подрагивали, глаза таинственно мерцали в полукруглых, брошенных ресницами тенях. Нинка молча и трепетно ждала его прикосновения. Рубцов подошел вплотную и невольно коснулся рукой ее бедра, ладонь заскользила по податливому шелку, не встречая сопротивления, легко отстранила ее руку и оказалась на пружинистых жестких кольцах волос, покрывающих крутой широкий лобок. Как только его пальцы нащупали влажные складки, Нинка, вздрогнув, расставила ноги в стороны. Охнув, Рубцов опустился на колени, зарылся головой в ее бедрах.

— Идем же, дверь мешает, — простонала Нинка. Она сама расстегивала его неподатливые брюки. Рубцов сжимал еле вмещающиеся в ладони груди и беспрестанно целовал глаза, щеки, шею. Их губы встретились, и тут он вспомнил мулата, так же впившегося в эти вывернутые, жадные и порочные свидетельства ее разврата. Рубцов с силой оттолкнул Нинку, она упала навзничь на кровать.

Пуговицы на ширинке отлетели, и брюки свалились, затруднив его широкое движение к жене. Рубцов, запутавшись в штанинах, упал. Пришлось со злобой расшнуровывать бесконечную шнуровку ботинок, разбрасывая их по комнате. Когда он все-таки освободился от штанов и встал, Нинка лежала на спине и, согнув ноги в коленях, ласкала себя руками. Кулаки Рубцова разжались, и он повалился прямо между ее ног. Нинка любила все делать сама. В постели с ней мощный неповоротливый Рубцов был игрушкой в ее руках. Она сама возбуждала его, следила за тем, чтобы все не произошло раньше, чем ей бы хотелось, заваливала его на бок, предчувствуя слишком ранний финал, меняла позы, а Рубцов, совершенно теряя чувство реальности, превращался в один-единственный орган, способный разорвать, разнести любые преграды в стремлении добраться до самой глубины ощущений. Он молча сжимал бедра Нинки, сухими губами не то целовал, не то кусал ее груди, шею, уши. Нинка царствовала над ним, и Рубцов обычно безропотно подчинялся ее воле, страсти и желаниям. Для Нинки в постели не было ничего невозможного, и этим она отличалась от других, обычно ждавших от Рубцова чего-то и действовавших на нервы необходимостью думать и изобретать, в то время, как он предпочитал примитивно, долго и тупо отдавать себя всего одному-единственному движению.

Но сегодня Рубцов не мог покориться власти жены. Призрак мулата преследовал его, и неосознанно руки от жарких распахнутых бедер поползли к вытянутой Нинкиной шее, с веной, обозначившейся жгутом от напряжения. Еще мгновение — и пальцы сомкнулись. Нинка захрипела и, не сообразив в экстазе, что происходит, сбросила с себя Рубцова, перевернула его на спину и с ходу взгромоздилась на него. При этом она прогнулась, откинув назад голову и мотая своими пышными рыжими волосами. Подполковник корявыми пальцами хватал воздух и впивался в Нинкины ключицы. Он не мог остановить свое привычное и поощряемое подскакиваниями движение, но и не собирался отказываться от мысли снова сомкнуть пальцы вокруг ее шеи. Поэтому, превозмогая сопротивление, он подтянулся к Нинке и ухватил зубами ее ухо. Теперь ей некуда было деваться. Но, потеряв ритм, жена повалилась на спину и, стремясь перебросить ногу через его голову, крепко задела голенью по подполковничьей челюсти. Рубцов на секунду потерял ориентировку, а когда пришел в себя, Нинка уже повернулась к нему своим мощным пышущим жаром задом и стонала — ну же... ну же... Рубцов занес над ее выгнувшейся дугой спиной кулак. Одного удара будет достаточно — пронеслось в его воспаленном мозгу. Он даже почти увидел судорогу и услышал хруст позвонка.

Но Нинка, припав по-кошачьи к кровати, подалась назад и сама наскочила на замешкавшегося партнера. Рубцов снова слился с ней в одном рваном ритме.

Нинка не щадила себя, требовала боли, изнеможения и наконец добилась своего. Опираясь на локти, она сдалась на милость не останавливающемуся и не замечающему ее расслабленности мужу. Ее мотало из стороны в сторону, казалось, еще чуть-чуть — и она потеряет сознание. Но Рубцов не унимался, ненависть исступленно подкатывала к вискам и заклинивала исход страсти. Он уже не тянулся руками к безвольно болтающейся шее, он тупо продолжал насиловать жену, хватая на лету одну и ту же мысль: сейчас она сдохнет. Доведу до конца, и сдохнет.

Нинка не сдохла. Совсем наоборот. Она вырвалась из-под Рубцова, со стоном и хрипом опрокинулась на спину и со всего маху опустила ноги ему на плечи. Это был вызов. И Рубцов принял его. Теперь уже не он, а она впивалась крупными твердыми ногтями в его шею и грудь. То с гневом отталкивала от себя, то снова притягивала к себе, расслабляясь под его тяжестью. Рубцов больше не думал о мести, не думал о Нинке и мулате, вообще не думал. Мычал от собственной неспособности обрести желанное освобождение от сволочных Нинкиных рук, с новой необузданной силой притягивавших его, от лужи пота на ее теле, хлюпающей при каждом движении.

— Еще! Еще! — умоляла Нинка.

Комок подступил к горлу Рубцова. Он еле проглотил слюну, забившую рот, и почувствовал, что умирает. Нинка кричала, беспорядочно целовала его тело, хватала, обнимала. «Миленький... миленький...так...так...»

Рубцов пришел в себя, валяясь на прохладном полу. Над его лицом слегка покачивался рыжий локон.

— Какая же ты блядь... — прохрипел он.

— Блядь, — эхом отозвалась Нинка, — но люблю тебя.

— А мулат?

— Что мулат?

— Он целовал тебя в баре.

— А ты видел?

— Видел...

— Я хотела тебя испытать.

— Врешь! Чего меня испытывать? Я не МИГ-29. Рубцов уже не вникал в разговор, который вел со своей несколько минут назад ненавидимой женой. Он находился в полной прострации. И ему было хорошо. Легко. Спокойно. «И Нинка — нормальная баба... ну, блядь...» — без эмоций подумал подполковник и заснул тихим, легким сном. Нинка дрожащей от бессилия рукой провела по его лицу.

Рубцов не отреагировал.

САБЛИН

Ужин проходил в неспешной деловой обстановке. Геннадий Михайлович оказался человеком неразговорчивым, но умеющим слушать. А генерал Саблин нуждался в высокопоставленных слушателях. Иногда Комиссаров разряжал сгущавшуюся атмосферу политических прогнозов легкими анекдотами типа: "Вызывают Абрамовича в КГБ и строго спрашивают: почему он везде ругает Советскую власть?

Испуганный Абрамович честно отвечает: «Я ругаю?! Что вы! На хрена она мне нужна!» Недопиваемый коньяк маслянисто плескался в рюмках при каждом стуке генеральского крупного пальца по дубовой столешнице.

— Поймите, — в который раз убеждал Саблин и так согласных собеседников. — Если мы не будем поддерживать руководство МПЛА-ПТ, то социализм в Анголе обречен. Дайте технику, ее же девать некуда! Афганистан закончился, Хусейн все равно все не проглотит. Сама логика борьбы подсказывает, что нужно увеличивать противостояние на Юге Африки. Пока там еще в нас верят.

— Ну, так недалеко и до открытого вмешательства, — перебил его Комиссаров.

Геннадий Михайлович достал толстый старинный деревянный мундштук, инкрустированный серебром, неторопливо вставил в него сигарету без фильтра из тех, что курят солдаты. Дым от «Примы» вызывал у генерала тошноту. Он курил «Кэмел». Но в данной компании о вкусах спорить не приходилось. Геннадий Михайлович закурил и важно принялся прохаживаться по комнате. Нельзя сказать, что слова Саблина производили на него какое-то воздействие. Все генералы в принципе делятся на две категории — одни хотят воевать, другие хорошо жить в мирной обстановке. Саблин из первых, самых опасных. С ним необходимо обращаться как с реактором: вовремя не остановил — и пошли неконтролируемые процессы. Хотя иметь такого генерала в обойме просто необходимо. И не здесь, в Москве, где он подобно степному скакуну застоится и потеряет кураж, а там, в Анголе или в другой точке, требующей активных действий. Судя по разброду в самом Союзе и непредсказуемости политики президента, боевой генерал на запасных путях крайне полезен. Геннадий Михайлович остановился возле Саблина, обдав его дымом говенных сигарет.

— Думаю, вам следует прямо отсюда связаться с Луандой и отдать приказ о начале операции.

Хорошо, что генерал сидел и руки его спокойно располагались на животе. Иначе стало бы ясно, каким неожиданным было поступившее предложение.

Для них и это не являлось секретом! Больше говорить не о чем — он под мощным колпаком... Генерал невольно, словно нажал на кнопку ускоренной перемотки, прокрутил в голове события последних месяцев службы. И ничего компрометирующего не нашел. Поэтому нет резона полностью плясать под их дудку. Стоит один раз подчиниться этим людям, и они уже не отстанут. Саблин встал и, по-военному подтянувшись, дал понять, что не собирается превращаться в агента.

— Я подумаю над вашими предложениями. А сейчас позвольте мне отбыть домой.

Комиссаров засуетился:

— Да, да, разумеется. Нам показалось, раз договоренность обозначилась, то чем быстрее вы начнете действовать, тем лучше. К тому же отсюда удобно связываться со всем миром.

— И все-таки я должен все обдумать, — отчеканил генерал.

— Ваше право, Иван Гаврилович. Но вряд ли будет правильным решением новая встреча с Советовым. Хотя — мы предупредили, вам решать. Всего доброго. Приятно было познакомиться, — Геннадий Михайлович с достоинством удалился.

Комиссаров печально вздохнул ему вслед и посмотрел укоризненно на Саблина.

— Вот вы, генерал, капризничаете, а, между прочим, о вас искренне заботятся.

— Благодарю. Я понял.

— Э, да ничего вы не поняли. Думаете, больше дел нет или генералов недостаточно, раз мы сами на вас вышли? Ошибаетесь. И того, и другого — хватает. Очевидно, вас настораживает наша осведомленность? А какие уж тут тайны, раз одно дело делаем. Скажу вам по секрету, что Геннадий Михайлович неспроста появился на нашей встрече. Вами интересуются серьезно...

— Это и настораживает, — строго отрубил генерал, — я не привык работать под присмотром. Я офицер и коммунист. Подчиняюсь уставу, совести и партии. Вся моя жизнь — пример тому. А сейчас вижу сплошные интриги и понимаю, в каком плане меня хотят использовать!

— Помилуйте, в каком? — несколько обиженно удивился Комиссаров.

— Генштаб не хочет ссориться с Шеварднадзе, ЦК — с генштабом, вы — со всеми вместе, и каждый в отдельности пытается навязать мне свои правила игры. Не получится!

Комиссаров подождал, пока генерал несколько поостынет, и серьезно, глядя ему в глаза, произнес:

— Время нынче сложное, и Родине в любой момент понадобится человек, обладающий высшим моральным авторитетом...

Генерал аж несколько ссутулился. Было ясно, что Комиссаров неспроста говорил эти слова. Неужели у них дошло до этого?

— Не понял, — протянул Саблин.

— А мне показалось, вы восприняли советы Геннадия Михайловича.

Главное ведь остается между слов.

— Я человек прямой, и со мной крутить не стоит. Почему вам можно верить, а Советову нельзя? Советов — мой непосредственный куратор, от него зависит политическая окраска ожидаемых в Анголе событий. На вас же нигде даже сослаться нельзя.

— Конечно, нельзя. Вас решили поддержать не потому, что кубинцам в Анголе помогать некому. На вас пал выбор как на одну из кандидатур, способных спасти отечество от развала и хаоса.

Генерал замер почти по стойке «смирно».

— Сами видите — социалистическое отечество в опасности, — тоном, не терпящим возражений, продолжал полковник. — На каждом углу говорят о военном перевороте. Но армия внутри страны деморализована. Офицеры предпочитают выходить на улицу в гражданке. Генералитет занят организацией глухой обороны от газетных писак. В стране нет боевого духа, есть болтовня и кивание друг на друга. Командование перепугано. Если завтра народ потребует от армии навести порядок — кто возглавит эту святую миссию? Генштаб?

— С ума сошли?! — сдержанность покинула генерала, и он протестующе замахал руками. Но опомнился и скромно предположил:

— В военных кругах много известных и уважаемых генералов.

— Много. Но не те. Лучший вариант — афганцы. Согласен, однако большая часть населения их уже боится в связи со всякими межрегиональными конфликтами. Считают, что люди, проливавшие кровь там, не остановятся перед выбором и здесь.

— Не думаю. Скорее, окажутся неспособны, на них давит комплекс вины. Кому охота второй раз в дураках оставаться.

— Логично, генерал. Кто же остается?

— Ну, в округах еще. Хотя могут и не поделить власть. По себе знаю. Когда командовал округом, на соседей смотрел как на конкурентов. То финансы загребут, то технику. А дислокация? — Саблин махнул рукой. — Нет, не потянут. Перессорятся.

— Кто в таком случае остается? — строго повторил Комиссаров.

Саблин нервно закурил, машинально допил коньяк, оставшийся в пузатой хрустальной рюмке, помолчал, побарабанил пальцами по столу, ударил ладонями по коленям и пружинисто встал.

— Да, задал ты мне, полковник, задачку... А где гарантии?

— Будут гарантии.

— В ЦК об этом неизвестно?

— По-моему, они достаточно провалили акций. И эту ставить под угрозу?

— А как же без них? — Саблин понял, что находится на краю горной трещины, которая, медленно раздвигаясь, грозит превратиться в ущелье. — Выходит, мы здесь, а они там? Подождите, я же коммунист...

— И я коммунист, — спокойно ответил Комиссаров. — У нас все коммунисты.

— Так как же без ЦК?

— Мы их переизберем, когда придет время.

— Мы — их? — переходя на шепот, переспросил генерал.

— Вы согласны ждать, чтобы они нас? В таком случае лично вы, генерал, практически дождались.

— Значит, моя участь решена? Но мне без партии никак невозможно...

— тяжело вздохнул Саблин.

— Вам что, Советов по нутру?

— Нет. Прохвост. Аппаратчик. Интриган.

— Кто же должен решать судьбы таких, как он?

— Очередной съезд, — убежденно отрезал генерал.

— Боюсь, до нового съезда ни они, ни мы не доживем.

— Есть такие сведения?

— Генерал... — Комиссаров развел руками.

— Ах, ну да. Понятно.

— Предлагаю связаться с Луандой.

Саблин по-бычьи наклонил голову и упрямо отказался. Комиссаров понял бессмысленность дальнейшей обработки и предложил доставить генерала в семью, а напоследок как бы невзначай уточнил: «Надеюсь, в ЦК вы больше не пойдете? По крайней мере в этот свой приезд?»

— Куда я могу сообщить о своем решении? — Саблин не собирался сдаваться даже после услышанного. Внутри клокотала буря не изведанных еще чувств и страхов, но ее волны пока не поглотили разум.

— Мы будем держать с вами связь.

Генерал поспешно уселся в машину, и ворота за ним закрылись.

Комиссаров вернулся в комнату, набрал номер телефона и доложил о сомнениях Саблина. В ответ получил приказ связаться с генералом завтра и принудить его дать приказ о начале операции. Положив трубку, Комиссаров по-хозяйски уселся за стол, налил себе фужер коньяку и, зло улыбнувшись в пустоту, залпом выпил.

НАЙДЕНОВ

Рубцов проснулся от жара. Открыл глаза и в темноте не мог сообразить, где находится. И только когда провел рукой по Нинкиной ноге, закинутой на него, понял, что дома. Жена забормотала во сне, и подполковник испуганно затих. Следовало определить, что с ним произошло. Во-первых, раз Нинка стонет, значит — жива. А вот бил ее или нет, Рубцов вспомнить не мог.

Наверное, бил, раз стонет. Во всяком случае, для этого пришел. А почему тогда она спит? Он закрыл глаза и ощутил истому во всем теле. Нинка рядом ворочалась и коротко вздыхала. Так было всегда после бурной любви. Она утверждала, что во сне переживает каждый момент их слияния, каждую отдельную боль и каждый беспощадный толчок. И пребывает в постоянном предчувствии томительного подступления того самого.

Она, Нинка, умудрялась заставлять его быть в постели на грани человеческих возможностей. Чего же ей еще не хватает? Неужели и другие мужики способны на такое? Да ни в жисть. Уж за это Рубцов ручается. Не было еще такой бабы, чтобы при прощании не шептала с придыханием о его силе и стойкости. А может, они всем так мозги полощут? Ерунда... Рубцов поэтому особо и не ревновал Нинку по-настоящему, до остервенения, зная: что бы с ней кто другой ни выделывал, все равно не дотянет до его мощи и умения. Это рождало в нем некоторую снисходительность к подгуливавшей жене.

А вообще-то, убить ее следует. Взять за теплое в испарине горло и без особого труда резко надавить всего двумя пальцами. Она вся затрепещет, широко раскроет рот, потянется к нему, взметнется, а он ласково и бережно положит обратно на подушку ее безжизненную голову. И исчезнет его позор. И больше ему никто не изменит. А вокруг начнут подвывать — хорошая была баба, за мужем пьяницей света белого не видела, отмаялась, страдалица. И решат, что задушил ее от бессилия. Жалеть начнут. Сначала ее, а после и его. Разве он переживет жалость по отношению к себе?

Рубцов искоса посмотрел на жену. В темноте различил лишь слегка белеющий профиль. Полуоткрытый рот вновь напомнил о мулате. С чего бы это сам Панов разбираться примчался? Пять суток навесил. За кого? Ах, Нинка, ну, стерва... в политику влезла, не иначе. До чего же легкомысленный народ эти женщины. Вот он лежит и прикидывает: убивать ее или простить, а она натрахалась и посапывает в свое удовольствие. Дурак ты набитый, Рубцов. Чего ее одну убивать? Если на то пошло, все их блядское племя в расход пустить следует.

Да... но жить-то тогда с кем? То-то и оно. Не педерасты же. А потом, какая-никакая, а родная. Положим, убьют его завтра, ну не совсем завтра, а в обозримом будущем, ведь одна она на могилке поплачет. Больше надеяться не на кого. И придет время, внукам расскажет, какой орел был дед. Нинка, не в пример другим офицерским женам, его ценит. А мулат? Ну что мулат? Сегодня ишь как отдалась, с подвываниями. Пожалуй, никакого мулата и не было. А что он ее целовал, так эти ангольцы только и умеют, что облизывать друг друга. Жена подтянула лежавшую на нем ногу к животу и освободила Рубцова. Пора уходить.

Хорошо, что заглянул домой. Вроде попрощался. Неожиданно для себя, перелезая через Нинку, подполковник наклонился над ней и поцеловал в полуоткрытые влажные губы.

Назад ехал медленно, с некоторой опаской. Боялся снова повстречать слепую рыжую собаку. Но она больше не появилась. Приближаясь к маяку, Рубцов подумал, что надо бы бросить машину в одном из близлежащих переулков, но усталость обручем сковала поясницу, и необходимость ковылять пешком показалась пыткой. Понимая, что делает глупость, Рубцов тем не менее ехал к тому месту, где от забора была оторвана колючая проволока. Там его уже ждали.

Высокий, худой и лысый анголец с длинным советским фонариком в руке и лейтенант — дежурный по части. Анголец с радостным воплем бросился к машине, точно увидел свою близкую родственницу, хранительницу очага. Рубцов, не обращая внимания на его нечленораздельные восторги, угрозы и проклятия, подошел к лейтенанту.

— Струхнул? Думал, в бега пустился?

— Всякое бывает, — лейтенант был зол на весь мир. Он привык ночью спать, тем более в наряде. Святое дело-сон.

Рубцов подошел к забору, но лейтенант удержал: «Через КПП проще».

К ним подскочил анголец и, размахивая руками, отчего луч фонарика метался по темным кустам, заговорил сразу на всех непонятных языках. Рубцов сообразил, что он требует ключи от машины.

— Отродясь никаких ключей не имел, — попытался втолковать подполковник. Но хозяин машины не унимался. Тогда Рубцов нехотя, однако с внутренней надеждой, предложил обмен. Анголец приносит бутылку джина и взамен получает ключи от своей развалюхи.

Через несколько минут джин колыхался в оттопыренном кармане его брюк, а анголец с удивлением открывал дверь и включал зажигание своего старенького «форда» странной тонкой пластинкой.

— Ну, давай, лейтенант, за знакомство, — предложил Рубцов.

Дежурный наотрез отказался и попросил подполковника вернуться в санчасть.

Рубцов растолкал пребывающего в глубоком сне майора. Найденов тер глаза и расчесывал укусы комаров. Он не мог или, вернее, не желал понять, зачем его разбудили. Для непьющего человека пить теплый джин в пять часов утра спросонья, да еще без закуски, — тяжелое испытание.

— Конечно, не мое собачье дело, — неожиданно начал Рубцов, убедившись, что майор окончательно оклемался от сна и с ужасом уставился на джин, — и все-таки разъясни, что там у тебя с бабой случилось?

— Откуда знаешь?

— Знаю. Мне ж с тобой в джунгли лезть.

— Нашел время, — Найденов не был расположен посвящать этого «сапога» в свои сердечные дела. Но в противном случае придется слушать его пьяный бред. Лучше уж о своем. Поэтому вяло начал неоднократно мысленно отполированный рассказ:

— В Уамбо замполит — идиот. Не знаю, где и когда я перебежал ему дорогу. Скорее всего, просто привык делать гадости по гнусности характера.

Представь, курсантов, которые и по-португальски еле лепечут, все из деревень, заставляет учить свои лекции по-русски наизусть.

— Молодец, — спокойно вставил Рубцов. Майор удивленно уставился на него.

— После такого замполита они и своих комиссаров ненавидеть будут.

И правильно. В любой армии болтуны и бездельники не нужны.

Найденов пропустил замечание мимо ушей.

— Я, как на грех, случайно познакомился с девушкой на местном телевидении. Португалкой. Европейски образованна. Родилась в Лиссабоне. Начал брать у нее уроки языка.

— В каком смысле?

— В прямом.

— Погоди. Прямо так и заявил в училище, что брал уроки языка? — Рубцов довольно улыбался и заговорщицки щурил один глаз.

— Конечно, — Найденов не понял реакцию подполковника.

— Какого языка?

— Португальского...

— А... Она учила тебя говорить по-португальски?

— Естественно.

— А ты?

— Учился.

— И замполит поверил?

— Нет.

— И правильно сделал. Не такой уж он, получается, идиот, — удовлетворенно заключил Рубцов.

Найденов обиделся. Вдруг перехватило дыхание, и пузырь воздуха застрял где-то в грудной клетке. Он несколько раз протестующе дернул головой, чем вызвал грубый смех подполковника. Найденов хотел заорать что-нибудь оскорбительное, однако губы беззвучно раскрылись и склеились в истерической гримасе.

— Да выпей ты, — Рубцов поднес ему стакан с джином.

Найденов сначала попытался оттолкнуть от себя его руку, но в последний момент передумал и с вызовом выпил. После чего с презрением взглянул на подполковника. Тот пил с закрытыми глазами, медленно и безучастно. Воздушный пузырь вырвался из груди майора громкой отрыжкой, и дыхание восстановилось.

Тяжесть от затылка накатила на веки, и непонятно почему потекли слезы. То ли от джина, то ли от обиды. Найденову надоело притворяться и оправдываться.

— Слушай, не поверишь. Сколько раз приходил к ней, и ничего между нами не было.

— Не дала?

— При чем тут это? Она другая.

— Других не бывает. Значит, испугалась.

— Чего?

— Что не сумеешь.

Найденов хотел возмутиться, но слова подполковника больно растеребили глубоко затаенные подозрения. А если правда? Если Ана подумала, что его нерешительность от неуверенности в себе? Ведь когда они ездили на озеро, это должно было произойти. Они стояли возле водопада. Брызги разноцветными иголками кололи лицо и руки. Майка, плавно обтягивающая ее грудь, намокла, и Ана сняла ее. Найденов впервые без всякого стеснения смог разглядеть ее небольшие круглые груди с торчащими вверх крупными коричневыми сосками.

Окруженные загорелой кожей, они казались двумя трогательными, только что родившимися зверятами. Найденов не мог оторвать глаз. Ана засмеялась и медленно стащила с себя джинсы вместе с трусиками. Движения ее были столь грациозны, легки и по-детски естественны, как будто она хотела показать майору одну из своих диковинных статуэток. Найденов без всякого сексуального прилива удивился золотистому треугольнику волос, слабо прикрывавшему розовую кожу.

Ана бросилась в воду рядом с водопадом. Найденов, видя, как кокетство перешло в безрассудство, испугался за нее. Он быстро разделся, лишь на секунду замешкался при мысли снимать плавки или нет. И не снял. Теперь-то он отчетливо понял глупость своей стыдливости. Ана ждала от него действий, решительности, а он, изнывая от желания, болтал про какую-то чушь, про опасность купания возле водопада...

Майор растерянно посмотрел на подполковника.

— Нет, бабе сперва нужно доказать, что у тебя с этим делом полный порядок. Прижать ее невзначай, чтобы наткнулась. Или лучше, как я. Берешь ее руку и кладешь раскрытой ладонью на бугор. Ну, это к слову. Продолжай, как там было дальше.

— Чего продолжать? Говорю же — ничего не было.

— Уж не стихами ли вы занимались? — не унимался Рубцов. Он был в благостном расположении духа и расслаблялся от сознания, что каждому бабы пакостят по-своему. Вот и бедняге майору «динамо» скрутила, а теперь ей-то наплевать, а человек на всю жизнь может остаться с пятном на биографии.

— Почти угадал, — задумчиво ответил Найденов, — мы разговаривали.

— Все время?

— Говорила в основном она, а я слушал. Ты не представляешь, как, оказывается, хорошо разговаривать с женщиной... то есть не просто говорить... беседовать.

— Ты чего? Со всеми беседуешь?

— Нет. С ней, Аной, первый раз в жизни. У меня вот жена есть, Тамара. Так мы, кажется, последнее время и не здоровались. Не потому, что в ссоре. Просто все время видим друг друга, какое уж тут здрасте? Вот спроси, о чем я с ней все эти годы говорил — не помню. И она не помнит. Дело не в забывчивости. Ведь помню же, о чем сам с собой разговариваю. А с ней — не помню. Ты, к примеру, знаешь, о чем мужчина с женщиной разговаривают?

Вопрос застал подполковника врасплох. Он взглянул на Найденова растерянным взглядом салаги.

— О чем, о чем, — медленно повторял он и пожимал плечами. — Наверное, про деньги. Или, ежели жена, то все больше про хозяйство. Опять же, чего купить. — Рубцов продолжал пожимать плечами и склонял голову клевому плечу, словно из-за спины ждал от кого-то подсказку. Потом вдруг воодушевился и убежденно ответил:

— Кого ни спроси, чаще всего ругаются промеж собой.

— А мы с Аной беседовали.

— О чем?

— Она историк, увлекается религией. Много знает об ангольских племенах. Представляешь, португалка, молодая, красивая, а живет в Уамбо, потому что собирает материал по распространению религии на юге Африки.

— Какая ж тут религия? Народ социализм строит. Ей в ЮАР надо.

— При чем здесь социализм. Она здорово рассказывает. Оказывается, Ангола — древняя страна.

— Мы древнее, — не согласился Рубцов. — А вообще должен предупредить, ученые бабы все двинутые. Была у меня одна такая учительница.

Химичка. Хлебом не корми, дай поговорить. И постоянно про Менделеева. Про то, как ему, бедненькому, таблица круглые ночи снилась. Я ее не перебивал, пока закусывал, а потом молча брал за передок и в койку. Про химию забывала мгновенно. Иногда, правда, чужим именем называла. Но, может, так Менделеева звали? А спросить неудобно. Все же я офицер. Грамотный.

— Э... не про то, — майора мучила абсурдность их диалога. Разве объяснить, с каким восторгом он слушал Ану? Как легко и мягко вылетали слова из ее по-детски подвижного рта. Как часто менялись интонации ее речи. От доверительных, сокровенных до насмешливых и дерзких. После этого он смог бы понять человека, завороженно слушающего в консерватории классическую музыку.

Наверное, она тоже рождает волнение в груди, как голос Аны. Ну разве можно во время такого концерта взять и сделать что-нибудь неприличное? Нельзя. Поэтому он слушал Ану и тихо терял голову. А потом она просила его уйти.

— Сдалась тебе ее ученость. Народная мудрость, сам знаешь: «Какая барыня ни будь, все равно ее... когда-нибудь».

— Не хотел. Рука не поднималась, — соврал Найденов.

— А при чем рука? Не тот в тебе настрой. Но причина известна.

Когда долго без бабы, потом поначалу теряться начинаешь. Голова мешает. Мысли всякие. Опять же опасения — получится, не получится. А как встал на поток, само откуда что берется.

Найденов окончательно разозлился:

— Что ты со своим траханьем понимаешь! У меня жена тоже не первая.

А если разобраться, то женщины-то и не было. Просто телки. Лучше, хуже — не важно. Грудями отличались и жопой. А встретил Ану и понял: женщина — это не баба. Ее изучать нужно.

— Глазами?

— И ушами.

— Тогда лучше в кино иди. Там и расскажут, и покажут. А за такого, как ты, еще и трахнут. Пойми, мы их придумываем. В кино для других, а нормальный мужик каждый раз для себя. Какой желаешь ее, такой и увидишь. В этом вся загадка. Сами себя дурачим. А потом с них же и спрашиваем. А они совсем ни при чем. Кто ж виноват, что ты ее такой придумал? Положим, приходил ты, разевал варежку и слушал ее речи. А другой приходил и трахал. Каждому свое. Встречая новую женщину, понимай, что рано или поздно расстанешься с ней. И бери от нее все, потому что потом станешь ей абсолютно безразличен. Тебя будет грызть обида, а она почистит перья и к новым песням. Это мы каждый раз умираем, а они каждый раз возрождаются. После такого расклада кто кого должен жалеть?

Найденов налил себе джина. Молча, не обращая внимания на подполковника, выпил и тусклым голосом сказал:

— Да, я ее придумал. И лучше уже ничего не придумаю.

— Правильно, — согласился Рубцов, — однажды такое следует пережить. Ерунда. Пойдем в джунгли, разомнемся. Потом все спишется и смоется вместе с грязью. Лично я спать. Никогда так много о бабах не говорил. Слаб в теории.

Подполковник понимающе, а может, скорее ободряюще похлопал Найденова по руке и завалился на койку.

Завтра Найденов увидит Ану. Зачем? Неужели этому сну есть продолжение? Неужели Найденов хуже, чем она о нем думает? Неужели она надеется на продолжение? Какое? У них не может быть продолжения. Почему? Потому что он советский офицер, защитник родины и... дерьмо.

ПРОЦЕНКО

Григорий Никитич Проценко брился с особой тщательностью и удовольствием. За окном, теряя утреннюю свежесть, начинался его любимый день — четверг. Политучеба и хор. Весело урча, электробритва «Харьков» плавно скользила по щекам, не сумевшим даже в Африке прихватить настоящий загар.

Отчего казалось, что лицо Проценко состоит из впадин, более темные края которых составляли нос, брови и тонкий зигзаг губ. Но Григория Никитича его лицо вполне устраивало. Особенно в четверг. Он надевал выстиранную и с вечера выглаженную форму, критически разглядывая каждую складку на брюках. Даже носки и (о чем никому не было известно, но было атрибутом его аккуратности) трусы, и те были выстираны и отутюжены. Тело, ощущающее чистоту белья, подрагивало возбуждающей дрожью. Впереди был его день.

Политзанятия в этот день Проценко проводил на подъеме, в хорошем лекторском стиле. Привычно создавая из отшлифованных словесных блоков воинственную и складную оду всеобщей победе социализма. В остальные же дни Григорий Никитич провоцировал слушателей-офицеров. Он начинал от их имени высказывать кой-какие крамольные мысли и тут же, азартно причмокнув, принимался энергично расправляться с безыдейным собеседником. Он выбирал самого сонного офицера и, глядя в упор в его красные с перепоя глаза, вел непримиримую полемику, выкрикивая цитаты из классиков марксизма-ленинизма и за себя, и за него. Бедолага офицер, зацикленный только на том, чтобы не блевануть от сжимающей горло судороги, невольно вставал и с виноватым видом мотал головой в такт речи полковника.

Но по четвергам Григорий Никитич не боролся за чистоту идейных помыслов подчиненных. В четверг он чувствовал себя художником, музыкантом, мыслителем. Иногда даже позволял себе шутить. В ответ аудитория подобострастно смеялась. И Проценко не одергивал ее. Ибо главное, во имя чего он берег свой возвышенный душевный настрой — хор, было еще впереди.

Больше всего на свете полковник Проценко любил, когда пели хором.

И непременно женщины. Он самозабвенно закрывал глаза и, склонив голову, плавно и непрерывно размахивал руками, пытаясь дотянуть нестройное глухое звучание усталых хористок до той хрустальной звуковой доминанты, которая далеким высоким светом пульсировала в его сознании.

Полковник вновь ощущал себя мальчишкой, еле поспевающим за толпой женщин. Они шли с торчащими вверх граблями и косами по пыльной проселочной дороге и пели. Казалось, поля оживали от их громкого могучего пения, и голопузый Проценко больше не казался себе маленьким и одиноким среди бескрайнего, раскинувшегося на все стороны хлебного мира. Он желал, чтобы женщины никогда не прекращали своего пения, и готов был сколько угодно вприпрыжку поспевать за ними по теплой, мягкой, пыльной дороге.

Когда Григорий Никитич вырос, то с ходу направился из деревни в музыкальное училище. Не приняли. Сказали, что нет никаких музыкальных способностей. Он не расстроился, ибо выяснил, что в училище женского хора нет, его заменял хор мальчиков. Но разве мальчики могут тягаться с женщинами? И Проценко поступил в общевойсковое училище. Там пели только строем по пути в столовую и на вечерней прогулке. Но и тогда сержанты приказывали ему заткнуться и молча тянуть ногу.

А в груди его нескончаемо звучал хор женщин. Поэтому куда бы в дальнейшем судьба ни забрасывала замполита Проценко, он всюду начинал свою службу с организации при клубе женского хора. По-настоящему реализовать свою мечту ему удалось лишь в Луанде. Поначалу офицерские жены роптали, но Григорий Никитич отправил одного капитана обратно в Союз, мотивируя решение низким уровнем политико-воспитательной работы в капитанской семье, — и женщины запели с невообразимым усердием.

Все свободное время Проценко проводил в клубе. Бегал по сцене, расставлял скамейки. Спускался в длинный, с низким потолком зал, садился в скрипучие ободранные кресла, исписанные матом и годами службы, и страстно ждал, когда его хор заполнит пространство сцены и воздух наполнится женским естеством. Все они: грудастые и безгрудые, вызывающие и скромные, на каблуках и в кроссовках — объединялись в один женский организм, подвластный лишь ему, ловящий на лету каждое его движение, отдающийся его воле.

Григорию Никитичу мало было одной женщины. Вернее, одна ему была ни к чему. Не возбуждала. Не вдохновляла. А потому раздражала. Была у него жена. Мучилась с ним, сама мучила его и скоро умерла от рака. И уже никто не мог заменить ему хор, бунтовавший в груди. Такое мучительное, томительное и сладостное желание возникало в его теле, когда женщины, перешептываясь, шурша юбками и цокая каблуками, неуклюже взбирались на скамейки. Он стоял перед ними и молча ждал. Наконец, подобно морю, волнами возгласов и переругиваний хор затихал, и глаза хористок устремлялись на него. Лучи солнца, да что там солнца — радиации, не смогли бы пронзить тайники его души так, как пронзали эти безмолвные, покорные, ненавидящие взоры офицерских жен.

Полковник поднимал руку, и все в нем поднималось. Кровь с невероятным напором стремилась от ног к голове, от чего лицо краснело и глаза слегка выпучивались. Бедра обручами обхватывала судорога, и свинцовая тяжесть ползла к паху. Подобно птице, уже подскочившей, но еще не взлетевшей, Проценко делал взмах руками и замирал. Каждый раз, стоя перед хором с закрытыми глазами, он мучительно ждал — начнут или нет. И женщины начинали. Полковник отрывался от дощатого помоста и взлетал, плавно и мощно дирижируя. Теперь он мчался к своей единственной и неотвратимой вершине. Поднимаясь на цыпочки, вытягиваясь и отчаянно дергая руками, Григорий Никитич напряженно ждал момента, когда в нестройном, но монолитном звучании хора произойдет сбой и одинокий женский голос понесется к верхнему «до», но... не удержавшись на высоте, тотчас же сорвется, всхлипнет и коряво полетит вниз. Тут-то страсть, распирающая полковника, взрывалась и потоком текла по бедру, приклеивая трусы к дрожащему телу. Несколько секунд постояв в неподвижности и наслаждаясь своей слитностью со всем женским хором, Проценко опускал руки. Хор по инерции еще тянул свою партию, но, наткнувшись на апатию руководителя, разноголосо затухал. Полковник, глядя себе под ноги, давал команду «Разойдись» и усталой походкой гения покидал сцену...

Сегодня был тот самый долгожданный четверг. Но... Проценко отложил бритву. Два неприятных дела выпали именно на этот день. Через полчаса прибудет майор Найденов. Если бы он не был зятем Советова, Григорий Никитич растер бы его, как москита по стеклу, но придется проявлять максимум осторожности. По воле случая инцидент с майором Найденовым тесно переплелся с попытками Проценко привлечь к непосредственному сотрудничеству профессора Вентуру. И надо же, чтобы майор так неожиданно удачно закрутил роман с его дочкой. Никто, кроме профессора, не знает прохода через Национальный парк. А без этого пути операция обречена.

Григорию Никитичу льстило задание по обработке Вентуры. Ведь не кому-нибудь из генералов-стратегов. пришла мысль о его привлечении, а ему, полковнику Проценко. Правда, на Вентуру, как на желательную фигуру, указали в КГБ, во время командировки Проценко в Москву. Комиссаров, лично ответственный за все, что творится в Анголе, изучил информацию, доложенную полковником, и выделил разработку двух направлений. Первое — выведение генерала Двинского из реальной сферы влияния на разработку боевой операции. Второе — привлечение профессора к сотрудничеству.

Долго Григорий Никитич ломал голову, как бы подступиться к Двинскому, зная крутой нрав афганского генерала. Но ничего путного придумать не мог. Разработка операции по захвату Старой крепости шла к концу, и до генерала стали доходить слухи о ней. Он не вмешивался, но Проценко чувствовал, что его непосредственный начальник готовит рапорт в Москву.

Выход нашелся сам. Генерал Двинский решил выехать в штаб Южного округа и лично проинспектировать работу военспецов. Проценко обязан был сопровождать генерала. Он очень не любил подобные вояжи, страшась малярии и прочей гадости. Из этих опасений и созрел план.

«Хорошо бы Двинскому подхватить малярию», — подумал Проценко и для пущей исполнимости своего желания приказал медсестре Хасановой, давно сидевшей у него на крючке, не заставлять генерала делать противомалярийную прививку. Женька сопротивлялась, но под угрозой разоблачения ее связи с Пановым сдалась.

Нужно ж было оказаться организму Двинского на редкость крепким, с мощной иммунной системой. Три дня Проценко наблюдал за ним во время поездки и не находил никаких признаков начинающейся лихорадки. Генерал с присущей ему энергией лез в самые зловонные лагеря, спрятанные в джунглях. За ним, кряхтя, охая и проклиная все на свете, следовал полковник Проценко.

Но через три дня малярия победила. Генерала в беспамятстве отправили в Луанду. По дороге чуть не умер. Проценко не на шутку испугался.

Брать на свою душу убийство не входило в его планы. Но пронесло. И вот сегодня, впервые за время болезни, генерал вызывает его к себе. И надо же — и то и другое дело — в четверг. Именно в четверг! Будто других дней в неделе мало. От этих мыслей Григорий Никитич разнервничался и оделся без надлежащей этому дню тщательности.

По дороге в свой кабинет пытался вспомнить имя-отчество Найденова, но не вспомнил.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться. Майор Найденов по вашему приказанию прибыл.

— Опять по аллее вышагивал? На пальмы мочился?

— Никак нет.

— Странно. Ну, рассказывай.

По четвергам Григорий Никитич предпочитал не садиться, чтобы не мять свежевыглаженные брюки. Поэтому неловко, несколько боком передвигался по кабинету, искоса наблюдая за советовским зятем. Найденов еле сдерживал охватившее его волнение.

— Генерал Панов приказал прибыть к вам за получением инструкций.

— Как же тебя угораздило? Дома жена, дети, к тому же зять самого... Гордиться должен! Честь мундира, понимаешь ли, беречь. Уж не говорю о Родине, которую ты своим поступком дискредитируешь. Стыдно... Честно скажу, от тебя не ожидал. Народ тут разный, бывает, и пьянствует, и чужим женам под юбки лезет. Но ведь своим, советским. Мы их осуждаем, воспитываем. А твой поступок выходит за рамки даже недозволенного.

— Товарищ полковник, ничего предосудительного между мной и ангольской гражданкой не было. Встречались на уроках португальского языка... — нескладно начал оправдываться майор.

— Перестань, Найденов, — перебил его Григорий Никитич, презрительно махнув рукой. — Она сама, призналась. Здесь. В этом самом кабинете. Пока ты пьянствовал с подполковником Рубцовым. Ну, то отдельный разговор.

— Ана была у вас?

— Была. И, основываясь на ее показаниях, я сделал вывод, что ты соблазнил девушку.

— Вранье!

— Майор Найденов, выбирайте выражения!

— Виноват, товарищ полковник.

— Еще как виноват. Никуда не деться. Придется исправлять положение.

Найденов решительно произнес:

— Ни на какие действия, направленные против Аны, не соглашусь. Со мной поступайте со всей строгостью, а ее трогать не имеете права.

— Кому ты на хрен нужен. Тоже мне кавалер... Дон Жуан. Наблудил и еще в герои лезет. Пусть за это твоя жена и тесть краснеют. Я до твоего сведения довожу приказ: «Лично познакомиться с профессором Вентурой и обеспечить его участие в операции».

— Отца Аны?

— Смотри, догадливый. Не требую от тебя непорядочных поступков. И так насовершал. Но, как говорится, суп отдельно, а мухи — отдельно. С девицей спутался по собственной инициативе, а с отцом будешь работать по моему приказу.

— Почему вы сами его не пригласите?

— Потому что речь должна идти не о военной операции, а об экспедиции, организуемой при нашем содействии, с научными и познавательными целями. Найденов понял — ему давали шанс.

— Значит, если я уговорю профессора, мои отношения с Аной будут квалифицироваться как служебные?

— Это еще заслужить надо.

— А вдруг профессор не согласится?

— В таком случае я лично закажу тебе билет в Москву к любимой жене.

— Ана знает о ваших планах?

— О них знаем ты и я. Утечка информации равносильна измене Родине.

Может, тебе действительно лучше в Москву? Подумай. Тогда и с девушкой встречаться не обязательно.

— Согласен.

Проценко продолжал кружить по кабинету, наслаждаясь победой. На его лице возникло подобие улыбки, и он с пафосом произнес:

— Я знал, что чувство долга для советского офицера превыше всего!

САНЧЕС

Отсидеть пять суток Рубцову не довелось. В санчасть прибежал запыхавшийся помдеж и передал приказ Емельянова срочно прибыть в госпиталь.

Моряки были рады избавиться от сумасбродного гостя. Поэтому быстро усадили Рубцова в джип и пожелали счастливой службы. Подполковник на прощание окинул их мрачным взглядом. Но стоило за окном машины замелькать открытым солнцу и ветру улицам, как им овладело игривое настроение. Похмелье словно рукой сняло. Рубцов вспомнил, что вчера был замечательный день. И получилось же у него по-умному уладить конфликт с Нинкой. А то, что Панов кричал, так на то и генерал. Зато он, Рубцов, ведет себя так, как считает нужным, и никто ему здесь, в этой дыре, не указ.

Возле госпиталя прохаживался Емельянов. Коротко поздоровавшись, он жестом предложил Рубцову следовать за ним. Они прошли по коридору на кубинскую половину, где располагались палаты для военнослужащих с Острова Свободы. Вошли в одну из них. На кровати лежал человек, лицо которого было заклеено кусками пластыря. Длинные черные волосы помогли узнать в этом безлицем мулате вчерашнего Нинкиного знакомого. Мулат с трудом приоткрыл один глаз, над которым нависал лиловый набрякший синяк.

— Узнаешь? — строго спросил Емельянов, показывая рукой в сторону подполковника.

Мулат кивнул, что-то прошепелявив, и Рубцов с удовольствием отметил, что с несколькими зубами его противнику пришлось расстаться.

— Подполковник Рубцов, — официально обратился Емельянов, — объясните, чем вызвано вчерашнее ваше поведение?

— А тем, что эта падла мою жену взасос при всех поцеловал и к тому же облапить намеревался, — вызывающе ответил Рубцов и непроизвольно сделал шаг вперед, отчего в единственном зрячем глазу Оливейры промелькнул ужас.

Емельянов обратился к мулату по-португальски:

— Господин Оливейра, это тот самый подполковник, который застал вас вчера в баре с его женой. Надеюсь, теперь вы не будете утверждать, что мы хотели свести с вами какие-то счеты? Думаю, каждый советский офицер на месте подполковника поступил бы так же. А наши договоренности к этому инциденту не имеют ни малейшего отношения. Вы согласны со мной?

Перепуганный мулат сделал едва заметное движение головой, означающее согласие...

— Нам пришлось применить меры дисциплинарного воздействия, потому что подполковник поклялся убить тебя, — продолжал, как ни в чем не бывало, Емельянов.

Оливейра, превозмогая испуг, прошепелявил, что никакого отношения к жене офицера не имеет. Рубцов спросил с нетерпением:

— Что эта обезьяна бормочет?

— Он говорит о красоте вашей жены, — спокойно ответил Емельянов и повис на руке Рубцова, не давая ему возможности подойти к кровати Оливейры.

— Ну, падла, одним пальцем задавлю! — взревел Рубцов.

Оливейра заколотил рукой в стенку. Дверь распахнулась, и на пороге появился полковник Санчес. Емельянов обхватил Рубцова за плечи и крикнул Санчесу:

— Видишь, до чего доигрался этот мудак!

— Он хочет меня убить! — вдруг прорезавшимся голосом взвизгнул Оливейра.

— И это его право, — лаконично подтвердил Санчес.

Рубцов несколько успокоился и понял, что находится здесь для иллюстрации. А Емельянов тем временем продолжал по-португальски:

— Мы, разумеется, тебя в обиду не дадим. Но если решишь блефануть с алмазами, подполковник получит полную свободу действий. И тогда, Оливейра, тебя не спасет даже рота телохранителей. За этого парня я ручаюсь. К тому же он невероятно ревнивый.

— Надо же тебе было так вляпаться, — укоризненно покачал головой Санчес.

— Я... я честный коммерсант, — простонал Оливейра, — ради всех святых, уберите его отсюда... Его жена сама согласилась, даже деньги отказалась брать...

— Ну, уж это нас не интересует, — прервал его Емельянов.

— Повезло тебе, — то ли в поддержку, то ли в осуждение произнес кубинский полковник.

Рубцову надоело стоять, как памятник.

— Чего мне с ним дальше делать? — поинтересовался он у Емельянова.

— Ты уже наделал. Этот мулат — один из крупнейших предпринимателей в Анголе. У него полно родственников в правительстве. Собирается раздуть громадный скандал. У тебя один выход — побыстрее в джунгли. Только стопроцентный успех спасет тебя от трибунала. В следующий раз сперва выясняй, кому собираешься морду бить, — заключил Емельянов.

— Чего ему, своих баб мало? — пробурчал Рубцов.

— Ладно, закончили о бабах, дела ждут, — Емельянов отпустил Рубцова и подошел к Оливейре:

— Надеюсь, мы поняли друг друга?

Синяк под глазом мулата покрылся испариной, покорный взгляд выражал согласие.

Когда Емельянов и Рубцов появились в кабинете физиотерапии, Женька собрала на столе бумаги и безмолвно вышла.

— Не кипятись, Рубцов, — первым нарушил молчание Емельянов. — Всякое бывает. Панов согласен посмотреть сквозь пальцы на этот случай. Но и ты отслужить обязан.

— Мне служба не в тягость. Крепость возьму с первого захода. Дали бы мне взвод афганцев.

— С ума сошел? Забудь! Воевать — дело кубинцев и ангольцев.

Полковник Санчес вошел, что называется, на реплику. Емельянов торопился. Он уселся за стол, развернул маленькую, типографским способом напечатанную карту и обратился к собеседникам:

— Давайте-ка, мужики, повнимательнее следите за мной.

Длинным указательным пальцем принялся водить по карте.

— Приблизительно в этом месте вертолеты высаживают вас и чуть дальше команду спецназа.

— А почему не вместе? Ищи их потом в зарослях, — Рубцов решил с самого начала дать понять кубинцу, кто меж ними главный.

— Потому что с вами в вертолете летит профессор Вентура. Он не в курсе боевой операции. Для него это прогулка по Национальному парку с научной целью.

— Прикажете мне записаться в ботаники? — не унимался Рубцов.

Емельянов сделал вид, что пропустил замечание мимо ушей.

— Профессором будут заниматься майор Найденов и полковник Санчес.

Необходимо, чтобы Вентура довел вас до Старой крепости, после чего вы останетесь ждать отряд, а полковник Санчеc возьмет профессора на себя.

Рубцов удивленно посмотрел на безучастно молчавшего кубинского полковника. Тот слегка улыбнулся. Рубцову не понравилась его улыбка.

— Почему, я смогу и сам проводить профессора назад к вертолетам.

— Вертолетов уже не будет, — нехотя ответил Емельянов, словно речь шла о само собой разумеющемся.

Рубцов чуть не онемел. Их специально лишают возможности отступления? Но какого черта? Будут вертолеты или нет — Рубцов в любом случае не повернет назад. Но зачем же настолько ему не доверять и бросать в джунглях без всякого прикрытия? А как с ранеными? Да и потом — это глупо: раз уж вертолеты найдут место для посадки, пусть там и остаются.

Эти мысли подполковник оставил при себе, а Емельянову решил прочитать лекцию о том, как в Афгане выбрасывался десант и какие при этом должны быть порядки. Но Емельянов оборвал его на полуслове.

— Подполковник, вы должны выполнять приказы. И размышления ваши оставьте при себе.

Полковник Санчес спросил по-португальски, поскольку понял, что Рубцов не посвящен в сделку с вертолетами:

— Что решили с экипажами? Я своих не подставлю. У меня каждый пилот на учете.

Емельянов довольно улыбнулся. Он ждал этого вопроса и подготовил достойное решение возникшей проблемы. Генерал Панов поступил правильно, переложив на своего референта додумывание деталей переброски вертолетов.

Емельянов, не обращая внимания на Рубцова, обратился к кубинцу:

— Советским военнослужащим, как вам известно, дорогой полковник, запрещено принимать участие в любых боевых действиях. Поэтому вертолеты останутся на площадке приземления, а экипажи вернутся на дополнительном вертолете в Менонгу. Охранять же вертолеты придется вашим ребятам. Я не пойду на нарушение международных обязательств.

— Полностью снимаете с себя ответственность? Ваши летчики будут глушить самогон в расположении полковника Стреляного, а мои — перегонять машины неизвестно куда?

— Почему неизвестно? Если Оливейре не все мозги отбили, он предъявит маршрут. А хотите знать мое мнение, то вашим ребятам лучше всего остаться навсегда в гостях у господина Оливейры. Ради вашей же безопасности, полковник.

— Это подло, — еле выдавил из себя Санчес.

— Напротив, абсолютно логично. Операция в любом случае не обойдется без жертв. Потери в джунглях подсчитывать сложно. К тому же, полковник, пора задуматься о будущем. У меня твердое предчувствие, что недолго нам осталось крутиться в этой стране. Ох, недолго.

Рубцов не вслушивался в округлые звуки португальских слов, а исподволь наблюдал за Санчесом, которого, кстати, непонятно почему недолюбливал. Возможно, из-за такой же жесткости характера. Санчес имел устоявшуюся репутацию боевого офицера, идущего напролом в любой заварухе. Но, судя по выражению лица кубинского полковника, Рубцов мог предположить, что на его плечи взваливают больше, чем просто выполнение боевой задачи. Прямо перед носом подполковника идет какая-то хитрая игра, в нее почему-то не посвящают самого Рубцова, командующего операцией. «Опять небось политика», — подумал Рубцов и, скривившись словно от зубной боли, обратился к Емельянову:

— Вы и дальше собираетесь беседовать без меня?

— Закончили, — сказал по-русски Емельянов и добавил:

— Вы со мной согласны, Санчес?

Полковник, не поднимая глаз, почти прошептал:

— Я найду способ решить эту проблему...

— Давай я помогу, — под простачка предложил Рубцов.

— Вам не следует лезть в дела полковника Санчеса, — отрезал Емельянов.

— Мне достаточно, чтобы полковник четко выполнял мои приказы, — в тон ему ответил Рубцов, — я могу идти?

— Думаю, сегодня еще понадобитесь. В любом случае вам надлежит быть в миссии. Располагайтесь в номере для командированных. Вас вызовут, когда придет время.

Не прощаясь с Санчесом, Рубцов вышел, убедительно хлопнув дверью.

САБЛИН

Генерал Саблин был в штатском и ехал в троллейбусе. Его постоянно толкали и просили передать водителю деньги. Поначалу генерал не понял, чего от него хотят. Но какая-то женщина взвизгнула из-за спины:

«Передавай дальше, деревня!» И он механически передавал, пока вдруг не вспомнил, что сам едет без билета. Саблин принялся взглядом осторожно высматривать кондуктора, продающего билеты. Но толстой злой старухи с кожаной билетной сумкой на животе нигде не было видно. Да разве в такой толчее найдешь?

— Не подскажете, кондуктор в каком конце вагона? — поинтересовался Саблин у нависшего над ним длинноволосого парня, густо дышащего перегаром.

— Ты никак охренел, дед? Кондукторы до революции были.

Генерал досадливо отвернулся. Над ним явно издевались. Каких-то пятнадцать лет назад, он точно помнил, кондукторы были. Пассажиры с интересом разглядывали его. Та же женщина из-за спины участливо объяснила: «Видать, с должности турнули и машины лишили. Он, бедненький, позабыл, как с народом ездить».

Это уж слишком! Саблин, еле дождавшись остановки, вышел из троллейбуса, так и не заплатив за проезд.

Добираться общественным транспортом он решил неспроста. Было ясно, что за его машиной установлена слежка. Поэтому, приказав референту покружить на ней по городу, он вышел из дома через черный ход и торопливо залез в первый попавшийся троллейбус. Главной причиной, заставившей Саблина избегать опеки новых знакомых, было решение еще раз сходить в ЦК к товарищу Советову. Ну не мог генерал обманывать партию! Жену — бывало, обманывал, и то в далекой молодости, но партию — никогда. Критиковать линию партии для Саблина было то же, что и обсуждение поступков матери — неэтично и безнравственно.

Он верил каждому слову, напечатанному в «Правде». Особенно вдумчиво вчитывался в установки передовиц, даже когда речь шла об усилении партийной работы по организации зимовки скота. Подчеркивал карандашом требования и был совершенно спокоен за вверенный колхозам скот. Партия указывала генералу, о чем думать, как понимать события, какие делать выводы. И жилось от этого Саблину легко, честно и справедливо. Поэтому и Советов был для него не просто осторожный интриган-функционер, а представитель самого важного в его жизни Органа. Генерал мог не соглашаться, но ослушаться — никогда. Поэтому упрямо шел по улице Куйбышева к Старой площади. Но вместо того, чтобы повернуть направо к центральному входу, вдруг нырнул в переход. Ему показалось, что кто-то наблюдает за ним из стоящей на площадке машины. Не зная, куда деваться, он, пометавшись по переходу, вышел к громоздкому памятнику. И с удивлением остановился возле него.

Никогда вблизи Саблин не видел этот неизвестно что выражающий монумент с крестом на макушке. Постояв в нерешительности, Саблин огляделся и не увидел ни одной скамейки. Странно, вроде бульвар, а посидеть негде. Ах, да!

Рядом же ЦК. Значит, сидеть не положено. Стараясь не оглядываться и не привлекать внимания, генерал принялся изучать памятник. На серой чугунной плите надпись гласила: «Гренадеры своим товарищам, павшимъ въ славном бою подъ Плевной 28 ноября 1877 года». Генерал вздохнул и на секунду забыл, что забрел сюда, боясь нарваться на кагебешников.

Возникшая мысль поразила своей очевидностью:

«Вот ведь за границей погибли, а памятник в центре Москвы поставлен». И Саблин представил, что также когда-нибудь воздвигнут монумент и тем, кто погиб и еще погибнет в Анголе и других «горячих точках».

Представил и сам себе признался: не поставят. Сделалось как-то нехорошо на душе. Получается, рядом с главным зданием страны нужно помнить о гренадерах, а о нем, Саблине, о его подчиненных, отдающих свою жизнь по приказу партии, никто и не узнает? Генерал вздохнул и подавил в себе невольные мысли.

Обошел памятник и с трудом прочитал еще одну надпись:

«Больши сех любве никтоже иметь дакто душу свою положит за други своя». Вот о чем нужно мыслить! А он мнется и не решается начать, может быть, самую главную в своей жизни боевую операцию.

Тихий голос на ухо уважительно произнес:

— Перед отъездом, Иван Гаврилович, решили к воинским святыням приобщиться?

Перед генералом стоял Комиссаров. Саблин от неожиданности не нашелся, что ответить. Показывая головой на памятник, раздраженно заметил:

— Странно он здесь стоит. Не к месту. Перенесли бы, что ли?

— Да. Крест между зданиями ЦК комсомола и партии как-то не вписывается, — согласился Комиссаров. Посмотрел открыто в глаза генералу и добавил:

— Пройдемте, Иван Гаврилович, со мной в машину. Каждая минута на счету. Или вы снова направляетесь к Советову?

— Это мое право! — рявкнул генерал.

— Тогда вам тем более будет небезынтересно познакомиться с мнением товарища Советова.

— В каком смысле?

— У нас имеется магнитофонная запись его телефонного разговора с генштабом.

— Вы отдаете себе отчет? — буквально прошептал Саблин.

— Работа наша такая, Иван Гаврилович. Следуйте за мной.

Они перешли на другую сторону улицы, разделенной бульваром. Саблин тяжело уселся на заднее сиденье. Комиссаров воткнул кассету в магнитофон, и после короткого писка послышался знакомый голос Советова: "... и еще, Петрович.

Был тут после обеда Саблин. Ты прав-растерян и не владеет ситуацией. Жалко его. Как бы чего не натворил..." Снова писк, и запись прервалась. Комиссаров вытащил кассету и, не оборачиваясь, сообщил обалдевшему генералу:

— Дальнейший разговор вас уже не касается. Удар был рассчитан точно. Саблин даже не смог бы повторить услышанное. Но этого и не требовалось.

Он понял: о нем, генерале Саблине, говорят в прошедшем времени. Это означает, списан окончательно. Комиссаров прав. Время больше терять нельзя. Саблин глухо произнес в затылок Комиссарову:

— Что я должен делать?

— Позвонить в Луанду и сказать: « Поехали».

Саблин в момент решительного поступка почувствовал овладевшую им апатию и безвольно спросил: «Как мне связаться с Пановым?»

Комиссаров передал ему трубку телефона, сказал несколько цифр в микрофон, и не успел генерал собраться с мыслями, как услышал резкий голос Панова: «Слушаю...»

— Это Саблин. Как там у тебя?

— Ждем вашего звонка.

— Вот и позвонил...

— Начинаем?

— Поехали! — решительно и зло скомандовал Саблин.

— Какие еще будут приказания? — Панов спрашивал буднично, словно речь шла о прогулке к водопаду.

— Вернусь — доложишь. Действуйте строго по утвержденному плану. У меня все.

Саблин передал трубку Комиссарову, давая понять, что разговор закончен.

AHA

В взвинченно-неуверенном состоянии возвращался Найденов в свой, казалось бы, недавно покинутый номер для командированных. Сколько успело произойти событий. Жизнь в Уамбо безвозвратно отдалилась и представлялась неким безоблачным раем. Встреча с Аной страшила. Расстались недавно, а воспоминания о ней связаны с чем-то далеким и утраченным. Он боялся этой встречи. Раньше между ними было только чувство, а теперь примешивалась постыдная необходимость врать.

Найденов врал редко. Потому что не требовалось. Сегодня придется.

В номере кровати были сдвинуты в сторону. На полу, на матрасе, раскинув руки и ноги, лежал Рубцов. В головах стояла непочатая бутылка джина.

Воздух сотрясался от храпа. Найденов застыл над ним в недоумении. Присутствие подполковника в номере походило на злую иронию судьбы. Неужели Найденов обречен постоянно сталкиваться с ним, причем в самые неподходящие моменты жизни? Майор зло прошел мимо и случайно, но крепко наступил на тугой бицепс отброшенной руки. Рубцов прервал храп на самом вздохе и мгновенно оказался сидящим на корточках. От неожиданности майор шарахнулся в сторону.

— А... и тебя сюда... — заторможенно промямлил Рубцов. Его сознание явно отставало от реакции тела. Посидев немного с зажмуренными глазами, обратился к Найденову:

— Наливай себе. Пей, раз отпустили с Богом. Я бы тоже жахнул, да нельзя, должны к Панову вызвать. Я же командир.

Найденов решил выпить для бодрости и куража. Рубцов снова улегся на пол и сипло запел Высоцкого. Каждому было интересно узнать, что произошло с другим. Но начать расспрашивать первым не позволяла собственная гордость. Так и продолжали — майор мелкими глотками отхлебывал теплый джин, а подполковник выводил куплеты: «А на нейтральной полосе цветы — необычайной красоты». Наконец Найденов понял, что нужно оторваться от выпивки, иначе встреча с Аной может не состояться. Он молча встал, перешагнул через поющего подполковника и вышел.

Солнце шпарило вовсю. Рубашка задубела от пота и грязи. И в таком виде он предстанет перед любимой девушкой? Найденов попытался представить себя со стороны, но ему не удалось. Махнув рукой, направился в город по адресу, данному ему полковником Проценко. До свидания с Аной было почти два часа.

Найденов решил прийти в условленное кафе раньше, чтобы собраться с мыслями.

Но ничего не получилось. То ли он долго блуждал по незнакомым улицам, то ли Ана сама поспешила прийти первой. Майор издалека увидел ее гибкую фигурку, склонившуюся над круглым столиком. Ана была в коротком голубом платье.

Ее длинные волосы были собраны в аккуратный строгий пучок. Казалось, что она собиралась на великосветский официальный прием. Найденов с наслаждением испытал прилив уже знакомого чувства. Непринужденный изгиб ее тела вернул майору томительное желание, которому он подчинялся безропотно.

Заметив Найденова у самого столика, Ана встрепенулась и с неизвестной дотоле майору радостью бросилась навстречу. Ее быстрые руки обняли его голову. Найденов впервые ощутил прикосновение горячих уверенных губ. Как он мечтал об этом моменте! И как теперь некстати... Ана смотрела на майора с гордостью и состраданием. Так, очевидно, смотрят спасатели на вытащенную из морских волн жертву стихии. От смущения Найденов не мог подобрать первых слов, способных объяснить парализующую радость случившегося чуда их встречи. Но Ана и не ждала от него объяснений. Она гладила его по щеке, словно хотела удостовериться, что он живой и невредимый.

— Я безумно испугалась за тебя. Оказывается, ты не имел права со мной встречаться. Знал о запрете и все равно приходил ко мне. И даже гулял со мной по улицам на виду у ваших офицеров. Думала, американцы в своих фильмах врут о ваших порядках. И ты сам никогда... ни слова об этом... Что они с тобой сделают? Посадят в тюрьму? Отправят в Сибирь? — Ана говорила быстро и взволнованно. Как всегда, стараясь подряд высказать все мысли, будоражащие ее.

— Обошлось, — сказал Найденов. Ему меньше всего хотелось корчить из себя героя.

— Я пыталась объяснить твоему начальнику про нашу дружбу. Он почему-то противно улыбался и соглашался со мной. Потом вдруг я сама поняла, что вру и не могу правильно выразить — что же между нами такое случилось.

— Я тебя люблю, — неожиданно произнес Найденов и удивился серьезности и мужественности своего голоса.

— Я поняла, — в тон ему ответила Ана. — Вчера всю ночь рассказывала о тебе отцу. Оказалось, очень интересно говорить о тебе.

— И что отец? — насторожился майор.

— Смеялся. Он всегда смеется, когда ему что-нибудь нравится. Он вообще русских уважает... только не в Анголе. Но ты другое дело. Ты же просто человек и ни к какой политике не относишься.

— Твоего отца, профессора Вентуру, в миссии очень ценят. Как ученого, — выдавил из себя майор.

— О да! Вряд ли кто-нибудь из европейцев может тягаться с ним.

Африка заполнила пустоты его души, образовавшиеся после смерти мамы. Он круглосуточной работой вытравливал свои лиссабонские привычки и воспоминания.

Сейчас он странный. Живет в придуманном мире, напичканном историей, африканскими повериями и шаманством.

Ана замолчала. Наверное, ей было трудно общаться с отцом. Но об этом язык не поворачивался рассказывать. Найденов тоже молчал, не зная, как естественнее продолжить разговор о профессоре. Нужно было проявить интерес. Но с чего вдруг он начнет набиваться на встречу с ее отцом? Даже как-то подозрительно. Раньше никогда не интересовался, а сейчас должен уговаривать его участвовать в экспедиции, неизвестно для чего организуемой. Полковник Проценко майору, каким именно способом и ради каких научных целей привлекать профессора, не сказал. Вместо этого посоветовал: "Ты парень образованный. Сам придумаешь.

Они, профессора, любят в экспедиции снаряжаться. Тем более мы оплачиваем. Кто же ему, кроме нас, поможет поболтаться по Национальному парку? У местного правительства таких денег нет". Ни одна толковая идея не лезла в голову майора.

Он тяжело вздохнул, посмотрел на Ану таким мученическим взглядом, что девушка тут же заговорила, стараясь его успокоить.

— Вы с ним похожи. Да... да. Я все пыталась вспомнить, кого ты мне напоминаешь. Вернее, не ты сам. Не внешностью, не разговорами... а — молчанием.

Люди редко умеют так напряженно молчать. Вот отец поразительно молчит. Сидишь рядом с ним, и такое впечатление, будто разговариваешь. И с тобой тоже.

Найденову оставалось на самом деле только молчать. Каждое слово Аны угнетало его своей откровенностью. Майору раньше и в голову не приходило, что молчание, возникающее от нерешительности, может значить для женщины нечто большее. И что совсем невероятно — привлекающее. Найденов боялся смотреть в глаза Ане. Должно быть, так чувствует себя человек, только что укравший со стола серебряную вилку и незаметно спрятавший ее в карман. Нужно продолжать разговор, улыбаться хозяйке, а бок аж горит от соприкосновения с ворованной вещью. И нет возможности вернуть злополучную вилку назад — положить на стол, ибо остальная посуда уже убрана. Невозможно сосредоточиться на беседе, мысль бьет по темечку: как освободиться от серебряной вилки? Такой вилкой для майора было поручение Проценко. Ана говорит о молчании и подразумевает глубокие чувства. А если она своим острым чутьем заподозрит неладное? Ужаснется от низменности его цели? Найденов уже готов ощутить холод и надменность ее прощальных слов. Презрительную улыбку напоследок. Но пока Ана улыбалась, сверкая зубами-бусинками, и все чаще касалась рукой его щек и губ. Эти прикосновения сравнимы для него с пыткой. Неужели он сам ее прекратит?

— Я знаю — ты рад нашей встрече. Но тебя что-то гложет. Я хочу помочь. Я для этого приехала сюда. Мы снова вместе... не молчи. — Ана с беспокойством заглядывала ему в глаза. Дыхание ее участилось, речь стала взволнованно торопящейся:

— Тебя шантажировали? Грязными руками копались в наших отношениях?

Чего они хотят? Ваш полковник намекал о моих претензиях. Какие могут быть претензии? Глупости. Давай вместе обсудим. Не пугай меня. Нельзя же так глупо расстаться. Я не смогу расстаться. Я опять пойду к твоим полковникам.

Дальше играть в молчанку было бессмысленно.

— Понимаешь, такая странная ситуация... — медленно начал майор, старательно подбирая слова. — Поначалу был жуткий скандал. Меня хотели арестовать и немедленно отправить в Москву. Но потом выяснилось, что ты дочь профессора Вентуры. Я уже говорил, что его в миссии уважают. К тому же наши хотят его привлечь к научной экспедиции в район Национального парка. Твой приход их несколько образумил, вволю поорав, они решили оставить меня в покое.

Но заявили: раз ты дружишь с профессорской дочкой, уговори его принять участие в экспедиции...

— Он никогда на это не пойдет, — перебивая Найденова, заявила Ана.

— Мой отец никогда не сотрудничал с военными. Ни в Португалии, ни здесь.

— Но ради науки... — вяло возразил майор.

— А что военные понимают в науке?!

— Поэтому и обращаются к профессору Вентуре. Стране ведь требуется интеллектуальная помощь.

— Вы уже помогли... Давай закончим эту тему. Сколько не виделись, такое произошло, а мы ерундой занимаемся.

— Давай, — печально вздохнул Найденов. После слов Аны ему стало легче. Пусть его отправляют в Союз, пусть сообщают тестю, но в глазах Аны он должен остаться таким, каким она хочет его видеть. Он легко поднялся с плетеного стула и, крепко обхватив узкие плечи Аны, привлек ее к себе. Ана не сопротивлялась и, хотя прятала лицо от его раскрытых губ, ее смех поощрял столь неожиданные активные действия майора.

— А вдруг тебя увидят полковники?! — с притворным ужасом прошептала она, не отстраняясь от его обнаженной груди.

— Черт с ними! Сегодня они меня не достанут. А завтра все равно в Союз первым рейсом.

— Как? -Ана оттолкнула майора и беспомощно опустила руки. На ее глаза навернулись слезы.

— Ну как... как? Мне ведь разрешили свидание с тобой только из-за отца.

— Мерзавцы! А что будет, если мой отец согласится?

— Мы же договорились не возвращаться к этому. Идем лучше куда-нибудь. Мне очень понравилось на набережной. Ты знаешь, как туда пройти? — майор схватил Ану за руку и энергично направился к выходу из кафе.

Ана заупрямилась:

— Погоди. Если отец согласится — тебя оставят в Анголе? Да? И вместе с ним отправят в экспедицию?

— Он не согласится.

— А потом, после экспедиции, — не унималась Ана, — ты где будешь?

— Скорее всего откомандируют назад в Уамбо.

— И мы снова будем видеться каждый день?

— Об этом можно только мечтать...

— Будем! — утвердительно произнесла Ана. — Сейчас же идем к отцу.

У него сегодня нет лекций.

— Неудобно. Ни с того ни с сего... Ана уверенно взяла Найденова за руку.

— Это уже не твоя забота. Он примет участие в экспедиции. Столько лет мечтал об этом. Национальный парк — его слабость.

НАЧАЛО

Найденов искоса наблюдал за профессором Вентурой. Нацепив на массивный с двумя буграми у ноздрей нос маленькие обрезанные сверху очки, профессор Вентура внимательно рассматривал атлас. Мысленно он уже путешествовал по желто-зеленому пространству.

Самолет трясло. Порывы ветра били в борта и, казалось, вот-вот завалят их старенький «ан» на бок. Профессор не отрывался от атласа. Майор же с опаской поглядывал в иллюминатор. Летели низко. Летчики словно боялись оторваться от расстилавшейся под ними саванны. Найденову вдруг захотелось, чтобы в двигателях возникла какая-нибудь неисправность, и вся эта груда металла спланировала вниз на заросли густого кустарника. Он представил себе, как томительно будут ожидать вертолет, как будет мучить жажда, но это все-таки лучше, чем неизвестность, поджидающая их впереди.

Голова Рубцова качалась из стороны в сторону. Он спал. За несколько дней в Луанде Найденов устал от общения с подполковником, теперь же их жизни сплелись еще плотнее. Что не особо радовало. Ничего хорошего от своего нового командира майор не ждал. К тому же угнетало чувство неловкости перед профессором.

Благодаря стараниям Аны и вранью майора, этот наивный, углубленный в себя и в изучение Королевства Овимбунду человек уверен, что принимает участие в научной экспедиции. Тут же вспомнились частые, быстрые, горячие поцелуи, которыми на прощанье Ана осыпала лицо и шею Найденова. Расставание распалило ее боязливо притушенную страсть и чувства, столь властно ею контролируемые.

Найденов без досады, с легким головокружением подумал тогда: «Зачем мучила столько времени и себя, и меня».

Почти напротив майора, нахохлившись, сидела медсестра Женя Хасанова. От тряски она едва не соскальзывала с жесткой скамейки транспортного самолета. Майор сочувственно улыбнулся ей. Вместо ответа Хасанова демонстративно закрыла глаза. Найденов уже слышал в миссии, что медсестра была любовницей генерала Панова, и с интересом задержал взгляд на ее лице. Восточная красота девушки притягивала мягким овалом подбородка и маленького носа с нежными лепестками тонких, почти прозрачных ноздрей. Ее резко очерченные ненакрашенные губы легкой коричневатостью рельефно контрастировали с абрикосовой томностью кожи, меняющей розовую размытость у рта на насыщенную охру округлых скул. Непонятным образом это лицо напоминало ему другое, совсем непохожее, но родственное этому своей чистотой, спокойствием и недоступностью.

Лицо Аны. Найденов представил, как толстые короткие пальцы Панова сладострастно касаются губ молоденькой медсестры, как жадно и властно он кусает ее тонкую с голубой прожилкой шею, как прижимает ее точеную восточную головку к своему обрюзгшему потному телу... Какое коварство таит в себе женская красота...

Также, как сейчас медсестрой, Найденов любовался Аной и не мог представить искаженными ее наивно-девственные губы, зажмуренные в экстазе глаза, свалянные, прилипшие ко лбу волосы. А ведь она хранит в себе такие же дремучие тайны, как и сидящая напротив Женька.

«Поклонение женщине исчезло, как и поклонение красоте. Сегодня всех больше устраивает красивость. А красивость — всегда обман». Раньше подобные мысли никогда не посещали майора, и он удивился такому повороту в самом себе.

Самолет в очередной раз тряхнуло, еще раз наклонило, и он как-то нехотя побежал по бетонной полосе. В иллюминаторе появилось грязно-белое строение из плоско лежащих бетонных плит, на крыше которого развевался флаг республики. Рядом на ящиках сидели люди в военной пятнистой форме. Пили пиво.

Над их головами волнами надувался брезентовый тент. К самолету подкатил «газик».

ПОЛКОВНИК СТРЕЛЯНЫЙ

Полковник Стреляный попал в Менонгу довольно необычным образом.

Его подвела лень. Был солнечный зимний день. Полковник то и дело вставал из-за стола, заваленного папками, и, довольно прохаживаясь по кабинету, останавливался у окна. Внизу, на Гоголевском бульваре, золотисто вспыхивали пушистые снежные сугробы. На детской площадке беззаботно копошились малыши под бдительным оком пестрящих куртками молодых мам и грузных бабушек в отороченных вытертым каракулем пальто. Синие тени домов ложились на чугунную ограду бульвара. И над всем этим царило спокойное зимнее солнце. От его косых лучей канцелярский прокуренный кабинет Стреляного приобретал жилой, обуютенный вид. И полковника, несмотря на обычный рядовой вторник, обуяла праздничная легкость. И он не удивился, когда в черном мундире появился искуситель — каперанг из Мурманска. Были у него к Стреляному незначительные вопросы и настойчивое предложение выпить. А выпить Стреляному хотелось всегда. И все было бы хорошо, поддайся он на уговоры оставить начальственный кабинет и переместиться в шашлычную «Риони» на Арбате. Но нет. Подлая лень сковала волю Стреляного. Ему никуда не хотелось идти. В кабинете было тепло и надежно. Стреляный с превосходством посмотрел на увеличивающийся поток людей, спешащих по бульвару с работы домой, и предложил выпить, не отходя от рабочего места. Для этого предназначался большой несгораемый шкаф. На одной из его полок между папками было пространство, аккуратно застеленное куском целлофана. Словно наготове стояли два граненых стакана и рядом лежали сухари, яблоко и карамель.

Каперанг, не дожидаясь приказа, достал из кейса бутылку коньяку и уверенно разлил по полстакана.

Пилось легко. Под веселые россказни моряка появилась и вторая бутылка. Сумерки мягко заполнили пространство кабинета. Собутыльники беседовали почти шепотом, попыхивая друг на друга сигаретами. Но спокойное угасание дня внезапно прервал резкий, настойчивый стук в дверь. На пороге стояли офицеры — члены комиссии парткома по борьбе с пьянством и алкоголизмом. Каперанг мысленно попрощался со своим дивизионом подводных лодок, а Стреляный грустно уставился на пыльную казенную люстру, осветившую его кабинет.

Вторую бутылку полковник Стреляный допивал уже один, сидя на кухне своей малогабаритной квартиры. Мысли плохо выстраивались в ряд, и по всему получалось, что завтра соберут специальное заседание парткома, где заслушают персональное дело коммуниста Стреляного... Это конец карьеры. Стреляный Даже не пытался проанализировать — кто же на него настучал. А то, что комиссия пришла по чьей-то наводке, сомнению не подлежало. Но какая разница, когда вокруг столько сволочей.

... И все-таки в жизни существуют не только сволочи. Были у Стреляного друзья. И друзья высокопоставленные. Потому, благодаря их стараниям, уже на следующее утро полковник Стреляный, поддерживая тяжелую непохмеленную голову, вместо своего кабинета пребывал на борту транспортного самолета, взявшего курс из заснеженного Подмосковья в жаркую Африку. Полковник осторожно налил в пластмассовый стаканчик коньяку из термоса и поразился своему открытию.

Он никак не мог вспомнить, в какой части Африки находится эта самая Ангола, куда его уносил самолет.

В Луанду прилетели ночью. Состояние Стреляного было тяжелым. Виной тому спирт и шоколад — угощения сердобольных летчиков во время полета. Очень хотелось спать. Однако советский офицер, будь он даже полковником центрального аппарата, своим желаниям не хозяин. На африканском аэродроме какой-то лейтенант бегал вокруг Стреляного и все норовил снять с него шинель и папаху. Но полковник не поддавался на уговоры. Ангольцы с удивлением и завистью разглядывали необычный головной убор. Выяснилось, что поспать Стреляному не удастся, получено предписание срочно доставить его к месту службы в штаб Южного округа в город Менонгу.

Но сесть в самолет, вылетающий в провинцию, — дело непростое.

Полковник еще не знал, что единственным эффективным средством передвижения для ангольцев являются советские военно-транспортные самолеты. Сутками они околачиваются вокруг аэродрома в ожидании очередного полета. Как только самолет становился под погрузку, ангольцы начинали возбужденно готовиться к штурму.

Закончив погрузку, советские, а чаще всего ангольские военные отходят от люка, и к нему в едином порыве устремляется толпа, несущая над собой детей, тюки, бидоны, корзины, а иногда и отчаянно мычащих телят. Заканчивается посадка просто. Люк автоматически приводится в движение, сбрасывая лишних на бетонку.

Крича и цепляясь, ангольцы вываливаются из самолета, как из переполненной консервной банки. Ушибы, переломы, раны, неизбежные при такой посадке, как правило, никого не смущают.

Полковнику Стреляному путь в самолет проложили с высшими почестями. Дали в воздух несколько очередей из автомата. Ангольцы, сгрудившиеся у самолета, попадали на бетонку. Стреляный, важно покачивая усталой головой в каракулевой папахе, прошел мимо них. За его спиной оставался восхищенный галдеж местного населения.

Прошло время, и военный советник полковник Стреляный по-хозяйски встречал на аэродроме в Менонге группу подполковника Рубцова. С крыши строения, называемого «бункер», он, потягивая пиво, наблюдал, как на летное поле выгружаются прибывшие члены «научной экспедиции». Только когда Рубцов подошел к строению, полковник сверху, потрясая рукой с зажатой в ней банкой пива, отрекомендовался:

— Эй, подполковник! Я Стреляный. Встречаю вас. Идите садитесь в «газик». Мне еще нужно парой слов перекинуться с летчиками.

ГЕНЕРАЛИССИМУС

Въехав в Менонгу, группа разделилась. Профессор проворно исчез знакомиться с одному ему ведомыми историческими редкостями. Женя отправилась в местный госпиталь, а Рубцов, Санчес и Найденов на том же «газике» были доставлены в расположение полковника Стреляного. Штаб помещался в доме, более напоминавшем барак в каком-нибудь отдаленном российском гарнизоне. Хозяином здесь, судя по всему, был огромный старинный стол, рассчитанный персон на сорок. Стол потрескался, потерял свой цвет. Столешница, когда-то выложенная в шахматном порядке квадратами из Разных пород деревьев, теперь доживала свой век под матовым слоем пепла, песка и жира, отполированного многими сотнями локтей.

Львиные лапы, на которых держался стол, грузно вдавились в земляной пол.

— Сколько же за этим столом военных советов проведено, — уважительно подумал вслух Найденов.

— Кем? Стреляным? — недоверчиво спросил Рубцов.

Санчес похлопал по столешнице, будто по спине бывалого боевого товарища: «Португальцами. Ему должно быть лет сто!»

Рубцов склонился над картами, разбросанными по всему столу. На них разными чернильными разводами были нанесены малопонятные ориентиры и военные объекты. Подполковник крутил карты перед собой и не мог в них разобраться.

Но появился Стреляный и все объяснил:

— Да что ты там изучаешь, все равно ни хрена не поймешь. Это карты нашего района. Он вот так идет. А это — пятно от портвейна. Португальский, густой, в пузатых бутылках. А тут, вроде горы, — коричневым обведено — бутылка пивная лопнула. Представляешь, у самого основания. Банки в этих условиях намного надежнее. А иероглифы, смотри какие, точно елочки, по всем картам проходят. Не поверишь — мой попугай спьяну прогуливается. Я ему кличку дал — Генералиссимус. Так он, гад, когда трезвый — выговаривает, а хлебнет из моей кружки, и получается — Герасимус. Совсем как у школьного классика Тургенева.

Сейчас он спит. Мы вчера полночи над картами колдовали.

Рубцов слушал полковника Стреляного внимательно. Склонялся над картами, на которые указывал военный советник. Изучал пятна и со знанием дела кивал головой.

Найденов пытался разгадать — разыгрывает их Стреляный или проверяет. Не может же на самом деле полковник нести такую околесицу. К тому же в присутствии кубинского офицера. Санчес наблюдал за происходящим со снисходительной улыбкой. Поймав встревоженный взгляд майора, смутился и отошел к окну, давая понять, что разговоры русских его не интересуют.

Стреляный продолжал в том же духе.

— Они, гады, бочку самогона отбили у унитовцев и приволокли сюда.

«Кроме тебя, — говорят, — никто не распределит». -"Правильно", — согласился я и забрал у них эту бочку.

Рубцов отодвинул карты в сторону и спокойно предложил:

— В таком случае — наливай!

— Молодец, подполковник. Хвалю за прямоту! — Стреляный вскинул голову и сверкнул на присутствующих лихим глазом. Потом протянул руку Рубцову:

— Будем без церемоний. Полковник Стреляный как-никак пострадал за демократию.

Санчес подошел к нему и вежливо поинтересовался:

— Товарищ Стреляный не будет протестовать, если я отправлюсь готовить личный состав?

— Да, да. Иди, милый, — отпустил его Стреляный и, больше не обращая внимания на кубинца, азартно обратился к Рубцову:

— А нам положено! Как нас учили? День приезда, день отъезда — один день.

Санчес поспешно удалился, а полковник уселся в деревянное с низкой спинкой и широкими подлокотниками кресло. Порывшись под столом, он вытащил объемистую бутыль с мутной жидкостью. Эффектно продемонстрировал ее Рубцову. И, довольный собой, не то попросил, не то приказал: "Майор, милый, пошукай там вокруг штаба моего Сантуша. Пусть жратвы принесет и Генералиссимуса разбудит.

Пора похмеляться товарищу".

Найденов за годы службы привык ко всякому. Но чтобы так резво начинали — видел впервые. Когда он вернулся в сопровождении улыбчивого ангольского сержанта Сантуша, важно несущего на выдвинутом вперед локте нахохлившегося серого попугая, застолье было в разгаре. Оба офицера стояли друг напротив друга и" Держа в руках полные стаканы мутной жидкости, одновременно произносили тост. Найденов, Сантуш и попугай застыли на месте, оценив торжественность момента.

— И скажу тебе, подполковник, со всей душевной откровенностью, хороший ты мужик. А то ведь пьешь тут, пьешь целыми днями черт знает с кем, и вдруг человек появился... — почти декламировал Стреляный.

— И моя душа затосковала без дела, — вторил ему Рубцов. — Хорошо, судьба нас свела. Уж мы покажем, как воевать положено.

— Да что они умеют? — поддержал Стреляный. — Пить и то как следует не научились. Эх, мне бы здесь такого зама, как ты...

— А я согласен... Мне все равно, лишь бы стрелять не мешали. Не поверишь, морду одному местному мафиози разукрасил, так целых пять суток навесили. И кому? Мне — боевому командиру?!

Стреляный замотал головой:

— Быть такого не может. За ангольца пять суток? Полная хреновина с морковиной. Вон их у меня сколько. Я тебе позволяю, если что, любого, только не до смерти... Потому что ты — мужик!

— Нет. Я по делу бью... или по приказу, — как бы оправдывался Рубцов. — Скажу прямо — рад нашей встрече, рад. Я ведь штабных полковников на дух не переношу, а ты, сразу видно, боевой мужик — полковник Спаяный.

— Нет, полковник Стреляный, — уточнил Стреляный и потянулся к Рубцову. — Дай, обниму со знакомством.

И они смачно трижды расцеловались. После чего выпили, перекосились от мерзости напитка и молча сели за стол. Отяжелевший взгляд Стреляного уперся в пришедших. Некоторое время он смотрел не мигая, будто ослеп, и неожиданно заорал командирским голосом:

— Встать! — и сам рванул по стойке «смирно». Ничего не понимая, Рубцов лениво приподнялся и уставился на улыбавшегося Сантуша. Хотя смотреть нужно было на попугая.

Стреляный громовым голосом доложил:

— Товарищ Генералиссимус, за время вашего отсутствия никаких происшествий не произошло. Выпили всего по второму стакану.

Рубцов никак не отреагировал на шутку и спокойно сел. Зато оживился попугай. От крика хозяина он вздрогнул, открыл до того прикрытые синими веками красные глаза и заносчиво стал поглядывать по сторонам. Потом прокричал отрывисто и чисто: «Наливай!»

— О, гад! — похвастался Стреляный. — С ним одним по-русски и говорю... — При этом Стреляный ностальгически вздохнул и заорал стоявшему рядом Сантушу:

— Где жратва? Что ж нам, пить под икоту?

Сантуш, посадив попугая на стол, мгновенно исчез. Попугай важно, несколько оттопырив крылья, прошелся по картам, искоса поглядывая на полковника. Стреляный сделал вид, что не замечает птичьей слежки. Он встал, подвел Найденова к столу и принялся заботливо усаживать.

— Привыкай, милый, к полевым условиям. Это тебе не в Уамбо девок мять, — и налил полный стакан самогона.

Найденова покоробило от столь неожиданного внимания полковника. Но оказалось, Стреляный просто притуплял бдительность попугая. Добившись своего, он забыл про майора, сделал резкий выпад фехтовальщика и схватил несчастную птицу. Еще через мгновение голова попугая была опущена в стакан с самогоном.

Должно быть, первая капля пошла Генералиссимусу колом, потому что, отпущенный на свободу, он долго дергал головой, стремясь стряхнуть с себя мутные капли, щелкал клювом, закатывал глаза и наконец произнес: «Мудило».

Сантуш принес на сковороде шипящие куски мяса и большую миску с помидорами.

— Ешьте шашлык из ооновской тушенки. Они ж здесь в джунглях друг с дружкой дерутся, а как жратву в ООН просить, так обязательно хором, — сердито закончил свое предложение полковник.

Сантуш стоял рядом с жующими и приветливо улыбался гостям.

После некоторого затишья Стреляный сделался вдруг серьезным и обратился к присутствующим:

— Нет, вы мне, мужики, скажите, неужто и впрямь в Анголе есть океан?

— Как это? — не понял Рубцов.

— Ну как? На моих картах района никакого моря не обозначено.

— А как же без моря? — оторопел Рубцов и застыл с куском мяса в зубах.

Стреляный печально развел руками и безнадежно произнес:

— В Анголе моря нет...

Рубцов растерянно посмотрел на Найденова. Майор не мог врубиться в смысл дурацкого розыгрыша. Все время казалось, что Стреляный издевается над ними. Но зачем?

Полковник ткнул пальцем в Найденова:

— Ты знаешь, где находится Ангола?

— В Африке... — изумился майор.

— Что в Африке, мне докладывали. А где именно?

— Послушай, полковник, ты небось того, с Луны свалился? — наливая опять по полстакана, поинтересовался Рубцов. — Видать, от этой мочи ум за разум зашел.

Стреляный не на шутку разозлился:

— Где? Ну, ну покажи, где здесь море? Покажи. Там — саванна, там — вообще пустыня, а там лес — джунгли непролазные. — При этом он тыкал пальцем во все стороны.

— Ой, полковник, — сочувственно покачал головой Рубцов, — где море, где море... На берегу море. Если в сторону Намибии, то направо.

— Ты еще Москву ориентиром обозначь!

— А где Москва и я не знаю, — сознался Рубцов. Найденов понял, что начало операции откладывается на неопределенный срок. Попугай Генералиссимус гордо подошел к стакану Стреляного, откинул нагло голову назад и широко раскрыл клюв.

ОЛИВЕЙРА

Под полосатой тенью навеса из хвороста сидели полковник Санчес и мулат с длинными волнистыми волосами. Огромные черные очки почти полностью скрывали верхнюю часть его лица. Одет он был в белый джинсовый костюм и сапоги на высоких каблуках. Во время разговора мулат резко оглядывался, словно ожидал внезапного нападения из-за спины.

— Жоао, перестань вертеться. Сейчас русским не до тебя. Они пьют, — усмехнулся кубинец.

Оливейра после стычки с Рубцовым в «Барракуде» ежеминутно предчувствовал опасность. Ни телохранители, ни приказы Панова успокоения не приносили. Но со страхом приходилось бороться: вертолеты Оливейре нужны были позарез.

Санчес же после разговора с Пановым мучился в поисках бескровного варианта угона вертолетов. Он не хотел брать грех на душу и отправлять кубинских летчиков на верную смерть. Наконец выход был найден. Санчес переодевает людей Оливейры в форму ангольской армии и оставляет их «охранять» вертолеты. Убедившись, что отряд спецназа под командованием Рубцова углубился далеко в лес, они спокойно поднимают машины в воздух.

Оливейра горячо поддержал этот план, но перечеркнул его сообщением, что среди его людей нет ни одного, умеющего управлять вертолетом.

— Что ж, тебе доставлять вертолеты с воинским эскортом? — вспылил Санчес.

— Я плачу за вертолеты. Доставка — ваша проблема, — твердо заявил анголец. Санчес не сдавался:

— На вертолетах русские экипажи.

— Смени на кубинские...

— Мои ребята тоже не полетят. Я не собираюсь ими жертвовать.

Оливейра совершенно забыл о своих страхах. Встал и принялся мелкими шагами кружить перед Санчесом.

— Я плачу деньги. Генерал продает вертолеты. И меня же заставляют их угонять? Тогда за что я плачу?

Санчес молча наблюдал за расходившимся Оливейрой. Тот повторял совсем как попугай Генералиссимус:

— Я плачу, и я — идиот? Идиот, потому что плачу? Или плачу за мною угнанные вертолеты, потому что — идиот?

— А ты не плати... — примирительно предложил полковник.

Оливейра резко остановился, и из-за очков появились поднятые от удивления брови, заклеенные полосками пластыря.

— Панов достанет меня где угодно, — слегка придя в себя, обронил мулат.

— Не достанет. Если заплатишь Емельянову.

— И что тогда?

— Мы оставим по одному русскому летчику у вертолетов. Когда отряд уйдет, твои люди заставят их перегнать машины на прииски.

— А дальше?.. — от волнения и вновь навалившегося страха Оливейра присел на корточки под самым носом Санчеса.

— Заявим, что вертолеты захватили партизаны УНИТА.

— Кто ж поверит?

— А кто возьмется проверять? Я доложу. Емельянов подтвердит... На юге всякое бывает... Панов шум поднимать побоится. Ему нельзя это делать. Он ведь по международным договоренностям не имеет права посылать советские экипажи в районы военных действий.

— А куда я дену русских? — шепотом спросил Оливейра.

— Посоветуйся с крокодилами, они подскажут.

— Я честный предприниматель.

— А разве сделка не честная?

— Емельянов согласится? Ведь Панов запретил рисковать русскими летчиками.

— Панов поэтому-то и исключается из сделки. Обойдемся без него.

Пусть довольствуется своей принципиальностью. Емельянов служит Панову, а работает на себя.

Оливейра задумался.

— Решайся, Жоао. Вертолеты сами к тебе не прилетят Скажу по секрету: через несколько дней здесь такое начнется, что никто про твои вертолеты и не вспомнит. Пользуйся случаем. Второй такой вряд ли представится.

Оливейра вытащил из нагрудного кармана калькулятор и принялся подсчитывать расходы.

ВЕНТУРА

...Вертолет долго кружил над огромным баобабом. Поначалу Найденов принял баобаб за скопление деревьев в центре красноватого пустыря. Летчики примерялись, с какой стороны этого гиганта удобнее совершить посадку. При всем нагромождении стволов и ветвей баобаб имел почти законченную форму шестигранника, внутри которого среди пыльной зеленой массы желтели залысины. И только один ствол мощно вырывался в сторону, бросая на землю короткую синеватую тень. Наконец летчики зависли над гладким пятном пустыря, и машина тяжело пошла вниз. Участники экспедиции выходили из вертолета не спеша. Разминая ноги, каждый по-своему воспринимал величественный, непривычный глазу пейзаж. И лишь профессор, пребывая в приподнятом настроении, живо и темпераментно что-то объяснял Санчесу.

Рубцов был молчалив и зол. Двое суток, проведенные в гостеприимных объятиях Стреляного, закончились тем, что сам Стреляный впал в невменяемое состояние и добиться от него помощи в подготовке операции не удалось.

Руководство принял на себя Сан-чес, чем явно ущемил самолюбие Рубцова. Но противиться этому решению подполковник не мог, ибо и сам находился в похмельной растерянности.

Вот и сейчас Рубцов прохаживался в тени вертолета и жадно курил. А Санчес командовал отделением ангольских солдат, принявшихся проворно разбивать пятнистые палатки под сенью баобаба. Солнце, подобно жирной капле пальмового масла, тягуче стекало в мрачноватую влажность притихшего неподалеку леса.

Сумерки пронеслись через поляну легкой дымкой и, запутавшись в раскидистой кроне баобаба, опустились на землю непроглядной темнотой. Центром вселенной для участников экспедиции стал костер, разложенный солдатами. Его высокие языки освещали брезентовые бока палаток и силуэт вертолета, казавшегося в темноте припавшим к земле допотопным животным.

Участники экспедиции уселись вокруг костра. Солдаты раздали пластиковые миски с пышащим мясом в густой подливе. Тут же появились бутылки с джином. Профессор достал из кармана свою излюбленную фляжку с виски. Налил в крышку-стаканчик.

— Друзья мои, вы даже себе не представляете, в какой загадочный и неизведанный мир мы сегодня вступаем, — задумчиво произнес профессор и отхлебнул виски.

Он сразу стал естественным центром внимания, и лишь Рубцов, ни слова не понимавший по-португальски, от нечего делать в упор рассматривал сидящую напротив Женьку.

Антонио Вентура большую часть своей жизни провел за университетской кафедрой. Он любил читать лекции, пользовался популярностью у студентов. Легко овладевал вниманием любой аудитории. Уступив просьбе дочери лететь с русскими на юг страны, Вентура не мог побороть в себе чувство неприязни, которое испытывал к военным вообще, и к советским в особенности.

Европейский интеллектуал, он переживал не просто за судьбу обнищавшей до предела Анголы, а за пласт цивилизации, который сегодня, благодаря тупым усилиям кубинцев, русских и вконец запутавшихся ангольцев, беспощадно смывался с поверхности человеческой истории. Он уже давно наблюдал за событиями с позиций человека, попавшего на гала-концерт какой-нибудь безумствующей рок-группы и с ужасом видящего вокруг себя полное высвобождение самых агрессивных эмоций. Профессора настораживала мрачность и неразговорчивость русских, отвечающих за экспедицию. Не говоря уже о том, что ее цели никто вразумительно сформулировать не мог. И тем не менее жажда ученого, мечтавшего хоть раз в жизни пройти дорогами Ливингстона, победила. В конце концов для науки безразлично, кто организовывает эту экспедицию. Первые колонизаторы ни о какой науке не помышляли. А ведь на их плечах культура Европы перенеслась на черный континент.

Свершилось! Антонио Вентура сидел у костра под огромной живой крышей баобаба. Он всего в нескольких часах от начала главного путешествия в своей жизни. Ему стало жалко этих русских, для которых и лес, и вся Ангола, и этот баобаб — дикие, первобытные места. Им невдомек, что именно на территории раздираемой ими Анголы возникла система МААГМА БА — одна из древнейших ветвей человеческой цивилизации, создавшая за двенадцать тысяч лет до Рождества Христова высочайшую культуру. Разве можно так равнодушно, как они, на это все взирать? И профессора прорвало:

— Когда я давал согласие на участие в экспедиции, молодой человек, я предполагал, что буду совершать ее в обществе русских ученых...

Найденов, к которому обращался профессор, вздрогнул. Майор готовился к возникающему разговору и, тем не менее, был застигнут врасплох. На выручку пришел полковник Санчес. Не отводя взгляда от костра, отсветы которого полыхали в его карих, навыкате, глазах, полковник неспешно разъяснил:

— Советские и кубинские ученые вместе с представителями ЮНЕСКО прилетят через месяц, и мы обязаны показать им гордость Анголы — Национальный парк. Он давно является объектом внимания ЮНЕСКО и нуждается в совместных усилиях по поддержанию его жизнедеятельности.

— Свою судьбу парк решил сам. И поверьте, много столетий тому назад. Уж он-то видел и пережил всякое, — мрачно возразил профессор.

— И войны, — оживленно поддержал переход темы Найденов.

— Вас еще интересуют войны? — насмешливо отпарировал Вентура.

— Меня интересует ваша дочь, профессор, — неожиданно для себя выпалил Найденов.

Упоминание о дочери мгновенно притупило агрессивность Вентуры. Он налил себе стаканчик виски и собирался выпить, как почти у его носа возникла рука Рубцова, пожелавшего элегантно чокнуться своей кружкой и алюминиевым стаканчиком профессора.

— Главное, профессор, берегите ноги, — Рубцов хитро подмигнул и снова уставился на Женьку.

Вентура ничего не понял, но из вежливости улыбнулся.

— Значит, проводим предварительные исследования? — спросил он Санчеса.

— Совершенно верно. Маршрут нанесем на карту. А в Старой крепости устроим нечто вроде конференции.

— Кто же этим занимается? — недоверчиво поинтересовался профессор.

— Майор Найденов, — не моргнув глазом соврал Санчес.

Найденову ничего не оставалось, как утвердительно кивнуть головой.

Профессор наконец понял, что самое тесное общение ему предстоит с другом его дочери, и откровенно обрадовался этому обстоятельству:

— Честно говоря, я не люблю научные конференции. Лучше прочту им лекцию у себя в университете... А вы дали мне возможность почувствовать себя Диего Каном, — профессор торжественно окинул взглядом собеседников и понял их непосвященность. — Диего Кан навсегда оставил за собой приоритет первооткрывателя Юга Африки. Каждое открытие он увековечивал падранами — каменными колоннами с крестами наверху. Надпись на колонне гласила: «От сотворения мира прошло... столько-то, а от Рождества Христова, к примеру, тысяча четыреста восемьдесят три года, когда всемогущий высокочтимый король Жуан II Португальский повелел своему рыцарю Диего Кану поставить здесь столб».

Профессор это продекламировал с пафосом и, спохватившись, просто добавил:

— Копию столба вы, разумеется, видели на набережной Луанды, возле заправочной станции.

— Видели, — подтвердил Санчес.

— Так приходили в эти края великие португальцы. После них уже никто столбов не ставил. — Профессор помолчал и добавил:

— А вы? С чем пришли вы? Какие кресты оставите?

Где-то совсем рядом рыкнул лев, устроив целый обезьяний переполох.

И снова над костром повисла тишина. Профессор Вентура углубился в свои молчаливые размышления. Найденову стало как-то не по себе от поставленного профессором вопроса. Рубцов же любовался Женькой. На се неподвижном азиатском лице, на заостренных скулах в отсветах пламени плясали демоны... Чуть-чуть раскосые глаза были полузакрыты и таили в себе звериную чувственность.

Невероятно, но здесь, за тысячи километров от дома, она выглядела совершенно естественно, будто всю жизнь провела под этим баобабом. Ее маленькие кулачки с тонкими пальцами спокойно подпирали мягкий овал подбородка. По волосам от всполохов проскальзывали лиловые змейки. Рубцов почувствовал неодолимое желание. Он давно не смотрел на женщин. А эта ну просто создана для страсти, для этой африканской ночи, для мщения подлой Нинке.

Рубцов обратился к Санчесу:

— Я не пойду с вами. Дождусь остальных вертолетов и поведу отряд по вашим следам.

— Лучше поручить это мне, — ответил Санчес, делая вид, что не придал значения решению подполковника.

— Нет. Я с этим профессором не выдержу. А вы-спелись. Слушаете его треп, раскрыв рты. Будешь по рации корректировать наше продвижение.

— Но планировали иначе.

— Я не привык командовать учеными, — Рубцов произнес это голосом, не терпящим возражений. После чего встал и подошел к Женьке.

— Давай провожу тебя до палатки.

— А как же джин?

— Возьмем с собой, — успокоил Рубцов и, прихватив стоящую рядом бутылку, помог девушке встать. И, уже уходя, обратился сразу к Санчесу и Найденову:

— На рассвете вы обязаны покинуть лагерь. Кладите профессора спать.

А то завтра не добудитесь.

ЖЕНЬКА

Рубцов вошел в палатку вслед за Женькой.

— Спасибо. Теперь я сама, — сказала девушка и, легко скрестив ноги, уселась возле своей сумки.

Рубцов аккуратно расправил москитную сетку, прикрывающую вход, и молча приблизился к Женьке. В темноте его рука властно легла на острое плечо девушки. Женька не удивилась, не вздрогнула, а лишь строго произнесла:

— Выйди из палатки.

— Зачем?

— Хочу спать.

— А я хочу спать с тобой.

— Почувствовал себя Тарзаном?

— Я и так мужик что надо.

— Мне не надо, — Женька сняла с плеча его руку и принялась в темноте переодеваться.

Рубцов включил фонарик. Короткий лучик уперся в пупок. Не обращая внимания на нахально возникший свет, Женька продолжала переодеваться. Рубцов скользнул лучом вверх к ее груди. Вернее, к тому месту, где у женщин волнующе вздымаются груди. У Женьки не вздымалось ничего. В растерянности Рубцов пошарил лучом в надежде выхватить из темноты искомое. Не получилось. Но, странное дело, почти полное отсутствие округлостей на теле девушки действовало завораживающе.

Рубцов и не подозревал, что отсутствие грудей может подстегнуть намного сильнее, чем обладание ленивыми белыми, развалившимися в разные стороны большими грудями. Он с изумлением оценил:

— Ты как девочка!

— Ага. Киргизский мальчик. Так меня зовет генерал Панов.

Женька расчесывала волосы. Рубцов протянул руку к соску и получил удар маленькой жесткой ладошкой.

— Значит, генералу можно, а мне нельзя?

— Все вы для меня — рядовые сволочи, — совсем не зло ответила Женька и натянула на себя тонкую кофту.

Рубцов был сбит с панталыку: что это, игра или отказ? Или презрение к его подполковничьим погонам? Все равно... Сегодня от этого тела он так просто не отстанет.

Женька залезла на высокую походную кровать. Рубцов, оставаясь на коленях, положил голову ей на живот и ощутил пробежавшую по нему судорогу.

«Э... — сказал он себе. — Врешь. Отдашься...» И принялся целовать кофту.

Женька не сопротивлялась, но и не поощряла его действия. Между тем рука Рубцова настойчиво скользила по ее телу. Широкая ладонь попыталась проникнуть под застежку джинсов и кончики пальцев нащупали шелковистые волоски.

Женька все тем же спокойным безразличным голосом произнесла: «Пошел вон».

Обеими руками она с силой оттолкнула подполковника.

Может быть, в другой ситуации Рубцов, еще немного поприставав, убрался бы. Но где-то рядом скрывались от него две едва различимые припухлости.

Нежные, невинные, с маленькими, всего в горошину, сосками. Эти припухлости Рубцов мог бы прикрыть одной ладонью. Их нельзя было сжимать, рвать на части, кусать и заглатывать. К ним можно было лишь прикоснуться губами и уколоться о нахохлившиеся горошины сосков. Опьяненный этим предчувствием, Рубцов помотал от нетерпения головой и быстро разделся. Оставшись совершенно голым, подполковник молча навалился на Женьку. Накрыл ее своим могучим широким телом. Испугавшись, что задавит ее, решил перевернуть девушку на себя. Не тут-то было. Женька вцепилась маленькими пальчиками ему в мошонку и медленно сжала кулачки. Рубцов заорал благим матом. А Женька почти сладострастно прошептала: «Или гони из палатки, или, подполковник, я раздавлю тебе яйца».

Угроза была нешуточная. Выносить эту боль было невозможно. Как, впрочем, и совершить любое движение.

— Отпусти, дура... Я же хотел как лучше. Чтобы тебе сделать хорошо. Думал, после Панова, хочется чего-нибудь крепкого, настоящего.

— Когда захочу, сама найду, — в ответ прошептала Женька, не разжимая кулачки. — Уходи.

— Мне что ж, теперь с ним, как с поднятым знаменем по джунглям разгуливать? — возмутился Рубцов.

— А ты возьми и опусти, — более миролюбиво посоветовала Женька.

Рубцов печально вздохнул:

— Я ему не командир...

Женька, не разжимая окончательно кулаки, уперлась головой в грудь подполковника и неожиданно резко заставила его встать на ноги. Сама оставаясь в кровати, она продолжала держаться за мошонку. Как мольба в темноте прозвучали слова подполковника:

«Женька, ну дай, чего тебе стоит...» В ответ она снова сжала свои горячие ладошки. Взвыв от боли, Рубцов одной рукой махнул, разрубив воздух и задев Женькино бедро, а другой схватил вещи и выскочил в сереющий просвет приоткрывшегося полога палатки. Уже из-за брезента он глухо предупредил: «Я с тобой, стерва, нянчиться не буду». И грузно зашагал прочь.

ЛЕС

Найденов крутился на жесткой складной кровати. Сон, на мгновение завладевший им, внезапно оборвался. Рядом в другом углу бурно спал Рубцов. Он то бормотал, то подпрыгивал, переворачиваясь с боку на бок, то начинал храпеть, то стонал. Солнце раскаляло брезентовую стенку палатки. Нужно было собираться.

Найденову досталась самая неблаговидная роль в этой операции. Он должен рассеивать сомнения профессора, которые неизбежно возникнут. И убеждать Вентуру, что их путешествие не преследует никаких военных целей. Для этого придется вести себя непринужденно и общительно. Попробуй, справься, не будучи артистом и зная, что в это время Санчес по рации ведет корректировку курса движения отряда спецназа. В любом случае профессор все узнает, как только они приблизятся к стенам Старой крепости. Узнает и не простит Найденову его притворства. А значит, в Луанде запретит дочери встречаться с другом-провокатором. Выходит, Ану он потерял в любом случае. Так ради чего давал согласие полковнику Проценко? Найденов встал, выглянул из палатки и сплюнул густую, накопившуюся за ночь слюну. Приходилось признаться себе: спасал шкуру. Испугался. А какой выход? Бросить все и бежать с Аной куда-нибудь в Бразилию? Но он же офицер. Присягу давал. Да и что он будет делать в Бразилии... Растеребив душу и не придя к согласию с самим собой, Найденов взвалил на плечо вещмешок и вышел из палатки.

Санчес и профессор были уже готовы. Рядом проверяли поклажу шестеро ангольских солдат, приданных для сопровождения. Профессор, улыбаясь, подошел к Найденову.

— Неужели вы спали? А я, представьте себе, ворочался, ворочался... столько мыслей. Несмотря ни на что, спасибо, что уговорили меня ввязаться в ваше путешествие.

Санчес подал команду солдатам, и все члены группы, распределив вещи, углубились в разбуженный рассветом лес. Поначалу шли молча. Впереди профессор с картой и компасом, за ним Найденов, далее солдаты с поклажей, и замыкал кубинский полковник, в пятнистом рюкзаке которого лежала рация.

— Я о Старой крепости мечтал давно. Там, если с умом покопаться, можно обнаружить много научной фактуры. Вы уверены, что отряды Савимби ее оставили?

— По сведениям разведки, ФАПЛА они ушли два месяца назад, — соврал майор.

Профессор недоверчиво хмыкнул, но смолчал. Лес становился все гуще. Воздух, пропитанный ароматом тысяч цветов и трав, был вязким, липким.

Идти приходилось медленно, то и дело огибая стволы лежащих деревьев, цепко хватавших одежду путников своими корявыми безлистными ветвями. Устойчивым стал запах гнили. Громадные деревья, высотой с двенадцатиэтажные дома, своими кронами закрывали небо. На лианах, опутавших точно паутиной все пространство над землей, висели ветки, огрызки стволов, а иногда и целые бревна. Папоротники достигали груди и агрессивно шуршали, словно под каждым из них пряталась змея.

Найденов шел с осторожностью. Прежде чем сделать очередной шаг, он тщательно изучал почву. Заметив это, профессор рассмеялся:

— Вы, молодой человек, излишне щепетильны. Неужели думаете, что застанете врасплох хоть одно живое существо в этом лесу? Не надейтесь. Ни одно животное не ищет встречи с вами. Разбегаются, почувствовав вас задолго до появления. Так что на змею вы вряд ли наступите. Скорее вам на голову может свалиться задремавший питон. Но о его существовании наверняка предупредят обезьяны.

В ответ Найденов усиленно сопел. Будучи человеком городским, он любил природу наблюдать по телевизору, а еще лучше из окна вагона поезда. Его почему-то не пугало нападение на крепость. Но сейчас он невольно вздрагивал от каждого скрипа деревьев и хруста веток.

— Здесь неподалеку река, впадающая в Квандо, поэтому такая влажность. Но скоро мы должны выбраться из зарослей, и начнется саванна.

Профессор шагал легко и уверенно, будто этот маршрут исхожен им не единожды. Остановился он лишь возле странного дерева и, взяв майора за руку, притормозил его движение:

— Смотрите. Это мувука — плачущее дерево. Видите, с его листьев не переставая стекают капли.

Зрелище было фантастическое и жутковатое. Дерево казалось живым.

Так обычно льются слезы из детских глаз — безостановочно и горько.

— Не лучшая примета на нашем пути, — вздохнул профессор и зашагал дальше.

«SOS»

Рубцов энергично проверял снаряжение прибывшего еще тремя вертолетами отряда. Санчес передал по рации, что можно начинать движение.

Держать связь Рубцов приказал сержанту Сантушу. Тот улыбался, совсем как тогда у командирского стола полковника Стреляного. Нужно было что-то решать с Женькой. Обида залегла в душе и распаляла мужское самолюбие. Покрутившись возле Женькиной палатки и не решившись войти, подполковник суровым голосом сообщил ей, что отстраняет ее от операции и поэтому медсестра может никуда не собираться. В ответ услышал односложное: «Ясно, товарищ подполковник».

Уже покидая лагерь, Рубцов вспомнил, что забыл в Женькиной палатке рацию, но не смог себя пересилить и еще раз вернуться. Тем более плохая примета.

В отличие от майора Рубцов шел по лесу, как лось, не выбирая обходных путей, то и дело обгоняя идущего впереди Сантуша. Тот, в свою очередь, с навыками опытного охотника легко находил следы прошедшей группы. Несколько часов непрерывного движения достаточно охладили пыл Рубцова. Он уже больше думал о предстоящей атаке, нежели о ночном поражении. И чуть не наткнулся на спину внезапно остановившегося Сантуша. В руках сержанта попискивала рация.

Раздавался далекий, но отчетливый голос Женьки: "Рубцов... Рубцов, спаси...

Слышишь, Рубцов... спаси меня".

Подполковник схватил рацию и принялся кричать в микрофон. Но никакого ответа не последовало. Еще немного помучив рацию, Рубцов передал ее Сантушу:

— Продолжайте движение. Я вернусь в лагерь. Там ЧП.

— Но, товарищ, одному нельзя, — Сантуш с трудом подбирал русские слова.

— Отставить. Надо. Поручаю, сержант, тебе командование отрядом.

Держи связь с полковником Санчесом. Я вас скоро догоню. Оставляйте засеки.

— Что? — не понял сержант.

— Ножом, зарубки на деревьях, чтобы мне далеко не отклоняться.

Понял?

— Понял.

— Выполняй, — скомандовал Рубцов и один, на глазах ничего не понимающего отряда, повернул назад.

БУШМЕНЫ

Пот заливал глаза. Одежда прилипала к телу, потом высыхала и неприятно карябала кожу, становясь жесткой от впитавшейся в нее соли. Найденов давно не смотрел по сторонам. Его взгляд сконцентрировался на мелькающих ногах профессора. Как же он ошибся в этом пружинисто идущем впереди человеке...

Когда Ана привела Найденова в дом отца, ничто не предвещало, что профессор, поборов предубеждение, даст согласие на участие в экспедиции.

Старая, захламленная антиквариатом португальской истории квартира дышала пылью, покоем и одиночеством. Профессор Вентура встретил их в синих широких хлопчатобумажных штанах и в белой длинной рубахе с разрезами по бокам, расшитой на плечах и груди золотыми потертыми нитками. Небрежность наряда дополняли старые плетеные, с кольцом на большой палец, шлепанцы. Седые волосы профессора были зачесаны назад и перехвачены резинкой, зато усы острыми концами торчали в разные стороны независимо и дерзко.

Жалко, что Найденов сразу не обратил внимания на усы. Теперь-то ему понятно, что они наиболее точно выражают характер профессора. А тогда отец Аны показался ему типичным провинциальным университетским ученым, смысл жизни которого — в поклонении студентов и в гордости за наиболее удачливых учеников.

Самое большое впечатление от визита оставил не сам профессор, а старинные корабельные часы. Они находились в ящике красного дерева с бронзовыми уголками и латинскими вензелями на крышке и по бокам. Внутри ящика круглый, черный, с золотыми арабскими цифрами циферблат вместе с часовым механизмом крутились вокруг своей оси при малейшем прикосновении к ящику.

«Странное дело, — излишне серьезно, как показалось тогда майору, произнес профессор Вентура. — Этим часам более двух столетий. Механизм исправен и в корпусе никаких дефектов нет. Но независимо от завода они то идут, то останавливаются. Иногда молчат годами, а в один прекрасный момент открываю крышку, а они ни с того ни с сего идут... и показывают свое собственное время».

При этом он демонстративно несколько раз открыл и закрыл тяжелую крышку, но часы не проявили признаков жизни.

Об этих часах почему-то и вспомнил Найденов, едва поспевая за исчезающим в зарослях профессором. Тогда в уютном, занавешенном жалюзи кабинете история с часами показалась ему фокусом. Сейчас мысли неотступно крутились вокруг этого феномена, и майор неосознанно ощущал великую тайну, скрытую в неразгаданности возникновения движения. Движение не зависит от его видимого проявления. Любой момент неизвестной нам жизни существует сам по себе. Вот и профессор — бросил почетную кафедру и бежит впереди.

Понемногу лес начинал светлеть. Все чаще над головой слышалась возня вечно ссорящихся зеленых попугайчиков. Несколько раз довольно низко пролетела на лианах пара крупноглазых обезьян. Они висели головами вниз и неотрывно смотрели на людей. Где-то вдалеке послышался глухой топот.

— Слоны уходят, — не оборачиваясь, заметил профессор.

Найденов шел из последних сил. Не спасало даже то, что все тяжелые вещи у него забрали бодрые ангольские солдаты. И когда между деревьями ослепительно-желто засверкал воздух, Найденову показалось, что они дошли до края земли. Лес расступился. Параллельно ему тянулась какая-то мертвая дорога, задушенная высокой жесткой травой с острыми, как бритва, стеблями. От соприкосновения с ней кровь мгновенно появилась на запястьях Найденова. Не уберегся от коварной травы и Вентура. Дальше двигались с чрезвычайной осторожностью, пока не достигли поля, заросшего тростником. Посреди этого поля независимо и гордо возвышалось несколько пальм. Они царственно покачивали буйно-зелеными головами. Пространство между ними было заполнено пышными кустами мимозы, распространявшей дурманящий аромат на все поле. Подойдя ближе, профессор остановился и показал Найденову рукой на странные предметы, красневшие среди пальм.

— Это туши антилоп, натянутые между деревьями.

Значит, там есть люди. Скорее всего — бушмены.

— Кто? — настороженно спросил Найденов.

— Успокойтесь. Бушмены вполне миролюбивы. Вот увидите. Они кочевники. Любимое их занятие — охота. В шестом веке грозные племена Банту, пришедшие с территории современного Чада и Камеруна, оттеснили народы Боскопойды, предков нынешних бушменов, далеко на юг. С тех пор они здесь и кочуют. Их маршруты в основном пролегают от истоков Замбези к водопаду Виктория, или, как они его называют, «Мози-оа-Тунья», что означает «Рокочущий дым». А потом они углубляются в просторы пустыни Калахари.

К профессору и майору подошел Санчес. Он тоже заметил стоянку бушменов и не испытывал никакой радости от возможной встречи.

— Профессор, мне кажется, не стоит мешать аборигенам. Давайте обойдем их лагерь стороной...

— Ни в коем случае! — возмутился Вентура. — Это такая удача...

Хотя, разве вы поймете, — махнул он рукой, решив не объяснять научной ценности предстоящего знакомства.

— И все-таки придется обойти, — упрямо возразил Санчес.

— Тогда вы идите в какую угодно сторону, а мы с молодым человеком пойдем в гости.

— Не пойдете. Мне поручено охранять вас, и за вашу жизнь я отвечаю головой. — Санчес был неумолим. Ведь встреча с бушменами нарушала конспирацию, столь необходимую для их передвижения.

Профессор вдруг рассмеялся.

— Полковник, неужели вы думаете, что бушмены сидят и ждут нашего решения — навещать их или нет? Успокойтесь, они давно нас засекли и внимательно следят за нашим продвижением.

Как бы в подтверждение слов Вентуры из тростника показался пучок перьев, а потом маленькая круглая голова желто-коричневого цвета с правильными чертами лица.

РУБЦОВ

Обратный путь Рубцов почти весь пробежал. Бежал небыстро, но не останавливаясь. Бежал налегке. Даже не взял автомат, только пистолет и насадку-глушитель. Рация осталась у Сантуша, поэтому подполковник пребывал в полном неведении, уверенный в одном: раз Женька взмолила его о помощи, значит, у вертолетов происходит что-то непредвиденное. Тут же вспомнился Рубцову странный разговор между Емельяновым и Санчесом в госпитале. Они говорили по-испански. Подполковника тогда не интересовали их секреты. А то, что секреты были, — точно. Иначе объяснялись бы при нем по-русски. Единственное слово, проскользнувшее в их разговоре и понятое Рубцовым, — вентиляторы. В военном обиходе так говорят о вертолетах. Жаль, что не вник тогда. Теперь приходится бежать в полной неизвестности.

Наконец высоко в небе показалась необъятная крона баобаба, под которым расположился лагерь. Рубцов перешел на шаг, чтобы отдышаться и расслабиться. Как ни тянуло узнать о происходящем возле вертолетов, подполковник заставил себя усесться под огромным валуном метров семи в высоту и высоко поднять ноги, примостив их на древовидный коренастый папоротник. Лучший способ восстановить силы. Но отдыхать пришлось недолго. Вдоль спины возникло какое-то беспорядочное движение, и в шею впились сразу дюжины иголок. Рубцов вскочил. Оказывается, он собрался отдыхать, привалившись спиной к термитнику.

Пока подполковник подпрыгивал и матерился, сбрасывая с себя нахальных термитов, усталость и напряжение исчезли сами собой. Припадая к земле и сливаясь с ней своим пятнистым комбинезоном, Рубцов осторожно приближался к лагерю. Весь баобаб, под которым они ночевали, открылся его взору. Но палаток почему-то не было. Зато увиденное превзошло все ожидания. Три огромных ангольца из числа оставшихся с советскими летчиками прижали к стволу баобаба, более похожему на стену, медсестру Женьку и скобами прибивали к дереву ее распятые руки. Женька извивалась всем телом, мотала головой, кричала, но усилия ее были бесполезны.

«Эге!» — присвистнул Рубцов и уже собрался было вмешаться, как в этот момент заработал двигатель одного из вертолетов и лопасти винта плавно поплыли вокруг своей оси. Рубцов изменил направление и по-пластунски пополз в сторону вертолета. Люк его был открыт. Одним прыжком прямо с земли подполковник заскочил внутрь машины и едва не столкнулся с ангольцем, направлявшимся к выходу. Замешательство было недолгим. Солдат выхватил пистолет. Рубцов, не разгибаясь, крутанул нечто, напоминающее сальто: подстраховывая себя руками, перекинул ноги вперед и мощно ударил ангольца в грудь. Удар был настолько сильным, что солдат отлетел в сторону, а пистолет с металлическим скрежетом упал на заклепанный пол. Сам Рубцов повалился на плечо. Не реагируя на острую боль, вскочил на ноги. Противник тоже пытался встать, шумно хватая воздух оскаленным ртом. Не тут-то было. Рубцов сосредоточенно, словно футболист, пробивающий пенальти, без промаха нанес удар ногой по курчавой голове. Больше она не поднималась. Изо рта медленно потекла кровь. Рубцов переступил через лежащего ангольца и поспешил к летчику. Тот сидел в своем кресле, прикованный одной рукой к поручню наручниками.

— Куда собрались? — по-деловому поинтересовался Рубцов.

— Вот, суки, напали, приковали. Хотят угнать вертолеты.

Рубцов в ответ кивнул головой и, вернувшись к не подающему признаков жизни ангольскому солдату, принялся выворачивать его карманы.

Найденным ключом разомкнул наручники и освободил летчика.

Лейтенант первым делом потянулся к приборам, желая остановить двигатель.

— Не горячись, парень. Пусть работает. Сиди спокойно. Пойду разберусь с остальными.

Прежде чем лезть в следующий вертолет, Рубцов убедился, что Женьке сумели придавить скобой пока только одну руку. «Еще попотеют», — пробормотал он и подобрался к другому вертолету. Там было проще. Анголец, схватив пилота за волосы, склонился над ним и что-то орал по-португальски. В ответ несся крутой мат. Солдат повернул голову и с изумлением увидел направленный на него пистолет. Подполковник приложил палец к губам и дулом легонько показал, что нужно освободить летчика. Солдат движениями робота беспрекословно выполнил приказание.

— Прищелкни его к чему-нибудь, — посоветовал летчику Рубцов и, как только наручники защелкнулись, приказал:

— И набей-ка ему морду, но без шума. И из вертолета ни ногой, до моей команды.

Следующий вертолет штурмом брать не пришлось. Не успел Рубцов приподняться из-за скрывавших его зарослей невысокой травы, как на землю спрыгнул третий ангольский солдат. Он покрутился на месте, прошел несколько шагов, бросил на землю автомат, расстегнул ремень, спустил штаны и уселся на корточки, повернувшись к подполковнику гладкой мускулистой шоколадного цвета задницей. Рубцов дождался, пока клиент с подвываниями начал тужиться, и потихоньку протянул руку к лежащему на траве автомату. Негр чутко повернул голову и увидел русского, забирающего его оружие. Но в эту минуту природа взяла свое, и ему ничего не оставалось как бессильно зажмурить глаза.

— Ничего, Пико. У нас в России на Курском вокзале так шапки воруют в туалете, — прошептал Рубцов и завладел автоматом.

«Пико» молчал.

— Ты, Пико, прав, — продолжал Рубцов, — перед смертью лучше посрать. Все легче душе с телом расставаться.

Анголец попытался встать. И в этот момент раздался душераздирающий крик Женьки. Рубцов подпрыгнул, наотмашь врезал противнику автоматом по шее и, не дожидаясь, пока тот повалится в собственное дерьмо, побежал к баобабу.

Когда он обежал исполинский ствол, то увидел голую распятую Женьку. Двое солдат со смехом держали ее разведенные в разные стороны дрыгающиеся ноги, а третий, сбросив с себя одежду, выделывал перед ней замысловатый танец, хвастаясь громадным, стоящим, как кол, членом.

— Вот это да... — подивился Рубцов, — такого ни в одной русской бане не увидишь.

Участники изнасилования настолько увлеклись предстоящим делом, что не обратили внимания на появившегося за их спинами из-за дерева русского подполковника. Рубцов мягко опустил автомат в траву и достал пистолет.

Аккуратно навинтил глушитель и прицелился. Негр, запрокинув голову, издавая гортанные звуки и высоко подкидывая колени, приближался к Женьке. «У меня, стало быть, не получилось, а у тебя, стало быть, получится?» — задал риторический вопрос Рубцов и выстрелил.

Должно быть, пуля всего лишь чиркнула по члену — словно подкошенный колос, он повис, и кровь струей полилась между ног. Негр заорал так, что даже Женькин крик показался писком комара. Двое других, бросив ее ноги, развернулись к стрелявшему. Рубцов улыбнулся и... больше ничего не успел сделать. Кто-то обхватил его сзади за талию, и горло ощутило сталь ножа.

Бандиты, не обращая внимания на вертящегося волчком, причитающего и зажимающего руками рану, подошли к Рубцову.

— Русский, — улыбнулся один из них и похлопал его по щеке.

Рубцов сгорал от стыда. Умереть — ладно. Но стоять перед женщиной, которая тебя вчера отвергла, а сегодня ты не в силах ее спасти... это позор.

— Жалко, Пико, нож мешает, — пожаловался подполковник оскалившемуся в улыбке бандиту. Его к тому же раздражали белые крупные зубы, до которых не суждено было дотянуться.

Вдруг улыбка исчезла с лица ангольца. Он сделал быстрый жест, и нож, оставляя неприятный холодок под подбородком Рубцова, исчез. Получив внезапную свободу, подполковник продолжал стоять в окружении бандитов и не понимал, что произошло. Оказывается, ничего сверхъестественного. Просто лейтенант не усидел в своем вертолете, прихватил базуку и вышел посмотреть, почему кричит медсестра. Сейчас базука основательно лежала на его плече и была направлена на группу, окружившую Рубцова. Им ничего не оставалось, как броситься врассыпную, оставив подполковника в полном недоумении. Когда Рубцов оглянулся и увидел своего освободителя, то первым делом сообразил, что негоже постороннему смотреть на распятую обнаженную Женьку. Поэтому замахал руками и вместо благодарности командирским голосом прогремел:

«Я вам приказывал находиться на своем посту! Вернись немедленно в машину!»

Бедный лейтенант чуть не выронил из рук базуку. Но безропотно подчинился. Рубцов, не обращая внимания на корчившегося в судорогах подстреленного насильника, перешагнул через него и подошел к Женьке. Она была потрясающе красива.

— Сними меня, — взмолилась Женька.

— Да, да, сейчас, — не шелохнувшись, ответил Рубцов, не в силах оторвать взгляд от того места, где у женщин бывают груди. Гневно воспаленные с красными пятнами припухлости возмущенно подрагивали горошинами сосков.

— Подлец, — простонала Женька.

Это относилось уже непосредственно к Рубцову. Он улыбнулся и с трудом принялся отрывать скобы, зажимавшие Женькины руки.

ВОЖДЬ

Бушмен, вынырнувший из зарослей тростника, завороженно уставился на профессора. Найденова поразил его взгляд. Никакого испуга или агрессии, а спокойное удивление. Взгляд ребенка и верующего. Профессор протянул к нему руки ладонями вверх. Бушмен улыбнулся и, высоко подняв над головой небольшое копье, искусно вывернул руку так, что оно наклонилось и острием мягко уперлось в рельефную мышцу его груди со стороны сердца. Так началось знакомство. Бушмен повернулся спиной и, не оглядываясь, пошел по направлению к стоянке. Профессор, Найденов и несколько поодаль Санчес с солдатами двинулись следом.

Равнина, на которой под пальмами обосновались бушмены, была утыкана кустами мимозы. Между ними земля заросла цветами мака, путавшимися в колючках, под которыми то и дело проскакивали небольшие ящерицы.

Племя было в сборе. Бушмены стояли, как футболисты перед фотокамерой после игры. Впереди на табурете сидел человек с прямой спиной и скрещенными ногами. Табурет был деревянный с медными бляшками. Когда-то наверняка он стоял в капитанской каюте португальской каравеллы. Оторвав взгляд от столь неуместной в данной обстановке табуретки, Найденов посмотрел на сидящего и тихо охнул. Было от чего. На лице бушмена элегантно поблескивала золотом тонкая оправа очков. В центре же темных стекол жутковато светились белки глаз с неподвижными точками зрачков. Лишь подойдя достаточно близко и остановившись по велению копья сопровождающего, майор понял, в чем дело. Очки были без стекол, а глаза аккуратно обведены густой черной краской. «Несомненно, это вождь или главный шаман», — подумал Найденов.

Приведший их бушмен обратился к сидящему и высоким голосом произнес несколько односложных отрывистых фраз. Тот благосклонно кивнул головой. После его кивка народ за его спиной заулыбался и заговорил. Но не с гостями, а между собой. Профессор пояснил:

«Они поздравляют друг друга с нашим появлением».

Найденов с интересом разглядывал главного — не то вождя, него колдуна. На голове у него была шапка из коротких пышных перьев. Преобладали красные и желтые. На шее висели бусы из птичьих клювов и когтей крупных животных. Вместо воротника шею обхватывало ожерелье из крупных мутных камней.

Но верхом бижутерии, очевидно, считалась советского производства «лимонка», свисавшая на веревке до самого живота. При этом сидевший на табурете человек был одет в когда-то песочного цвета шорты с эмблемой «Лакоста» на обшлаге.

Пока Найденов изучал главного бушмена, профессор принялся пылко говорить, пересыпая свою речь словами неизвестного майору происхождения.

Энергичными мячами летали такие слова, как Коломбо, Макамба и особенно часто — Ндонже. Обладая замечательной памятью, Найденов решил запомнить их на всякий случай. После тирады профессора вождь поднял руку, и один из стоявших за его спиной вложил в нее длинный тяжелый нож. Этим оружием вождь сделал в воздухе несколько замысловатых фигур и положил его плашмя перед собой, рукояткой к гостям.

Профессор обернулся к Санчесу:

— Господин полковник, попросите ваших солдат сложить оружие на землю.

— Еще чего? — возмутился кубинец. — Они же мгновенно растащат.

— В противном случае вам с отрядом придется удалиться отсюда.

Полковник нехотя отдал команду солдатам. Как только автоматы и карабины были сложены, перед гостями появилось непонятное создание в маске, будто у хоккейного вратаря, и в пушистой до пят одежде из серых перьев.

Размахивая руками и подпрыгивая, оно начало какой-то дикарский танец, который, впрочем, закончился также неожиданно, как и начался. Вождь легко спрыгнул с табурета и предложил всем следовать за ним.

В глубине оазиса, созданного пальмами, находилась временная стоянка бушменов. Никаких хижин или иных построек не было. Их заменяли наклоненные высокие изгороди из сплетенных веток. Под ними женщины сидя занимались хозяйством, и рядом копошились дети. Везде валялись большие корзины, мешки из шкур, страусиные яйца.

Мужчины и женщины практически были голыми и носили на бедрах одинаковые фартуки из сплетенных пальмовых волокон. Большинство тел украшали узловатые, толщиной с палец, рубцы. Но особую воинственность их облику придавали острые, явно специально спиленные на конус зубы, обнажаемые широкими улыбками. Подошли к узкому длинному столу. Вождь дождался, пока ему подставили табурет, и жестом пригласил всех садиться на землю. Из рук в руки стали передавать яства. Лепешки из муки маниока, бананы, какие-то коренья. В серебристых пластиковых чашечках с голубой надписью «Эр-Франс» колыхалась желтовато-мутная жидкость. Найденов не мог скрыть брезгливость. Профессор отеческой рукой потрепал его по плечу: «Если не хотите пропасть в этой глуши, употребляйте пищу местных жителей. Вырабатывайте иммунитет».

Найденов сделал глоток. В нос шибануло прокисшим кефиром. А на вкус оказалось вроде сладковатого пива.

Профессор сидел по левую руку от вождя и неспешно вел с ним беседу на невероятной языковой смеси. Майор был предоставлен сам себе. Он разглядывал бушменов, сидящих на корточках напротив него. Все как один улыбались своими острозубыми улыбками. Иногда Вентура пересказывал суть разговора: «Жалуется, что совсем не стало зверья. Они же „лесные люди“ — охотники. А питаются в основном кореньями. Но недавно им повезло. Загнали трех антилоп. И эту удачу связывают с нашим появлением. Поэтому мы здесь почетные гости. Еще он говорит, что его люди отъедаются перед тем, как вернуться в свои сухие саванны».

Большинство бушменов впервые увидели европейцев, и вождь красноречиво демонстрировал свое превосходство, беседуя на равных с белыми людьми.

В голове майора зашумело. Пальмы легко оторвались от земли, воспарили в воздух своими буйными космами. Какое-то время он находился в трансе. А когда пришел в себя, бушменов за столом не было. Профессор Вентура углубился в свой блокнот.

— Обед закончился? — спросил Найденов.

— Да. Наши хозяева должны уходить. Они редко засиживаются на одном месте.

— Удивительное место.

— В Африке все удивительно, — поддержал профессор. — Вы, русские, поймете это не скоро. Потому что не желаете понять. Сейчас вы ведете себя так, как мои предки два века назад. В вас сидит дикарское самомнение первооткрывателей. Первые миссионеры тоже считали, что несут чернокожим племенам счастье веры и цивилизации. А в результате породили рабство, бесконечные войны и ненависть. Сколько же времени понадобилось нам, европейцам, чтобы научиться уважать африканцев. И вот пришли вы и одним махом решили осчастливить их новой верой. Ерунда. Ваша азиатско-социалистическая утопия не считается ни с историей, ни с культурой, ни даже с географией. Вы уверены, что поддерживаете прогрессивные преобразования. Но вам невдомек, что в Анголе идет давняя борьба между племенами и народами. Когда-то имбангала воевали с мбунду, сейчас выясняют между собой отношения кимбунду и овимбунду. Они сами решат свои споры. А вы наперекор здравому смыслу путаете их своим социализмом. Неужели вам мало кубинцев? Посмотрите, во что превратились веселые, беззаботные люди на Кубе? Благодаря вам они стали головорезами. За какие идеалы Фидель заставляет их гибнуть здесь? Ну, допустим, у кубинцев и ангольские корни, и предки имеются. Но вы-то зачем? Представляете, что будет, если завтра португальские военные советники отправятся в Россию помогать татарам бороться за независимость?

Найденов невольно рассмеялся. Профессор завелся еще больше.

— Смешно?! Но вас даже нельзя назвать расистами, потому что ваши сердца здесь не принадлежат никому — ни белым, ни черным.

— А вашим предкам со своими крестовыми столбами было небезразлично? — вставил, как бы оправдываясь, Найденов.

— Святая церковь во главе с папой римским предоставила право на колонизацию Африки Португалии. Почему? Потому что мы несли веру, в отличие, скажем, от голландцев, которые укореняли работорговлю. Помяните мои слова — Россия никогда не утвердится в Африке. Нельзя изменить ход истории. Нельзя на полном ходу останавливать поезд цивилизации. Можно только пустить его под откос. Пойди, спроси вождя бушменов, что он думает о социализме?

— Да он вообще не думает.

— Ошибаетесь. Каждый народ думает. Но думает о своем, а не о вашем.

Найденов молча кивал головой. Не хватало только, чтобы профессор полюбопытствовал, что сам майор Найденов здесь конкретно делает. Пришлось бы долго рассказывать о материальных трудностях, приведших его сюда. Но профессор тактично не полюбопытствовал. Должно быть, из любви к собственной дочери.

Найденов в который раз пожалел, что согласился участвовать в экспедиции.

Разговор прервался неожиданно, принеся облегчение майору. Порыв ветра донес шум винтов вертолета. С разных сторон к столу подбежали Санчес и бушмены. Задрав головы, все смотрели в направлении шума.

— Нас засекли унитовцы, — мрачно предположил Санчес.

— Тогда почему с той стороны? — не согласился профессор.

САНЧЕС

Долго спорить не пришлось. Из-за леса появился МИ-8. Вертолет шел низко и несколько уклоняясь от стоянки бушменов. Потом неожиданно зашел на вираж и завис над пальмами. Летчик приступил к снижению. Стало ясно, что прилетел кто-то из своих. И действительно, через несколько минут, не дожидаясь остановки винтов, из люка на землю спрыгнул Рубцов. За ним показалась медсестра Хасанова. Все молчали, ожидая объяснений. Но подполковник был взбешен и не собирался никому ничего докладывать. Решение воспользоваться вертолетами пришло тогда, когда выяснилось, что угонщики, за исключением подстреленного Рубцовым, сбежали в лес. Стало быть, догонять отряд Сантуша лесом значило получить пулю из-за любого дерева. Рубцов приказал советским летчикам поднимать машины и лететь обратно в Менонгу. А сам, получив по рации от Сантуша координаты стоянки группы Санчеса, решил махнуть на одном вертолете прямиком к ним, чтобы побыстрее разобраться с кубинским полковником.

Найденов первым подошел к Рубцову и поразился необычной бледности его лица. Наскоро пожав протянутую руку, Рубцов резко спросил:

— Где Санчес? Нужно поговорить.

— Я здесь, — мрачно ответил появившийся из-за вертолета кубинец.

Рубцов не удостоил его взглядом. Направился к столу, за которым еще недавно бушмены угощали гостей. Санчес с достоинством последовал за ним.

— Оставьте нас наедине, — приказал подполковник, обведя присутствующих тяжелым взглядом. Профессор подошел к Найденову.

— Что происходит?

— Им нужно поговорить тет-а-тет, — уклончиво объяснил майор. И предчувствуя неприятности, добавил:

— Скажите бушменам, чтобы они на всякий случай спрятались за свои перегородки.

Вентура раздраженно пожал плечами и что-то прокричал возникшему перед ним вождю. Тот с трудом отогнал возбужденно разглядывающих вертолет соплеменников. Рубцов подождал, пока все скрылись из виду. Потом развернулся, схватил рукой отворот куртки Санчеса: «Ну, рассказывай, полковник». И бешено заглянул ему в глаза.

Санчес спокойно накрыл своей ладонью руку Рубцова и молча принялся разжимать его кулак. Пальцы Рубцова впились намертво. Санчес упорствовал. Никто из них уступать не собирался. Не выдержав натяжения, треснула ткань куртки, и кубинец освободился от захвата Рубцова. Но второй рукой подполковник нанес Санчесу удар по голове — лишь моментальная реакция позволила Санчесу слегка уклониться, и кулак едва задел его челюсть. Ответный короткий удар кубинца по корпусу застал Рубцова врасплох. Подполковник тяжело осел на стол. И вдогонку получил еще один прямой удар. Потрясенный, он потерял ориентир. Санчес дождался, пока подполковник оклемается, и в момент, когда Рубцов попытался встать, ребром ладони провел в направлении шеи завершающий удар. Но рука лишь со свистом рубанула воздух, потому что Рубцов умудрился пяткой с разворота достать кубинца точно в печень. Санчес рухнул на колено, упершись обеими руками о землю. Сохранив вертикальное положение, он, превозмогая резкую боль, привстал и отступил несколько шагов назад. Рубцов успел принять защитную стойку.

Потрясенные обоюдными ударами, противники испытующе смотрели друг на друга затуманенными глазами.

— Рассказывай, пока я тебя не убил, — прохрипел Рубцов.

— Вряд ли удастся, — с достоинством ответил Санчес.

— Мне жаль тебя разочаровывать... с этими словами подполковник пошел в атаку.

Кубинец хорошо держал дистанцию. Сначала рука, а потом и нога Рубцова не достигли цели. В ответ же ему самому пришлось уклоняться от серии ударов. Желая восстановить силы, противники снова разошлись.

— Ты дал приказ уничтожить наших летчиков? — с трудом регулируя дыхание, спросил Рубцов.

Санчес предпочитал молчать.

— Мне признался один ублюдок, которого я подстрелил. Они не солдаты народной армии, они люди Оливейры...

— Да. Это переодетые люди Оливейры, — глухо повторил кубинец. И, помолчав, добавил:

— Емельянов продал ему ваши вертолеты.

Это известие Рубцов воспринял как еще один коварный удар. Он несколько расслабился и раскрылся. При желании Санчес одним прыжком мог бы наказать его за эту оплошность. Но кубинец не шелохнулся.

— Не верю... не верю... не верю... — упрямо повторил Рубцов.

— Мне врать не имеет смысла.

— Но ведь ребят непременно убили бы...

— Здесь каждого из нас могут убить в любой момент. Я отвечаю за своих кубинцев, — безразлично произнес Санчес. — Емельянов хотел подставить меня...

Рубцов потерял всякую охоту продолжать драку. Он повернулся спиной и направился к столу. Медленно усевшись на него и вытянув ноги, подполковник задумчиво объяснил вслух сам себе: «Знаю, был сговор. В госпитале. Когда вы говорили по-испански».

— Сговор у твоих командиров. Я лишь исполняю приказ. Как и ты.

Санчес подошел к столу и сел рядом.

— Твое счастье, что я сумел ребят отбить. А Емельянов ответит передо мной лично. По моему уставу.

Трудно было не поверить Рубцову. Санчес осторожно добавил:

— Он не один.

— До всех доберусь, — заверил Рубцов. — Но от тебя, полковник, не ожидал. Ты ведь такой же мужик, как и я.

— Жертвовать своими я не мог, — просто и честно ответил Санчес.

Рубцов вздохнул.

— Получается, идем вместе, а воюем каждый за себя.

— Хорошо, что ты отбил вертолеты. Я бы поступил так же.

— Ладно. Вернемся в Луанду — разберемся, — подвел черту Рубцов.

Оба замолчали, думая каждый о своем.

ВОЖДЬ

Воспользовавшись затишьем, к недавним противникам подошел вождь в сопровождении профессора.

— Переведите вашему другу, — обратился Вентура к кубинцу, — вождь опечален тем, что вы осквернили ссорой их стоянку. Бушмены вынуждены покинуть это место и не окажут более вам своего расположения.

Санчес пожал плечами, но перевел слова профессора.

— Пусть катятся ко всем чертям! — раздраженно крикнул Рубцов и резко встал.

Вождь его поведение расценил как агрессию и воинственно поднял над головой небольшое копье.

— Будешь еще перед моим носом палкой размахивать?! — в Рубцове снова закипела ярость.

Вождь замер и лишь лицом продолжал делать устрашающие гримасы.

Рубцов подскочил к нему и рванул рукой высоко задранное копье. Бушмен попытался удержать свое оружие. Рубцов не отпускал. При этом медленно двигался вокруг бушмена, заставляя его поворачиваться в том же направлении. Несколько раз Рубцов пробовал рвануть копье на себя, но вождь, ростом едва достигавший широкой груди подполковника, сдаваться не собирался. Все племя высыпало на площадку возле стола и со страхом наблюдало за происходящим. Рубцову показалось, что дикарь просто издевается над ним. И одна из презрительных рож, скорченных бушменом, стала искрой, необходимой для взрыва. «Да иди ты!» — заорал Рубцов и, еще раз рванув на себя копье с вцепившимся в него вождем, обрушил на того удар ногой. Бушмен, выпустив копье, пролетел несколько метров в сторону и упал навзничь, ударившись шейными позвонками о кромку стола. Раздался тихий хруст, и голова вождя свесилась набок. Все замерли.

Первым оправился от шока профессор Вентура. Несколько минут он возился над безжизненно лежавшим телом, потом выпрямился и грозно произнес:

«Вождь убит».

— Вождь умер, так же скупо перевел Санчес.

Рубцов в растерянности рассматривал бушменов. Те молчали, не в силах осознать случившееся.

— Уведите подполковника, — приказал профессор. Санчес подошел к Рубцову, взял его за локоть и увлек за собой. Найденов и солдаты поспешно ретировались вслед за командирами. Охваченные ужасом бушмены приблизились к трупу вождя. Рубцов, ни на кого не обращая внимания, залез в вертолет.

Бессмысленность только что свершившегося убийства навалилась на него тяжелым оцепенением. Перед глазами мелькало почти мальчишеское лицо вождя, гневно надувающего щеки и по-клоунски шевелящего широкими ноздрями.

— Как же это я? — в никуда задавал вопрос подполковник.

Его одиночество нарушила Женька. Тихо подошла и провела рукой по его мокрому лбу. Рубцов не отреагировал, хотя и ощутил легкое скольжение энергичной ладошки.

— Ты не виноват. Это нервы, — принялась быстро глотая слова шептать девушка:

— Глупый случай. Ты не жестокий. Ведь мог расстрелять всех бандитов, когда пришел к нам на помощь. Но не устроил бойни... А этот бушмен сам виноват. Разве можно было на тебя замахиваться копьем? Ну, успокойся... Они все равно долго не живут. Сама видела в городе, как их машинами на дорогах давят. Ну, хороший мой, ну, перестань, — Женька прикоснулась к его щеке, словно хотела вытереть невидимые слезы.

Снаружи доносились редкие удары барабанов, вопли и стенания бушменов. Женька глянула в иллюминатор:

— Уходят. Совсем уходят. Жалко их. Дикие. Ничего, нового вождя выберут. Хуже, если бы его съел крокодил или укусила змея.

Рубцов прислушивался к удалявшимся звукам барабанов. Женька присела рядом на кончик скамейки, готовая тут же подскочить и выполнить любое приказание подполковника. Рубцов поднял на нее усталые притихшие глаза и долго вглядывался, изучая как будто впервые ее лицо. Женька смутилась. Нечто невидимое, но витавшее над их головами, обняло их обоих и сблизило. Даже самые желанные объятия не принесли бы того ощущения единения, которое родилось между ними в эту минуту. Женька томительно затихла под взглядом Рубцова и отдала ему всю свою волю. Время исчезло. А вместе с ним исчезли маленький вождь, бушмены, полковник Санчес и трагически ссутулившийся профессор Вентура. Но вот взгляд Рубцова снова приобрел привычную жесткость, и он прохрипел:

— Спирт в аптечке есть?

— Запаслась.

— Налей стакан.

— Не надо.

— Надо, — откашлявшись, возразил подполковник.

Медсестра покорно достала из ящика флягу и передала Рубцову. Тот поднял валявшийся рядом в проходе пластиковый стаканчик. «Принеси воды».

Женька молча открыла ему банку прохладительного напитка. Рубцов долго смотрел на колебания спирта в стаканчике, потом глубоко вздохнул: «Видит Бог, я не хотел убивать». И залпом выпил. Внутрь вертолета забрался Найденов.

Стараясь не глядеть подполковнику в глаза, сообщил, что профессор Вентура отказывается продолжать экспедицию и требует доставить его обратно в Луанду.

— Ах, требует? — протяжно повторил Рубцов. Смял стаканчик, бросил его обратно в проход. — В таком случае передай полковнику Санчесу мой приказ: арестовать профессора и передать по рации Сантушу, чтобы он немедленно привел сюда весь отряд. Пора кончать этот хренов маскарад.

— Но... товарищ подполковник...

— Никаких «но», товарищ майор. Выполняйте приказ!

Не зная, у кого искать поддержку, Найденов оторопело взглянул на медсестру. Женька безнадежно подняла вверх тонкие брови.

— Будет скандал, — с нажимом объяснил ей Найденов.

Ответил ему Рубцов:

— Мы сюда пришли не бушменов коллекционировать. Впереди захват крепости. Бой. Для профессора лучше и безопасней находиться под арестом. Так и передай ему. — Немного помолчав, уже почти закричал:

— Больше не задерживаю.

Выполняй приказ! — После чего закрыл глаза и склонил голову набок. Через минуту он впал в тяжелое пьяное забытье. Найденов, проклиная все на свете, отправился выполнять приказ.

САНТУШ

Темная быстрая ночь упала на притихший лагерь. Несмотря на усталость, никто, кроме Рубцова, не мог заснуть. Ночная жизнь саванны подкралась к палаткам, таилась в неприглядных тенях возле больших костров Изредка над головами бесшумно скользили темные, с огромными крыльями птицы.

Почти все участники экспедиции, включая и недавно появившихся во главе с Сантушем бойцов спецназа, сидели молча, всматриваясь в бесконечную игру огня.

Некоторые вяло жевали большие жареные куски разделанных туш антилоп, брошенных бушменами. Сержант Сантуш с несколькими товарищами играли в карты. Азарт выражался в жестах и коротких восклицаниях.

Вдруг в тишине зловеще возник вой шакалов. Сначала показалось, что где-то заплакал ребенок. Найденов вздрогнул от неожиданности. Плач сразу оказался подхвачен и превратился в заунывное бесконечное причитание. Солдаты не обратили никакого внимания на эти звуки. А у Найденова защемило сердце. Снова нахлынули мысли о нелепой смерти бушмена. Невольно он подумал о Рубцове и пришел к выводу: когда человек не ценит собственную жизнь, то и жизнь другого не представляет для него ни малейшей ценности. За те несколько дней, которые майор провел в компании с Рубцовым, его новый знакомый уже дважды мог стать покойником. Сперва в дурацкой пьяной драке в баре и вчера, когда бросился в одиночку спасать Женьку и вертолеты. Есть раненые, увечные, убитые, а он спит себе пьяный, и хоть бы что с ним случилось. Разумеется, дело не в том, прав подполковник или нет. А в том, что Рубцов заряжен на конфликт, носит в себе опасность. Не прощает никого, кто встает на его пути. Он из той редкой породы людей, которых можно убить, но победить невозможно. И в то же время, когда он тихий, наивный и одинокий, кажется, от него веет непоколебимым покоем, и это приручает к нему.

Размышления Найденова, рождавшиеся под аккомпанемент воя шакалов, прервал внезапный топот. Словно кавалерийский полк снялся со стоянки и сразу перешел в галоп. Немыслимый грохот медленно, но неуклонно окружил лагерь. Стало трудно дышать от нависшего облака тяжелой пыли. Грохот то удалялся, то, казалось, еще мгновение, и он подомнет под себя людей, сбившихся у костров.

Среди этого беспорядочного шума выделился один. Кто-то, ломая и подминая под себя тростник, несся прямо на лагерь.

Еще минута, и перед изумленными людьми, у самого края освещенного пространства, остановился как вкопанный огромный буйвол, шумно храпя и фыркая.

К его спине прилип всем телом небольшой, как показалось, лев. Он несколько свисал набок, но челюсти накрепко впились в буйволову шею под холкой. Исход борьбы был предрешен. Буйвол уставился на людей безумными от боли глазами и хрипел, моля о последней надежде. Лев, не разжимая челюстей, одним горящим глазом искоса смотрел на освещенные кострами силуэты людей. На какой-то момент все — и буйвол, и лев, и люди — замерли...

Тяжело, протяжно фыркнув булькающей кровью, буйвол медленно подогнул передние ноги и повалился на землю. Полковник Санчес потянулся за автоматом. Сантуш бросил карты и жестом остановил его: "Такой молодой лев.

Подожди убивать". Сержант вытащил из костра длинную головешку с еще не обгоревшим основанием и, пользуясь ею, как факелом, направился к месту падения буйвола. Лев не собирался оставлять добычу. Все так же прижимаясь к дергающейся в конвульсиях туше, он яростно косил одним глазом на подходившего человека с огнем в руке. Сантуш приближался медленно, давая зверю почувствовать нависшую опасность, способную пробудить инстинкт самосохранения. Лев не двигался.

Оставшийся сидеть у костра Санчес вскинул автомат. Медсестра Женька закрыла лицо руками и уткнулась Найденову в плечо.

Между Сантушем и львом оставалось не более трех метров. Человек приближался, зверь не отступал. Льву достаточно было сделать короткий прыжок, и Сантуш рухнул бы рядом с тушей буйвола. Но сержант, ни на секунду не сомневаясь, не меняя скорости движения и избегая каких бы то ни было жестов, медленно приближался. И лев дрогнул. Сначала по его задним лапам пробежала судорога. Потом несколько раз беспокойно метнулся хвост. И весь львиный зад подался в сторону. При этом зверь наконец оторвался от горла буйвола и, широко разинув окровавленную пасть, зарычал. Цирковым жестом Сантуш вытянул перед собой руку с горящей головешкой. Лев отпрянул. Пригнувшись к земле, он продолжал громоподобно рычать, но задом искал убежище в темноте. Сантуш остановился. Воспользовавшись этим, лев развернулся на задних лапах и одним прыжком махнул в заросли тростника. Постояв некоторое время на месте, Сантуш вернулся к костру и приказал партнерам по картам: «Займитесь буйволом. Его нужно срочно освежевать. Иначе все львы сбегутся сюда».

Рубцов открыл глаза и увидел сидящего напротив Санчеса. На стеклах иллюминаторов блестели капельки росы, подсвеченные красноватыми лучами восходящего солнца.

— Пора, — вместо приветствия сказал Санчес.

Рубцов молча встал, выглянул из вертолета:

— Сантуш здесь?

— Вчера к ночи привел отряд. Все в сборе.

— Профессор арестован?

— В принципе, да.

— Что значит в принципе?

— Прикажете построить ему гауптвахту? Рубцов не был расположен шутить. Правда, и Санчес не шутил.

— А кто нас доведет до Старой крепости? — поинтересовался подполковник.

— Утром Сантуш кое-как разобрался в картах, изъятых у профессора.

Хорошим ходом, если не заблудимся, к вечеру выйдем.

— Значит, спать будем в крепости, — заключил Рубцов.

— Как повезет, — уклонился кубинец.

— Командуй сбор.

Рубцов и Санчес вышли из вертолета и направились к собиравшемуся в поход отряду.

КРЕПОСТЬ

Этот поход Найденов запомнит на всю жизнь. Как, впрочем, и остальные участники операции. Поначалу передвигаться было достаточно легко.

Путь лежал через саванну. Впереди шел сержант Сантуш со своими ребятами. Они прокладывали дорогу в высокой жесткой траве. Солнце пекло нестерпимо. Найденов все ждал, когда же покажется в низине река, обозначенная на карте профессора.

Постепенно растительность стала меняться. Все чаще попадались заросли бамбука, шелестевшие на ветру кистями верхушек и рождавшие примитивную, но таинственную мелодию. Дикие финиковые пальмы возникали непроходимой стеной, и их приходилось обходить. Потом начался лес, в котором можно было оглохнуть от гомона птиц.

Наконец они вышли к воде — то ли речушке, то ли заводи, поросшей голубыми водяными лилиями. Берега слепили на солнце тончайшей вуалью белого песка. В воду причудливыми головами свисали корни мангров. Но не успели они приблизиться к желанной, влекущей прохладой воде, как были атакованы полчищами москитов. Так и не освежившись в реке, отряд панически бежал и с трудом вскарабкался на одиноко торчащую гору. Сначала хотели было ее обойти. Но москиты гнали людей все выше и выше, пока ветер не сдул безжалостных кровососов. Перевалив через голую часть хребта, участники операции были настолько искусаны и агрессивны, что запросто могли бы взять с ходу любую, самую неприступную крепость. Впереди был еще мрачный, перепутанный лианами, высокий дремучий лес, предостерегавший путников пронзительным стрекотанием цикад и монотонными криками попугаев. И все-таки измученные, с кровавыми ранами на ногах, искусанные москитами и исколотые колючками, они добрались до места, где их ждали разведчики, предварительно посланные вперед неутомимым сержантом Сантушем.

Рубцов приказал всем привести себя в порядок и проверить личное оружие. Потом попросил выделить охрану профессору и медсестре Хасановой.

Остальные начали готовиться к штурму. Разведчики доложили, что крепость имеет форму трезубца. Зубьями-бастионами, частично разрушенными временем, обращена к лесу, а высокой неприступной полукруглой стеной выходит на шоссе, являющееся главным стратегическим звеном между Джамбой и Лонго. На площадках, выдвинутых в сторону леса, стоят зенитные орудия. Кроме них, в этой стороне крепости никакого огневого обеспечения нет. Основные вооружения находятся на укреплениях, контролирующих шоссе.

Рубцов предложил наступать одновременно с обеих сторон. Отряд ангольских вооруженных сил обходит крепость лесом и начинает штурм под командованием сержанта Сантуша прямо в лоб от шоссе. А кубинцы во главе с полковником Санчесом захватывают противника врасплох, врываясь в Старую крепость с тыла.

— И побыстрее, пока не стемнело, а то еще друг друга переколошматим, — предупредил напоследок Рубцов.

На подготовку штурма он отвел два часа. Люди были Утомлены тяжелыми переходами. Но ночевать под стенами крепости Рубцов не желал. Когда отряд Сантуша скрылся в лесной чаще, к подполковнику подошел Найденов.

— Товарищ подполковник, с вами желает переговорить профессор Вентура.

— В крепости поговорим, — отрезал Рубцов.

— Ты не прав, — настаивал Найденов, — ты не имел полномочий его арестовывать. И тем более насильно вести сюда.

— А куда его было девать? Оставлять возле вертолета? Спасибо, одну уже оставил. Даже моего здоровья не хватит за каждым бегать по лесу. Сейчас возьмем крепость, и пусть идет на все четыре стороны. Хоть с Савимби обниматься, мне все равно.

— Начинаем? — спросил подошедший Санчес.

— Давайте, ребята. И пожалуйста, поменьше стрельбы — побольше сноровки.

— Рубцов, прошу тебя, не вмешивайся в бой. Это-наше дело, — серьезно попросил его кубинец.

— Я тебе, полковник, доверяю. Справишься. Надеюсь, через час выпьем немного спирта.

Кубинцы быстро скрылись за исполинскими деревьями. Рубцов же безостановочно ходил кругами по небольшой поляне. Прозвучали первые выстрелы со стороны шоссе. Рубцов, как боевой конь, заслышавший звук рожка, замер, насторожился и рванулся к Найденову.

— Не могу я здесь топтаться.

— А приказ Панова?

— Хрен с ним, с Пановым. Не хватало, чтобы меня этот ворюга учил воевать.

— Тогда я с тобой.

— А профессор?

— Куда ж ему отсюда? Женька постережет. Рубцов внимательно посмотрел на Найденова, прикидывая, брать его или не брать. Решил — брать.

Достал из-за пояса наручники:

— Давай-ка профессора по всем правилам. Все равно будет кричать о правах человека.

— Откуда у тебя наручники? — поразился Найденов.

— Ребята подарили, — усмехнулся в ответ Рубцов.

— Я не смогу надеть ему наручники. Мне стыдно, — признался майор.

Рубцов неодобрительно хмыкнул:

— Вы все, интеллигенты, одинаковые, грязи сторонитесь, — и пошел к профессору.

К огромному облегчению Найденова, пока они пробирались в крепость сквозь заросли кустарника и скользкий от моха пролом в стене, бой завершился.

Слышались лишь единичные выстрелы и редкие гортанные крики не то победителей, не то побежденных. Дело решили кубинские десантники. Воспользовавшись тем, что основные силы гарнизона были задействованы в отражении бессмысленных наскоков солдат сержанта Сантуша, кубинцы бесшумно появились в тылу унитовцев и громили все подряд по правилам ведения рукопашного боя. В этом соперничать с ними было бессмысленно. А противостоять и подавно. Защитников крепости охватила паника.

Многие, рискуя поломать себе ребра, прыгали с высоких крепостных стен прямо в лес. Лишь несколько храбрецов погибли в столкновении с неумолимым натиском кубинцев.

Рубцов пружинисто шел по каменному плацу с «Калашниковым» наперевес и оглядывался в надежде приложить свою невостребованную силу. Но никто, кроме улыбающихся кубинцев, не попадался, Найденов еле поспевал за своим командиром. Внутри крепость поражала лепными украшениями. В косых лучах солнца, готового вот-вот исчезнуть, величественно розовели барельефы, изображавшие рыцарские поединки, гербы и орнаменты из оружия. В этот момент Найденов ясно ощутил, что они вторглись в чужую историю.

Проходя мимо небольшого двухэтажного дома с портиком, Рубцов замер. Из раскрытого окна второго этажа раздавался здоровый храп. Рубцов дулом автомата показал на вход. Они вошли. В центре зала стоял длинный стол. На нем сгрудились разноцветные жестяные банки с названиями американских фирм. Под столом лежали в целлофане нераспечатанные банки с пивом. Рубцову трофеи пришлись по вкусу: «Видать, только завезли». С банкой в руке он отправился наверх по скрипучей лестнице с широкими перилами.

Изумлению унитовского капитана не было предела. Разбуженный, он таращил глаза на сидевшего в глубоком кожаном кресле белого офицера. Рубцов отхлебывал пиво и приветливо улыбался. Анголец постарался и на своем одеревенелом лице изобразить нечто подобное.

— Хау дую ду? — учтиво поздоровался Рубцов.

— 0'кей, — закивал головой капитан и, немного успокоившись, уточнил:

— Американ арм?

— Но... — опроверг его догадку нежданный гость. — Ай эм рашен официа.

Широкая улыбка застыла на лице ангольского командира клоунской маской. Неизвестно для чего он поднял руки вверх.

— Э, нет, — махнул рукой Рубцов, — ты, Пико, давай-ка, надевай штаны и проваливай. Теперь здесь буду спать я.

Анголец не понял.

— Фек оф! К твоей матери! — перевел подполковник.

Унитовец вскочил, будто его ужалила змея. Прыгая на одной ноге, никак не мог попасть другой в штанину. На пороге комнаты появился Санчес.

Увидев его, капитан снова замер, держа на весу так и не попавшую в штанину ногу.

— Полковник, отпусти Пико. Пусть передаст генералу Савимби пламенный привет от подполковника Рубцова.

ДВИНСКИЙ

Несмотря на поздний час, в кабинете генерала Панова горел свет.

Генерал, причмокивая, сосал валидол. Возле окна стоял Емельянов и нервно курил.

Недавно было получено донесение от полковника Стреляного из Меноги о том, что три вертолета возвратились на базу. Стало известно о попытке захвата этих машин и экипажей бандитами, переодетыми в форму ангольской армии.

— Опять этот Рубцов... — раздраженно повторил генерал, — опять путает карты, подлец. Придется объявить ему благодарность. Вы-то куда смотрели?

Кто позволил угонять вертолеты с нашими летчиками? Их бы наверняка уничтожили.

Представляешь, что началось бы? Я же категорически запретил. Это дело кубинцев, На нас же Двинский такую комиссию напустил бы — вовек не отмыться.

— Это самодеятельность Санчеса, — упрямо твердил Емельянов.

— Плевать мне на какого-то Санчеса. Втянул меня в авантюру, дезинформировал. А кто отвечать будет?

— Как-то ведь обошлось.

Генерал выплюнул остаток таблетки.

— Обошлось? Что значит обошлось? Вертолеты — того, алмазы — того, расследования не избежать, а ты считаешь — обошлось?

— Санчес не заложит. Ему невыгодно, — эти слова Емельянов произнес слишком громко и испуганно выглянул в окно, боясь увидеть случайных прохожих.

Но передвижение по территории миссии давно закончилось.

— Давай, давай. Еще на плацу покричи, — проворчал Панов.

— Там никого нет.

— А Рубцов?

— Что Рубцов?

— Можешь не сомневаться, он дознался, кто дал приказ угнать вертолеты.

— А кто дал приказ? — удивился Емельянов.

— Как кто? — не понял генерал.

— Вы не давали, я не давал. Это дело рук унитовцев. Генерал раздраженно пожал плечами.

— Как просто. Этот провал на твоей совести. Выкручивайся сам. На мою руку не рассчитывай.

Некоторое время оба молчали. В полной тишине раздался телефонный звонок. Генерал кивнул: «Послушай».

— Емельянов, — буркнул в трубку референт. В ответ сквозь треск и пикание раздался голос полковника Стреляного. Он взволнованно докладывал.

Емельянов слушал довольно долго, потом ответил:

— Хорошо, генерал Панов от имени командования выносит вам благодарность. Держите в курсе. У меня все, — И положил трубку.

— Ну? — вырвалось у Панова.

— Крепость взяли без потерь. Панов взмахнул руками и плюхнулся в кресло, которое отчаянно застонало под его тяжелым телом.

— Слава Богу, хоть тут повезло. Ну, Рубцов, ну, молодец! Учись, Емельянов.

— Каждому свое, — обиделся референт. В этот момент раздался стук в дверь, и в кабинет, не дожидаясь приглашения, вошел генерал Двинский. Во время болезни он значительно исхудал, и мундир на нем был словно с чужого плеча.

Обтянутое желто-пергаментной кожей лицо было неподвижным, и лишь в глазах ярилась властная сила характера. Генерал, не здороваясь, начал разговор, несколько растягивая слова, без конкретного обращения к присутствующим:

— Мне стало известно, что, вопреки моим возражениям, сегодня проведена несанкционированная акция по захвату стратегического объекта, контролируемого силами УНИТА. Поэтому я требую представить мне письменный приказ о начале военных действий в данном районе. Кто его подписал? Насколько мне известно, министр обороны республики такого приказа войскам не отдавал...

Генерал Двинский умолк в ожидании ответа. Напряжение, с которым он произносил слова, повисло в воздухе. Возникла долгая пауза. Никто не стремился первым нарушить молчание. Панов не выдержал, скривил лицо в досадливой гримасе и с неохотой попросил:

— Емельянов, оставьте нас.

Референт поспешил покинуть кабинет.

— Ваше беспокойство, Владимир Федорович, напрасно. Должно быть, сказывается болезнь, — продолжил Панов.

— Я здоров, — сухо вставил Двинский.

— В таком случае, пожалуйста, я доложу. Приказ отдан лично генералом Саблиным.

— Генерал Саблин в Москве. И по моим сведениям в генштабе рассматривается вопрос о его отставке.

Панов натянуто улыбнулся:

— Не знаю... не знаю... В настоящее время, по моим сведениям, генерал Саблин летит в Луанду. Во всяком случае, самолет, на борту которого он находится, вероятно, уже совершил посадку в Риме.

Двинский первый раз удостоил Панова возмущенно-подозрительным взглядом.

— Да, да, представьте себе! Слухи о его отставке — всего лишь слухи. Поэтому мы с надлежащей точностью выполняем приказ, полученный по каналам спецсвязи из Москвы, — закончил Панов.

— Кто санкционировал решение? — сухо спросил Двинский.

— На самом верху. В ЦК.

— Но ведь это же глупо, — вырвалось у Двинского, и сразу же генерал поправился:

— Недавно в ЦК поддержали стремление МИДа ослабить напряженность в регионе. И в генштабе прорабатывали вопрос о свертывании нашего присутствия здесь.

— О, генерал... — наставительно обратился Панов. — Интересы большой политики нам не докладывают. Сегодня так, завтра иначе. Наше дело не обсуждать, а исполнять приказы.

— Значит, Саблин возвращается...

— Представьте себе.

— И начинается новый виток вооруженных столкновений?

— Не американцам же отдавать завоеванный плацдарм? Будем с новой силой помогать ангольскому правительству строить социализм с человеческим лицом.

Двинский подошел вплотную к Панову:

— Слушай, Панов. Уж мне-то известно, какой социализм ты тут строишь. Захват крепости — настоящая авантюра. И за нее придется расплачиваться. Я завтра с утра буду в министерстве и найду аргументы, чтобы убедить министра не идти у вас на поводу.

— Никуда ты не поедешь. Тебе лечиться надо, — устало возразил Панов, — со здоровьем шутки плохи. А к Министру я и сам загляну.

— Ошибаешься, поеду. И из его кабинета свяжусь с Москвой.

— Не поедешь! — грубо прикрикнул на собеседника Панов и сам отступил на пару шагов от Двинского.

Смерив его презрительным взглядом, Двинский направился к выходу.

Панов заорал что есть мочи: «Емельянов!» Из-за двери тотчас вынырнул референт.

— Приказываю сопроводить генерала Двинского под домашний арест.

Отключить телефоны и выставить охрану у его двери.

Двинский обернулся и пошел на Панова. Тот струхнул и заорал еще громче: «Чего стоишь?! Вызывай дежурный наряд!» Емельянов бросился вон.

У Двинского все клокотало внутри. Он хотел высказать этому толстомордому интригану, что он знает и думает о нем, но сдержался и только твердо произнес:

— Не посмеешь.

— Посмею. Наша взяла. В ЦК за нас. Мы не допустим анархии, которую вы развели в Афганистане. — Панов на всякий случай старался не приближаться к разгневанному противнику.

— Сволочи... — простонал Двинский и вдруг бессильно опустился на стул.

Через несколько минут, громко дыша, в кабинете появились дежурный офицер, его помощник и за их спинами Емельянов.

— Сдайте оружие, генерал! — торжественно заявил Панов.

Двинский не шелохнулся. И только когда дежурный офицер неуверенной походкой подошел к нему, тихо произнес: «При себе не имею».

Голова его пылала так, как будто накатил новый приступ малярии.

ЖЕНЬКА

Рубцов лежал на отвоеванной у капитана кровати. Высокая резная спинка красного дерева венчалась рыцарским шлемом, исполненным вдохновенным резцом старого португальского мастера. Правда, пружины роскошного ложа давно потеряли упругость и тело скатывалось в належанную многими телами ложбину. Но это не мешало подполковнику блаженствовать. Он пил ледяное пиво и просматривал сводки, найденные на столе и наскоро переведенные Найденовым. Ничего секретного в них не оказалось. Однако попадались забавные сообщения. Например: «Окружная колонна „фогетао“ прибыла на базу. Во время марша дезертировало 19 новобранцев, трое из племени куаньяма. Примите меры к задержанию». Или выдержки из приказов верховного главнокомандующего ФАПЛА генерала армии Савимби: "Отделению военно-юридической службы. За нарушение 3-го параграфа подпункта "А" 3-го пункта главы 8-й части 2-й дисциплинарного устава ФАПЛА, рядовому Антонио Кассоэнге объявляется наказание в виде 150 ударов плетью, бритье волос наголо и 30 суток принудительных работ. Наказание осуществить на посту перед общим построением всего личного состава".

«Бедный солдат Антонио, — подумал Рубцов. — Что же такое он мог совершить, чтобы его стегали плетками? Прямо как в царской армии времен князя Потемкина».

Рубцов продолжил чтение: «Выполняя задачу в составе разведдозора, рядовой Мартанш Савити напился самогону и в состоянии тяжелого опьянения совершил попытку изнасиловать женщину в одной из деревень. Подобный случай уже был с данным солдатом в ноябре прошлого года. Считаем целесообразным наказать данного военнослужащего со всей революционной строгостью».

«Вот это уже по-нашему», — одобрил подполковник.

Далее шло совсем короткое обращение: «Капитан Маркош, если вы не можете прекратить пьянствовать, сообщите мне. Мы не в состоянии позволить себе роскошь иметь политработников ФАПЛА — пьяниц».

«А ничего мужик этот Савимби», — подумал Рубцов и отбросил захваченные документы на пол. Усталость медленно овладела его потным от духоты и пива телом. Но заснуть не пришлось. Дверь со скрежетом открылась, и в комнату заглянула Женька.

— Спишь? — прошептала она.

— Тебя жду... — грубо ответил застигнутый врасплох Рубцов.

— Вот пришла, — сообщила Женька и осторожно прикрыла за собой дверь.

Рубцов испуганно натянул на голое тело серую простыню. Женька улыбнулась, осмотрела комнату, подошла к висевшему в углу старинному двухметровому зеркалу в бронзовой позеленевшей раме с фигурками амуров.

— Кто же им головы поотрывал? — удивилась она, рассматривая упитанных младенцев. — А у этого ручки нет. Зато крылышки у всех на месте.

«Какого черта она пришла?» — подумал Рубцов.

— Здесь есть свечи? — вдруг поинтересовалась Женька.

— На столе валяются.

Женька взяла свечи, вставила их в горлышки бутылок из-под джина и зажгла. Потом осторожно перенесла к зеркалу и поставила перед ним на пол.

Рубцов завороженно наблюдал за действиями девушки. Зеркало осветилось мутным пыльным светом.

— Выключи дурацкую лампочку и иди сюда, — прошептала Женька.

Он безмолвно подчинился. Колеблющиеся язычки пламени отражались в зеркале и скользили по тусклой бронзовой раме. Женька рассматривала свое отражение. Рубцов тоже перевел взгляд на зеркало и увидел отраженную в нем тонкую изломанную фигурку девушки с яркими, широко раскрытыми чуть раскосыми глазами, со вздернутой верхней губой, к которой легко прикасался язык. Ее воздушное тело косыми линиями вырывалось из темноты и сладостно вибрировало, не скрывая охватившего ее возбуждения.

Рубцов, стыдливо завернувшись в простыню, подошел к ней. Теперь они отражались вместе. Женька протянула руку, дернула за конец простыни.

Медленно обнажая неподвижного подполковника, простыня сползла на пол.

Ошеломленный Рубцов видел только восхищенные глаза Женьки, впившиеся в его отражение. Ни одна женщина никогда так откровенно не любовалась им. Инстинктивно Рубцов подобрал размягченные мышцы. Его грудь налилась силой, и ее полуокружья оказались намного больше Женькиных припухлостей. Живот напрягся, обозначив квадраты непробиваемого пресса. С боков подобно крыльям развернулись продольные мышцы. Слегка отведя руки, он зафиксировал трицепсы, и гора мускулов, распиравших предплечья, в объеме превзошла своими формами ширину бедер девушки. Глаза Женьки расширились, но веки, бессильно вздрогнув, все же сумели прикрыть обезумевшие зрачки. Томно раскачиваясь, Женька вслепую провела своей маленькой ладошкой по рельефу его каменной груди. Мелкая дрожь ее ладони передалась Рубцову и охватила все налитое силой и тяжестью тело. Женька нервно ласкала сначала рукой, а потом языком его руки, плечи, живот. Короткие прикосновения почему-то рождали моментальную пронизывающую все тело тягучую боль, которую нельзя выразить, но от которой приятно умереть. Рубцов стоял не шелохнувшись, задерживая слишком шумное дыхание. Наконец тонкие властные руки девушки сомкнулись на его спине. Женька впилась зубами в желанное тело. Но это совершенно не причинило боли. Рубцов быстро и неловко принялся снимать с нее рубашку.

— Подожди, — Женька с трудом оторвалась от него. И сама медленно, изнемогая, аккуратно расстегнула многочисленные пуговицы. Рубцов вновь увидел почти несуществующие груди. В них была заключена вся Женькина нежность, незащищенность, детскость. Колючие соски вызывающе прикоснулись к нему. Больше Рубцов собой не владел. Одним движением он вынул Женьку из джинсов, взял ее на руки и прижал к себе. Но когда развернулся, чтобы отнести ее в постель, Женька капризно запротестовала: «Нет, хочу здесь! Хочу любоваться тобой. Хочу видеть, как ты это будешь делать...»

Рубцов бережно опустил ее на пол и развернул спиной к себе. Женька расслабилась и, казалось, висела на его ладони, растопыренные пальцы которой сжали оба ее соска. Рубцов больше не замечал ни зеркала, ни своих движений в нем.

Женька, наоборот, жадно всматривалась в мутное отражение происходящего с ней. В такт их движениям метались язычки свечей у их ног. Тени сплетенных тел дергались по стенам, желая вырваться наружу. Женька взмахивала руками и пыталась обхватить Рубцова за бедра. А он приподнял ее над полом и, поддерживая второй рукой, без устали вдавливал ее легкое тело в себя. И Женька сначала всхлипнула, потом застонала и вдруг закричала так, что Рубцов испуганно замер. Девушка выскользнула из его рук и опустилась на колени. Рубцов блаженно гладил ее вздрагивающую голову и почему-то вспоминал пухлое, бесформенное тело генерала Панова, который наверняка бессильно мучил это чудо, называемое Женькой... Ее руки снова потянулись к Рубцову. Оставаясь на коленях, она обхватила его могучий торс и завладела им полностью...

НАЙДЕНОВ

Профессор не спал. Наверху слышались какая-то возня и крики.

«Победители гуляют...» — гневно определил он. В этой же комнате у другой стены тихо лежал приставленный к нему русский друг его дочери.

Найденов вглядывался в ночной сумрак и пытался Придумать повод обратиться к профессору. Между ними установился молчаливый нейтралитет. Вентура смотрел на молодого человека с сожалением. Найденов невольно отводил глаза в сторону. Теперь их разделяла пропасть. У профессора не было желания ее преодолевать. Майор же осознавал всю непристойность возложенной на него роли.

Презирал в душе себя и никак не мог набраться мужества объясниться. Да и что он скажет в свое оправдание? Что он женат и его тесть в Москве занимает высокое положение в ЦК партии? И если Советов узнает о связи своего зятя с дочерью португальского профессора, то навсегда упечет его служить в какую-нибудь сибирскую глухомань? Нет. Нормальный человек такое объяснение не примет. И правильно сделает. Всему есть предел. И все на свете имеет свое определение.

То, что совершил он, вернее, на что согласился, называется подлостью. И какая разница, где она проявилась: в беззаботной московской жизни, в военной миссии или в непролазных джунглях...

Найденов старался не вздыхать и украдкой ворочался с боку на бок.

Разговор с профессором необходим. Лучше здесь, чем по возвращении в Луанду. Там будет труднее, там — Ана. Профессор расскажет ей правду. Скорее всего, она на встречу не придет. Так ему, дураку, и надо. Раз не имеешь права влюбляться, значит, и не пытайся. Почувствовал себя свободным человеком, возомнил себя мужиком, а в результате оказался подлецом. Хотя... разве с ее стороны не подлость? Дразнила его своим телом и не позволила им овладеть. Как сказал бы Рубцов — прокрутила «динамо». Он рисковал всем, а она прикидывала — стоит отдаться или слишком много чести такому, как он. Кроме собственной вины, Найденов вдруг почувствовал обиду. Хорошо, допустим, отослали бы его в Москву, она преспокойненько нашла бы себе другого. Вышла бы в Лиссабоне замуж и даже могла бы честно признаться, что с этим русским парнем у нее ничего не было.

В душе майора возникло некоторое равновесие, и он решился. Сел на диван и обратился в темноту:

— Господин Вентура, позвольте мне объясниться с вами.

— Если получится — пожалуйста... — послышалось в ответ.

Найденов, пользуясь тем, что не видит собеседника, начал свою исповедь. Профессор не перебивал. Временами майору казалось, что его вообще нет в комнате. Хотелось услышать хоть какой-то звук сопереживания. Но профессор молчал. Майор продолжал все более уверенно:

— До встречи с Аной я не понимал, что существует любовь. Жизнь моя была самой обычной. И женился я, как все. Сейчас осознаю, что плыл по течению.

Ради Аны я готов на любые жертвы и испытания. Но моя жизнь связана присягой, уставами. Я не хозяин своей судьбы. Конечно, можно выйти где-нибудь из самолета, например в Риме, и попросить политического убежища. А что дальше?

Кому я буду нужен? На такое решение у меня не хватило сил. Выбрал другое, которое давало хоть какую-то надежду продлить счастье встреч с вашей дочерью.

Хотя... уговорив вас принять участие в нашей операции, я навсегда потерял Ану.

В полной тишине послышалось бульканье. Перед тем, как устроить профессора на ночлег, сержант Сантуш незаметно сунул ему в сумку бутылку виски.

Бульканье обнадежило Найденова. В темноте он заметил некое движение. И совсем рядом голос профессора произнес: «Выпей».

Майор протянул руку и нащупал поданный ему стакан. Пил медленно, маленькими глотками, и самообладание возвращалось к нему.

— В твоем возрасте я пил тинто — красное легкое крестьянское вино.

А потом гулял по улицам Лиссабона, особенно когда их трепал океанский бриз. У меня было два приятеля, с которыми я встречался довольно часто. Это король Жозе, застывший бронзовый всадник в окружении восхитительного ансамбля домов в колониальном стиле. И второй — Дискобол, устроившийся на зеленом холме парка возле спортивного дворца. Символ власти и символ силы. Оба мне чужие, чуждые и потому интересные. Я им немного завидовал. У каждого из них было то, чего не было у меня. Они покорили мир, и люди поставили им памятники. Скорее даже не им, а тому, что они выражают, — власти и силе. Ты хоть в одной стране мира видел памятник влюбленному? Или отказавшемуся от насилия? Или уставшему творить зло? И нет такого бронзового истукана, о котором можно было бы сказать: «Он был просто хорошим человеком». Или: «А этот просто любил одну женщину...» У меня была жена. Не просто жена — женщина, которую я боготворил. Вокруг нас бушевали страсти. Бесконечно долго умирал Салазар. Все боролись за власть. Интеллектуалы ударились в политику. Нескончаемые споры. Мои друзья по университету становились коммунистами. Считали друг друга революционерами. Бредили революцией. А я бредил своей женой. Я любил ее с каждым днем острее и безнадежнее. Она медленно угасала... И ни один врач на свете не в силах был ей помочь. Я растерял друзей. Мне было стыдно. Они совершили революцию, а я — похоронил жену. Они уверенно боролись за свободу, а я — оплакивал свою любимую.

Ко мне стали относиться с подозрением. Я оказался ничьим. Было поздно выбирать баррикады. Меня преследовали воспоминания и терроризировал стыд. В то время, когда я упивался своей любовью, мои друзья боролись за будущее моей страны. Я не мог смотреть им в глаза. Забрал Ану и уехал в Анголу. Прошли годы... Король Жозе и Дискобол так и стоят на своих законных местах. Мои друзья разуверились в своих мечтах и переругались. Моя страна так никуда от себя и не ушла... Что осталось? Только моя любовь, которую я каждый день отдавал и отдаю единственной любимой женщине. Господь говорил о любви и вере. А мы твердим о переустройстве мира... Я не могу быть судьей. Меня самого слишком часто судили и обсуждали. Я знаю наверняка, что такое любовь, и ничего не понимаю в политике...

В темноте снова забулькало.

Найденов понял, почему Ана не решилась переступить последнюю черту в их отношениях. Она ждала от него поступка во имя их любви. Он же решил иначе.

МЕСТЬ

Профессор замолк. Возможно, он ждал ответа. Найденов откашлялся, вздохнул... и протянул стакан в темноту. Раздался легкий звон стекла и веселое бульканье. Но выпить майору не пришлось. За окнами вспыхнул яркий свет, на мгновение выхвативший сидящего рядом сгорбленного профессора с бутылкой в руке, и вдруг грянул страшный треск. Толстые стены дома вздрогнули, и показалось, что земля разверзлась. Вслед за этим немыслимым звуковым разломом послышались взрывы, гремевшие с механически размеренной частотой. Запах пороха и гари ворвался в раскрытые окна. По двору бегал кто-то, завернутый в белую материю.

Послышались поспешные редкие автоматные очереди. Стихли они точно так же, как и возникли.

Найденов попытался включить свет, но дом оказался обесточен.

Вдвоем они выскочили во двор крепости. Метрах в пятидесяти, где еще недавно высилась казарма, — длинный дощатый, на высоком каменном фундаменте барак, занимался пожар. Барака по сути уже не было. Вместо него — горящий надломленный остов, развороченный фундамент, обломки кроватей. Оттуда слышались вопли, стоны, проклятия. Пахло горелым мясом.

Сержант Сантуш с несколькими кубинскими спецназовцами бросились в огонь вытаскивать раненых. К ним подбежала медсестра Хасанова, за ней полуодетый Рубцов тащил ящик с медикаментами. Вокруг пожарища крупными хлопьями с неба падал пепел.

— Чего стоите, — заорал Рубцов, — тащите воду. — И побежал в темноту.

Найденов и профессор устремились за ним. Возле колодца действиями кубинцев, снятых с дежурства, руководил полковник Санчес. Профессор не медля выхватил из чьих-то рук пластиковую бочку, присел под ее тяжестью, но медленно развернулся и направился к пожарищу. Несколько смуглых рук пришло ему на помощь.

— Рубцов, что случилось? — прокричал Найденов, хоть стояли рядом.

— Хрен его знает. Диверсия!

Мокрый, перемазанный гарью, к ним подошел Санчес.

— Боеприпасы рвутся, — сказал он уверенно. — Откуда здесь такое количество зарядов?

Словно в подтверждение его слов рвануло по новой, да с такой силой, что озарило полнеба бело-стальными искрами. Санчес раскинул руки, ухватил русских за плечи и рванул их вниз. Все трое упали в грязь. Каждый из них отчетливо услышал подземный гул. Адская машина гулко и тупо раздвигала подземную стихию, словно некий исполин, напрягая последние силы, стремился разорвать цепи и вырваться из темницы на волю.

— Сейчас еще грохнет, — прошептал Найденов и инстинктивно прикрыл голову руками.

Но вместо взрыва раздался странный звук, напоминающий шум автомобильного двигателя без глушителя. Дробная серия выхлопов. Вслед за этим наступила тишина. Перепуганные грязные люди с опаской поднимались с земли.

Место, на котором стояла казарма, окуталось дымом и клубами пара. Пар заполнял собой все пространство, редкие языки пламени тускло освещали обломки, и Найденову почудилось, что сейчас среди этой жути из преисподней явится дьявольская рать.

Ничего подобного не произошло. К ним подошли Сантуш и профессор Вентура. Сержант, как всегда, широко улыбался. От этого майору стало не по себе. К счастью, сержант принялся сбивчиво рассказывать, что произошло, вернее, то, что ему сообщил профессор. Оказывается, казарма была построена на месте старинного арсенала. Никто понятия не имел о замурованных там боеприпасах. В подтверждение слов Сантуша профессор молча продемонстрировал угол кованого ящика с обрывками старинной вязи португальских слов. Несомненно, что бочки с порохом и ящики со снарядами пролежали нетронутыми около ста лет.

— Какого ж хрена они взорвались именно сегодня?! — заорал на Сантуша Рубцов и сам ответил:

— Среди нас есть провокаторы. Кто-то подстроил этот взрыв. Кто-то точно знал вход в арсенал.

После этих слов Рубцов уставился на профессора. Найденов испугался, что подполковник схватит Вентуру за грудки и начнет трясти, добиваясь от него признания. Поэтому встал так, чтобы прикрыть профессора.

Вентура и без перевода понял, о чем речь, и без лишних эмоций приступил к объяснению происходящего:

— Не стоит искать злой умысел или случайность совпадений. Гарнизон крепости наверняка понятия не имел о существовании арсенала. Иначе кто бы согласился жить в казарме, поставленной на его фундаменте? Более того, глупо подозревать и обвинять в диверсии кого-нибудь из участников нападения на крепость. Здесь совершенно иные мотивы. Это самая нормальная жестокая месть.

Найденов переводил слово в слово, поэтому Рубцов аж расхохотался:

— Месть? Чья? Господа Бога? Или деревянных африканских божков?

— Нет, — с достоинством продолжал Вентура, — вам и вашим людям отомстили бушмены за убийство своего вождя.

— Я не убивал. Так получилось! — почему-то поспешил вставить Рубцов.

— А доказательства? — поинтересовался Санчес у профессора.

— Бушмены всегда оставляют знак, — ответил Вентура и направился к старинному флагштоку с каменным основанием. Все молча двинулись за ним. На щербатой гранитной плите лежал широкий длинный нож, которым недавно вождь бушменов приветствовал своих неожиданных гостей. Пока Санчес и Найденов рассматривали нож, Рубцов отвел Сантуша в сторону и спросил:

— Сколько людей мы потеряли?

Сантуш смотрел на подполковника печально-безнадежным взглядом и не решался произнести. Его вывернутые тугие влажные губы перестали слушаться. Он стал похож на рыбу из какого-то виденного подполковником мультфильма.

— Людей не осталось, — подобно чревовещателю пророкотал сержант. — Солдаты, в основном ангольцы, уже спали. Спаслись те, кто нес караул. И три моих друга. Мы играли в карты на трофеи.

— Понял, — мрачно проронил Рубцов. — Завтра достаточно одной пробной атаки, и нам пиздец.

— Что? — не понял Сантуш. Рубцов махнул рукой:

— А, это по-русски, тебе не понять.

Подошел Санчес. Спросил:

— Что будем делать?

— Вызывай вертолет. Сейчас, срочно. Будем эвакуировать раненых.

— А остальные?

— Остальные... — Рубцов задумался. — Остальные пусть решают сами.

Подкрепления ждать придется долго. Пока они там все согласуют...

— Надеешься удержать крепость? — спросил Санчес.

— Приказа никто не отменял, — без напряжения напомнил Рубцов.

— Ты же сам сказал «пиздец», — удивился Сантуш.

— Ну, это один из вариантов, — отмахнулся Рубцов.

Санчес сложил руки на груди и принялся изучать пожарище. Потом стал вслух объяснять происшедшее:

— В принципе, мы все должны были взлететь на воздух. Бушмены рассчитали правильно. Спасло чудо. Рядом с арсеналом находился большой артезианский колодец. Унитовцы расширили его, создав резервуар для отстоя воды.

Перегородку проломило взрывом. Вся масса воды обрушилась в арсенал. Это нас и спасло.

— Теперь понятно, откуда пар, — кивнул Сантуш и уважительно поинтересовался:

— Это профессор Вентура сообщил?

— А кто же еще? — искренне удивился Санчес. Рубцов никакие прокомментировал сообщение кубинца, лишь протянул ему руку:

— Коли вместе не взлетели, попробуем вместе повоевать.

Санчес ответил крепким рукопожатием и отправился с Сантушем к солдатам, завершавшим поиск раненых и убитых. К Рубцову подбежал Найденов и стал с жаром объяснять, что профессор первым бросился помогать раненым, но его необходимо срочно отправить отсюда. Он возмущен насилием и кровопролитием.

— Сейчас улетит, — бросил подполковники поспешил вслед за Санчесом.

ПЕРЕД БОЕМ

Раненых оказалось немного, гораздо меньше, чем убитых. Переломы и многочисленные ожоги затрудняли переноску людей. Женька носилась между ними как угорелая, в основном впрыскивая морфий. Остальные лекарства закончились быстро.

Солдаты мучились невыносимо. Вертолет прилетел, когда уже рассвело. Началась погрузка. Ею активно и расторопно руководил Вентура. Профессор оказался к тому же и неплохим терапевтом, знающим множество местных рецептов из трав. Рубцов нервно прохаживался по крепостной стене и всматривался в ту сторону шоссе, откуда должны были появиться бронемашины. Сейчас он жалел, что передал в Луанду рапорт о бескровном взятии крепости. Вертолет не смог забрать всех раненых, и профессор распорядился загружать только тяжелых. Остальные будут дожидаться второго рейса. С ним не спорили, наоборот, охотно подчинялись ему. Сам профессор лететь отказался и настаивал, чтобы раненых сопровождала медсестра.

Женька побежала к Рубцову доказывать, что должна оставаться в крепости.

Подполковник слушал молча ее аргументы и кивал головой в знак согласия, потом крепко прижал ее к себе, поцеловал в макушку и сказал:

— Профессор прав. Он справится здесь один. А ты полетишь. Это приказ.

— Но Рубцов! — воскликнула девушка. — Я хочу быть с тобой!

— И я хочу. Но на этом, а не на том свете.

Женька схватила его за рукава:

— Дурак! Отсюда нужно уходить всем. Глупо умирать в такой ситуации. Я останусь с тобой. Рубцов... если я тебя потеряю, я буду самой несчастной женщиной на свете...

— Это еще почему? — оторопел подполковник.

— Потому что ночью я была самой счастливой.

Они стояли, прижавшись друг к другу, и какая-то новая тайна рождалась в их сердцах, в соприкосновении их тел. Потом Рубцов мягко, но настойчиво отстранил от себя Женьку...

Еще не успел стихнуть шум двигателя удаляющегося вертолета, как на дальнем участке шоссе показался первый БТР. Вернее, он испуганно выглянул из-за поворота, боясь нарваться на открытый огонь противника. Но за поворотом вплоть до самых крепостных стен ничего подозрительного не обнаружил. БТР слегка клюнул носом и на малой скорости продолжил движение. За ним показалось еще несколько машин. Рубцов наблюдал их появление в бинокль. Рядом стоял Санчес.

— Как ты думаешь, — обратился к нему подполковник, — они уже знают о ночных взрывах?

— Знают, — уверенно ответил кубинец. — Пока мы тушили пожар, несколько человек из подразделения Сантуша, воспользовавшись суматохой, сбежали.

— В лес?

— Не думаю. Назад они вряд ли двинутся. Во-первых, далеко, а во-вторых, испугаются. Им намного выгоднее сдаться УНИТА.

Рубцов передал бинокль Санчесу и стал прохаживаться по узкой дорожке вдоль массивных бойниц.

— Значит, в курсе. Тогда им нас бояться не имеет смысла. Вот и решили ударить в лоб.

Санчес тоже перестал разглядывать неуверенно продвигающиеся бронемашины.

— Это просто игра на нервах, — ответил он, — атаковать вряд ли осмелятся. Они будут брать нас с воздуха.

— Поставим заградительный огонь. Быстро отобьем желание.

— У меня осталось шесть человек, трое у Сантуша... И мы с тобой.

Вот и все войска.

— Не густо... — Рубцов снова поднес бинокль к глазам. — А ты был прав. Остановились в радиусе видимости. Бздят.

Из-за леса со стороны шоссе послышался далекий металлический звук.

Рубцов и Санчес переглянулись. Говорить было не о чем. Противник отважился на вертолетную атаку, рассчитывая, что отвечать из крепости некому.

— Давай-ка, полковник, к орудиям. По звуку в воздухе пока одна машина. Решили взять на понт. Ничего, мы их тоже. Огонь не открывать. Только если начнут хамить.

— Брось. Они увидят пожарище и поймут, что у нас нет людей.

— Возможно. Но пусть при этом поймут и то, что у нас железные нервы.

Санчес еще раз прислушался к далекому гулу, кивнул головой. Должно быть, согласовал с собой важное решение. Похлопал Рубцова по плечу и быстро скрылся в проеме винтовой лестницы. Рубцов закурил. Он ощутил в груди давно забытое волнение. Оно подступало к легким, и приходилось делать вдох поглубже и посильнее затягиваться дымом. Внутри обретшего неизъяснимую легкость тела что-то волнующе покачивалось. Впереди замаячил тот самый час, миг, уже казавшийся навечно забытым, невозможным, оставшимся лишь в памяти, ан нет.

Судьба решила подарить подполковнику еще одно прекрасное мгновение. Пьянство, грубость, бытовая усталость разом слетели с него. Блаженный покой, легкость в теле, ясность в голове и ноющая сила в руках вернули Рубцову осязание жизни.

Еще немного, и начнется настоящее дело.

До чего же некстати появились перед ним Найденов и профессор.

Вентура заговорил быстро, глядя подполковнику прямо в глаза. Найденов не поспевал за ним с переводом. Энергичная речь профессора разбивалась о косноязычие переводчика. Но суть, которую поначалу не стремился уловить Рубцов, сводилась К тому, что нужно немедленно вступить в переговоры с унитовцами и попросить их согласия без взаимного истребления дать возможность покинуть крепость на вертолетах. Рубцов начал закипать. Но вдруг рассмеялся и подмигнул Найденову:

— Вот я сейчас все брошу и пойду чинить профессору велосипед!

Вентура пристал уже к Найденову:

— Что он ответил?

Майор замялся. Профессор цепко держал его взглядом:

— Переведи дословно, что он мне ответил?

— Он не ответил, а рассказал анекдот.

— Анекдот? — недоверчиво спросил профессор. — Повтори.

Найденов посмотрел на Рубцова, ища поддержки, но подполковник уставился в бинокль. Делать было нечего. Пришлось рассказывать. "Это такой русский анекдот... национальный. Сидит отец за столом и пьет водку. Подбегает к нему маленький сынишка и просит починить велосипед. Отец отвечает, что занят, но мальчишка снова прибегает с этой же просьбой. Тогда разгневанный отец ставит полный стакан на стол и говорит сыну: «Сейчас все брошу и пойду чинить тебе велосипед».

Профессор долго молчал. Потом быстро повернулся и энергично затопал по железной лестнице. Рубцов, не отрываясь от бинокля, поинтересовался:

— Послал куда надо?

— Профессор сам догадался, — мрачно ответил Найденов.

Он полностью был согласен с мнением Вентуры. Перспектива отражения штурма устраивала его менее всего. Он в Анголу приехал не воевать, а преподавать в училище.

Вертолет из еле заметной точки быстро принимал очертания боевой машины. «Американский...» — заметил Рубцов. И, читая мысли Найденова, успокоил:

«Поздно, майор, пить „Боржом“, когда почки отвалились».

ПРОФЕССОР

Вертолет заходил со стороны шоссе. Летчики знали, что зенитные установки находятся на тыльной стороне крепости. Судя по командам Санчеса, звучно раздававшимся в глухих закоулках крепости, не долго кружить над головами этому «вентилятору». Прижавшись к стене, Рубцов и Найденов следили за вертолетом, осторожно, но нагло облетавшим крепость. Потом сверху раздалась пулеметная очередь. С земли ответа не последовало. Из открытого люка постреливали из автомата. Санчес не спешил. В вертолете, очевидно, прикидывали — приступать к уничтожению установок ПВО или сохранить, взяв крепость назад малой кровью.

Пока они там наверху соображали, на брусчатом плацу появился человек, размахивающий белой простыней. Найденов в ужасе узнал профессора. К нему с другой стороны плаца на виду у всех бросился Сантуш. Все происходило будто на стадионе во время спортивного праздника. Сантуш подбежал к профессору, схватил его за руку и потащил к ближайшему укрытию. Профессор упирался, не отпуская простыни и продолжая ею размахивать над головой. Из вертолета раздалась короткая очередь. Сантуш и профессор упали. Ветер, раздутый вертолетом, хлопнул простыней и накрыл ею обоих.

В ответ прогремел залп. Вертолет подкинуло, занесло вправо. Он перевернулся, винт теперь работал снизу. Некоторое время машина двигалась по наклонной, потом замерла и камнем рухнула неподалеку от крепости в лес.

Все бросились вниз, к месту, где белела простыня. Из-под нее уже вылез Сантуш. Он был весь в крови. Большое кровавое пятно расползалось и по простыне. Столпившиеся вокруг люди боялись поверить своим глазам. Никто не делал движения, чтобы отбросить простыню. Это сделал Сантуш. Профессор лежал на боку. Половина черепа была снесена, между острыми углами виднелась кроваво-сизая масса мозга. Вторая пуля разворотила бок, и оттуда, булькая, хлестала кровь.

Возникшая мысль поразила Найденова своей несуразностью: «Откуда в организме так много крови?» Сантуш снова прикрыл простыней тело профессора.

Солдаты положили труп на носилки и зачем-то понесли в здание санчасти. Там никого не было. Медсестра Женька уже сгружала раненых в Менонге.

— Ох, эти штатские... — вздохнул Рубцов и приказал вернуться на закрепленные позиции.

Найденов не двинулся с места. Он продолжал смотреть на лужу крови и никак не мог сообразить, что это все, что осталось от профессора Вентуры...

Отца Аны. Рубцов обнял его за голову. У Найденова текли слезы. Он уткнулся в пахнущее гарью плечо подполковника.

— Ничего, — сказал тот, — следующим рейсом отправишься с ним в Менонгу. Я убеждал Панова никаких профессоров не брать. В нашем деле нельзя людьми рисковать...

Сантуш крикнул с наблюдательного пункта, что БТРы двинулись к крепости. Рубцов бросился наверх. Найденов поплелся за ним. Он не думал о происходящем. Смерть профессора затмила все, даже собственный страх. Через глубокие бойницы хорошо были видны приближавшиеся бронемашины. Впереди шел советского производства БТР, за ним самоходное орудие. По нему-то и приказал открыть орудийный огонь Рубцов. Солдаты Сантуша оказались плохо обученными стрельбе. Снаряды умудрялись вспарывать землю намного правее колонны. Тем не менее унитовцы остановились. Из БТРа выскочили солдаты и бросились врассыпную.

С крепостной стены ударил пулемет. Один человек в пятнистой форме не успел далеко отбежать от БТРа. Он как бежал, пригнувшись к земле, так и ткнулся в нее головой. Рубцов зло рассмеялся:

— Пусть сунутся. Перестреляем, как в тире.

— А ночью? — насторожился Найденов.

— К ночи придет подкрепление... А не придет, на ужин так ударим, что мигом сдует с шоссе.

Оптимизм подполковника был продиктован только жаждой боя. Не прошло и двадцати минут, как противник предпринял первую атаку. На самоходке открыли стрельбу по огневым гнездам крепости. Короткими перебежками пришли в движение бойцы УНИТА. Рубцов сам устроился у пулемета и, весело матерясь, заставил их прижаться к земле... Хотя его несколько озадачила поспешная активность противника. Объяснение появилось довольно быстро.

Как только смолкли выстрелы, стал слышен устойчивый рокот шести или семи вертолетов сразу. Они летели со стороны шоссе. И в то же время из-за лесного горизонта вынырнул вертолет, возвращавшийся из Менонге. Ситуация усложнилась. Нужно было бросить все силы для отражения атаки с воздуха. И прежде всего спасти свой вертолет. Внимание унитовских летчиков следовало сконцентрировать на шоссе перед крепостью. Для этого из всех видов орудий, развернутых в сторону шоссе, по приказу Рубцова был открыт огонь. Задымился и эффектно взорвался головной БТР. Самоходка, несколько раз огрызнувшись прицельным огнем, тяжело сползла задом в кювет.

Такое развитие событий не могло не привлечь внимания летчиков.

Заходя по двое, они обрушили на крепость лавину ракетного огня. Но и Санчес не подкачал. Две машины рухнули, так и не успев произвести залп. В результате удалось отогнать унитовские вертолеты от крепости. Этим воспользовались наши летчики и на низкой высоте буквально перевалились через тыльную сторону крепости.

Рубцов носился от орудия к орудию, стрелял, командовал, выправлял прицел и остановился только тогда, когда к нему подбежал сержант Сантуш.

Выяснилось, что серьезно ранен Санчес. Ему осколками раздробило плечо и задело шейные позвонки. Рубцов понял, что остался один. Второе известие способно было подкосить любого — летчики передали приказ из советской миссии: дополнительные силы в операции задействованы не будут. Генерал Панов приказал действовать, исходя из оперативной обстановки.

— Ах, ты, сволочь... — процедил Рубцов и обратился к Найденову, приноравливавшемуся стрелять из миномета:

— Брось ломать полезную вещь. Живо к вертолету. Мы с Сантушем прикроем вас. Грузите раненых и побыстрее взлетайте.

— Все? — недоуменно спросил Найденов. — А вы?

— Мы еще немного повоюем. Назначаю тебя старшим группы. Отвечаешь за эвакуацию. Выполняй, майор, приказ...

Рубцов на несколько секунд задумался, подошел вплотную к Найденову и медленно, подбирая слова, сказал:

— Доложи в Луанде генералу Двинскому, что он был прав. Не хрена нам тут делать. Иди, — и оттолкнул майора.

Найденов побежал к вертолету. Погрузка раненых шла полным ходом.

Среди носилок он заметил одни, покрытые белой простыней с кровяным пятном.

Что-либо обдумывать, а тем более прощаться, было некогда. С минуты на минуту могла возобновиться атака с воздуха. Пока командиры противника обдумывали, чем вызвано появление вертолета, нужно было взлетать. От повторного лобового штурма уиитовцы решили воздержаться, и на горизонте вновь появились вертолеты. За ними Найденов наблюдал уже из иллюминатора. Несколько раз их машину подбросило. Это Рубцов, переместившись к зениткам, открыл заградительный огонь, не давая унитовским вертолетам отправиться в погоню.

САБЛИН

В отличие от большинства советских пассажиров, разбежавшихся по Римскому аэропорту в поисках дешевой торговли и банковских представительств, генерал Саблин уселся в первое попавшееся кресло и с удовольствием закурил.

Всего несколько сот километров отделяло его от триумфа. Воспользовавшись своим положением, генерал из кабины пилотов связался по рации с военной миссией в Луанде и узнал, что ночью успешно завершился штурм крепости. Быстро и без потерь. Эффективность операции, разработанной им, превзошла все ожидания.

Значит, Старая крепость — основной стратегический объект на направлении Лонга — Джамба — отныне не будет контролироваться войсками ФАПЛА. Интересно, как теперь УНИТА будет доставлять своим головорезам в глубь страны оружие и провиант? Без преувеличения можно сказать, что в затяжной войне сделан крутой поворот. И не кем-нибудь, а советской военной миссией. Пусть старперы из генштаба почешут затылки и подумают, на кого они решились поднять руку. На героя Анголы? Еще немного, и Саблин докажет штабным горе-теоретикам, что он лично не допустит превращения Анголы во второй Афганистан. Там бесславный конец, здесь безоговорочная победа МПЛА. А тогда можно и в Союз возвращаться.

Из головы Саблина никак не шла мысль, умело вогнанная туда стараниями Комиссарова и Геннадия Михайловича."Стране нужен генерал-победитель. Ему поверит народ, за ним пойдут войска". Страшная, занозливая мысль. Она ни на секунду не давала покоя. Пугала своим величием и несбыточностью. Глупо в преклонных годах уподобляться румяному лейтенанту, размышляющему на белой скамейке парка о стремительном продвижении в генералы.

Но Саблин не мог не думать о судьбах Отечества.

Если бы сейчас подошли к генералу и спросили, в каком городе, в какой стране он находится, Саблин долго не смог бы сообразить и, скорее всего, прогнал нахала.

Конечно, можно было бы еще раз связаться с миссией. Но как не хотелось Саблину постоянно находиться в курсе событий, нельзя было сеять в подчиненных подозрения. Перепроверяют выполнение приказа только неуверенные в себе командиры. Уж коль Рубцов взял Старую крепость, пусть попробуют у него ее отобрать. Из своего богатого военного опыта Саблин знал, что подобные операции надолго деморализуют противника. Вынуждают его затягивать с ответными действиями. Ведь план защиты крепости наверняка разработан унитовцами досконально, а план штурма не предусмотрен.

Саблин поднимался по трапу самолета с горделиво-надменным выражением лица.

ПАНОВ

Генерал Саблин продлил свое радужное состояние еще на несколько часов. Этого, к сожалению, уже не мог себе позволить генерал Панов. Его разбудили и сразу ошарашили сообщениями из Менонге. Панов помрачнел и полез в ванну с прохладной водой. Вяло открыл банку пива. В ожидании Емельянова погрузился в тяжелую полудрему. Перед закрытыми глазами возникала медсестра Женька — «киргизский мальчик». То он представлял ее окровавленной, то пытаемой огромными неграми, то в объятиях со своей женой — Светланой Романовной. В общем — чушь. Женьку было жалко. Но себя еще более. Скоро прилетит Саблин. Вот уж порадуется...

После условного стука дверь открылась, и в ванную комнату заглянул Емельянов. «Со мной Григорий Никитич», — не здороваясь, сообщил он. Панов приподнял тяжелые веки и невразумительно кивнул. Емельянов не понял, впустить Проценко или оставить за дверью. Но решил, что вдвоем легче отгавкиваться.

Полковник Проценко редко приглашался в святая святых генерала Панова — сияющую пятнистым мрамором и лимонным кафелем ванную комнату с большим овальным зеркалом, в котором отражался всякий, кто вступал в этот уголок сибаритства.

Не разлепляя век, генерал пробормотал: «Докладывайте».

Емельянов покосился на Проценко, тот отреагировал мгновенно и затараторил:

— Полковник Стреляный разместил всех раненых в госпитале. Жизнь большинства вне опасности. Пулевых ранений почти нет. Тяжело ранен полковник Санчес, задеты шейные позвонки. Его уже доставили в кубинский госпиталь. Мы в ближайшее время навестим товарища. Подполковник Рубцов и сержант Сантуш остались в крепости прикрывать вылет нашего вертолета. Есть основания считать их пропавшими без вести.

— Что?! — взревел Панов и с силой хлопнул ладонью по воде. Брызги веером обдали Проценко. — Вы мне о чем докладываете? О происшествии на офицерском пикнике? Вы хоть в общих чертах представляете размер международного скандала? — генерал высунул из воды руку с толстыми растопыренными пальцами и принялся их загибать, иллюстрируя свои подсчеты:

— Использование национального парка в военных целях — раз, гибель португальского профессора — два, участие в боевых действиях советского офицера — три, проведение операции без утверждения Москвой и приказа местного министерства — четыре... Что остается? А вот что, — генерал сложил при помощи оставшегося большого пальца фигу и принялся трясти ее над головой. — Вот что остается! Одна на всех!

Проценко понуро нахохлился. Его душа, открытая женскому хору, болезненно переносила грубость старших командиров. Емельянов, наоборот, внутренне собрался, понимая, что генерала охватила паника и здраво мыслить он не в состоянии. А значит, снова Емельянову спасать ситуацию. Самым приятным для референта явилось известие о невозвращении подполковника Рубцова. Ему очень хотелось считать его убитым. Но об этом станет известно только из сводок УНИТА.

Санчес тяжело ранен, значит, афера с вертолетами благополучно похоронена.

Генерал затаился и ждал от своих подчиненных хоть каких-нибудь идей. Емельянов не спешил их вываливать. Демонстративно разглядывал флаконы с одеколонами, бальзамы, баночки с кремами, веселящие глаз шампуни. Проценко боялся смотреть на генерала и на его отражение в зеркале.

Выдержав должную паузу, Емельянов изрек:

— Теперь все зависит от того, кто первым доложит в Москву. И, разумеется, как доложит. Григорий Никитич прав, когда не придает инциденту глобального характера. Да, была организована научная экспедиция с привлечением университетской профессуры. Да, случайно наткнулись на эту чертову крепость и случайно подорвались на старинном португальском арсенале. Кто ж виноват, что колонизаторы оставили в Анголе такое наследство? А профессора вообще убили бандиты, когда он размахивал белым флагом. Пусть их за это и осуждает международная общественность. Главное, нам не оправдываться, а начать первыми кампанию осуждения. А что без вести пропал подполковник, то придется признаться — недоработка с личным составом. Что делать — дебошир и пьяница. Кандидатура Саблина. Конечно, и Владимиру Никитичу перепадет...

Проценко грустно вздохнул. Генерал разлепил глаза и испытывающе смотрел на Емельянова. Референт нес чушь, но тональность найдена правильная.

— Значит, говоришь, прав тот, кто первым доложит? Пожалуй...

Инцидент, говоришь? Что ж, действительно — инцидент. И произошел по глупости Саблина и при попустительстве Двинского...

— Так точно! — разом подтвердили Емельянов и Проценко.

— Ну-ка, свяжи меня с Москвой. Доложусь Советову. Сколько там в Москве?

— Раннее утро.

— Буду первым. Звони на дачу. Пусть разбудят.

Емельянов взял радиотелефон и связался с коммутатором миссии. А генерал взбил в ванной пену, нырнул с головой под воду, несколько раз перевернулся, показав необъятную, розовую, с мелкими красными прыщиками задницу. Проценко не обратил на нее внимания, потому что думал о себе: его непосредственный начальник — генерал Двинский — был противником подобных авантюр. Следовательно, вся ответственность ляжет на зама... И Проценко совсем скис.

Но Панов вынырнул и поддержал полковника: «Ты, Гриша, сопли не распускай. Генерал Двинский самоустранился от принятия решений. А ты — младший по званию, обязан подчиняться Саблину. С тебя взятки гладки. Если, конечно, будешь держать язык за зубами И слушаться меня».

Проценко готов был броситься в ванну целовать мокрого генерала, крича: «Что вы, товарищ генерал. Я ради вас...»

— Прекрати. Думаешь, я не в курсе, на кого работаешь? У меня ведь там тоже свои люди имеются. Но учти, контора провалов не прощает.

Емельянов неожиданно быстро протянул трубку Панову. В ней послышался заспанный голос Советова:

«Вы что? На солнце перегрелись?» Услышав эти слова, генерал с легкостью подскочил и встал в ванной во весь рост. Вода и пена стекали по его широким грудям, мягко лежащим на животе. Книзу жировые складки и забившаяся в них пена прикрывали его мужскую честь, и с первого взгляда генерала можно было перепутать с крупной, потерявшей форму женщиной.

Панов повторил почти дословно то, что ему наговорил Емельянов. От себя же обвинил Двинского в гибели профессора Вентуры, прочувствованно отозвался о мужестве, проявленном майором Найденовым, и благодарил товарища Советова за такого зятя. Особо остановился на том, что Двинский тяжело болен, находится в беспамятстве и не может нести ответственность за свои поступки. Из гуманных соображений содержится под домашним арестом. До полного выздоровления организма.

Потом заговорил Советов, и генерал инстинктивно выпрямил спину, отчего живот повис над головами присутствующих офицеров. Говорил Советов долго.

Когда наступило молчание, Панов зажал микрофон трубки, прошептал. «Ну, мужики, держитесь... Звонит по вертушке...» — и трубка снова взлетела к уху. Офицеры замерли, уставясь в генеральский живот. От живота веяло стабильностью и покоем.

Он внушал уважение и заставлял верить в себя. Генеральский пузырь был непотопляем. Речь генерала ограничивалась односложными фразами; «Так точно», «Понял», «Будет сделано», «Учту», «Непременно». Потом он рассыпался в благодарностях, в пожеланиях здоровья и заверениях в преданности. Если бы не пузо, можно было бы подумать, что перед ними жалкий прапорщик, пойманный на разбазаривании солдатского довольствия. Но пузо не допускало непочтительного отношения к себе.

Панов передал трубку Емельянову и плюхнулся в воду всем телом, обдав мыльными брызгами офицеров, стены, зеркало.

— Полковник Проценко, приказываю вам отправиться в аэропорт и арестовать генерала Саблина, — фыркая, сообщил Панов.

Ни Емельянов, ни сам Проценко не поняли смысл приказа. Тогда Панов повторил:

— Полковнике Проценко, как вы дирижируете хором, если не слышите даже командирского голоса.

— Я не оглох, — промямлил Проценко, — но как я могу, по уставу не полагается.

— Положим, устав я знаю лучше вас. А арестовывать будете генерала, удравшего из Москвы в самоволку.

— А чей приказ? — вмешался Емельянов.

— Ох, и дурак у меня референт. Приказ издам я. Потому что с этой минуты я здесь главный... Пока временно.

Оба офицера, не сговариваясь, встали по стойке «смирно». Панов позволил Им расслабиться:

— Не спешите, ребята. Получим шифровку с приказом, тогда и поздравите. Думаю, к вечеру придет. Советов знает, что такие дела нужно решать быстро.

— Какая удача! — не сдержал эмоций Проценко.

— Да уж, — гордо согласился генерал, — иной раз одно поражение десяти побед стоит. Ладно. Обеспечьте достойную встречу в аэропорту. Только без насилия. Генерал все-таки. Хотя, уверен, даже в райскую группу ему путь уже закрыт. И еще... Емельянов, пришли-ка ко мне майора Найденова. Пора зятька пригреть по-хозяйски. А то ведь в Уамбо совсем закиснет. Настоящий оказался парень. Проценко, — Панов погрозил пальцем, — чтобы никакого компромата на него не осталось. Смотри у меня.

— Я и не заводил, — успокоил Григорий Никитич.

— Вот, вот... — одобрил генерал и исчез в клубах белой пены.

НАЙДЕНОВ

Полковник Стреляный, трезвый и суетящийся, постарался побыстрее избавиться от остатков отряда, доставленного в Менонгу. Весь перелет до Луанды Женька проплакала на плече Найденова. Она ничего не говорила, не укоряла, но майор только в самолете, в момент ее истерики понял, что должен был остаться с Рубцовым. Судьба давала ему такую возможность. Давала шанс исправить свою ошибку. А он малодушно уклонился. Останься он в крепости с Рубцовым — и все стало бы на свои места. И смерть профессора не лежала бы грузом на душе, и в глазах Аны он остался бы мужчиной. И как бы она жалела, что не переступила грань. И Женька плакала бы вместе с ней. Но майор выбрал жизнь. Выбрал подсознательно. Просто выполнил приказ. Собственноручно подвел черту. Его жизнь должна была оборваться там, в Старой крепости, рядом с Рубцовым. Тогда она имела бы логическое завершение. А что теперь? Жизнь после жизни? Из двух вариантов он выбрал жизнь. Почему? Потому что все неприятности, сложности, трагедии не соизмеримы с самой жизнью. Профессор, Ана, Панов, Советов, Тамара — останься майор в крепости, перестали бы для него существовать. Наверное, он недолго бы пожил в ожидании своей пули, но пожил бы свободным, ни перед кем не унизившимся. Он сделал свой выбор. Но выбрал проблемы, а с ними и жизнь. Чем теперь его можно испугать? Презрением? Отправкой в Москву? Изгнанием в Сибирь?

Смешно... В Луанду летит другой человек, которому уже все равно, что с ним будет.

Женька тоже хотела остаться с Рубцовым. Поэтому и плакала. Всего одну ночь она держала счастье в своих руках. Вернее, счастье держало ее в своих объятиях. И оба они — Найденов и Женька — наталкивались в своих мыслях на безумие происшедшего. Ведь всего этого могло и не быть. И ничего в мире не изменилось бы, не говоря уж об Анголе. Кому нужен был этот отчаянный рывок вопреки здравому смыслу? И если бы не труп профессора, не одинокая фигура Рубцова у зенитки, можно было бы отмахнуться, забыть все, как кошмарный сон...

Луанда встретила крупными каплями дождя. Майор Найденов был удивлен, обнаружив, что его встречают полковник Проценко и референт Емельянов.

Полковник сладко улыбался и постоянно взмахивал руками по своей дирижерской привычке. Емельянов был сух, но корректен. Они поздравили майора с благополучным возвращением, по-мужски оценили его участие в операции и совершенно не поинтересовались, что же произошло в Старой крепости. Вместо этого буквально под руки усадили Найденова в «газик» и многозначительно вполголоса сообщили, что его с нетерпением ждет генерал Панов. Водитель, исполненный старания, рванул с места, обдав грязью и газом угодливо улыбающихся генеральских посланников. Найденов озабоченно вертел головой по сторонам.

Встреча с Пановым его больше не пугала, но из генеральского кабинета он может одним махом оказаться в Москве или в лучшем случае в Уамбо. А как же просьба Рубцова? А Ана? Нет... Подождет генерал.

— Сверни к генеральским коттеджам, — приказал он водителю.

— Зачем? Панов в миссии...

— Выполняй, что приказывают.

— Есть! — ответил водитель и доехал по новому маршруту.

Генерал Двинский, в отличие от Саблина, Панова и других генералов, жил не на роскошной вилле, а в четырехэтажном доме, расположенном в том же районе. На скамейке, возле опрятного, увитого зеленью подъезда, сидел человек в штатском. Найденов удивился, узнав в нем младшего офицера из миссии. Но вокруг генералитета всегда полно бездельников. Однако офицер стремительно встал и вежливо поинтересовался:

— Товарищ майор, вы к кому направляетесь?

— А в чем дело? — не понял Найденов.

— Вход в этот блок разрешен только по приказу генерала Панова.

— Как раз он меня и послал к генералу Двинскому сообщить результаты операции.

— Вы были там? — удивился офицер.

— Только что прилетел из Менонге.

— А где Рубцов?

— Рубцов?.. — майор замялся, — Задержался.

Найденов хотел закончить разговор, но офицер преградил ему дорогу:

— К генералу Двинскому нужно письменное разрешение.

— Я же русским языком говорю. Прямо в аэропорту Емельянов мне передал приказ Панова. Посмотри на машину, узнаешь чья?

Офицер несколько растерялся. «Газик» действительно принадлежал Емельянову. Но приказ есть приказ. «Хорошо, побудьте здесь. Позвоню дежурному в миссию». Офицер скрылся в подъезде. Найденов немного подождал и пошел вслед за ним. На лестничной клетке располагалось всего две квартиры. Дверь в одну была приоткрыта. Оттуда слышался резкий голос офицера, докладывавшего о появлении майора. Найденов крадучись прошел мимо и поднялся на третий этаж. У генеральских дверей охраны не было. По ангольской привычке Найденов постучал в дверь и, испугавшись шума, вспомнил, что в этих домах электричество не выключают, поэтому можно пользоваться звонком. Дверь открыл Двинский. Он был в легком спортивном костюме. Не представившись, майор ввалился в прихожую и захлопнул за собой дверь. Двинский никак не отреагировал. Он несколько наклонил голову и вопросительно разглядывал Найденова.

— Извините, товарищ генерал, но к вам не пускают.

— Да, я болею под домашним арестом, — подтвердил Двинский.

В коридоре за дверью послышались шаги. Зазвенел звонок. Двинский громко спросил:

— Что вам угодно?

В ответ запыхавшимся голосом:

— Товарищ генерал, вам запрещены контакты. Товарищ майор должен немедленно покинуть квартиру.

Двинский вопросительно взглянул на Найденова.

Тот отрицательно помотал головой.

— Кто вы по званию, товарищ офицер? — спросил Двинский.

— Капитан Рюмин, товарищ генерал.

— Ну вот что, Рюмин, идите-ка вы отсюда, — генерал запнулся и произнес:

— ... к черту. И больше не беспокойте меня.

— Но товарищ генерал... — взмолился офицер.

— Вы приказ расслышали?

— Так точно!

— Выполняйте.

За дверью в полной тишине послышались удаляющиеся шаги. Двинский жестом пригласил Найденова в комнату. Книжные стеллажи составляли все ее убранство. На них до потолка стояло много книг, фотографий генерала и его боевых товарищей, искусственные цветы. Опять же жестом генерал предложил располагаться в креслах. Не спеша раскурил сигарету, спросил:

— Чем обязан?

— Майор Найденов, старший преподаватель военного училища в Уамбо.

Час назад вернулся из Менонге, где принимал участие в захвате Старой крепости.

— Захватили? — строго спросил генерал.

— Уже сдали. Неожиданные людские потери...

Генерал хищной жилистой птицей навис над журнальным столиком, приблизившись к Найденову.

— В таком случае рассказывайте со всеми подробностями. Медленно и точно.

Майор начал рассказ. Двинский не перебивал. Он взял блокнот и периодически делал в нем какие-то заметки. Когда майор закончил, спросил:

— Почему пришли ко мне?

— Прощаясь со мной, Рубцов приказал: «Передай генералу Двинскому, что он прав. Не хрена нам тут делать».

Двинский помолчал, сцепил пальцы рук и уткнулся в них носом.

— Жаль. Я Рубцова по Афганистану помню. Боевой офицер. Этот не привык сдаваться... Как можно такие кадры гробить. Идиоты.

Найденов снова почувствовал себя паршиво, как в самолете, когда на его плече рыдала Женька.

— Что намерены делать далее?

— Это зависит не от меня. Внизу стоит «газик», который должен доставить меня к Панову. Думаю, после визита к вам мне прямая дорога в Москву.

— А там? — поинтересовался генерал.

— Там всю правду доложу товарищу Советову.

— Ах, вы же его зять, — нахмурился и не слишком искренне вспомнил генерал. И снова надолго замолчал, что-то решая для себя. Потом продолжил:

— Ладно, майор, поговорим как мужчины. Из твоего рассказа я понял — ты прозрел.

Правильно, что не боишься говорить правду. Но Советову эта правда не нужна.

Поверь, они с Пановым придумают и доложат другую. У меня есть факты их давней совместной деятельности. Они не для твоих ушей. Прослеживаются очень запутанные связи. Советов не тот человек. Он постарается заткнуть тебе рот или избавиться от тебя. Если, конечно, сам не , скурвишься.

— Уже не скурвлюсь, — спокойно ответил, майор Генерал просматривал свои заметки.

— Да... нечего тебе здесь больше делать... Бог даст, в Москве свидимся. Я дам несколько телефонов, позвонишь по ним. Представишься от меня.

Пригласят и выслушают. Расскажешь, как мне, все. Учти, майор, это задание обязан выполнить.

— Не сомневайтесь, товарищ генерал. Я готов.

— Панову и Советову ни гуту.

— За кого вы меня принимаете?

— За офицера, испытанного боем. Такой офицер дорого стоит. У него в голове многое меняется.

Генерал вырвал листок из блокнота, где делал заметки, и протянул его майору:

— Надеюсь, обыскивать тебя не будут. Но лучше выучи наизусть. Иди, майор, и выполни свой долг.

Найденов взял листок, встал, пробежал глазами мелкие цифры и напоследок спросил:

— А как ваше самочувствие, товарищ генерал?

— Практически здоров... И это им еще докажу. Иди...

РУБЦОВ

Сумерки затаились где-то рядом, у стен Старой крепости. Рубцов сидел, привалившись спиной к нагретой солнцем стене. Его пятнистые грубые штаны лопнули на коленях. В дырке левой штанины виднелась запекшаяся кровью большая ссадина. Рубцов курил и щурился на покидающего крепость союзника — солнце. Весь день Рубцов и Сантуш не прекращали вести стрельбу. Вертолетные атаки прекратились, и можно было сосредоточиться на отражении действий противника со стороны шоссе. Сантуш большую часть времени проводил возле орудий. Стрелял без должной точности, но зато перезаряжал быстро. Рубцов, бегая от бойницы к бойнице, пулеметными очередями хирургически отрезал любые возникавшие отростки атаки.

Оба не только не ели, но даже не сделали ни глотка воды. Время для них не существовало. Оно разбилось, рассыпалось на мгновения, которые прихотливо складывались в бесконечно менявшуюся мозаику боя. Иногда Рубцов сам забывал, что они воюют вдвоем. Он громко отдавал команды и тут же бежал их исполнять. Бросал через плечо: «Ударь-ка слева», и через минуту слева начинал работать миномет. Подразделения УНИТА были ошарашены мощью и интенсивностью огня. Даже кубинцы никогда не воевали с такой яростью. Между солдатами пошел гулять слух, что крепость обороняет русский отряд спецназа, переброшенный туда на вертолете. Одного русского уже несколько человек видели в бинокли. Никто из солдат и офицеров с русскими раньше не сталкивался, но были наслышаны об их неутомимой жестокости, злобности и звериной хитрости. Поэтому становились все более осторожными. Никакие грубые окрики командиров не могли оторвать солдат от земли.

Рубцов прикурил сигарету от сигареты. Блаженные минуты расслабления. Может быть, последние. Даже наверное. Ночную атаку вряд ли удастся сдержать. Рубцов всем телом впитывал в себя лучи прощавшегося с ним красноватого диска вечного светила. Незаметно Для себя Рубцов полушептал-полухрипел по своему обыкновению Высоцкого: «Еще несмышленый, зеленый, но чуткий подсолнух уже повернулся верхушкой своей на восток». Вдруг замолчал, вслушиваясь в себя, и закончил: «Восхода не видел, но понял: вот-вот, и взойдет».

И снова в памяти возник двор. Мужики. Портвейн. Как же давно он не пил портвейна. Сладкого. Узбекского. Трехрублевого. Рубцову хотелось о чем-то подумать, но не думалось. Странно. Тем более о чем-то конкретном. Когда теряешь все, нелепо думать о каждой отдельной потере. Рубцов провел языком по сухим губам и вспомнил о пиве, оставшемся в спальне. Сил идти туда не было. Хорошо, что он помирился с Нинкой. Рубцов улыбнулся своему недавнему желанию ее убить.

Пусть теперь дает кому ни попадя. Он свое дело сделал.

Последние лучи солнца котятами ласкались на его груди. Рубцов любил кошек. Совершенно бессмысленное животное. Зачем живут? Неизвестно. Но успокаивает. Ты мордуешься, мордуешься, а они живут.

Рубцов был доволен. Как бы там дальше ни пошло, но удерживать вдвоем целый день крепость — это серьезно. О таком бое он мечтал всю жизнь. В Афгане было не так. Там была война. Политика. А здесь простой бой — ни за кого, ни против кого. Чистое искусство. Победа уже никакой ценности не имела. Но хрен он сдаст им крепость. Или оставит ее... Все равно что подставить морду под чужие кулаки.

Послышалась единичная стрельба. «Надо бы ответить», — вяло подумал подполковник. К нему подбежал взволнованный Сантуш, с ног до головы усыпанный пылью от крепостной стены.

— Иван! — закричал слишком громко оглохший у орудий сержант. — Они подвезли пушки! Готовятся к штурму. Сумерки самое опасное время. Глаз становится неверным.

— Не кричи, Пико, — успокоил его Рубцов.

— Я не кричу. Уходить нужно.

— Куда?

— В лес.

— Зачем?

— Затем, что вечером они туда побоятся сунуться и преследовать не будут.

Рубцов задумался.

— Послушай, Пико, сил у меня нет в такую даль пехом переть. Давай еще немного повоюем. Начинай прямой наводкой по их пушкам.

— Эх, Иван... — обиделся Сантуш и пошел к орудию.

«Какой хороший парень», — отметил про себя Рубцов.

Первый ангольский воин, с которым подполковник обращался запросто, как с русским. И дело не в языке. Просто — свой парень. Значит, такие есть везде. Может, поэтому человечество воюет, воюет, а уничтожить себя не может...

Ухнуло тяжелое орудие. Рубцов усмехнулся, уверенный, что Сантуш опять промахнулся. Надо идти к миномету. Но со стороны шоссе раздался мощный залп. Один из снарядов попал в бойницу, под которой отдыхал подполковник. Груда камней и перекрытий свалилась на голову Рубцову, полностью завалив все тело.

Сантуш ответил еще одним выстрелом и, встревоженный молчанием миномета, побежал узнать, в чем дело. Он метался по крепостной стене в поисках подполковника. Но тот словно испарился. «Неужели струсил?» Сантушу сразу стало стыдно за это подозрение. Его взгляд задержался на груде камней и выхватил блеснувший кусок кованого каблука рубцовского ботинка. Не обращая внимания на канонаду и свист пуль, Сантуш расшвырял камни. Подполковник сидел, уткнувшись в собственные колени. Голова была в крови. Тело неестественно приплюснуто к ногам. «Неужели не разогну?» — испугался Сантуш и осторожно принялся выпрямлять тело. Признаков жизни Рубцов не подавал. "Нельзя тебе, Иван, здесь оставаться.

Международный скандал получится", — как бы извиняясь, объяснил бесчувственному Рубцову сержант. Он еще раз безуспешно попытался определить у подполковника хоть какие-то проблески жизни. Далее мешкать было невозможно. Взвалив изуродованное тело Рубцова на плечи, Сантуш направился из крепости в сторону леса.

AHA

У подъезда два офицера поджидали Найденова. Майор увидел их из больших окон лестничной клетки. "Значит, свидание с Аной отменяется?

Мучительный вопрос о встрече отпадает сам собой. Сейчас майора отвезут к генералу Панову, а оттуда скорее всего к транспортному самолету, улетающему в Москву. Повезут с охраной, чтобы не сбежал по дороге. Судьба распорядилась сама, придумав собственный финал их отношений. Сколько бы майор ни думал о встрече с Аной, какие бы слова ни проговаривал, как бы ни боялся взглянуть в ее глаза, но не мог представить, что проще всего вообще не встречаться. Новый поворот в жизни и новое испытание. Недавно он мог остаться с Рубцовым и не остался. Мучил себя, уверенный, что упустил единственный шанс. Оказалось, есть еще один. И дал его не оставшийся погибать подполковник, а генерал Панов.

Найденов вздрогнул: «Неужели конец? Сейчас его посадят в „газик“, и его любимая Ана, так же, как профессор Вентура и Рубцов, останется в другой, уже прошлой жизни...»

Он остановился. Почему-то ясно представил себе поведение Рубцова в этой ситуации — несколько прыжков, ударов ногами, и подполковник спокойно уехал бы за рулем емельяновского «газика». Найденову захотелось хоть однажды поступить по-рубцовски. И увидеть глаза Аны. Иначе они будут преследовать его всю жизнь. С каким облегчением можно отдаться сейчас в руки поджидающих его офицеров. Но завтра облегчение сменится ничем не заглушимой мукой.

Хорошо, что не успел миновать второй этаж. Майор позвонил в чужую квартиру. Дверь открыла грузная дама в халате из ивановского ситца. Посмотрела на него удивленно и подозрительно. «Жена внешторговского сотрудника», — решил майор и жестом приказал ей молчать. Еле протиснувшись мимо нее в квартиру, Найденов устремился через комнату, где на ковре играли в кубики два толстых карапуза, к балконной двери.

Балкон находился на другой стороне дома, окруженной небольшим ухоженным палисадником. Прямо перед балконом мягко и пушисто пестрела желтыми цветами клумба. Майор перелез через железные перила, стремясь сократить расстояние до земли, повис на руках, держась за основание балкона. Немного раскачался и по касательной упал на клумбу. Приземлился удачно — на задницу.

Копчик от удара свело болью, отозвавшейся во всем теле. Это не помешало Найденову встать и, прихрамывая, выбежать на улицу. Вслед неслись причитания толстухи: «Нет, люди добрые, это шо шь такое вытворяется?!» Неизвестно, смог бы майор далеко убежать, но на его счастье из-за угла вывернул маленький неказистый грузовик.

— Дорогой, отвези... позарез нужно, — заискивающе начал Найденов уговаривать шофера. Узнав, куда ехать, анголец прикинул и отказался. — Заплачу долларами, — соврал майор и быстро уселся в кабину. Денег у него не было и в помине. Зато в заднем кармане болтался и мешал своей тяжестью пистолет, оставивший на теле майора метку после падения в клумбу. Ехал анголец медленно и лениво. Возле попавшегося по дороге кафе майор попросил остановиться. Вошел вовнутрь и, пользуясь отсутствием посетителей, вытащил пистолет. Хозяин, стоявший у кассы, одновременно вытаращил глаза и высунул язык. Руки его зачем-то поползли вверх.

«Странный парень. Неужели он всех так встречает?» — удивился Найденов и вежливо предложил:

«Пико, купи пистолет. Дешево отдаю, всего за три доллара».

Продолжая держать левую руку над головой, правой анголец лихорадочно открывал кассу. Вместо трех выложил на стойку пять долларов.

— Да мне и трех хватило бы. Хотя, какая разница... — согласился майор и, взяв доллары, положил пистолет перед хозяином. Тот левую руку опустил, но с мистическим страхом продолжал смотреть на пистолет.

— Где у вас телефон? Мне необходимо позвонить, — сказал Найденов.

Хозяин не отреагировал. Майор сам заметил аппарат на буфетной стойке. Обошел все еще завороженного ангольца и набрал номер Аны. В трубке послышалось взволнованное: «Алло».

— Это я, Найденов. Я... вернулся, — выдавил из себя майор.

— Вернулся?! Сразу ко мне! Приезжай — жду, жду, жду... — кричала в трубку Ана.

— Хорошо, — выдохнул майор и положил трубку.

Увидев доллары в руках подозрительного иностранца, водитель запел легкомысленную песенку и стал выжимать из своего грузовика остатки былой мощи.

Найденов стоял перед дверью, не в силах нажать на кнопку звонка. В затылок кто-то невидимый, ехидный сладострастно бил молоточком, отчего по голове пробегала дрожь и взгляд терял резкость. Вопросы — «Что я ей скажу?» и «Как я ей скажу?» — постоянно путались. Язык не слушался, и Найденов был уверен, что им овладела немота. Хотелось откашляться, попробовать прошептать хотя бы одно слово, но боялся нарушить затаившуюся за дверью тишину. Стоять было мучительно, но решиться позвонить — еще мучительнее. Майор в который раз позавидовал Рубцову...

Дверь открылась сама. На пороге стояла Ана. Короткий, прозрачный халатик застегнут на одну пуговицу. У майора от волнения перехватило дыхание.

Ана стояла счастливая, светящаяся радостью. Все ее тело было открыто ему, оно ждало его, оно стремилось обрадовать его. Девушка бросилась на шею пыльному, почерневшему от худобы и солнца, одетому в грязную робу, своему долгожданному мужчине. Ее губы впились в его, и бесконечно долгие поцелуи лишили возможности произносить любые слова. Он уже целовал ее грудь, опустился на колени, зацеловывал плоский живот с выпуклым пупком, а она ворошила его волосы и прижимала его голову к себе. Халатик незаметно соскользнул на пол. Ала была совершенно обнаженная. Она отпрянула от майора, схватила за робу и потащила за собой.

— Сперва мы тебя помоем, — смеясь кричала она и на ходу расстегивала ему пуговицы. Майор безвольно подчинялся. Ему было смертельно страшно произнести первую фразу. Но Ана и не хотела ничего слушать. Ее саму трясло от страсти и желания. Поэтому в ванне они оказались вместе. Она намылила его голову шампунем и ласково мыла волосы, притапливая его в воде и целуя в мыльные губы, когда лицо появлялось из пены. Руки девушки хаотично метались по его телу. Найденов не мог допустить того, что должно было с минуты на минуту произойти между ними. Он резко встал. Ана с шумом повалилась в воду, высоко задрав растопыренные ноги. Найденов не имел права поддаться желанию. Он вылез и принялся нервно натягивать на мокрое скользкое тело негнущуюся робу.

— Нет! — закричала Ана. — Я тебя никуда не отпущу! Боишься?

Неужели не чувствуешь, как я тебя хочу? Со мной такого еще не было. Это восторг и безумие!

Найденов набрал полные легкие воздуха: «Я должен тебе сказать...»

Язык снова перестал слушаться.

— Знаю, любишь меня. Верю, и сама поняла...

Ана вылезла из ванны и прижалась к майору.

— Ана, твой отец, профессор Вентура, убит.. — в полной тишине произнес Найденов. Ана не шелохнулась.

— Из-за меня он попал в серьезную военную переделку и погиб...

Ана медленно отошла, сняла полотенце, закуталась в него и босиком, оставляя мокрые следы, ушла в комнату, медленно закрыв за собой дверь.

Пот заливал лицо майора. Он не соображал, что делать дальше. Идти за Аной? Утешить? Винить себя? Изнемогая от духоты, он продолжал стоять в нерешительности. В квартиру позвонили, сначала один раз, потом стали звонить непрерывно. «Очевидно, пришли с известием о смерти профессора». Ана не выходила. Найденов решил открыть дверь. В квартиру вошли уже известные ему офицеры, и один из них звучным голосом объявил:

— Майор Найденов, вы арестованы.

— Да, да, — согласился майор.

— Сдайте оружие.

— У меня его нет, — развел руками Найденов, — у меня теперь ничего нет...

— Следуйте за нами, — офицер подтолкнул майора к выходу.

В последний раз Найденов бросил взгляд на дверь, за которой исчезла Ана.

Но дверь так и не открылась.

Content

Михаил РОГОЖИН
ИЗ РОССИИ ЗА СМЕРТЬЮ

САБЛИН

ПАНОВ

НАЙДЕНОВ

РУБЦОВ

СОВЕТОВ

ТАМАРА

AHA

РУБЦОВ

ОЛИВЕЙРА

ЕМЕЛЬЯНОВ

ПРОЦЕНКО

РУБЦОВ

СОВЕТОВ

ОЛИВЕЙРА

НАЙДЕНОВ

РУБЦОВ

СВЕТЛАНА РОМАНОВНА

«БАРРАКУДА»

КОМИССАРОВ

ГЕННАДИЙ МИХАЙЛОВИЧ

AHA

ЖЕНЬКА

САНЧЕС

ПАНОВ

НИНКА

САБЛИН

НАЙДЕНОВ

ПРОЦЕНКО

САНЧЕС

САБЛИН

AHA

НАЧАЛО

ПОЛКОВНИК СТРЕЛЯНЫЙ

ГЕНЕРАЛИССИМУС

ОЛИВЕЙРА

ВЕНТУРА

ЖЕНЬКА

ЛЕС

«SOS»

БУШМЕНЫ

РУБЦОВ

ВОЖДЬ

САНЧЕС

ВОЖДЬ

САНТУШ

КРЕПОСТЬ

ДВИНСКИЙ

ЖЕНЬКА

НАЙДЕНОВ

МЕСТЬ

ПЕРЕД БОЕМ

ПРОФЕССОР

САБЛИН

ПАНОВ

НАЙДЕНОВ

РУБЦОВ

AHA