Рокотов Сергей

Свинцовый хеппи-энд

Сергей Рокотов

Свинцовый хеппи-энд

Анонс

В их жизни было многое: стрельба и погони, лагерные зоны и скитания, любовь и разлука. Сергей Скобелев и Марина Климова вынесли все, выстояли в жестокой схватке с судьбой. До счастья им остается один шаг. Но похоже, что главный их враг и впрямь продал душу дьяволу: в огне не горит и в воде не тонет, меняет обличья и имена, как ядовитая змея кожу. Такой не остановится ни перед чем. Значит, снова бой...

Часть I.

Ржавый дым мешает видеть

Поле, белое от снега.

Черный лес и серость неба.

Ржавый дым мешает видеть

Что там - радость или гибель,

Пламя счастья или гнева.

Ржавый дым мешает видеть

Небо, лес и свежесть снега.

Федор Сологуб

1

Август 1998 г.

- Да, однако, - покачал Крутой коротко стриженной неправильной формы головой с резко выдающейся вперед челюстью. Он глубоко затянулся сигаретным дымом. - Ты как в воду глядел. Ничего мы на этом суровом кидняке не потеряли, вовремя всю рублевую выручку в баксы перевели. А выручка-то не хилая. А я, честно говоря, думал - все треп, все фуфло. Мудрый ты, однако, мужик.

- Неужели ты до сих пор сомневался в этом? - презрительно ухмыльнулся его собеседник и медленно вышел из дома на крылечко подышать свежим воздухом. Он не выносил сигаретного дыма.

Август в этом году выдался холодным, дождливым. Во второй половине последнего летнего месяца редко выпадал погожий денек. Больше - сплошные проливные дожди, ветер, ненастье.

Однако разве это проблемы для настоящих мужчин? Пусть проливной дождь, да пусть хоть среди лета снег повалит, и река замерзнет, лишь бы в карманах звенело, лишь бы лихие дела шли своим чередом, удачно, фартово, без проблем. А они и так идут удачно, грех жаловаться. И всегда так будет, когда за дела берутся серьезные люди. А они люди серьезные и доказали это не раз. Терять им нечего, приобрести же они могли все радости и прелести жизни. Все у них впереди, перемены в жизни произошли словно именно для таких, как они, а не для каких-нибудь забитых жизнью вечных тружеников, которых уже в несчетный раз безжалостно обирало до нитки новое криминальное государство.

На сей раз, в августе девяносто восьмого года, зло предстало для многомиллионного населения бывшего Советского Союза в лице гладенького холеного очкарика с брезгливо сложенными бантиком губками, по какой-то дурацкой нелепой прихоти большого хозяина ставшего полгода назад премьер-министром, а теперь благополучно отправленного в отставку... И какая теперь разница, кто виноват в случившемся? Фактом оставалось одно - за несколько августовских дней в кармане населения пошуровали очень основательно, так основательно, как не шуровали с гайдаровской реформы января девяносто второго года. И без того убогий уровень жизни стал еще более убогим. То ли еще будет?!

Очередной грабеж населения, или, как это теперь называлось по-культурному - дефолт, вдохновлял, окрылял и настраивал подельников на оптимистический лад. И впрямь - то, чем занимались они было просто детскими шалостями по сравнению с тем, что творило с загнанным в угол народом криминальное государство. Поясок надо было подтягивать сразу на несколько дырок. Ничего, выживут. Ничего, бывает. Ничего, ладно...

Хлестал в лицо холодный проливной дождь, зловеще завывал яростный северный ветер, но на душе у него было славно. Он стоял на крылечке, глядел своими подслеповатыми глазами в серую мглу и сжимал кулаки в каком-то веселом ожесточении. Все у него хорошо, все нормально, все будет нормально. Потому что он настоящий мужчина, потому что он борец за свою жизнь, за достойную жизнь. А что нужно для достойной жизни? Во-первых - деньги, во-вторых - деньги и в двадцать вторых - тоже деньги. А что еще? Ну, здоровье, разумеется, без него никуда. Но здоровье у него прекрасное, несмотря на солидный возраст, а раз прекрасное, то он о нем и не думает. А дальше - пусть будет, что будет. А сейчас хорошо, сейчас славно. И никакая непогода, никакие дождь и ветер, никакие демократические реформы, всякие там освобождения цен и дефолты не повлияют на его боевое настроение.

Подышав на крылечке свежим воздухом, он снова зашел в дом.

Дом был добротный, внутри обит вагонкой, обставлен крепкой надежной мебелью. Три комнаты, терраска, все удобства в доме. Чисто, аккуратно, хоть обитают тут одни мужики. Два холодильника до предела заполнены всевозможной снедью, в погребе изрядные запасы овощей, сала, солений, варений, чтобы лишний раз не надо было покидать дом, в углу стоят несколько ящиков водки, а один с шампанским. Ребята любят водку, а он водку не пьет, ему от нее становится тошно и противно. А вот бокал ледяного шампанского с фруктами и шоколадом за удачу он выпить не против. Он не нуждается в обильном подогреве спиртным или каким-нибудь другим дурманом, свой кайф он ловит совсем от другого. И этот кайф гораздо сильнее.

- А что, Крутой, - произнес он, входя в комнату и улыбаясь во весь рот. А что, если нам поехать в кабак оттянуться по полной программе? Как мыслишь, заслужили мы с тобой несколько часов отдыха и наслаждения?

- Это мы завсегда с большим удовольствием, - поддержал его предложение Крутой, который уже успел махнуть пару стаканов водки и хотел было вздремнуть пару часиков. - А то торчим тут как сычи, скукотища, - смачно зевнул он во весь свой огромный рот.

- Излишнее веселье только вредит делу. Кто не умеет работать, тот не умеет и отдыхать. А мы работаем на славу, так что теперь и отдохнуть не грех. Собирайся.

- А куда поедем? - спросил Крутой, поднимаясь с дивана и потягиваясь. - В "Яр"?

- Да ну, разве это место для приличных людей? Там быдло всякое собирается. Шум, гам, драки постоянно. Зачем нам это?

- Это нам не в кайф, - согласился Крутой. - Только куда еще ехать? В остальных местах еще хуже. В "Яре" хоть пожрать прилично можно.

- Там, куда я тебя отведу, пожрем еще лучше. Так пожрем, что тебе и не снилось. Есть тут одно уютное местечко. Оденься только поприличнее, есть же у тебя костюм, галстук, ботинки новые, плащ фирменный. Давай, собирайся. А я пока позвоню, почву подготовлю.

Он взял мобильный телефон и набрал номер.

- Здравствуйте. Вас беспокоит Валерий Иванович, - проворковал он в трубку. - Спасибо, спасибо, здоровье в порядке. Вот, собираемся с товарищем провести у вас вечер. Только учтите, мы очень устали от трудной работы и вечер этот хотим провести не просто хорошо, а очень хорошо. Насчет оплаты не беспокойтесь, мы вполне платежеспособны, главное, чтобы все было в порядке, чтобы все по высшему разряду. Ладно, спасибо... Во сколько? Ну, полагаю, будем через пару часиков. В семь, короче, в девятнадцать ноль-ноль. Все, спасибо, до встречи...

Он положил на стол телефон и улыбнулся своему товарищу.

- Все, Крутой, нас там ждут. Собирайся помаленьку.

- А что, оттягиваться-то вдвоем будем? - спросил его Крутой.

- А ты хочешь всю ораву туда пригласить? - ехидно улыбнулся человек, назвавший себя Валерием Ивановичем.

- Да на хрен они мне сдались? - буркнул Крутой. - Я на них и так выше крыши нагляделся. Я не о том базарю. Сам понимаешь...

- А вот это будет, - понимающе улыбнулся Валерий Иванович. - Это будет в самом лучшем виде.

- Ты там бывал, что ли?

- Бывал один раз. В тот день, когда вы в "Яре" оттягивались и чуть там здорово не влипли. А я очень славно провел там время, - плотоядно улыбнулся Валерий Иванович, одухотворенный приятными воспоминаниями. - Ну просто очень славно... Давно такого кайфа не испытывал.

- Тогда веди! - пробасил Крутой и пошел умываться и бриться.

Они долго одевались, приводили себя в порядок и, наконец, вышли из дома. Дождь как раз немного поутих.

Крутой был одет в модный черный костюм и длинный бежевый приталенный плащ. На голове элегантная черная кепочка. Валерий Иванович оделся в серый с отливом немецкий костюм, поверх него надел короткое летнее полупальто также серого цвета. Голову оставил непокрытой.

Около дома стояла "Волга" темно-зеленого цвета. Крутой сел за руль, Валерий Иванович рядом.

- Ну что? - потер руки Валерий Иванович, подмигивая Крутому. - Вперед и с песней!

Крутой включил магнитолу, и из колонок сзади хлынула легкая приятная музыка. Выжал сцепление и мягко тронул автомобиль с места.

- Заправиться надо, - произнес он, показывая собеседнику глазами на приборную панель.

- Поехали заправимся, - согласился Валерий Иванович. - Времени у нас еще полно, спешить нам некуда, вся ночь впереди.

И темно-зеленая "Волга" на небольшой скорости поехала по уютным улицам южнорусского городка со звучным названием Задонск.

Когда они подъехали к заправочной станции, выяснилось, что там слив бензина и перерыв на десять минут.

- Поедем на Донскую? - предложил Крутой. - Ждать неохота.

- Да ладно, - махнул рукой Валерий Иванович. - Надоело суетиться. Спешить нам сегодня некуда, подождем. За это время нам как раз все подготовят в лучшем виде. Да и бензин здесь чище, чем на Донской.

- Давай подождем, - согласился Крутой.

Он отогнал машину подальше от бензовозов, включил музыку погромче и откинулся на кресле. Валерий Иванович же, наоборот, вышел из машины, он решил немного размяться, тем более что дождь уже совсем прекратился и из-за туч даже робко выглянуло солнце.

Он подошел к газетному киоску и купил свежий номер газеты "Задонский вестник".

- Интереснейший номер, должен вам заметить, - сказал пожилой продавец.

- А что же там может быть такого интересного? - равнодушно спросил Валерий Иванович.

- Да все о том же, о банде этой, - охотно поделился с ним городскими новостями продавец. - Слыхали, какую резню они устроили позавчера в поселке Южный?

- Нет, ничего не слыхал. Я приезжий, откуда мне знать?

- Так вот тут как раз обо всем этом подробно описано. Они ограбили дом нашего известного предпринимателя Рыбкина. Ворвались ночью, перестреляли охрану, прислугу, переворошили весь дом. Хорошо, что сам Рыбкин с семьей сейчас отдыхает за границей. По слухам, они взяли из дома Рыбкина около ста тысяч долларов наличными. Во дела какие творятся на белом свете!

- Откуда же может быть известно, сколько именно взяли бандиты? недоуменно пожал плечами Валерий Иванович. - Раз прислугу перестреляли, а сам... как вы сказали... Рыбкин за границей? Разносят сплетни, только чтобы газеты раскупали.

- Так управляющий жив остался, - возбужденно говорил продавец. - Он утром пришел в дом, а там сплошные трупы. Он и милицию вызвал, и интервью в газету дал.

- Вот оно что... управляющий, - покачал головой Валерий Иванович.

- Да, управляющий, - подтвердил словоохотливый продавец. - А три недели назад сразу три налета на магазины, прямо один за другим. Перестреляли охрану и захапали всю дневную выручку, незадолго до инкассации. Такие деньги взяли... Ужас...

- Вот оно как...

- Да вы, я вижу, действительно, нездешний. У нас весь город об этой банде говорит.

- Да, я приезжий, - улыбнулся Валерий Иванович и отошел от киоска. Открыл газету и стал читать.

"В Задонске появилась новая "Черная кошка". "Безжалостные ограбления"... "Жестокие убийства"... "Море крови"... "Следствие в тупике..." - пестрела громкими заголовками газетная страница.

Валерий Иванович свернул газету и отправился к машине. Открыл дверцу и сел рядом с Крутым. Молча протянул ему газету. Тот развернул и стал так же молча читать. Прочитав, бросил многозначительный взгляд на Валерия Ивановича.

- Что, Крутой, становимся в славном Задонске знаменитостями местного значения? - зловеще улыбнулся Валерий Иванович.

- А как же ты думал? - не без гордости произнес Крутой. - Городок маленький, скучный, событий интересных мало, вот мы им материала и подкинули.

- Не люблю я шума и всякой помпезности, - скривился Валерий Иванович. Ох, как не люблю. И много трупов, очень уж много трупов. Нехорошо это...

- А как же без трупов? - не понял Крутой. - Сам же говорил, свидетелей не оставлять.

- Свидетелей-то, конечно, не надо, и все же лучше бы поменьше.

- Так не бывает, Учитель, - буркнул Крутой.

- Не называй меня так! - окрысился Валерий Иванович. - Не нравится мне это прозвище. Привыкли вы все к этому блатному жаргону. Говорил же тебе, только по имени-отчеству.

- Не врубаюсь я, чем тебе это погоняло не нравится, - пожал плечами Крутой.

- А мне никакое не нравится, люблю, чтобы все было культурно. Я человек в годах, хочу, чтобы называли по имени-отчеству. Ладно, вон бензовоз уехал, давай заправляйся и поехали. Отдыхать надо. Испортила мне, правда, настроение эта статейка. Не люблю я шума. И не ляпнули бы что на радостях твои кореша, вот я о чем думаю. Иной раз одно слово дорогого стоит.

- Эти не ляпнут, - пробасил Крутой, смачно зевая. - Это пацаны проверенные, в боях проверенные. Я их всех знаю раньше, чем тебя. Каждый за меня горло перегрызет. И Прохор, и Чума, и Юрец... Ребята отборные. И тебя уважают, ты деловой, как тебя не уважать?

- Пьет много Юрец, болтает много и до баб очень охоч, - продолжал брюзжать Валерий Иванович. - Боюсь, как бы спьяну не проболтался. Да и Прохор порой прихвастнуть любит. И вообще, я вот что думаю - отдохнем малость, и ноги надо делать отсюда. Хороший городок, уютный, людишек много богатых, но пора и честь знать. А чтобы тут окопаться и погоду делать, сил у нас маловато. Зря мы этот домик купили. Это я маху дал.

- Ноги, так ноги, - не стал спорить Крутой. - Тебе решать, ты у нас босс, ты стратег. Как скажешь, так братки и сделают, им все едино. А дом, как купили, так и продадим, что нам, долго ли? А и не продадим, невелика потеря.

- Вам все не потеря, деньги не умеете ценить. Но продать-то сумеем, это не проблема, дом хороший. Главное, чтобы мы не засветились. Сам знаешь, кто весь этот город в кулаке держит. Тут кавказцы крепко сидят, то азербайджанцы, теперь вот, оказывается, чеченцы. Если они про нас узнают, нам несдобровать. Им и Рыбкин бабки отстегивает, и владельцы тех магазинов, что мы бомбанули. Несдобровать нам. Так что пока тишина. Никаких дел, ни больших, ни малых. Пусть братки куда-нибудь на юга, что ли, смотаются, отдохнут, позагорают. А то тут, видишь, погода какая ненастная. Да и мы с тобой тоже скоро продернем в разные стороны.

- Раз никто не тревожит пока, значит, никто ничего не знает. А то бы в первый же вечер глотки нам перерезали, Учитель...

- Валерий Иванович, - зловещим голосом поправил его Учитель.

- Да пусть так. Только зря тоску нагоняешь. Быстро у тебя настроение меняется. Прочитал газетку и набычился сразу.

- Ладно, заправляйся и поехали. Твоя правда - надо веселиться, пока все путем. А худое само придет. От сумы да от тюрьмы не схоронишься.

Они заправились и поехали в закрытый для посторонних ресторанчик. Там было все - шикарная еда и изысканные напитки, отдельные, роскошно оформленные под старину кабинеты, сауна и великолепные отборные девочки. Валерия Ивановича туда привел еще две недели назад его добрый знакомый - директор дома культуры Шанцев. А сегодня он вел туда своего старого подельника Крутого, с которым был знаком уже года полтора и с которым провернул уже немало серьезных и кровавых дел.

Познакомились они с Крутым в Харькове, в ресторане. Крутой как раз только освободился из колонии строгого режима, где отбарабанил от звонка до звонка восемь лет за вооруженное ограбление. Было ему всего двадцать девять лет, в карманах пусто, а сил и энергии хоть отбавляй. Разговорились, выпили, и предложил ему Валерий Иванович взяться за серьезные лихие дела. Думал Крутой недолго, ибо терять ему было совершенно нечего, жить было не на что, а жить уж очень хотелось, причем жить припеваючи - уж больно на дворе было славное время, боевое времечко. Он и так его немало потерял, с конца восьмидесятых у хозяина на нарах парился.

Умные люди как раз в эти годы из уркаганов в бизнесменов и политиков успели переквалифицироваться.

Вскоре Крутой свел Валерия Ивановича со своими старыми корешами. И поехали они из Харькова через всю Россию и Сибирь прямиком на Дальний Восток. Окопались в одном славном городе и попытались взять его под свой контроль. Дело это у них не выгорело, произошла серьезная разборка, и пришлось им двоим, оставив там своих корешей, бежать оттуда куда глаза глядят...

Российские и украинские города давно уже были поделены криминальными группировками, все хлебные места были забиты. А ни Валерий Иванович, ни Крутой не были людьми, искушенными в подобных делах. Крутой был обычным уголовником средней руки. Кем же на самом деле был Валерий Иванович, никто и понятия не имел. Обхождения он был мягкого, телосложения весьма хлипкого, любил давать советы и наставления, которые, как правило, оказывались очень дельными. Оттого-то, видимо, к нему и прилипло погоняло Учитель. Хоть он сам его очень не любил.

Валерий Иванович старался держаться в рамках, но трудно было скрыть, что он очень озлоблен и раздражен на жизнь. И это всех устраивало. Банда, сколоченная Валерием Ивановичем и Крутым, состояла сплошь из жестоких отморозков, людей ущербных, закомплексованных и безжалостных. У всех в прошлом было что-то такое, о чем было лучше не распространяться, что приходилось скрывать. В свое время они получили большие сроки заключения, а пока чалились на зоне, более мудрые и удачливые братки уже пристроились, кто куда. А эти остались не у дел. Тут и подобрал их всех, пригрел на своей хлипкой груди загадочный, неизвестно откуда появившийся Валерий Иванович по кличке Учитель.

Валерию Ивановичу, после того как он навел некоторые правки о Задонске, пришло в голову обосноваться именно здесь. В криминальных кругах города был некий разброд, недавно правоохранительным органам удалось упечь за решетку банду азербайджанцев, терроризировавшую город в течение нескольких лет. Этим и решил воспользоваться Учитель. Они с Крутым приехали в Задонск, купили на окраине города хороший дом, а вскоре вызвали и остальных членов своей "команды" - Прохора, Чуму и Юрца.

Чтобы не откладывать дело в долгий ящик, в один прекрасный день они совершили сразу три вооруженных налета на магазины, взяли приличную сумму денег, которую Валерий Иванович, прознавший от мудрых людей о грядущем дефолте, тут же поменял на доллары. А затем был совершен налет и на дом зажиточного предпринимателя Рыбкина, находившегося в отпуске за границей.

Собственно, сам Валерий Иванович в налетах участия не принимал. "Работали" остальные четверо. Он только руководил, наводил, выведывал.

И вскоре выведал весьма неприятные новости. Свято место пусто не бывает, воистину это так. Место азербайджанцев уже с месяц назад прочно заняли чеченцы. И Рыбкин, и магазины, ограбленные их бандой, были под крышей чеченцев. Теперь оставалось одно - срочно убираться отсюда, пока целы.

Торчать тут и набирать людей для борьбы с чеченской бандой было равносильно самоубийству - у чеченцев насчитывалось не менее пятидесяти человек.

Радовало одно - все четыре налета были проведены грамотно, быстро и без всяких следов. Иначе с ними расправились бы в первый же день. Значит, можно было хотя бы вздохнуть спокойно. В кассе банды лежало полмиллиона долларов.

Разумеется, Валерию Ивановичу хотелось большего, ведь практически были похоронены его мечты о власти в этом уютном южнорусском городе на берегу Дона. Но он был рад и этому. А пока надо было хорошенько отдохнуть, набраться сил для дальнейших подвигов.

В частном ресторане их встретили как самых дорогих гостей. Директор провел их в уютный кабинет, где уже был накрыт богатый стол.

Кабинет благоухал кавказскими ароматами. Домашний сыр, зелень, глиняные кувшины с винами, нарезки копченой свинины и баранины и прочее... Стены украшали горные пейзажи, играла легкая кавказская музыка.

- Разные я кухни пробовал, - сказал, улыбаясь, Валерий Иванович. - Но, честно скажу, лучше кавказской ничего не едал. Все это сколько ни ешь, ни за что не надоест. А особенно, когда так приготовлено, как здесь.

- Благодарим вас за теплые слова, - масляно улыбался круглолицый, с маленькими усиками на лоснящемся лице хозяин. - Мы всегда рады таким дорогим гостям. Вчера только господин Шанцев был. И очень, очень остался нами доволен.

Гости выпили по бокалу чудесного "Киндзмараули" и приступили к трапезе. Затем хозяин принес альбом с фотографиями.

- А это что? - спросил Крутой.

- А то самое, - усмехнулся Валерий Иванович. - Чтобы нам вдвоем не было скучно... Полюбопытствуй. Тут есть на что поглядеть.

Крутой открыл альбом. В нем были фотографии обнаженных красоток в самых разных позах.

- Вот это да, - протянул он, приоткрыв от удивления рот.

- Выбирай любую, - улыбался Валерий Иванович. - Вот эту, - показал он на ослепительную блондинку, - испытывал лично в прошлый раз. Это фантастика...

Однако личный опыт Валерия Ивановича отчего-то не вдохновил Крутого, и он предпочел другую - тугонькую, аппетитную, как булочка, шатенку с огромными глазами. Валерий же Иванович на сей раз остановил свой выбор на жгучей брюнетке восточного типа с раскосыми глазами, слишком уж откровенны были позы, в которых она была сфотографирована. Он даже причмокнул языком от восхищения.

- Теперь можно посмотреть в натуре, - сообщил Валерий Иванович. - А то мало ли что.

Он показал хозяину то, что их интересует, и тот, понимающе подмигивая, исчез за дверью.

Через несколько минут товар прибыл.

Крутой сразу же одобрил свой выбор. Шатенка по имени Наташа оказалась именно тем, что ему было нужно. У него от вожделения даже загорелись глаза. А вот Валерий Иванович как-то засомневался, слишком уж экзотической личностью была Стелла, которую он выбрал. Роста не менее метра восьмидесяти, стройная, скорее даже худощавая, с невероятно длинными ногами и огромнейшей грудью. Раскосые глаза ее как-то хищно и независимо смотрели на клиентов.

- Творит чудеса, - вспомнились Валерию Ивановичу слова хозяина, когда он показал на фотографию Стеллы.

Красотки стояли в проходе, хлопая накрашенными ресницами и кротко глядели на клиентов, ожидая их решения. Крутой поманил Наташу, и та, виляя бедрами, направилась к нему. Он велел ей сесть рядом. А Валерий Иванович продолжал изучать Стеллу. Та, опустив руки вдоль тела, стояла по стойке "смирно", потупив глаза. Хозяина заведения в кабинете не было.

Валерий Иванович никак не мог решить, выбрать ли ее или нет, как вдруг появился чем-то озабоченный хозяин. Он велел Стелле выйти за дверь и спросил у Валерия Ивановича:

- Вам не понравилась эта девочка?

- Почему это не понравилась? - насторожился Валерий Иванович. - Просто думаю, прикидываю, мое право...

- Конечно, конечно, - замахал руками хозяин. - Тут, понимаете, вот в чем дело. Если она вам не понравилась, есть товар не хуже. Римма, например. Ну, с которой вы были в прошлый раз.

- А что такое? - не понял Валерий Иванович.

- Да, понимаете... Появился тут на нее спрос.

- Как это так? А зачем же вы показываете нам ее фотографию? Нехорошо...

- Да только что приехал один клиент. Очень серьезный клиент... Он тоже гость нашего города. И ему его друзья порекомендовали именно Стеллу Если вы выбираете ее, я скажу, что она занята. Просто вы, я вижу...

- Я выбираю ее, - твердо заявил Валерий Иванович. Он не любил, чтобы кто-нибудь перебегал ему дорогу.

- Она, понимаете, на любителя, эта Стелла. Далеко не каждому она нравится. Слишком худа, слишком резка и в движениях, и в выражениях. Некоторые балдеют, некоторые плюются и жалуются, - продолжал увещевать его хозяин.

- Я не стану жаловаться, - еще более твердым и холодным тоном заявил Валерий Иванович. - Я выбираю ее. А интересно бы знать, что это за клиенты такие, из-за которых вы способны испортить нам вечер? - злобно сузив глаза, спросил он у хозяина.

- Да что вы, разве я собираюсь портить вам вечер... - заюлил хозяин.

- Чеченцы? - напрямую спросил Крутой, убирая свою огромную ладонь с круглой коленки Наташи и выставляя свою чудовищную челюсть.

Валерий Иванович бросил на него недовольный взгляд. Он знал, что этим-то Крутой и хорош, и плох. В гневе он не знает страха, будет биться с десятерыми, если кто-нибудь чем-то заденет его интересы. Но может и выдать себя неосторожным словом.

- Да как вам сказать, - замялся хозяин. - В общем-то... Сами понимаете, такая жизнь. Ладно, я скажу им, что Стелла занята. Занята, и все. Они не будут против. Они поймут.

Через несколько мгновений Стелла вновь появилась в кабинете, но Крутого уже трудно было успокоить. Он перестал обращать внимания на свою даму, то и дело пил вино, курил и сучил своими пудовыми кулачищами.

- Прекрати, - прошептал Валерий Иванович. - Отдыхать же приехали, все будет путем.

- То-то и дело, что отдыхать. А он, падло позорное, нам кайфы хочет шугать. Деревня гребаная, обхождения с культурными людьми не знает. Эти черножопые для него короли, а мы так просто, погулять вышли. У, падло. Давай водки закажем, - вдруг предложил он. - Не берет меня совсем эта сладкая водичка.

Валерий Иванович распорядился подать водки, икры, семги, соленых грибочков. Но прошло еще не менее десяти минут, пока Крутой несколько успокоился.

Водка подействовала на обоих умиротворяюще. Вскоре появился и хозяин с извинениями за чуть было не доставленное неудобство.

- Все в порядке, господа, - улыбался он. - Все в порядке, все довольны. Все проблемы улажены.

- Мы пока еще не довольны, --холодным тоном ответил Валерий Иванович.

- Будете, будете довольны, - улещивал их хозяин, взмахивая пухлыми ручками, с пальцами, украшенными золотыми перстнями с бриллиантами. - У нас все делается для таких уважаемых гостей, как вы. В сауне желаете попариться?

- Да ну ее, - махнул рукой Валерий Иванович. - В покои сразу пойдем...

- А я бы попарился, - возразил Крутой.

- Ты человек молодой, вот и парься себе на здоровье. А мне сердце не позволяет. Надо учитывать свой возраст.

Пути их разошлись. Крутой с Наташей пошли в сауну, а Валерий Иванович со Стеллой в специальный кабинет.

Там стояла огромная кровать под балдахином. Стены были украшены сексуальными, будоражащими воображение картинами. Лампа под абажуром обволакивала комнату мягким зеленым светом.

Да, он не пожалел, что выбрал Стеллу. Она действительно показала чудеса и удовлетворила Валерия Ивановича настолько, насколько это было вообще возможно.

- А что это за люди, из-за которых меня чуть было не лишили такой искусницы, как ты? - поинтересовался Валерий Иванович.

- Чеченцы, - зевнув, равнодушно ответила Стелла. - Вчера приехал из Москвы какой-то большой босс. Впрочем, я не интересуюсь, мне все равно...

- Из Москвы, говоришь? - прищурился Валерий Иванович. И как раз в это время дал знать о себе мобильный телефон, лежавший на тумбочке.

- Учитель! - услышал он в трубке встревоженный голос Прохора. - Шухер! Юрца повязали!

- Кто?! Менты?!

- Да нет, мы сидели с ним в "Яре". Я вышел в сортир, прихожу, его нет. А халдей мне говорит, ворвались какие-то черные, схватили его и увели. Я выскочил на улицу - гляжу - тачка отъезжает, "Ауди". Я номер запомнил. Что делать? Шухер, Учитель, шухер чую...

- Ладно, будь у себя, мы с Крутым скоро подъедем. И Чуму срочно найди, пусть он тоже будет наготове.

Он вскочил с кровати и стал быстро одеваться.

- Случилось что? - равнодушным голосом спросила Стелла.

- Да так, - попытался улыбнуться он. - Некоторые проблемы.

- Помочь, может быть?

- Да чем ты можешь помочь? - отмахнулся он. - Свое дело ты знаешь, а это уж наши, мужские дела...

- За хорошие бабки могу и помочь.

- Ну?!

- Заплатишь мне штуку баксов, расскажу об этом чеченце. Я знаю, кто теперь тут погоду делает. Вижу, что вы что-то не поделили.

- А ведь если я тебя выдам, они же тебя порвут, - предупредил Валерий Иванович.

- Не выдашь, это не в твоих интересах. Это я тебя могу ему выдать. Дружка твоего я раскусила. Ведь это вы позавчера на Рыбкина наехали, - усмехнулась она своими кроваво-красными губами.

- Откуда ты знаешь... - пробормотал пораженный ее осведомленностью Валерий Иванович.

- Знаю, вот и все... - еще ехидней усмехнулась Стелла. - Человечек он больно приметный, следы оставляет. Могла бы побольше с вас слупить. Только не люблю я их, черных этих, - побледнела она. - Ненавижу. Такое с нами творят, вспомнить страшно. А ты аккуратный человек, вежливый... Так что, могу и помочь. Не в одних бабках счастье.

- Я согласен, - кивнул он.

- Бабки вперед.

- Не в них же счастье.

- Верно. А без них и вовсе одно горе, - рассмеялась она. - Так что, хочешь узнать о нем, выкладывай бабки, а нет, так нет.

Валерий Иванович немного подумал, а затем полез в карман пиджака, висевшего на стуле, вытащил оттуда бумажник, отсчитал десять стодолларовых бумажек и протянул ей.

- Не обмани, я тоже умею быть жестоким, - предупредил он.

- А то я не знаю. Вы же троих только в доме Рыбкина положили. Только я не боюсь. Отомстить хочу одному из этой банды, зверюге позорному, шакалу... Бачо они его называют, такая тварь, пробы негде ставить. Одно в нем хорошо - язык за зубами держать не умеет, настолько нас за людей не считает, говорит что попало. Слушай, короче... Есть один человек, который наш город почти взял в руки. Это они сдали азеров ментам. И теперь они тут королями будут. А вам надо отсюда линять, пока целы. Ну это, понятно, совет, хотите линяйте, хотите стреляйте, ваши дела. Только не справиться вам с ними.

- Ну? Что это за человек? - напрягся Валерий Иванович.

- Он останавливается на улице Зеленой, дом двадцать. Там их хаза. Но полагаю, что сейчас он не там.

- А где?

- Где-то рядом. Может быть, за стенкой. Это ему хотели меня сосватать на сегодняшнюю ночь. Точно не знаю, конечно, но почти уверена...

- Ну? И как его звать, этого короля?

- Язык мой - враг мой, - зевнула Стелла. - И Бачо этому лучше было бы считать нас за людей, подзалетит на своем трепе когда-нибудь.

- Да говори же быстрее, - раздраженно произнес Валерий Иванович.

- Он приехал из Москвы. Зовут Султан. Фамилия Гараев, - сказала Стелла и стала подниматься с кровати.

- Вы что, пацаны? Что я вам сделал? - сделал недоуменные круглые глаза Юрец, глядя на своих похитителей.

Они находились в каком-то грязном, холодном и сыром подвале. На бетонном полу виднелись багровые пятна, Юрец понял, что это следы крови.

Он был привязан к стулу крепкими, больно врезающимися в запястья веревками. Напротив него стояли трое могучих бородачей кавказской национальности,

- Братан, ты что? - произнес один из них, самый могучий, елейным тонким голоском, так не подходящим к его сложению. - Если бы ты что-нибудь нам сделал, разве мы бы с тобой разговаривали? Мы потому с тобой и разговариваем, что не знаем, кто ты такой и что в этом городе делаешь. Расскажи нам по-дружески, и мы отпустим тебя с миром. А то что-то ребятам ни ты, ни твой дружок не понравились. Никто вас тут не знает. Что вы здесь делаете, тоже никто не знает. А неизвестность страшнее всего. Почему-то ребятам показалось, что от вас можно ждать какой-то неприятности. А мы это дело не любим. Давай, рассказывай. Кто ты? Откуда родом? Зачем сюда приехал?

- Юрец я, - пробасил пленник. - Освободился год назад, сидел по сто сорок пятой. Дома нет, семьи нет, вот и скитаюсь по белу свету. А что делать? попытался он придать своему могучему басу жалобные нотки.

- Это можно, можно, - закивал кавказец. - Это дело доброе. Только тут важно что - никому не мешать, никому не вредить, в чужие дома не входить. Ты понимаешь меня, брат?

- А разве я вхожу? - попытался пожать квадратными плечами Юрец.

- Да нет, - весело рассмеялся кавказец. - Есть только подозрение, что входишь. А нам и этого достаточно. Береженого бог бережет. А то потом поздно будет.

- Да что я вам сделал? - продолжал ныть Юрец, думая про себя: "Выбраться бы отсюда только, я бы вам, уродам, показал. Возомнили о себе, у себя бы хозяйничали, нечего вам на нашей земле делать..."

- А друг твой кто? - спросил бородатый. - Что-то вроде бы мне его лицо знакомо.

- Да какой он мне друг? - сделал непонимающие глаза Юрец. - Познакомились недавно в поезде, решили в кабаке посидеть, баб снять. Вечер, короче, провести классно. А вы меня заграбастали и сюда притащили. Не по-нашенски это как-то...

- Как это не по-нашенски? - насторожился бородатый.

- Ну, не по-советски...

- Ах вот оно что, - расхохотался кавказец. - Советского Союза уже седьмой год нет, теперь каждый за себя. Как зовут твоего друга? Когда вы приехали сюда, в Задонск? - продолжал он свои расспросы.

- Зовут его Санька, а приехали мы сюда вчера вечером.

- Ночевали где?

- На вокзале, где же еще ночевать? Не в Гранд-Отеле же...

- А деньги на кабак откуда? В твоем кармане мои ребята нашли пятьсот баксов. Где взял?

- Вам скажу, как своим ребятам. Пошуровали мы с Санькой сегодня утром на вокзале.

- Щипач? - недоверчиво глядя на здоровенного Юрца, спросил кавказец. Непохож что-то...

- Куда мне? Гоп-стоп сделали одному богатенькому. Он штуку и выложил. Припугнули...

- Рыбкина знаешь? - вдруг напрямик спросил кавказец.

Что-то дрогнуло в круглом, как блин, лице Юрца, и кавказец мигом заметил это. Прикусил нижнюю губу и перебросился хитрым понимающим взглядом со своими товарищами.

В эту минуту в кармане у одного из них зазвоцил мобильный телефон.

- Алло! - произнес он, а затем заговорил на непонятном Юрцу языке. - Бачо! - окликнул он того, который беседовал с пленником. И снова быстро залопотал что-то непонятное своим горловым хриплым голосом.

Бачо взял мобильный телефон. Говорил он на сей раз с большим уважением, елейно и вкрадчиво, видимо, с ним разговаривал его босс. Попрощавшись, он пристально поглядел на Юрца.

- С кем, говоришь, были у Рыбкина позавчера? - своими маслеными глазами глядя в лоб Юрцу, спросил он. - Санек этот, понятно. А еще кто был с вами? Вас же четверо там было.

- Какой Рыбкин? - вылупил глаза Юрец. - Не знаю я никакого Рыбкина. А позавчера я в поезде ехал, из Ростова.

Бачо сделал неприметный жест своему товарищу, и тот без замаха нанес мощный удар в зубы Юрцу. Тот загремел на бетонный пол вместе со стулом, к которому был привязан.

- Врать нехорошо, ох нехорошо, братишечка, - улыбался Бачо. - Мы и так знаем, с кем ты там был. Кто такой Валерий Иванович, а? А кто такой Крутой, а? Ну... Докладывай, паренек. А то мы сейчас тебя тут на куски порежем.

Юрец побледнел. Он понял, что им все известно. Понял, что они сделали непростительную вещь - вторглись на чужую территорию. И на чью территорию. Что делать? Что делать?

От раздумий его отвлек еще более мощный удар пудовым ботинком в область печени. "Ой, Крутой, впутал ты меня в историю. Да, эти абреки меня живым отсюда не выпустят. Точно, на куски порвут".

- Говорить будешь? - спросил Бачо, вытаскивая из кармана пачку "Парламента".

- Буду, буду, что они мне, - бормотал Юрец, выплевывая на бетонный пол кровь и выбитые зубы.

- Поднимите его, - скомандовал Бачо. Юрца подняли вместе со стулом и водрузили на прежнее место.

- Ну, - улыбался Бачо, дымя в лицо пленнику - Слушаю вас, молодой человек.

"Что делать? - ломал голову Юрец. - А ведь если заложу их, меня Крутой порвет. Ой, связался я с ним себе на горе. Ехал бы после зоны домой, в Липецкую область. Так-то мне эти проклятые баксы обходятся. Что делать?"

- Боишься их? - понял его раздумья Бачо. - Не бойся, братишечка... Они далеко. Ты нас бойся, мы близко. И долго тянуть не станем. Скоро начнем с тобой беседовать по-настоящему. Никто не выдерживал, скажу честно. Ну!!! - визгливым голосом заорал он, округляя свои черные глаза.

- Мы... - забормотал Юрец. - Мы...

- Что мы? Ну!!!

На сей раз звонок мобильного телефона зазвучал уже в кармане Бачо.

- Минуту тебе даю на размышление. Последнюю, - предупредил Бачо, поднося телефон к уху.

- А? - удивленно произнес он. Затем побледнел и стал что-то быстро говорить на своем языке. И вдруг перешел на русский.

- Нет... Нет, - ответил он своему неизвестному абоненту. - Жив. Так... Немного. Хорошо, понял. - А затем снова перешел на родной язык.

Прекратив разговор, он окинул каким-то странным взглядом и товарищей, и Юрца, а потом произнес по-русски:

- Развяжите его.

- Зачем? - также по-русски недоуменно спросил тот, который бил Юрца.

- Надо, - отрезал Бачо. - Ну!!! - истерически закричал он. - Делайте, что говорю! Султан приказал! - объяснил он.

Двое остальных переглянулись и стали развязывать Юрца. Тот понял, что произошло что-то совершенно неожиданное и фортуна улыбнулась ему. "Хорошо, что я их не заложил, - с ужасом подумал он. - Видать, что-то у этих чертей не выгорело. А вот те бы мне воткнули. Крутой бы не пожалел. Мать родную бы прирезал, если бы она ему дорогу перешла..."

Однако своей радости он выдавать не стал, все еще могло перемениться. Недоуменным взглядом он глядел на своих мучителей, переминаясь с ноги на ногу.

- Пошли, - произнес Бачо.

Юрца вывели из подвала и посадили на заднее сиденье темно-синего "БМВ". Бачо сел за руль, остальные устроились по обе стороны от Юрца. Было уже совсем темно, но он понял, что везут его обратно, туда, откуда взяли. Он оказался прав. Кавказцы отвезли его к ресторану "Яр", высадили из машины и быстро уехали. Юрец бросил недоуменный взгляд вслед удалявшемуся автомобилю и вошел в ресторан. Швейцар с ужасом поглядел на его окровавленное лицо, но на лестнице уже появился Прохор. Он быстро бежал вниз навстречу Юрцу.

- Юрец, братан, жив?! - закричал он, обнимая его. - Ну, падлы, вот падлы-то... Пошли отсюда. Я расплатился.

- А я еще не доел и не допил, - улыбнулся окровавленным ртом Юрец.

- Поедем в другое место, - сказал Прохор. - Тут не обеспечивается безопасность клиентов, - окинул он мрачным взглядом ошалевшего швейцара Крадут людей среди бела дня, волчуги позорные.

Он обнял за плечо товарища, и они покинули ресторан. Взяли такси и поехали туда, где их ждали.

- Как же... это все? - не понимал Юрец.

- Скоро поймешь, - улыбался Прохор. - Все путем, братишка, все путем. Главное, что эти волки тебя не порвали. А остальное приложится. Зубы тебе вставим новые. Учитель звонил мне, твой-то телефон на столе остался, а то бы и тебе позвонили.

"Слава богу, что я ничего не сказал, - облегченно подумал Юрец, с наслаждением закуривая. - Вот уж воистину пронесло. Крутой бы предательства не простил..."

И Прохор, и Юрец, и непонятно куда запропастившийся Чума боялись Крутого гораздо больше, чем непонятного для всех Валерия Ивановича. Крутой был человеком, совершенно неуправляемым и отмороженным. Он не боялся никого и ничего. Они знали, что у него за спиной было два жестоких убийства, за которые он так и не ответил. Они видели его на днях в деле. Он не знал такого понятия, как жалость. Только деньги, только нажива, только расчет. Больше для него не существовало ничего. И горе тому, кто покушался на его выгоду, он этого никому не прощал.

Но он, слава богу, ничего не сказал этим абрекам. А ведь мог бы, а ведь уже собирался сказать.

Когда они вылезли из такси около знакомого дома, Прохор шепнул Юрцу:

- Наш Учитель - это человек. Я думал, он так... А это человек.

- А что он? - не понял Юрец.

- Как что? Они с Крутым взяли какого-то Султана. Он у этих зверей главный. Он тут, - подмигнул Прохор. - Потому тебя и выпустили.

- В доме? - удивился Юрец.

- Ага, - хохотнул Прохор. - Уже тут. И никто про этот дом ничего не знает. А что? Все живые люди, все боятся смерти. Это наш Крутой классно выкупает, чувак еще тот...

Они постучали в дверь. На улице было уже совершенно темно, здесь, на окраине Задонска, не горели даже фонари. Сплошная беспросветная тьма.

- Кто? - услышали они за дверью знакомый басок Крутого.

- Мы, Прохор и Юрец, - радостно объявил Прохор.

Дверь стала медленно открываться. А затем они увидели Крутого, возвышавшегося на пороге во весь свой гигантский рост. Он был в тонком белом пуловере с закатанными до локтей рукавами.

- Прихряли? - буркнул он. - Любители прохладной жизни... Проходите, а то без вас скучно.

Они прошли в дом. Там, в большой комнате напротив Учителя сидел бородатый невысокий человек с кавказским типом лица. Сидел не привязанный, положив волосатые ладони на стол, исподлобья глядя на Учителя.

- У, падло, - промычал Юрец, вспоминая бетонный подвал и его злобных бородатых обитателей. Он сделал было шаг к пленнику, чтобы отыграться на нем за свои выбитые зубы, но Учитель жестом остановил его.

- Султан - наш гость, не тронь его, Юрец, - улыбнулся Валерий Иванович.

- А мне... А мне его люди зубы выбили. Оба передних зуба высадили... сучил пудовыми кулачищами Юрец.

- Ну и что же с того? Они люди темные, малокультурные, мы их методами действовать не будем. У нас, дорогой наш Юрец, методы совершенно иные. Надеюсь, они нашему гостю придутся по душе.

- Как же вы его умудрились... того? - шептал Крутому Прохор, широко улыбаясь.

- Быстрота и натиск, братан, - спокойно ответил Крутой. - Это в нашем деле главное. И он... - подмигнул он, указывая глазами на Учителя. - Здорово его выкупил. Прямо с телки меня снял, - шепнул он Прохору. - А тот даже ничего и не успел. Ни пожрать, ни выпить, ни потрахаться. Дернуться не успел, волк. Только пачку раззявил, дуло к виску, оделся как миленький, а потом глядь - уже в нашей тачке. А то бы наш Юрец мог бы и расколоться, знаю я его. Эй, Юрец! - крикнул он. - Ты там ничего лишнего нашим восточным друзьям не сказал?

- Да ты что? - притворно обиделся Юрец. - Я - кремень, братан... Я молоток, могила...

Учитель бросил на него быстрый взгляд и едва заметно усмехнулся. А затем снова поглядел на своего гостя.

- Жить хотите? - спросил он Султана.

- А кто не хочет? - блестя черными как маслины глазами, пробормотал Гараев. - И я хочу, и вы тоже хотите.

- Как вы полагаете, скольких секунд хватит, чтобы отправить вас в гости к Аллаху?

- Полагаю, секунд пять, - с горькой усмешкой произнес Гараев.

- А я полагаю, что наш крутой друг сделает это благородное дело еще быстрее - за одну секунду. Так что шансы ваших друзей невелики. Преимущество нашей группы перед вами заключается в том, что нам совершенно нечего терять. Вы можете нас убить, если сумеете. Что с того? Ни дома, ни семьи, ни кола, ни двора. То ли дело вы - я вижу, упакованы вы основательно, у вас есть и дома, и квартиры, и классные тачки, и жены, и дети... Так что за свою драгоценную жизнь вы заплатите нам по самой высокой цене.

- Ну и какова же ваша цена? - спросил Султан, вспоминая события, произошедшие прошлой весной в Москве, когда его жизнь также висела на волоске. Тогда его старый знакомый Дарьял требовал за нее полмиллиона долларов и только невероятно откуда появившаяся группа профессионалов за какие-то считанные мгновения освободила его. Да, тогда ему повезло капитально, а вот его ребята вряд ли сумеют сделать так же. Обнаружить его они, возможно, смогут, хотя и это не факт, но то, что его при любом шухере моментально уничтожат эти отморозки, не вызывает ни малейших сомнений. Да, не зря не лежала душа к этой поездке по южнороссийским городам, чувствовал он сердцем какую-то опасность. И как они умудрились ворваться в кабинет частного ресторана, четко и грамотно выкрасть его оттуда и привезти в этот домик?! А теперь он полностью в их руках, и жизнь его не стоит ни гроша. Что-то надо придумать, что-то срочно надо придумать. Только что?

- Мы потребуем большую сумму денег за вашу жизнь, дорогой Султан, произнес Валерий Иванович, отхлебывая из огромной чашки глоток крепкого чая. Ведь ваша жизнь очень дорога, не правда ли?

- Всякая человеческая жизнь бесценна, - философски заметил Султан.

- Вот оно как, - саркастически покачал головой Учитель. - Логично мыслите, милейший, весьма логично...

- А разве это не так?

- Так, так, спорить с вами не стану. Полагаю, у вас высшее образование.

- Да, я историк по образованию. Вижу, что и вы человек грамотный, и тоже с высшим образованием.

- Я-то? - усмехнулся Учитель, и какая-то недобрая искорка мелькнула в его бесцветных маленьких глазенках. - Вполне возможно. Впрочем, в наше время это не имеет ровным счетом никакого значения. А цену имеет все. В том числе и ваша бесценная жизнь. И я оцениваю ее в триста тысяч долларов.

"Раньше ценили выше", - с горечью подумал Султан, вспоминая прошлогодние события. Ему припомнились его неожиданные спасители, их необычная поездка в Абхазию, горные дороги, селение, затерянное в горах, суровый Зураб, улетевший на вертолете Ираклий... И богатый предприниматель Раевский, так и не сумевший найти свою пропавшую дочь. Да, за жизнь своей дочери тот бы заплатил не какие-то там триста тысяч, а, пожалуй, десятки, если не сотни миллионов долларов. Султан примерно знал, во сколько оценивается состояние Раевского, даже по поверхностным данным. А что, может быть, и теперь, уже заочно и не подозревая об этом, Владимир Раевский спасет ему жизнь? Эта мысль обнадежила Султана.

Буквально за два дня до отъезда сюда Султан Гараев получил весьма интересные сведения. Он почти точно знал, где в настоящее время находится Ираклий Джанава. Он хотел было позвонить Раевским и сообщить им об этом, но почему-то решил повременить с сообщением, подождать до своего возвращения в Москву. И что? А может быть, именно в этом и заключается его спасение?!

Опытный, хитрый Гараев понимал, что уж если его старый друг Дарьял вовсе не собирался после получения выкупа сохранить ему жизнь, то эти отморозки не сделают этого и подавно. Они найдут способ получить свои деньги, а потом просто-напросто отрежут ему голову. Или пристрелят, чтобы не пачкаться. Ведь они прекрасно знают правила бандитского поведения. Если они выпустят Гараева живым, он им этого не простит, как не простил и Дарьялу, которого взорвали в его собственном "Мерседесе" под самый Новый год.

Конечно, эти люди залетные, они могут исчезнуть куда угодно, получив за него выкуп. И тем не менее вряд ли они оставят его живым. Надежда может быть только на Бачо и его людей, на их оперативность. Но надежда очень слабая, нет у них никакой оперативности. Даже в ресторане умудрились проворонить нападение. Их много, зато эти люди проворны и озлоблены жизнью, им действительно нечего терять. Как все неудачно получилось! Только вышли на след людей, ограбивших их подопечного Рыбкина и подведомственные им частные магазины, только выкрали из ресторана одного из этих людей, как те мгновенно нанесли ответный удар: из частного ресторана буквально из-под носа у охраны выкрали его самого и привезли в этот дом. А потом заставили позвонить и распорядиться, чтобы выпустили их человека и не следили за ним. Это коварные и опасные люди, и вырваться из их лап живым - дело очень даже мудреное.

- Триста тысяч, милейший мой друг, - повторил Учитель, делая еще один глоток чая.

- А можно с вами поговорить наедине? - вдруг задал неожиданный вопрос Султан, многозначительно глядя на своего собеседника.

- А что такое? - прищурился Учитель, бросая быстрый взгляд на под ельников.

- Есть одна очень интересная информация, - почти прошептал Гараев.

- Вообще-то у меня от моих друзей секретов нет, - покачал головой Валерий Иванович. - Но...

- Можем выйти, - ответил за всех почуявший нутром запах наживы Крутой. Только учти, дитя природы, не вздумай рыпаться, мы будем тут, и у дверей, и у окон.

- Да что вы, - горько усмехнулся Гараев. - Там, в кабаке, мои ребята меня спасти не сумели, так что же тут? Никаких шансов.

- Пошли, братаны, - скомандовал Крутой, делая знак Прохору и Юрцу, чтобы они следовали за ним. Те нехотя подчинились приказу.

Дверь плотно закрылась. Гараев придвинулся поближе к Учителю и шепотом начал свой разговор.

- Триста тысяч, говорите? А больше хотите?

- Хочу, - откровенно произнес Учитель. - Но всю жизнь придерживаюсь правила исходить из реальных возможностей...

- Будет больше, гораздо больше... Но я должен иметь гарантии, что останусь жив.

- Значит, наше слово - это не гарантии? - усмехнулся Учитель.

- Конечно, нет, - улыбнулся в ответ на его слова и Гараев. - Совсем даже наоборот. Вы только не обижайтесь, я не в обиду вам это говорю. Просто жить хочется, мне всего сорок два года. Рано еще представать перед Аллахом, я еще для этого не созрел. Надо для начала замолить свои грехи.

- А их много?

- Вполне достаточно, брат. Мне хотелось бы, накопив приличное состояние, уйти на покой, уединиться и посвятить свою жизнь Аллаху. Разве это не достойное желание, как вы полагаете?

- Очень, очень достойное. Вы знаете, мне хотелось бы того же. Однако перейдем к теме нашего разговора. О потусторонней жизни поговорим как-нибудь на досуге.

- Вам знакома фамилия - Раевский? - спросил собеседника Гараев.

- А как же? - прищурил глазенки Учитель. - Кому же она не знакома? Магнат, крупный предприниматель, меценат...

- А вам известно, что у Раевских много лет назад была похищена годовалая дочь?

- Дочь? - напрягся Учитель. Какие-то темные и очень неприятные воспоминания промелькнули в его голове. Господи, как давно это все было и в то же время как недавно. Как же переменчива человеческая судьба!

- Да, дочь. Они ищут ее и готовы заплатить за то, чтобы найти дочь, любые деньги. А денег у них столько, что даже трудно себе представить.

- Ну, допустим, - никак не мог понять ход его мыслей Учитель. - А вы-то тут при чем, не могу взять в толк?

- Тогда слушайте меня внимательно, - еще больше понизив голос, произнес Султан и поведал своему собеседнику недавнюю (а точнее, прошлогоднюю) историю, начиная со своего похищения людьми Дарьяла и заканчивая поездкой по горным дорогам Абхазии в компании с Раевским и его людьми. Пришлось упомянуть и про выстрелы в Царском Селе и про гибель Ахмеда Сулейманова при попытке захватить самолет "Москва - Тюмень".

Учитель слушал очень внимательно, боясь пропустить хотя бы одно слово из рассказа Гараева.

- Интересно, - протянул он, когда Султан закончил свое повествование. Очень интересно. Настоящий роман. Проблема в другом, любезный мой гость, проблема в том, какую же выгоду можем мы извлечь из всего этого.

Гараева очень обнадежило это "мы", хотя, разумеется, понять его можно было двояко. Однако утопающий, как известно, хватается за соломинку.

- А вот это-то и есть мои гарантии, - улыбнулся он. - Дело в том, что... Он замялся, не зная, как преподнести сообщение своему собеседнику. Ситуация торопила его, однако надо было взвешивать каждое слово.

- Вы что, обнаружили след этих людей? - высказал догадку Валерий Иванович.

- В некотором роде - да. И должен вам сказать, если вы возьметесь за это дело, то без моей помощи вы никак не обойдетесь. Даже если я вам скажу примерные ориентиры их местонахождения.

- Тут вот в чем загвоздка, друг мой Султан, - произнес, покачивая головой, Учитель. - Как только у вас появятся гарантии, они мгновенно испарятся у меня. Ведь едва вы выйдете за порог этого дома и вернетесь к вашим друзьям, вы просто-напросто уничтожите меня и моих людей. Согласитесь, что это вполне логично.

- Но я вовсе не обязательно должен вернуться к моим людям, - возразил Гараев. - Мы можем отправиться в это путешествие прямо отсюда, можно даже немедленно.

- Ой, не смешите меня, - досадливо махнул рукой Учитель. - Эти байки рассказывайте другим. Вы человек известный, с вами путешествовать крайне опасно. Нас просто прикончат в самое ближайшее время.

- Ну, не знаю, - нахмурился Султан. Он прекрасно понимал, что Учитель прав. Однако видел, что дело очень заинтересовало его собеседника.

- Дело, разумеется, интересное и заманчивое, спорить тут нечего, подтвердил его мысли Валерий Иванович. - И я верю вашим словам, верю, что все, что вы рассказали мне - чистая правда. Только вот претворить в жизнь это мероприятие не представляется мне возможным. Точнее было бы сказать так будучи на свободе, именно вы могли бы с вашими людьми осуществить его. Но вместе никак нельзя. Так что лучше уж мы будем довольствоваться синицей в руках, так надежнее.

- Ну, не хотите, как хотите, - нахмурился еще сильнее Гараев. - Такое дело бывает раз в жизни. Видели бы вы этого человека - Раевского, говорили бы с ним, тогда были бы уверены, что он отдаст все свое состояние, чтобы обрести свою дочь.

- Да верю я в это, верю, - с досадой махнул рукой Учитель. - Нам с вами не по пути, вот в чем дело. Так что, пожалуй, мы сделаем иначе - мы узнаем у вас местонахождение этого самого Ираклия и этой загадочной дамы и, если это получится, сделаем все без вас. А уж если не получится, значит, такова судьба. Жили без этого, проживем как-нибудь и дальше.

От этих слов, произнесенных скрипучим равнодушным голосом, у Гараева пробежали по коже мурашки. Да, те мордовороты за дверью быстро сумеют узнать у него все, что нужно. Хватаясь за соломинку, он не сообразил, что соломинка эта очень ненадежная и способна еще более осложнить его и без того плачевное положение.

- Убить меня - дело нехитрое, - произнес, выдержав паузу, Гараев. - Но дело это у вас без меня не получится. Если я вскоре не появлюсь в Москве, мои люди, которые в курсе дела, решатся на это сами. И вы столкнетесь с интересами очень опасных людей. Сами понимаете, что эти сведения я получил не во сне, а от конкретных лиц.

- Это логично, - согласился Учитель. - Это очень логично. Значит, не судьба нам поучаствовать в столь славном мероприятии, только и всего. Что поделаешь? Выхода-то у нас нет. Так что мы способны только на одно - получить за вас выкуп в размере трехсот тысяч долларов. Для нас это тоже очень значительная сумма.

- А, получив деньги, прикончить меня? - усмехнулся Султан.

- Да не так уж нам нужна лишняя кровь, - раздраженно повел плечами Учитель. - У моих людей за плечами и так слишком много всего. Нам деньги нужны, понимаете вы, деньги. Впрочем, вот что. История ваша, согласен, очень интересна. Нам надо подумать. Полагаю, вы устали за сегодняшний день и хотите отдохнуть. Могу предложить вам вина и закуски. А потом всем нам надо хорошенько выспаться.

- Вы хотите ввести в курс дела ваших людей?

- А что поделаешь? - улыбнулся Валерий Иванович. - Одно слово - братва. Впрочем, всех посвящать не стану. Только одного.

- Крутого?

- Его самого. Это надежный человек, господин Гараев. Надежный и очень смелый. Способен на все, поверьте мне. И трепаться попусту не станет. Без него нам никак не обойтись в таком деле.

И снова Гараева обнадежило это слово "нам". Он понял, что имеет шанс на спасение.

- Ребята! Заходите! - крикнул Валерий Иванович. Братки с шумом и топаньем вошли в комнату. Сели за стол и вопросительно уставились на Учителя.

- Господин Гараев сообщил мне нечто очень интересное, - произнес Учитель. - Отныне он наш почетный гость. Его должны охранять днем и ночью, обращаться с ним с большим почтением. Если кто-нибудь оскорбит его, будет иметь дело со мной. А если кто-нибудь даст ему возможность отсюда сбежать, будет немедленно уничтожен, это я вам обещаю. А сейчас, Прохор, принеси вина и закуски для нашего дорогого гостя. А то он не успел пообедать в ресторане. У нас, правда, не так вкусно, но вполне съедобно, мы тоже любим хорошо поесть.

Недовольный его тоном и угрозами, Прохор поставил на стол бутылку французского красного вина, порезал колбасы и буженины, затем, подумав, принес овощей и фруктов...

- Прошу вас, - улыбнулся Учитель, сам наливая гостю в бокал вина. - Вино очень хорошее, сам пробовал.

- Выпейте и вы со мной, брат, - также улыбаясь, попросил Гараев.

- И с превеликим удовольствием, - произнес Учитель, наливая вина и себе.

Крутой пристально, с прищуром, глядел то на Учителя, то на Гараева. Он понимал, что Валерий Иванович имеет в госте какой-то крупный интерес, иначе он бы не стал так с ним себя вести.

Ситуация разрешилась совершенно неожиданным образом. Едва они успели выпить по бокалу вина, как в дверь кто-то яростно застучал.

- Кого черти принесли? - проворчал Крутой и, вытащив из кармана пиджака свой "ПМ", передернул затвор.

- Да это небось Чума, - спокойно произнес Учитель. - Нагулялся и пришел ночевать.

Крутой вышел за дверь, а затем все услышали некую приглушенную брань. Затем Крутой вошел обратно в комнату.

- Слышь, Учитель, - пробасил он. - Этот мудак привел с собой кого-то. Не знаю, что и делать.

- Кого привел? - побледнел Валерий Иванович, привставая с места. Одним из железных правил их банды была строгая конспирация, гробовое молчание о всех их делах и, разумеется, об их местопребывании. Про этот дом на окраине Задонска не знал никто, только пять человек, да еще один подставной, на которого этот дом был оформлен. Но этот человек находился на Дальнем Востоке. И вдруг... Такой опытный человек, как Чума, тридцативосьмилетний уголовник с шестью ходками в зону, приводит сюда постороннего, да еще в такой день, когда все их существование поставлено под вопрос, когда все решали секунды, все решали быстрота и сообразительность. Мало того что на его мобильный телефон невозможно было весь вечер дозвониться, так еще это. Видать, здорово нализался, что забыл про все на свете. Ничего, придется напомнить...

- Учитель подмигнул Крутому, и тот понимающе помахал в воздухе пистолетом.

- Говорит, старый кореш, - счел нужным добавить Крутой.

- Ты его видел?

- Нет, он за дверью, я не стал его впускать, решил с тобой посоветоваться... Иди, сам разберись, у тебя это лучше получится, а мы подстрахуем. Не боись, уложим на месте.

В возможности Крутого Учитель верил безоговорочно. Стрелял этот парень отменно, впрочем, как и все, что он вообще делал - дрался, водил машину, даже готовить он умел не хуже заправского повара. Но, самое главное, делал всегда то, что нужно было делать. Учитель порой поражался, как при таком здравом уме Крутой вообще попал за решетку.

"Подстава, - улыбался Крутой. - Глухая подстава". А вообще про свою жизнь он рассказывал очень мало и неохотно. Как и сам Учитель. Нежелание копаться в прошлом и жить только настоящим и будущим особенно сближало этих людей.

Учитель, ощупав в кармане свой "байярд", вышел в прихожую. Там топтался с глупой улыбкой на смуглом лице действительно вдребезги пьяный Чума.

- Ты, говорят, гостя привел, Чума наша разлюбезная? - улыбнулся Валерий Иванович, похлопав богатыря по его квадратному плечу. Вообще порой ему было приятно смотреть на всех четырех богатырей - самый низкорослый из них был Прохор, в котором было метр восемьдесят пять. Чума же не дотягивал до двух метров всего трех сантиметров. При этом рост самого Валерия Ивановича был метр шестьдесят восемь...

- В натуре, Учитель, - бубнил Чума, махая огромными ручищами. - Крутой даже не спросил, какого гостя я привел. Это же Кандыба, Яшка Кандыба. Такой человек, такой человек... Мы с ним еще в восьмидесятом году в Мордовии чалились. Ума палата, Учитель. А связи... Всех знает. В натуре, Учитель, он нам сгодится. И меня уважает. Я ему из зоны помог бежать. В натуре, - прошептал он, выпучив глаза. - Такой человек... Сгодится он нам. Не пожалеешь.

- Сюда зачем было приводить? Надо было хорошенько прощупать, - говорил Учитель, однако прислушиваясь к словам Чумы. Действительно, надежный человек со связями был нужен им позарез. Их обособленность, отсутствие страховки начинало здорово мешать. На одной силе и ловкости далеко не уедешь. Это Валерий Иванович понимал хорошо.

- Да мы с ним на одной тусовке встретились. Я бабу одну клевую в городе склеил, поканал к ней домой. А там у нее подруга и он, Яшка Кандыба. Мы с ним там нажрались, врать не стану. Вернее, я нажрался, он сам-то пьет мало, не любит, печень у него, что ли, или еще чего-то. Но со мной он выпил, такая встреча, в натуре. Я его сразу стал уламывать к нам ехать, он не хотел, отговаривался. А мобильник у меня на пол упал и перестал работать. Я хотел позвонить, но не смог. Он не фраер, Учитель, он не фраер, мамой клянусь. Этот горло перережет любому и спасибо не скажет. Его в зоне все боялись. Морда одна чего стоит. Чистый Фантомас. А мне по гроб жизни обязан. Я бучу на работах устроил, и ему удалось бежать. И все, с концами, так и не нашли его. Ну что, позвать, что ли? А то он обидится и уйдет. Он может, он такой. Чудной человек. Ну, что своего чувака на улице томить под дождем?!

- А что, разве дождь опять пошел? - равнодушным тоном спросил Учитель и тут же махнул рукой и сказал: - Зови! Давай сюда своего Кандыбу!

Радостный Чума открыл дверь на улицу.

- Заходи! - крикнул он.

В прихожую медленной уверенной поступью вошел худощавый человек чуть выше среднего роста. Он снял с головы черную шляпу, обнаружив под ней совершенно лысый череп. Безбровое лицо его производило гнетущее впечатление. Круглые глаза бессмысленно уставились на Учителя.

- Здравствуйте, - глухим голосом произнес вошедший.

- Здравствуйте, - ответил Учитель, не протягивая незваному гостю руки.

- Яков Михайлович, - представился вошедший.

- Валерий Иванович.

- Да что вы, братаны, словно неродные, - лыбился Чума. - Это наш... пахан... Учитель наш. А это Кандыба, мы с ним в зоне королями ходили. Жили лучше, чем на воле, мамой клянусь.

- Ладно, проходите...

Когда они вошли в комнату, Гараева уже успели увести в соседнюю. Встречаться ему с Кандыбой было, по мнению Крутого, совсем не обязательно. И вообще прибытие сюда некоего чужого было встречено братками без малейшего энтузиазма. Могучие богатыри Крутой и Юрец стояли у стены, уперев руки в боки. А Прохор пошел сторожить Гараева.

- Яков Михайлович, - представился хозяевам Кандыба.

- Прохор...

- Крутой...

- Очень приятно, - пробубнил Кандыба. На его тонких губах не появилось даже намека на улыбку. Он хмурил свои надбровные дуги без малейших признаков растительности на них. Вообще его облик действительно производил тягостное и гнетущее впечатление. С голым черепом и выпуклыми глазами без бровей приятно контрастировала модная одежда - бордовый пиджак, голубая рубашка и бордовый с голубыми полосами галстук, бежевые брюки и остроносые рыжие ковбойские сапоги.

- Садитесь, - предложил Учитель. - Выпьете, Яков Михайлович?

На лице Кандыбы не было ни малейших признаков алкогольного опьянения. Хотя, надо заметить, от него действительно довольно ощутимо пахло алкоголем. Так что Чума сказал правду насчет того, что они выпили с ним за встречу. Это обнадеживало и заставляло верить в его добрые намерения.

- Можно немного, - согласился гость.

Гостю налили водки, и все присутствующие молча, не чокаясь, словно на похоронах, вмазали по рюмке. Валерий Иванович, однако, только слегка пригубил свою.

- Как вы себя чувствуете, Яков Михайлович? - спросил он гостя.

- Довольно неплохо, - немигающим взглядом глядя на хозяина, ответил Кандыба. - Хотя в последнее время стала что-то пошаливать печень. Это плохо, я так люблю жареное, особенно шашлык из свинины.

- А откуда вы родом? - поинтересовался Учитель.

- Я с Западной Украины, наша семья обитала неподалеку от Мукачева. Да и я сам там некоторое время учительствовал, - охотно рассказывал Кандыба. - Я закончил педагогическое училище. Меня зовут Яков Михайлович, как Свердлова, и поэтому многие полагают, что я еврей. А это неправда, я стопроцентный хохол. Он взял с тарелки кусочек вареной колбасы и стал медленно жевать его.

- Мне совершенно все равно, Яков Михайлович, какой вы национальности, произнес Учитель. - Свою я, например, просто забыл.

- А я помню, - улыбнулся щербатым ртом Чума. - Я наполовину белорус, наполовину мордвин.

- Это все пустое, - махнул рукой Учитель. - Лишь бы человек был хороший.

- Пустое, да не очень, - хмуря голые надбровные дуги, возразил Кандыба. Здесь, в Задонске, например, раньше хозяйничали азербайджанцы, а теперь погоду делают чеченцы. Мы уже поговорили на эту тему с Чумой. И я мог бы быть вам немного полезен в этом вопросе, так как хотел бы оказать Чуме и его друзьям услугу. Дело в том, что я неплохо знаком с одним из их паханов. А то, сами понимаете, в наше тревожное время вполне можно из-за недостатка информации или излишней самонадеянности лишиться жизни лет на тридцать-сорок раньше, чем это отмерено природой и состоянием здоровья. С Чумой мы старые кореша, а теперь я вижу, что и вы человек очень достойный и гостеприимный.

- Спасибо вам на добром слове, Яков Михайлович, - вежливо прервал его Учитель. - А позвольте спросить, кого вы знаете из чеченской... ну...

- Из чеченской диаспоры? - уточнил Кандыба. - Из чеченской диаспоры я знаю Султана Гараева. Мы хорошо знакомы, наши с ним пути пересекались лет восемь назад, году в девяностом или восемьдесят девятом. И тогда, помнится, я помог ему избежать одной крупной неприятности.

- Гараева? - повторил Учитель, пораженный стечением обстоятельств.

- Да, Гараева, - спокойно подтвердил Кандыба. - А что, вы слышали о нем? Вот Чума, например, понятия о нем не имеет. Я даже был несколько удивлен, как это - находиться в Задонске, заниматься тут какими-то делами и не слышать это имя. Я не одобряю подобной неосведомленности, она может иметь весьма плачевные последствия.

Крутой и Юрец переглянулись с Учителем, а Кандыба сделал вид, что не заметил этих взглядов.

Его круглые выпуклые глаза вообще мало что выражали.

- Мы слышали о нем, разумеется, слышали, - какой-то странной улыбкой улыбнулся Учитель.

- Если вам интересно, я могу в двух словах рассказать о том, как пересекались наши пути. Ведь полагаю, что Чума привел меня сюда не для того, чтобы мы тут распивали водку, а чтобы плодотворно сотрудничали. А от тех, с кем сотрудничаю, я секретов не имею. Таково мое жизненное правило. Так вот. В конце восьмидесятых - начале девяностых годов, как всем известно, начало зарождаться кооперативное движение, и стали появляться по-настоящему зажиточные люди. А раз стали появляться зажиточные люди, то стали появляться и те, как это сказать, кто хочет, чтобы зажиточные люди с ними поделились. Одними из пионеров рэкета в Советском Союзе были Султан Гараев и ваш покорный слуга. Мы работали вместе. Но в один прекрасный день мы наехали на такого человека, на которого наезжать было просто бессмысленно, а точнее говоря, смертельно опасно. Мы пользовались непроверенными данными и проявили нелепую поспешность. Тот человек был вовсе не кооператор, а наш коллега, только более уважаемый в определенных кругах, грузин по национальности. И жизнь Гараева, ничего не подозревающего об опасности, тогда буквально висела на волоске. За ним уже ехала группа отборных бойцов этого псевдокооператора, чтобы изрешетить его пулями. А я узнал обо всем несколько раньше и запросто мог бы дать деру, но, Рискуя жизнью, заехал за Султаном и увез его буквально на несколько минут раньше, чем туда приехали бойцы. Когда мы отъезжали от его подъезда на моем стареньком "Москвиче", в зеркале заднего вида я видел мчавшийся к его подъезду кортеж иномарок. Должен заметить, так, между прочим, что примерно двумя годами позже мне и моим людям удалось рассчитаться с теми, кто хотел нашей крови. Я лично, - при этих словах его голый череп побагровел, - лично изрешетил из автомата в Теплом Стане их машину и уничтожил сразу двоих. Это были самые отборные бойцы этой группировки. Так что с Гараевым мы давние приятели.

- И, кстати, ваши слова о дружбе с ним не так уж трудно проверить, дорогой Яков Михайлович.

- Полагаю, что не так уж и легко, - возразил Кандыба.

- Опровергнем, сейчас опровергнем ваше утверждение. Прохор! - крикнул Учитель. - Пригласи сюда нашего дорогого гостя!

Через минуту открылась дверь, и в комнату в сопровождении Прохора вошел Султан Гараев. Он сразу же, с порога, уставился своими черными глазами на вновь прибывшего гостя.

- Ба! - улыбнулся Султан, раскидывая в стороны руки. - Вот это встреча! Правду говорят мудрые люди - пути господни неисповедимы. Яков Михайлович, дорогой мой брат! Как я рад тебя видеть.

- Султан? - искренне поразился Кандыба. - Ты здесь? Почему ты здесь?

- В гости зашел, Яков, меня в гости пригласили эти добрые люди.

Кандыба бросил быстрый взгляд сначала на Чуму, а затем на Учителя, а потом снова поглядел на улыбающегося Султана Гараева.

- Так что, выпьем, что ли, за встречу? - предложил Валерий Иванович, приглашая всех присутствующих сесть за стол.

Они выпили, закусили, а затем в комнате воцарилось некое недоуменное молчание.

- Ребятишки, братаны, - произнес, наконец, Учитель, обращаясь к своим подопечным. - Еще раз покиньте нас ненадолго. Мы должны остаться втроем - я и наши дорогие гости. Образуется некий братский интернационал. Мы должны кое-что обсудить.

Когда недовольные братки покинули в очередной раз комнату, Учитель произнес:

- Вот какая образуется ситуация. Я должен принести вам, дорогой Султан, свои извинения за то, что мы, сами того не желая, вторглись на вашу территорию. Больше этого не повторится, я вам это обещаю.

- Да что ты, брат, какие между нами могут быть проблемы? - улыбнулся Султан, явно чувствуя облегчение. Какие-то небесные силы послали сюда его старого кореша Якова Кандыбу, человека, которого опасались все, кто имел с ним дело. Суровый, не расположенный к шуткам, всегда логически мыслящий, он был жесток до какого-то абсолютного беспредела. И присутствие Кандыбы в этом доме настраивало Султана на невольное уважение и к хозяину дома, и не только на временное, продиктованное чрезвычайными обстоятельствами.

- Вся наша нынешняя жизнь - сплошные проблемы, - произнес Учитель. - А наше дело их урегулировать по мере возможности. Гора с горой не сходится, а человек с человеком встречается, сегодня эта пословица еще раз доказала свою мудрость. Яков Михайлович оказался одновременно другом и нашего друга Чумы, и вас, господин Гараев. Мне кажется, что мы должны понять друг друга.

Гараев уже начал жалеть о том, что рассказал Учителю историю похищенной дочери бизнесмена Раевского, однако он отдавал себе отчет в том, что только это обстоятельство и может спасти ему жизнь, а никак не внезапное появление тут его старого знакомого Якова Кандыбы. А точнее, и то, и другое в совокупности.

- Полагаю, присутствие в этих стенах уважаемого Якова Михайловича послужит гарантией наших взаимных дружеских отношений, - продолжал свою медоточивую речь Учитель. - Не скрою от Якова Михайловича, что Султан попал сюда не по доброй воле.

Кандыба ничего не произнес, только повел своими надбровными дугами. Он об этом уже и сам догадался.

- А теперь я заявляю, что вы выйдете из этих стен, Султан, целым и невредимым. И предлагаю вам свою дружбу.

- Я принимаю ее, - улыбнулся Гараев.

- Я говорю это при Якове Михайловиче. Не нарушайте своего слова, Султан. Вы находитесь на российской территории, не забывайте об этом, и найдется немало людей, которым вы перешли или перейдете дорогу. А от нас вам может быть немалая польза.

- Я это понимаю, - кивнул бородатой головой Султан.

- Очень замечательно. А теперь вынужден и вас, драгоценный Яков Михайлович, попросить оставить нас наедине с Султаном. Извините, но этот разговор носит сугубо личный характер.

Кандыба пожал своими острыми плечами и вышел из комнаты.

- Вы не отказываетесь от своего предложения? - спросил Учитель.

- Да что вы, я же мужчина, - отвечал Гараев. - Мое слово - закон.

- Мы объединим наши усилия. Полагаю, что мы сумеем довести до конца благородное дело возвращения отцу его пропавшей много лет назад дочери. Полагаю также, что чем меньше людей будут знать об этом, тем лучше для дела. Вы согласны со мной?

- Согласен.

- Сколько человек еще знают о местонахождении Ираклия?

- Один, - ответил Гараев.

- Тогда пусть знает еще один с моей стороны, вы не против?

- Нет, конечно.

- Но я его выберу несколько позднее. А пока попрошу вас только об одном, сейчас, немедленно назовите мне место пребывания Ираклия и дочери Раевского. Это станет некоторой гарантией вашего доброго ко мне отношения. Разумеется, когда вы выйдете отсюда, вы сможете меня ликвидировать. Только не советую вам делать это. История будет иметь широкую огласку, слишком много людей видели вас здесь. И вы от этого только проиграете. К тому же если уж говорить о порядочности, то такой поступок будет на уровне поступка свиньи. Мы можем убить вас немедленно, в секунду, а затем исчезнуть отсюда, и никакие ваши друзья нас никогда не найдут. А мы вас просто выпустим, без всяких денег, без всяких серьезных гарантий. Это будет с нашей стороны акт доброй воли.

- Я не поступлю против совести, брат, - улыбнулся Гараев. - Да вы ничего особенного мне и не сделали, за что мне вам мстить? За Рыбкина? За три магазина? Это все ерунда, тем более что вы готовы покинуть эту территорию. Меня вы пальцем не тронули, под дулом пистолета посадили в машину и привезли сюда. Только и всего...

- Нет, не только, - суровым тоном возразил Учитель. - Вы были вынуждены поделиться со мной. вашей тайной про дочь бизнесмена Раевского. А вот этого вы мне и не сможете простить, знаю, - ехидно улыбнулся он. - Сам такой.

- Ну и что с того? Вы не лишили меня жизни, я уже за это вам благодарен. А в этом деле вы можете быть очень полезны. Ведь вывезти оттуда женщину дело очень сложное. А мои люди слишком горячи, да и внешности очень уж приметной. В таком деле С ними будет очень сложно работать. К тому же многие из них находятся в федеральном розыске, что греха таить.

- Надо будет пересекать государственную границу? - догадался Валерий Иванович, пристально глядя на гостя.

- Да, туда и обратно, - спокойно ответил Гараев с блуждающей улыбкой на губах. А потом немного подумал и произнес: - Я назову вам место, где в настоящее время находится дочь Раевского.

- Володя! - крикнула Екатерина Марковна, бросаясь к входящему в дом мужу. - Час назад папу увезли в больницу!

- Что с ним? - нахмурился Владимир.

- Обширный инфаркт, - вздохнула Катя. - Он очень плох...

- Почему же мне не позвонили на мобильный?

- У тебя постоянно занято, у Генриха тоже. Тебе надо немедленно ехать к папе. Боюсь, что, - она тяжело вздохнула, - ты должен его повидать. Я тоже поеду с тобой.

Не снимая плаща, Владимир повернулся и вышел из дома.

Они сели в машину и отправились в ЦКБ, куда час назад увезли Алексея Владимировича.

- Мужайтесь, Владимир Алексеевич, - произнес врач, пожимая руку Раевскому. - Он очень плох, боюсь, что это все. Пройдите к нему, он в восьмой палате.

Владимир и Катя надели белые халаты и прошли к отцу.

Отец лежал в отдельной просторной палате. Глаза его были закрыты, исхудавшая левая рука свисала с кровати.

- Папа, - прошептал Владимир, делая робкий шаг к отцу.

Отец не отреагировал. Только легкое шевеление губ свидетельствовало о том, что он жив.

- Папа, - повторил Владимир. И тут отец приоткрыл глаза. В его голубых глазах появилось теплое выражение, он даже сделал какую-то попытку пошевелиться, но тут же вновь замер. Губы его шептали имя сына.

- Сделайте все, что можно, - прошептал Владимир стоявшему за спиной врачу.

- Я работаю здесь уже тридцать лет, Владимир Алексеевич, - ответил врач. И давно знаю Алексея Владимировича. Для него я сделал бы даже то, что невозможно...

- Я вас понял, - произнес Владимир.

Но в этот момент запищал его мобильный телефон. Владимир хотел было его отключить, как вдруг какая-то неведомая сила заставила его ответить на звонок.

- Владимир Алексеевич, - услышал он в трубке голос Сергея.

- Я не могу сейчас говорить, Сережа, - ответил Владимир. - Я в больнице, в палате у папы. Ему... Ему очень плохо...

- Я знаю, мне звонила Екатерина Марковна. Но у меня такая весть. Может быть... Я, конечно, не врач, но, может быть, такая весть спасет Алексея Владимировича. Бывает же, что человек буквально воскресает от положительных эмоций.

- Вряд ли, - тяжело вздохнул Владимир. - Так что же это за весть?

- Только что звонил Олег Жигорин.

- Ну? - чувствуя, как у него холодеет спина, прошептал Владимир.

- Он час назад разговаривал с Мариной, - каким-то деревянным голосом произнес Сергей.

- Что?!!! - закричал Владимир, и врач крепко сжал ему плечо, а Алексей Владимирович открыл глаза.

- Володя, - укоризненно произнесла Катя.

- Только что Олег Жигорин видел Марину или Варю и разговаривал с ней, монотонным голосом повторил Сергей.

- Где она?!!!

- В Стамбуле...

- А он не мог ошибиться?!

- Владимир Алексеевич... Олег в полном рассудке. Он руководитель туристической фирмы, поехал в Стамбул на переговоры...

- Ладно, подробности потом. Мы немедленно вылетаем в Стамбул!

- Что-то случилось? - еле слышно прошептали губы Алексея Владимировича.

- Папа! Папа! - бросился к нему Владимир. - Варенька нашлась! Она в Стамбуле! Только что с ней разговаривал друг Сережи - Олег Жигорин! Мы немедленно вылетаем туда! Папа, держись. Поправляйся, папа! - Слезы выступили у него на глазах. - Теперь мы ее не упустим! Сегодня вечером она будет здесь, с нами! Только держись! Сколько мы ждали этой минуты! Мама не дождалась, так порадуйся ты за двоих. Держись! Я тебя очень прошу!

- Володенька, - шептали губы отца. - Я постараюсь, ты уж меня извини. Не вовремя я заболел. Но вы не сидите около меня, вы поезжайте за Варенькой. Не теряйте ни минуты!

- Катя! - умоляющими глазами глядел на жену Владимир. - Кому-то надо остаться с папой.

- Я останусь, - кивнула она. - Но, ради бога, сделайте все, как надо. Не теряйте ни минуты! Иди, Володя, иди...

Владимир поцеловал отца в бледную исхудавшую щеку и тут же стал набирать по мобильному телефону номер аэропорта Шереметьево.

- Алло! Вас беспокоит Владимир Алексеевич Раевский. Когда ближайший рейс на Стамбул? Так... Через три часа... Извините, минутку... Генрих, -. обернулся он к Генриху Цандеру. - Как наш самолет? Готов к полету?

- Проходит профилактику, Владимир Алексеевич, - недовольным тоном произнес Генрих.

- Все-то у нас не слава богу. Ладно, полетим на рейсовом. Алло. Мне нужно... пять, нет шесть мест. Хорошо, спасибо.

Затем он набрал номер Сергея.

- Сережа, как мне связаться с Олегом?

- Вот, запишите его номер. Только очень плохая связь, я никак не могу до него дозвониться. Он сказал, что глаз с нее не спустит, будет караулить., пока мы не прибудем в Стамбул.

- Приезжай в Шереметьево, я уже забронировал билеты для нас. Там и расскажешь подробности вашего разговора.

Затем он уже из машины попытался дозвониться в Стамбул на телефон Олега Жигорина.

- Олег! - кричал он в трубку. - Олег! Вы меня слышите?

- Алло, - послышался в трубке мужской голос. - Вас не слышно. Я вас не слышу. Это кто? Сергей? Ты? Не слышу тебя. Попробуй перезвонить.

- Олег! Это Раевский! Олег! Нет, я его слышу, а он меня нет. Поехали в Шереметьево, Генрих. Сергей подъедет прямо туда.

- Только бы на сей раз не сорвалось, - прошептал Генрих, уверенно ведя "Мерседес" по кольцевой дороге в сторону Ленинградского шоссе.

Он прекрасно помнил их прошлогоднюю поездку по горным дорогам Абхазии, помнил заброшенное горное селение, откуда загадочный Ираклий увез в неизвестном направлении Варю, помнил, в каком отчаянном, почти обморочном состоянии был Сергей, как в отчаянии кусал губы Владимир Алексеевич, какими обреченными мертвыми глазами глядела на них в Москве Катя, и молил бога, чтобы это не повторилось.

Для Генриха Цандера семья Раевских давно уже стала своей семьей. Ему шел тридцать седьмой год, у него не было ни жены, ни детей. Его отец и мать жили в Нюрнберге, прекрасном средневековом немецком городе. Каждый год в октябре он навещал их, беря у Владимира Алексеевича отпуск на две недели. Но частенько ловил себя на мысли, что уже на третий день отдыха его снова тянуло в Россию, тянуло к работе, тянуло к семье Раевских.

- Твоя родина здесь, Генрих, - говорил ему отец, которому было уже под восемьдесят. - Ты не прав, что фактически оставил нас с матерью.

Генрих молчал в ответ на упреки. Он посылал родителям большие суммы денег, получаемые от Раевского, и они могли вести на них вполне достойный образ жизни. Но им было нужно не только это, они скучали по сыну. Но Генрих не представлял себе жизни без семьи Раевских, настолько он был к ним привязан. Однако, жалея престарелых родителей, проживших жуткую, тяжелую жизнь сначала в Поволжье, а потом в Казахстане, он дал себе слово - вернуться в Германию, когда Раевские найдут свою дочь. Разумеется, родителям об этом он не говорил ни слова.

В Шереметьево их уже ожидали остальные телохранители Раевского, приехавшие раньше. А двадцатью минутами позже них приехал и Сергей.

Он очень изменился за этот год. Владимир сказал бы, что сильно постарел. Ему шел тридцать третий год, но виски его были совершенно седые. Они поседели буквально на глазах Раевского, когда они ни с чем, в подавленном состоянии возвращались на джипах из горного селения в Сухуми. Самому Раевскому седеть дальше было уже некуда, его голова давно была совершенно белоснежной.

Взгляд черных глаз Сергея становился все более пронзительным и мрачным. Он глядел на собеседников не мигая, и порой от его взгляда становилось не по себе. Даже ему, Раевскому. Он отчего-то чувствовал какую-то вину перед этим человеком, сам не понимая, почему это происходит. А ведь они и впрямь виноваты в том, что жизнь их дочери сложилась именно так, а не иначе. Куда деться от этих

мыслей?!

Сергей продолжал работать в одной из фирм, принадлежавших Раевскому, жил по-прежнему в своей квартире на Рублевском шоссе. Теперь он снова носил свои настоящие имя и фамилию. Около месяца назад ему позвонила из Тюмени Оля и сообщила, что выходит замуж.

"Поздравляю тебя, Оля, в час тебе добрый", - произнес Сергей.

"А тебе, вижу, это совершенно все равно", - обиженным голосом произнесла Оля.

"Да что ты? Я рад за тебя. Понимаешь, я не смог бы дать тебе счастья. Теперь это для меня совершенно очевидно. Мне казалось, что ты и сама это понимаешь".

"Я все понимаю, - тихо сказала она слегка дрогнувшим голосом. - Только... Только... Я никогда не забуду тебя, того времени, когда мы были вместе..."

"Я тоже не забуду, - стараясь придать голосу как можно больше тепла, произнес Сергей. - Но ты же понимаешь, что я люблю другую женщину. И я никогда не смогу быть счастливым, пока не найду ее..."

"Тогда желаю тебе этого! От души желаю..." - произнесла она со слезами в голосе.

"И я тебе желаю счастья!" - сказал он, но в трубке уже слышались частые гудки.

Он долго сидел на диване и думал. Он понимал, что был не вправе ломать жизнь другому человеку. Ему казалось, что все люди живут обычной спокойной, хоть и наполненной своими проблемами жизнью, а его жизнь давно уже потекла по какому-то совершенно необычному, странному руслу, и что ему тяжело общаться не только с доброй и милой Олей, так любящей его, но и с остальными людьми тоже. Только с Раевскими его связывало общее горе, только с ними он мог найти общий язык.

Однако на деле все было не совсем так. Дом Раевских он теперь стал посещать гораздо реже, чем раньше. После поездки в Абхазию он стал избегать их общества. И это сильно ранило и Владимира, и Катю. Он не смог стать для них своим человеком, он был чужим.

Когда Владимир приглашал его на какие-то семейные праздники, Сергей обычно отвечал вежливым и на первый взгляд вполне обоснованным отказом. В последний раз он заехал к ним поздравить с Новым годом. Общее горе стало не объединять, а, напротив, разъединять их. Сергею становилось все тягостнее находиться в их обществе, он не знал, о чем с ними говорить. Он был бесконечно одинок в этом мире.

Они стояли друг против друга, ожидая рейса на Стамбул, и Владимиру порой казалось, что он имеет дело с умалишенным. Глаза Сергея горели таким странным огнем, что ему становилось не по себе. Он то начинал быстро говорить, вдохновленный предстоящей поездкой, а то вдруг внезапно замолкал, погружался в свои тайные мысли и глядел куда-то в сторону блуждающим туманным взглядом, от которого у присутствующих бегали мурашки по коже.

- Сережа, - произнес было Владимир Алексеевич, пытаясь как-то успокоить его.

- Не надо, Владимир Алексеевич, - какой-то болезненной улыбкой улыбнулся Сергей. - Со мной все в порядке, не беспокойтесь обо мне.

Раевский снова попытался дозвониться до Олега Жигорина, и снова безуспешно. Он слышал его голос, а Олег его нет.

Но вот наконец...

- Слышите меня, Олег?! - крикнул в трубку Раевский.

- Да, да, слышу.

- Это Владимир Раевский...

- Здравствуйте, Владимир Алексеевич...

- Где Варя?! - без предисловий спросил Владимир.

- Здесь она, здесь, неподалеку. Я встретил ее случайно, она выходила из машины неподалеку от Айя-Софии. Сделала какие-то покупки и снова села в машину. Я узнал ее и подошел к ней. Попытался завязать разговор. Но тут нам помешал какой-то мужчина кавказского типа. Он взял ее под руку и посадил в машину.

- Ираклий?!

- Судя по рассказам Сергея, нет. Это, очевидно, шофер и телохранитель, человек довольно молодой. Интеллигентный, хорошо одетый. Он разговаривал с ней по-русски и со мной обращался очень вежливо. Только попросил отойти и не препятствовать ей сесть в машину. Я взял такси и поехал за ними.

- Так. Ради бога, не упускайте ее из виду. Где они сейчас?!

- Красивый дом на набережной. Стоит особняком, неподалеку от улицы Юлдуз. Двухэтажный дом красного кирпича. Крыша тоже красного цвета, черепичная. Я брожу тут неподалеку. Машина въехала в ворота и больше оттуда не выезжала.

- Да, но мы в лучшем случае сможем быть там не раньше чем через пять часов. Но рисковать больше мы не можем. Надо что-то придумать, чтобы подстраховаться. Вы абсолютно уверены, что это она?

- На сто процентов. Она же жила у меня в доме, я ее прекрасно знаю. Да что вы, Владимир Алексеевич, - засмеялся Олег. - Это она, вне всяких сомнений, она.

- Так она узнала вас или нет?

- Нет, не узнала. Хотя в лице что-то промелькнуло. И все-таки нет. Я спросил ее, не помнит ли она меня. Она ответила, что не помнит. Но нам не Дали поговорить, я же говорю, тот мужчина посадил ее в автомобиль, и они уехали.

- Как она выглядит?

- Прекрасно. Отлично, одета, распущенные волосы, лицо без макияжа. Автомобиль "Форд Сиерра" белого цвета. Дом хороший, видно, что не бедствует. Расспросить людей о том, кто в этом доме живет, я не могу, практически не понимаю ни слова по-турецки. А обращаться за помощью к нашим друзьям тоже не могу, дело-то уж очень интимное. Опасно разглашать, как вы полагаете?

- Согласен. Пожалуй, лучше никого не вводить в курс этого дела.

- Так что вот, хожу здесь, топчусь, бросил все дела. Хорошо, что место достаточно уединенное и никто пока не обращает на меня внимания. Но за пять часов, думаю, что обратят. Кстати, вот уже минут двадцать, как метрах в пятидесяти от дома стоит автомобиль желтого цвета. Один раз из него вышли трое людей, о чем-то переговорили и снова сели в машину. Я не знаю, может быть, у них какие-то свои дела, но я уж хочу вам рассказать поподробнее, что здесь происходит. Тем более что эти люди очень похожи на наших соотечественников, причем не самого пристойного образа жизни. И смотрят эти люди как раз именно в сторону этого дома. Так что ставлю вас в известность. Запишите, кстати, номер их машины и той, в которую села Марина. То есть Варя, - поправился он.

- Правильно делаете, что обо всем подробно рассказываете мне. - Владимир записал номера машин. - Мы не имеем права на очередную ошибку. Каковы из себя эти люди, которые выходили из машины?

- Один невысокого роста, в очках, невзрачный такой, второй высоченный, метр девяносто с гаком, весьма уголовного вида. А третий очень странный. Среднего роста, худощавый. У него такие странные волосы, мне кажется, что это парик. И брови очень странные, как будто накладные. И усы тоже. Скорее всего есть и четвертый, но он сидит за рулем, а стекла в машине тонированные, и его не видно. Я один раз прошел мимо них, они не обратили на меня внимания. А теперь я нахожусь в небольшом скверике, меня им не видно за деревьями и кустами, а я их вижу хорошо. Отсюда прекрасно просматриваются и дом, и ворота, и эта машина.

- Вы полагаете, что эти люди следят за домом, где живет Варя? насторожился Раевский.

- Трудно сказать однозначно, но исключить тоже нельзя. Так, Владимир Алексеевич, ворота дома открылись, и оттуда выезжает машина. Так... А эти люди бросаются к ней. Это бандиты! Подождите, попытаюсь помочь... Там происходит что-то нехорошее. Подождите...

Связь прервалась, и смертельно бледный Владимир молча посмотрел каким-то обреченным взглядом на Сергея.

- Что-то снова произошло? - со своей блуждающей улыбкой на губах спросил Сергей.

- Не знаю точно, - еле слышно ответил Владимир, - но полагаю, что произошло.

Он жутко тосковал по родине. Иногда эта тоска становилась настолько мучительной, что ему хотелось выть. По ночам он видел во сне заснеженные горные вершины, видел парящих между ними орлов, видел зеленые долины с пасущимися овцами. А когда просыпался, все рассыпалось, словно дым.

И он решил вернуться. Пусть не в родной дом в горном селении Абхазии, так хотя бы к своим соотечественникам в Тбилиси, в Кутаиси, куда угодно, только на родину.

Ираклию Джанава было шестьдесят три года. За спиной была долгая, полная тревог и проблем жизнь. В восемнадцать лет он убил кровного врага своей семьи и попал за решетку на восемь лет.

Его жизнь могла закончиться буквально в первый же день, когда он попал в зону строгого режима неподалеку от "солнечного" Магадана. Чем-то не приглянулся этот молодой черноглазый открытый парень угрюмым замордованным зэкам. Слово за слово, он в долгу тоже не остался, и ночью до его горла уже дотронулось лезвие острого, словно бритва, ножа. Уже впоследствии он понимал, что его не пугали, его бы обязательно убили, если бы не тот человек, который спас ему жизнь.

Оскару Рубановичу, осужденному на десять лет строгого режима по знаменитой пятьдесят восьмой статье, было тогда, в пятьдесят третьем году, где-то лет сорок пять. Он выделялся среди политических заключенных своим резким непримиримым характером, желанием постоянно вступиться за кого-нибудь, вмешаться в кровавую потасовку. К тому же он был очень силен физически, в молодости занимался борьбой, причем выступал в тяжелом весе. Его могли убить десятки раз, однако какие-то силы словно берегли его.

Повезло ему и на этот раз. А особенно повезло Ираклию, что в ту минуту, когда холодное лезвие ножа дотронулось до его горла, Оскар не спал.

Жутким ударом ноги в позвоночник он отключил зэка по имени Туз, который собирался перерезать молодому грузину горло. Туз не успел сделать всего одно, последнее, роковое движение своим ножом разбуженные шумом зэки пришли к нему на помощь. Завязалась потасовка, жестокая, бескомпромиссная. Оскар дрался, словно лев, и Ираклий, вскочив с нар, стоял насмерть рядом с ним. Их ярости не было предела. И уркаганы отступили перед ними. А Туз так и остался на всю жизнь в полусогнутом состоянии.

"Ничего не бойся, - посоветовал Ираклию Оскар. - Я устал бояться. Мы всегда всего боялись, начиная с семнадцатого года, мы живем в постоянном страхе перед силой, оттого, кстати, так замечательно и живем. А я плевать на них хотел, пусть уродуют, пусть прирежут. Мне терять нечего, нет у меня ни дома, ни семьи. А в этом, между прочим, надо тебе сказать, есть большое преимущество. С тридцать пятого года по лагерям мотаюсь. Первый раз получил три года за лишнее слово в хорошей компании, отсидел, вышел; всего семь месяцев на воле погулял, и снова взяли. На сей раз уже восемь лет дали, якобы за участие в троцкистской организации. Война в сибирском лагере застала, попал в штрафбат, ранен был в Сталинграде, потом снятие судимости, воевал до последнего дня, до Праги дошел. И после того ни одного ранения, ни одной царапины. А в сорок восьмом опять приняли в дом родной, без меня тут, как видно, никак не обойтись. Теперь уже червонец. Растем, растем. Первая моя жена погибла в лагере в тридцать девятом, шестилетняя дочь осталась с восьмидесятилетней бабушкой моей жены и вскоре простудилась и умерла от воспаления легких. А вторая жена, на которой я Уже, значит, после войны женился, после моего ареста, как мне сообщили, вышла замуж за энкавэдэшника. Видишь, какой интересный переплет? Чего бояться, а, Ираклий?! Давить их надо всех, как клопов, давить, и все, понял меня?

Убеждать Ираклия было не надо, за его спиной и так была кровь. Они стали дружить. И горе было тому, кто вставал на их пути.

В пятьдесят пятом году Оскар был досрочно освобожден. Но Ираклий уже никого не боялся.

Отсидев свои восемь лет, в шестьдесят первом году он вернулся в родную Абхазию, где ждали его родители и пятеро братьев и сестер. Встречали Ираклия буквально, как национального героя.

Он закончил исторический факультет Тбилисского университета, работал учителем, затем стал занимать руководящие должности. Женился, у него родилось трое детей.

События девяносто второго года в Абхазии перевернули всю его жизнь. Но до этого он успел повидаться со своим спасителем.

Найти Оскара Рубановича оказалось делом крайне сложным. И все-таки Ираклий сумел отыскать его. Оскар жил в глухой деревушке, затерянной в лесах Владимирской области. Ираклий поехал к нему.

Жил Оскар не один. С ним была красивая русоволосая девушка лет семнадцати. Ее звали Марина. С этой встречи вся дальнейшая жизнь Ираклия потекла по совершенно другому руслу.

Ираклий влюбился в эту девушку с первого взгляда. С ним стало происходить нечто фантастическое, поразительное. И он ничего не мог поделать со своими чувствами, думая только о ней. Жутко смущался в ее присутствии, начинал говорить с сильным акцентом, путая русские слова, хотя прекрасно владел русским языком, отсидев восемь лет в лагере.

Оскар заметил его состояние.

"Я спас тебе жизнь, Ираклий", - произнес он.

"Всю жизнь буду помнить, дорогой брат", - ответил тот.

"Я не для этого говорю, чтобы напоминать об этом. Я спас тебе жизнь и имею право дать тебе совет. Не рушь свою семью. У тебя прекрасная жена, трое детей. А Марина еще ребенок. Я подобрал ее в электричке, когда ей было тринадцать лет. Сейчас ей всего семнадцать. Она моя воспитанница. Я удочерил ее. И ей рано думать об этом. Ты же сильный мужчина, возьми себя в руки. Это моя просьба".

"Твоя просьба - закон", - ответил Ираклий и уехал к себе на родину. Но Марину он никогда не забывал.

Через некоторое время до него дошли слухи о смерти Оскара. А затем он стал одним из руководителей грузинской оппозиции в Абхазии.

Однажды части, которыми он командовал, взяли в плен раненого чеченца Ахмеда Сулейманова, воевавшего на стороне абхазцев. Его хотели убить, но Ираклий спас ему жизнь и отпустил его на все четыре стороны, взяв с него слово больше не воевать на стороне абхазцев. Ахмед свое слово сдержал.

Как-то Ираклию довелось попасть в дом Ахмеда, когда он по своим делам был в Грозном. Это происходило незадолго до первой чеченской кампании...

И то, что он увидел в доме Ахмеда, настолько потрясло его, что он сказал себе: "Это судьба. И никуда мне от нее уже не деться..."

- Погляди, какая девушка у меня живет, - улыбался Ахмед. - Не жена, не любовница, просто живет, и все. Очень интересная история, я тебе ее потом расскажу.

Он хлопнул в ладоши, и в сопровождении его жен в комнату вошла в длинном шелковом бордовом платье и легких сандалиях ... ОНА!

- Марина! - крикнул Ираклий, вскакивая с места, словно ужаленный.

- Ее зовут Елена, - возразил пораженный его странной реакцией Ахмед.

Девушка не узнала Ираклия. Она оживленно разговаривала на различные темы, но, как он ни пытался вывести ее на тему об Оскаре и домике во Владимирской области, она никак не это не реагировала.

- У нее потеряна память, - сказал Ахмед и, когда она вышла, поведал Ираклию о том, какие события произошли в Петербурге и в Царском Селе поздней осенью девяносто третьего года.

- Ты стрелял в нее?! - привстал с места возмущенный Ираклий, грозно глядя на Ахмеда. - Ты же чуть было не убил ее...

- Мой грех, погорячился, - вздохнул Ахмед. - Но я сделал все, чтобы вылечить ее. А что, ты был раньше с ней знаком?

- Да, - коротко ответил Ираклий, не вдаваясь в подробности. - Отдай ее мне. Ахмед долго думать не стал.

- Я твой должник. Бери, - коротко произнес он.

И все. Марина, или, как ее теперь называли, Елена, уехала с Ираклием в Абхазию.

Он бросил семью, оставил жене и детям прекрасный дом в Сухуми и переехал с ней сначала к другу в Георгиевск, а затем в свой старый дом, затерянный в горах.

Он был настолько ласков и нежен с нею, настолько внимателен к ее странной болезни, что она прониклась к нему такими же чувствами и, как ему казалось, полюбила его. Хотя этот процесс длился очень долго. Привычка к Ираклию, благодарность ему за ласку и заботу постепенно сменилась в ее душе другими чувствами. Она стала его фактической женой. А в девяносто пятом году у них родился сын. Его назвали Оскар. Радости Ираклия не было предела, сын был средоточием его любви, центром мироздания. Сын был очень красив: у него были черные кудри, голубые глаза и нежная смуглая кожа. Он был похож и на Ираклия, и на Елену.

Оскару было суждено прожить на Земле полтора года. Он умер от воспаления легких под новый, девяносто седьмой год. От горя Ираклий хотел наложить на себя руки. Но думал о Елене, знал, что она бы не выжила без него.

Узнав, что его собираются арестовать, в апреле девяносто седьмого года Ираклий с Еленой улетели на вертолете в Тбилиси, а оттуда самолетом вылетели в Стамбул. Не только боязнь за свою жизнь и свободу подтолкнула Ираклия к такому решению, это послужило лишь поводом к отъезду, просто он не мог жить там, где умер его сын. Ему нужно было разрядить обстановку. Хотя, как ему казалось, Елена переживает потерю ребенка не так сильно, как он. Ее странность проявилась и в этом. Но он не осуждал ее. Он ее вообще ни за что никогда не осуждал, принимая ее такой, какая она есть.

Они жили в Стамбуле уже второй год.

Еще в мае девяносто седьмого года Ираклий купил прекрасный кирпичный дом на высоком берегу моря. В доме было семь комнат, из застекленной ве-Ранды открывался изумительный вид на пролив Босфор, оттуда был хорошо виден мост, соединяющий Европу с Азией. Они любили сидеть по утрам и вечерам на этой веранде, пить крепкий чай или кофе и вести неторопливые беседы.

Елене нравилось в Стамбуле, она была очарована этим прекрасным городом, расположенным на двух морях и на двух частях света, любила ездить по его окрестностям на машине с шофером и телохранителем Ираклия - Георгием, приехавшим с ними из Тбилиси, любила гулять вдоль берега моря, любила подолгу стоять на высоком берегу и любоваться Черным и Мраморным морями, проливом Босфор, бухтой Золотой Рог.

Ираклий был по-прежнему ласков и нежен с ней, даже больше, чем прежде. Но он стал замечать, что порой она мрачнеет и грустнеет, что в ее душе пробуждаются давно забытые воспоминания. Он ревновал ее к ее прошлому. Он понимал, что там, в прошлом, остался какой-то любимый ею человек, о котором она ничего ему не рассказывала. То ли потому, что действительно не помнит почти ничего, то ли потому, что не хочет говорить. Но в ее голубых глазах он видел некое отчуждение, которое больно ранило его. Он любил ее все сильнее и сильнее.

Тревога накатывала на его душу, словно морские волны на берег. Он начинал испытывать давно неведомое ему чувство - чувство страха. За нее, за их счастье, за их совместную жизнь. Ему почему-то казалось, что все это скоро закончится. И он стал уговаривать ее вернуться на родину, там, среди родных гор, он бы чувствовал себя увереннее.

- Как скажешь, так я и сделаю, - улыбалась она. Но он видел, что она почему-то не хочет возвращаться. Вернее, не хочет ехать туда, куда хочет он. Она часто вспоминала российские пейзажи, лес, речку, маленький домик, но он старался не говорить с ней на эту тему, он понимал, что здесь кроется нечто опасное для него и для их совместной жизни.

Подходил к концу сентябрь. В Стамбуле стояла прекрасная теплая погода. Они уже твердо решили через месяц возвращаться на родину. А в этот вечер они собирались ехать в гости к своим друзьям, тоже выходцам из Грузии.

Георгий открыл ворота. Ираклий и Елена, одетая в черное длинное платье, сели в машину. Ираклий в этот день был взволнован и возбужден. Георгий сообщил ему, что сегодня днем к Елене на улице подошел какой-то человек и попытался заговорить с нею. Георгий решил, что это какой-то русский турист, увидевший на улице свою соплеменницу, и что встреча эта не несет в себе ничего особенного. Ираклий поверил его словам и успокоил себя. Хотя дал зарок больше жену в город не отпускать, она и так поехала вопреки его строгому наказу, уговорив Георгия. А что делать? Не запирать же ее на замок, если она не чувствует опасности? Придется, однако...

Они сели в машину и выехали за ворота. Георгий снова вышел из машины и стал закрывать ворота. И тут произошло неожиданное.

На огромной скорости к ним подъехала желтая машина. Из нее выскочили трое с пистолетами в руках.

Георгий только успел выхватить из кармана пистолет, как пуля, пущенная высоченным человеком с выдающейся челюстью, попала ему в висок.

- Ираклий! - закричала Елена, прижимаясь к нему. Но задние дверцы их автомобиля уже открывали...

Высокий бандит резким движением попытался вытащить Елену из машины. Она инстинктивно схватилась за руку Ираклия. А другой, невысокого роста, в темных очках, попытался с другой стороны вытащить из машины Ираклия. Тот четким отработанным движением ударил нападавшего кулаком левой руки в лоб. Человек в темных очках упал на спину. Рядом с ним стоял третий, с какими-то странными волосами, словно в парике, и с маленькими, также как будто приклеенными к верхней губе усиками. Он вытащил из кармана пистолет, раздался негромкий хлопок, и Елена с ужасом увидела, что Ираклий откинулся на заднее сиденье машины. Из головы его хлынула кровь. Он был мертв...

У Елены закружилась голова, все поплыло перед глазами. Вихрем, словно полузабытый сон, промелькнули в голове какие-то странные воспоминания. Она глядела на своего мужа и покровителя, лежащего с залитым кровью лицом, и стонала от ужаса и потрясения. Она даже на слышала своего собственного голоса, до того ей было страшно. Она не могла сопротивляться, руки и ноги стали словно ватные. А воспоминания вихрем летели в мозгу, буквально разрывали голову. Она не могла оторвать взгляда от окровавленной головы Ираклия. Кровь, смерть, боль... Господи, все это было, все это уже было... Только тогда были холод, тьма... Она погрузилась в иную жизнь... А теперь? Что теперь? Его нет, он мертв... Что от него осталось? Она громко закричала и потеряла сознание. Она не чувствовала, как ее вытаскивали из машины, не видела того, как к ним бежал на помощь тот самый человек, который сегодня днем подходил к ней в центре города и пытался завязать разговор, не видела того, как выпущенная высоким бандитом пуля попала ему в сердце и он замертво упал на землю.

Очнулась она в машине. Было темно, автомобиль на большой скорости мчался в неизвестную даль.

Рядом с ней на заднем сиденье машины сидели двое мужчин. Спереди еще двое.

Она невольно поглядела на тех, кто был рядом. Справа сидел здоровенный мужик, с выпирающей вперед челюстью и мрачным бессмысленным выражением лица. Это он застрелил Георгия и вытащил ее из машины. Слева был тот, в парике, с приклеенными усиками, это он убил Ираклия. В зеркале заднего вида она видела бородатое лицо водителя.

- Ну что? Пришла в себя? - спросил, поворачиваясь к ней, четвертый. - Ну и славно, посмотри немного по сторонам, теперь можно...

Это лицо она никогда не смогла бы забыть. Это лицо словно вырвалось из ее страшного детства, из той ночи, когда она сбежала из Землянского детского дома и скрывалась от своих преследователей в подвале старого дома.

- Павел Дорофеевич? - прошептала она, с ужасом глядя на это до кошмара знакомое лицо.

- Ты обозналась, девочка, - прекрасно знакомым ей елейным и вкрадчивым голосом ответил сидящий впереди. - Правду о тебе говорили, что ты немного не в себе. Меня зовут Валерий Иванович. Но ничего, мы вылечим тебя, все будет прекрасно.

Как хорошо она помнила этот голос, как помнила этот жуткий проницательный взгляд сквозь затемненные очки. Господи, сколько прошло времени с тех пор. Воспоминания вихрем пронеслись у нее в голове. От пережитого в этот день она вспомнила все. От жгущих мозг воспоминаний ей стало страшно, стало очень страшно. Она пряталась в подвале от своих преследователей. И тогда ее спас он. Ее спас Сергей. Сережа... Это было очень давно, в восемьдесят втором году. Но они снова нашли ее. Их теперь много у этих страшных людей. Но он не изменился, он такой же. Как будто и не прошло долгих лет.

- Зачем вы убили Ираклия? - едва шевеля губами, спросила она, вспоминая теперь то, что произошло совсем недавно.

- Зачем он тебе, этот террорист? - улыбался своей жуткой, непроницаемой улыбкой человек на переднем сиденье, так похожий на Павла Дорофее-вича Кузьмичева. - Он бандит, он находится в розыске, как опасный преступник...

- Зачем вы убили его? Что он вам сделал? - шептала она, начиная ощущать, кроме страха, еще и ненависть к этим людям.

- Он насильно удерживал тебя здесь, в чужом городе, в чужой стране. А теперь мы вернем тебя твоим родителям. Ты знаешь, как неутешно их горе. Ты еще очень молода, ты не понимаешь, как ужасно родительское горе. Ты вернешься к ним, и все будет прекрасно.

- Ты лжешь, - сквозь зубы процедила она. - Ты все лжешь. Ты и раньше был изувером и садистом, теперь к тому же стал и убийцей.

- Ребята, - улыбнулся Валерий Иванович. - Девушка действительно не в себе, она принимает меня за кого-то другого. Да, Султан, - обратился он к водителю машины. - Ты был прав насчет того, что она совершенно потеряла память. У нее к тому же еще и галлюцинации.

Сидящий за рулем бородатый человек не произносил ни слова. И отчего-то она почувствовала, что только в нем может найти хоть какое-то сочувствие к своему положению. От остальных, сидящих в машине, шла аура какого-то ледяного холода и ужаса, словно от посланцев дьявола, призраков ночи. Они были какие-то фальшивые, с накладными усиками, волосами, в затемненных очках, с выпуклыми блестящими глазами, квадратными плечами. И только от сидящего за рулем бородатого человека исходила аура чего-то хоть отчасти живого...

- Послушайте, - крикнула она водителю. - Мне знакомо ваше лицо, я вижу ваше лицо в зеркале. Послушайте, совершается преступление, помогите мне. Поглядите, кто сидит рядом с вами!

Но голова человека за рулем не дрогнула. Он думал о чем-то своем.

- Вас накажет бог, - произнесла она четким твердым голосом. - Вас обязательно накажет бог за ваши злодеяния. Вы убили Ираклия, он был такой добрый и отважный человек. Будьте вы прокляты!

- Сиди и не рыпайся, - пробасил сидящий справа от нее огромный человек с выпирающей челюстью, квадратными плечами и круглыми бессмысленными глазами. Нечего тут нам гнать!

- Господи, - шептала женщина, бросая взгляды то на одного, то на другого подонка. - Какие вы все одинаковые. Я помню все, я вспомнила все - Трушкина, Костоедова, Ангелину Антиповну. Как вас много, как же вас всех много...

- Много, много нас, - успокоил ее огромный. - Побольше, чем вас.

- Только не будет вам счастья от чужого горя, - шептала она, кусая губы от душащих ее нестерпимых воспоминаний.

- А нам счастья и не надо, - басил большой. - Нам бабки нужны, баксы, и чем больше, тем лучше.

Человек в парике и с накладными усами и бровями сидел молча, прямо глядя перед собой и никак не реагируя на происходящее. Только один раз он нарушил свое молчание:

- Жарко что-то, - произнес он. - И душно. Не нравится мне что-то здешний климат. То ли дело у нас, в Мукачево, такие места.

- Вы, вижу, патриот своей родины, Яков Михайлович, - произнес человек, похожий на Кузьмичева.

- А как же? Я не какая-нибудь перелетная птица, как некоторые, - слегка покосился он на сидящую справа от него женщину. - Я тоскую по своей земле и когда-нибудь осяду там, в маленьком домике и буду заниматься выращиванием цветов.

- Никогда ты не будешь заниматься выращиванием цветов, гад! - крикнула женщина, пытаясь ударить его в лицо. - Ты сдохнешь от воспоминаний о своих преступлениях, ты сгниешь заживо. Ираклий будет являться тебе по ночам.

- Тихо, ребеночек, - прошипел Яков Михайлович, у которого яростно чесалась под париком лысина. - Со мной такие шутки не пройдут. Держи ее за руки, Крутой, а то она больно борзая.

- Послушайте, как вас даже называть, не знаю, - произнес человек, похожий на Кузьмичева. - Не заставляйте нас применять к вам силу. Мы же сказали вам, что везем вас к родителям. А вы говорите черт знает что. Тут взрослые и серьезные люди.

- Вы не люди, - прошептала обессиленная женщина. - Вы нечисть, которая должна сгинуть с первыми утренними лучами.

- Не сгинем, не боись, - успокоил ее Яков Михайлович. - Скорее сгинешь ты, если слишком много будешь себе позволять.

Бородатый же, сидящий за рулем, продолжал крутить баранку и о. чем-то напряженно думать.

А машина на огромной скорости неслась в неведомую темную даль.

- Этого не может быть, не должно быть. Однако это есть, - прошептал Владимир Раевский, стоя рядом с полицейскими на улице Юлдуз около дома из красного кирпича. - Наверное, мы и впрямь прокляты богом.

Генрих Цандер, извлекая из памяти свои познания в тюркских языках, пытался говорить с усатым полицейским по-турецки, однако получалось довольно плохо. Проще оказалось перейти на английский, который все в какой-то степени знали. Полицейский охотно рассказывал, горячился, махал руками, проклиная на чем свет стоит русскую мафию, не дающую им спокойно жить.

А Сергей молчал. Он старался даже не глядеть в сторону дома из красного кирпича, в котором еще совсем недавно была она. Если бы все это не было жуткой правдой, то напоминало бы некий тягучий бразильский сериал с бесконечными продолжениями. Однако он находился в этой действительности, он жил в этой действительности, это, а не что-то Другое и являлось его жизнью. Ему скоро тридцать три, а собственно настоящей жизни было гораздо меньше - детство до гибели родителей, а затем - те счастливые, удивительные годы с НЕЙ, проведенные сначала на даче в Ракитино, когда она была худеньким, очаровательным в своей непосредственности подростком, так любящим его, ревнующим его ко всему на свете. А потом - годы странствий и скитаний, преступлений и приключений, с перерывом на ее пребывание в Бутырской тюрьме, закончившиеся выстрелами в ночи около дома деда Олеванцева в Царском Селе. Удивительная, необыкновенная женщина. Трудно было даже убедить самого себя в том, что все это один и тот же человек - пропавшая у Раевских годовалая девочка Варя, бежавшая из Землянского детского дома одиннадцатилетняя худенькая Марина Климова и лихая бесшабашная, ничего не боящаяся, умеющая и драться, и надевать на себя маску, входить в доверие к опытным битым людям и вытаскивать из богатой квартиры тугие пачки денег Марина Рубанович, или Елена Валуева. Но она существовала еще по крайней мере в двух ипостасях, в которых он ее не видел. Потерявшая память девушка Елена, живущая у террориста Ахмеда Сулейманова, и, наконец, счастливая жена пожилого грузина Ираклия Джанава.

А теперь? Теперь вдова. Они видели труп Ираклия в морге. Владимир Алексеевич дал солидные взятки полицейским, так удалось узнать все о произошедшем в этот день на улице Юлдуз. Им удалось побывать в морге и увидеть там три трупа.

"Олег, дорогой Олег", - шептал Сергей, остекленелым взглядом глядя на мертвого друга и вытирая обильно текущие слезы. Гибель Олега Жигорина даже несколько заслонила очередное исчезновение Марины. Это был друг, это был его единственный друг... Он сделал для него столько, сколько не сделал никто. Только благодаря ему он узнал подробности гибели родителей и сестренки, благодаря ему он сошелся с Костей Пискарем, следствием чего была поездка в Землянск и встреча с НЕЙ, именно Олег стал ему единственной поддержкой, когда в восемьдесят восьмом году он вышел на свободу, не имея ни денег, ни жилья. Вместе с Олегом они спасли из тюрьмы Марину. Олег организовал ему пластическую операцию и снабдил новыми подлинными паспортами. А вот эта услуга оказалась последней. Олег скончался от выстрела в сердце, второй, в голову, был уже лишним. Господи, как он сообщит это Оле? А ведь Ваньке-то всего десять лет. Сколько всего пережил Олег, отсидел целых пять лет только за то, что пытался добиться справедливости, справедливости для него, для Сергея, оставшегося в пятнадцать лет круглым сиротой, всегда говорил правду, никогда ничего не боялся, сумел создать и дом, и семью, а смерть свою нашел здесь, в Турции, в Стамбуле, от руки неизвестного бандита, от рук тех, кто убил и Ираклия, и его шофера, от тех, кто увез в неизвестном направлении Марину.

Раевский уже связался с российским посольством и знакомыми ему турецкими бизнесменами, он всех поднял на ноги. Он находился в лихорадочном, возбужденном состоянии, близком к бешенству. Никакого горя, никакой грусти, только азарт охотника, даже скорее охотничьей собаки. Только найти, только найти их, найти, найти и обезвредить. И спасти из их рук Варю. Досада жгла его нестерпимым огнем. В прошлый раз не хватило двух суток, а на сей раз нескольких часов.

Вся полиция Турции была поднята на ноги. По всем дорогам искали подозрительную машину. Кто-то сообщил, что видел неподалеку от дома пожилого грузина на улице Юлдуз машину марки "Ситроен" желтого цвета. Но, разумеется, все понимали, что бандиты давно уже пересели на другой автомобиль.

Зашли они и в дом, где жили Ираклий с Мариной. Здесь все дышало чистотой и уютом. Даже запах в доме был какой-то особенный. Сергея поразила застекленная лоджия, выходящая окнами на Босфор. Уже вечерело, на улицах и в домах зажигались многочисленные огни, чернело море, жил своей жизнью огромный город. А в доме тишина. Мертвая тишина... Нет больше этого дома, мир, царивший в нем, разрушен навсегда.

Странные чувства обуревали Сергея, когда он стоял посреди большой комнаты, глядя на фотографию Ираклия и Марины, висящую на стене. Седобородый Ираклий обнимал ее за плечи, а она прижималась к нему головой с распущенными волосами и улыбалась. Ревность? Наверное, да... Но и что-то другое. Он не мог испытывать ненависти к Ираклию, этот человек, теперь уже покойный, вызывал у него чувство невольного уважения, даже скорее симпатии.

Соседи рассказали, что Ираклий с женой жили тихо и спокойно, с окружающими разговаривали очень вежливо, но в близкий контакт ни с кем не вступали. Впрочем, в этом квартале, где проживали люди выше среднего достатка, так и принято: каждый живет своей собственной жизнью, не посвящая в нее окружающих. А об этой семье вообще мало что знали. Знали, что хозяин дома грузин, что у него молодая русская жена, что детей нет, только и всего.

Иногда к нему приезжали гости, порой из-за забора слышались грузинские песни. Но пели их негромко, никому этим не мешали, и поэтому на чету, поселившуюся в красном кирпичном доме, мало кто обращал внимания. Все были поражены страшными кровавыми событиями, которые произошли на улице Юлдуз в этот сентябрьский день.,

Полиция Стамбула возбудила уголовное дело и вела следствие по поводу насильственной смерти трех мужчин, двое из которых были гражданами Грузии, один - России, и похищения женщины, также гражданки Грузии, жившей в этом доме под именем Елены Джанава...

А труп Олега Жигорина в цинковом гробу был доставлен в Москву. Сопровождать его поехал Сергей. Владимир и Генрих решили еще на некоторое время остаться в Стамбуле. На помощь им из Москвы прилетел и частный детектив Дмитрий Марчук, у него были связи с турецкими детективами, которые могли им пригодиться.

Но вскоре покидать Стамбул пришлось и Владимиру. Катя позвонила ему и сообщила, что полчаса назад скончался Алексей Владимирович. Было первое октября.

- Папа, папа... - тяжело вздохнул Владимир, услышав скорбную весть, - Как он умирал?

- На моих руках, я ему закрыла глаза.

- Он спрашивал насчет Вари?

- Да. Я сказала ему, что она нашлась и ты везешь ее домой.

- И он... И он... - бормотал Владимир, пытаясь преодолеть комок в горле, душивший его. - И он... поверил твоим словам?

- Ты знаешь, по-моему, да. Или захотел поверить перед смертью. "Вот и слава богу, наконец-то..." - прошептал он и... И все... Тебе надо лететь в Москву, Володя...

- Да, да, конечно, я вылетаю немедленно. А здесь останется Дмитрий Андреевич. Я уверен, их скоро найдут - это не необъятная Россия, некуда им деться, - говорил он, но уже не таким уверенным тоном, каким он рассказывал Кате о произошедшем на улице Юлдуз.

- Найдут? - прошептала она. - Кого найдут, Володя? Неизвестно кого. Ведь даже их примет никто не знает.

- Знают Варенькины приметы, - возразил Владимир, и в голосе его зазвучали еще более неуверенные нотки.

- Варенькины? Да жива ли она вообще?

- Жива! - закричал в трубку Владимир. - Если бы хотели убить, убили бы тогда же, на месте. И прекрати наводить на меня тоску! Извини, конечно, смягчил он тон, поняв, что говорит лишнее. - Надо верить, Катюша, это единственное, что у нас с тобой осталось. Мы не видели ее мертвой, значит, будем считать, что она жива.

- Это ты извини меня. Я тоже буду верить, верила всю жизнь и буду верить дальше. А это так, вырвалось от отчаяния.

Владимир и Генрих вылетели в Москву. Через день они хоронили на Ваганьковском кладбище Алексея Владимировича.

- Как хотелось бы думать, что он поверил твоим словам, что нашлась наша Варенька, - произнес Владимир, бросая горсть земли в открытую могилу.

- Трудно сказать наверняка, - ответила Катя. - Он был в таком состоянии... Необъяснимом... Непонятном для нас. Между двумя мирами. Может быть, он в тот момент понимал больше, чем мы с тобой.

Владимир слегка дотронулся до ее плеча и, словно ища поддержки, спросил:

- Катюша, а ты-то как считаешь, Варенька жива? Ты женщина, ты тоньше меня все чувствуешь. Говори прямо, вспомни, как тогда, два года назад, ты поняла, что она жива. А что теперь?

- Не знаю, Володя, не знаю, - вздохнула Катя. - Сердце мне ничего не подсказывает. Такая, как тебе сказать, притупленная ноющая боль, постоянная тревога. Мне кажется, что если она и жива, то ей очень плохо. Вообще в этом мире так все плохо, и человек в нем, видимо, рождается только для страданий. Так что папе сейчас лучше, чем нам. Пусть земля будет ему пухом, - сказала она и тоже бросила в открытую могилу горсть земли.

Все было кончено. Алексея Владимировича Раевского больше не было, его душа воссоединилась с лежащей рядом Леной. Недаром в гробу у него было такое блаженное, почти счастливое лицо.

Сергей стоял несколько поодаль от Раевских. Ему вспоминались другие похороны, состоявшиеся несколько дней назад. И на них было куда страшнее.

Алексею Владимировичу Раевскому был семьдесят один год. Он прожил долгую жизнь, воспитал сына, ставшего богатым и знаменитым человеком. Его смерть была закономерным исходом долгой, интересной, хотя и полной драматических событий жизни.

Олегу Жигорину было сорок восемь лет. А его сыну Ване всего десять. Жизнь Олега после столь бурно проведенной молодости только начинала налаживаться. Никто не ожидал его смерти, смерти от пули неизвестного бандита в Стамбуле. Оля была в полуобморочном состоянии, Ваню, понятно, на похороны не привели, поручив его попечению соседей. Оля стояла около раскрытой могилы на Хованском кладбище в кольце друзей Олега и растерянными глазами глядела то на них, то в могилу. Сергей вспоминал, как впервые встретился с ней в восемьдесят первом году, когда Олега посадили в тюрьму, и она пошла вместо него на встречу с Сергеем. Тогда ей было трудно, но все еще было впереди. Теперь все позади, Олега больше нет. Господи, только бы нашли тех, кто все это устроил. Он бы сам, лично, убил того, кто лишил жизни его самого близкого друга. Еще совсем недавно он считал себя потерянным и никому не нужным человеком, считал, что ему в жизни уже нечего терять. И только теперь он понимает, как ошибался. Еще несколько дней назад у него был верный, преданный друг. Он отдал жизнь за любимую женщину Сергея, это совершенно очевидно. А теперь его нет и никогда не будет. Никогда не будет его оптимизма, его постоянных шуток, пристального веселого взгляда его серых глаз.

- Я найду того, кто убил тебя, - прошептал Сергей. - Найду и убью. Своими руками убью.

- Что? - очнулась от полузабытья Оля.

- Ничего, Оля, ничего. Это я так...

"Нет, помирать еще рано, - думал он, кусая губы. - Есть у меня еще дела в этой жизни".

Он понимал, что теперь поиски Марины приобретают новый смысл. Он должен одновременно найти и любимую женщину, и того человека, который убил его самого близкого друга и увез эту женщину. И только этой цели должна быть теперь посвящена его жизнь, сколько бы ему ни было отмерено.

Владимир Алексеевич узнал, что убитых грузин Ираклия и Георгия увезли на родину приехавшие оттуда родственники и похоронили их с почестями и необыкновенной пышностью. А дом в Стамбуле был опечатан.

Расследование продолжалось, но никаких следов пропавшей женщины и неизвестных бандитов обнаружено не было. Они- как в воду канули.

Через две недели Дмитрий Андреевич Марчук вернулся в Москву.

- Ну что, Митя? - спросил его Раевский. - По-прежнему ничего?

- Да как вам сказать, Владимир Алексеевич, - замялся Марчук. - Почти ничего. Но есть одна зацепка. Слабая и, вполне возможно, ни о чем не говорящая, однако мы обязаны прощупать все варианты. Собственно, ради этого я и вернулся в Москву.

- Так, - насторожился Владимир.

- Дело в том, Владимир Алексеевич, - произнес Марчук, - что есть данные... Короче, один человек сказал, что видел в Стамбуле нашего старого знакомого Султана Гараева.

- И ты полагаешь...

- Да не то чтобы я считаю его причастным к этому делу, однако проверить бы не мешало.

- Ты звонил ему в Москву?

- Не только звонил, но и разговаривал с ним.

- Ну и как он?

- Спокоен, вежлив, как всегда, многословен.

- Когда и кто видел его в Стамбуле?

- Его видел один чеченец, задержанный полицией Стамбула. У меня там есть знакомые, я же говорил. Год назад в Стамбуле мне удалось выйти на след одного мошенника, и полицейские помогали мне. За хорошие деньги заказчика, разумеется... Султана видели в городе вечером двадцать девятого сентября.

- Так... А тридцатого днем все это произошло. Довольно любопытное совпадение. А какого числа ты разговаривал с ним?

- Позавчера, то есть двенадцатого октября.

- Про Стамбул не спрашивал?

- Нет, разумеется. Но он мог понять, откуда я звоню. Я спросил, нет ли у него каких-нибудь сведений об Ираклии? Он ответил, что понятия о нем не имеет.

- Ты зря позвонил ему оттуда. Если он причастен к этому делу, ему не нужно знать, что мы в курсе его пребывания в Стамбуле.

- Неужели его телефон фиксирует, из какой страны ему звонят?

- Если он ждет опасности, он обязательно проверит это. А мы исходим из того, что он должен ждать эту опасность. Ладно, что сделано, то сделано. Надо обязательно поехать к нему и побеседовать. При каких обстоятельствах его видел в Стамбуле этот чеченец?

- При самых что ни на есть мирных. Султан сидел в маленьком ресторанчике на окраине Стамбула и ужинал. Часов в девять вечера. Этот человек вошел в ресторан, узнал Султана, подошел к нему и поздоровался. Собственно говоря, он и сообщил полиции о том, что видел Султана. Этому человеку нужно было доказать на то время свое алиби. Его подозревали в том, что он участвовал в какой-то кровавой разборке. А он заявил, что был в это время в ресторане, где его видел Султан Гараев. Правда, Султан сказал ему, что он обознался.

- Ну и что сделали полицейские?

- Они звонили в Москву Гараеву, но тот категорически отказался от того, что был в Стамбуле. Проверили данные о пассажирах рейсов тех дней - никакого Гараева там не числится.

- Очень интересно, очень... И вызывает серьезные подозрения. Не мог же этот человек придумать такое? Султан не из тех людей, которых так просто подставить. Видимо, он действительно видел его и схватился за встречу с ним как за соломинку. Надо срочно повидаться с Султаном. Только действовать предельно аккуратно. А из Стамбула надо было позвонить мне, а уж я бы перезвонил ему.

- Я не хотел тревожить вас, ведь у вас только что умер отец.

- У меня, Митя, не только умер отец, у меня в очередной раз, как у последнего простофили, увели из-под носа дочь, которую мы ищем уже двадцать восьмой год, - тяжело вздохнул Раевский. - Отца не воскресить, а вот Вареньку надо искать. Интересно, что уже второй раз в этих поисках мы пересекаемся с Султаном Гараевым. Очень даже интересно...

Он набрал номер мобильного телефона Гараева. Дозвониться было очень сложно, номер был постоянно занят.

- Похоже, он заблокировал номер, чтобы мы не могли ему дозвониться, - с горечью усмехнулся Владимир. - Хитрый жук. Не нравится мне все это, ох как все это мне не нравится.

- Почему же не нравится? - возразил Марчук. - В прошлый раз мы уцепились за этого Султана, и он нас привел в горы Абхазии. Не его вина в том, что мы опоздали. И теперь вновь хватаемся за него как за спасательный круг. Больше-то никаких зацепок. Никто ничего не видел. Только соседка Ираклия припомнила, что видела около желтой машины, стоявшей неподалеку от его дома, какого-то странного человека, будто бы в парике и с необычным лицом. Он на какую-то минуту вышел из машины, а она заходила в свой дом. О человеке с такими приметами говорил вам по телефону и покойный Жигорин. Только ведь это мало что дает. Они как в воду канули. Так что пока, кроме Гараева, мы ничего не имеем.

Владимир попытался дозвониться до квартиры Гараева. Сварливый женский голос ответил, что его нет дома, что приезжает он всегда очень поздно, а она понятия не имеет, где он.

- Надо установить за его квартирой слежку, - сказал Владимир. - Приезжает же он когда-нибудь домой. Хотя бы иногда.

- Организуем, - кивнул Mapчук. - Это дело мы умеем.

Организовать слежку за квартирой Гараева на проспекте Мира оказалось совсем не так просто, как предполагал Марчук. Подъезд был расположен настолько неудобно, что следить за ним, будучи невидимым, было практически невозможно. Следить можно было только из машины, но постоянно торчащий около подъезда автомобиль, естественно, привлекал к себе внимание.

Прошло несколько дней. Гараев так и не появился в своей квартире. Дозвониться на его мобильный телефон было невозможно. Владимир понял, что телефон заблокирован. Другого номера он не знал.

Развязка пришла совершенно неожиданно. Как-то вечером к автомобилю, постоянно торчавшему неподалеку от подъезда Гараева, подошла женщина в черном одеянии. В машине в этот день сидел сам Марчук.

- Здравствуйте, - произнесла она хриплым густым голосом.

- Здравствуйте.

- Вы случайно не Султана здесь караулите?

- Да вовсе нет, почему вы так полагаете?

- Я хотела вам сказать... Мне знакомо ваше лицо. Я помню вас. Вы были у нас дома, когда его похитили люди Дарьяла.

- Да, может быть, работа у меня такая. Но сейчас я тут по совершенно другому делу.

- Султан снова в большой опасности.

- А что случилось?

- Он скрывается от каких-то людей. Он звонил домой и сказал, что будет нескоро. Но я очень боюсь за него. Он обычно таких вещей нам не говорит.

- И чем же я на этот раз могу ему помочь? - спросил Марчук.

- Вот номер телефона, откуда он звонил. Я верю вам, вы тогда спасли его от людей Дарьяла. Я не знаю, кто ему угрожает на этот раз, может быть, ему хотят отомстить за Дарьяла. А может быть, и нет.

Марчук взял бумажку, на которой был написан телефон.

- Постараюсь помочь. Только я делаю свою работу за деньги.

- Об этом не беспокойтесь. Мы сумеем вас отблагодарить. И не говорите, что это я вам дала этот номер. Он мне не простит. Только он... такой горячий, такой... - слезы мешали ей говорить. - А без него... Нас просто сожрут его враги. Нас просто уничтожат. Он совсем не думает о семье. А у него пятеро детей. Такой он человек. Пятый десяток идет, а он никак не успокоится. Все время что-то затевает. Ладно, я пошла, пора мне.

Женщина удалилась, а Марчук взял мобильный телефон и узнал, откуда звонил домой Султан Гараев. Это была квартира некоего Анисимова, находящаяся в Южном Бутове. Затем Дмитрий перезвонил Владимиру Алексеевичу и сообщил о том, что узнал.

- Нельзя терять времени, - сказал Владимир. - Бери своих людей, и быстро туда. И я приеду со своими.

Марчук по пути прихватил двух своих товарищей и помчался по кольцевой в Южное Бутово. Шел десятый час вечера.

До места он доехал довольно быстро. Около дома, в котором находилась квартира этого самого Анисимова, он обнаружил "Ауди", которая, как он Знал, принадлежала Султану Гараеву.

"Неужели на этот раз повезло?" - подумал Марчук.

Он не стал ждать Раевского с его людьми и поднялся на десятый этаж. Один из его товарищей остался у дверей подъезда. Второй поднялся с ним.

Марчук передернул затвор пистолета, положил его в боковой карман и нажал кнопку звонка.

За дверью было довольно шумно, слышались голоса и мужские, и женские. Создавалось впечатление, что там бурно веселятся. Марчук, недоумевая, ждал, когда ему откроют.

- Кто там еще? - послышался за дверью веселый молодой женский голос, и дверь открылась.

На пороге стояла высокая девица в платье, по своей длине более напоминающем футболку. Хлопая густо накрашенными ресницами, она удивленно глядела на незваного гостя.

- Тут какой-то чувак пришел! - проворковала она. - Что-то я его не знаю!

На ее возглас из комнаты появился крепкий широкоплечий мужчина лет сорока с коротко стриженными светлыми волосами в майке и тренировочных штанах.

- Вам кого? - нахмурив густые брови, спросил он Марчука.

- Гараева, - ответил Марчук. А что ему еще оставалось делать?

- Гараева? А вы кто?

Отвечать Дмитрию не пришлось. Тут же из-за спины светловолосого показалась и бородатая голова Султана Гараева.

- Митя! - крикнул он. - Митя! Ребята! Это же мой спаситель! Проходи, дорогой! Как ты меня нашел, ума не приложу! - слегка нахмурился он, а затем махнул рукой. - А, все равно! Ты же у нас частный детектив, кого хочешь найдешь, хоть из-под земли. Проходи, выпьем. У нас хороший коньяк. Сейчас оттянемся от души, не все же время работать, а, брат? Помнишь, как путешествовали по горам Абхазии? А как ты меня вырвал из лап Дарьяла! Я твой вечный должник, дорогой мой брат!

Марчук был несколько смущен. Такого он никак не ожидал. Он был готов к сложной ситуации, к Драке, к перестрелке, наконец, а тут - улыбающиеся лица, веселье в полном разгаре. И вполне объясним был звонок Султана жене. Он просто гуляет от нее, и все тут. Так что же было делать? Убираться восвояси? А ведь скоро должен подъехать и Раевский со своими людьми.

- Ладно, по рюмке можно, - улыбнулся Марчук и прошел в комнату. Там, кроме тех, кого он уже видел, была и еще одна девица, весьма экзотической наружности. Невысокого роста, какой-то непонятной национальности, с чем-то негритянским в лице, одетая в красную рубашку и черные кожаные шорты, она с удивлением глядела на вновь прибывшего.

- Жена тебя наняла, чтобы ты меня нашел, правда? - шепнул Марчуку Гараев, после того как они выпили по рюмке. Дмитрий решил, что это будет лучшим ответом, и едва заметно кивнул.

- Устал, братан, - вздохнул Гараев. - Оттянуться решил по полной программе. Это Сашка Анисимов, мой старый товарищ. Эх, Митя, какие дела мы с ним творили, знал бы ты... Сейчас звякнем в одно место, такую телку тебе организуем, не пожалеешь, клянусь тебе, братан.

- Не могу, - улыбаясь, отказался от его предложения Марчук. - Поеду я. Только уж ты долго не задерживайся, объявись все-таки дома. Люди беспокоятся.

- Да я сам виноват, брат. Ляпнул жене, что моя жизнь в опасности, вот она тебя и пригласила найти меня. Глупая она.

Когда Марчук уже стоял на пороге, собираясь уйти не солоно хлебавши и пристальным недоверчивым взглядом глядя на Гараева, тот произнес, нарушая тягостное молчание:

- Не был я, Митя, ни в каком Стамбуле, не был. Ошибка это, дорогой мой брат. Спутали меня с кем-то. Мало ли таких, как я, черных и бородатых.

В этот момент зазвонил мобильный Марчука.

- Митя, это я, Владимир, - услышал он в трубке голос Раевского. - Мы с Генрихом и Юрой здесь, внизу. Что там?

- Что? Все в порядке, - хмыкнул Марчук.

- А что с Гараевым?

- Выпил немножко. А так жив и вполне здоров.

- Кто это? - заинтересовался Гараев, поняв, что речь идет о нем.

Марчук внимательно поглядел в глаза Гараеву и решил, что Раевскому надо обязательно повидаться с ним. Терять времени было нельзя. Надо было расшевелить Гараева, выжать из него все, что можно.

Ведь очевидно, что он врет насчет того, что не был в Стамбуле, причем врет совершенно профессионально, не моргнув глазом. А Раевскому так беспардонно врать он не сумеет.

- Это Владимир Алексеевич Раевский, - спокойно ответил Марчук, не отрывая взгляда от черных, как маслины, глаз Гараева. И в этих лживых глазах Марчук вдруг увидел выражение неподдельного ужаса. Он мгновенно понял - Гараев причастен ко всему.

Глаза Гараева тут же вновь заволокло пеленой лжи, но этого мгновения Марчуку хватило, чтобы понять - отпускать его нельзя ни на секунду, из него любыми средствами надо выбить сведения.

- Владимир Алексеевич? - пробормотал Гараев. - Сам? Сюда? Великий Аллах, какая честь для меня. Скорее зови его. Нет, сюда неудобно, совсем неудобно. Давай спустимся к нему.

Он вызвал лифт, и они поехали вниз. Около подъезда стоял черный "Мерседес" Раевского. Владимир и Генрих в нетерпении топтались рядом с машиной.

- Какие гости! - закричал Гараев, простирая руки к небу. - Какие люди! Владимир Алексеевич! Какими судьбами? Здесь, на окраине Москвы, в Южном Бутове, в такое время...

- У меня разговор к тебе, Султан, - протягивая ему руку, холодно произнес Раевский. Гараев схватил его ладонь обеими руками и стал почтительно трясти ее.

- Я весь в вашем распоряжении, дорогие мои спасители, - округлил свои черные глаза Султан. Марчук отозвал Раевского в сторону и шепнул:

- Все врет. В Стамбуле был. Я чувствую. А здесь просто бардак. Либо имитация бардака. Надо его расшевелить. Любыми средствами.

Раевский молча кивнул и подошел к Султану.

- Здесь разговора не получится, поехали к нам, - приказным тоном произнес он.

- Как скажете, как скажете, мне только надо переодеться и предупредить Сашу, - закивал Гараев.

- Можно, - согласился Раевский. - Проводи его, Митя.

- Не доверяете? - покачал головой Гараев.

- Береженого бог бережет, - совсем уже ледяным тоном сказал Раевский.

Вместе с Марчуком они поднялись на лифте.

- Саша! - крикнул Султан. - Я вынужден покинуть вас. За мной приехали мои добрые друзья.

- Разрушаешь компанию, нехорошо, - укорил его Анисимов, но было видно, что расстраивается он не так уж сильно. Столь могучий человек вполне был способен удовлетворить обеих дам.

Султан прямо на глазах у присутствующих переоделся, облачился в черный дорогой костюм, белую рубашку и галстук.

- Только теперь я могу позволить себе разговаривать с такими высокими людьми, - провозгласил он, поднимая вверх палец.

- Выпьешь на посошок? - спросила Султана негроидная дама, протягивая ему бокал.

- Почему бы и нет? Такой хороший коньячок.

Он взял бокал с янтарным напитком и залпом выпил. Слегка поморщился и пожевал кусочек лимона.

- Плохо пошел, видно, перебрал я сегодня, - скривился Султан, махнул всем рукой и вышел из комнаты. - Сашка, тачку оставляю, потом за ней приеду! крикнул он, уже стоя у входной двери.

Султан сел в "Мерседес" Раевского, Марчук со своими людьми в "восьмерку". Машины тронулись с места.

Владимир и Гараев сидели на заднем сиденье "Мерседеса".

- Султан, я спас тебе жизнь, - произнес Раевский.

- Я помню это! - прижимая руки к груди, с пафосом воскликнул Султан.

- А мне кажется, что забыл.

- Но почему?!

- Подумай.

- Владимир Алексеевич... Владимир Алексеевич...

- Меньше слов, Султан, меньше слов. Не надо меня обманывать, это небезопасно, предупреждаю тебя.

Султан замолчал, Раевский почувствовал, что он в замешательстве.

- Ну, говори же... Я ведь вижу, тебе есть что мне рассказать.

Султан глядел в окно, откинувшись на мягкую кожаную спинку.

- Говори, - повторил Владимир.

Но тут произошло нечто непонятное. Изо рта Султана стали извергаться какие-то странные, нечленораздельные и очень тихие звуки. Он продолжал глядеть в окно.

- Ты что?! - удивился его странному поведению Раевский.

Султан слегка наклонил голову вперед, затем схватился обеими руками за горло и снова откинулся назад.

- Султан! - крикнул Раевский, хватая его за плечи. - Останови машину, Генрих!

Он поглядел в лицо Султана и содрогнулся от увиденного. Жутким остекленелым взглядом глядели черные глаза Гараева на Владимира Алексеевича. В них уже не было никакого выражения - ни возбуждения, ни хитрости, ни коварства. Гараев был мертв.

- Назад! - закричал Раевский. - Поворачивай назад! Они отравили его! Они все заодно!

Марчуку перезвонили на его мобильный. И обе машины на огромной скорости помчались назад, в Южное Бутово. Они успели отъехать километров на тридцать с лишним.

Дверь квартиры была открыта. Они ворвались в квартиру и застыли. На полу комнаты лежали три трупа - хозяина квартиры Анисимова и обеих девиц. Хозяин лежал на спине с открытыми глазами, блондинка свернулась клубком около двери, негроидная дама валялась около окна под батареей отопления. Все трое были убиты выстрелами в голову. К. тому же одна из пуль угодила блондинке в живот, этим и объяснялась ее поза - она держалась за живот обеими руками.

- Какой чудесный вечер, - прошептал Марчук, бросая быстрый взгляд на Раевского. Тот ничего не ответил, еще раз поглядел на трупы, а затем повернулся и пошел к выходу. Но в дверях внезапно остановился, схватился рукой за голову и еле слышно застонал от отчаяния и безнадежности.

Валерий Иванович, по кличке Учитель, совершенно напрасно сказал в машине, что похищенная ими с улицы Юлдуз молодая женщина находится не в себе. Он сказал это, после того как она назвала его другим, неизвестным никому из присутствующих именем. Она не ошиблась - он не был никаким Валерием Ивановичем, а являлся собственной персоной бывшим директором Землянского детского дома, а впоследствии депутатом Верховного Совета и Государственной Думы Павлом Дорофеевичем Кузьмичевым. В еще более далеком прошлом он был смоленским уголовником Болеславом Шмыгло. Он не ожидал, что женщина, о которой говорили, что она потеряла память, так быстро да еще в полутьме узнает его. Это вызвало у него чувство досады и озлобленности - крутым сообщникам знать про его прошлое было вовсе не обязательно.

Но никто на слова женщины никак не отреагировал, по крайней мере внешне. Эти люди умели держать себя в руках.

Своему компаньону Крутому он доверял полностью. Особенно пока совпадали их материальные интересы. Знал он о подельнике очень мало, так же, впрочем, как и Крутой о нем. Знал, что настоящее его имя Николай, что ему около тридцати лет, что родом он откуда-то из-под Воронежа, что за его спиной несколько ходок в зону, что он совершеннейший отморозок, не признающий ничего, кроме своей личной выгоды. Проникся он доверием и к недавно приобретенному Якову Кандыбе. В этом человеке абсолютно не было ничего человеческого. Это был какой-то робот, бесстрастный, не ощущающий даже чувства элементарной брезгливости, способный на все - перерезать горло, сжечь живьем, не говоря уже о том, чтобы нажать курок. Все это у него сочеталось с трезвым расчетом. Самым главным грехом он считал глупость, а главной целью жизни - совершать преступления и не попадаться.

Пожалуй, лишь Султан Гараев вызывал у Кузьмичева некоторое опасение. Но тут уж ничего не поделаешь, без него пускаться в такую экспедицию было просто невозможно.

У этого человека, казалось, были связи на всем земном шаре. И уж тем более в Турции, где полно было выходцев с Кавказа. Именно к одному его знакомому, бывшему полевому командиру по имени Али, они и повезли похищенную женщину. Жил Али несколько западнее Стамбула, и не успела их начать искать вся полиция Турции, как они, бросив свой желтый автомобиль и пересев на другой, благополучно добрались до дома Али. Дом стоял вдалеке от оживленных трасс и крупных городов, что было им только на руку.

Еще в машине они вкололи пленнице изрядную долю снотворного, и больше она не докучала им расспросами, догадками и обвинениями. И слава богу. Им было нужно одно - выкачать из магната Раевского как можно больше денег. Как это сделать, они пока не знали, радовались тому, что первая часть их плана осуществилась на редкость удачно.

Чуть было не осложнил дело неизвестно откуда появившийся весьма агрессивно настроенный лысоватый человек лет сорока пяти, но меткие выстрелы Крутого сначала в сердце, а затем контрольный в голову мгновенно поставили все на свои места. До того были с такой же скоростью и оперативностью ликвидированы и Ираклий, и его телохранитель. Все было сделано до предела четко и профессионально. Один Гараев не принимал участия в разборке, сидя за рулем машины с тонированными стеклами.

Мысль о том, чтобы ликвидировать самого Султана Гараева, постоянно точила Кузьмичева. От Султана можно было ожидать чего угодно. Кузьмичев видел, что убийство двух кавказцев Гараеву было не по душе, но, вдохновленный грядущей наживой, он закрыл свой рот на замочек. И вообще избавиться от него пока было совершенно невозможно, даже сама эта идея была абсурдной. Без него они бы не сделали по Турции ни шагу, их схватили бы максимум через полчаса.

Кузьмичев, разумеется, понятия не имел о том, что уже через несколько часов после убийства Ираклия и похищения Марины на улице Юлдуз в сопровождении вооруженных охранников и кучи полицейских появится собственной персоной Владимир Алексеевич Раевский. Однако то, что в связи с убийством пожилого грузина Ираклия, проживающего в престижном районе Стамбула, поднимется большой шум, он понимал прекрасно. Да и внезапное появление у дома русского мужчины тоже, на его взгляд, было не случайным. Так что им надо было быть осторожными до предела.

Хозяин дома Али, низкорослый, кряжистый, с густыми, сросшимися на переносице бровями, принял их спокойно и достойно, не задав ни одного лишнего вопроса. Пленницу отнесли в маленькую комнату в правом крыле дома и заперли на замок. На окне комнаты были тяжелые ставни. Сами же сели за стол, куда три жены Али стали приносить вкусные ароматные кушанья.

Али вел с гостями неторопливую беседу о том, о сем, о погоде, о международном положении, но о цели их появления в его доме не говорил ни слова. И это было гостям по душе. В доме Али даже Кандыба почувствовал себя настолько спокойно, что, зайдя в ванную, снял парик, накладные усы и брови и снова стал самим собой - лысым, безбровым чудовищем. На появление его в другом облике Али также никак не отреагировал, словно вся эта метаморфоза была чем-то само собой разумеющимся. Одна из жен слегка было приоткрыла рот, увидев вместо волосатого и усатого человека настоящего Фантомаса, но Али нахмурил сросшиеся брови, и жена тут же закрыла рот.

- Хорошая тут погода в сентябре, правда? - улыбался белыми зубами Али, обращаясь к гостям, активно налегавшим на обильные угощения. Ведь они, находясь в засаде, не ели почти целый день, а шел уже одиннадцатый час вечера.

- Изумительная погода, - согласился Кузьмичев.

- Очень хорошая страна Турция, - заметил Али.

- Прекрасная страна, - снова согласился Павел Дорофеевич. - И дом у вас очень хороший, и хозяин вы радушный и предупредительный.

- Мы всегда рады добрым гостям, - улыбнулся Али. - Кушайте, пожалуйста, не стесняйтесь. Все это для вас. Еще два часа назад я зарезал барашка, и из него сейчас готовятся горячие блюда - шурпа, жаркое, плов...

- Ну зачем было так обременять себя? - продолжал поддерживать дипломатическую беседу Кузьмичев, припомнив опыт многочисленных встреч, бесед и консультаций, когда он был депутатом всевозможных Советов и Дум. - Мы могли бы вполне ограничиться и одним горячим блюдом.

- У нас так не положено, - строго заметил Али. - Для почетных гостей готовится несколько горячих блюд.

Султан Гараев в этот вечер был мрачен и немногословен. Кузьмичев видел, что убийство Ираклия и его телохранителя шокировало его. В принципе ликвидировать Ираклия надо было только в самом крайнем случае, так по крайней мере было сказано' Гараеву. Сам же Кузьмичев сказал Кандыбе и Крутому, что убить Ираклия надо обязательно, пусть даже он и не окажет вообще никакого сопротивления.

Особенно же насторожился Гараев, когда похищенная женщина назвала Учителя Павлом Дорофеевичем Кузьмичевым. Ни Крутому, ни Кандыбе это имя, во всей вероятности, ничего не говорило, по крайней мере они никак на него не отреагировали.

Гараев же был человеком достаточно компетентным в некоторых вопросах, и произнесенное женщиной имя навело его на некоторые любопытные размышления. И все же главной причиной подавленного настроения Султана являлось, безусловно, другое - его мучила совесть за то, что он причиняет зло дочери своего спасителя Раевского. Ведь дальнейший план обмена денег на дочь еще не был разработан. И тут могли появиться очень даже зловещие нюансы, уж это Султану было известно лучше, чем кому бы то ни было.

Кузьмичев, Кандыба и Крутой вели обособленный образ жизни, об их отсутствии знали только их же подельники Чума, Юрец и Прохор. С Султаном Гараевым все обстояло иначе. Он постоянно был на виду и не мог долго отсутствовать, не вызвав у своего окружения подозрений. И чтобы иметь алиби, Султан уже на другой день должен был отправиться в Москву, поручив опеку гостей гостеприимному и надежному другу Али.

В Стамбул они прибыли через Тбилиси по поддельным паспортам, таким же образом на другой день должен был уехать и Гараев. Трое остальных участников дела и пленница должны были пробыть в доме Али неопределенное время.

Когда подали третье горячее блюдо - плов, гости почувствовали, что скоро лопнут от обжорства. Но не попробовать это ароматное кушанье было невозможно, во-первых, чтобы не обидеть хозяина, а во-вторых, слишком уж оно аппетитно выглядело. А аппетит в этот день был плохим только у Султана, остальные накинулись на угощение, как будто не ели несколько дней.

Кузьмичеву постелили в комнате, соседней с той, где была заперта их пленница. Постелили на полу несколько пуховых матрацев, шелковых подушек, атласных одеял.

Уставший и наевшийся до отвала, Кузьмичев думал, что заснет мгновенно, как младенец. Но он ошибся, заснуть он не мог долго. Перед глазами вставали картины не столь уж отдаленного прошлого.

Тогда, в конце марта девяносто шестого года, когда он сидел напротив Усатого и его друзей в маленьком домике под Киевом, он мысленно простился с жизнью. Второй раз он простился с ней, когда плыл в ледяной воде Днепра. А рядом плыл его бывший воспитанник Виктор Нетребин.

Павел Дорофеевич почувствовал, что силы оставляют его. Его потянуло ко дну. Но затем он сделал какое-то нечеловеческое усилие над собой и вынырнул на поверхность. Совсем недалеко от него торчала голова его врага. Кузьмичев видел, что сил у противника осталось мало, что он плохо плавает, задыхается. И в этот момент он почувствовал, что снова в состоянии бороться за свою жизнь. Надо было имитировать конец. Он крикнул истошным голосом и снова погрузился в воду. И Виктор поверил, он поплыл обратно к берегу.

А сам Кузьмичев еще некоторое расстояние проплыл под водой, и затем, будучи уже довольно далеко от берега, осторожно вынырнул.

Ему было пятьдесят лет, силы, конечно, уже не те, что в молодости, зато появилось другое преимущество, и гораздо более мощное - яростное, жуткое желание жить, жить назло всем - проклятому Усатому, ублюдочному Виктору, трахавшему его жену и сделавшему ей ребенка, всем тем, кто мешает ему жить.

Он плыл и плыл, шепча под нос, как Чапаев: "Врешь, не возьмешь, врешь, не возьмешь..."

И он оказался сильнее легендарного начдива. Впрочем, ради справедливости надо сказать, что ему было легче, ведь никто не шмалял по нему с берега. Усатый был подслеповат, Виктор слишком самонадеян. Кузьмичев, лежа на спине и отдыхая от длительного заплыва, прекрасно видел, как они удалялись от берега. Ему, несмотря на трудное положение, стало смешно. Такой матерый и битый человек, как Усатый, слепил такую лажу. Ему надо было просто пристрелить его, и все. А он придумал какой-то вздор с этим заплывом на длинную дистанцию. И он ответит за этот фарс, придет срок, ответит по полной программе. Как и Нетребин, как и его проститутка-жена Галя. Все в свое время ответят за то, что так унизили и оскорбили его. А до берега он доплывет, обязательно доплывет, он переплыл уже больше половины широченной реки.

Он словно бы обрел второе дыхание. Никто не мешал ему плыть, никто его не видел. Только борьба с холодной водой, борьба со своими слабеющими руками. Он выиграл ее, эту борьбу, он выплыл на противоположный берег.

И тут же возникли другие проблемы. Он был без одежды, без денег, без документов. Один против всего мира. Возвращаться в свой прежний мир было невозможно, ведь его бы просто-напросто арестовали по обвинению в убийстве собственного брата Леонида. Юферов написал чистосердечные показания, да и он сам тоже под угрозой пистолета Усатого. Надо было все начинать с нуля.

И снова ему повезло. Почти сразу же после того, как он выплыл, он набрел на небольшой украинский поселок, и один старик, которому он наплел небылицы про то, как его ограбили и раздели, снабдил его одеждой и небольшой суммой денег. Кузьмичев добрался до Харькова, где у него жила старая подруга, промышлявшая созданием всевозможных финансовых пирамид и другими способами облапошивания населения и выкачивания из него денег. Она помогла ему. Достала новые документы на имя Валерия Ивановича Баранова и даже рискнула поехать в Москву и снять с его нескольких сберкнижек на предъявителя в общей сложности сто пятьдесят тысяч, тогда еще именуемых ста пятьюдесятью миллионами рублей. Остальная, значительно большая часть денег лежала на именных вкладах, оформленных на самого Кузьмичева и его жену Галину, и снять эти деньги было невозможно. Наведываться же в гости к Галине было очень опасно, с этим Павел Дорофеевич решил повременить до лучших времен. А в том, что они обязательно наступят, он нисколько не сомневался. Но и тех денег, которые были равны тридцати тысячам долларов, ему вполне хватило бы на первое время, чтобы раскрутиться. Он щедро расплатился с подругой и исчез из города. А в самый последний день пребывания в Харькове в ресторане познакомился с Крутым. Этот человек приглянулся ему жестокостью и циничным взглядом на вещи, Кузьмичев почувствовал в нем родственную душу. Это был не романтик уголовного мира, каким являлся Георгий Климов по кличке Усатый, это был настоящий отморозок без чести и совести, способный за деньги абсолютно на все. Началась их совместная деятельность.

Вспоминая все это, Кузьмичев испытывал чувство гордости за себя, за свою настойчивость, за свою в буквальном и переносном смысле этого слова непотопляемость. Усатый думает, что он мертв, Галина со своим хахалем думают, что он мертв, правоохранительные органы думают, что он мертв. А он жив назло им всем, жив и здоров, и затевает новое дело, которое должно принести ему баснословные барыши.

Тогда, после покушения на него Владимира Малого, в результате которого была изуродована его новоиспеченная жена Галя, он как-то слабо отреагировал на сообщение Ангелины Антиповны о том, что в Землянском детском доме появилась какая-то блаженная меценатка Екатерина Марковна Раевская. Это мало интересовало его. А когда Султан Гараев сообщил ему о том, что чета Раевских ищет свою дочь Варю, похищенную в годовалом возрасте от магазина в Москве, он мгновенно понял все. Эта пропавшая много лет назад Варвара Раевская, с родимым пятном в виде сердечка под левой коленкой, была не кем иным, как сбежавшей в восемьдесят втором году из детдома воспитанницей Мариной Климовой, которую впоследствии искала чета Климовых. Вот так-то замыкается жизненный круг, таковы перипетии человеческих судеб.

Однако Кузьмичев был не таким человеком, чтобы долго размышлять над загадками мироздания. По своей природе он был практик. Услышав рассказ Гараева, моментально понял одно и самое главное - Раевские заплатят любые деньги за то, чтобы найти свою дочь.

Владимир Алексеевич Раевский был человеком очень известным. О нем писали газеты, говорили по телевизору. Его имя стало особенно популярным после известного угона самолета террористами, тогда оно было у всех на слуху. Порой желтая пресса давала свои оценки баснословному состоянию Раевского, сравнивая его с состояниями других магнатов. Оценки эти зачастую резко расходились, однако, даже по самым скромным предположениям, его состояние приближалось к миллиарду долларов. Так что игра, затеянная ими с подачи Султана Гараева, стоила свеч, и терять время в таком деле было бы непростительной преступной ошибкой.

Однако и излишняя поспешность могла бы привести к провалу. Посвящать в такое дело большое число людей было нельзя, это было крайне опасно. Но малыми силами осуществить его тоже было невозможно. Якова Кандыбу, еще одного отморозка послал ему сам дьявол, без Султана Гараева обойтись было невозможно, четвертым, естественно, стал Крутой.

Подготовительную работу провел Султан. Тут, естественно, требовались еще люди, в том числе те, которые дали бы убежище, чтобы спрятать Марину на довольно длительный срок. Тут тоже не могло быть долгих сомнений, именно бывший полевой командир Али и сообщил Султану о пребывании Ираклия в Стамбуле. Посвящать других людей в это дело было глупо. Али был человек опытный, практичный, жестокий и не задающий лишних вопросов. Вопрос был задан только один и весьма конкретный - сколько? Ответ был дан тоже однозначный, а вместе с ответом немедленно последовал вполне весомый задаток. Али дал свое согласие, он же провел доскональное исследование местности, откуда надо было выкрасть женщину.

Безусловно, дело было крайне рискованным, но без риска обойтись было нельзя. Успеху способствовал уединенный образ жизни, который вел Ираклий. Если бы он был постоянно окружен людьми, действовать было бы гораздо сложнее либо и вовсе невозможно.

Но все получилось удачно. Теперь важно было блистательно завершить эту операцию. На их стороне были внезапность, быстрота, натиск, никто не знал, кто вообще они. И только тот человек, который все это организовал, и был самым слабым звеном в этой цепочке. Султан Гараев. Им могли заинтересоваться и друзья Ираклия, жаждущие отомстить за столь уважаемого человека, мог напасть на его след и Раевский, что, пожалуй, было еще опаснее. От него надо было как-то избавиться. Но как? И когда? Пока это совершенно не представлялось возможным.

Ничего, первую часть операции выполнили блестяще, а остальное приложится. Выход обязательно найдется, как находился он всегда даже в самых сложных ситуациях.

С этими оптимистическими мыслями Павел Дорофеевич крепко заснул.

Прекрасно спали в эту ночь и два его товарища - Крутой и Яков Кандыба. Оба они были особями специфического склада, их объединяло одно - жестокость и голый расчет. Ну и смелость, разумеется, трус бы на такое дело не пошел.

Кузьмичев долго прощупывал каждого, кому хотел предложить эту поездку в Стамбул. Разговаривал с обоими кандидатами по отдельности. В том, что поедет Крутой, он не сомневался ни минуты, Кандыба же вызывал большие сомнения, прежде всего потому, что он почти совсем не знал его. Зато он знал Чуму и верил ему. Чума был человеком битым, серьезным, не раз проверенным в деле, и слов он зря на ветер не бросал. Авторитетов для него было мало, и если он о ком-то отзывался восторженно, значит, это чего-то стоило. В случае отказа Кандыбы Кузьмичев думал взять именно его, Чуму. Прохора и Юрца он забраковал сразу, лучше уж ехать втроем, чем брать одного из них. Юрец вообще был слабоват и жидковат для такого дела. Прохору же, несмотря на присущую ему смелость и решительность, была свойственна некоторая блатная романтика, он любил всякие жалостливые песни про несчастную любовь уркагана, с восторгом отзывался о своей покойной матери, любил собак, мог подолгу возиться и сюсюкать с ними. Все это не нравилось Кузьмичеву. Тут нужны были люди жестокие и бескомпромиссные. Он, например, понятия не имел, была ли, например, мать у Крутого. Что же касается Кандыбы, то вообще возникали сомнения, живой ли это человек, состоящий из мяса и костей, или некое исчадие ада. В нем все было ужасно - и лицо, и манеры, и то, что рассказывал о нем Чума. Это был именно тот человек, который нужен для такого дела.

Кандыба на дело подписался не сразу, он долго и нудно расспрашивал обо всем, хмуря свои надбровные дуги без малейших признаков растительности на них и тараща оловянные глаза, требовал подробного рассказа и о магнате Раевском, и о подробностях похищения его дочери, затем сам по каким-то своим никому не ведомым каналам навел справки и наконец дал свое согласие.

Крутой же, напротив, долго не раздумывал, выслушав от Учителя информацию, махнул своей здоровенной ладонью и рявкнул, выпячивая вперед челюсть:

- Сделаем, где наша не пропадала!

Султана Гараева же мучили тревожные мысли и кошмарные сны. Он постоянно видел перед собой глаза Владимира Раевского, который пристально глядел на него и говорил каким-то замогильным голосом:

- Ты решил поживиться на нашем горе, Султан? Нехорошо... Нехорошо... Нехорошо... - раздавался зловещий шепот в ушах Султана.

- Я хочу вернуть вам вашу дочь! - возражал ему Султан, с ужасом видя, что Раевский быстро растет в размерах, а сам он так же быстро уменьшается. Раевский вырос до небес, а Султан стал таким маленьким, как мышь или даже таракан. И Раевский пытается наступить на него подошвой своего лакированного ботинка и раздавить его.

- Врешь, врешь, врешь, - звучит в его ушах шелестящий кошмарный голос.

Султан кричит и... просыпается. Вскакивает на своих многочисленных матрацах, скидывает с себя атласное скользкое одеяло.

Его разбирает жгучая досада. Зачем он взялся за это дело? Лучше было бы наплевать на слово, данное Учителю, собрать своих людей и ликвидировать этих отморозков. Но он находился словно бы под неким гипнозом этой жуткой троицы. И, разумеется, немалую роль играла и жажда наживы, он понимал, какую сумму можно содрать с Раевского. Султан был единственным из четверых, кто знал и самого Раевского, и его жену лично, единственным, кто своими глазами видел и мог оценить всю безмерность родительского горя, он был единственным, у кого из них были дети. А с кем из своих он мог пойти на такое дело? Кто подписался бы на то, чтобы поднять руку на такого человека, как Ираклий?! Бачо даже слушать его не стал бы. Даже Али не взялся бы за это. Да если бы общие друзья его и Ираклия узнали о том, что Султан занимается таким промыслом, его бы все прокляли, он стал бы изгоем.

А теперь он проклинал себя и за свою жадность, и за свою зависимость от нескольких отморозков. К тому же он был достаточно умен и прозорлив, чтобы понимать, что эти, с позволения сказать, люди, при самом удобном случае обязательно постараются ликвидировать его самого. Но пока он нужен им, он застрахован. А впоследствии он и сам собирался покончить с этими гадами. Он был уверен, что сумеет осуществить это, не дав им возможности сделать первый шаг. Но пока и он им нужен, и они ему. Так что взялся за гуж, не говори, что не дюж, воистину это так.

Он закрыл глаза и попытался заснуть. И теперь он видел во сне горную дорогу, заснеженные вершины. И джипы, на медленной скорости едущие по этой дороге. Он сидит рядом с Владимиром и тем угрюмым, задумчивым Сергеем, который был тогда с ними в этой поездке. И оба как-то странно и подозрительно глядят ему в глаза.

"Что глядите? - говорит он. - Что глядите и молчите?"

Но те продолжают буравить его взглядами и зловеще молчать. А потом Владимир вдруг разбивает стекло джипа кулаком, хлещет кровь, все в липкой алой крови. А Сергей хватает его за волосы и пытается вытолкнуть из разбитого окна. За окном бездонная страшная отвесная пропасть.

"Швыряй его туда, швыряй его туда, швыряй его туда..." - звучит в ушах зловещий шепот.

И им, наконец, удается выкинуть его из окна джипа. Он летит, летит вниз и жутко кричит. Но вдруг хватается одной рукой за какой-то кустарник и повисает над этой бездонной пропастью. Висит и смотрит вниз.

"Помогите!!! - истошным голосом кричит он. - Подайте мне руку! Помогите кто-нибудь!!!"

Но вокруг никого. Тишина, безмолвие, отвесные скалы.

И вдруг он видит, что мимо него пролетает птица. Только это не птица, а женщина с крыльями. И он видит ее лицо. Это лицо дочери Раевского. Он видел ее вчера сначала из окна машины на улице Юлдуз, потом в зеркале заднего вида, когда она сидела между Крутым и Кандыбой. Когда ее вносили в дом и запирали в угловой комнате, он старался на нее не смотреть, отводил взгляд. Так же он отводил взгляд от ее лица, когда она лежала на обледенелой мостовой в Царском Селе, раненная двумя пулями, пущенными Ахмедом. Но и тогда он хорошо запомнил ее большие, наивные глаза.

И вот они, эти огромные глаза, у этой птицы, пролетающей мимо него, висящего над бездонной пропастью.

"Садись на меня, я тебя спасу", - шепчет ему птица с лицом женщины, а он не может этого сделать, у него нет на это сил, он не может оторвать руку от кустарника, на котором висит. И ему страшно, ему очень страшно. И он снова кричит от проникающего в его душу чувства всеобъемлющего ужаса.

- Что с тобой, брат? - спрашивает его по-чеченски стоящий над ним Али. Плохие сны снятся? Ты так кричишь.

- Да, - бормочет Султан. - День был тяжелый. Ничего, ничего, иди спать.

- Может быть, выпьешь?

- Можно, - произносит Султан, поднимаясь на постели.

Они пошли в комнату, которую Али назвал залом, и сели за стол, на котором стояли вазы с фруктами и сладостями. Али поставил на стол бутылку коньяка.

Они могли разговаривать спокойно, на их счастье, отморозки по-чеченски не понимали. И когда они выпили по рюмке, Али пристально поглядел на Султана из-под своих черных густых бровей.

- Это опасные люди, Султан, - произнес он. - От них можно ожидать всего, чего угодно.

- Знаю. Но, кроме них, никто бы не взялся за такое дело.

- А зачем ты вообще за него взялся? - вдруг задал Али такой вопрос, которого Султан никак не ожидал от него. Он отвел взгляд и замешкался с ответом.

- Надо браться за все, что приносит прибыль, - ответил Султан, по-прежнему не глядя в лицо Али. Слова его прозвучали жалко и неубедительно, и оба это прекрасно поняли. - Большую прибыль, - добавил он, но и это не придало словам особой убедительности.

- Тут дело в другом, - криво усмехнулся Али. - Тут дело в том, что... замялся он. - Разумеется, этот миллионер выложит за дочь любую сумму. Только после этого девушку придется. Сам понимаешь. А потом... Он найдет вас... То есть нас, хоть под землей. Да и как ты будешь сам жить после этого? Ты же говорил, он спас тебе жизнь, когда люди Дарьяла захватили тебя. Я тоже жалею, что взялся за это дело, потому и говорю тебе. Жаль, что ты в свое время не рассказал мне всю эту историю в подробностях, тогда бы я не взялся помогать тебе в таком деле. И эти трое людей мне очень не нравятся. Я бы их с удовольствием убил своими руками.

- А что? Идея, - загорелись огнем глаза Султана. - Хорошая идея, Али. Мы скрутим их или поубиваем. А потом позвоним Раевскому и отдадим ему дочь безо всяких условий. Он и так нам за это немало отвалит, можешь быть уверен.

- А за подготовку убийства Ираклия нам с тобой сколько отвалят? - еще кривее ухмыльнулся Али. - Грузины нам сколько за это отвалят? Как я после этого стану жить? У меня дети, у тебя тоже дети, мы же не то что эти трое выблядков, вышли за дверь, растворились, и все. Нас найдут, будь уверен, найдут. Зачем эти люди убили Ираклия? Ты же говорил, что они просто отключат его и телохранителя и увезут девушку. А они что сделали? В какую историю нас с тобой впрягли. Нет, друг, теперь нам назад дороги нет, так что будем мужчинами. Придется нам идти нога в ногу с этими тремя шакалами.

- Пока, - уточнил Султан.

- Ну, конечно, пока. Впоследствии от них надо будет избавиться. Никто не должен знать, что мы участвовали в этом деле. А дело придется доводить до конца.

Они выпили еще по рюмке. Султан мрачно жевал изюм и курагу и напряженно думал о том, как им быть дальше.

- Пойдем, проведаем нашу пленницу, - предложил Али.

Султан молча кивнул.

Они встали из-за стола и пошли в ту комнату, где была заперта девушка.

Али вытащил из кармана ключ и открыл дверь.

Накачанная сильнодействующим снотворным, Марина спала, лежа на полу на куче матрацев. Сверху она была покрыта легким одеялом.

Али зажег лампу, и оба чеченца стали пристально глядеть на спящую женщину.

Она была прекрасна во сне. Русые волосы разметались по подушкам, голова была слегка повернута набок. Султан любовался ее правильными чертами лица, прямым точеным носиком, красивым изгибом губ. Он вспомнил холодную ноябрьскую ночь, Ахмеда Сулейманова, выстрелы. Именно тогда он увидел эту девушку в первый раз. Затем частная клиника, расширенные от ужаса глаза врача. И яростный шепот Ахмеда: "Вылечишь - проси любые деньги. Ничего не пожалею..." И пачка долларов, перекочевавшая из рук Ахмеда в руки врача. Больше туда Султан не наведывался, о состоянии женщины узнавал только от Ахмеда.

Вспомнил он и другой период своей жизни - Екатерину, жену Раевского, пристально глядящую на него немигающим взглядом, вспомнил ее слова: "И не дай тебе бог обмануть нас...", и слегка вздрогнул от этих воспоминаний. Да, дочь похожа и на мать, и на отца,

- Хороша... - тихо произнес Али. - Мне бы такую жену.

Султан молчал. А затем негромко произнес:

- Надо уточнить одну деталь.

- Какую? - не понял Али.

Султан молча приподнял одеяло с тела женщины. Она была уже раздета, лежала в чужой длинной ночной рубашке голубого цвета. Это сделали жены Али, им сказали, что дорогая гостья плохо себя чувствует, и надо сделать так, чтобы ей было удобно и комфортно. Они выполнили приказ мужа, а лишних вопросов задавать не стали.

Султан так же молча приподнял голубую ночную рубашку.

- Ты что, брат? - подивился его поведению Али. - Вот этого, по-моему, совсем не надо.

- Да нет, ты не понял. Тут другое...

Он пристально глядел на левую коленку женщины. Там, в нескольких сантиметрах ниже колена, просматривалось родимое пятнышко в виде сердечка.

- Вот оно, - прошептал он. - Да, это она, дочь Раевского. Теперь не осталось никаких сомнений.

И опустил ночную рубашку.

Женщина не шелохнулась, она спала очень крепко. Дыхание ее было легким, щеки слегка раскраснелись.

- Пошли, - мрачно произнес Султан.

- Пошли. Сколько она должна проспать, как ты полагаешь?

- Полагаю, до утра проспит. А там надо будет добавить. Она женщина резкая и тихо сидеть не станет. Вообще, как с ней себя вести, сказать очень трудно. Обращаться грубо нельзя, а вежливо она и сама не даст. На ее глазах убили мужа, сам понимаешь. Не держать же ее все время в наркотическом состоянии. Хотя почему бы и нет.

- Зря мы с тобой взялись за это дело, - еще раз произнес Али и, пропустив Султана, аккуратно притворил дверь. А затем запер ее на ключ.

Они выпили по третьей рюмке и пошли спать. На сей раз усталый Султан заснул крепко и проснулся уже в восемь часов утра.

Его подельники к тому времени успели давно проснуться и сидели в зале за накрытым столом, пили зеленый чай и завтракали. Али вел с ними неторопливую тягучую беседу, по-прежнему на общие нейтральные темы, словно бы вообще ничего не произошло и словно бы они просто приехали навестить старого товарища.

Султан присоединился к их трапезе и окинул мутным, непроспавшимся взором присутствующих за столом. Его поразило то, что все были совершенно спокойны, даже веселы, обменивались ничего не значащими грубыми мужскими шутками, поглощали стоящие на столе яства с немалым аппетитом. Сам же он совершенно не хотел есть, по-прежнему калейдоскопом мелькали в тяжелой голове ночные кошмары.

Однако, когда он сел за стол, разговор моментально переменил тему.

- Тебя могут начать искать, - произнес Учитель, глядя на него сквозь свои затемненные очки. - А нам тут надо окопаться надолго. Тебе, Султан, нужно алиби. Многое мне не понравилось в этом деле. Например, этот мужик, который как бешеный пес бросился на нас около дома Ираклия. Кто это такой? Откуда он взялся?

- Я же говорил, что его надо обыскать, - глухим басом произнес Кандыба. Вы сами торопили меня, Валерий Иванович.

- И правильно делал, что торопил, времени у нас не было, - сухо заметил Учитель. - Мы и так ходили по лезвию ножа. Какая теперь разница, кто это был такой?

- Разница есть, - возразил Кандыба. - Одно дело, если это случайный отчаянный человек, решивший вмешаться, другое - если это человек Ираклия, и третье - если за его домом кто-то следил. Из этого вытекает, что кто-то пронюхал о том, что Ираклий жил в этом доме, и что-то затеял. Кстати, не исключено, что он был человеком Раевского. И тогда наши дела очень сильно осложняются. В таком случае Раевский уже знает обо всем, и вся полиция Турции идет по нашим следам.

- Не думаю, - покачал головой Учитель. - Если бы Раевский узнал о местопребывании его дочери, он не стал бы посылать каких-то шпионов, а нагрянул бы туда сам со своими людьми. Я склонен полагать, что тот человек был либо случайным свидетелем, либо одним из охранников Ираклия, охранявшим дом снаружи.

- Однако исключать третий вариант было бы неразумно, - продолжал настаивать на своем Кандыба. - Всегда надо исходить из худшего, таково мое правило, и оно меня никогда не подводило.

Султан был мрачен и неразговорчив. Он припомнил, что накануне встретил в ресторане старого знакомого, человека весьма непростого, скрывающегося от российского правосудия в Турции. Его звали Ширван. С Ширваном был неплохо знаком и Али. Но про эту встречу Султан никому ничего не сказал, это могло насторожить всех и еще более ухудшить его положение. Он досадовал на себя за то, что вечером отлучился на пару часов из маленькой гостиницы на окраине города, где они остановились, и решил хорошенько покушать. Кто мог предполагать, что мир настолько тесен?! Ширван подошел к нему, а он сделал вид, что тот обознался. Но Ширван, естественно, этому не поверил. Значит, еще один человек знает, что Султан был в Стамбуле.

- Мне надо уехать в Москву, - мрачно заявил Султан, через силу делая глоток зеленого чая. - Мне нужно алиби, сами понимаете.

Возражать никто не стал. Султан не боялся оставлять отморозков в этом доме, он понимал, что Али всегда будет на его стороне и никогда не предаст его. А без их помощи Учитель, Кандыба и Крутой не смогли бы передвигаться по Турции.

Вскоре в доме Али появилось несколько чеченцев угрожающей внешности. Али пригласил их специально, чтобы гости хорошенько поняли, что шутить с ним и с Султаном очень опасно. Чеченцы не были в курсе похищения женщины, они гортанными голосами болтали с Али и Султаном по-чеченски, обсуждали различные события. Трое гостей сидели скромно, лишь изредка перекидываясь словами.

Услышал Учитель и упомянутое чеченцами имя Ираклия Джанава. Он насторожился и бросил вопросительный взгляд на Султана.

- Вчера в Стамбуле застрелили одного уважаемого грузина, - перевел ему слова чеченцев Султан. - Его звали Ираклий. Полиция ведет активный розыск.

Только он и Али заметили некоторое смятение на лицах трех гостей, настолько они умели держать себя в руках. Собственно, на лице Кандыбы не отразилось вообще ничего, а Учитель и Крутой обменялись быстрыми взглядами. Но горластые друзья Али этого не заметили.

А затем пришла пора побледнеть и самому Султану. Один из друзей Али сообщил ему, что полицией Стамбула арестован некий Ширван.

- Он обвиняется в том, что позавчера участвовал в разборке на трассе, сказал один из чеченцев. - А я-то точно знаю, что его там не было, потому что сам был там. Это было в девять часов вечера. Пришлось пристрелить одного грязного шакала. А Ширвана с нами не было.

- Так всегда и бывает, - усмехнулся Али. - Подозревают того, кто не имеет отношения к делу. В прошлый раз Ширвана даже не заподозрили, хотя именно он сделал то дело. А теперь ему придется доказывать, что его там не было. Полиция имеет на него большой зуб, очень неосторожный человек Ширван.

Султан закусил губу. Именно в начале десятого вечера он встретил. Ширвана в ресторане. На кой черт он поперся туда?! Почему ему не сиделось в номере?!

А не сиделось ему в номере по той лишь причине, что номер был крохотен и грязен, что аура, распространяемая тремя его подельниками, была настолько омерзительна, что ему безумно захотелось на свежий воздух, захотелось к людям. Он буквально задыхался от удушливой атмосферы, распространяемой Кандыбой, Крутым и Учителем в убогом гостиничном номере. Учитель поворчал малость, но не мог же он ему запретить погулять? В конце концов именно Султан считался руководителем всей этой операции, хотя на деле он, разумеется, им не являлся.

Вот тебе и подышал свежим воздухом! И откуда там мог взяться этот проклятый Ширван?! Теперь он в полиции может сослаться на то, что именно в это время, когда на трассе кого-то там застрелили, его видел Султан Гараев! А что если это единственное его алиби?! Он ведь был в ресторане один! А в турецкой тюрьме умеют развязывать языки даже таким матерым людям, как Ширван! И не захочет он отвечать за чужое преступление, ему и своих хватает выше крыши. А на всякую там презумпцию невиновности турецкие следователи могут просто наплевать, больно уж их достали энергичные выходцы из бывшего Советского Союза. А турецкая тюрьма по своей комфортности может конкурировать даже с российской.

Горластые друзья Али удалились, и в зале воцарилось тягучее недоброе молчание.

- Что будем делать с нашей гостьей? - спросил Учитель.

- Накормить надо бы, - предложил Али. - Кушать-то она должна.

- Рано еще, - возразил Учитель. - Пока надо бы накормить ее еще порцией снотворного, пусть она немного успокоится. А то хуже бы не было...

Султан поддержал его. Он не хотел присутствовать при каких-то душераздирающих сценах. Он собирался в этот же день отправиться в Тбилиси, а оттуда в Москву. Это было обоснованно - ему нужно было хоть какое-то алиби.

Крутой и Кандыба вошли в комнату пленницы и спящей вкололи ей очередную порцию снотворного.

А к вечеру Султан уехал.

- Не бойся, - успокоил его Али. - Все будет нормально. Эти выблядки в наших руках, никуда они не денутся. Мы все организуем по высшему разряду. А когда придет время, ликвидируем их. Езжай в Москву и занимайся своими делами. Примерно через недели две-три прилетишь сюда, как человек, бизнес-классом. Я к твоему приезду подготовлю, как следует, почву для дальнейших действий. Я думаю, мы сумеем сделать все по уму. Чтобы и мы получили свой гонорар, и Раевский свою живую дочь. Я думаю, что так будет мудро и справедливо. Мы с гобой еще молоды, мы тоже хотим спать спокойно. Эх, жаль, что нельзя рассказать обо всем моим ребятам, - досадливо махнул он рукой. - Опасно, мало ли что... Да, запрягли они нас в ситуацию убийством Ираклия, особенно тебя. Так-то, кто бы их боялся, тварей? Шуму, шуму еще сколько понаделали, нехорошо все это, очень нехорошо. Ираклий был человеком очень уважаемым у своих, за него обязательно захотят отомстить. А, все равно, - махнул он рукой. - Я вообще скоро собираюсь возвращаться домой, в Чечню. А там меня никто не достанет, даже если грузины узнают, что я имею какое-то отношение к убийству Ираклия, и захотят отомстить мне. Да и тебе неплохо бы вернуться на родину, сейчас там спокойно, и дела для всех нас найдутся.

- Спокойствие это временное, - с сомнением покачал головой Султан. - Мне кажется, очень ненадолго это перемирие. Скоро опять что-нибудь начнется, сам знаешь, как можно на этой войне нагреть руки. Кто от такого дела откажется?

- Ладно, чему быть, тому не миновать. Езжай спокойно и будь уверен кто-кто, а я уж тебя не подведу. И эти никуда не денутся, они у нас в руках. Я и ребятам шепнул, чтобы взяли их на заметку. Без подробностей, конечно.

Через день Султан Гараев уже вошел в свою квартиру на проспекте Мира в Москве. А еще через две недели его полная событий и приключений сорокадвухлетняя жизнь закончилась. Родился Султан Гараев в горном ауле Чечено-Ингушской АССР, скончался же на Московской окружной дороге в салоне черного "Мерседеса" предпринимателя Владимира Алексеевича Раевского. Воистину пути господни неисповедимы.

Да и доверять в наше время нельзя никому - зло шагает по земле безнаказанно. А летящим над бездной остается только одно - продолжать свой полет. Потому что останавливаться нельзя ни на секунду.

Часть II.

В моих шагах не слышно грусти

Под небом, незнакомо близким.

Куда мой путь меня отпустит,

Познать и сблизиться без риска?

К вершинам гор, святым и древним,

Где все ветра приют находят,

К былинкам в поле однодневным,

К снегам, что влагой чистой сходят?

Нет, где ни выпала бы участь

Пройти, познавши безмятежно,

Не позабыть пожар могучий

От расставанья с небом прежним.

Анастасия Телешова

У нее было несколько имен, у нее было несколько фамилий. Знала она и свое настоящее имя, знала и настоящую фамилию. Но в душе она называла себя одним именем, тем, к которому привыкла за долгие годы. Она называла себя Мариной.

А потом она забыла и это имя. Оно провалилось куда-то в тайники памяти, словно в бездонную пропасть. И вообще память творила с ней странные и злые шутки.

У нее было такое ощущение, что она прожила уже несколько жизней. Хотя знала, сколько ей лет. Ей было двадцать семь лет, совсем немного. А жизней было все равно несколько.

И теперь она помнила их все. И имена, и фамилии тоже помнила все.

От всего пережитого она могла бы потерять рассудок, это было бы вполне объяснимо. Но рассудок она не потеряла, совсем наоборот, экстремальная ситуация настолько подействовала на нее, что она все вспомнила. Теперь она знала, как ее зовут, теперь она отчетливо помнила и лицо, и имя своего любимого человека. Ужас, который она испытала, видя, как ее муж Ираклий и его телохранитель Георгий упали замертво на землю, вернул ее сознание, ее память к тому ноябрьскому вечеру, когда в нее на узкой улочке Царского Села были выпущены две пули. Ей было больно, ей было очень больно, из ее молодого тела хлестала кровь. И ей до слез было обидно, почему все это происходит. За минуту до этого она была сильной, взрослой. А лежа на промерзлом асфальте, стала маленькой и беззащитной. И изнемогала от ужасной боли. Сильные мощные руки подняли ее с асфальта и положили в машину. Машина поехала в черную тьму. Она была в сознании. Ей было очень больно. Только она стеснялась кричать при них. Потому что знала - это именно они стреляли в нее и причинили ей такую страшную боль. И кричать при них было нельзя, она стыдилась своей боли, своей слабости, своей беспомощности.

Она долго была в сознании. Ее вытащили из машины. Затем глаза ослепил яркий свет, басили какие-то голоса. И все. Она потеряла сознание...

Очнулась, когда все вокруг было белым. Белым и чистым. Это было очень приятно видеть после тьмы, холода, крови. Теперь крови не было. Теперь вся она была в бинтах.

Она была вся в бинтах. А кто она? Кто она вообще такая? Она не помнила ничего.

К ней приходил бородатый высокий человек, приносил цветы, фрукты, сладости, разговаривал с ней нежно и ласково. Он представился Ахмедом. А ее он называл Еленой. Она стала отзываться на это имя.

Ахмед был нежен и внимателен к ней. Когда она поправилась, он увез ее на Кавказ.

Она откликалась на имя Елена, но почему-то не считала, что ее зовут так на самом деле. Ее окружали какие-то женщины, она поняла, что они были женами Ахмеда. Они жили в просторном красивом доме. И она жила в нем на каком-то особом положении, будучи не женой, не родственницей хозяина. У нее была отдельная большая комната, она хорошо питалась, практически ничего не делала по дому, гуляла с Ахмедом и его женами по городу, по горным долинам.

Порой ей вдруг становилось тяжело и тревожно на душе, ее начинали мучить какие-то воспоминания, ей казалось, что у нее две матери и два отца, она никак не могла вспомнить лицо своего любимого-человека, зная, что он существует на свете, что он очень любит ее, тревожится о ней, ищет ее. Но она не могла вспомнить ни лица, ни имени этого человека...

Ираклий. Так называли почетного гостя, приехавшего к Ахмеду. Он был очень красив, высок, строен, у него была седая, коротко подстриженная борода. Она решила, что он и есть ее любимый человек.

Ираклий увез ее в Абхазию, женился на ней. Она полюбила его. Его было трудно не полюбить, это был удивительный человек, всеми уважаемый, красивый, смелый, сильный. Он безумно любил ее. Они жили в высокогорном селении. У них родился мальчик, которого Ираклий решил назвать Оскаром. Это имя что-то ей напоминало, но что именно, она вспомнить тоже не могла. Когда мальчик умер, она считала, что такова судьба. А Ираклий сходил от горя с ума.

А потом что-то произошло, что именно, Ираклий ей не говорил, и они сели на вертолет и улетели. Потом летели на большом самолете. Прилетели в Стамбул, красивый город, стоящий на двух морях, находящийся в двух частях света. Они прожили там счастливые годы.

И вот... Странный и ужасный человек с какими-то неестественными волосами выстрелил, и лицо Ираклия залилось кровью. Ее муж, ее покровитель, сидел на заднем сиденье машины с остекленевшими глазами и залитым кровью лицом, сидел без движения. И, видя это лицо, понимая, что она снова осталась одна, без покровителя, без поддержки, наедине с этими страшными людьми, она испытала такой ужас, что память вернулась к ней, вернулась с этой кровью, вернулась мучительно и болезненно. Сначала урывками, а потом и последовательно она вспомнила все то, что было до тех выстрелов в ноябрьской тьме.

Она очнулась в машине, мчавшей ее в неизвестную даль. А на переднем сиденье сидел Павел Дорофеевич Кузьмичев. От него она в паническом ужасе убегала одиннадцатилетней девочкой в городке Землянске. И все же он поймал ее, много лет спустя он настиг ее. И какие рядом с ним страшные, уродливые и злые люди, такие же, как и он сам.

Но теперь она помнила имя того, кто спас ее тогда от этого человека - его звали Сергей. Сергей Скобелев. Она вспомнила все - время, проведенное в маленьком домике в подмосковном поселке Ракитино, свои скитания, вспомнила старика Оскара и поняла, в честь кого Ираклий назвал их бедного мальчика, вспомнила дом в глуши Владимирских лесов, вспомнила ад Бутырской тюрьмы. И побег, который ей устроил все тот же человек - Сергей Скобелев. Он дважды спасал ее, она была уверена, что спасет и в третий раз. И больше они уже никогда не разлучатся.

А потом ее грубо схватили крепкие злые руки, задрали ей рукав на правой руке и вкололи какое-то лекарство. Она стала засыпать.

Поначалу она спала как убитая, а потом к ней пришли какие-то видения. Перед ее Глазами постоянно стояло лицо Сергея. Как она отчетливо его видела, эти большие черные глаза, нос, который сначала был с горбинкой, а потом стал прямым, его аккуратно подстриженные черные усики, она слышала его голос. Она видела номер в гостинице "Европейская", видела саму себя, ходящую в красивом платье по этому номеру.

А затем снова тьма, холод, борьба на узкой улочке, выстрелы и жгучая нестерпимая боль в груди и в правой руке. И снова все погрузилось в беспросветную тьму.

Она открыла глаза. Перед ней были лица, ужасные злобные лица. И снова лицо Павла Дорофеевича Кузьмичева в затемненных очках. На его лице так хорошо знакомая ей гнусная улыбочка на тонких губах. А рядом с ним еще одно - с выдающейся вперед челюстью, маленькими свиными глазками, злобным тупым взглядом.

Этот человек схватил ее за руку, а Павел Дорофеевич снова ввел ей иглу в вену. Она не могла сопротивляться, она была слишком слаба. Снова все поплыло перед глазами, и она погрузилась во мрак.

Она снова проснулась. Сколько прошло времени с той поры, когда ей снова ввели лекарство, она не знала.

В маленькой комнате был полумрак. Небольшое окно загораживали тяжелые плюшевые портьеры. Но она поняла, что на дворе день. В щель между портьерами просвечивало солнце.

Она лежала на полу на мягких матрацах под атласным одеялом. Она дотронулась до своего тела и обнаружила на себе чужую ночную рубашку голубого цвета.

Голова еще была совсем мутная, но она внезапно вспомнила то, что произошло... Вспомнила и застонала. Чтобы не кричать громко, прикусила себе палец.

В ушах, словно в кошмарном сне, раздавался некий шелест. Калейдоскопом проносились события. И многолетней давности, и те, которые произошли только что.

История ее жизни в этот момент предстала перед ней, словно на ладони. Она как будто видела все Двадцать семь лет своей жизни - и детство, и себя, четырехлетнюю, брошенную всеми, бредущую по улице и плачущую, и Землянский детский дом, и годы, проведенные с Сергеем, и то время, когда она была замужем за Ираклием. Как странно - исчез Сергей, появился Ираклий. А теперь нет ни того, ни другого. Ираклий убит. А Сергей... Где он? Что с ним? Что произошло после того, как она была ранена в Царском Селе? Встретился ли он со своим дедом или нет? Ведь прошло уже около пяти лет. Как все это, однако, странно.

Она не ощущала страха, она не испытывала к своим похитителям и убийцам Ираклия ничего, кроме ненависти. А что будет дальше? Сможет ли она выдержать все это?

На этот вопрос она не могла ответить однозначно, мало ли что готовят для нее эти люди? Но если бы ее кто-нибудь спросил, в каком обличье она представляет себе дьявола, она бы ответила - в обличье Павла Дорофеевича Кузьмичева. Еще с детских лет он стал для нее символом мерзости и гнусности этого злого и жестокого мира. Она панически боялась его, когда была воспитанницей детского дома. Она боялась его, говорящего негромким вежливым голосом, гораздо больше, чем грубых, постоянно над чем-то хохочущих однокашников, больше, чем звероподобную Ангелину Антиповну, больше, чем кого бы то ни было.

Лицо Кузьмичева нельзя было назвать ужасным - скорее всего оно было никаким, незапоминающимся, серым, бесцветным. Невысокий рост, затемненные очки, жидкие, причесанные на пробор светлые волосы, тонкие губы. Было в нем, однако, нечто такое, что все-таки заставляло запомнить его.

Может быть, глаза, серые, бесцветные. Когда Кузьмичев пристально смотрел на кого-нибудь через свои затемненные очки, хотелось раствориться, провалиться сквозь землю, улететь куда-нибудь. Одно его молчаливое присутствие в помещении словно бы отравляло все вокруг, не хотелось жить, не хотелось дышать, не хотелось говорить.

Марина ничуть не удивилась, когда, очнувшись в машине, она увидела на переднем сиденье не кого-либо другого, а именно Павла Дорофеевича Кузьмичева. Нет, разумеется, его появление в ее жизни было достаточно неожиданным, и все же ей представлялось вполне естественным, что именно он должен был предстать перед ней в качестве той злой, омертвляющей все силы, только что лишившей жизни красивого, достойного отважного человека, которого так уважали все, кто его знал, и который так любил ее.

Однако она уже больше не боялась возникшего, словно упырь из ночного мрака, Павла Дорофеевича Кузьмичева. Она ненавидела его и готова была вступить с ним в борьбу. И он обязательно должен был ответить за злодейское убийство Ираклия.

Проваливаясь всем телом в мягкие тюфяки, она вспоминала свою жизнь вспоминала самые экзотические ее подробности, и порой ей не верилось, что все это могло происходить с ней.

Неужели это именно она поджигала дачу в Раки-тино, в которой они с Сергеем провели такие замечательные годы и которая была у них так безжалостно и несправедливо отобрана некой злой силой? Неужели это она вламывалась в богатые квартиры и вытаскивала из ящиков стола пачки денег? Неужели это она, ударив следователя Цедринского, сбежала со следственного эксперимента? Неужели это она в холодном ночном мраке сражалась с двумя могучими мужчинами, а потом получила от одного из них две пули?

А ведь это была она, ведь все это происходило с ней. И все это, как и многое другое, вместила в себя ее двадцатисемилетняя жизнь. Горький и страшный опыт не пугал ее, он мобилизовывал на дальнейшую борьбу за свое существование с теми неведомыми, хоть порой и приобретавшими весьма конкретные очертания силами, которые словно ополчились на нее неизвестно за что с самого начала ее жизни.

Годы, проведенные ею после той ночи в Царском Селе, теперь представлялись ей некой сказкой. И впрямь - возвращение в мир буквально с того света, затем путешествие в горные города, в горные селения. И сказочный герой, седобородый богатырь Ираклий, полюбивший ее. Когда она жила с Ираклием, она порой мучительно пыталась вспомнить, где, в какой своей предыдущей жизни она уже видела этого человека? Так и не смогла вспомнить, пока он был жив. А вот теперь вспомнила.

Перед глазами встал домик, затерянный в глухих лесах Владимирской области, и ее спаситель и покровитель Оскар Рубанович. Уже старый, уже чувствующий себя все хуже и хуже. Но по-прежнему такой же остроумный, по-прежнему заражающий ее своим неиссякаемым оптимизмом, все знающий, все умеющий, разбирающийся во всех, даже самых сложных вопросах.

И неожиданный гость, приехавший поздно вечером.

- Кто бы это мог быть? - вздрогнула тогда Марина, услышав стук в дверь.

- Это добрый гость, - улыбнулся Оскар, вставая с кресла и опираясь на суковатую палку.

- Откуда ты знаешь?

- А я на расстоянии чувствую и добро и зло, чувствую ауру, исходящую от пришедшего. А этот... Мне почему-то кажется, что он принес нам солнца и тепла, красного виноградного вина и копченой баранины. Жалко только, что я не могу поглощать все это в таких количествах, как раньше. Пойду открывать.

Подмигнул ей заговорщически и вышел в сени.

А буквально через минуту оттуда раздались радостные мужские голоса.

Вскоре вместе с Оскаром в комнату вошел высокий, стройный мужчина лет пятидесяти, уже седеющий, с аккуратно подстриженными усами, в шикарной волчьей шубе.

- Это Ираклий, мой старый добрый друг, - представил ей гостя Оскар. - А это Марина, моя приемная дочка.

Ираклий молчал, он каким-то странным взглядом глядел на нее, словно очарованный. И она смутилась от этого пристального взгляда.

- Не надо ее гипнотизировать, она у нас затворница и стесняется таких импозантных мужчин, как ты, - улыбался Оскар, обнимая своего гостя. - Проходи, садись. Сейчас мы будем отмечать нашу встречу. Господи, как давно мы не виделись! А я бы тебя все равно узнал, глаза остались теми же. Какой же ты был горячий парень, странно даже, что при таком характере дожил до седин.

- Только благодаря тебе, мой брат, - заметил Ираклий, снова бросая взгляд на Марину и жутко смущаясь сам.

Ираклий провел в их доме весь следующий день и уехал рано утром.

А когда он приехал спустя много лет в гости к Ахмеду, она его не узнала. Она видела, как он страдает оттого, что она не узнает его, но ничем не могла ему помочь. Этот высокий седобородый мужчина не был ей знаком, она не помнила, и кто такой Оскар, о котором он постоянно напоминал ей.

А теперь вспомнила все...

По ее щекам текли слезы, ей было безумно жаль Ираклия. Она вспоминала годы, прожитые с ним. Никогда, ни разу в жизни он не сказал ей ни одного резкого слова, он был доволен всем, что она делала, он каждую секунду был благодарен ей за то, что она существует, за то, что она его жена. Ради нее он бросил семью, ради нее был готов на все. И вот - он отдал за нее жизнь. Она прекрасно понимала - все было затеяно именно ради нее. Иначе бы ее также застрелили там, на улице Юлдуз, и ее тело лежало бы рядом с телами Ираклия и Георгия.

А вот зачем она понадобилась Павлу Дорофеевичу и его людям, она, естественно, пока понять не могла. А ведь наверняка причина была очень серьезная.

Марина поймала себя на мысли, что, несмотря на тяжелую от снотворного голову, она стала мыслить так, как мыслила до той ноябрьской ночи.

После той ночи о ней заботились, как о ребенке, ей ничего не давали делать самой, только разве что мелочь, ради собственного же удовольствия. Она жила на каком-то особенном положении в доме Ахмеда, который чувствовал свою ужасную вину перед ней и пытался всеми силами ее загладить, а потом в ее жизни появился Ираклий.

Любила она его или нет? Только теперь, когда его уже нет, она задала себе этот вопрос. Наверное, нет... Но она привыкла к нему, она была благодарна ему за его любовь и заботу, она гордилась им и уважала его. А любовь - это другое... Она всегда, пока жила с Ираклием, чувствовала, что это другое... И, наверное, именно это и давало ей силы для того, чтобы жить и радоваться жизни. Теперь она понимает, что всегда любила другого человека. Она помнит его лицо, она помнит его имя, она думает только о нем, и ей страшно только за него - что с ним? Где он теперь? Чувствует ли он, в какой она находится опасности?

Она полюбила его еще тогда, когда ей было одиннадцать лет. Он этого не понимал, она была для него ребенком. А она готова была отдать за него жизнь, готова была одна сражаться со всеми его врагами. Как она ненавидела того человека, лишившего жизни родителей и сестренку Сергея. Всю эту ненависть она вложила в тот удар ножом, который нанесла обидчику в живот. Только силенок было очень мало...

А что теперь? Есть ли у нее силы теперь, после того, что она пережила и испытала?

Она подумала и ответила сама себе: есть силы. И она будет бороться со злом, мешающим ей жить. Они обязательно встретятся с ним на этой земле.

Она даже не вздрогнула, когда услышала, как Дверь стала медленно открываться.

- Ну что, проснулись? - услышала она знакомый до кошмара голос. - Вот и хорошо. Не знаю уж только, как теперь вас называть? Слишком уж много у вас имен.

- Можете называть, как прежде - Мариной, - твердо ответила она, глядя прямо в глаза бывшему директору Землянского детского дома. - А вот как прикажете называть вас? По-моему, имен у вас не меньше, чем у меня.

- Как называть, большой разницы нет, - спокойно ответил Кузьмичев. - Это все условные обозначения. Впрочем, обращайтесь ко мне Валерий Иванович, это имя привычно всем здесь присутствующим. А теперь позвольте приступить к главному. Мне надо с вами побеседовать об очень важном деле.

Он сел на маленькую выполненную в восточном стиле мягкую табуреточку в углу комнаты и начал свой разговор.

По факту убийства в квартире в Южном Бутове гражданина Анисимова и двух женщин, находившихся у него дома, а также скоропостижной смерти Султана Гараева было возбуждено уголовное дело. Дело вела прокуратура в лице следователя Ильи Романовича Бурлака.

Экспертизой было установлено, что гражданин Султан Гараев был отравлен медленно действующим ядом, подсыпанным в вино. По времени действия яда было доказано, что он погиб от того самого бокала вина, который подала ему экзотическая гостья Александра Анисимова.

Личность самого Анисимова была весьма одиозна. Он имел две судимости, одну за вооруженный грабеж, другую за мошенничество. Имел кличку Сима. В своих кругах был известен, как человек веселый, общительный, словом - настоящая душа общества. С Султаном Гараевым они были знакомы уже около десяти лет, провернув однажды одну хитроумнейшую операцию с фальшивыми банковскими поручительствами, в результате которой обогатились на сто тысяч долларов. Анисимов был вскоре задержан и осужден на восемь лет, Гараева он не выдал, а у следствия достаточных доказательств для его осуждения не нашлось. После досрочного освобождения Анисимов получил свою долю прибыли, потому что сразу же зажил на широкую ногу: купил квартиру, машину, не вылезал из кабаков и прочих злачных мест.

Были выяснены личности и обеих убитых дам. Одна была уроженкой Молдавии Вероникой Шмаровой, фамилия и имя другой были весьма странными, как и ее внешность, - Эвелина Бирц. Обе были профессиональными проститутками, известными немалому кругу людей.

Было доказано, что бокал с отравленным вином подала Гараеву именно Эвелина Бирц. Других отпечатков пальцев в квартире обнаружено не было, видимо, работали профессионалы, которые следов не оставляли.

Бурлак начал расследование дела с самого обычного - отработки связей погибших. А связи у всех четырех были обширнейшие.

Он окунулся в рутинную кропотливую работу, вызывал к себе всех, кто был знаком с погибшими и мог быть причастен к преступлению.

Расследование оказалось довольно сложным. То и дело раздавались телефонные звонки от многочисленных родственников и знакомых Султана Гараева, требующих ускорить следствие и найти виновников его гибели. Позвонил ему и известный предприниматель Владимир Алексеевич Раевский. Он попросил Бурлака принять его. Бурлак назначил встречу в прокуратуре.

- Илья Романович, - начал без предисловий Раевский. - Должен поставить вас в известность, что я очень заинтересован в скорейшем и успешном расследовании этого дела.

- Я тоже, - пробасил Бурлак.

- Я не в том смысле, - поправился Раевский. - Дело в том, что гибель Султана Гараева имеет самое прямое отношение к судьбе моей дочери Варвары, пропавшей в семьдесят втором году. Я ни минуты не сомневаюсь в этом.

- Расскажите, - попросил Бурлак.

Раевский попытался коротко изложить ему историю своей дочери. Бурлак слушал внимательно, история заинтересовала его, предположения бизнесмена он считал вполне обоснованными и логичными.

- Я буду очень вам признателен, Илья Романович, - многозначительно произнес Раевский в конце своего повествования.

- Мне ничего от вас не нужно, - довольно холодно заметил Бурлак, понимая, что имеет в виду миллионер. - Но то, что вы мне сообщили, исключительно важно и, вне всяких сомнений, будет иметь влияние на ход следствия. Очень вам благодарен за откровенность, Владимир Алексеевич.

- Не скрою, что мы будем вести следствие и своими методами, - сообщил Раевский. - Только хотелось бы большего взаимодействия.

- Я сообщу вам то, что смогу, Владимир Алексеевич, - сказал на прощание Бурлак. - Сами понимаете, всего, что узнаю, я сообщить вам не смогу. Мне не надо вам объяснять, что такое тайна следствия.

- Разумеется. И я тоже буду время от времени звонить вам.

Марчук, в свою очередь, тоже проделал большую работу. Вскоре он поделился с Раевским одним интересным совпадением.

- Я нахожусь как бы между двух огней, Владимир Алексеевич, - сказал он при их очередной встрече. - Я работаю и на вас, и на родственников Султана Гараева. Они платят мне большие деньги за то, чтобы я отыскал убийц Султана. Но в данном случае это очень хорошо, потому что происходит совпадение интересов. Полагаю, если мы узнаем, кто убил Султана, то узнаем, кто убил Ираклия Джанава и похитил вашу дочь.

- Ну-у, - с сомнением в голосе протянул Владимир. - Это доподлинно не известно.

- Почти точно доказано, что он был причастен. Арестованный турецкой полицией человек по имени Ширван недавно освобожден. Он доказал свое алиби, и что интересно - этого Ширвана действительно видели в тот вечер в ресторане, где, по его словам, он встретил Султана Гараева.

- Значит, он не врет. Ну а просто ошибиться он не мог?

- Не такой это человек. Они прекрасно знакомы с Султаном, я проверял. А тот сделал вид, что не узнал его. И произошло это как раз накануне убийства Ираклия и похищения Вари. Но сейчас я хочу сообщить другое. Я только что вернулся из городка Задонска.

- Задонска?

- Да. В этом городе хозяйничает чеченская группировка. Примерно месяц назад в Задонске побывал и покойный Гараев. Там произошла весьма любопытная разборка.

- Поподробнее, пожалуйста, - заинтересовался Раевский.

- В городе объявилась банда каких-то отморозков. Они возникли внезапно, так же внезапно и исчезли. Ограбили три магазина и совершили налет на местного богатея Рыбкина. Нападавшие работали в масках, действовали профессионально и быстро, никто их не запомнил. Только одно бросалось в глаза - могучее телосложение и огромный рост всей четверки. А затем произошло вот что. Чеченцы заподозрили в двух сидящих в ресторане "Яр" мужчинах этих отморозков. И пока один из них ходил по нужде, выкрали второго и привезли его в надежное место. Выбивали из него своими, мягко говоря, нетрадиционными методами признание, что именно он и его товарищи и совершили эти налеты. Но тут раздался звонок Гараева, который потребовал отпустить похищенного. Это показалось всем очень странным. Вскоре появился и сам Гараев. Он был замкнут, свой звонок ничем не объяснял. И вот что мне удалось выяснить - дело в том, что почти в то же время, когда похитили этого парня, из частного ресторана буквально на глазах у его хозяина был похищен и сам Гараев. Похищен технично и аккуратно, безо всякого шума. Он пробыл неизвестно где примерно около четырех или пяти часов. А потом появился как ни в чем не бывало. Гараев ходил в авторитете, расспрашивать его постеснялись. Но теперь, когда он погиб, они жаждут отомстить за него и готовы помочь мне в моих розысках.

- Так что же, хозяин ресторана видел тех, кто похищал Гараева? Или они опять были в масках?

- Он точно сказать не может, но почти уверен, что это сделали люди, которые за полчаса до этого провели прекрасное время в его ресторане - выпили, побывали в сауне, развлеклись с девочками. Потом они уехали, а вскоре он увидел из окна, как Гараева ведут по двору какие-то люди. По всей вероятности, его вели под дулом пистолета, но точно он этого утверждать не может. Он сообщил друзьям Гараева, поднялся шум, начались поиски, но тот словно в воду канул. А часов через пять появился как ни в чем не бывало. Цел и невредим... Дело было уже поздним вечером, хозяин видел сцену похищения издалека, да и то в тот момент не осознавал, что это похищение. Больше этого не видел никто. Телохранители Гараева развлекались с девочками и проморгали, как похитили их шефа. Хозяин утверждает, что Гараев удалялся в сопровождении двоих мужчин. Один был огромного роста, а второй наоборот - невысок. Именно такие клиенты час назад сидели в ресторане и вдобавок чуть не поссорились с Гараевым из-за одной проститутки.

- Любопытно.

- Это еще не все. Я разговаривал с этой проституткой по имени Стелла. Она сообщила мне, что одного из этих мужчин называли Валерий Иванович, а второго просто Крутой. То же подтвердил и хозяин ресторана. И наконец, я разговаривал с директором дома культуры Шанцевым. Он не так давно познакомился с человеком по имени Валерий Иванович, очень приятным и обходительным. Именно Шанцев привел Валерия Ивановича в это злачное место, где за деньги можно получить весь комплекс животных удовольствий.

- И каков же ваш вывод из всего изложенного, Митя? - недоуменно спросил Раевский.

- А вывод вот какой. Произошла обычная разборка. Отморозки очень технично захватили Гараева, чтобы выяснить, кто хозяин в городе. Но там, неизвестно в каком месте, у них произошел сговор. Ведь только Гараев был в курсе событий, произошедших с вашей дочерью. И он заключил с этими неизвестными отморозками союз для того, чтобы поехать в Стамбул, убить Ираклия и выкрасть вашу дочь. Так что, полагаю, вскоре они сами дадут о себе знать. Готовьтесь выложить серьезную сумму, Владимир Алексеевич. Разумеется, все это пока только гипотезы, но...

- Сумму? - пробормотал Владимир Алексеевич. - Отморозки, говоришь?

Лицо его помрачнело, он о чем-то напряженно думал. Марчук понимал ход его мысли - так же как и Раевскому, ему припомнилось прошлогоднее похищение ныне покойного Султана Гараева. Именно тогда Раевский сказал ему, что, получив деньги, похитители не выпустят Гараева живым. Тогда, на свой страх и риск, они предприняли штурм дома, где жил предполагаемый организатор похищения Гараева по кличке Дарьял. И не ошиблись, Дарьял распорядился отпустить Гараева. А что им штурмовать теперь, вот в чем вопрос?

Они глядели друг на друга и словно бы обменивались не произносимыми вслух мыслями.

- А может быть, это люди Дарьяла мстят за своего босса? - высказал предположение Раевский. - Ты ведь говорил, что под Новый год Дарьял был убит, взорван в собственной машине. Да я и по телевизору слышал сообщение.

- Может быть, и так. Но скорее всего нет. Слишком много обстоятельств указывает на иное развитие событий.

- А почему же они до сих пор молчат? Ведь прошло уже более двух недель.

- Они могут молчать значительно дольше. Передвигаться по территории Турции им крайне сложно, так что скорее всего они затаились где-то там. Они ждут, пока полиция немного успокоится.

- И сколько же, ты полагаешь, они могут просидеть в своем убежище?

- Полагаю, несколько месяцев, а может быть, и год. Ведь они прекрасно отдают себе отчет, какую примерно сумму вы можете заплатить им за дочь.

- Да... А откуда же Гараеву стало известно местопребывание Ираклия? задал риторический вопрос Раевский. - И почему он не сообщил об этом мне? Он ведь знает, что я бы не поскупился. Да и жизнь ведь ему в конце концов спасли мы.

- Все время вы рассчитываете на чье-то благородство, Владимир Алексеевич, - укоризненно произнес Марчук. - Благородных людей мало, их почти нет. Большинство руководствуется голым расчетом. Одно дело - плата за сведения о ее местонахождении и совсем другое - плата за...

- За ее голову? - почти прошептал Раевский. - Ты ведь именно это хотел сказать?

Марчук неопределенно пожал плечами.

- Сволочи... - процедил Владимир.

- А откуда узнал, говорите? Да у него полно знакомых и друзей по всему миру. А если подумать, ведь и Варя особенно не пряталась. Недаром Олег Жигорин встретил ее в обычном магазине в самом центре города.

- Ведь я же связывался с Интерполом, я обещал им за содействие любые деньги, - с горечью сказал Раевский.

- Владимир Алексеевич, ваша наивность меня поражает. Вы полагаете, что за ваши деньги вся полиция мира будет искать вашу дочь? Бросит все дела и займется только этим? Никто не прочь получить круглую сумму, только отрабатывать ее всем лень. Это наши дела, только наши. Мой промах, если хотите. В Стамбуле живут многие выходцы с Кавказа, может быть, надо было начать розыски оттуда. А может быть, с Тель-Авива, - добавил он. - Или с Нью-Йорка, с Мюнхена, с Амстердама, Монреаля, Мельбурна, Веллингтона и прочее, прочее, прочее... Владимир Алексеевич, человеку на этой земле так легко пропасть и так трудно найтись. Сейчас мы напали на определенный след и должны проработать эту версию. Например, постараться связать тех отморозков из Задонска с тремя людьми, застреленными на квартире у Александра Анисимова.

- Никто ведь ничего не знает об этих отморозках, - с сомнением покачал головой Раевский. - Это фантомы, призраки.

- Не знаем, так узнаем, - обнадежил его Марчук. - Жаль только, что в нашем распоряжении не так уж много времени.

- Вот именно. Что творится с нашей бедной девочкой? Она ведь от испытанного шока потеряла память. А теперь, когда на ее глазах был застрелен муж. Нет у нас времени, Митя. Даже если мы ее спасем, в каком виде мы ее застанем? Я даже боюсь думать об этом.

- А как Екатерина Марковна?

- Ты знаешь, даже лучше, чем я. Она воспрянула духом, ей кажется, что мы скоро встретимся с Варенькой. Поначалу я утешал ее, даже злился на ее отчаяние, а теперь мы поменялись местами. Впрочем, я не потерял надежды, ты не думай. Просто, - тяжело вздохнул он, - сам понимаешь, наше отчаяние тоже можно понять. Мама не дождалась, отец вот... Да и мне уже почти пятьдесят. Так вот обошлась с нами жизнь. За что нам все это, никак в толк не возьму, чем мы перед богом провинились?

Таким Марчук видел Раевского редко. Тот никогда не позволял себе проявлять слабость при людях. Даже тех, кто достаточно близок к нему.

Прошло еще несколько дней. И вдруг ночью в спальне Раевского раздался телефонный звонок.

- Извините, Владимир Алексеевич, вас беспокоит Илья Романович Бурлак, услышал Владимир знакомый голос следователя прокуратуры. - Вы просили звонить вам в любое время дня и... ночи. Так вот сейчас как раз три часа ночи. Без четырех минут, - поправился он.

Владимир как раз только что заснул крепким сном после тяжелого дня. Он вернулся домой в час ночи, а когда лег в постель, никак не мог заснуть. Проспал буквально минут двадцать, и вот...

- Говорите, Илья Романович, говорите, - произнес он, пытаясь прийти в себя. - Я слушаю вас.

- Вообще-то это тайна следствия, но... Мне кажется, что мы преследуем одну цель и вы обладаете такими возможностями, которых у нас нет. Короче говоря, следствием установлено, что гражданка Бирц, подозреваемая в том, что она отравила Гараева, а затем убитая в квартире Анисимова, была в прошлом любовницей особо опасного рецидивиста Николая Глуздырева по кличке Крутой, следы которого, как вам может быть известно, недавно были обнаружены в городе Задонске.

- Нет, имен и. прозвищ этих бандитов я не знаю, - ответил Раевский. - А о произошедшем в Задонске знаю лишь в общих чертах.

- Ну, а я узнал об этом только вчера. Буквально десять минут назад мне позвонили из Задонска и сообщили, что этой ночью там состоялась перестрелка, в результате которой был убит неоднократно судимый Юрцев по кличке Юрец. Прибывшая на место происшествия оперативная группа выяснила, что перестрелка состоялась между членами чеченской преступной группировки и какими-то приезжими бандитами, посягавшими на их территорию. Задержаны двое чеченцев. Юрцев, как я уже говорил, погиб в перестрелке. Двум его сообщникам удалось скрыться на автомобиле марки "БМВ". Обнаружен дом на окраине города, где, очевидно, и обитала эта банда. Еще один интересный факт - хоть это точно и не доказано, но есть предположение, что Юрцев был убит не чеченцами, а кем-то из своих.

- Очень интересно, - произнес Раевский, вспоминая рассказ Марчука.

- И последнее... Правоохранительными органами Задонска проведены облавы в злачных местах города. Задержан ряд лиц, подозреваемых в связях как с членами одной банды, так и другой. Задержано несколько хозяев притонов, действующих под видом ресторанов, саун и других приличных заведений, несколько известных в городе проституток. Так вот, одна проститутка дала точные приметы двух мужчин, недавно проводивших время в местном притоне типа ресторана. Эти же приметы подтвердил и владелец притона. Приметы одного из них абсолютно точно подходят под описание Николая Глуздырева по кличке Крутой. Вот, собственно говоря, и все, Владимир Алексеевич.

- И что вы по этому поводу думаете, Илья Романович?

- Что думаю? Выводы делать рано. Но все сходится к тому, что именно эти люди вместе с Султаном Гараевым совершили тридцатого сентября преступление в Стамбуле. Я проанализировал все имеющиеся факты и пришел к такому выводу. Как вы говорили, Олег Жигорин, погибший в том инциденте, называл вам приметы трех человек - так вот двое из них подходят под приметы Глуздырева и неизвестного, называемого Валерием Ивановичем. Кто такой третий, со странными волосами и наклеенными усиками, нам пока неизвестно. Гараев же, очевидно, либо находился в машине, либо отсутствовал на месте преступления, подготовив его. Вот такие дела, - вздохнул он.

- Значит, нам почти точно известен один из преступников. Уже что-то, произнес Раевский. - С него и начнем. Илья Романович, извините меня за требовательный тон, но поймите и меня. Мне нужны исчерпывающие сведения об этом Николае Глуздыреве. Абсолютно все, от места рождения, от родителей до самых мелких привычек. Прошу вас, свяжитесь с колонией, где он отбывал наказание, выясните все. Поймите меня, я ищу свою пропавшую много лет назад дочь. Она в руках у бандитов, больная, потерявшая память. Она каждую секунду подвергается опасности. Мы не можем церемониться. Завтра я улетаю по делам в Монреаль, у меня очень важные переговоры. Я буду отсутствовать в Москве дня три. Очень вас прошу, если что узнаете, свяжитесь с Дмитрием Андреевичем Марчуком и сообщите ему все, что сообщили бы мне.

- Я сделаю все, что смогу, Владимир Алексеевич, - произнес Бурлак слегка дрогнувшим голосом. - И буду держать вас в курсе. Хотя и совершаю должностное преступление, - добавил он и повесил трубку.

Раевский тут же перезвонил Марчуку и попросил его немедленно выяснить по своим каналам все, что можно, о Николае Глуздыреве по кличке Крутой.

- Какие-то сведения о Вареньке? - спросила Катя, входя в спальню Владимира.

- Не о ней, - вздохнул Владимир. - А о тех, кто может быть причастен к ее похищению. Успокойся, дорогая, мы найдем ее. Я чувствую, что мы на верном пути. Делом параллельно занимаются опытный следователь прокуратуры и наш Марчук. И действуют они в одном направлении.

- Господи, откуда у нас берутся силы на все это? - прошептала Катя и, более не желая расспрашивать мужа ни о чем, закрыла дверь и пошла в свою спальню.

Владимир же лег в постель, но заснуть, естественно, уже не мог. Его трясло, словно в лихорадке. Он был уверен, что скоро поступят очень интересные сведения.

И он не ошибся.

Следователь прокуратуры Илья Романович Бурлак действовал даже оперативнее, чем частный детектив Дмитрий Марчук. История пропавшей дочери предпринимателя Раевского потрясла его. Он решил сделать все, чтобы помочь им найти пропавшую много лет назад дочь. Именно это обстоятельство и вдохновляло его в этом деле, а вовсе не сама по себе кровавая разборка между бандитами в Южном Бутове, что начало становиться обычным явлением. И он стал еще тщательнее отрабатывать версию убийства Гараева именно в связи с его предполагаемым участием в похищении женщины в Стамбуле.

Он пунктуально отработал все связи убитой Эвелины Бирц. И, наконец, почувствовал, что напал на след. Доказательств пока никаких не было, но каким-то шестым чувством, порой выручавшим его в самых сложных ситуациях, он понял, что это именно то, что нужно.

Некий проживающий ныне в Мытищах Вячеслав Чалдон отбывал наказание вместе с Глуздыревым. По свидетельству руководства колонии строгого режима и сидевших вместе с ними заключенных, они были особенно близки. Освободились они почти в одно и то же время, только Чалдон на месяц Раньше. Чалдон был осужден по статье сто третьей за умышленное убийство, характеризовался всеми, кто знал его, как человек крайне жестокий и корыстный, способный на любое преступление. Знали его и как человека, не знающего чувства страха и, что очень важно, бесконечно преданного Глуздыреву. В настоящее время Чалдон нигде не работал, проживал с престарелыми родителями в Мытищах. По словам соседей, вел спокойный, размеренный образ жизни.

- Ну что же, Чалдон так Чалдон... - произнес Бурлак. - Как к нему только подступиться, к этому Чалдону? Тут ведь важно, как при хирургической операции на сердце - не навреди. Операция-то тонкая...

Личность следователя прокуратуры, хорошо известного многим уголовникам, которых он упрятал на долгие годы за решетку, могла сразу насторожить Чалдона, и он успел бы предпринять меры предосторожности. Бурлак позвонил Марчуку.

- Спасибо вам, Илья Романович, - поблагодарил Марчук. - То, что вы узнали, это очень важно. Очень. Я уверен, что мы на верном пути. Спасибо. А остальное мы сделаем сами.

- Только вы уж не переборщите там, Дмитрий Андреевич, - проворчал Бурлак, находящийся между двух огней: с одной стороны, сочувствие Раевскому, с другой служебный долг. "Ладно, - махнул он рукой. - Если выгонят с работы, то Раевский меня к себе возьмет, в охрану".

Марчук тут же связался с Генрихом Цандером, который не поехал с Раевским в Канаду, и передал ему то, что сообщил ему следователь Бурлак.

Уже через пятнадцать минут Генрих Цандер и еще двое людей Раевского мчались на "Мерседесе" по окружной дороге в сторону Ярославского шоссе. Еще через двадцать минут они тормозили у пятиэтажной хрущобы, в которой и проживал упомянутый Бурлаком Вячеслав Чалдон. Вскоре туда же подъехал и Дмитрий Марчук.

- Ну что будем делать, Дмитрий Андреевич? - спросил Генрих. - Предлагаю, если он дома, вытащить его и быстро все выяснить. Времени у нас в обрез, сами понимаете.

- А если нет? - недоверчиво покачал головой Марчук. - Можем только насторожить его своим появлением.

- Времени нет, - сказал Генрих. - Чувствую сердцем, должно нам на этот раз повезти. Я пытался дозвониться до Владимира Алексеевича, но у него все время занято.

- Да не можем мы спрашивать у него совета по каждому поводу. Ладно, давай рискнем.

Как раз в этот момент из среднего подъезда вышел здоровенный детина в кожаной куртке с обритой наголо головой. По всем описаниям этот человек был похож на Вячеслава Чалдона. Он вальяжной походкой направился к новенькой "девятке" стального цвета, стоящей метрах в десяти от подъезда.

- Он, - прошептал Генрих. - Говорил же, повезет нам на этот раз. Ладно, Дмитрий Андреевич, беру инициативу на себя. Вы не возражаете?

- Давай! - махнул рукой Марчук. - Была не была!

Генрих Цандер вышел из машины и медленной Уверенной поступью подошел к бритому парню. А тот уже открывал дверцу новенькой "девятки".

- Твоя? - спросил Генрих.

- Моя, - с гордостью улыбнулся бритый. - Что, нравится?

- Нравится.

- Твоя-то покруче будет, - подмигнул парень в сторону черного "Мерседеса".

- Так она не моя, я простой водитель, - усмехнулся Генрих. - А у меня вообще нет личного автотранспорта.

- Не горюй, будет, - засмеялся парень. - Ты еще молодой...

- Подойди на минутку к моей машине, - попросил Генрих. - Помощь твоя нужна.

Парень подозрительно покосился на черный "Мерседес" и стоящую рядом "восьмерку" Марчука, но тем не менее не побоялся пойти с Генрихом.

- Ты Чалдон? - спросил Генрих, когда они уже стояли около "Мерседеса" с тонированными стеклами.

- Ну? - заподозрил неладное парень.

- Чалдон или нет?

- Ну, Чалдон, что с того?

- Садись в машину, - почти шепотом произнес Генрих.

- Ах вот оно что, - прошипел Чалдон, но тут же согнулся от короткого удара Генриха в солнечное сплетение. А через несколько секунд он уже сидел на заднем сиденье "Мерседеса" между Марчуком и одним из телохранителей Раевского. Второй сел за руль машины Марчука, и оба автомобиля синхронно рванули с места и на огромной скорости понеслись в сторону Москвы.

- Что вам от меня надо? - прохрипел Чалдон, окидывая взглядом сидящих в машине.

- Только правды, - ответил Марчук.

- Да какой правды? Что-то я ничего не пойму, братаны, - бубнил Чалдон, лихорадочно соображая, что может быть нужно от него этим людям.

- Скоро скажем, - обнадежил его Марчук. - Только учти, Чалдон, чем быстрее мы узнаем правду, тем больше у тебя шансов на благополучный исход.

- Какой исход? Чего вы мне гоните? Я освободился подчистую, живу себе тихо, скромно, никого не трогаю.

- Это мы еще разберемся, трогаешь ты кого-нибудь или нет. И учти еще такой момент - это в милиции ты будешь требовать презумпции невиновности. Нам же ты будешь доказывать свою невиновность, а не наоборот. И будь уверен, мы с тобой церемониться не станем. А пока помолчи, если тебе нечего сказать. Скоро приедем на место, там мы с тобой и побеседуем по душам.

Вскоре они свернули на какую-то проселочную дорогу. Сидящие по обеим сторонам от Чалдона люди завязали ему глаза, а примерно километров через десять-пятнадцать машина остановилась. Чалдона вытащили из машины и куда-то повели.

- Осторожней, не споткнись, крутые ступеньки, - предупредил его мужской голос.

Они пошли по ступенькам вниз. Пахнуло холодом и сыростью.

Затем Чалдону развязали глаза. Он увидел, что находится в каком-то сыром и грязном подвале. Однако сам факт, что ему завязали глаза, обнадежил его. "Хотели бы убить, глаз бы завязывать не стали", - подумал он.

Его посадили на какую-то колченогую табуретку. Марчук встал напротив, Генрих рядом, остальные держались несколько сзади.

- Итак, Чалдон, - произнес Марчук, с каким-то удовольствием выговаривая его фамилию. - Сам понимаешь, раз тебе завязали глаза, у тебя имеется шанс уйти отсюда живым. Используй его с толком.

- Да что вам от меня надо? - заныл Чалдон.

- Тянуть резину не стану. Ответишь правду - будешь жить. Не ответишь -. останешься тут навсегда. Сколько тебе лет?

- Двадцать восемь.

- За что мотал срок?

- Сто третья. Умышленное убийство.

- Значит, ты убийца?

- Да не убивал я того чувака, по подставе сел. Ни за что сидел, братаны. Восемь лет ни за что отбарабанил...

- Это твои проблемы, у нас полно своих. Но одну ты нам поможешь разрешить в обмен на жизнь. Первый вопрос - где ты был в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое октября этого года?

- Откуда я помню? Дома был, а может быть, у бабы своей. Не помню...

Марчук и Генрих многозначительно переглянулись. Было заметно, как побледнел Чалдон, лицо его передернулось гримасой страха. Он прекрасно понял, о чем ведут речь его похитители.

- Нет, Чалдон, не был ты ни дома, ни у бабы своей. В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое октября этого года ты находился в районе Южное Бутово, где застрелил из пистолета марки "ТТ" Александра Анисимова по кличке Сима и двух проституток Шмарову и Бирц. Вот об этом мы с тобой и будем говорить.

- Не был я там, - прошептал дрожащими губами Чалдон. - Век свободы не видать, не был я там.

- Тебе и не видать свободы, и неба голубого не видать больше. Тут ляжешь, - рявкнул Марчук, бешеными глазами глядя на Чалдона. - Все. Кончайте его.

Марчук и Генрих Цандер передернули затворы пистолетов и направили дула в голову Чалдону.

- Все. Не о чем нам больше говорить. Времени мало.

- Ответите за убийство, - пролепетал Чалдон, чувствуя, что покрывается от страха холодным потом.

- Ничего нам не будет. Откупимся. Тебя мы не видели, в Мытищах не были. А здесь ты будешь лежать, пока тебя не сожрут крысы. Тут их полно, твоего мяса им надолго хватит. Все, некогда нам.

- Не убивал я их, не убивал! - закричал Чалдон, понимая, что с ним не шутят и не запугивают его. Он видел, что люди с ним разговаривают серьезные, и им впрямь за него ничего не будет, он-то прекрасно знает, как можно откупиться.

- Последний вопрос, будешь вилять - пуля тебе в лоб, и все.

- Отвечу, если знаю, на все отвечу!

- Где Крутой? - пристально глядя в глаза Чалдону, спросил Марчук.

Генрих Цандер напряг руку, и дуло его пистолета почти уперлось в потный от страха лоб Чалдона.

- За кордоном он, за кордоном! - пролепетал Чалдон, дергаясь всем телом.

- Откуда знаешь?

- Он мне звонил.

- Что ему было нужно?

- Чтобы в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое октября застрелили Симу и двух баб в его квартире.

- Ну?!!! Не тяни!!!

- Я нанял одного, он бомж, бывший спортсмен... Он их и... того...

- А Гараева кто убил?

- Какого Гараева? Не знаю я никакого Гараева, - растерянно эабубнил Чалдон, и Марчук понял, что на этот раз он говорит правду.

- Где этот бомж? Как его зовут?

- Зовут Петр. Петр Пыжов. А где он, я не знаю. Я заплатил ему. Он взял деньги и исчез. Гуляет, наверное, где-нибудь...

- Чем объяснил свое поручение Крутой?

- Ничем. Сказал, что очень нужно их убрать.

- Сколько он обещал тебе за это?

- Тридцать штук зеленых.

- Похоже, что ты получил аванс? Машину вон купил...

- Я получил десять штук.

- От кого?

На мгновение Чалдон замялся, а потом выпалил, махнув рукой:

- От шалавы этой, от Эвелины.

Марчук усмехнулся, снова переглянувшись с Генрихом.

- Здорово это у вас, аванс от нее получил, а потом ее и... того... Ну и погань же вы все, - изумленно покачал головой Марчук, - и мыслите-то совершенно не по-человечески. В ваших отношениях нормальному человеку сложно разобраться. Впрочем, ладно, разбирайтесь во всем сами. А мне скажи вот что. Сколько же ты заплатил этому Пыжову? Чалдон опять замялся.

- Две штуки зеленых, -пробубнил он, но присутствующие сразу же поняли, каким образом он расплатился с хорошо стреляющим бомжом Петром Пыжовым. Теперь надо было только найти его труп. Но это уже дело правоохранительных органов.

- Ясно с тобой. Скажи, когда обещал объявиться Крутой?

- Он сказал, что скоро не обещает. Сказал, что месяца через два или три он меня сам найдет.

- И ты веришь ему?

- Верю. Он свое слово держит. Мы с ним бок о бок на нарах чалились.

Вытягивать информацию из Чалдона было очень сложно. Но картина потихоньку стала все же вырисовываться. Где-то числа десятого октября Крутой позвонил Чалдону и предложил ему дело - организовать убийство Анисимова, Эвелины Бирц и, разумеется, свидетелей этого убийства. Собственно говоря, предложение было сделано самому Чалдону, но тому сразу же пришла в голову кандидатура Пыжова, спившегося мастера спорта по стрельбе из пистолета, постоянно торчавшего на железнодорожной станции Мытищи. Чалдон должен был поехать к любовнице Крутого Эвелине Бирц и взять У нее аванс в размере десяти тысяч долларов, не вдаваясь ни в какие подробности. Можно было только с уверенностью предположить, что Крутой звонил и Эвелине Бирц, поручив ей в ту ночь отравить Султана Гараева. А уж почему он был уверен, что Гараев в эту ночь обязательно посетит своего друга Симу, можно было только догадываться. Видимо, Крутой связывался и с Анисимовым. Успех дела, затеянного Крутым, основывался на том, что никто ни про кого ничего не знает. Анисимов под каким-то предлогом заманивает Султана к себе, Эвелина подсыпает отраву Султану, а Чалдон убивает всех, кто находится в квартире. И все - свидетелей нет, виноватых нет, а самое главное - Гараев мертв и мешать им больше не станет. А уж идея с Пыжовым - это находка самого Чалдона. Тут все было практически ясно, за исключением мелочей, интересующих уже не их, а правоохранительные органы. Неясно было самое главное - как найти Крутого.

- Крутой в курсе, что дело сделано? - спросил Марчук.

- Да. Он позвонил еще раз, следующим вечером, я ему сказал, что все в порядке.

- Очевидно, он позвонил и туда, в квартиру Анисимова, - шепнул Генриху Марчук. - И Эвелина сообщила ему, что отравила Гараева.

- Конечно. Затевалось ведь все ради этого, - тоже шепотом ответил Генрих.

- Ну что, Чалдон, - улыбнулся Марчук. - Значит, место своего пребывания Крутой тебе не сообщил?

- Клянусь, нет! Сказал, что за кордоном. А ему лишних вопросов лучше не задавать, язык может отрезать и спасибо не сказать.

- Да вы все один круче другого, настоящие крутые парни, - вздохнул Марчук. - Шагу нельзя шагнуть, всюду вы. Расплодилось вас крутых больше, чем чумных крыс. Да и вреда от вас гораздо больше. Ладно, это слова. Обещали тебе жизнь выполним. Мы тебя трогать не станем. Наоборот, скажу тебе вот что - мы даже заинтересованы в твоей поганой жизни. Глядишь, Крутой объявится. А вот другие тобой скорее всего заинтересуются. Сам понимаешь, сведения о тебе нам не сорока на хвосте принесла. Завяжите ему, ребята, глаза, - попросил он телохранителей, - а потом довезем его до кольцевой, там выкинем, домой пусть добирается сам. И вот еще что: вякнешь про нас кому-нибудь - сам понимаешь, тебе конец, а нам ничего. А вот если о Крутом что-нибудь сообщишь, можем и отблагодарить, не хуже, чем он сам. Понял мою идею?

- А сколько? - прошептал Чалдон.

- Много. Внакладе не останешься. А Крутой обязательно должен объявиться, не может он без таких преданных друзей, как ты, обходиться. Только когда, вздохнул он, - вот в чем вопрос...

- Оставьте координаты, сообщу, если что, - угрюмо пробасил Чалдон.

- Слушай, ты, - Марчук схватил его за ворот рубашки и резко притянул к себе. - Учти и такой момент - твой Крутой обязательно постарается уничтожить и тебя. Понял ты? Обязательно! Рано или поздно, но он тебя достанет и отблагодарит точно так же, как отблагодарил за преданность свою шлюху Эвелину, как отблагодарил старого кореша Анисимова, точно такой же монетой, какой ты отблагодарил своего Пыжова. А мы не только избавим тебя от покровительства Крутого, но и щедро наградим тебя. Он нам нужен, этот Крутой, понимаешь ты, позарез нужен. Тебе дадут много денег, понял? Нам наплевать на то, что ты мразь, убийца и подонок, нам нужен Крутой. И за него кое-кто будет тебе очень благодарен. Держись нас и не пожалеешь. Ты даже представить себе не можешь, что значит покровительство некоторых людей.

Он отпустил его и слегка толкнул от себя. Пораженный его словами, Чалдон пялил на частного детектива свои маленькие глазенки.

- Видать, здорово он вас достал, - проговорил он.

- Здорово, очень здорово, - подтвердил Марчук. - Такого шанса, как сейчас, у тебя больше не будет. Можешь считать, что тебе крупно повезло. И можешь сделать выбор, кем стать - обезображенным трупом или преуспевающим человеком. Такой шанс мало кому в жизни дается.

- Я сообщу! Клянусь, сообщу! - пробубнил Чалдон. - Что мне до этого Крутого?

- Тогда катись отсюда. Позвонишь вот по этому телефону, если что узнаешь.

Он написал на клочке бумаги номер телефона и сунул клочок в потную ладонь Чалдона.

- Все, завязывайте ему глаза, - скомандовал он. - Это так, для антуража, добавил он. - Вообще-то и в этом нет особой необходимости.

- Ну что? - спросил Марчук Генриха Цандера около машины. - Правильно мы с тобой поступили, как полагаешь?

- Мне кажется, что Владимир Алексеевич одобрил бы наши действия, - ответил Генрих. - Думаю еще, что надо подключиться к телефону этого Чалдона и прослушивать его разговоры. Установить за ним постоянное наблюдение. Верить такому человеку нельзя ни в коем случае.

- Вообще-то я ожидал большего от разговора с Чалдоном, - заметил Марчук. Слишком уж здорово подстраховался этот Крутой. Как видно, он не только крут, но и очень хитер. Мы почти точно знаем, как все произошло, точно знаем одного из участников преступления, вернее, даже двух, если считать убитого Гараева, но не знаем главного - где они прячут девушку. А нам-то как раз нужно узнать именно это, а не что-нибудь другое.

Установить слежку за Чалдоном и прослушивать его телефонные переговоры не понадобилось. Через три дня после этого разговора на пустыре в районе Пушкина был найден труп некоего Петра Пыжова. Он был убит ударом ножа. Двое свидетелей показали, что видели Пыжова на станции Мытищи в компании Вячеслава Чалдона. По подозрению в убийстве Пыжова Чалдон был задержан, а еще через день на стол Ильи Романовича Бурлака легли результаты экспертизы - в квартире Анисимова были обнаружены отпечатки пальцев Пыжова. Круг начинал замыкаться, хотя Чалдон категорически отказывался признаваться в убийстве Пыжова.

А от похитителей Вари никаких сведений не поступало. Зловещее молчание затягивалось.

В этом мире все как-то взаимосвязано, и порой удача приходит с той стороны, откуда ее никак не ждешь. Так произошло и на этот раз.

Семья погибшего Султана Гараева и его многочисленные друзья вели свой собственный розыск, не жалея сил, чтобы найти тех, кто лишил их кормильца и покровителя. Дмитрий Марчук оказался в курсе всех происходящих событий и новостей. В свою очередь, он поделился с чеченцами теми сведениями, которые посчитал нужным сообщить им. Про участие в деле здравствующего Вячеслава Чалдона он, естественно, умолчал, его бы просто прирезали в камере, и он больше не смог бы быть полезен Раевскому, а вот про Николая Глуздырева по кличке Крутой он им сообщил. Близкий друг покойного Султана Бачо сразу же смекнул, откуда ветер дует. Незадолго до этого его люди напали на след оставшихся в Задонске отморозков, произошла перестрелка, в результате которой был убит Юрец. Прохору же и Чуме удалось скрыться.

Марчук сообщил Бачо, что, по его сведениям, Крутой находится в Турции, где-то в районе Стамбула.

- Откуда знаешь? - сузил свои хитрющие глаза Бачо.

- А вот это мое дело, - твердо произнес Марчук. - Я даю тебе сведения, проверенные, обоснованные, этого достаточно.

- Мы платим тебе деньги за полную информацию, - разозлился Бачо. - Мы должны найти убийц нашего Султана. А ты нам голову морочишь. За баранов нас держишь? Мы не бараны, дорогой мой брат. Мы тоже кое-что знаем, газетки почитываем, с разными людьми встречаемся. За кордоном тоже хорошие связи имеем. Давай без дураков, говори напрямик - Султан участвовал в убийстве Ираклия, о котором говорят все наши друзья в Стамбуле? Ширван мне звонил. Он же видел там Султана как раз накануне убийства Ираклия и похищения его жены, а Султан сделал вид, что не узнал его. Как мог Султан не узнать Ширвана, он же в трезвом уме... Значит, что? Значит, не захотел узнать. А почему не захотел узнать? Потому что это было ему невыгодно. Почему Султан ничего не сказал о тех людях, которые похитили его в Задонске? Потому что это было ему невыгодно... Потому что он что-то затеял с ними. А что он затеял с ними? Теперь ясно, что он затеял и чем все это для него кончилось. Покойный Султан был моим другом, но я человек прямой и скажу честно - он всю жизнь был аферистом. Так все и должно было кончиться рано или поздно. Ну что, баран я или нет? - улыбнулся Бачо. - Кто тут частный детектив, ты или я? Кому несчастная вдова Султана платит большие деньги, тебе или мне? То-то, дорогой мой брат Марчук. Я тебя очень уважаю, ты спас жизнь Султану. Только не темни со мной, у тебя свой интерес, а у нас свой.

- Да, интерес у нас сейчас один, - озадаченно произнес Марчук, удивленный тем, что этот толстый бородач с хитрющими глазами так логично мыслит. - Интерес в том, чтобы найти этого Крутого. Только бы твои ребята горячку на запороли, вот чего я боюсь. Это никому не будет выгодно.

- Никакой горячки, Марчук. Найдем мы этого Крутого, из-под земли достанем. У меня там, в Стамбуле, много своих людей, не меньше, чем у покойного Султана. Ты нам помог, я тебе помогу.

Бачо сдержал свое слово. И сделал это очень быстро,

Уже через неделю, поздно вечером он позвонил Марчуку. Услышав от него ошеломляющее сообщение, Марчук тут же перезвонил Раевскому.

- Владимир Алексеевич, мне доподлинно известно, где до недавнего времени находилась ваша дочь и ее похитители.

- Что ты?!!!

- Да. Она была в доме некоего Али, близкого друга покойного Султана, километрах в ста к северу от Стамбула...

- А что теперь?!!!

- Ничего хорошего. Али этот теперь тоже покойный, его труп был найден в небольшом портовом городе Карабурун на берегу Черного моря. Али был застрелен из пистолета.

- А как все это выяснилось, не возьму в толк.

- Очень просто. Бачо, о котором я вам рассказывал, со своими людьми помчался в Турцию искать убийц Султана и одним из первых навестил дом этого самого Али. Естественно, жены Али хранили гробовое молчание. Но тут пришло сообщение, что найден труп Али. И они все рассказали этому Бачо. Именно в их дом Султан привез похищенную женщину. А два дня назад глубокой ночью Али и эти люди покинули их дом. А уж куда они направились, Али своим женам, понятно, не поведал. Направились же они к морю, где похитители застрелили Али, сели на какой-то морской транспорт и исчезли. Вот и вся моя информация, Владимир Алексеевич. Этот Бачо только что звонил мне из Турции.

Раевский молчал. Чем больше открывалось истин, тем больше появлялось и загадок.

- Что думаете предпринять, Владимир Алексеевич? - спросил Марчук, выдержав паузу.

- Не знаю, Митя, уже не знаю, - вздохнул Владимир. - Наверное, тебе надо будет поехать в Турцию и разобраться на месте. И действовать совместно с полицией Турции. Надо постараться выяснить, на какой именно транспорт они могли сесть. Это, разумеется, очень сложно, но другого пути у нас нет.

- Я так и думал. Первым же рейсом вылетаю в Стамбул.

- А вообще-то, - слегка дрогнувшим голосом произнес Раевский, - я начинаю серьезно сомневаться в успехе дела. Нас постоянно опережают, что бы мы ни предпринимали, как бы быстро ни действовали. Но эти люди действуют быстрее нас...

- Они объявятся, Владимир Алексеевич, они обязательно объявятся. Только когда, вот в чем вопрос. У них есть деньги, у них есть связи, а продажных людей можно найти где угодно и сколько угодно, сами понимаете. На этой человеческой продажности они и строят свои планы. И успешно строят, между прочим. Гараев продал нас, Али продал Гараева. Правда, и Чалдон, в свою очередь, продал Крутого, но пока от этого для нас нет никакого толку.

- Да, жаль, что его задержали. Глядишь, и объявился бы этот самый Крутой. Но тут уж ничего не поделаешь.

- Ладно, Владимир Алексеевич, буду собираться в дорогу.

- С тобой полетят двое моих ребят - Саша и Юра. Мало ли что. А мне на сей раз, пожалуй, там делать нечего. Ведь ни похитителей, ни Вари в Турции уже нет, это совершенно очевидно. А ты узнавай все, можешь предлагать любые суммы за информацию, ребята подвезут деньги прямо в аэропорт. Действуй, Митя, удачи тебе.

- Спасибо.

Владимир дал распоряжение Саше и Юре лететь с Марчуком в Стамбул, выдал им немалую сумму денег на расходы, а проводив их, закурил и подошел к окну. За окном уже была настоящая зима. Начался ноябрь, выпал снег, подул холодный ветер. Погода настраивала на мрачные мысли, а происходящее порой казалось ему жутким сном. Он начинал терять надежду, его уже не интересовало ничего - ни его предприятия, ни политические события в стране. Да и здоровье начинало ухудшаться - ведь ему шел уже пятидесятый год. Он стал сильно уставать, порой испытывал острые боли в сердце, кружилась голова, поднималось давление. И самое главное, начинала появляться какая-то апатия, безразличие ко всему происходящему. Он видел, что и Катя испытывает примерно то же, но и он и она пытались бодриться друг перед другом, не показывать своего отчаяния. Раньше она реагировала на каждый звонок, подробно расспрашивая его обо всем, порой это раздражало его, а теперь она даже не вышла из своей спальни, хотя наверняка слышала, что в доме что-то происходит. Это ему тоже не очень понравилось.

Все чаще и чаще он вспоминал покойных родителей, понимая, как ему не хватает их. Он понимал, что они, несмотря на возраст и болезни, поддерживали его морально. Умерла мама, и дом опустел наполовину, умер отец, и в доме стало совсем мрачно. Порой им с Катей даже не о чем было говорить, вечерами они подолгу сидели в своей шикарной гостиной и молчали, смотрели телевизор, читали книги. Им не хотелось приглашать в дом гостей, они словно стыдились своего горя, о котором теперь уже знали все окружающие. Кое-какие сведения о пропавшей дочери предпринимателя Раевского и об инциденте в Стамбуле появились и в желтой прессе, и это особенно раздражало Владимира. Он сделал несколько внушительных звонков куда следует, и газеты перестали писать на эту тему. Однако информация уже успела получить широкую огласку.

Владимир понимал, что ни у него, ни у Кати практически не осталось настоящих друзей. Людей из их нынешнего окружения назвать друзьями было трудно. Старые же школьные и студенческие друзья стеснялись общаться со своим разбогатевшим однокашником, им поневоле пришлось бы разговаривать с ним на разных языках. Новые деловые знакомые из "новых русских" не могли стать друзьями, это был круг людей, во всех отношениях чуждый и Владимиру, и Кате. Интересы у них были порой диаметрально противоположные, и находиться в их обществе бывало откровенно скучно, а то и просто неприятно.

Ему не удалось сблизиться с Сергеем Скобелевым, как он ни пытался сделать это. Сергей сам выстроил между ними стену. Их могла бы объединить любовь к Варе-Марине, но произошло совсем наоборот - общее горе провело между ними полосу отчуждения. Они сближались только в критические моменты, когда надо было что-то срочно предпринимать. А потом снова расходились.

Пожалуй, самым близким для него человеком, кроме Кати, был Генрих Цандер. За несколько лет постоянного общения Генрих научился понимать Раевского с полуслова и полувзгляда. И сам Владимир тонко улавливал настроение Генриха, хотя тот практически никогда не выказывал своих эмоций, а говорил вообще очень мало...

Владимир очень строго подходил к отбору людей. Большинство он браковал сразу же. Хамство, наглость, развязность, стремление подражать худшим образцам "современных людей", а особенно игра в "крутость" вызывали у него непреодолимое чувство отвращения.

Он понимал, что очень одинок. А смерть родителей до предела обнажила это одиночество. Он корил себя за то, что провел так много времени в разлуке с родителями, хотя мог бы давно уже вернуться в Россию. Дела найдутся всегда, их не переделать, а вот родителей уже никогда не вернуть.

Катя же осиротела уже давно. Ее мать умерла, когда Катя была еще студенткой и едва только познакомилась с Владимиром. Отец же, директор одного из киевских научно-исследовательских институтов, скончался года через два после смерти жены. Свою внучку Варю он видел только раза три в жизни, бывая по делам в Москве. Он умер внезапно, от обширного инфаркта, и Катя считала, что исчезновение внучки, собственно, и стало основной причиной его скоропостижной смерти. Владимир пытался ее в этом разубедить, считая, что основной причиной смерти отца Кати является потеря жены. Но Катя продолжала считать по-своему.

Они оба были очень одиноки, ни родственников, ни друзей, только деловые знакомые, в основном люди очень зажиточные или даже богатые, типа Александра Ильича Холщевникова.

После инцидента в самолете Раевский и Холщевников сблизились, стали почти что друзьями. Простой в общении, остроумный, веселый Холщевников был очень симпатичен Раевскому, что способствовало и процветанию их совместных предприятий. Но недавно Александр Ильич развелся со своей женой и женился на молоденькой девушке лет восемнадцати, до того работавшей фотомоделью. После этого Катя прониклась к нему чувством глубокого презрения, и обмен визитами прекратился. Сам же Раевский хоть и не осуждал своего компаньона, тем более что тот оставил бывшей жене большое состояние и продолжал всячески помогать сыновьям, но в гости его больше не звал и сам к нему не ездил.

Мрачные тревожные мысли посещали Владимира Алексеевича все чаще. Он понимал, что достиг, такого материального благополучия, что большего желать не может. А счастье? Оно осталось там, в прошлом, в московском дворике в центре Москвы, в веселых студенческих походах по пивным, во встречах с Катей, тогда еще наивной и безмятежной, в рождении Вареньки... А что теперь? Что осталось ему теперь? Катя рядом, но она становится все более чужой, замыкается в своих безрадостных мыслях... Им не нужно ничего, кроме одного - найти Вареньку. А дьявол смеется над ними, играет с ними в какую-то страшную игру, прячет от них того единственного человека, который может принести им обоим счастье.

- Эх, мама и папа, - прошептал Раевский, выкурил еще одну сигарету и лег в постель. На сей раз он заснул невероятно крепким сном.

Проснулся он со свежей головой, мрачные мысли оставили его. У него появилось неосознанное предчувствие, что именно сегодня он получит новые, важные сведения о Варе. Он пребывал в каком-то лихорадочном возбуждении, хотел поделиться своими предчувствиями с Катей, но решил воздержаться от этого, боялся сглазить.

За утренним кофе Катя сама начала разговор.

- Ночью что-то произошло? - каким-то равнодушным тоном спросила она, наливая себе и мужу кофе.

- Да. Звонил Марчук, - стараясь придать своему голосу такой же равнодушный тон, ответил Владимир. - У него кое-какие сведения из Турции. Там... Понимаешь, обнаружен дом, в котором похитители прятали Варю.

- А ее, разумеется, там уже нет? - с какой-то саркастической улыбкой глядя на него, спросила Катя.

- Ты права, - сухо ответил Владимир, преодолевая подступавшее раздражение, вызванное ее словами и улыбкой. - Но почти точно доказано, что похитители покинули Турцию. Очевидно, на каком-то судне. Марчук, Саша и Юра вылетели в Стамбул.

- Понятно, - произнесла Катя и зевнула, прикрывая рот рукой.

Владимир сделал большой глоток кофе и обжегся. Раздражение нарастало.

- Теперь, я чувствую, ты не веришь? - спросил он, избегая глядеть ей в глаза.

- Как тебе сказать? - тихо ответила она. - Хочу верить, Володя, только этим и живу. Но пойми и меня, мне кажется, что мы живем в каком-то зловонном болоте, где все люди друг другу враги. В этой клоаке похищают детей, мучают их, убивают людей, проливая реки крови, воруют, обманывают, грабят. Этот мир безысходен, в нем не может быть никакого просвета. А тот мир, в котором мы жили раньше, был просто иллюзией, красивым миражом, который при соприкосновении с грубой действительностью рассыпался, словно карточный домик. Нашей Варе только двадцать семь лет, и я просто не могу думать о том, сколько ей пришлось пережить. Если я думаю об этом, то чувствую, что схожу с ума. По-настоящему схожу. Наверное, во всем этом виновата только я, но иногда мне кажется, что если семья проклята богом, то он обязательно нашел бы способ заставить нас страдать каким-либо другим способом. Хотя.,. Страшнее этой неизвестности, в которой мы живем уже почти тридцать лет, нет, наверное, ничего.

- Так вот и надо бороться за то, чтобы этот туман рассеялся, - каким-то неуверенным голосом произнес Владимир.

- Конечно, будем бороться, - грустно улыбнулась Катя. - А для чего мы вообще живем, если не для этого? Мне ничего не нужно - ни деньги, ни положение в обществе, ни эта роскошь, - она неопределенным жестом обвела рукой гостиную. - Больше всего мне бы хотелось вернуться в нашу однокомнатную квартиру на Ленинском, вернуться в тот роковой семьдесят второй год, когда все это произошло. Чтобы Варенька была маленькой, а мы с тобой молодыми, но только при том условии, чтобы у нас за спиной был бы, пусть незримо, но все же был бы этот ужасный жизненный опыт, который мы приобрели за долгие годы. И мы бы умели ценить настоящее и не делали бы таких чудовищных промахов.

- Погоди, Катюша, - дрогнувшим голосом произнес Владимир. - Может быть, все это еще будет. Варе всего только двадцать семь, да и мы с тобой далеко еще не старики. Дай срок, и не падай духом.

- Дай-то бог, - уже не столь грустно улыбнулась Катя, встала и поцеловала Владимира.

Он ехал в офис в приподнятом настроении. Он по-прежнему надеялся на то, что сегодня он получит какие-то обнадеживающие сведения о Варе и ее похитителях.

Предчувствие не обмануло его. Только сведения пришли несколько позже, через две недели.

Звонок раздался очень поздно, уже после двенадцати ночи. Однако для самого Владимира Алексеевича это не было поздним временем. Он только что вернулся домой после тяжелого дня. Ему уже не хотелось ничего - ни есть, ни пить чай, он чувствовал, что от чудовищной усталости даже не в состоянии раздеться. Хотелось прямо в одежде завалиться спать и провалиться в сон, как в какое-то спасение от бесконечных дел, навалившихся на него сегодня. Его присутствие требовалось на трех заседаниях и встречах в разных местах, а на шесть часов вечера они с Холщевниковым были приглашены на прием к вице-премьеру правительства.

Там состоялся жесткий серьезный разговор, который длился около трех часов. Вице-премьер, расположенный к Раевскому, предупредил его, что на ряде принадлежащих Раевскому предприятий обнаружены серьезные финансовые нарушения, уклонения от уплаты налогов, и что в ближайшее время он может быть вызван на допрос в прокуратуру.

Вышли они от вице-премьера в совершенно разном настроении. Холщевников был подавлен и раздражен и фактами, изложенными вице-премьером, и его суровым холодным тоном, Раевский же, совершенно наоборот, воспрял духом. Серьезный разговор с вице-премьером отвлек его от личных проблем, его вовсе не пугал предстоящий вызов из прокуратуры, он не боялся ничего, только одного - получить какие-то грозные известия от похитителей Вари. А тут пришлось окунуться хоть в сложные, но вполне решаемые проблемы, заняться живым делом. Работа давно уже была панацеей от постоянных тревожных мыслей.

- Не грустите, Александр Ильич, - улыбнулся Раевский. - Это все пустое, мелочи все это. Лучше расскажите, как вам живется с молодой женой.

На бледном лице Холщевникова появилась благостная счастливая улыбка.

- Владимир Алексеевич, вы не представляете. Это рай, это настоящий рай. Я еду домой, как на праздник. Жаль только, что так редко приходится бывать дома. Завтра утром, например, улетаю в Китай на переговоры. А Ниночка создала мне такую обстановку дома, это что-то сказочное. Жаль только, что сыновья со мной очень холодны, - вздохнул он. - Я пару месяцев назад был в Швейцарии, встречался с Ромкой, и таким он меня обдал холодом, что стало не по себе. Илюша помягче, мы с ним встречаемся каждую неделю, но все же чувствуется влияние матери. Она буквально возненавидела меня. Мы прожили с ней пятнадцать лет, и сколько в нашей жизни было хорошего, разве я виноват, что полюбил Ниночку?

- А как поживает Алла Эдуардовна? - решил переменить тему Раевский, чувствуя, что Холщевников увлекся рассказом о своих семейных проблемах, которые у каждого, как известно, свои.

- Алла-то? - улыбнулся Холщевников. - Она, кстати, завтра летит со мной в Шанхай. - С ней интересно, она недавно вышла замуж, я все собирался вам сказать, да как-то забывал.

- Снова за молодого? - спросил Раевский, вспоминая Юрия Каширина.

- А вот совсем наоборот. Она вышла замуж за семидесятитрехлетнего старика. Беркович, кинорежиссер, слышали?

- А как же? Известный документалист.

- Так вот они теперь живут вместе. Он инвалид, плохо движется, плохо видит. А Аллочка очень счастлива, она носится с ним как с ребенком. Я просто поражаюсь на нее. После самоубийства Юрия она долго не могла прийти в себя, даже собиралась увольняться с работы. Я, разумеется, ее не отпустил, сами понимаете, я платил бы ей зарплату, даже если бы она вообще ничего не делала до конца жизни. Но она взяла себя в руки. А как-то пошла на просмотр в Дом кинематографистов и познакомилась там со вдовцом Берковичем. И уже месяц, как его жена. Квартиру Кашириных она продала, не захотела там жить. Они постоянно живут на ее даче, у них там настоящий рай земной. И она очень счастлива.

После визита к вице-премьеру Раевский поехал в один из банков, обслуживающих его предприятия, и долго проверял там многочисленные счета. И толь- ко в двенадцать часов ночи попал домой.

К своему удивлению, в гостиной он увидел Сергея, сидевшего напротив Кати. Они оживленно беседовали.

- Сережа, - устало улыбнулся Раевский. - Какими судьбами? Очень рад тебя видеть. Давненько, однако, ты нас не посещал.

- Добрый вечер, Владимир Алексеевич, - улыбнулся и Сергей, вставая. - Я сам не понимаю, почему мне вдруг захотелось приехать к вам. У меня было предчувствие, что сегодня мы что-то узнаем о Марине.

- А у меня уже нет никаких предчувствий, одна смертельная усталость. Извините, но я не в состоянии ни ужинать, ни беседовать. Пойду спать.

Сил хватило только на то, чтобы раздеться.

- Ужинать будете, Владимир Алексеевич? - спросила горничная.

- Нет, Аня, только стакан чаю с лимоном, - ответил Владимир. - Страшно хочу спать, просто ничего не соображаю от усталости.

Но едва он лег в постель и с наслаждением вытянул уставшие ноги, как рядом на тумбочке зазвонил телефон.

- Черт возьми, - проворчал Владимир. - Нет, телефоны надо отключать, произнес он уже в который раз. - Иначе я не выдержу, просто не выдержу, и все. Ночью надо спать.

Трубку, однако, поднял.

- Это... Владимир Алексеевич? - услышал он в трубке незнакомый ему женский голос. Женщина была явно в возрасте.

- Я... Кто это?

- Извините меня за поздний звонок. Я бы не стала беспокоить такого человека, если бы... Извините...

- Я слушаю вас. Кто это?

- Да вы меня не знаете. Мария Афанасьевна меня зовут.

- Да кто вы такая? - никак не мог взять в толк Владимир, что за старуха звонит ему в первом часу ночи.

- Мария Афанасьевна Чалдон, - объяснила старуха, и с Раевского тут же и сон, и усталость как рукой сняло.

- Чалдон?!!! - приподнялся он на постели, а рука его невольно потянулась к пачке сигарет на тумбочке.

- Да, я мать Славы Чалдона. Его, если вы знаете, ну... забрали... Я, конечно, не знаю, за дело ли...

- Вы, ради бога, говорите, зачем вы мне позвонили. У вас есть что сообщить?

- Славка перед тем, как его забрали, мне вот что сказал: если, мол, позвонит Колька Глуздырев, сообщи господину Раевскому. Господин Раевский обещал за такие сведения свою глубокую благодарность. А нам что, - всхлипнула старуха, - ждали ждали сыночка, вот и дождались, чуток погулял на свободе и снова туда же угодил, откуда пришел. А мы с батей его поздно родили, старые мы очень. Кто теперь о нас побеспокоится?

- Я побеспокоюсь, я! - крикнул Раевский, закуривая сигарету. - Говорите! Звонил Глуздырев, что ли?

- Звонил недавно, - вздохнула старуха. - А Славка за день до того, как его взяли, телефон купил, ну, с этим, как его...

- С определителем номера? Говорите номер.

- А насчет благодарности как же? Я скажу, а вы меня и забудете. А кто про нас с батей подумает. Славка теперь надолго загудел, мы его уж и не дождемся.

- Вам сейчас же подвезут деньги. Давайте номер...

- Да... - замялась старуха.

- Не верите мне, что ли? - разозлился Влади мир. - Говорю же, вам подвезут деньги.

- А, ладно, была не была! Записывайте! Только уж не обманите пожилых людей, Владимир Алексеевич. Мой муж инвалид второй группы, на лекарства денег нет.

- Будут... Диктуйте номер.

Она нехотя продиктовала телефонный номер, с которого звонил Глуздырев.

- Что сказал вам Глуздырев?

- Ничего не сказал, спросил Славика, и все...

- А откуда вы узнали, что это он?

- А как его, гада земного, не узнаешь? Его голосище ни с кем не спутаешь. Не дает покоя Славику, бандюга проклятущий, все время в свои лихие дела его путает.

- И что вы ему ответили?

- Сказала, что нет его дома, что он у своей бабы ночует.

- Так. Это вы очень правильно сделали. Значит, он будет звонить и завтра. Спасибо вам, через пару часов к вам приедут наши люди и привезут деньги. И вот еще что - у вас дома будет постоянно находиться мой человек, так будет надежнее. Вы не против?

- Да нет, чего мне быть против? Так и впрямь будет спокойнее, от таких людей, как этот Глуздырев, чего угодно можно ожидать. Одно слово - Крутой...

- Сережа! - крикнул Владимир, заходя в его комнату. Сергей еще не спал, при свете ночника читал книгу.

- Ну что? - пристально поглядел на него Сергей. - Кажется, предчувствия не обманули меня. Что-то есть?!

- Есть, - кивнул Раевский. - Собирайся. Надо ехать. Я просто не в состоянии.

Через несколько минут Владимир Алексеевич знал, откуда был произведен звонок Чалдону. Абонент Пряхин жил на Ярославском шоссе, около кольцевой дороги, совсем, кстати, неподалеку от Мытищ. А уже минут через десять по адресу этого , самого Пряхина мчалось две машины.

Мчались на предельной скорости, выжимая из автомобилей сколько возможно и даже выше. И уже через двадцать минут несколько человек поднимались на шестой этаж, к квартире, где жил Пряхин, кто в лифте, кто пешком.

- Кого черт несет? - послышался за дверью заспанный мужской хриплый голос.

- Пряхин здесь живет?

- Я Пряхин? Какого хрена в такое время? Кто это?

- Открывай, с тобой не шутят, - произнес Генрих, уже не в состоянии держать себя в руках, настолько он сочувствовал Раевскому и стоящему рядом с ним Сергею.

- Я сейчас в милицию позвоню, - прохрипел Пряхин.

- Вот милиция твоего дружка у тебя и возьмет тепленького, - пригрозил Генрих.

- Какого такого дружка?

Генрих окинул взглядом довольно хлипкую дверь, подмигнул Сергею, а затем с разворота ударил па ней ногой. Дверь открылась.

Хозяин квартиры от этого мощного удара потерял равновесие и упал, грохнувшись затылком об пол.

- Что делаете, падлы?! - застонал он.

Тем временем Сергей, не глядя на лежащего хозяина, бросился в единственную в квартире комнату. Там никого не было.

- Где он?!!! - крикнул Сергей, хватая за грудки Пряхина и приподнимая его с пола. - Где он?!!!

Сергей снова швырнул Пряхина на пол, а Генрих в это время вытащил из кармана пистолет. Передернул затвор и молча направил дуло в голову хозяину.

- Говори, - процедил Сергей. - Говори... Иначе тебе конец!

- Он уехал, - шипел Пряхин. - Уехал он... Не знаю, куда...

- Когда?!

- Да уже с полчаса.

- Зачем он к тебе приходил?!

- Звонил от меня.

- Кому?

- Чалдону. А потом еще кому-то. И после того звонка быстро слинял.

- Что ему сказали?

- По-моему, что Чалдона взяли. Он мне не говорил, но я понял. И он сразу слинял.

- Что он тебе еще говорил?!

- Да ничего. Пришел без звонка, сказал, что останется ночевать. А потом позвонил Славке, его мать сказала, что Славки нет. И он тут же перезвонил кому-то другому. А я как раз в это время вышел, пузырь с кухни хотел принести. Не знаю, кому он звонил. А он помрачнел, проворчал что-то вроде "Доигрался, значит". И быстро ушел, пить со мной Не стал. И все. Больше я ничего не знаю.

- Вставай, - мрачно произнес Сергей. Он тут же перезвонил Раевскому и сообщил ему о том, что происходит в квартире Пряхина.

Пряхин поднялся с пола, потирая ушибленную голову, и сел на продавленный диван.

- Расскажи все подробно, - произнес Сергей, брезгуя садиться на засаленные стулья Пряхина и оставаясь стоять около двери. Пряхин с ужасом смотрел на происходящее, ничего не понимая.

- Подробно с какого момента? - уточнил он, тараща глаза то на Сергея, то на Генриха. Он понимал, что имеет дело с очень серьезными людьми и что шутить с ними никак не следует.

- С момента вашего знакомства с Глуздыревым...

- С Глуздыревым я познакомился в зоне...

- Сам за что сидел?

- За хулиганство. Злостное... - почему-то решил уточнить Пряхин.

- Прекрасно. Дальше...

- Ну... Глуздырев мне помогал. Его уважали, он в авторитете...

- Шестерил, короче?

- Ну, вроде бы так... Я освободился в девяносто шестом. Адресочек оставил. И все. Он приезжал один раз, ночевал у меня. Год назад где-то. И сейчас вот приехал. Позвонил Славке Чалдону, он тоже с нами сидел. Потом еще кому-то... Я уже говорил... Он хотел заночевать, а потом передумал. Слинял, ну, уехал, короче. А больше я ничего не знаю. Я вообще с блатными никаких дел не имею, грузчиком работаю в продмаге. За что схлопотал, не знаю, - покосился он на неподвижно стоящего Генриха Цандера и потер ушибленные челюсть и затылок. Пистолетом еще грозил, а я что? Я ничего...

- Ладно, разберемся, - махнул рукой Сергей. - Извинимся в случае чего. Ты припомни все, что говорил Глуздырев. Подумай.

Он позвонил на телефонную станцию и, представившись, попросил узнать, на какой номер был звонок из квартиры Пряхина. Через некоторое время он получил ответ - звонили на мытищинский номер некоего Кучкина.

- Кто такой Кучкин, не знаешь? - спросил Пряхина Сергей.

- Вроде бы это сосед Чалдона, на железнодорожной станции работает, они рядом живут.

- Глуздырев может к нему поехать ночевать?

- Да навряд ли. Не поедет он к нему, Крутой найдет, куда ему поехать, он всегда при деньгах...

- Он позвонил этому Кучкину только для того, чтобы узнать о Чалдоне, не поверив словам его матери, - шепнул Сергей Генриху. - Это понятно. Можно, разумеется, и туда наведаться, все равно бабке обещали дать денег за информацию. Заодно и Кучкина навестим. Только это ничего не даст, в этом я совершенно уверен.

Генрих полагал, что никаких денег матери Чалдона давать не следует, поскольку эта ниточка явно оборвалась и больше к Чалдону Крутой ни звонить, ни обращаться за какой-либо помощью не станет. Разве что впоследствии наградит его за усердие девятью граммами в голову, но и это будет не очень скоро. Однако он никогда не высказывал своего мнения, а лишь беспрекословно выполнял все указания Раевского. А указания были таковы - заехать к старухе и заплатить ей обещанные деньги. Вдруг запищал мобильный телефон Сергея.

- Алло, - произнес он.

- Сережа! - услышал он взволнованный голос Раевского.

- Что случилось, Владимир Алексеевич? - спросил он, понимая, что только что что-то произошло.

- Сережа, - произнес Раевский. - Сюда только что звонили...

- Кто? - машинально спросил Сергей, хотя прекрасно понял, КТО именно им звонил.

- "Ваша дочь у нас, не пытайтесь организовать поиски самостоятельно. И уж, во всяком случае, не пытайтесь обращаться в милицию. Убить ее мы можем в течение одной секунды, а нам терять нечего". Вот что он сказал.

- А что ответили вы?

- Я спросил: "А что же нам делать?" А он ответил: "Ждать". - "Сколько?" "Сколько потребуется. Может быть, долго, может быть, не очень. Многое зависит от вас". Я хотел еще что-то спросить, но связь оборвалась.

- Откуда был сделан звонок?

- С мобильного телефона. Уже наводят справки о владельце этого телефона.

Сергей понимал, что по этому номеру им не найти похитителей. Слишком уж это было бы просто. Впоследствии так и оказалось.

Голос звонившего был записан на пленку, однако и так сомневаться не приходилось, что звонил либо сам Крутой, либо кто-то из его сообщников.

- Володя, мне страшно, - произнесла Катя, когда Владимир положил трубку. Они убьют ее.

- Мне тоже, - ответил Владимир. - Только они не убьют ее, у них другие планы.

- А что делать?

- Думать, только думать. Они должны были объявиться и объявились, Катюша. Это хорошо...

- Может быть. Только очень страшно. Ведь Варенька, возможно, снова где-то совсем рядом с нами. А мы ничего не можем сделать. Игры с дьяволом продолжаются.

- Да не дьявол это играет с нами, - процедил Владимир, и глаза его наполнились ненавистью. - Это вполне реальные существа в облике людей играют с нами в эти игры, и бороться мы с ними будем вполне реальными методами. Так что возьми себя в руки, Катюша. Я верю, все будет хорошо, все будет хорошо...

Он говорил это словно заклинание, он боялся, что Катя от всего происходящего сойдет с ума, и на этот раз уже по-настоящему.

Владимир позвонил следователю Бурлаку и сообщил ему о том, что произошло в эту ночь, поставил в курс дела и Марчука. А сам перезвонил Сергею и Генриху. Узнав ситуацию, велел им немедленно поехать в Мытищи навестить Кучкина, которому звонил Крутой.

Ситуация с мобильным телефоном вскоре выяснилась. Еще час назад в милицию обратился человек, у которого из машины в районе Ярославского шоссе неизвестные похитили мобильный телефон. Оставалось только одно - позвонить на МТС и попросить заблокировать номер, чтобы бандиты больше не могли им воспользоваться.

Поездка к Кучкину, как они и предполагали, тоже ничего не дала. Кучкин был вдребезги пьян, он тут же рассказал о звонке Глуздырева, о том, что сообщил ему про арест Чалдона, и даже попытался занять у Сергея на опохмелку.

Сергей зашел к матери Чалдона и протянул ей несколько стодолларовых купюр.

- Ишь ты, - подивилась старуха, пересчитывая новенькие хрустящие купюры. А я и не ожидала, думала, обманете пожилых людей. Бывают же такие порядочные люди, в жизни бы не поверила, - растрогалась она и вытерла слезу подолом халата. - Уважили старуху добрые люди, так и я вам добро сделаю, не привыкла в долгу быть.

- А что же вы можете мне сделать хорошего, Мария Афанасьевна? - горько усмехнулся Сергей.

- А вот могу, - хитро улыбнулась старуха.

- А ну-ка, ну-ка, попытайтесь...

- Вы вот, знаю, Глуздырева ищете. Знаю, нужен он вам позарез... Так вот я имею догадку, где он может находиться.

- Нужен он нам, ваша правда. А догадок и у нас хватает.

- Точно-то и я не могу сказать, только знаю одно, лихие люди, они у своих полюбовниц прячутся. Полюбовница не предаст, так что это самое милое дело.

- А вы что, знаете его любовниц? Да откуда?

- А вот знаю, - хитро улыбнулась старуха. - Случайно узнала. Был у нас этот Глуздырев после того, как Славку освободили, они тут всю ночь гудели с ним. Он такой злой, такой страшный, этот Глуздырев, челюсть вперед выпирает, руки все от наколок синие, настоящий зверюга. Мы с дедом в свою комнатушку запрятались и даже дышать боялись. Но Славка велел мне на стол подавать, чтобы этого Глуздырева ублажить. Шестерил он перед ним, слов моих нет, тоже очень даже опасался. Так что я его запомнила, и морду его квадратную, и голос такой противный. Так вот... Поехала я в Москву как-то к сестре, сестра моя родная живет в Солнцево. Зашла в магазин, а потом решила огурчиков свеженьких в ларьке купить. Встала, значит, в очередь...

- А если покороче.

- Можно и покороче. Стою я в очереди, гляжу, на обочине машина стоит белого цвета, ну прямо рядом с нами. И этот Глуздырев около машины, ключи на пальце вертит. Лето было, он в майке красной, а руки синие от татуировок, смотреть страшно. И баба рядом с ним, такая вся из себя накрашенная, намазанная, блядища, короче, проб негде ставить, извините за выражение. И базарят они с ней о чем-то. Я поневоле прислушалась, говорят тем более громко, никого прохожих не стесняются. Корит он ее, значит, упрекает в чем-то, мол, не ждала его, гуляла от него. Она плачет, пойдем, мол, ко мне. А он, не пойду, пошла ты, мол, на хер, извиняюсь за выражение, но он именно так и выражался, мат на мате. Он над ней, значит, куражится, а баба эта чуть ли не на колени перед ним падает. А потом он смилостивился, говорит: - Ладно, пошли. Я уж и дом твой позабыл. А она ему: - Коленька, так легко запомнить, дом семь, квартира тоже семь. Короче, машину они оставили на обочине, она его под ручку взяла, прижалась к нему, и поперлись они к ней. Крутой этот гоголем идет, матюги все отпускает и отпускает, не унимается. И плюет каждую секунду то в одну сторону, то в другую. И вот я чего подумала, промеж ними очень даже сурьезные отношения и он вполне может даже у нее хорониться.

- Улицу помните?

- А улица к железнодорожной станции идет, там спутать трудно, дом семь там неподалеку, во дворах. Найдете легко. А ведь должен же он где-то ночевать, сами посудите. А такая баба для него все что хошь сделает. Таких немного, сама женщина, знаю... Любит она его, козла драного, любит и все тут. Меня не проведешь.

- А что? Очень даже может быть. Спасибо вам; Мария Афанасьевна. Ну а уж если его там найдем, такое будет вам спасибо, до конца жизни хватит.

Он сунул ей еще несколько купюр и вышел из квартиры.

- А что, Генрих, - сказал Сергей, садясь в машину. - Чем черт не шутит, и дурацкое дело может быть нехитрым не только для нас, а и для наших врагов. Давай-ка съездим мы с тобой в Солнцево.

Генрих по своей привычке ни о чем не спрашивал, Сергей сам рассказал ему о разговоре с матерью Чалдона. А машины уже мчались по Ярославскому шоссе в сторону Москвы.

Их было четверо, а от Глуздырева можно было ожидать всего чего угодно. Обо всем сообщили Раевскому, и, чтобы подстраховаться, Владимир Алексеевич позвонил Дмитрию Марчуку, который жил на Мичуринском проспекте, и сообщил ему ориентировочный адрес любовницы Крутого. Тот обещал немедленно отправиться туда и покараулить там до приезда остальных.

Когда машины мчались по Окружной дороге и уже были в районе Волоколамского шоссе, зазвонил мобильный телефон Сергея.

- Серега, - в трубке раздался взволнованный голос Марчука. - Похоже, что старуха оказалась права...

- Он там?!!! - не веря своим ушам, закричал Сергей.

- Несколько минут назад во второй подъезд дома номер семь около железнодорожной станции Солнцево вошел человек, по всем описаниям подходящий под Глуздырева, - отчеканил Марчук. - Высокий, здоровый, челюсть вперед выпирает...

- Один?!!!

- Один. Приехал, на частнике, вышел, огляделся по сторонам и пошел в подъезд. Я видел его совсем рядом. Но брать не стал, буду ждать вас. Когда вы подъедете?

- Думаю, минут через двадцать. Ждите нас, Дмитрий Андреевич.

- Да, я подумал, он один, но и я ведь тоже один, а он очень опасен. Мог бы подняться большой шум, а этого нам не нужно. Если попытается уйти, тогда буду действовать. Никуда он теперь не денется. И будем мы с тобой самые распоследние дураки, если упустим его.

- Не упустим, - прошептал Сергей. - Ушел он от нас в Турции, а вот теперь никуда не денется. Мы уже скоро будем, проехали Волоколамское шоссе. Ждите...

Марчук перезвонил Раевскому и сообщил ему, что Глуздырев в западне.

- Я тоже еду к вам, - произнес Владимир. - Не могу сидеть дома в такую ночь. Чувствую, что сегодня мы узнаем самое главное. Узнаем, где сейчас Ва-Ренька. И сделайте все аккуратно, безошибочно. Главное, Митя, чтобы он был живой, он нам нужен только живой, - словно заклинание повторял он. - Он ведь снова звонил сюда, этот человек, - дрожащим от бешенства голосом добавил Владимир. - И знаешь, что он сказал? Он сказал мне, что Варенька очень плоха. Как это он выразился, они немного перегнули палку, и она очень плоха. Он смеялся надо мной, издевался. Сказал, что ему трудно унять своих людей, очень уж они круты. Но попытается, если договорится с нами. Но если мы начнем торговаться, то за ее жизнь он не отвечает.

- Тварь... Грязная тварь... - прошептал Марчук. - Он не назвал сумму?

- Он сказал, что назовет ее в следующий раз. Я крикнул, что мы заплатим столько, сколько они запросят. Но он бросил трубку. Я тут же узнал, что звонок был сделан с телефона-автомата на "Юго-Западной". Так что все сходится, Митя. Главное, взять его живым. Все, мы едем к вам.

Увидев неподалеку от станции Солнцево "восьмерку" Марчука, Генрих остановил машину.

Генрих с Сергеем подошли к машине Марчука.

- Ну как? - спросил Сергей.

- Квартира семь на втором этаже, справа. Он не выходил. Вот, поглядите, это окно седьмой квартиры. Там буквально пять минут назад потушили свет.

- Какая дверь, не выяснили?

- Сходил, проверил - дверь стальная. На лестничной клетке второго этажа перегорела лампочка. Внизу тоже не горит, так что довольно темно.

- Стальную дверь открыть непросто. На окне решеток нет?

- Нет.

- Будем брать его через окно.

- Ну что, идти? - спокойно спросил Генрих.

- Лучше пойду я, - предложил Марчук. - Мне приходилось делать такую работенку. А ты подстрахуешь меня на лестнице.

- Мне тоже приходилось, - произнес Генрих, и в его голосе прозвучало недовольство.

- Ладно, давай, - вполне миролюбиво махнул рукой Марчук. - Главное, сделать все быстро и грамотно. И без шума. Он нам не нужен, этот шум...

- Эх, Ленка, что бы я без тебя делал? - прошептал Крутой, обнимая свою подругу. - Клевая ты телка, гадом буду. Ни одна баба лучше тебя не трахается. Не, в натуре, я в зоне только по тебе и тосковал. Ну... Не веришь? Тоскую, и все тут. Ну вот подпирает тоска к горлу, и все. Ничего не в кайф. В натуре... Там жить можно в зоне, а вот тоска... Особенно весной... Так и мечтаю, приехать бы в Солнцево, прийти к моей Ленке, стиснуть ее, чтобы кости хрустнули, а потом трахать, трахать, всю ночь, весь день...

- Свистишь все, Коленька, - шептала разомлевшая подруга. - В жизни я не поверю, чтобы такой парень, как ты, по кому-нибудь сох. У тебя баб небось было, как у меня волос на голове.

- Баб было немало, врать не стану. Только душой все к тебе тянуло. В натуре... Эх, Ленка, скоро мы с тобой по-другому заживем. Тут такое дело... Дай-ка сигаретку, вон пачка рядом с тобой.

Он закурил, мечтательно потянулся...

- Все брошу, не надо будет... За кордон уедем, дом купим, несколько тачек, жить станем, как люди.

- А что за дело?

- Да дело серьезное. Тут главное, чтобы мы друг друга из-за него не перестреляли. По уму надо все делать. А пока кое-что не так идет, как надо. Людей нет. Пойми одно, Ленка, людей нет стоящих, вот в чем вся беда-то! Дело такое, что люди нужны, бабок на всех хватит, а людей нет, одни фуфлыжники. Один трус, другой мудак, третий козел... А разве одному или двоим такое дело по плечу? Не тысячами - миллионами баксов дело пахнет, десятками миллионов... Для того говорю, чтобы ни одна собака не знала, что я был у тебя. Мне в Москве больше хорониться не у кого. То есть где ночевать-то я найду, проблем нет, но шугаюсь я, пойми, шугаюсь, в натуре. Только тебе одной и доверяю, больше никому. Пасут меня, Ленка, понимаешь... А мы сейчас такой богатый куш можем хапнуть, если по уму все спроворим, без балды, такой куш, по гроб жизни хватит и еще останется.

- Если хапнешь, и думать про меня забудешь, - обиженным голосом проговорила подруга, прижимаясь к мускулистому волосатому плечу Крутого. - Ты столько телок себе найдешь, самых прикинутых, меня на фиг бросишь.

- Дура ты, - мрачно пробасил Крутой. - Дура и есть, душу не понимаешь. У меня и сейчас бабок выше крыши, что я, блядь себе не могу снять самую дорогую? А недавно вот с такой дамочкой по душам пришлось беседовать, - улыбнулся он во весь свой огромный рот. - Хотел трахнуть, врать не стану, нельзя только. Шеф не разрешил. Для дела она нужна.

- Ну вот видишь, - обиженно произнесла Подруга. - Ты всех хочешь перетрахать.

- Всех не перетрахаешь, а лучше тебя в постели никого в жизни не видел. Я любую бы мог снять. Вот гляди!

Он зажег ночник, сунул руку в карман куртки и вытащил оттуда мятую пачку долларов. Обратно класть не стал, отдал ей.

- На вот тебе, на тряпки, мне для тебя ничего не жалко. Для меня это не бабки, это так, на раскрутку.

- Спасибо, - проворковала подруга и сунула деньги под подушку.

Крутой любовался ею с полминуты, а потом начал бешено тискать.

- Вот об этой-то минутке я и мечтал там, у хозяина, - бубнил он, яростно сопя и хрипя. - Только бы добраться до моей Ленки и трахать ее, трахать во все дырки, едрена матрена, в гробину мать...

- Что же ты такие слова в такой момент говоришь? - шептала подруга, сама приходя в бешеный экстаз.

- Других не знаю, но говорю от души, - отвечал Крутой. - Лучше тебя на белом свете бабы нет, в натуре говорю.

- Ой, Коленька, ты давно уже освободился, а много ли я тебя вижу. Нагрянешь на денек, а потом снова пропадешь на месяца. А я так стосковалась по твоему...

Они слились в единый клубок похоти и крутились сначала на кровати, а потом свалились на пол.

- Уй-я, - бубнил Крутой, делая свое дело. - Уй-я... Балдею... Балдею... Эй, что это у тебя?! Окно кто-то разбил... Эй! Кто это?!

- Кто это?!!! - закричала и подруга, лежа на полу с раздвинутыми ногами.

У влетевшего в окно Генриха Цандера не было проблем справиться с Крутым, тем более находящимся в столь интересном положении. Проблема была в другом, чтобы в этой кромешной тьме ненароком не убить его одним ударом кулака. Он постарался не сделать этого и нанес балдеющему Крутому щадящий удар ребром ладони по шее. Крутой уткнулся головой в щеку своей подруги.

Генрих резким движением выдернул ее из-под Крутого и схватил за волосы.

- Что вам надо? - дрожащим от ужаса голосом закричала она.

- Дверь открой! Быстро открой дверь, - скомандовал Генрих.

Она побежала в прихожую. Генрих тем временем зажег свет и встал в дверях. Крутой пришел в себя, вскочил и бросился на Генриха. Голый - он производил устрашающее впечатление. Огромный, мускулистый, волосатый, как обезьяна, весь в наколках, с выпирающей вперед челюстью, он мог бы напугать кого угодно. Только не Генриха Цандера. Генрих легко уклонился, и пудовый кулак Крутого просвистел мимо его левого уха. Генрих носком ботинка ударил Крутого под коленную чашечку левой ноги. Этот удар он отрабатывал часами, добиваясь необыкновенной резкости и силы. Крутой заревел от боли и, скрючившись, стал оседать на пол.

Генрих бросился к его пиджаку, обшарил его, затем сунул руку под подушку и вытащил оттуда пистолет Макарова. Только потом он выскочил в прихожую. Около входной двери съежилась обнаженная хозяйка квартиры. Дверь, однако, открывать она не торопилась.

- Открой, - спокойным голосом приказал Генрих. - Какие тут у тебя замки?

- Вы убьете меня, - прошептала подруга Крутого.

- Убить я тебя могу и без посторонней помощи, - усмехнулся Генрих. Только зачем ты мне? Кому ты нужна? Не за тобой пришли, за твоим дружком. Открывай.

Делать было нечего, она стала отпирать многочисленные замки и щеколды.

Маленькую квартиру заполнили человек десять.

Крутой - голый, волосатый, весь в татуировках - корчился на полу и стонал от боли, держась за колено.

- Что такое четвертование, слышал? - спросил, подходя к нему, Сергей.

- Слышал, - прохрипел Крутой, продолжая держаться обеими руками за коленную чашечку.

- Так вот, четвертуем тебя на глазах твоей подруги. И не четвертуем даже, а на сорок частей разрежем. Причем сделаю это я лично, не побрезгую. Хочешь?

- Нет...

- Тогда отвечай без промедления. Где девушка, которую вы похитили из Стамбула?

Крутой замялся, застонал, прижал к телу левое колено. Сергей разогнул его ударом ноги в квадратную челюсть.

- Начинайте, ребята! - произнес Марчук.

- Скажу! Скажу! Жизнь дороже! - закричал Крутой. - Она не в Москве. Она... Они...

-Ну!!!

- Она в Севастополе, - обреченно выпалил Крутой.

- Сколько с ней человек?

- Двое.

- Имена!!!

- Валерий Иванович и Яков Михайлович...

- Разберемся. Давай точный адрес.

- Под Севастополем есть деревушка Рыбачье. Там они ее держат, в маленьком домике у моря.

- Как вы туда попали?

- На турецком рыболовном траулере. Наняли в Карабуруне...

- Так, - задумался Сергей. - Что делать, Дмитрий Андреевич? - спросил он у Марчука.

- Не знаю... Сейчас сюда приедет Владимир Алексеевич, он и решит...

И действительно через несколько минут в комнату вошел Раевский. Он решительно направился к валявшемуся на полу голому Крутому.

- Вот ты какой, - прошептал он. - Хорош... Узнаешь меня?

- Узнаю. Я все сказал, мне больше сказать нечего.

- Владимир Алексеевич, - сказал Сергей. - Она в поселке Рыбачье около Севастополя. Ее караулят двое. Что-то надо срочно предпринимать.

- Я позвоню следователю Бурлаку и попрошу его помочь, - не задумываясь, произнес Раевский.

- А как насчет этого? - указал Сергей на Крутого.

- Ничего про него говорить не стану, дам сведения, и все. Скажу, что знаю о ее местонахождении. А этот нам еще пригодится. Хорош, однако... - покачал он головой, с изумлением и брезгливостью глядя на волосатое голое чудовище, сидящее на полу, держась за колено.

Владимир тут же перезвонил следователю Бурлаку.

- Илья Романович, извините за поздний звонок, это Раевский вас беспокоит...

- Узнал, Владимир Алексеевич, - мрачно пробасил Бурлак. - Выяснили что-нибудь?

- Да. Нам стало известно местонахождение Вари. Она под Севастополем, в поселке Рыбачье, они держат ее там. Мы немедленно вылетаем в Севастополь на моем самолете. Но для страховки хотелось бы, чтобы вы связались с местными правоохранительными органами.

- Организуем, - спокойно ответил Бурлак. - Есть у меня там один надежный человек, майор Дронов. Только нужны точные координаты.

- Сейчас я вам их назову... - Он прикрыл трубку рукой и поглядел на Крутого. - Рассказывай подробно, как туда добраться...

- Рыбачье в тридцати километрах южнее Севастополя, - затравленно глядя на Раевского, ответил Крутой. - Там на окраине поселка проходит улица. Не знаю я ее названия... Там до моря рукой подать. Дом... Забыл я номер, в натуре, забыл. Но первый это дом от моря... В голубой цвет выкрашен, а крыша зеленая. Да, вот что - на калитке черт из дерева вырезан, он большой, заметен с дороги...

- Чей это дом?

- Этого самого, Якова Михайловича, он давно его купил, разваливается весь, сырой, гнилой...

Раевский передал Бурлаку все, что поведал ему Крутой.

- Хорошо, буду связываться с Севастополем.

- Только, ради бога, Илья Романович, предупредите, чтобы действовали аккуратнее, ведь эти люди способны на все, - произнес Раевский, отчего-то уже жалея, что позвонил Бурлаку и вмешал в дело правоохранительные органы.

- Вам известно, кто эти люди, похитившие вашу дочь? - спросил Бурлак. Вы, Владимир Алексеевич, совсем меня в каких-то потемках держите, - укоризненно добавил он.

- Илья Романович, Илья Романович, поймите и вы меня. Поймите, чем рискую я. Нам с Катей нужно одно, только одно, а остальное гори ясным огнем. И я вам об этом откровенно говорил еще при нашей первой встрече. Так что не надо упреков. Во всяком случае, я позвонил вам уже через пять минут после того, как узнал о местонахождении Вари. Что же до людей, которые ее похитили, мне известно, что зовут их Валерий Иванович и Яков Михайлович. Какие-то отморозки, настоящих своих имен не называют даже сообщникам, что вполне естественно.

- Яков Михайлович? - напрягся Бурлак, что-то явно припоминая. - Я так понимаю, что вы взяли кого-то из их сообщников и не спешите выдать их правоохранительным органам... Так приметы-то их он может по крайней мере сообщить, раз уж он назвал вам место, где держат вашу дочь.

- Минуточку... Спешка, жуткая спешка, Илья Романович. - Он снова прикрыл трубку ладонью. - А ну-ка, Крутой, расскажи о своих сообщниках, приметы их дай...

- Валерий Иванович ростом невелик, - произнес Крутой, продолжая, скорчившись, сидеть на полу. - Видит плохо, очки носит затемненные. Говорит складно. Что еще? В зоне вроде бы не был. Точно не был, я бы выкупил его. А Яков Михайлович? Этот поприметнее и в зоне бывал. С одним чуваком сидел, он его к нам и привел. Этого уж ни с кем не спутать. Лыс, как колено, бровей нет, глаза выпуклые. Короче, морда у него только людей пугать...

Раевский тут же передал его слова Бурлаку. Облик Валерия Ивановича не навел того ни на какие мысли, зато как только он услышал о приметах Якова Михайловича, он тут же оживился.

- Да это же Кандыба! - вскрикнул он. - Это Яков Кандыба, никаких сомнений. В розыске он, давно в розыске. Сидел за разбой, бежал из заключения лет восемь или девять назад, поймать его не удалось... Да... Это серьезный человек.

- Опасный? - взволнованно произнес Раевский.

- Не то слово. Не человек - робот. Ни эмоций, ни страстей, только жестокость и расчет. Его не только за побег, но и за двойное убийство в розыск объявили. Еще три года назад. И никаких сведений, умеет он ховаться. Говорят, только по ночам ходит, как упырь. Ладно, Владимир Алексеевич, учтем, все учтем..,

- А может быть, не надо ставить в известность севастопольских оперативников? - засомневался Раевский. - Мы сами поедем туда и все сделаем. Я боюсь, напортачат они там. Не Кандыба нам нужен, а наша Варенька.

- Я предупрежу, Владимир Алексеевич, - мягко сказал Бурлак. - Там опытные люди, они сумеют сделать так, как надо. Может быть, засаду организуют. Ну, разберутся на месте. Времени-то тоже нельзя терять, это в ваших же интересах.

- Поэтому я и позвонил вам, - вздохнул Раевский.

Попрощавшись с Бурлаком, он окинул взглядом корчившегося на полу Крутого. Рядом с ним стоял Сергей и глядел на бандита каким-то мутным, странным взглядом.

- Одевайся, сволочь, - произнес Раевский. -. Противно на тебя глядеть.

- Встать не могу, - стонал Крутой.

Его подняли с пола, швырнули одежду. Он стал медленно одеваться.

Робко вошла в комнату и его подружка. Крутой с ненавистью поглядел на нее. Она съежилась от его взгляда и накинула на себя халатик. Села на самый дальний стул и затравленным взглядом глядела на все происходящее.

- Еще один вопрос, - тихо произнес Сергей, глядя на Крутого в упор. - Кто в Стамбуле убил того русского мужчину, который попытался заступиться за женщину?

- Это он, - прохрипел Крутой, отводя взгляд. - Это все Яков...

- Врешь, собака. Все врешь... - процедил Сергей.

- Погоди, Сережа, выясним, все выясним... - решил вмешаться Раевский. Сейчас главное другое - спасти ее, а остальное потом. Ты поедешь с нами, Глуздырев. Твоей даме ни к чему слышать о том, что ты будешь вещать нам. А вам, дамочка, скажу вот что - избави вас бог кому-нибудь сказать, что здесь происходило. У вашего кавалера сейчас две жизненные перспективы - пожизненное заключение или легкая смерть. И мы подумаем, что ему предложить. Так что ваша любовь закончена раз и навсегда, будьте в этом уверены. Ищите себе другого хахаля и этого не бойтесь. С ним покончено.

- А за что? Не нужен мне другой! Я люблю его! - вдруг запальчиво закричала подруга Крутого.

- Любите воспоминания, - ледяным тоном произнес Раевский. - А он не должен топтать землю. Слишком много зла он принес людям и не имеет никакого права на жизнь. Оделся?! Тогда пошел вперед! Простись со своей подругой и не буравь ее глазами, она перед тобой ни в чем не виновата.

- Один вопрос к вам, если можно, - пробубнил Крутой. - Как вы на меня вышли?

- Вообще-то это тайна, но поскольку ты, как это у вас говорится, труп, скажу. Меньше отношений надо выяснять на улице со своими бабами, шататься меньше, следить меньше. Ты тут всех за дураков держишь. Повезло вам в Турции, крупно повезло, так ты полагаешь, что всегда так должно везти? Так не бывает, Крутой. Слухами земля полнится, а ты же не невидимка, вон ты какой здоровенный лоб, настоящая горилла. Все, времени нет! Пошел вперед!

Крутой как-то неопределенно махнул здоровенной ручищей всхлипывающей подруге и, хромая, поплелся к выходу. Двое взяли его под руки и помогли выйти.

Раевский попросил Сергея сесть в машину Марчука, а сам сел с Генрихом. Крутого посадили в эту же машину на заднее сиденье, надев на него наручники. Рядом сели двое телохранителей.

- Рассказывай все в мельчайших подробностях, - приказал Раевский, когда они сели в машину. - Погоди только минутку. Генрих, давай на наш аэродром. Я позвоню, чтобы готовили самолет. Летим в Севастополь. Погода только уж больно безрадостная, - добавил он.

Действительно, в этот декабрьский день повалил сильный снег, дул холодный ветер, и погода вполне могла оказаться и нелетной. Раевский перестал сомневаться в правильности своего звонка Бурлаку. Он позвонил на аэродром, где находился его личный самолет, и распорядился готовить его к полету.

- Ладно, Крутой, теперь ответь мне для начала вот на какой вопрос - кто убил людей в Стамбуле? Учти, скоро возьмут всех членов вашей банды, и не надо врать. Тогда и подумаем, что с вами сделать, кто из вас больше виноват. Так что говори, раз уж начал. И не юли, тебе из этой ситуации не выпутаться, тебе все равно крышка. Ничего я тебе обещать не могу, кроме разве что легкой смерти. Это для тебя тоже неплохо. А могу и грузинским товарищам отдать на растерзание. Знаешь, что с тобой сделают за Ираклия Джанава? Навряд ли ты даже себе представляешь. За несколько минут из крутого в жидкого переквалифицируешься.

- Это не я. Это Яков, - буркнул Крутой.

- А русского мужчину, который хотел вмешаться, тоже, значит, Яков?

- Тоже Яков...

- Ах вот оно что, ты, значит, ни при чем. Ты только наблюдал.

- Парня я убил, который за рулем был. Это вот я, врать не стану.

- Ты смотри, раскололся, - усмехнулся Раевский. - А теперь скажи мне вот что - как содержится девушка?

- Нормально... Никто ее не бьет, не насилует... Не для того брали.

- А как же вы ее транспортируете?

- Снотворное колем.

- И она все время спит?

- Просыпается иногда, кормим...

- И как она себя ведет?

- Сначала ругалась, пыталась драться, кусаться. Сил только у нее мало. И вот еще что. Я уж так говорю, раз вам нужно. Для ясности. Я так понял, что она знакома с этим самым Валерием Ивановичем. У них какой-то свой разговор. Давно они друг друга знают. Поговорил он с ней наедине, и после этого разговора она стала вести себя спокойно.

- Любопытно. Очень любопытно...

- Она его еще как-то назвала, один раз в машине, когда ее в дом этого Али везли. Только один раз, больше она его так не называла.

- Ну?! Вспомни.

- Никак не могу, гадом буду, не помню. Имя такое простое, но никак не вспомню. Он сказал, что она обозналась. Но я маракую, что не обозналась она, по морде его видел, что не обозналась. А имен я не запоминаю, память у меня на имена плохая.

- Ну хоть примерно? Иван Иванович? Петр Петрович? Пал Палыч?

- Нет, что-то другое. Длиннее... Митрофанович, что ли? Или нет, Поликарпович... Ну, не могу, вспомнил бы, не могу!

- Вспомнишь... Сейчас дело не в этом. Дело в Другом. Тебе бога или черта надо молить, чтобы с ней все было в порядке. От этого зависит, каким способом ты закончишь свою прекрасную жизнь, Глуздырев. И ты, и твои друзья. А пока есть время, расскажи вот о чем - как ты организовал убийство Султана Гараева? Еще, кстати, твой кровник. Ну, Крутой, грузины будут с чеченцами за твое драгоценное тело бороться, а я думать, кому из них тебя отдать. Ну и дел ты натворил на белом свете. Сколько тебе лет?

- Двадцать девять.

- И столько всего за тобой. Так как? Колись раз начал, облегчи душу.

- Позвонил из Турции Симе, попросил Султана у себя принять четырнадцатого октября. Он его хорошо знает, сам Султан говорил. Сима ему сказал, что в этот день от нас будут важные сведения. Он должен был прийти. И пришел.

- Дальше что?

- Позвонил из Турции Эвелине, бабе своей. Попросил отравить его.

Генрих, сидящий за рулем, едва заметно покачал головой, а Раевский хмыкнул.

- Вы распоряжаетесь чужими жизнями, как будто они принадлежат вам. А у Гараева, между прочим, четверо детей. Ну так что? Давай, выливай свои помои, что в себе держать?

- Позвонил Чалдону, попросил пристрелить их всех.

- Логично... А в Москву зачем приперся?

- А как же? Дело делать надо.

- А зачем же ты мне говорил, что Варя плоха? А теперь говоришь, что все в порядке.

- Да в порядке она, в порядке, - испуганно бубнил Крутой. - Пугал я вас просто. Не для того мы ее... Ради денег только... Отпустили бы, если бы вы заплатили...

- И сколько же вы хотели с меня содрать, если не секрет? .

- Мы спорили... Валерий Иванович предлагал сто миллионов. Яков соглашался, а я считал, что загнули, говорил, что пятидесяти хватит. Ну, сошлись на семидесяти пяти.

- Добрый ты, однако, - усмехнулся Раевский. - Карман мой жалеешь. А твой Валерий Иванович прав, я бы и больше заплатил. Дочь ведь она мне, единственная дочь, понял ты, горилла безмозглая? Ну, моли бога, чтобы с ней все было в порядке, а то мать проклянешь, что родила тебя. Пока она не найдется, с нами будешь, в нашей тюрьме. У нас лучше, чем в Бутырке. А сейчас пересядешь в другую машину, - произнес Раевский. - Не могу с тобой рядом находиться. Воняет от тебя очень уж круто, с бабы же тебя сняли.

- Не успел он, - добавил Генрих.

- Это плохо, - покачал головой Раевский. - Теперь уже никогда не кончишь, разве что только в кулак. Давай вылезай, тащите его в ту машину, - указал он на белую "Ауди", где сидели Юра и Саша.

Крутого пересадили в "Ауди", а в "Мерседес" пересел Сергей.

- Не признался, что убил Олега? - процедил сквозь зубы Сергей.

- Говорит, что не он. Не горячись, он еще не все нам рассказал. Он ответит по полной программе, ты не беспокойся. Но сейчас главное спасти Варю. И снова не натворить ошибок. На этом этапе мы все, полагаю, сделали, что могли...

- Наверное, вы правы, - согласился Сергей. - И все же очень интересно вот что. Все говорили, что у Марины потеряна память, и Гараев, и жены Сулейманова...

- Да, вот тут еще что выяснилось. Крутой говорит, что она узнала в одном из бандитов кого-то, ей хорошо знакомого, и назвала его каким-то именем...

- Каким именем?

- Он не может вспомнить. А вспомнить должен. В этом деле все важно. А ты, чувствую, хотел было с ним счеты за Олега свести. Рано, рано, он еще не все рассказал. Хотя... это как раз может быть следствием болезни, - продолжал размышлять вслух Раевский. - Она приняла незнакомого ей человека за знакомого, только и всего. Я не придаю этому серьезного значения.

Зазвонил телефон Раевского.

- Владимир Алексеевич, - услышал он голос своего телохранителя Юры, едущего в другой машине. - Этот что-то вспомнил и хочет вам сказать.

- А ну-ка, давай его.

- Это самое... - послышался в трубке хриплый бас Крутого. - Вспомнил я вдруг то имя, которым ваша дочь назвала Валерия Ивановича...

- И что же это за имя?

- Петр Ефремович, нет, вру - Павел Ерофеевич...

- Павел Ерофеевич? - переспросил Раевский, бросая взгляд на Сергея.

- Он вспомнил имя? - прошептал Сергей. Раевский молча кивнул. Сергей почувствовал, как мурашки пробежали по его телу. - А может быть, Павел Дорофеевич?

- А может быть, Павел Дорофеевич? - спросил Крутого Раевский.

- Точно, точно, вот это точно. Именно Павел Дорофеевич, так она его назвала.

- Спасибо тебе, это важное сообщение.

- Павел Дорофеевич, - шептал Сергей. - Павел Дорофеевич Кузьмичев.

- Бывший директор детдома? Депутат Думы? - искренне удивился Раевский. Так о нем в позапрошлом году все газеты писали, оказался не тем, кем называл себя, в прошлом уголовник, заказал убийство своего родного брата и прочее, прочее, прочее...

- И бесследно исчез, - добавил Сергей.

- По мнению правоохранительных органов, был убит при разборке.

- А что, если выжил? - процедил Сергей. - Владимир Алексеевич, это страшный человек. Она попала в лапы жутких людей. Ее надо срочно спасать, иначе будет беда.

- Что мы и собираемся сделать, - произнес каким-то неуверенным голосом Раевский, ощущая нарастающее чувство тревоги, и закурил очередную сигарету.

Часть III

Я не могу думать об этом,

Я отдаю мысли обетом,

Я не хочу помнить, но вера

Выше меня.

Не закричу и не признаю,

Гасит свечу нота иная,

В сердце растет белая мера

Нового дня.

В зеркале снов встретиться можно.

Будет светло, зыбко и ложно,

Только рассвет тени прогонит

В дали души.

Солнце мне рвет душу на части.

Я не ищу избранной масти,

И в облаках исповедь тонет,

Милый, спеши.

Анастасия Телешова

- А почему она вас тогда в машине назвала Павлом Дорофеевичем? - нарочито равнодушным тоном спросил Кандыба, отхлебывая из жестяной кружки жидкий чай без сахара. - Вы что, были с ней знакомы раньше?

- Она же не в себе, разве вы не видите? - пожал плечами Кузьмичев.

- Если откровенно, то я этого не вижу, - произнес Кандыба. - Мне кажется, она в полном рассудке. А вообще-то вы никого к ней близко не подпускаете. Как же мне это проверить?

- А вам это совершенно ни к чему, - проворчал Кузьмичев. - Мы же договорились заранее, что каждый занимается своим делом, а в чужое не лезет. И почему вас так заинтересовали слова женщины, находящейся уж по крайней мере в стрессовом состоянии? Вы не производили впечатления человека, задающего лишние вопросы, Яков Михайлович. Я же, например, не спрашиваю вас, почему вы ведете такой своеобразный образ жизни и скрываетесь от правосудия?

- А если бы вы даже спросили, то я бы ответил. Мне от вас скрывать нечего. Нахожусь во всероссийском розыске за совершенные мной побег из зоны и двойное убийство. У меня принцип - от тех, с кем вместе работаю, секретов не имею. Все назвал - и настоящие фамилию, имя, отчество и даже национальность, и о судимостях рассказал, и о преступлениях. Все равно вы никак не сможете воспользоваться этой информацией во вред мне, потому что если мы попадемся, то пожизненное заключение нам и так обеспечено, а то и высшая мера. Так что надо быть откровеннее со своими партнерами, как вас там... Ну, пусть будет Валерий Иванович.

- Я пока с вашего разрешения все же воздержусь от излишней откровенности, - пытаясь улыбаться, произнес Кузьмичев. - Так будет надежнее.

- Надежнее не будет, - равнодушно возразил Кандыба и зевнул во весь свой огромный рот. - Потому что мы взялись за это очень опасное дело вовсе не для того, чтобы угодить на всю оставшуюся жизнь за решетку. Я, откровенно говоря, начал жалеть о том, что связался с вами. Дело выглядело очень заманчиво, вот я сдуру и клюнул. Вы знаете, я только кажусь таким рассудительным, а на самом деле я романтик и совершил в своей жизни немало опрометчивых поступков, о том свидетельствуют две ходки в зону. А по-настоящему мудрые, трезво мыслящие люди никогда не попадаются. Вот вы, например. Вы старше меня более чем на десять лет, а еще ни разу не посещали места, не столь отдаленные, хоть, полагаю, большую часть своей долгой жизни занимаетесь далеко не благотворительной деятельностью. И это заслуживает подлинного уважения. Я не шучу, я говорю серьезно: заслуживает подлинного уважения. Но тут вот в чем проблема: в связи с этим у меня начали возникать сомнения в правильности принятого мной решения. Есть у меня подозрение, что вы и на этот раз выйдете сухим из воды, а мы ответим за все содеянное по полной программе. Например, один из четверых, взявшихся за это дело, уже в лучшем мире беседует с Аллахом, второй тоже изрядно рискует, вопреки моим советам так преждевременно поехав в Москву. А я остался здесь наедине с вами, ничего про вас толком не зная, а имея лишь некоторые подозрения насчет вашей личности...

- Ну и что же это за подозрения? - злобно улыбаясь, спросил Кузьмичев.

- В свою очередь, воздержусь от откровенности и не буду говорить о своих догадках и подозрениях, - мрачно произнес Кандыба, делая последний глоток чая и ставя кружку на сколоченный из неструганых досок стол. - Если партнер не откровенен со мной, почему я должен быть откровенен с ним, позвольте вас спросить? Вы принадлежите к числу тех людей, которые всех остальных держат за дураков, и, надо, заметить, до поры до времени подобная позиция у вас проходила весьма-таки гладко. Кстати, вполне возможно, пройдет и на этот раз. Я, в отличие от вас, мудрецом и провидцем себя вовсе не считаю. Но как-то обезопасить себя я должен, и вы должны меня понять.

Нудная, педантичная манера Кандыбы излагать свои мысли безумно раздражала Кузьмичева, тем более что он прекрасно понимал, что его собеседник абсолютно прав. С юных лет Кузьмичев считал себя умнее всех, шагал по трупам уверенной походкой, и все это ему сходило с рук. Но впервые про это ему говорили так откровенно, и говорил человек, которого Кузьмичев считал самым опасным из всех, с которыми ему приходилось иметь дело.

Обстановка, в которой они находились, располагала к некоторой откровенности. Две убогие комнатушки, в одной из которых была заперта пленница, а в другой находились сначала трое, а потом двое мужиков, за плечами у каждого из которых был немалый груз. Когда прошла эйфория от удачно проведенного дела и наступил тягостный момент ожидания, им стало трудно находиться наедине. Особенно после отъезда в Москву Крутого. Кандыба долго хранил молчание, косился на Кузьмичева и вот, наконец, решил заговорить и выяснить отношения, которые стали накаляться в тесноте и в гробовом молчании. В этом домишке, где практически не было мебели, где не было электричества, а комнаты освещались керосиновыми лампами, некуда было спрятаться - все было как на ладони.

Убогую пищу готовили на керогазе, продукты им приносил алкаш Харитон, живущий по соседству. Это был хоть далеко и не старый, но уже настолько спившийся человек, что ему было совершенно все равно, кто живет в заброшенном доме на окраине поселка в ста метрах от моря и кому носить продукты, лишь бы только дали на бутылку. А платил ему Кузьмичев хорошо, но без излишней щедрости, которая могла бы насторожить алкоголика. Так что, никаких лишних вопросов, принес, получил на водку, выпил и отключился. И это было, безусловно, им на руку.

- Мне кажется, что вы рассуждаете нелогично, Яков Михайлович, пробормотал Кузьмичев, хотя сам имел на этот счет диаметрально противоположное мнение. - Наши интересы полностью совпадают. Один я с таким делом не справлюсь, это очевидно. Чего же вам опасаться, позвольте вас спросить?

- Сейчас совпадают, это точно. А некоторое время назад наши общие интересы совпадали с интересами Султана Гараева. А потом они перестали совпадать. И каков результат? То-то! Затем они совпадали с интересами Али, который предал своего друга из корыстных целей, получив из ваших рук кругленькую сумму. Потом история повторилась, и наши интересы перестали совпадать с его интересами. А каков результат? То-то! Потом вы как-то очень легко отпустили Крутого в Москву. Кстати, вопреки моим советам, это довольно подозрительно. А что дальше? Кто крайний, а? Как вас там, Валерий Иванович, что ли? - ухмыльнулся он. - Так-то вот, - вздохнул он.

- Послушайте меня внимательно, Яков Михайлович, - деловито произнес Кузьмичев. - Гараев был заранее обреченной фигурой, это мы все трое прекрасно понимали. Али вообще случайный человек. А Крутой? Он же неуправляем, что вы, не видите сами? С ним невозможно разговаривать, так и ждешь, что он шарахнет по голове чем-нибудь тяжелым, хотя бы своим пудовым кулаком. Никто его в Москву не гнал, он сам настоял на своем и сумел убедить меня, что долго ждать еще опаснее, чем проявлять некоторую поспешность. И тем не менее никто пока его со счетов не списывает. Мы ждем от него известий. Нас трое равноправных партнеров.

- Мы взялись за это дело спонтанно, не разработав конкретного плана дальнейших действий, - продолжал нудным голосом Кандыба. - Возможно, поначалу это было правильно, поскольку нельзя было терять времени. Да и там, в Стамбуле, наши действия были достаточно профессиональными благодаря...

- Разумеется, благодаря вам, Яков Михайлович, - гнусно улыбнулся Кузьмичев.

- Можно подумать, что это не так? - выпучил глаза Кандыба. - Уж тут ко мне никаких претензий быть не может. Я свою работу выполнил вполне профессионально. Вот вы, например, вижу я, пачкать руки опасаетесь. Глядя на вас, вполне можно сделать вывод, что лично вы никогда не брали на себя грех убийства. А я, раз уж взялся за гуж, никогда не скажу, что не дюж. На мне целых два трупа при выполнении операции.

- Послушайте, не надо приуменьшать заслуг своих партнеров, Яков Михайлович. Крутой, например, в Стамбуле убил двоих, а потом блестяще организовал ликвидацию Гараева, опаснейшего свидетеля. Я же организовал всемерную обработку Али. Полагаете, это было легко? Да он мог меня пристрелить только за то, что я вообще начал этот разговор. А он предал Гараева и согласился помогать нам. Как бы мы пробрались без его помощи в Карабурун и сели там на катер? А кто вел переговоры с капитаном траулера? Это тоже было легко?

- Вы человек мудрый и опытный, разве же я спорю? - пожал плечами Кандыба. - К тому же явно имеете опыт деловых переговоров на самом высшем уровне.

При этих словах Кузьмичев слегка вздрогнул и попытался уловить на лице Кандыбы некое подобие саркастической улыбки, но улыбка эта мелькнула лишь некой, практически незаметной, слабой тенью на кошмарном безбровом лице. Кандыба продолжал таращить свои круглые глаза, сумрачно глядя на собеседника.

- Да, вы явно считаете нас, проведших по своей глупости немалую часть жизни за решеткой, людьми, так сказать, низшего сорта, находящихся на самой низкой ступени развития. Полагаете, что мы не интересуемся политикой, не читаем газет и не смотрим телевизор. Кстати, таковым и является ваш друг Крутой, он вопиюще неграмотен. Совершенно одиозная личность. Как и остальные члены вашей, так сказать, унии - в том числе и мой старый знакомец Чума, которому я обязан славному знакомству с вами, Валерий Иванович. И почему у меня язык не поворачивается вас так называть, никак в толк не возьму. Но это так, между прочим. Я же, в отличие от них, в свое время получил высшее образование и, что еще важнее, некоторую, достаточно фундаментальную подготовку, да и впоследствии старался внимательно следить за текущими событиями. Особенно меня интересовало взаимоотношение политики и криминала.

Его красочную и полную скрытого смысла речь прервал стук в дверь, за которой находилась их пленница. А отношения между ней и ними приобрели весьма своеобразный характер.

Тогда, в доме Али в Турции, Кузьмичев поговорил с Мариной наедине и убедил ее вести себя осторожно и разумно. Он признал себя Павлом Дорофеевичем Кузьмичевым, сказал, что решился на такое дело из-за больших денег, которые способен заплатить за нее ее отец - богатый предприниматель Раевский. К услугам бандитов типа Крутого и Кандыбы он вынужден был обратиться, но не ожидал, что они пойдут на убийство, им было приказано лишь похитить ее.

У Павла Дорофеевича и впрямь был опыт переговоров на самом высшем уровне, не зря он постоянно заседал в Верховных Советах и Думах, он имел дар убеждения. И она поверила в то, что опасаться его следовало гораздо меньше, чем его сообщников. Он посоветовал ей держаться именно его, обещая ей полную неприкосновенность и в скором времени возвращение в родной дом, к своим настоящим родителям Раевским.

- Марина, Марина, - качал он головой. - Если бы я знал, чья ты дочь. Разве я виноват в твоих бедах? В них виновата эта бандитская чета Климовых, которая выкрала тебя из прекрасной интеллигентной семьи. Этот твой приемный папаша неоднократно покушался на мою жизнь, и только по счастливой случайности я остался жив. - О самоубийстве Надежды, о котором он узнал от Усатого в Киеве, он предпочел умолчать. Как и о том, что вместе с отцом в горный абхазский аул за ней приезжал и ее любимый человек, о чем он. узнал от покойного Гараева. Вообще его жизненным правилом было не говорить о том, о чем можно и умолчать. А то, что Марина находится в полном рассудке и все помнит, ему было совершенно ясно. Слова Гараева полностью расходились с тем, что он видел перед собой. - А что дальше? Ты попала в дурную компанию, тебя тяжело ранили при разборке. А затем ты скиталась по логовам бандитов всех национальностей и в конце концов попала в Стамбул. Да, Ираклий берег тебя, он обращался с тобой хорошо, но ведь он тоже бандит, он находится в международном розыске. Ты жила у него, а твои настоящие родители в это время сходили с ума. И сейчас сходят...

- Позвоните им, и они приедут за мной, - усмехнулась Марина. - И щедро заплатят вам за то, что вы спасли меня из бандитского логова. Вы же говорите, что мой отец очень богат. Вот он и заплатит вам.

- Нет, девочка, нет, - улыбнулся Кузьмичев. - Я человек откровенный и говорить с тобой буду предельно откровенно. Мне нужно гораздо больше, чем он заплатит нам в благодарность за то, что мы нашли тебя и вернули ему. Так что тебе придется немного потерпеть наше малоприятное общество.

- Это шантаж?

- Он самый, девочка, именно шантаж, похищение человека и требование за него выкупа. Только бояться тебе нечего, твой отец заплатит этот выкуп, и мы возвратим тебя ему и твоей маме. У твоего отца есть возможность заплатить эти деньги, он человек очень богатый и очень благородный, он обязательно сделает это. Но мы не можем сделать все это сразу, ты сама понимаешь, по каким причинам. Так что потерпи и будь выдержанной. А то я не могу поручиться за этих людей. Они и так уже наворочали столько, что не расхлебаешь.

- Мне ничего другого не остается, - усмехнулась Марина. - Буду полагаться на вас, Павел Дорофеевич как на своего наставника.

- Вот и молодец. Только не называй меня, пожалуйста, так. Этим головорезам совсем не обязательно знать мое настоящее имя. И вообще можешь придуриваться при них. Они полагают, что у тебя потеряна память, что ты ничего не соображаешь. И пусть себе полагают на здоровье. Так оно будет надежнее.

Действительно, она вынуждена была согласиться со своим необычным собеседником. Вообще она не уставала поражаться самой себе. После выстрела в Ираклия и Георгия с ней произошло нечто совершенно необычное. Она снова спустилась с небес на землю. За дни, проведенные взаперти в этом доме, она постепенно вспомнила все - всю свою прошлую жизнь. Пустоты и провалы в памяти постоянно заполнялись и заполнялись. Какую странную роль сыграл в ее жизни Кузьмичев. Она убежала от него в одиннадцатилетнем возрасте, и спустя много лет он нашел ее, чтобы вернуть настоящим родителям. Ей хотелось верить в лучшее, она пыталась поверить словам Кузьмичева, что он не хотел гибели Ираклия и Георгия, хотелось поверить, что он, пусть даже за огромный выкуп, но все же намеревается вернуть ее в родительский дом.

Остался доволен ходом переговоров и Кузьмичев. Ее не надо было уже обильно пичкать снотворными, теперь она сама намеревалась делать так, как им нужно было. Кто бы мог сделать такое, кроме него? Кандыба? Крутой? Гараев? Да она бы и разговаривать с ними не стала, пришлось бы применять к ней самые жестокие меры. А тут вняла его уговорам и стала спокойной и послушной. Воистину, он мудрый и незаменимый человек, разве они что-нибудь сделали бы без него? Он все обстоятельства, даже самые неблагоприятные, умел оборачивать в свою пользу. Использовал он и то, что женщина узнала его.

Никто из его сообщников не знал, что Учитель, он же Валерий Иванович, на самом деле является воскресшим депутатом Думы Павлом Дорофеевичем Кузьмичевым. Да и совсем не надо им знать об этом, зачем им лишние сведения?

Ему совсем не нужно, чтобы они начали шантажировать его, у него совершенно противоположные планы.

Изо всех сообщников наибольшие опасения вызывал мало знакомый ему Кандыба. Но и тут Кузьмичев не ошибся, Кандыба оказался именно таким человеком, каким охарактеризовал его Чума, - отважным, жестоким, хладнокровным. Три трупа на его совести. А он спокоен, даже глазом не моргнет. А вот то, что Гараева надо мочить, все трое прекрасно понимали, он был самым слабым звеном в цепочке, потому что очень заметен. Сами же они были никем, призраками ночи, без имени и без прошлого. Только с будущим. Да и то не все.

После отъезда Гараева в Москву Кузьмичев начал аккуратно подбираться к Али. Разумеется, на сей раз он очень рисковал, и ему было страшно разговаривать с этим толстым бородатым человеком, имеющим большие связи. Кавказцы обычно очень солидарны друг с другом, и Али мог бы элементарно расправиться с ними. А с Гараевым договор был такой: как только он обеспечит себе алиби, то недели через две вернется в Стамбул уже официальным путем, под своей фамилией, будет жить в гостинице у всех на виду и прикрывать их, а они будут спокойно отсиживаться в доме Али и ждать своего часа. Гараев был уверен в том, что Али не продаст его. Однако ошибся. Сумма, обозначенная Кузьмичевым, вдохновила его. Крутой организовал убийство Султана, а Али обеспечил им спокойный проезд до моря. Все делали деньги, продажны были все, кто попадался им на пути.

В Карабуруне Кузьмичев стал вести переговоры с капитаном турецкого рыболовного траулера, направлявшегося в Севастополь. Капитан, кстати, прекрасно владеющий русским языком, воспринял его предложение, не моргнув глазом. Сумма, назначенная им за услуги, была чудовищна. Но делать было нечего, пришлось платить. Он спрятал их на своем траулере. Да так спрятал, что ни пограничники, ни таможенники ничего не заподозрили. Марина тоже вела себя правильно, понимая, что в случае чего ее немедленно пристрелят, терять бандитам было нечего. И это только его заслуга, только его. А убивать Али, по его мнению, и вовсе было ни к чему. Но вошедший во вкус Кандыба взял инициативу на себя и на безлюдном пустыре незадолго до отплытия застрелил Али. При этом не забыл вытащить из его кармана аванс, данный Кузьмичевым за предательство Гараева.

Да, надо признать, что без Кандыбы им тоже было бы сложно. В некоторых вопросах он был совершенно незаменимый человек. Когда они уже плыли на траулере, выяснилось, что как раз под Севастополем, на окраине поселка Рыбачье, у него есть маленький домик, купленный еще давно на чужое имя. Там давно никто не жил, домик совсем разваливался. Но они готовы были потерпеть неудобства, слишком уж заманчивы были грядущие перспективы.

Глубокой ночью траулер пришел в Севастополь, и хитроумный капитан высадил их на берег.

- Учти, девочка, - шепнул Кузьмичев полусонной от таблеток Марине. - Одно лишнее движение, и все. Нам терять нечего.

- Я ничего не собираюсь делать, - прошептала Марина. - У меня уже ни на что нет сил. Раз я не выдала вас там, не выдам и здесь. Вы сами себя выдадите, - добавила она.

- Это уж наши дела, - произнес Кузьмичев. - А ты молодец, раз так хорошо все понимаешь.

Уже под утро на попутке, а потом пешком добрались они до этой заброшенной халупы на берегу моря.

- Хороша вилла, - покачал головой Крутой, входя в холодное и сырое помещение.

- Имей свою, - строго ответил ему Кандыба. - Или обратись в Гранд-Отель. Там тебя как раз ждут с распростертыми объятиями, милейший.

Крутой хотел было что-то ответить, но вдруг замолчал, глядя в оловянные глаза Кандыбы. Делать было нечего, стали обустраиваться.

В домишке была печь, и только это спасало. Шел октябрь, начинало холодать, с моря дул холодный ветер. Ночью воровали дрова, топили печь. Капитан траулера снабдил их на первое время продуктами.

Рисоваться в поселке было опасно. Спасало то, что их домишко находился на самом отшибе и плохо просматривался с дороги.

Да и поселок был заброшенным, по вечерам свет горел только в двух домах, да tt то находящихся довольно далеко...

В домишке было две комнаты. В одной поместили пленницу, в другой жили сами. '

Когда закончились продукты, поневоле пришлось выйти из дома. Кандыба разведал обстановку и остался вполне доволен. В поселке жили только две семьи какие-то придурочные старики и еще чета беспробудных пьянчуг - муж и жена запойно пили целыми днями. Воистину, им продолжало везти. Пьянчуга Харитон возил им продукты, дрова, с ними щедро расплачивались, и ему не было никакого резона задавать лишние вопросы.

Так и прошел октябрь, пошел ноябрь. В конце ноября Крутой решил поехать в Москву и начать шантаж семьи Раевских. Кузьмичеву тоже надоела выжидательная позиция, когда-то надо было начинать, и он согласился с ним. Кандыба возражал, предлагал подождать еще некоторое время, но все же Крутой сделал по-своему и ночью уехал из Рыбачьего. В Севастополе сел на поезд и вскоре уже был в Москве. А они остались ждать от него вестей...

Марина разговаривала только с Кузьмичевым. Он по-прежнему был с ней вежлив и внимателен, призывал набраться терпения и подождать. Мол, скоро вернется гонец, и все будет решено. С Кандыбой она практически не обменялась ни одной фразой, он вызывал у нее не то чтобы страх, а какую-то брезгливость. Она словно бы выстроила между ними стену, потому что знала, если завяжется разговор, она не выдержит - она прекрасно помнила, как он, в парике и с приклеенными усиками, но с этими же круглыми оловянными глазами стрелял в Ираклия, в ее мужа, с которым она прожила несколько лет, от которого имела ребенка, маленького Оскара. А это лысое и безбровое чудовище лишило Ираклия жизни. Но Марина прекрасно понимала, что бороться с ним она не в состоянии.

Несмотря на ветхий вид домика, двери в нем были достаточно надежны. Ее держали под крепким засовом, а окна они забили досками. Убежать от них пока было невозможно. Порой они снова пичкали ее снотворными, и она постоянно чувствовала жуткую слабость. Нет, ей никак не убежать от них, так что ничего не остается, только ждать. А там видно будет.

Иногда Кузьмичев приходил в комнату и подолгу беседовал с ней на самые разные темы: о смысле жизни, о превратностях судьбы, о любви, о семье.

Порой ей было даже интересно выслушивать его циничные сентенции. Спорить с ним она не считала нужным, хотя сам он вызывал ее на спор. В его бесцветных глазах постоянно стояла издевка, но она делала вид, что не видит этого, окружив себя словно какой-то броней. Это была ее защита, у нее не было иного выхода. Она верила - ее спасут, ее обязательно должны спасти. Только спокойствие, только терпение.

К тому же призывал себя и Кузьмичев. А вот Кандыба в последнее время стал заметно раздражаться. Раздражение его выражалось в том, что он начал с присущей ему нудностью докапываться до Кузьмичева... Должен же он был о чем-то говорить в конце концов. Ни книг, ни телевизора, никаких развлечений. От такой жизни вполне можно было свихнуться. Жили одними перспективами, мечтами о баснословных деньгах, которые Раевский заплатит за свою дочь.

- Пойду погляжу, чего хочет наша очаровательная гостья, - сказал Кузьмичев и поднялся.

Открыл задвижки двери, за которой находилась Марина и вошел...

- Чего ты хочешь? - проворковал он, глядя на пленницу, сидящую на кровати.

- Чего хочу? - переспросила она. - Я много чего хочу. Я, например, хочу есть. Мне надоело питаться одной картошкой и селедкой с черным хлебом. Я на свежий воздух хочу, я задыхаюсь в этой лачуге. Я уже потеряла счет дням, но, по-моему, мы провели здесь уже около двух месяцев. Я просто сойду здесь с ума... - При этих словах она попыталась придать своему голосу жалобные нотки.

- Ах ты, боже мой, - покачал головой Кузьмичев и подсел рядом на железную койку с продавленным матрацем. - Бедная девочка. Да, ты в отличие от нас не привыкла к таким условиям жизни. У Ираклия ты жила в роскоши. А мы вот пока бедны, вынуждены скрываться ото всех и не можем тебе предложить ничего другого. И все же, согласись, что ты находишься в лучших условиях, чем мы. Ты спишь на кровати, а мы с Яковом Михайловичем на полу на всяком тряпье, по нашим телам бегают крысы, с пола жутко дует. Такова жизнь, Мариночка, и мы вынуждены мириться с ее жестокими условиями.

Произнеся это, он положил руку ей на плечо. Он почувствовал, что его охватывает бешеное желание. Вообще они заранее договорились, что пленницу трогать никто не будет, и единственная попытка Крутого в этом направлении была быстро и жестко пресечена и им, и Кандыбой. Больше на нее никто не покушался. Но тут, проведя столько дней в таких кошмарных условиях, он ощущал, что не может так долго находиться в обществе красивой женщины и никак себя не проявлять. Марина убрала его руку с плеча, но вовсе без резкости, и этот ее жест даже вдохновил его. Он снова положил ей руку на плечо и крепко сжал его.

- Уберите руку, Павел Дорофеевич, - четко произнесла Марина.

- Не называй меня так, меня зовут Валерий Иванович, - злобно процедил он, руки, однако, не убирая, а стискивая ее плечо еще крепче.

- Уберите руку, Валерий Иванович, - отчеканила Марина и вскочила.

- Да что ты, что ты? - яростно зашептал Кузьмичев. - Не подумай ничего худого, я отношусь к тебе чисто по-отечески, ты что? Я же твой бывший наставник.

- Помню, - усмехнулась она, отходя к дальней стене. - Помню, как по вашему приказу сидела в карцере трое суток. А теперь нахожусь в вашем плену целых два месяца.

- Что поделаешь? Судьба... Ты видишь, как судьба сводит нас. В свое время ты убежала от нас, а спустя много лет я появился в твоей жизни, чтобы спасти тебя. Пойми одно, не я затеял это мероприятие, оно было бы осуществлено и без моего участия. Этот бородатый чеченский бандит его главный организатор. Если бы он не побоялся брать партнерами своих соплеменников, ты бы просто угодила в чеченский плен. И там бы с тобой обращались по-другому, чем мы, уверяю тебя. Именно благодаря столь странному повороту судьбы ты находишься в относительной безопасности.

- Не знаю, мне казалось, что тот бородач сочувствует мне.

- Боже мой! Боже мой! - расхохотался Кузьмичев. - Да жизнь тебя ничему не научила! Да ты хотя бы знаешь, кто это такой?!

- Вроде бы я его где-то видела. Но когда мы попали в тот дом, он ко мне ни разу не заходил, так что мне трудно вспомнить, где я его видела и видела ли вообще.

- Ты видела его под Петербургом. Он был одним из тех бандитов, которые тяжело ранили тебя.

- Неужели? - искренне поразилась Марина.

- Да! Вот так, дорогая моя... Именно так. Потом судьба свела его с твоим отцом, ему заплатили хорошую сумму за то, чтобы он помог найти тебя, и именно он вывел их на след Ираклия. Они были там, в горном кишлаке, но вы успели его покинуть. А потом он сумел выследить тебя и в Стамбуле. И нанял нас троих, чтобы мы помогли тебя похитить. Это страшный человек, Мариночка. И твое счастье, что нам удалось сбежать оттуда, иначе бы мы все, и ты, и мы трое, угодили бы прямиком в рабство к чеченцам. Благодарить нас ты должна, а не ругать.

- А он не говорил о судьбе второго чеченца? - спросила Марина. - Ахмеда?

Кузьмичев громко расхохотался.

- Воистину, ты жила даже не за каменной стеной, а просто на облаке. Весь мир знает, что бандит и террорист Ахмед Сулейманов весной девяносто шестого года был убит при попытке захвата самолета "Москва - Тюмень". Кстати, в том самолете находился твой отец Владимир Раевский. Так-то вот крутит нашими жизнями судьба-индейка, девочка моя. Сначала этот Сулейманов чуть было не лишил жизни тебя, потом чуть было не убил твоего отца. Страшные, жуткие люди, что один, что другой.

Еще одним жизненным правилом Кузьмичева было при необходимости говорить правду, да еще желательно с живописными подробностями. Это помогало собеседнику впоследствии верить его лжи.

- А почему вы мне все это рассказываете? - спросила Марина, продолжая стоять у стены со скрещенными на груди руками.

- Да чтобы ты мне верила, чтобы ты поняла, что t мы желаем тебе только добра. Я ничего не скрываю от тебя, мы хотим получить от твоего отца крупный выкуп. Да, такова жизнь, таковы ее суровые законы, что поделаешь? Его не разорит эта сумма, а мы обеспечим себя на всю жизнь.

Звучало это довольно убедительно, тем более что Кузьмичев постарался придать своему лисьему лицу максимально добродушное выражение. И ему показалось, что девушка поверила его медоточивым речам.

Увидев на ее лице нечто, похожее на улыбку, он сделал несколько медленных шагов по направлению к ней. Она продолжала неподвижно стоять у стены. Кузьмичев подошел к ней и положил ей на плечи обе руки.

- Вы обманываете меня, Павел Дорофеевич, - тихо произнесла она.

- Да нет! - вскрикнул он, сам начиная верить в благожелательность своих мыслей. - Судьба свела нас, и я считаю долгом спасти тебя из лап этих бандитов. Мы живем в опасном, насквозь криминальном мире. Сейчас найти честных и порядочных людей так же трудно, как найти иголку в стоге сена. Если бы ты знала, какую трудную жизнь прожил я, сколько раз на меня покушались. Ты знаешь, я был дважды женат, одна моя жена погибла. Ее сбила машина, и не просто так, а по заказу моих врагов. А другая жена решила избавиться от меня, подослав ко мне киллеров. Только счастливое стечение обстоятельств и мои внутренние резервы помогли мне выжить. Бог бережет меня, бог бережет и тебя.

При этих словах он крепко прижал Марину к своей груди. Та попыталась вырваться, но это было не так просто, руки пятидесятидвухлетнего Кузьмичева были еще очень сильны.

- Целуетесь, милуетесь, - послышался сзади деревянный голос Кандыбы. - В час вам добрый.

- А вы что, ревнуете, Яков Михайлович? - резко обернулся Кузьмичев. - А я полагал, что вы вообще не интересуетесь женщинами.

- Во всяком случае, не в такой степени, в какой интересуетесь ими вы, любезнейший, или ваш отмороженный друг Крутой... У меня несколько иные приоритеты. Я интересуюсь мужчинами, особенно такими хитрыми и лживыми, как вы.

- Выбирайте выражения, Яков Михайлович, - побагровел Кузьмичев.

- Да пошел ты... - окрысился Кандыба, переходя на блатной жаргон. - Можешь гнать тюльку этой биксе, а я не такой фраер, чтобы хавать всю эту парашу. Насквозь тебя вижу, фуфлыжник гребаный. Обмануть хотел, падло, замочить нас всех, а с бабой продернуть. Думаешь, я не знаю, кто ты такой?

- Тихо, тихо, - бормотал Кузьмичев, елейно улыбаясь и пятясь. - Успокойся, Яков Михайлович, успокойся, зачем же так нервничать?

- Это я тебя сейчас успокою, - пробасил Кандыба и сунул руку в карман. Бог любит троицу, а дьявол примет и четверку.

- Да ты что, что ты? - залепетал Кузьмичев, понимая серьезность своего положения и продолжая пятиться. - Мы же с тобой партнеры, мы же с тобой компаньоны, такое дело сделали, так все прекрасно провернули... А что теперь? Осталось завершить нашу операцию и получить денежки. А ты так горячишься. Что, торчать тут надоело? Правильно, мне тоже надоело хуже горькой редьки, и нашей гостье надоело. Возьми себя в руки...

Марина продолжала стоять у стены, пристально глядя на ссорившихся бандитов. Трудно было что-нибудь прочитать в ее небесно-голубых глазах. Однако она напряженно думала, лихорадочно искала выход из создавшейся ситуации, прекрасно понимая, что жизнь ее не стоит сейчас и ломаного гроша, что у лысого Якова Михайловича в кармане пистолет и что ему ничего не стоит вытащить его и застрелить их обоих.

- Я взял себя в руки, - пробасил Кандыба, снова переходя на присущую ему тягучую манеру .говорить. - Я трезво поразмыслил над создавшейся ситуацией и вспомнил слова великих о том, что самое дорогое для человека - это жизнь. А деньги, пусть даже большие - это все наносное, поверхностное, это суета сует и не более того. Единственный выход сохранить свою жизнь - прекратить это бесперспективное дело. И немедленно.

Он вытащил из кармана пистолет и передернул затвор.

- Мы взялись за это дело без всякого определенного плана, я уже говорил тебе это. Мне бы сообразить раньше, что все это сплошная туфта. Девочка... поглядел он своими рыбьими глазами на Марину. - Твой папаша очень богат, очень влиятелен, ему ничего не стоит размазать нас по стене или по земле. Мы для него не более чем вши. Если мы предъявим ему свои требования, он натравит на нас всю милицию, все ОМОНы, "Альфы", СОБРы и тому подобное. Ему это ничего не стоит, он близок к правительственным кругам и баснословно богат. Нас загонят в такой угол, откуда нам никогда не выбраться. Возможно, наш крутой друг уже занимается тем, что шантажирует его, возможно, что уже и не шантажирует, а сидит в бетонном подвале и костоломы выбивают из него признания. А, возможно, сюда уже спешит целая дивизия, чтобы взять нас и освободить тебя. А у меня жизнь тоже только одна, и я ею дорожу, хоть, по вашему мнению, и я не должен существовать на этом земном шарике. И приношу вам свои извинения за то, что я, вопреки этому мнению, буду бороться за эту единственную жизнь. Так что все, ребятишки, пришел ваш последний час.

- Дурак... - прошептал Кузьмичев, с ужасом понимая, что Кандыба совершенно прав и создавшуюся ситуацию оценивает предельно верно. - Дурак ты. Подумай, каких денег ты лишаешься. Ты же в розыске. Тебя все равно возьмут рано или поздно, и скорее всего рано. Полагаешь, если ты был там в парике и в усах, никто не узнает, что это был именно ты, а не кто-нибудь другой. О тебе знают и Чума, и Крутой. Раевский найдет тебя и заживо сожжет, если ты причинишь вред его дочери. Плана нет, ты прав. Но вот, у меня есть план. Хороший план... Давай объявимся сами, отдадим Раевскому его дочь, и я уверен, он отблагодарит нас и даст нам возможность продернуть за кордон. Ведь это Гараев все затеял, с него и спрос. А мы маленькие люди. Он отблагодарит нас, вспомни, что рассказывал нам Султан. Он не пожалеет никаких денег...

Главной задачей Кузьмичева в этот момент было выиграть время и заставить этого упыря хоть на секунду расслабиться, поэтому можно было говорить все, что угодно. Только бы он не выстрелил, только бы не выстрелил. Оружие самого Кузьмичева лежало в ящичке в другой комнате, да если бы даже оно лежало и в его кармане, он бы не успел его достать - стрелял Кандыба великолепно, быстро и предельно точно, он уже успел это доказать.

- Красиво поешь, как тебя там... Павел Дорофеевич, что ли, - улыбнулся во весь свой громадный рот Кандыба. - Девушка не ошиблась - никакой ты не Валерий Иванович и не Учитель. Ты Кузьмичев, вот ты кто. Ты был депутатом Государственной Думы, а потом якобы утонул в Днепре. Слухами земля полнится, а воровская почта самая надежная.

- Ах ты, падло, - не удержался Кузьмичев.

- Не больше, чем ты. Усахарил свою жену, потом родного брата, и братва решила утопить тебя в Днепре. Но ты выплыл, как невесомая говешка, и возродился в образе Учителя времен и народов в городишке Задонске. Там ты собрал сонмище неграмотных отморозков, не умеющих ни читать, ни писать, и возомнил себя гением преступного мира. Но ты не гений, ты фуцен позорный, ты шестерка ментовская. Ты еще в семидесятых в Смоленске братков заложил, Усатого на девять лет к хозяину спровадил, да тебя за одно это надо порвать, волчуга. Только сейчас ты не на того напал, я-то человечек грамотный и начитанный.

- А что тебе Усатый? - напрягся Кузьмичев, пораженный его информированностью. - Он что, кореш твой? Тебе-то что до него?

- Я его видел один раз в жизни, да и то при довольно любопытных обстоятельствах, - ухмыльнулся Кандыба, вспоминая, как он со своими корешами в Теплом Стане обстрелял из автоматов машину, в которой сидели его заклятые враги из грузинской группировки и в которой, как выяснилось впоследствии, находились и Усатый с женой. - Но вряд ли благодаря этой нашей встрече он может считать меня своим другом. Только знаю, что он в авторитете, а вот кто ты такой, в толк не возьму. А мне оно и ни к чему, просто ты мне сейчас мешаешь, и я собираюсь прекратить твой славный жизненный путь. Как говорил герой одного фильма, я вычеркиваю тебя из списков живущих на земле. А ты уж, девушка, извини меня на том свете. А на этом каждый сам за себя: выживешь ты - не выживу я. Я выбираю себя, что поделаешь?

- Отдайте меня родителям, - еле слышно прошептала Марина. - Они вам заплатят большие деньги.

- Хотел бы, - выпучил глазищи Кандыба. - Очень хотел бы, ты девушка хорошая, красивая, воспитанная. Только никак не могу. Больно уж грехов на мне много. Я тебя отдам, а меня тут же примут. Ты знаешь, есть на свете такой остров Огненный. Там меня ждут с нетерпением, камера для меня готова. В шесть подъем, в девять отбой, жратва самая позорная, прогулки минимальные. И так до конца жизни. А мне всего сорок лет. И здоровье вполне удовлетворительное, Так что на тамошней диете, глядишь, еще лет сорок просуществую. Очень бы мне этого не хотелось. Так что самое милое дело - это от вас обоих избавиться. Спокойнее на душе будет.

- Не будет! - крикнул Кузьмичев. - Раевский тебя все равно хоть под землей найдет! Что такое?! - Он вдруг резко повернулся к забитому досками окну. Слышишь?! Это еще кто?! Неужели ты прав?!

Машинально повернулся и Кандыба. Этого мгновения хватило для яростно жаждущего жить Павла Дорофеевича. Он совершил какой-то головокружительный бросок в сторону Кандыбы и в этом броске нанес ему головой сильный удар в солнечное сплетение. Кандыба машинально нажал на курок, грянул выстрел, пуля угодила в стену.

Кузьмичеву удалось выиграть время и лишить Кандыбу его преимуществ. Кандыба никак не ожидал от своего немолодого плюгавого противника такой прыти. А следующим ловким отработанным приемом Кузьмичев выбил пистолет из руки Кандыбы. Пистолет отлетел в угол.

Кандыба попытался ударить Кузьмичева кулаком в висок, но тому удалось ловко увернуться. Успех вдохновил его и придал дополнительные силы. Кандыба слишком долго говорил, наслаждаясь своей логикой и красноречием... Надо было действовать проще - нажать пару раз на спусковой крючок - и все.

Недавние союзники, ставшие заклятыми врагами, сцепились в клубок ярости и ненависти и катались по полу. Кандыба попытался ткнуть пальцем в глаз Кузьмичева, и снова Павлу Дорофеевичу удалось увернуться. Он был крепок и ловок не по годам, и Кандыбе невозможно было совладать с ним.

Марина некоторое время постояла у стены, молча глядя на яростно сражающихся бандитов, а потом так же молча вышла из комнаты. Те в пылу борьбы даже не заметили этого.

Кузьмичев ухватил своими стальными пальцами горло Кандыбы и начал его душить. Тот уже был не в состоянии сопротивляться, он побагровел, глаза его выпучились до невообразимых пределов, из них текли слезы, он хрипел и кряхтел, а Кузьмичев продолжал сдавливать его горло. Как же он ненавидел Кандыбу в этот момент, ненавидел за то, что он чуть было не лишил его жизни, и как раз в тот момент, когда он находился в предвкушении получения огромных денег, с которыми он мог бы уехать в любую страну и жить там безбедно до конца жизни. А этот упырь, этот уголовник чуть не застрелил его... бывшего депутата Государственной Думы, его, самого ловкого и умного человека, сухим выходящего изо всех ситуаций. Его - непотопляемого, недостреленного, недорезанного. Ничего, сейчас этот Фантомас закончит свою поганую жизнь, а он... А он тогда подумает, что ему делать. А возможно, он и впрямь отдаст девушку ее родителям, они ему и так много за нее заплатят. Но главное - избавиться от этого, все про него знающего Кандыбы, а уж что делать с девушкой, он разберется.

Кандыба настолько обессилел, что уже не оказывал Кузьмичеву ни малейшего сопротивления. И только тогда Кузьмичев бросил взгляд на ту стену, около которой только что стояла Марина. И тут же разжал на горле Кандыбы железные тиски.

- Она сбежала! - крикнул он. - Сбежала она!

Кандыба сидел на полу, держась за горло. Он никак не мог прийти в себя, хрипел и стонал.

- Вставай, мать твою! - еще громче закричал Кузьмичев. - Она сбежала!

До Кандыбы наконец дошло, и он вскочил с пола. Он поднял свой пистолет и сунул его в карман. Кузьмичев достал и свой. Они мгновенно забыли о своей смертельной схватке и выскочили на улицу.

Было около полудня, с моря дул холодный ветер, по небу плыли черные грозные тучи.

- Где она?! - закричал Кузьмичев, мечась в разные стороны.

- А черт ее знает, - бубнил Кандыба, все еще не пришедший в себя от железной хватки своего соперника. - Вот она! - крикнул он, увидев вдали женщину, выбегавшую на проселочную дорогу из-за какого-то покосившегося домика.

- За ней! За ней! - крикнул Кузьмичев. - Сейчас мы ее! Догоним! Достанем! Канатами к кровати привяжем на этот раз! И все, - задыхаясь от быстрого бега, говорил он. - Довольно жалости, довольно. Трахнем ее по очереди, Яков, потом пошантажируем как следует богатенького папашу, найдем способ получить с него денежки, а потом просто-напросто прирежем ее. А до того насладимся ею по полной программе, а? Нормально?

- Нормально, - бубнил Кандыба, делая своими длинными ногами огромные шаги и уже опережая Кузьмичева. - Озверел я тут с тоски, не могу на одном месте сидеть, вот и сорвался. Но ты силен, однако...

- Сочтемся славою, Яков! Главное - догнать. Только бы не убежала...

- Догоним, куда денется.

Марина уже заметила погоню и быстро побежала по корявой от замерзшей грязи дороге. Сил у нее было мало и от снотворного, и от плохой пищи. Она стала задыхаться, чувствуя, что они догоняют ее.

- Остановись, девочка, остановись, хуже будет! - кричал Кузьмичев.

- Хуже не будет, - совсем обессилев, произнесла Марина. Она уже больше не могла бежать, ноги стали как ватные, сердце билось, словно маятник, стучало в висках, она задыхалась.

- Остановись, сучара! - крикнул Кандыба.

Марина сделала какой-то отчаянный рывок и прибавила ходу. Преследователи отстали, хотя они уже буквально стали наступать ей на пятки.

Однако перспектив не было никаких. Открытая местность, унылая корявая дорога, справа штормящее море, слева бескрайняя степь. Ни домов, ни машин, ни людей. Сейчас они схватят ее и выместят на ней всю свою злобу.

Рывок, сделанный ею, был последним. Сил больше не осталось, она едва двигалась. Все, пусть делают, что хотят, пусть насилуют, режут, убивают... Но бежать она больше не может.

-Да не сомневайтесь вы, Владимир Алексеевич, - произнес майор милиции Дронов, высокий сухощавый человек лет сорока двух. - Не сомневайтесь, это тот самый дом. Мы уже здесь поработали, всех соседей расспросили. Впрочем, это работа несложная, тут поблизости только две семьи - Степановы, старик да старуха, и Калиниченко, Харитон и Татьяна. И все в один голос говорят - были тут люди, были. Как раз подходящие под ваши описания. Один невысокий, в темных очках, лет пятидесяти с лишним, другой длинный, сутулый и со странными волосами, как будто в парике, и с усиками, словно накладными. Появились ниоткуда и исчезли в никуда. Харитон им картошку таскал, селедку в магазине покупал, хлеб. Они щедро расплачивались, он и рад стараться. Говорит, будто и третий поначалу был, здоровенный такой, с выступающей вперед челюстью и грубый очень. Но того давно уже он не видел. Все совпадает, никаких сомнений.

- А кто владелец этого дома? - спросил Владимир, закуривая.

- Не было времени выяснять. А соседи говорят, давно уже, лет десять назад, тут жил некто Волощук. Видимо, на него дом и оформлен. Завтра утром уточним.

- Значит, снова опоздали, - одними губами улыбнулся Сергей, и улыбка его показалась Владимиру какой-то страшноватой.

- Давайте-ка еще раз побеседуем с этим Хари-тоном Калиниченко, - предложил Владимир.

- Навряд ли... - покачал головой майор Дронов. - Мы беседовали с ним три часа назад, и он уже почти лыка не вязал. А на столе у него была еще одна почти полная бутылка. Так что... Такие, как он, не прекращают, пока все не допьют.

- Так с женой поговорим.

- А она уже и тогда лыка не вязала, валялась на кровати и стонала. А потом, извините за выражение, сблевала прямо на пол. Так что придется ждать до утра.

- Тогда пошли побеседуем со стариками.

- Неловко будить, мы их и тогда разбудили, а сейчас три часа ночи.

- Товарищ Дронов, - укоризненно поглядел на него Раевский. - Разве вам Илья Романович не объяснил, с какой целью мы сюда приехали?

- Вкратце... Но, в общем-то, я в курсе.

- Пойдемте тогда.

Они пошли в дом стариков Степановых. Дронов долго не мог достучаться до них, но, наконец, дверь им открыли. На пороге стояла скрюченная старуха.

- Ошалели, что ли, по ночам шляться, пожилых людей беспокоить? проворчала она.

- Извините, - произнес Раевский. - Только уж дело у нас больно серьезное. Расскажите, пожалуйста, о тех людях, которые жили в доме на окраине поселка.

- Да рассказывали же и я, и старик мой вам, гражданин начальник. Не знали мы их совсем. Не знали и в дела их нос не совали. Харитон, видела я, продукты им таскал, вот у него и спрашивайте. А сейчас такое время - нос сунешь куда не надо, его тебе сразу и откусят. Так что нам ничего не надо, живем пока, хлеб жуем, а подохнем, никто и не пожалеет. Такие вот дела, милые люди. С нас спрос невелик, сами видите, как живем.

За ее спиной появилась и взъерошенная седая голова старика.

- Опять по нашу душу пришли. Видать, дело у вас очень сурьезное.

- Очень, очень серьезное, - сказал Раевский. - За любую информацию мы готовы щедро заплатить...

- О ком? - с хитрецой в глазах поглядел на него старик.

- О людях, которые жили в заброшенном доме на окраине поселка.

- Бандиты они, что ли?

- Бандиты, бандиты, да еще какие.

- Ну, дела... Чуял я, что мы рядом с бандитами жили. То-то душа не на месте была...

- Послушайте, я вижу по вашим глазам, что вы что-то знаете, - сказал Владимир. - Расскажите, я очень вас прошу.

Старик замялся.

- Да что вы в дверях-то стоите? Проходите в дом, раз уж пришли в такую неурочную пору.

Старуха бросила на мужа неодобрительный взгляд, однако пропустила незваных гостей в свое убогое жилище.

Владимир, Сергей, Марчук и Дронов прошли в комнату. Старик Степанов предложил им две табуретки, сам уселся на нечто среднее между кушеткой и креслом. Владимир взял табуретку и сел напротив него. Остальные продолжали стоять, старуха также стояла у стены с крайне недовольным лицом. Было очевидно, как ей не хочется, чтобы старик о чем-то рассказывал.

- Буду говорить открытым текстом, - произнес Владимир. - Скажите вот что у вас есть дети?

- Погиб наш сынок на афганской войне. А дочка- умерла три года назад. От рака умерла, - вздохнул старик. - Внуки с зятем в Севастополе живут, он женился заново.

- А теперь послушайте меня. У меня много лет назад украли единственную дочь. Мы с женой все время ищем ее. И нам стало точно известно, что бандиты прячут ее в этом самом доме. Неужели вам не хочется нам помочь?

- А, - махнул корявой рукой старик. - Была не была!

- Была не была?! - окрысилась на него старуха. - Ишь ты, какой добрый! А если эти бандюки порежут нас за твою доброту, тогда что? К кому за помощью станешь обращаться, к этим "новым русским"? В Москву позвонишь? Да нас с тобой тут на куски порвут, и никто даже не вспомнит, похоронить некому будет, так и сгнием тут, в этой халупе.

- Молчи! - закричал на нее- старик, вскакивая. - Один черт, нам мало осталось, так добрым людям по крайней мере поможем. Молчи! Я тут хозяин, решил сказать, значит, все! Мое слово - закон!

- Если вы поможете мне найти дочь, я куплю вам квартиру в Севастополе, а майор Дронов оставит вам свой номер телефона, и никто вас пальцем не тронет, сказал Раевский.

- Не надо мне никакой квартиры! - горячился старик. - Ничего мне от вас не надо! Я ветеран войны! Подыхать скоро, расскажу, и все! Слушайте меня внимательно. Вчерась, примерно в двенадцать или в час дня, выглянул я в окно. И что вижу, глазам своим не верю - по дороге бежит девушка, раздетая, в каком-то стареньком платьице. Стройненькая такая, с распущенными светлыми волосиками. Буквально откуда-то от нашего дома отбежала и понеслась по дороге. И тут за ней рванулись двое мужиков. Ну, те самые, которые в доме этом жили, один невысокий, в очках, а другой лысый, как колено, сухой, страшный такой, то был с волосами и с усами, а на самом деле он лысый, - с какой-то жуткой яростью произнес старик Степанов, как будто именно в отсутствии волос на голове и заключается вина этого человека. - Тоже в одних свитерках, без пальто бегут. А на улице холодища жуткая, студеный ветер с моря дует. Так вот, чешут эти двое по улице, пистолетами машут, орут, бранятся. А она, бедненькая, из последних сил от этих извергов улепетывает. Я было хотел выскочить, помочь ей, но бабка вот меня удержала. - Он мрачным взглядом окинул притихшую и раскрывшую рот жену. - Век себе не простил бы, если бы они ее догнали.

- А что, они не догнали? - прошептал Раевский.

- То-то и оно, - хитро улыбнулся старик. - Они было уже все, догнали ее. Как вдруг откуда ни возьмись машина по улице в нашу сторону мчится, старенькая такая, ну, "уазик" военный вроде бы... И прямо перед этой девушкой и тормознул "уазик" этот. Дверца приоткрылась, девушка туда и сквозанула. А этим двоим только метра три до нее осталось, они уже ,свои ручищи к ней протягивали, видно, из сил она совсем уже выбилась, бедненькая. Они тогда из своих пушек по машине начали палить, но я так понял, что тот, кто в машине был, тоже находился при оружии. Далековато уже было, я толком ничего и не рассмотрел, глазами слаб, как-никак восьмидесятый годок на свете живу. Шум, возня, выстрелы один за другим. Стреляли в них из машины, это точно. Пригибались они, на землю падали, чтобы в них пуля не угодила. А "уазик" так ловко развернулся и на полной скорости обратно помчался... А эти два засранца так на дороге и остались. Жалко только, что не подстрелили их, гадов. Встали они, отряхнулись и поперлись, не солоно хлебавши, обратно к себе в лачугу.

- А вы что?

- А мы что? Понятно что, перепугались мы с бабкой до смерти. Двери на замочек, затаились и нос свой из дома не высовывали. Трусом я на старости лет стал, вот что. Раньше ничего не боялся, а теперь боюсь, хоть осталось-то всего ничего. Лучше уж пулю бы схлопотать, чем так жить. - Он снова мрачно поглядел на свою старуху. - А уж ночью вот товарищ майор пришел, мы ему и открыли. Такие вот дела, граждане хорошие, - подвел итог старик Степанов. - А потом, я так полагаю, эти гады из домишки убрались восвояси, раз вы их разыскиваете, добавил он.

- Ну и дела, - покачал головой Дмитрий Мар-чук. - Как все это понимать? Одни загадки.

- Ладно, - махнул рукой Владимир. - Главное, что она спаслась. Ее кто-то спас. И Павел Дорофеевич со своим странным компаньоном остались с носом.

- Мне кажется, что супруги Калиниченко завтра нам могут сообщить массу интересных вещей, - озадаченно произнес майор Дронов.

- А что же нам делать теперь? - спросил Владимир.

- Поехали в Севастополь, ночевать ведь где-то надо. Устали все, а завтра предстоит тяжелый день. Мне кажется, что все обойдется. Она спаслась и вскоре объявится.

- Если в ее жизни не появится новый Ираклий, - добавил Сергей. - Она имеет обыкновение исчезать на целые годы.

- Мы подождем, Сережа, - дотронулся до его плеча Раевский. - Мы подождем... Сколько ждали, подождем и теперь. Я ведь, честно говоря, настраивался на самый худший вариант. Больно уж суровые люди эти Кузьмичев и Кандыба.

- Так что, поехали в город? - спросил майор Дронов.

- Поехали. А эти, как их, Калиниченко, с ними ничего не случится?

- А что с ними может случиться? Помрут разве что с перепоя, - махнул рукой Дронов. - Поедем в Севастополь. А утром подъедем. Да и вообще не факт, что они знают что-нибудь конкретное.

Раевский щедро отблагодарил старика Степанова за добрую весть. Тот деловито пересчитал зелененькие купюры и торжествующим взглядом поглядел на оживившуюся старуху.

- Добро иногда вознаграждается, - произнес он с гордым видом. - Людям добро сделаешь, и они к тебе с добром.

В севастопольской гостинице заняли несколько самых лучших номеров. Еще из машины Раевский позвонил Кате.

- Господи, - прошептала она. - Господи, сколько же довелось пережить нашей бедной девочке. И все только из-за меня, из-за моей глупости.

- Прекрати об этом, Катюша. Мы найдем ее, и, полагаю, на сей раз скоро. Она ведь где-то здесь, совсем рядом.

- Она была рядом с нами в течение многих лет. Только мы не знали об этом. Ладно, извини меня, все равно то, что ты сообщил, это здорово. Я теперь хоть засну ненадолго, уже несколько часов сижу у телефона и дрожу. Спасибо тебе, Володя.

Владимир поселился в одном номере с Сергеем. Они думали, что сразу же заснут, но, когда вошли в номер, спать им совершенно расхотелось. Открыли бутылку армянского коньяка.

- Вы знаете, Владимир Алексеевич, я стал забывать ее лицо, - произнес Сергей. - Я совершенно не представляю, какой она стала. Да и люди рассказывают о ней совершенно разные и порой диаметрально противоположные вещи. Гараев говорил, что она совершенно потеряла память и находится в каком-то блаженном состоянии, то же подтверждали и жены Сулейманова, старики в абхазском селении говорили, что она абсолютно нормальная женщина, добрая, вежливая, очень любит своего Ираклия. - При этих словах он опустил голову и отвел взгляд. - А этот подонок Крутой, как вы говорили, вообще утверждал, что это совершенно нормальная, очень горячая женщина, которая прекрасно узнала Кузьмичева и вообще рассуждала вполне резонно и логично. Как все это сопоставить?

- Сопоставить сложно. Но можно, - ответил Владимир. - Мне кажется, что поначалу она действительно потеряла память, это были последствия шока, удара головой о мостовую и, разумеется, двух ранений. Потом она пришла в некое стабильное состояние. Ираклий любил ее, заботился о ней, как о ребенке, и она стала жить его жизнью, его проблемами. Она не могла обходиться без него, жила за ним, как за каменной стеной. Возможно, какие-то проблески памяти стали у нее появляться, но она не хотела их развивать, ей было лучше пребывать в блаженном состоянии, нежели мучиться противоречиями. Пойми, ей столько пришлось пережить, что хватит на многих. Удивляюсь, как ее психика вообще смогла все это выдержать. Марчук в Стамбуле встречался с друзьями Ираклия, и они рассказывали про Вареньку. Она была доброй и покладистой женщиной, с Ираклием они жили душа в душу. Все поражались на них и завидовали им. И если бы не было неопровержимых доказательств того, что это она, можно было бы подумать, что это вообще совершенно другая женщина... Ведь то, что ты рассказывал о ней, расходится с описаниями ее в качестве жены Ираклия. Та Марина, которую знал ты, - это рискованная, склонная к авантюрам женщина, способная вести опасный, полный приключений образ жизни. Елена же, жена Ираклия - мягкая, добрая, покладистая женщина, говорящая тихим голосом, задумчивая, вежливая со всеми. А вот та женщина, о которой говорил Крутой, это снова та самая, которая вела вместе с тобой столь оригинальный образ жизни.

- И как же все это объяснить?

- В каждом человеке, Сережа, живут как бы несколько людей. Попадая в определенные жизненные обстоятельства, человек становится то одним, то другим. А иногда, да что там иногда, в большинстве случаев человек живет совершенно не свойственной ему жизнью, а то, что дремлет в нем, так и умирает, не раскрывшись. Только актеры способны жить совершенно разными и не похожими друг на друга образами, и все же это только игра. Правда, порой игра становится второй натурой.

- Так что же, она все время играла? Когда же она играла, интересно было бы узнать?

Владимир видел, что, помимо тревоги за судьбу любимой женщины, Сергей испытывает еще и муки ревности - и к покойному Ираклию, и к тому неизвестному, кто спас ее на этот раз.

- Да никогда она не играла, в том-то все и дело... Это просто различные стороны ее характера. Она, видимо, очень одаренная и своеобразная натура, наша Варенька и Марина... Она вполне естественно может быть и одним человеком, и совершенно другим. В одних условиях это мягкая, добрая домашняя хозяйка; жена, мать, дочь, в других же - жесткая и непреклонная женщина, способная драться, сражаться, ну... и делать другое, то, чего я никак одобрить не могу. Но не осуждаю ее, разумеется, не пойми меня неправильно. Наши преступные рассеянность и халатность предопределили ее жизнь, сделали ее такой, какой она стала. А оказываясь в обычных условиях, когда ей не надо сражаться за жизнь и кусок хлеба, она становится другой, вот и все. А тут, безусловно, еще и сказались последствия травмы и ранения. Скорее всего смерть Ираклия произвела на нее такое страшное впечатление, что она снова вспомнила все предыдущее и снова стала той,' которой была до вашей поездки в Царское Село. Снова выстрелы, снова кровь, снова борьба... И она возвращается в прежнюю ипостась, становится прежним человеком. О том, кстати, свидетельствуют и вчерашние события - ведь убежать из такой маленькой халупы от двух кровавых отморозков далеко не простое дело, не простое и очень опасное, смертельно опасное. А она пошла на это.

- И выиграла! - крикнул Сергей, вскакивая и взмахивая сжатым кулаком.

- И выиграла! - подтвердил Владимир. - Давай выпьем за нее, Сережа. Мне кажется, что в настоящее время ей хорошо, я душой чувствую это.

Они подняли рюмки и залпом выпили.

Затем их разговор перешел в другое русло.

- Совершенно поразительна и история с этим пресловутым Кузьмичевым, сказал Владимир. - Тогда, два года назад, о его необычной биографии и таинственном исчезновении шумели все газеты. И впрямь - депутат Думы оказался не Кузьмичевым, а каким-то Болеславом Шмыгло, промышлявшим в семидесятых годах грабежами и разбоями. Все его документы оказались липовыми, он организовал убийство своей первой жены, потом убийство ее киллера, вслед за этим убил родного брата, опознавшего его в Киеве, и внезапно исчез. Его сообщник - некто Юферов - признался во всем, но твердо стоял на одном - о судьбе Кузьмичева он ничего не знает.

- И что, его судили?

- Да. Я узнавал, его недавно судили. Ему повезло - он получил двадцать лет. А все ожидали пожизненного. Но таков был приговор. Следователь полагал, что кто-то подтолкнул Юферова к даче показаний, именно тот, кто впоследствии расправился с Кузьмичевым. Но доказать это не удалось. И это, кстати, было в пользу Юферова, человек сам дал чистосердечные показания, признался в совершенных им убийствах. Если бы его жертвой был не депутат Верховной Рады Украины, он мог бы даже получить и меньший срок: чистосердечное признание большое смягчающее обстоятельство. Все, в общем-то, легко объяснялось, обоих взяли в заложники их враги, заставили Юферова дать чистосердечные признания, сдали его правосудию, а Кузьмичева тихо убрали. Но вот его воскресение из мертвых в эту схему никак не укладывается. Так все здорово организовать и упустить его, это очень странно. Тем не менее это так. Хотя, разумеется, точных доказательств, что это именно он, а не похожий на него человек, мы не имеем.

- Помню этого Кузьмичева, - произнес Сергей. - Тогда он здорово расправился со мной, а особенно с Костей Пискарем. Я отделался легкими травмами, а Пискарь загремел на шесть лет, проведя на свободе не более месяца. Господи, как давно все это было, - тяжело вздохнул он.

Припомнился захолустный Землянск, безлюдная ночная улица Ленина, он, шестнадцатилетний, избитый, бредущий к вокзалу. И тень, мелькнувшая куда-то в подворотню, жалобный детский голосок: "Не бейте меня, только не бейте".

Тогда все только начиналось, все было впереди... А что теперь? Где она теперь?

Они легли только под утро. И уже через полтора часа их разбудил телефонный звонок. На проводе был майор Дронов, предложивший им поехать в Рыбачье, чтобы побеседовать там с запойными супругами Калиниченко.

Вскоре к гостинице подъехала милицейская машина. Они сели в нее и направились в Рыбачье. Там их ждал сюрприз.

Едва начинало светать. Дронов постучал в дверь дома Калиниченко. Никто не открывал.

- Откройте! - крикнул он. - Харитон! Татьяна! Это я, майор Дронов из уголовного розыска! Мне надо с вами поговорить!

Однако за запертой дверью царило гробовое молчание.

- Чего тарабаните? - послышался сзади скрипучий голос старика Степанова. Видел я их утром, рано-ранешенько собрались куда-то, дверь на замок заперли и потащились по дороге. Я-то встаю ни свет ни заря, на завалинке сидел, воздухом дышал. Крикнул им, куда намылились в такую рань? А они и не обернулись, идут себе, идут, и все. Пропали в тумане. Видите, какой туман сегодня, сырость, дышать нечем. Да, глядишь, скоро в нашем поселке никого, кроме нас со старухой, и не останется.

- И вы не останетесь, скоро переедете в Севастополь, - произнес Раевский. - А ведь неспроста эти Калиниченко так рано покинули Рыбачье, - добавил он, бросая взгляды то на Дронова, то на Сергея. - Чувствую я, имеют они какое-то отношение ко вчерашним событиям.

Они остались в Севастополе еще на трое суток, а потом, так ничего толком и не выяснив, улетели в Москву. Дронов обещал им постоянно держать их в курсе дела. Но пока ни следов бандитов, ни следов таинственно исчезнувшей четы пьянчуг Калиниченко нигде обнаружено не было.

Но самое главное, что не было никаких известий от счастливо спасенной из лап бандитов кем-то неизвестным Марины.

Материалы про Павла Дорофеевича Кузьмичева, опубликованные в центральных и местных газетах ранней весной девяносто шестого года, буквально потрясли захолустный городок Землянск. Народ говорил только об этом и ни о чем другом.

И впрямь, случай был из ряда вон выходящий, Даже для нашего бурного и криминального времени. Человек, который долгие годы жил в Землянске, был директором детского дома, ставший депутатом двух Верховных Советов и Государственной Думы, оказался уголовником и в придачу к тому вовсе не Кузьмичевым, а неким Болеславом Шмыгло, заказавшим в Киеве убийство своего родного брата. Молодая жена Кузьмичева Галина стала в городе центром внимания.

"И куда он мог запропаститься, гад такой?" - задавали вопрос досужие люди, которые еще совсем недавно голосовали за него на нескольких выборах.

"В бега, наверное, пустился, если поймают, ему не поздоровится..."

"Вот сволочь-то оказался. А на вид такой культурный, вежливый, деловитый. А мы-то, дураки, за него целых три раза голосовали..."

"Подумаешь, Кузьмичев. Мы вон за Ельцина два раза голосовали, мы все, как бараны, скажут - голосуй, мы и голосуем. Вот и навыбирали воров и бандитов на свою голову. Жили хреново, а стали жить еще хуже..."

В Землянский детский дом нагрянула суровая комиссия из Министерства народного образования, провела там серьезную проверку, директор детдома Грибулина была освобождена от работы, как и некоторые педагоги и воспитатели.

Кузьмичев не появлялся, он был объявлен во всероссийский розыск.

Виктор Нетребин, вернувшись из Киева, появился в доме Кузьмичева веселый и довольный.

- Буду теперь жить здесь, - улыбнулся он Галине и поцеловал ее.

- А как же... - испуганно спросила она. - А если он вернется?

- Не вернется, - уверенным тоном произнес Виктор. - Никогда он уже не вернется, так что будь спокойна. Жизнь только начинается.

Галина хотела уточнить, что именно Виктор имеет в виду, но он категорически отказался вдаваться в подробности того, что произошло в Киеве. И она прекратила расспросы.

В ноябре того же года Галина родила девочку. Ее назвали Дашей в честь покойной матери Виктора. Однако зарегистрирована девочка была как Дарья Павловна Кузьмичева, ведь формально он был жив и являлся законным супругом матери родившейся девочки. Положение Галины было довольно странным и двусмысленным, однако на первых порах она отнюдь не горевала по этому поводу. Виктор давно уже жил в доме на правах хозяина. Он устроился работать на какую-то фирму, получал неплохую зарплату, а Галина преспокойненько пользовалась банковским счетом пропавшего без вести Павла Дорофеевича. А счет был вполне внушительным.

- Что, Галка? - смеялся по вечерам Виктор. - Интересно моя жизнь складывается. Мучил меня в детстве Павел Дорофеевич, палками заставлял бить, к столбу привязывал, по три дня голодом морил. А теперь что - живу в его доме, сплю с его женой. Хорошо...

- Сплюнь, - предостерегала Галина. Но он только смеялся в ответ.

Еще до рождения дочери Галина съездила в Москву, где в Институте красоты ей сделали пластическую операцию. Безобразный шрам, рассекавший все лицо, практически исчез. И вообще она буквально расцвела на глазах. А после родов еще более похорошела.

- Как же благотворно на тебя действует отсутствие законного супруга!- смеялся Виктор. - Ты стала настоящей красавицей!

- Можно подумать, я не была ею раньше? - кокетливо говорила Галина.

Однако ей далеко не всегда было так весело. Что-то порой начинало мучить и тяготить ее. Некая тайная тревога, предчувствие какой-то надвигающейся беды. О Кузьмичеве давно уже перестала писать пресса, жареных тем хватало и без него, однако это не означало, что о нем перестали думать, Сказанное было сказано, намеки в газетах о том, что он руками киллера Ковальчука расправился со своей первой женой Светланой, пугало Галину. Пугало ее и собственное участие в подготовке устранения Павла Дорофеевича, хотя роль ее была довольно ничтожна: от нее требовалось лишь позвонить на его мобильный телефон и узнать, где он в настоящее время находится. И тем не менее она была все же не настолько глупа, чтобы не понять, для чего делается этот звонок. А потом поездка мужа в Киев, совпавшая с внезапным исчезновением Виктора, и все. Шум в прессе, связанный с арестом киллера Юферова, признавшегося в двух убийствах по заказу Кузьмичева, а затем появление сияющего как медный самовар Виктора, уверившего ее, что мужа она может больше не ждать.

Виктор был вполне доволен своей жизнью. Еще бы - круглый сирота, несчастный детдомовец, затем беглец, бомж, человек без образования, весьма сомнительных занятий, вдруг становится хозяином дома, мужем зажиточной молодой женщины, отцом ее ребенка. Он наслаждался своим положением буквально каждую секунду, его просто распирало от гордости и счастья. К тому же Галина видела, что у него есть и еще какая-то причина для этой гордости. Она лишь могла догадываться об этой тайной причине.

Самой же ей было далеко не так хорошо. Радовалась жизни она только поначалу, потом к этой радости прибавилось ощущение тревоги, которое потихоньку вытеснило радость. Ее постоянно мучил вопрос - что стало с Кузьмичевым? Она должна была узнать это, без этого ей не жилось, не спалось, не дышалось.

И вот в начале сентября девяносто восьмого года, более чем через два года после исчезновения мужа, как-то вечером она уложила дочку спать, забралась с ногами на диван, пристально поглядела на Виктора, сидевшего перед телевизором с бокалом пива в руках, и произнесла:

- Виктор, я должна задать тебе один вопрос.

- Какой? - беззаботно отозвался он.

- Тот самый. Который очень беспокоит меня. Он нахмурился и поставил на журнальный столик бокал с недопитым пивом.

- Ты все о том же? - спросил Виктор, выдержав некоторую паузу и глядя куда-то в сторону.

- Конечно. Должна же я знать, наконец...

- Галя, есть такая мудрая пословица, хоть и довольно грубая - меньше знаешь, дольше проживешь.

- Она действительно очень грубая, - холодным тоном произнесла Галина.

- Тебе обязательно нужно это знать?

-Да...

- Того, что ты прочитала в газетах про твоего замечательного мужа, недостаточно?

- Нет...

- Слушай тогда... - Он сделал большой глоток пива и пристально поглядел на нее. - Твой супруг виноват не только перед законом, он виноват еще и перед конкретными людьми. Один из них давно искал его. И тогда, в девяносто шестом, приехал сюда, в Землянск. Мы с ним встретились. Это было буквально через несколько дней после того, как Вовка Малой совершил нападение...

Галина вздрогнула от страшного воспоминания, когда Малой буквально пополам разрезал ей левую щеку острым, как бритва, ножом, вспомнила, как истошно кричала, какую жуткую боль испытывала, как заливалась кровью.

- Я говорил правду, что никакого отношения к этому нападению не имею. Мы задумали другое, вернее, задумал этот человек... Если бы не случай, он бы погиб там, на пустыре. И с твоей помощью, между прочим, - добавил он, едва заметно усмехнувшись.

- Не надо напоминать мне об этом, - еще более холодным тоном произнесла Галина. Виктор заметил, что в последнее время она стала другой - резкой, заносчивой. До него начало доходить, что теперь она вполне может обойтись и без него. У нее есть дом, есть машина, есть счет в банке. А дочь? Ну и что, она воспитает дочь и без него, мужа она себе найдет запросто. При таких деньгах, при такой внешности.

Раньше она не задавала вопросов, она любила его, она .буквально глядела ему в рот. Но постепенно нарастало отчуждение. И он понимал, что с ней надо быть более откровенным. К тому же прошло уже более двух лет со времени исчезновения Кузьмичева.

- Так вот... Тогда не вышло, и мы поехали за ним в Киев. Ну а там, сама знаешь из прессы, он заказал киллеру своего родного брата Леонида Шмыгло, узнавшего его...

- Ну это я знаю, знаю, - раздраженно произнесла Галина. - Ты мне рассказывай то, чего я не знаю. Дальше-то что было?

- Дальше? - притворно зевнул он. - Дальше было вот что. Его заманили в маленький домик на берегу Днепра, его и киллера Юферова. Киллер написал свои показания, и Кузьмичев тоже, потом киллера сдали органам...

- А он? А Павел?

- Ах он теперь уже Павел?! - разозлился и Виктор. - Ты что, тоскуешь по пропавшему без вести мужу? Ты по-прежнему его любишь и страдаешь? Так вот - мы плыли с ним наперегонки через Днепр.

- Что?!!!

- Да, да, плыли через Днепр! - крикнул Виктор и побежал за очередной бутылкой пива. Налил полный бокал и выпил его залпом. - И он не выдержал этого заплыва. Он утонул! - торжествующе произнес он и выпил еще один бокал. Царство ему небесное, твари подколодной!

Галина сидела молча, глядела перед собой остановившимся взглядом. А потом как-то странно поглядела на Виктора и произнесла таким тоном, от которого тот буквально похолодел:

- А ты знаешь, Витя... Он ведь не утонул. Он остался жив.

- Ты что? - прошептал, побледнев, Виктор. - Откуда ты это взяла?

- Взяла вот.

- Приснилось, что ли? - никак не понимал он смысла ее слов.

- И приснилось тоже. Видишь ли, Витя. Женщины воспринимают мир иначе, чем мужчины. Не умом, а интуицией. Душой правду чуют.

- И ты чуешь?

- И я чую. Когда я была неделю назад в Москве, я зашла к колдунье, меня подруга свела, мы с ней вместе в Думе работали официантками. У этой подруги муж полгода назад сбежал и на содержание ребенка ничего не давал. Так знаешь колдунья эта точно определила его местонахождение. Его нашли и заставили заплатить. Так-то вот...

- Так что с Кузьмичевым? Ты про это говори? Что тебе сказала эта колдунья?

Галина поежилась от неприятного воспоминания.

- Сара ее зовут, - сказала она. - Страшная такая, худая, черная. А глаза с пол-лица. Я ей фотографию принесла его... Павла... Дорофеевича... Она долго на нее глядела, пристально так. Я чуть со страха не умерла, пока она на фотку глядела. А потом она и говорит: "Жив он, милая, жив и здоров. И затевает что-то недоброе..." - "А что он затевает?" - спрашиваю. Она засмеялась так страшно и говорит: "Я же не господь бог и не уголовный розыск, откуда я знаю? А что жив, это точно, не сомневайся. Жди, скоро даст о себе знать". Такие вот дела, Витя. А ты говоришь, меньше знаешь - дольше проживешь. Это как сказать.

- Слушай ты больше всяких шарлатанов. Заплатила небось ей огромную сумму, она и рада стараться, - неуверенным голосом произнес Виктор. - - Была бы рада стараться, сказала бы, что мертв, - усмехнулась Галина. - Что я не заинтересована в возвращении мужа, она прекрасно видит, это не только колдунье, это и ежу понятно. Говорю же тебе, мужа моей подруги, ее тоже Галкой зовут, отыскала. Место указала, где он...

- Так пусть и местонахождение Кузьмичева покажет. Что же она?

- Не может. Сказала только, что он находится в пути. Едет куда-то на юг.

- Откуда едет-то? Это ведь смотря откуда глядеть?

- Не знает она этого. А то, что живой, уверена. Ну, уж раз живой, то, само собой, недоброе замышляет, это бы я и без нее поняла. Против кого он может замышлять недоброе, а? Очень трудно догадаться? А у меня дочка, ей и двух годиков еще нет, А ты мне лапшу на уши вешаешь.

- Я тебе укажу его местонахождение не хуже всякой колдуньи! - запальчиво крикнул Виктор. - На дне Днепра его местонахождение, вот где! И не бери ты в голову всякий вздор.

Он подошел к ней, обнял и поцеловал. В ее голосе снова появились теплые нотки, и ему стало жалко ее. В принципе она была единственным на свете близким ему человеком.

Прошло еще три месяца. Шел декабрь, приближался Новый год.

Как-то вечером Виктора не было дома, он пошел к своему другу на день рождения, а Галя осталась дома. Она смотрела телевизор, маленькая Даша играла на ковре. И вдруг раздался телефонный звонок.

Галя подняла трубку.

- Алло, слушаю вас...

В трубке царило молчание.

- Перезвоните, вас не слышно, - сказала Галя и хотела было положить трубку, как вдруг услышала , тяжелое дыхание.

- Говорите, - произнесла она, отчего-то испытывая чувство волнения.

- Мне, пожалуйста, Виктора, - наконец, раздался мужской голос в трубке. Голос этот был какой-то странный, создавалось такое ощущение, что говоривший изменял свой голос, то ли зажимал нос пальцами, то ли специально гнусавил.

- Его нет дома, - ответила Галя, чувствуя, как яростно бьется ее сердце. Она бросила взгляд на толстенькую Дашу, тискающую огромного плюшевого медвежонка, чуть ли не больше ее ростом, и ей почему-то стало страшно за дочь.

- А когда он будет? - спросил голос.

- Он будет поздно.

- Спасибо, тогда я перезвоню завтра.

- Может быть, ему что-нибудь передать? Кто это звонит?

- Не надо ничего передавать, - ответил голос, и Галя почувствовала в нем сдерживаемый смех. И от этого ей стало еще страшнее.

Запищали частые гудки, но Галя так и осталась сидеть с трубкой в руке, глядя в одну точку. Тут же вспомнилась колдунья Сара и ее слова.

- Это он, - прошептала она. - Он вернулся, чтобы отомстить нам. Что делать? Что делать?

Ей пришла в голову мысль позвонить в милицию, но она тут же отказалась от нее. Что она скажет? Что ей нагадала колдунья Сара, что Кузьмичев жив? Что кто-то позвонил и спросил Виктора? Да с ней никто и разговаривать не станет.

Она покормила девочку и уложила ее спать. Тревожные мысли не оставляли ее. Наоборот, ей становилось еще страшнее. Она позвонила приятелю, у которого был Виктор.

- Алло, Роман? Это Галя говорит. Виктор еще у тебя?

- Нет, он уже ушел. Примерно полчаса назад.

- Да? Ладно... Значит, скоро будет.

Тревога в ее душе все нарастала. Галина просто места себе не находила.

От дома Романа до них на машине было минут двадцать езды. Но Виктора все не было и не было.

Прошел час, пошел другой...

Галя накинула шубу и выскочила на улицу. Было холодно, около двадцати градусов мороза. Черное небо было все усеяно звездами. И полная огромная луна. Где-то вдали выли собаки.

Она стояла на крыльце, вглядываясь в ночь, вслушиваясь в ее звуки.

Ничего. Только вой собак, да где-то вдали шум проходящего поезда.

Она уже хотела было войти обратно в дом, как вдруг вдалеке раздался человеческий крик. Галя похолодела, она чувствовала, что от ужаса теряет сознание.

"Это он, - подумала она. - Это все".

Она не знала, что ей делать, в доме спала маленькая дочка, а там... в темноте что-то происходило. И она догадывалась, что именно.

- Витя! - истошно закричала она. Ответом было зловещее молчание.

Тьма, холод, порывистый ветер.

И вдруг снова крик. Приглушенный, жалобный... Она узнала голос Виктора.

Галина шагнула с крыльца на протоптанную Дорожку, но потом вспомнила про маленькую Дашеньку и бросилась обратно в дом.

Набрала номер милиции.

- Алло! Это Галина... Кузьмичева... - нехотя произнесла она свою ненавистную фамилию. - Тут... - Она не знала, как ей объяснить происходящее. Приезжайте. По-моему, тут произошло преступление. Вы же знаете, мы живем на отшибе, далеко ото всех. Пожалуйста...

- Приедем, работа такая, - нехотя произнес дежурный.

В городе Галина Кузьмичева пользовалась дурной славой. Это было совершенно естественно. Поначалу ей завидовали, как простой официантке, вышедшей замуж за депутата Думы, потом завидовали, как зажиточной женщине без мужа, при любовнике, при доме, машине и при солидных банковских счетах, пользующейся всеми благами жизни. О ней судачил весь город, с ней опасались общаться. Ее странное положение раздражало всех.

Галина положила трубку и бросилась к спящей безмятежным сном дочке.

- Дашенька, Дашенька, - бормотала Галина, не вытирая обильно текущих слез... - Девочка моя бедная... Нет у нас больше папы. Нет у нас больше папы.

Вдруг до нее дошло, что она позабыла запереть дверь. Ей стало так страшно, что похолодела спина.

Она сделала было шаг к двери, но почувствовала, что не в состоянии идти.

И тут она услышала четкие, размеренные шаги.

Она поняла, что это не может быть милиция, так быстро они бы не приехали. Нет, это не милиция, это ОН. Он пришел...

Окаменевшая, она стояла посередине комнаты и остекленевшими глазами глядела на посапывающую в кроватке крохотную дочку.

А шаги звучали все ближе и ближе.

Из груди Галины раздался некий судорожный стон. Она даже не могла представить себе, что человеку может быть до такой степени страшно.

Дверь со скрипом открылась.

- Ну что, здравствуй, дорогая законная женушка, - услышала она знакомый до кошмара голос, еще не видя лица входившего.

В полумраке появилась невысокая фигура. Зловеще поблескивали очки. Он стоял в дверном проеме и глядел на нее в упор.

- Соскучилась, поди, по мне? - произнес Павел Дорофеевич. - Что же ты молчишь?

- М-м-м... - только и раздавалось из уст Галины. Она не могла от парализовавшего ее ужаса двинуться с места.

- Вижу, онемела от радости, - улыбнулся Кузь-мичев. - Ну и умница, люблю верных и преданных жен.

Он сделал шаг по направлению к ней, и взгляд его упал на детскую кроватку.

- Доченька... - произнес он. - Моя дорогая доченька. Мне уже пятьдесят два года, и впервые я ощущаю себя отцом. Какой ты сделала мне подарок, дорогая моя. Как я благодарен тебе. И отблагодарю тебя сейчас же, немедленно...

Галина как-то странно подергивалась всем телом, пытаясь сделать шаг по направлению к Кузьмичеву и хоть как-то защитить свою девочку. Но этот шаг не получался, она словно прилипла к полу.

- Горлышко какое нежное... - ворковал Кузьмичев. - Какая шейка нежная...

С этими словами он вытащил из кармана кнопочный нож и щелкнул лезвием. Именно этот ужасный звук вернул Галину к жизни. В ней проснулся материнский инстинкт, который заставляет мать идти на защиту своего ребенка в любых обстоятельствах.

- Я милицию вызвала! - каким-то хриплым басом крикнула она. - Они через несколько минут будут здесь!

- Да? - как-то рассеянно произнес Кузьмичев. - Правда?

Он убрал нож в карман и пристально поглядел на законную супругу.

- Если ты скажешь милиции, что видела меня, я найду твою дочь и изуродую ее, - спокойным голосом произнес он. - Где угодно найду, от меня не спрячешься. А тебя я еще навещу в ближайшее время. Должна же ты выполнить свой супружеский долг. Ты не вдова, потому что я жив, мы с тобой не разведены, так что, будь любезна...

- А Виктор? - выдавила из себя Галина.

- Виктор-то? - усмехнулся Кузьмичев. - Не знаю я никакого Виктора. Проходил тут мимо полянки, вижу, какой-то мужчина лежит .с перерезанным горлом. Наверное, бандиты напали с целью ограбления. Мужчина в коричневой дубленке, красивой шапке... Это он?

- Он, - дрожащими губами подтвердила Галина.

- Да, очень растет преступность в нашей стране, - покачал головой Кузьмичев. - Когда я был депутатом, в нашем регионе было поспокойнее. Не ценили, и вот результат. Так что, если это твой любовник, прими мои соболезнования. А я пока пошел. Запомни мои слова - меня тут не было. Не было. Если возьмут меня, другие выполнят то, о чем я тебя предупредил. Поняла, шлюха подзаборная? Ну!!! - закричал он, делая шаг по направлению к ней.

- Поняла... - прошептала Галина.

- Все. Запри дверь. Скоро тут будут менты, они не задержатся, по моему вызову мгновенно приезжали, приедут и по твоему. Пока! До скорой встречи!

Он исчез мгновенно, словно призрак ночи, так же, как и появился.

Милиция приехала буквально через пять минут после его ухода.

- Ну, что тут у вас случилось? - угрюмым тоном спросил начальник оперативной группы. Галина знала его, он пару раз заходил в гости к Кузьмичеву, и они весело и оживленно беседовали.

- В лесу кто-то кричал. Ну... Нетребин Виктор... Мой... друг как раз должен был вернуться.

.Начальник слегка покривился при произнесенном ею слове "друг" и дал распоряжение прочесать окрестности.

- К вам никто не заходил? - спросил он.

- Н-нет, - заикаясь, ответила Галина. - Просто я ждала его, услышала крик и позвонила вам.

Через минут пятнадцать в дом зашел молодой высокий милиционер.

- Ну что там? - спросил начальник.

- Там труп... - выдержав некоторую паузу, ответил высокий милиционер.

- Чей? - сурово спросил начальник, словно не обращая внимания на застонавшую и зашатавшуюся Галину.

- Так я и знала, так я и знала... - стонала Галина.

- Поддержите ее, ей же плохо, - пробасил начальник. Высокий милиционер стал поддерживать Галину за плечи, чтобы она не упала. - Кстати, почему именно так вы и знали? - спросил начальник, в упор глядя на Галину.

Но она не отвечала, она буквально повисла на руках у высокого милиционера и бормотала что-то невнятное.

Тем временем от шума проснулась девочка. Привстала на кроватке, увидела в открытую дверь незнакомых мужчин в соседней комнате, испугалась и громко заплакала. Галина резко вырвалась из рук милиционера и бросилась к дочери.

- Дашенька, Дашенька, Дашенька, - повторяла она. Схватила дочку, вытащила ее из кроватки и прижала к себе. - Девочка моя маленькая, что мы с тобой будем делать? - запричитала она по-бабьи. - Остались мы с тобой одни.

- Чей труп? - повторил свой вопрос начальник.

- Мужчины, - ответил высокий милиционер. - Труп с перерезанным ножом горлом. - Произнеся эти слова, он передернул плечами, вспоминая жуткое зрелище.

- Надо вызвать эксперта, - пробасил начальник и, подойдя к телефону, набрал номер. - Алло, дежурный, это Пустохин говорит. Я говорю из дома Кузьмичева. Нужен эксперт, тут неподалеку от дома обнаружен труп мужчины. Перерезано горло... Ладно, ждем.

Бригада в полном составе вышла из дома и направилась к трупу. Вскоре прибыла и судебно-медицинский эксперт, высокая женщина лет тридцати пяти.

Труп мужчины в дубленке и меховой шапке лежал примерно метрах в пятистах от дома Кузьмичева на обочине проселочной дороги. Он лежал на спине с раскинутыми руками. Было темно, разглядеть его лицо было трудно, виднелась только страшная рана на горле.

- Полагаю, что сначала мужчина был опрокинут на землю ударом кулака, а затем убийца перерезал ножом ему горло, - сказала эксперт. - Убийство произошло около получаса назад.

- Документов при нем не обнаружено, - доложил высокий милиционер. - Так же, как и денег. По-видимому, он стал жертвой ограбления.

- Странно, что с него не были сняты дубленка, хорошие часы и дорогая шапка, - произнесла эксперт. - Хотя, возможно, убийца спешил и решил довольствоваться наличными деньгами. Все. Труп можно везти в морг.

- Проживающая здесь жена Кузьмичева полагает, что это ее любовник, заметил начальник оперативной группы.

- Надо произвести опознание, - сказала эксперт.

- Только не сейчас, она очень плоха, находится в состоянии истерики. Перенесем это на завтра.

Труп мужчины положили в машину и увезли. Вместе с ними уехала и эксперт. Начальник группы Пустохин вернулся в дом.

Галина сидела на кровати, качая хнычущую девочку. Лицо ее было покрыто красными пятнами, глаза горели, словно у помешанной.

- Вызвать врача? - спросил Пустохин.

- Не надо... Не надо... - словно в бреду повторяла Галина. -Оставьте меня... Оставьте меня...

- Как знаете, - пожал плечами Пустохин. - Протокол мы составили, завтра или послезавтра вы будете приглашены на опознание.

- Хорошо... Хорошо... Хорошо... - повторяла Галина, раскачивая ребенка. Надо, значит, надо... Опознание, так опознание...

Милиционеры вышли из дома и направились к машине.

- Да... - произнес Пустохин, закуривая сигарету. - Хорошо жила красавица. Вышла за депутата по расчету, потом он вскоре пропал без вести. Остались и дом, и машина, и деньги. Любовником обзавелась. А что, за все в жизни приходится когда-нибудь отвечать, правда, Сидоров? - спросил он высокого милиционера.

- Правда. И все равно жалко ее очень, - вздохнул Сидоров. - Молоденькая совсем. От горя умом вроде бы тронулась.

- Ничего, очухается, другого хахаля себе найдет. Тебя вот, например, ты же не женат еще, - мрачно пробасил начальник и сел на переднее сиденье машины. - В управление! - скомандовал он водителю. Машина плавно тронулась с места.

Теперь он чувствовал себя загнанным зверем. Он понимал, что деваться ему практически некуда. Он был обложен со всех сторон.

Куда девалось его вечное везение?! Откуда взялся на дороге этот проклятый "уазик"?! Он появился словно из-под земли. Подхватил чуть ли не на ходу убегавшую от них женщину, до которой Кузьмичев уже дотронулся рукой, и умчался прочь на жуткой скорости.

В горячке Кузьмичев не успел толком разглядеть лицо сидевшего за рулем, но мелькнувшая догадка поразила его. Этой догадкой он не стал делиться с Кандыбой.

После того как машина умчалась, они долго стояли на дороге и как два барана глядели друг на друга.

- Что будем делать? - наконец нарушил молчание Кузьмичев.

Кандыба не ответил, только досадливо махнул рукой.

- Что делать будем?! - повторил Кузьмичев, повышая голос.

- Полагаю, бежать вдогонку за машиной, - глухим голосом ответил Кандыба, на голом лице которого не было ни тени усмешки. - Вы ведь спортсмен высокой квалификации. Через Днепр переплываете, что вам какой-то там "уазик" догнать? А если серьезно, так я чувствовал, что из этого мероприятия ничего путного не получится. Зря я с вами связался.

- Но она убежала по твоей вине, - сквозь зубы прошипел Кузьмичев. - Ведь это ты затеял эту нелепую драку.

- Пошел ты! - смачно сплюнул на землю Кандыба. - Мудак набитый, стратег недотраханный, пиписка бычья. Вместо того чтобы спасибо сказать, он еще хлюздит, как фуцен последний. Нет, все же хорошо, что я прошел суровую жизненную школу у хозяина. Тот, кто там не бывал, не может считать себя полноценным человеком. Ты что, полагаешь, что машина эта появилась тут случайно?

- А почему бы и нет?

- И из-за какой-то бабы стал бы какой-то проезжий рисковать жизнью, палить из волыны, подставлять лоб под наши пули? Он приехал сюда специально за ней, понял ты?! А если бы он вошел в дом, он бы запросто нас обоих там положил, как котят. А ее забрал бы без головной боли. Так что моли бога, что жив остался, Учитель времен и народов. И не трави мне мозги, пошли в бунгало, соберем манатки и скорее валим отсюда. Не боись, скоро сюда целая кодла припрется, чтобы нас порвать. И то удивляюсь, что этот чувак один на такое дело решился. Видать, интерес какой-то имел. Так что он денежки Раевского и получит, а мы с тобой будем свои пиписки сосать. Стратег... Тьфу! - Он снова смачно сплюнул и при этом попал на пыльный ботинок Кузьмичева. Кузьмичев никак не отреагировал на этот выпад, он находился в состоянии нокаута. Он был почти уверен в том, что узнал человека, сидевшего за рулем "уазика" и стрелявшего в них из пистолета, но никак не мог взять в толк, откуда тот взялся. И говорить о своей догадке Кандыбе он не хотел, тот и так был на взводе, и от него можно было ожидать чего угодно.

- Откуда же он мог прознать, - начал было Кузьмичев.

- Откуда?! - глухо хохотнул Кандыба. - На земле живем, не в облаках. Где сейчас твой Крутой?! Его сейчас на части рвут. Да нет, давно уже порвали и все про нас узнали.

- Тогда почему за ней приехал один человек на "уазике"? Нет, этого не может быть.

- Пожалуй, на этот раз, как ни странно, вы правы, уважаемый народный депутат, - злобно осклабился Кандыба. - Это действительно только начало. Скоро сюда приедет целый отряд, нет, даже полк отборных спецназовцев. Нас с тобой по грязи размажут. С кем ты связался, погань?! У этого Раевского миллиардное состояние, а ты кто такой?! А я-то, я-то, мудак, польстился на вашу туфту, трех жмуриков оставил за собой. Ради чего?! Ради этого забега в ширину?!

- Да заткнись ты! Подумай, откуда этот человек мог узнать, что она здесь? Сам понимаешь, что он не от Раевского.

Кандыба на минутку призадумался, почесал свой лысый череп, нахмурил надбровные дуги.

- Только соседи могли насвистеть, - произнес, наконец, он. - Только не пойму кто, либо старики эти, либо Харитон. Навряд ли Харитон, скорее эти ветераны. Замочить бы их. А, ладно, что уж теперь? Спешить надо, себя спасать. Времени в обрез.

Они дошли до дома, вошли внутрь, присели на корявые табуретки.

- Разбегаться будем, - подвел итог Кандыба. - Стремно вместе. Давай мне мою долю, и все.

- Какую долю?! - не понял Кузьмичев.

- А что, ты полагаешь, я за твои красивые глаза три трупа оставил? Давай деньги, говнюк позорный, а то урою тут на месте! - Он привстал и вытащил из кармана пистолет. - Жаль, что тогда не шлепнул тебя, гада. Но ничего, сейчас наверстаю.

- Да ладно, Яков, ладно, - попытался улыбнуться Кузьмичев. - Поделим деньги пополам и разбежимся, раз ты хочешь.

Кандыба опустил дуло пистолета и мрачным взглядом из-под надбровных дуг уставился на Кузьмичева.

- Хрен с тобой, давай мне мои бабки и разбежимся в разные стороны. Не в кайф мне об тебя пачкаться, фраер ты дешевый, фуцен позорный.

Кузьмичев понял, что другого выхода у него нет. Сопротивляться обстоятельствам он больше не мог.

Он вытащил из потайного места пачку денег и поделил между собой и Кандыбой.

- Пять штук баксов, - проворчал Кандыба. - Маловато что-то.

- Все наши деньги в Задонске остались, у братков. Мы взяли с собой только на расходы. Кое-что Крутой в Москву взял. Вот, десять штук - пять мне, пять тебе. По-братски.

- Волчуга тамбовский тебе брат, - брюзжал Кандыба, засовывая пачку денег во внутренний карман пиджака. - Ладно, все. Я поканал. За мной ни шагу. Чтобы я тебя, шакала, больше не видел. Еще раз встречу - урою. Мне на север, тебе на юг, будь здоров, депутат, не кашляй.

И сейчас, и впоследствии Кузьмичев не мог взять в толк одного, почему Кандыба не пристрелил его, что ему стоило при его-то меткости и умении? То ли боялся шума, то ли больше не хотел трупов, то ли опасался мести Крутого и его отмороженных друзей, то ли, что скорее всего, просто посчитал это нецелесообразным. Ответа Кузьмичев так никогда и не узнал.

Растворился в тумане Яков Михайлович Кандыба, чтобы впоследствии объявиться совсем в другом месте необъятного бывшего Советского Союза и принести людям немало зла. Только через два года он был задержан в одном маленьком российском городке при весьма любопытных обстоятельствах. Но это уже совсем другая история.

Кузьмичев же теперь жаждал только одного - мстить. Мстить всем, кто помешал ему осуществить его грандиозный план. И первой жертвой должен был стать тот человек, который увез Марину у них из-под носа. Ему уже не нужно было никаких денег за дочь Раевского. Если бы враги попались ему на дороге, он бы просто пристрелил их. Не дрогнула бы его рука, еще ни разу не пролившая ни капли человеческой крови. Теперь он ее хотел, он хотел убивать лично, сам, своей рукой.

Но Кузьмичеву не удалось обнаружить следов человека, увезшего Марину, он был не глупее его. Не оставалось ничего, как убираться из Крыма восвояси. Но куда было ехать? В Киев? Нельзя... В Москву? Тоже нельзя...

И он отправился в Задонск. Там должны были дожидаться верные Чума, Прохор и Юрец. Ему нужно было отыскать их, чтобы начать все сначала. Хотя купленный ими дом наверняка уже был мазаный, и появляться там было очень опасно. Но он все же надеялся, что найдет своих верных корешей. В крайнем случае он должен был взять общие деньги, спрятанные в потайном, одному ему известном месте.

А в Задонске ему крупно повезло. Буквально сойдя с поезда, он встретил своего знакомого Шан-цева, директора клуба. Он собирался ехать в Москву, договариваться в Министерстве культуры о денежной помощи в строительстве культурного центра в Задонске.

- Валерий Иванович, - опасливо поглядел на него Шанцев. - Откуда вы взялись?!

- Да так... Был в командировке.

- А у нас такое творится. Перестрелка была между преступными группировками. Чеченцы и какие-то залетные. Один залетный убит, двое сбежали. И вот еще что, - понизил он до предела голос. - Ко мне заходил следователь и интересовался насчет вас. А я что? Я про вас толком ничего не знаю, сказал, что вы человек порядочный и интеллигентный. А что я могу еще сказать?

- Спасибо, - буркнул Кузьмичев. - Удачной вам дороги.

И быстро зашагал прочь. Шанцев в недоумении застыл. Но туг объявили посадку на московский поезд, и он тут же позабыл про встречу со случайным знакомым Валерием Ивановичем.

Кузьмичев же понял, что тут ему ловить нечего. Он умудрился добраться до места, где спрятал деньги, и забрал их. Теперь у него в маленьком чемоданчике лежала большая сумма, которая должна была помочь ему осуществить свои планы. Д то, что с деньгами можно достичь очень многого, почти невозможного, он особенно четко понял после поездки в Турцию, где им удалось подкупить тех, кого подкупить было практически невозможно. Но то, что не могут сделать деньги, могут сделать большие деньги. Воистину, это так.

Ненависть и злоба буквально разъедали его. Он жаждал мести. Теперь он думал только о Галине и ее любовнике Викторе Нетребине.

Почти через два дня, поздней глубокой ночью он вышел на станции Землянск.

"Может быть, мне и суждено отправиться на тот свет, - думал он, быстро шагая по перрону с чемоданчиком в руке. - Только одному мне будет скучно. Я еще и вас с собой прихвачу, и тебя, шалава, и тебя, великий пловец через Днепр, и выблядка вашего. Оттянусь напоследок на славу".

Кузьмичева била крупная дрожь. Он пытался успокоить себя, чтобы не натворить глупостей. Хотя уже одно то, что он приехал в город, где его хорошо знают, было само по себе изрядной глупостью.

Он слегка изменил свою внешность, коротко подстригся, отпустил усики и бородку, и тем не менее этого было недостаточно для того, чтобы быть в Землянске незамеченным и никем не узнанным.

Надежных людей в Землянске у него не оставалось. Он долго ломал голову, к кому же он может обратиться, чтобы найти хоть временное пристанище. И, наконец, остановился на старой знакомой, содержательнице загородного борделя Жанне, которая, как он знал, была весьма расположена к нему.

"Неужели продаст? - напряженно думал он. - Ведь если продаст и сообщит куда следует, что я здесь, в Землянске, начнутся активные поиски. И тогда все, рухнут все планы. Нет, не должна, деньги сделают все..."

И он со своего мобильного телефона позвонил туда, куда так часто звонил, будучи депутатом. Тогда он жаждал удовольствий и плотских наслаждений, теперь же ему нужно было совсем иное. Теперь он затеял настоящую дьявольскую игру с жизнью и смертью.

- Жанна, - произнес он, услышав в трубке знакомый голос.

- Вы? - изумленно спросила Жанна.

- Тихо, тихо... Только не называй моего имени. Я дам тебе десять тысяч.

- Что нужно? - спросила Жанна, превозмогая свое удивление.

- Вовсе не того, что раньше, - горько усмехнулся Кузьмичев. - Мне нужно пристанище на несколько ночей.

- За такую сумму? Полагаю, что я подвергаюсь опасности, раз вы готовы заплатить за пристанище этакие деньги.

- Если бы не так, я не предлагал бы тебе таких денег, - резонно заметил Кузьмичев.

- Ладно. Приезжайте ко мне на квартиру. Через полтора часа. Улица Буденного, дом двадцать три, квартира восемнадцать. Я буду там.

- Спасибо.

Через полтора часа Кузьмичев уже сидел в роскошно обставленной квартире содержательницы борделя. Напротив него в мягком кресле восседала сама хозяйка, дородная, сильно накрашенная женщина лет сорока. Она беспрестанно курила и с удивлением разглядывала свалившегося с неба бывшего депутата.

- Я в принципе так и думала, что вы живы, - произнесла Жанна, пуская в потолок клубы дыма.

- Почему? - прищурился Кузьмичев.

- Не такой вы человек, чтобы бесследно пропасть. А слухи о вас ходили самые разнообразные. Впрочем, мне до них нет никакого дела. У меня забота одна, чтобы не попасть вместе с вами на скамью подсудимых.

- Но кто не рискует, тот ведь не пьет шампанского, не правда ли?

- Это истинная правда, Павел Дорофеевич. Смотря только чем рисковать. Если можно - деньги сразу, - добавила она.

- Люблю деловых женщин, - притворно улыбнулся Кузьмичев и вручил Жанне заранее приготовленную пачку денег. Та тщательно пересчитала их, внимательно изучила каждую бумажку, что заняло не так уж мало времени.

- Ну что, не фальшивые? - осклабился Кузьмичев.

- Да вроде бы нет. Да и зачем вы мне будете давать фальшивые деньги? Раз уж вы обратились ко мне за помощью, значит, вам больше не к кому обратиться. И обманывать меня вам резона нет. Хотя, - оговорилась она, хитрым взглядом глядя на собеседника - извините за прямоту, но от вас всего можно ожидать. Вы человек опасный.

- Опасный для врагов, - бодро парировал Кузьмичев.

- Сегодня друг, завтра враг. Вспоминаю вашу бедную супругу Светлану. Чем она вам так не угодила, ума не приложу.

- Знаешь, Жанна, во-первых, это не твое дело, а во-вторых, все эти россказни не более чем грязные сплетни. Меня оклеветали, меня пытались убить, а ты веришь всему этому. Я действительно выжил чудом.

- И приехали, чтобы отомстить?

- Возможно, что и так.

- В этом вы, наверное, правы. Ваша женушка живет тут припеваючи, сверкнула глазами Жанна. - У нее молодой любовник, она живет на широкую ногу, растит дочь...

- Живет на мои деньги, что характерно, - злобно добавил Кузьмичев.

- Откуда же у нее свои?! - расхохоталась Жанна. - Нет, Павел Дорофеевич, в отношении к ней я с вами солидарна и готова вам помочь. Можете рассчитывать на меня.

- Спасибо, я знал, что ты меня не подведешь.

- Вы всегда были мне симпатичны, - со вздохом произнесла Жанна. - Только раньше вы этого не замечали. Вам по душе были мои очаровательные шлюхи.

- Не бери в голову, - улыбнулся Кузьмичев, встал, подошел к ней и обнял ее за плечи. - Раньше было одно, теперь совсем другое. Помоги мне отомстить, и я буду тебе благодарен по гроб жизни. А теперь... Теперь пошли в постель. Я хочу тебя...

- Дождалась, - горько улыбнулась Жанна. - Эх вы, мужики. Обращаетесь только для надобности, а так и внимания никакого. Давайте выпьем, Павел Дорофеевич. Извините, что я вас так называю. Я читала в газетах, что вас зовут совсем по-другому.

- Был Павел и останусь для тебя Павел. Жанна принесла бутылку коньяка, разлила по рюмкам.

- Налей мне в стакан, - попросил Кузьмичев. - Хочу снять напряжение. Если бы ты знала, сколько мне довелось испытать в последнее время.

Он залпом выпил стакан коньяка, а затем долго сидел в кресле и пристально глядел на Жанну.

- А ты ведь и впрямь хороша, - произнес, наконец, он. - Как это я раньше не замечал?

- Правда? - воспрянула духом Жанна.

- Да, конечно, правда. Иная сорокалетняя женщина куда лучше молодой и глупой телки. Разве, например, можно сравнить тебя с моей придурочной женой Галиной?

- Однако вы женились на Галине, а вовсе не на мне, - резонно возразила Жанна.

- Галина - это моя трагическая ошибка. С нее все мои беды и начались, произнес Кузьмичев, входя в раж от собственного вранья. - Ты знаешь, ведь эта сволочь хотела меня убить, - решил он добавить для вкуса каплю правды в бочку лжи. - Она вместе со своим любовником устроила такую провокацию, что только чудо и моя смекалка спасли меня от смерти. Но этот мерзавец не успокоился, он достал меня и в Киеве. И снова какие-то небесные силы помогли мне выжить. Меня оклеветали, опозорили перед всей страной, лишили всего. Я теперь никто, полуживой, полутруп, человек без имени, без дома, без всего. И эта парочка хочет наслаждаться, хочет плясать на моем трупе. Не выйдет! - вскочил он и взмахнул кулаком. - Не выйдет, господа хорошие! Потому что я далеко не труп и сумею вам это доказать! Посмеется тот, кто посмеется последним!

Жанна слушала его, раскрыв от удивления рот. Таким ей еще никогда не доводилось видеть обычно спокойного, ироничного, рассудительного Павла Дорофеевича Кузьмичева, регулярно посещавшего ее бордель. Но именно таким он ей нравился еще больше. Она была на его стороне, она вместе с ним ненавидела его наглую алчную женушку и ее любовника, она вместе с ним жаждала для них достойной и справедливой кары.

Они выпили еще коньяка и пошли в постель. Возбужденный своими планами, Кузьмичев показал там все, на что был способен в свои пятьдесят два года. Жанна осталась более чем удовлетворена.

- Ты... - прошептала она, целуя его. - Ты молодец. Не ожидала от тебя такого. Ты просто орел.

Кузьмичев лежал на спине и тяжело дышал. Пот тек по его вискам. Он улыбался, он снова чувствовал себя молодым и полным сил. Он чувствовал, что готов к новым подвигам.

- Ну, хорошо, - произнесла Жанна, с умилением глядя на него. - Ну, отомстишь ты им. А дальше что? Тебя ведь ищут, тебе нельзя оставаться здесь.

- А я и не собираюсь оставаться здесь. Я уеду далеко, за кордон, и тебя возьму с собой. Мы начнем новую жизнь.

. - Давай, - вдохновенно произнесла Жанна. - Мне тоже так все это надоело! Этот бордель, эти бляди, вся эта грязь.

Они лежали на широкой мягкой постели Жанны и мечтали. Она занималась всю жизнь тем, что калечила жизни молодым девушкам, заманивая их высокими заработками, а затем обрекая на позорное существование в ее публичном доме, пока не истаскаются до предела, станут никому не нужны, и словно выжатые лимоны, будут выкинуты на свалку. Он всю жизнь словно косой косил судьбы попадавшихся на его пути людей, будь то брат, будь то друг, будь то жена, будь то учитель или ученик. Они с ненавистью думали о тех, кому причинили зло, они жаждали нового зла. Но и тут было неравенство. Жанна в эту минуту действительно верила Кузьмичеву, полагая, что теперь он по-настоящему будет предан ей, он же глядел на нее, как на полезный материал, именно так, как он всю жизнь смотрел на каждого, с кем сводила его судьба. Он должен использовать ее, до предела, а там видно будет.

Кузьмичев остался у Жанны. Она узнала все, что нужно, о Галине и Викторе и доложила ему. И вот, все рассчитав, он пошел на охоту.

У него было славно и весело на душе. Ненависть окрыляла и вдохновляла его.

Он позвонил по мобильному телефону Галине и удостоверился в том, что Виктора нет дома. Нашел удобное место и стал караулить. Он знал, что тот поехал на пьянку к другу и поехал туда на такси, оставив машину в гараже.

Полоса постоянных невезений, преследовавших Кузьмичева в последнее время, должна была по естественному закону природы смениться полосой везения. Так и произошло.

Такси остановилось далеко от дома. Оттуда вышел он. Кузьмичев затаился, он был готов к святой мести. Только одно мешало - слабое зрение. Как назло, не горел ни один фонарь.

Враг шагал по направлению к нему неуверенной, шатающейся походкой, что-то негромко напевая себе под нос.

- Ну что? - произнес Кузьмичев, вырастая перед ним словно из-под земли. Вот и довелось нам с тобой снова встретиться, дорогой мой бывший воспитанник.

Он хотел было вытащить из кармана фонарь и посветить им в лицо своему сопернику, но не успел сделать это.

Виктор был ощутимо пьян. Он пошатывался, от него сильно разило спиртным.

- Пошел отсюда, падло! - крикнул он Кузьмичеву, сделал резкий выпад и попытался ударить Кузьмичева в челюсть. Но тот ловко увернулся, и враг полетел на землю. Остальное было совсем просто. Кузьмичев бросился на него, перевернул ловким приемом на спину, вытащил из кармана нож, щелкнул лезвием.

Никогда ему не доводилось своими руками проливать человеческую кровь. Но он не боялся, рука его не дрожала. Этот щенок, этот ублюдок поселился в его доме, трахает его молодую жену, растит нагулянного с ней ребенка. Сейчас он ответит за все. А потом ответит и она. Кузьмичева буквально трясло от ненависти, от предвкушения законного возмездия.

- Ты что? - пробормотал насмерть перепуганный противник.

- Хороша водичка в Днепре? Хорошо поплавал? - спросил, зловеще улыбаясь, Кузьмичев.

- Нормальная водичка, - процедил тот, дыша Кузьмичеву в лицо водочным перегаром... - А что тебе Днепр-то? Ты кто такой, не пойму, - пытался он вглядеться в лицо Кузьмичева. - Лицо вроде бы знакомое.

- Ничего, скоро поймешь, - обнадежил его Кузьмичев. - Еще бы оно тебе не было знакомо. А как чувствует себя твоя любовница?

- Нормально чувствует. Пусти, ты что?

Кузьмичев крепко прижал его к земле, и тот истошно закричал.

- Молчи, собака, молчи, - прошипел Кузьмичев и зажал ему рукой рот.

- Ну что, узнал, наконец? - спросил Кузьмичев, отрывая руку от его рта.

- Павел Дорофеевич? - с удивлением прошептал Виктор. - Вы же...

- Узнал, собака, узнал... Ну вот и славно. Живой я, живой, не мерещится тебе. Поплавал ты в Днепре, поплавай же теперь в своей крови, - сказал Кузьмичев и острым, как бритва, лезвием полоснул по его горлу.

Оставляя за собой трупы людей, мешающих ему, он не мог себе представить, насколько это трудно своими руками лишить человека жизни. И все же он сумел перешагнуть через этот предел. Враг издал приглушенный стон, потом захрипел, несколько раз дернулся и затих. Кузьмичев встал, дрожащей от волнения рукой вытащил из кармана платок, вытер им кровь с ножа и отправился к Галине. Через несколько метров он, однако, остановился, припомнил совершившуюся только что расправу, и его начало бешено рвать. Но он сумел взять себя в руки и продолжить свой путь.

Открыл калитку и вошел во двор. Собака узнала его и стала к нему ласкаться. Он погладил ее и прошел в дом. И в этот момент на душе у него стало очень славно, он начал испытывать настоящий подъем.

- Ну как? - спросила Жанна, когда он с блуждающей улыбкой на тонких губах вошел в ее квартиру.

Кузьмичев не ответил, только многозначительно поднял вверх большой палец.

- Неужели?! - испуганно спросила Жанна.

- А ты как думала? - хвастливо улыбнулся Кузьмичев. - Думала, я умею только прятаться за чужими спинами? На старости лет и на такое оказался способен. Давай поужинаем, есть очень хочется. И выпьем за удачу.

- А... - продолжала стоять перед ним с перепуганным лицом Жанна. - А она?

- А она еще немножко подождет, - процедил Кузьмичев. - И помучается. Не заслужила эта сучонка быстрой смерти. Пусть выпьет свою чашу по капельке до самого донышка.

- Но она же может...

- Я ничего не боюсь. Я видел и ее, и ребенка. Я говорил с ней. Она ничего не сделает, она парализована страхом.

- А ты... ты... Не ожидала я от тебя, честно говоря, - с некой смесью ужаса и восхищения произнесла Жанна.

Кузьмичев уселся в кресло и вытащил из кармана бумажник.

- Вот и денежками в придачу разжился, - улыбнулся он. - Целых пятьсот долларов и еще тысяча рублей... Жаль документов при нем не оказалось.

- А зачем тебе его документы?

- Так, для ясности, приятно держать в руках паспорт своего врага. Впрочем, мне и так приятно. Ты представляешь, перед смертью он узнал меня. Узнал, хоть там было и темно. Ну что, Жанна, - улыбнулся он, - налей-ка нам по рюмочке своего фирменного коньячка. Есть за что выпить. А что ты так побледнела? Тебе страшно?

- Страшно, - честно призналась Жанна.

- А ты не бойся, ничего не бойся. Со мной не пропадешь, - продолжал бахвалиться Кузьмичев. - Если бы ты знала, как это приятно перерезать острым ножичком горло своему врагу. Никогда в жизни не испытывал такого кайфа.

Продолжая глядеть на него с испугом и недоумением, Жанна поставила на стол бутылку коньяка.

- Тебе стакан? - спросила она.

- Давай стакан!

Он снова залпом выпил стакан коньяка и расхохотался скрипучим, неприятным смехом.

- Ох, кайф! Он так истошно закричал, а потом его парализовал страх. Он узнал меня, узнал! По имени назвал. И все, я сделал это! - взмахнул рукой он. А ведь он намного моложе меня. Ему нет и тридцати. Так-то вот. Я жив, а его нет. Он либо в морге, либо так и валяется там на обледенелой до-I роге. Как я ему - чик, и все, чик, и все...

- Ты бы уж не говорил об этом, - нахмурилась Жанна. От его скрипучего смеха и зловещего волчьего оскала ей стало не по себе. Он вообще в эту ночь производил впечатление человека безумного. Красные пятна на щеках, звериный оскал, горящие глаза, беспрерывный поток хвастливой речи, гнусный отвратительный смех...

- А почему же не говорить? - в упор поглядел на нее Кузьмичев. - Я для чего все это сделал? Чтобы говорить об этом, чтобы гордиться этим. Пусть знают, ублюдки, на кого они подняли свой свинячий хвост. Впрочем, ладно, пойду приму ванну. А потом поужинаем.

Он пошел в ванную, а Жанна осталась сидеть перед откупоренной бутылкой. Ей было страшно и гнусно. В эту ночь Кузьмичев предстал перед ней в несколько иной ипостаси - без маски и ширмы, во всей своей красе. Таким он ей вовсе не нравился, вызывал ужас и брезгливость. Ей захотелось поскорее избавиться от его присутствия, вернуться к своим обычным делам, которые она несколько запустила в связи с его неожиданным появлением на ее горизонте.

Вышел Кузьмичев из ванной красный, распаренный и совершенно спокойный.

- Я тут болтал лишнее, - произнес он и поцеловал ее. - Извини. Сама понимаешь, такое пережить не каждому дано. И не так просто это дается. Я не хочу есть, пойдем спать, - добавил он, нежно поднимая ее.

В эту ночь Павел Дорофеевич был еще более яростен и любвеобилен, и Жанна вновь прониклась к нему самыми нежными чувствами. Следующим днем было воскресенье.

- У меня сегодня тяжелый день, -. произнесла грудным голосом Жанна. - Сам знаешь. Надо ехать... туда...

- Езжай, - улыбнулся Кузьмичев.

- А что будешь делать ты?

- Найду, что делать. Я ведь приехал сюда не для того, чтобы отдыхать. Только мои дела начинаются гораздо позднее. А днем отосплюсь, телевизор посмотрю, почитаю. У тебя, я гляжу, неплохая библиотека... Честно говоря, давно не было времени почитать.

- А что ты любишь читать? - с удивлением спросила Жанна. Ей почему-то трудновато было представить себе Кузьмичева с книгой в руках, несмотря на то что она его в свое время знала как кандидата педагогических наук.

- Я, Жанночка, люблю читать книги про сильных людей. Неважно, классика ли это или детектив. Главное, чтобы герой этих книг был сильным, был победителем, чтобы он стрелял первым, бил первым, все делал первым, не знал ни жалости, ни сочувствия к своему врагу.

- А если это фашист? - задала наивный вопрос Жанна.

- Мне все равно. Я представляю себя на месте героя и сочувствую ему. Терпеть не могу всякую жалостливость и нытье. Это чтение не для мужчин.

- Ладно, Павел... У меня разное есть, найдешь и на свой вкус что-нибудь.

Они позавтракали, и Жанна уехала проверять состояние своего публичного дома.

Кузьмичев же взял с полки какой-то боевик и начал читать. Чтение увлекло его, ему были по душе такие вещи. В этом боевике бесконечные трупы, оставляемые главным, самым крутым героем, перемежались с изощренными половыми извращениями, которыми грешили его злобные враги, мало чем отличающиеся от положительного героя.

Он лежал на диване и читал, но потом книга вывалилась у него из рук, и он задремал.

Ему снился Виктор Нетребин. Он стоял посередине дороги. Но самым удивительным было то, что у него не было головы. Он стоял без головы, а голову держал в руках и показывал ее Кузьмичеву. Из головы на белый снег обильно текла кровь. Еще более удивительным было то, что голова была живая. Она подмигивала Кузьмичеву и улыбалась ему.

- Ты чего? - спросил Кузьмичев у головы. А голова продолжала кривляться и паясничать. Раздраженный Кузьмичев бросился вперед и хотел вырвать у безголового человека из рук голову и выкинуть ее. Но безголовый отступал назад, и Кузьмичеву никак не удавалось схватить его. Кузьмичев наращивал скорость, и, когда он уже почти догнал безголового, тот с жуткой силой швырнул кривляющуюся голову прямо в лицо Кузьмичева. Удар получился очень сильным, Кузьмичев упал и закричал от страха, ведь голова была живая и вся липкая от крови.

Он вскрикнул, открыл глаза. Передернул плечами и поднялся.

В комнате было светло. За окном солнечный морозный день. Воскресенье. Выходной. Все отдыхают. А он?!

Кузьмичев еще раз передернул плечами и пошел в ванную. Встал под холодный душ и долго стоял под сильными струями. Он никак не мог прийти в себя. Только в этом сне до него дошло, что он сделал накануне. Он своими руками лишил человека жизни. Ведь все, что было до того, он как убийство не воспринимал. Светлану задавил на машине Ковальчук, Ковальчука застрелил Юферов, Леонида застрелил Юферов, Ираклия застрелил Кандыба, людей в Задонске убивали Чума и Крутой. Его же руки были чисты от крови. До вчерашнего дня.

Кузьмичеву снова припомнились страшные события, произошедшие прошлой ночью. Он вспомнил, как убивал Нетребина, и его, как и ночью, начало бешено рвать. Он стоял в ванной и блевал прямо под себя.

Это продолжалось минут десять. Потом он снова принял душ, насухо растерся махровым полотенцем, надел халат и вышел.

"Да, не так все это просто, - подумал он, наливая минеральной воды. - Но я сумею перейти и через это. Лиха беда начало! А сегодня ночью будет еще интереснее..."

Он включил телевизор, посмотрел боевик с многочисленными убийствами, вдохновился зрелищем, а затем пошел разогревать себе обед.

Так потихоньку и прошел этот день. Наступала ночь, время его охоты.

Позвонила Жанна, сказала, что придет очень поздно, что без нее тут творится черт знает что и ее заместитель не может принять как следует уважаемых клиентов.

- Хорошо, хорошо, работай, - елейным голосом произнес Кузьмичев.

- А ты?

- А я? Да все будет в порядке, не беспокойся, - гнусно засмеялся он и положил трубку.

В его душе происходило нечто странное. С одной стороны, его мучили кошмары предыдущей ночи, перед глазами постоянно стояло лицо Виктора Нетребина в ночном мраке, его перерезанное горло, кровь, хлещущая оттуда, в ушах звучал его душераздирающий крик, и от этого постоянно хотелось встать, идти куда-то, даже бежать. Но, с другой стороны, он испытывал гордость за себя, за свою смелость и отвагу. И, разумеется, жутко хотелось вновь поглядеть в насмерть перепуганные глаза Гали, хотелось всласть поиздеваться над ней, увидеть ее, ползающую перед ним и лижущую ему ноги, молящую о пощаде для себя и нагулянной ее с Виктором дочери. Кузьмичев был совершенно уверен в том, что она не посмеет сказать милиции, что он был у нее. Он достаточно хорошо изучил за свою жизнь повадки людей, чтобы знать, кто на что способен. Порой, разумеется, люди совершали, казалось бы, нелогичные поступки, например, он никак не мог взять в толк, почему Кандыба в тот неудачный для них обоих день не пристрелил его и не забрал все деньги. Но, очевидно, и этим поступкам есть какое-то логическое объяснение, наверное, и в них есть какие-то мотивировки. Но Кандыба дело другое, это человек темный и мрачный, к тому же очень практичный и трезво мыслящий, а вот Галина, она вся как на ладони, она не способна на поступок, мелочная, жадная официанточка и проблядушка, думающая только о своей сиюминутной маленькой выгоде. Она не посмеет даже произнести вслух его имя, потому что отчетливо представит себе, как острый нож вонзается в тельце ее дочери. Сегодня ночью, уже через несколько часов, он навестит ее и вдоволь насладится ее беспомощностью.

Последние часы он провел в напряженном ожидании. И вот, когда пошел одиннадцатый час вечера, он стал одеваться.

Погода в этот день была теплая, весь день шел мягкий снежок, а к вечеру прекратился.

Кузьмичев вышел на улицу, поднял руку.

Вскоре около него остановилась "Волга". Кузьмичев, слегка отворачивая лицо, попросил водителя довезти его до поворота. Договорились о цене, и Кузьмичев сел на заднее сиденье.

Водитель оказался весьма словоохотливым человеком.

- Слыхали, что вчера ночью тут неподалеку произошло? - спросил он, желая завязать разговор с пассажиром.

- Нет, а что такое? - спросил с притворным равнодушием Павел Дорофеевич.

- Человека зарезали, вот что произошло, - с каким-то непонятным торжеством провозгласил водитель. - Нашли на проселочной дороге человека с перерезанным горлом.

- Что вы говорите?! - покачал головой Кузьмичев. - Что творится на свете!

- Да... Жуть, что творится. А ведь там неподалеку жил, знаете кто?

- Кто?

- Да депутат Кузьмичев, пропавший без вести два с лишним года назад. Тоже, кстати, оказался в прошлом уголовником. Двух жен убил, отца и мать убил, и брата родного, который был министром на Украине. Во дела какие творятся. Разве раньше, при Советской власти, такое могло бы быть?!

- Да что вы, раньше порядок был.

- Вот именно, порядок. А сейчас распустились все, воруют по-черному, а убийствами никого и не удивишь. Правда, чтобы вот так, с перерезанным горлом, такое даже теперь редко бывает. Зверюгами люди стали, все человеческое потеряли, правда?

- Истинная ваша правда.

- Вот и приехали. Вам тут остановить?

- Да, да...

Машина остановилась у обочины. Остаток пути Кузьмичев намеревался проделать пешком. Так было спокойнее и надежнее.

Он шел по проселочной дороге, стараясь не глядеть на то место, где вчера он зарезал своего врага. Но, проходя мимо, не удержался и взглянул. И остался совершенно спокойным. Гордый своей стойкостью, он пошел дальше.

Приятный холодок пробежал по спине, когда за деревьями он увидел огоньки собственного дома. В принципе он был готов ко всему. Если бы там, паче чаяния, была засада, он бы пустил пулю себе в рот. Он не хотел только одного - чтобы Галина осталась безнаказанной, чтобы она продолжала, пусть и без зарезанного им любовника, жировать в его доме, на его деньги. Это не укладывалось ни в какие рамки, он не мог с этим примириться.

Он вытащил из кармана сотовый и набрал номер.

- Алло, - услышал он голос Галины.

- Это я...

- Я узнала, - почти прошептала она.

- Ждешь меня?

-Жду...

- Одна?

- Почему одна, с дочкой.

- А что же ты ее для безопасности кому-нибудь не отдала? - удивился Кузьмичев.

- А кому я ее отдам? У меня никого нет.

- И подруг нет?

- И подруг нет. Все меня возненавидели после того, как ты пропал.

- А и правильно, - усмехнулся Кузьмичев. - За дело ведь.

- Может быть. Послушай. Оставь нас в покое. Я отдам тебе все твои деньги. Сегодня воскресенье, а завтра я сниму все со счета, все до копейки и отдам тебе. Только умоляю об одном, оставь нас с Дашенькой в покое.

- Ладно, жди. Скоро буду. Только учти - если что, я вооружен. Я буду сопротивляться. А вам не жить. Ни тебе, ни твоей дочери.

- Да за кого ты меня принимаешь в конце концов? - заплакала Галя. - Я что, спецназовец, что ли? Я слабая женщина, я осталась одна с маленькой дочкой, без поддержки, без...

- Без любовника, - холодным тоном добавил Кузьмичев.

- Пусть так, пусть так... Я одна. У меня родители в Пензенской области. У меня никого нет. А ты мучаешь меня, ты так мучаешь меня.

- А ты полагаешь, тебя не за что мучить?

- Пусть есть за что, пусть есть, только я тебя очень прошу, оставь нас в покое. Мы можем с дочкой уехать в деревню к моим родителям. Не нужно мне ничего, ни дом твой, ни машина, ни деньги. Только оставь нас в покое.

- Ладно, подумаем. Сейчас буду. Если как следует попросишь, может быть, я и сжалюсь над тобой. Но предупреждаю еще раз - если что, твоей дочери не жить, даже если ты ей круглосуточную охрану организуешь. На мелкие кусочки разрежу.

- Прекрати! - крикнула Галина и бросила трубку.

"Вот это совсем другое дело", - улыбнулся Кузьмичев и бодро зашагал к дому.

Открыл калитку, приласкал бросившуюся к нему собаку. Собака проявляла такую искреннюю радость, что на глазах Кузьмичева невольно выступили слезы. "А ведь это единственное существо, которое по-настоящему любит меня", - пришло ему в голову. Почему-то в этот момент перед ним встали лица покойной матери и, вполне возможно, живого отца. Они когда-то тоже любили его.

Он встряхнул головой, чтобы отогнать от себя жалостливые мысли, и позвонил в дверь. Вскоре за дверью послышались шаги.

Дверь открылась. На пороге стояла Галина с растрепанными волосами и красными от слез глазами.

- Можно пройти? - ехидным тоном спросил Кузьмичев.

- Твой же дом, что спрашиваешь? Кузьмичев легким, но властным движением отстранил ее и прошел в дом. Огляделся.

- Чисто живешь, аккуратно. - произнес он. - Почти все так же, как и при мне. Вижу, новый телевизор приобрела, вчера я не обратил внимания... Ты, часом, не сегодня его купила? - рассмеялся он.

- С ума сошел, - всхлипнула Галина.

- Зачем тебе такой большой экран? Глаза испортишь. Ох, любишь ты роскошествовать. Эге, новый музыкальный центр. Нет, тут походишь, много нового обнаружишь. Кондиционеры на окнах, люстра новая. Чем тебе старая не угодила, в толк не возьму. Ну и вкус же у тебя, та была гораздо симпатичнее. Впрочем, это твое дело. Ты давай накрывай на стол, а я пока с дочкой твоей поиграю. Где она?

- Она уже спит, скоро одиннадцать.

- Ничего, разбуди, раз гость, вернее, хозяин, к тебе пришел. Девочка-то небось на мою фамилию записана? - зловеще прищурился он.

- На мою, значит, и на твою, - глядя в пол, произнесла Галина.

- Здорово вы тут устроились со своим хахалем, как я погляжу, - произнес Кузьмичев, по-хозяйски садясь на диван. - Просто диву даешься, как вы здорово устроились. Жили в моем доме, на мои деньги, ездили на моей "Волге", ребенок числится моей дочерью. А меня нет, я даже не труп, даже дом и машину не надо переоформлять на себя, налоги платить. Я просто призрак, фантом, живой призрак. Я есть, но меня нет. А твой хахаль знает, что меня нет, что я лежу на дне Днепра. Рассказал он тебе, как мы с ним плавали наперегонки? Ну?! Что молчишь, шалава?!

- Рассказал недавно, - еле слышно пробормотала Галина.

- То есть ты, сучонка, знала, что я мертв, что твой хахаль участвовал в моем убийстве? У, тварь... Скажете, это я преступник?! Да это вы с ним преступники, проб негде ставить. Один раз вы с ним здесь неподалеку меня не добили, потом твой ебарь в Днепре меня не дотопил. Но, ничего, зато вчера он хорошо искупался в собственной крови. А теперь ты свое получишь, кошелка. Раздевайся! - крикнул он, вставая с дивана.

- Что? - пробормотала Галина.

- Раздевайся, говорю, догола! Ты кто такая? Ты паспорт мне покажи! Ну!!! вытаращив глаза, закричал он. - Паспорт тащи!!!

Она пошла в спальню и принесла паспорт. Дрожащей рукой протянула ему.

Он открыл паспорт и начал читать:

- Кузьмичева Галина Филипповна, родилась в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году в деревне Пяткино Пензенской области. Так... Дальше что? Брак с Кузьмичевым Павлом Дорофеевичем зарегистрирован двенадцатого марта тысяча девятьсот девяносто шестого года. Ну?!!! - Он резким движением швырнул ей паспорт в лицо. - Ты состоишь со мной в законном браке, а ребенок твой - это мой ребенок. Как ее звать?

- Даша... - пролепетала Галина.

- Даша. Значит, Дарья Павловна Кузьмичева. Так?!!!

- Так...

- Это мой дом, ты моя жена, а это моя дочь. И больше я ничего не знаю и знать не хочу! Раздевайся, тварь. Догола раздевайся! Хочу выполнить свой супружеский долг!

Галина укоризненно поглядела на него и стала медленно снимать с себя платье. Кузьмичев стоял напротив с горящими от вожделения глазами. Когда она сняла платье, он бросился к ней и стал срывать с нее лифчик, стаскивать колготки.

От шума проснулась девочка и заплакала. Кузьмичев бросился в спальню, вытащил девочку из кроватки и поднял над головой.

- Моя дочь, моя! И что хочу, то с ней и сделаю, поняла, подстилка?!

- Отдай! - закричала полуголая Галина, бросаясь к нему. - Делай со мной, что хочешь, только отдай ее. Ты же видишь, я не устроила тебе засаду, вчера ничего не сказала про тебя милиции. Отпусти ребенка!

Дашенька, насмерть перепуганная, кричала истошным голосом. Кузьмичев опустил ее на пол. Девочка бросилась к матери, обняла ее ноги и заплакала.

- Я сейчас тебя трахну на глазах у ребенка, поняла, тварь? - прошипел Кузьмичев. - А ну-ка, доченька, иди. Иди отсюда... Ну!!! - закричал он. - Пошла отсюда!

Он резко схватил девочку за руку и сильно дернул в сторону. Она упала и сидела, не в состоянии даже плакать от ужаса. Только кривила рот и моргала глазенками.

- Снимай быстро с себя все остальное, - приказал Кузьмичев.

Дрожащими пальцами Галина сняла с себя колготки и трусики.

- Хорошо, очень хорошо, - бубнил Кузьмичев. - Вот сейчас я выполню свой супружеский долг.

Он начал было снимать с себя пиджак, но тут услышал какой-то шум за дверью.

- Кто это?! - крикнул он. - Обманула, стерва подколодная?!

- Что тут у тебя творится?! - послышался из-за двери мужской голос. Дверь открыта, голоса какие-то раздаются. Гости, что ли?

Галина резко вздрогнула, но вдруг на ее лице Кузьмичев увидел выражение жуткой радости. Ее буквально затрясло, она сделала шаг по направлению к двери.

Дверь открылась, и глазам Кузьмичева предстало нечто поразительное и невообразимое. На пороге стоял собственной персоной... живой и невредимый, лишь находящийся в изрядном подпитии, Виктор Нетребин в распахнутой дубленке, с непокрытой головой.

- М-м-м, - замычал Кузьмичев, не в состоянии от удивления произнести ничего членораздельного и как-то судорожно затряс руками.

Виктор находился примерно в таком же состоянии. Он тоже издал какой-то странный гортанный звук, увидев в комнате абсолютно голую Галину и живого Кузьмичева. Все трое, словно завороженные, некоторое время глядели друг на друга. Первой пришла в себя маленькая Дашенька. Она вскочила с пола и подбежала к Виктору.

- Папа! Папа пришел! - закричала она, не произнося букву "р". - Вот же мой папа, а ты говорила, нет его...

- Виктор... - одними губами прошептала Галина и сделала еще один робкий шаг по направлению к нему. - Ты живой?

Виктор очухался от изумления первым из троих.

- Права была твоя колдунья, - прошептал он и бросился на Кузьмичева. Сильным ударом кулака в лицо он опрокинул бывшего депутата на пол. От испытанного изумления Павел Дорофеевич даже не смог оказать ему никакого сопротивления. Виктор сел на него верхом и стал бить головой об пол.

- Не потонул, не потонул, - повторял он, тряся своего врага. - Выплыл, паскуда, выплыл... Мочить тебя надо было, мочить... А теперь все, теперь все... Я сейчас тебя... Крышка тебе, крышка...

Кузьмичев тем временем стал приходить в себя. До него дошло, что вчера он зарезал не его, а другого, ни в чем не повинного человека.

Он резким движением оторвал от своего свитера сначала одну руку противника, затем другую. И ребром ладони ударил его по шее. Удар получился удачным, и Виктор упал. Кузьмичев вскочил и бросился к выходу. Пришедшая в себя Галина схватила телефонную трубку и стала набирать номер милиции. Кузьмичев ринулся обратно. Но тут Виктор схватил за ножку стоящий рядом стул и швырнул им в Кузьмичева. Попал прямо в голову.

- Не звони в милицию, - крикнул он Галине. - Мы его сами сейчас...

Кузьмичев выхватил из кармана пистолет. Но передернуть затвор не успел. Ловким приемом Виктор выбил пистолет у него из рук.

Галина бросилась к пистолету и подняла его. Но обращаться с оружием она не умела.

Кузьмичев понял, что игра проиграна.

- Я вас еще достану! - прошипел он и исчез за дверью.

Виктор схватил пистолет, но Галина повисла у него на руке.

- Не надо! Не надо! Не хватало еще сесть за убийство! - кричала она. Оставь его!

Он сумел вырваться от нее, но время было потеряно. Когда он выскочил из дома на заснеженную дорожку, Кузьмичева уже не было. Виктор выскочил за калитку. Никого. Тишина, ночь, безмолвие... Он вернулся в дом. Мутным взглядом поглядел на обнаженную Галину, взял на руки дочку и вместе с ней сел на диван. Девочка тихо плакала, прижавшись к нему всем тельцем.

- Ты где был? - одними губами прошептала Галина.

- А, - махнул рукой Виктор и виновато улыбнулся. - Загулял... Извини... Ради бога, извини. - От него сильно несло перегаром.

- Слава богу, что ты загулял, слава богу, - шептала сквозь душившие ее рыдания Галина. Не одеваясь, она подсела к нему на диван и стала покрывать его лицо бесконечными поцелуями. - Гуляй, гуляй, только будь живым, только будь живым. Я только сегодня поняла, что ты для меня значишь.

На следующий день, в понедельник, ее вызвали на опознание трупа, найденного неподалеку от их дома. Она поехала туда вместе с Виктором. Человек, зарезанный Кузьмичевым, был им неизвестен. Опознан он был позднее. Это оказался некий командированный из Смоленского отдела народного образования, по-видимому, немного знакомый по службе с Кузьмичевым и, на свою беду, и сложением, и одеждой очень похожий на Виктора. Было возбуждено уголовное дело. А о кратковременном и столь плодотворном пребывании бывшего депутата Кузьмичева в Землянске оба предпочли умолчать. На память от него остались куртка, шапка и пистолет. Куртку и шапку сожгли, а пистолет Виктор спрятал в надежное место.

Следующим вечером в их доме раздался телефонный звонок.

- Это вы? - произнес Виктор, услышав в трубке знакомый голос. Здравствуйте. Вы знаете, Кузьмичев-то не утонул, он остался жив. И навестил нас. Что?! Вы знаете?!

Затем он вкратце рассказал о том, что произошло в эти дни, и положил трубку.

- Он знает, - загадочным тоном произнес он, не глядя в глаза Галине, все еще не оправившейся от вчерашнего потрясения. - И сказал, что теперь все сделает сам.

- Кто знает? И что сделает сам? - не поняла его слов Галина.

- Все, - не более вразумительно ответил Виктор. - Все, что нужно.

В середине декабря Раевскому позвонил из Севастополя майор Дронов.

- Какие-то новости, Борис Владимирович? - встревоженно спросил Раевский.

- Да так. Есть кое-что. Супруги Калиниченко тут обнаружились, живые и здоровые. Относительно, разумеется, - добавил он.

- И где же они?

- Да неподалеку отсюда, под Ялтой, в Мисхоре.

- Вы встречались с ними?

- Встречался, беседовал. Они, как всегда, в сильном подпитии. Татьяна вообще в дупель, а Харитон держится, но тумана напускает, понять ничего невозможно. Про то, что бандитам таскал продукты, подтверждает, говорит, откуда знал, что они бандиты. Знал бы, говорит, не таскал бы. А глаза хитрющие, видно, что что-то скрывает. Живут они у родственников Татьяны, в Мисхоре, одеты неплохо, да и встретили их не где-нибудь, а в ресторане "Ореадна" на ялтинской набережной. Один оперативник ялтинский опознал их и подсел к ним, побеседовал. А потом позвонил мне, к вечеру я к ним подъехал. А что с ними делать? Они не в розыске, задержать их мы не можем, никакой связи с бандитами не доказано, кроме того, что Харитон Калиниченко таскал им картошку и селедку. Только и остается, что беседовать. А выжать что-то путное из этого лукавого алкаша просто невозможно, до того он себе на уме. Хотите, сами приезжайте или вашего частного детектива Митю присылайте. Вот их адрес, они не прячутся, живут на широкую ногу, коньяком меня даже угощали.

- Скажите мне вот что, Борис Владимирович, - задумчиво произнес Раевский. - Вам кажется, что они имеют отношение к бандитам либо имеют отношение к Варенькиному чудесному спасению из их лап? Например, меня лично сами Кузьмичев и Кандыба теперь мало интересуют, я склонен верить старику Степанову, да я просто уверен, что он говорит правду. Значит, бандиты упустили Варю, а потом, чувствуя, что сильно наследили, предпочли скрыться, не солоно хлебавши. То есть с ними все. Ими должны заняться правоохранительные органы. А мое дело искать дочь. Так все же, как вы полагаете, могут эти Харитон и Татьяна Калиниченко помочь нам в этом вопросе?

- А кто их знает? - неопределенно ответил Дронов. - Как и все запойные алкоголики, делают вид, что что-то знают такое, чего не знает никто, кроме них, этакая хитреца в глазах. Особенно у Харитона. А знают ли они что на самом деле или просто придают себе значительность, сказать сложно. Вообще в таком деле мелочей не бывает. Неплохо было бы с ними побеседовать на вашем языке, я имею в виду на языке человека, который в состоянии заплатить за информацию хорошую сумму.

- А вы сказали им, что я купил старику Степанову двухкомнатную квартиру в Севастополе?

- Сказал.

- Ну и как они отреагировали?

- Да никак. Татьяна, я уже говорил, была в невменяемом состоянии, а Харитон порадовался за стариков, сказал, что такому человеку, как Степанов, ветерану войны давно уже пора было дать квартиру, и очень хорошо, что функции государства в этом вопросе взял на себя "новый русский". А моего намека на то, что и он может кое-что получить, он вроде бы как и не понял.

- Ладно, Борис Владимирович, побеседовать с ними полетит Дмитрий Андреевич Марчук. У него это неплохо .получается.

На следующий день Марчук вылетел в Симферополь.

С Сергеем Владимир Алексеевич увиделся несколько позже. Тот уезжал в двухдневную командировку в Тюмень и не знал о том, что объявились супруги Калиниченко.

Когда Раевский сообщил ему, где именно отыскалась эта пара, Сергей отреагировал совершенно неожиданно.

- Круг замыкается, - произнес он.

- Что ты имеешь в виду? - не понял Раевский смысла его слов.

- Ялта, - глухим голосом произнес Сергей. - Снова Ялта...

- Ты имеешь в виду те давние события? Ну и что изо всего этого следует? Ялта и Ялта, Москва и Москва, Ленинград и Ленинград. Зачем искать во всем какой-то скрытый смысл, Сережа? Надо вести настоящую разыскную работу, а не искать призраков в ночи.

- Призраков искать не надо, - как-то странно усмехнулся Сергей. - Они появляются сами. Тогда, когда им нужно. Владимир Алексеевич, мне кажется, что пришел мой черед. Я должен тоже лететь в Крым. И как можно скорее.

- Да лети, ради бога, только что это даст? Дмитрий Андреевич профессионал, он и сам сумеет во всем разобраться. Но, если ты хочешь, пожалуйста.

- Я полечу. Завтра же, - твердо заявил Сергей.

Вопреки словам Раевского, в том, что произошло, он продолжал видеть скрытый смысл. Он давно уже во всей этой истории видел некое мистическое начало, предопределение судьбы. Некто свыше вел по причудливым жизненным поворотам и его, и Марину, и ее родителей, причем не только настоящих родителей, но и тех, других, которые на его глазах в семьдесят втором году похитили полуторагодовалую девочку из коляски около молочного магазина на Университетском проспекте и которые кормили и воспитывали ее до четырех лет. Происходил некий круговорот судеб, который, по его мнению, обязательно должен был когда-нибудь замкнуться. И замкнуться он мог по-разному, конец этот мог быть и трагическим, и счастливым. Разумеется, за счастливую развязку надо было бороться, и все же он сомневался, возможно ли бороться с высшими могущественными силами. В судьбу Вари или Марины постоянно вмешивались одни и те же люди, то покойный ныне Султан Гараев, то Павел Дорофеевич Кузьмичев, от которого она убежала в восемьдесят втором году и который вывез ее из Турции в девяносто восьмом. И то, что она снова попала в Крым, по его мнению, было предопределением судьбы и вовсе не случайностью. Он обязательно должен был встретиться с этим Харитоном Калиниченко, обязательно, и он знал, какой вопрос он ему задаст. Он не хотел, чтобы это сделал Марчук, даже если ему это придет в голову, это должен был сделать он сам. Пришел его черед брать, инициативу в свои руки. Тогда, в Царском Селе, он потерял ее, он отпустил ее одну, в темную ночь, догадываясь о том, что за ними идет слежка. И догадка его оправдалась, он не смог защитить ее. А теперь у него снова есть догадка, и именно эта догадка и должна замкнуть этот круг. Нет на свете ничего случайного, все на свете чем-то обоснованно, и он докажет это. Он любит ее, он знает, что она тоже любила его, они были единственными друг для друга, связь с Ираклием Джанава была лишь эпизодом в ее жизни, и именно Сергей должен сыграть в ее судьбе решающую роль. Иначе он не сможет жить, не сможет считать себя человеком, считать мужчиной. Нет, он ни в коем случае не радовался гибели Ираклия. По рассказам людей он знал, что это был достойный и мужественный человек. Сергей был благодарен ему за то, что он заботился о Марине, что он любил ее и создал ей замечательный образ жизни. Но все же это было временным, преходящим. Именно так распорядилась судьба. А теперь все возвращается на круги своя.

Было всего девять часов утра, когда самолет из Москвы приземлился в Симферополе. Сергей взял такси и поехал в Ялту.

Да, с этим городом у Черного моря было связано немало интересных событий его жизни. В восемьдесят восьмом году, только освободившись из тюрьмы, он попал во всесоюзный розыск за преступление, которого он не совершал, в девяносто втором году они были здесь с Мариной, когда провели единственный в их совместной жизни отпуск, настоящий медовый месяц, пролетевший, как одно прекрасное, счастливое мгновение.

И вот он снова здесь. Уже не жарким летом и не ранней весной, а в темном холодном декабре. И он был уверен в том, что его ждут новые и очень интересные события.

Они договорились встретиться с Марчуком в гостинице "Ялта", где тот остановился и где был забронирован номер и для Сергея. В половине одиннадцатого такси подъехало к гостинице.

Марчук уже ждал Сергея, он прогуливался около входа в короткой кожаной куртке на меху и курил.

- Ну как? - спросил Сергей, пожимая ему руку. Пожатие у Марчука было очень крепким, рука словно стальная.

- Насчет Харитона? - переспросил Марчук. - Хитрющий мужик, себе на уме. И супруга у него под стать ему. По-разному я с ними попробовал, и на трезвую голову, и бутылку поставил для поддержания беседы - ничего, стоят на своем, и все тут. Ничего не знают, ничего не ведают, надоело им торчать в Рыбачьем, решили сюда приехать, пожить у троюродной сестры Татьяны. Никакого "уазика" в тот день они не видели по причине состояния сильного алкогольного опьянения.

- Давай съездим к ним еще раз, - предложил Сергей. - Я очень хочу с ними побеседовать.

Они взяли такси и поехали в Мисхор, где у своих дальних родственников остановилась чета Калиниченко.

На сей раз, как ни странно, оба супруга были совершенно трезвы. Харитон Калиниченко оказался крепким кряжистым мужиком лет сорока пяти, с густыми, черными с проседью волосами, коротко подстриженными усами и багровым в прожилках лицом, что свидетельствовало о его пристрастии к зеленому змию, Татьяна же была лет на десять моложе и выглядела вполне привлекательной женщиной, со здоровым румянцем на лице, пышными русыми волосами и задорной улыбкой. Сергей представлял их себе совершенно другими, убогими, с трясущимися руками, плохо одетыми алкоголиками.

Эти же сидели в комнате, пили крепкий чай, вели оживленную веселую беседу, которая не прекратилась, когда в комнату вошли Марчук и Сергей.

- Присоединяйтесь к нам! - густым басом пригласил их Харитон. - Мы тут с Танькой чаевничаем.

- А то по пиву! - предложил Сергей. - Мы купили по дороге, настоящего чешского!

- Соблазняете! - рассмеялся Харитон. - А мы уже собирались завязывать.

- С вами завяжешь! - притворно нахмурилась Татьяна. - Что с вами поделаешь, раз пришли, так давайте свое пиво. Хозяева на работе, а мы без дела, и рыбка в холодильнике имеется соленая, горбуша, кажется. Пойду принесу!

Харитон достал из серванта четыре большие пивные кружки, разлил по ним холодный "Старо-прамен". Пиво пошло хорошо, да и горбуша была очень неплохая, малосоленая, жирная, возбуждающая аппетит.

- Так вы что, вообще ваше Рыбачье решили бросить? - спросил Марчук. - А то вчера я так и не понял.

- Скука там смертная, - ответила Татьяна. - Харитон за двадцать километров на работу ездит. Да и что это за работа - грузчиком в сельпо. Само собой целый день квасят. А моя работа в противоположную сторону в контору, уборщицей там, в сельпо место уже занято. А до нашей конторы целых двадцать пять километров. Разве же это жизнь? Надо что-то решать. Так дальше нельзя, сопьемся совсем. Вот мы к моей сеструхе Вальке Нитко пока и переехали, здесь бы осесть. Тут лучше, народ кругом, места красивые. На жилье вот только денег нет.

- Денег? - насторожился Марчук.

- Да знаю я, знаю, что вы хотите сказать, Дмитрий Андреевич, - махнул рукой Харитон. - Хотите предложить нам круглую сумму за интересующие вас сведения. Да с нашим превеликим удовольствием, если бы мы что-то знали. Очень даже сожалеем, что нам нечем вас порадовать, и платить нам совершенно не за что. Я хоть вчера и пьян был, но весь разговор прекрасно помню от словечка до словечка. Ничем мы вас порадовать не можем, очень хотим, да не можем.

- А раньше-то вы где жили? - спросил Сергей, делая глоток пива.

- Там и жили, в Рыбачьем. Только раньше там был большой поселок, школа, магазин, клуб. А потом, после распада Советского Союза, все оттуда потихоньку поразъехались, только вот мы остались да старики Степановы. А вот теперь, как вы рассказываете, и Степановых больше нет. Так что и нам v туда нечего возвращаться, совсем с тоски подохнем.

- А в Ялте у вас родственников нет, кроме этих Нитко? - спросил Сергей.

- Откуда? - махнул рукой Харитон. - А Валька, сама видите, как живет, с хлеба на воду перебивается. И двое детей у них с Виталиком. В школе они сейчас.

- Значит, нет родственников? - еще раз уточнил Сергей, а Марчук бросил на него недовольный взгляд, не понимая, почему он так упорно расспрашивает их про родственников, как будто это может иметь какое-нибудь значение для интересующего их дела.

- Нет, - произнес Калиниченко и сделал большой глоток пива. Сергей заметил, что он старается не глядеть ему в глаза.

Татьяна тоже слегка насторожилась.

- Вот и у меня тоже нет родственников, - равнодушным тоном сказал Сергей. - Родители и маленькая сестренка погибли в восемьдесят первом году в автокатастрофе, бабушка умерла, а несколько лет назад скончался и дед. Один я на свете... Плохо это, когда нет родственников.

- Это точно, - закивал Харитон. - Без родственников очень плохо.

- У меня вот была какая проблема, когда я остался круглым сиротой, продолжал Сергей, вызывая все большее раздражение у Марчука. - Моя мама была единственной в семье, папа тоже. Правда, оказалось, что у мамы были два сводных брата, сына моего покойного дедушки Кирилла Петровича Олеванцева Петр и Кирилл, но она даже не знала об их существовании, да и я их видел только много лет спустя, мельком на похоронах деда. Так что ни дядек, ни теток, ни двоюродных братьев и сестер у меня не было. А были бы, может, и помогли. Как вы полагаете, Харитон. Как вас по батюшке?

- Меня-то, да просто Харитон, и все.

- И все же, как вас по батюшке? Марчук бросил недоумевающий взгляд на него, не понимая, куда он клонит.

- Харитон Федорович, допустим, - неохотно ответил Калиниченко.

- Да, Харитон Федорович, ваше положение лучше моего, - заметил Сергей. - У вас ведь полно родни, помимо троюродной сестры вашей жены Валентины Нитко, у вас есть и своя собственная родня.

- Откуда это вы взяли? - нахмурил черные густые брови Харитон.

- Так... Некие упражнения памяти... Знаете, люди нам порой что-то рассказывают о своей родне, а нам это так неинтересно слушать, мы вроде поддакиваем, а сами думаем о своем. И все же что-то остается. И когда надо, это что-то поднимается со дна памяти.

- И что же вы такое интересное вспомнили? - слегка привстал с места Харитон, хмуря свои черные брови.

- Да так, один давний разговор. Это было в ночь с девяносто третьего на девяносто четвертый год. Я тут неподалеку встречал Новый год. И кое-кто под водку долго и нудно рассказывал мне о своей родне. Не потому рассказывал, что это мне очень интересно было, а потому, что молчать было невмоготу. Плохо нам очень было, вот он и говорил о разном без умолку. Поведал он, например, о своем покойном дядюшке, родном брате его отца, и о своей тетушке, которую звали Люба. Так вот эта Люба в свое время вышла замуж за некоего Федора Калиниченко. А сына своего Федор назвал Харитоном в честь отца своей супруги. У деда Харитона было трое детей - Борис, Люба и Антон...

- Хорошо вы, вижу, разбираетесь в нашей родословной, - мрачно заметил Харитон, бросая быстрый взгляд на притихшую жену.

- Ой, что только не пригодится в жизни? - усмехнулся Сергей. - Даже такие воспоминания. Казалось бы, совершенно негодные к применению. Дальше продолжать или нет?

- Продолжайте, очень даже интересно.

- Люба родила вас, Харитон, а Антон кого родил? - улыбнулся Сергей и слегка дотронулся до могучего плеча Харитона. Марчук напряженно слушал, слегка приоткрыв рот, вроде бы до него начало кое-что доходить.

- Антон родил Георгия, вот кого. А фамилия вашего дедушки Харитона Климов, не правда ли? Значит, и мама ваша в девичестве Климова?

- Ну Климова, Климова, что это преступление какое? - пробурчал Харитон.

- А теперь ответьте мне, Харитон Федорович, на последний вопрос, где сейчас находится ваш двоюродный брат Георгий Антонович Климов? - глядя в упор на Калиниченко, спросил Сергей.

Калиниченко сильно побледнел, стараясь не глядеть в глаза собеседникам, взял со стола пачку "Беломора", вытащил папироску, нервно закурил.

- Где находится? Дома находится у себя, где ему еще быть?

- Нет его там. Я проверял, заехал по дороге. Дом Климова глухо заперт на замок, - произнес Сергей, бросая быстрый взгляд на Марчука. - Разве, если бы он был дома, я вел бы такой подробный разговор про ваших родственников?

- Вынюхал, - мрачно процедил Калиниченко. - Ведь вынюхал же.

- Можно подумать, это было так трудно узнать. Просто никому не пришло в голову узнавать родословную каких-то пьянчуг из поселка Рыбачье под Севастополем. А если бы стали выяснять, давно бы все поняли. Так-то вот, Дмитрий Андреевич, - он победоносно поглядел на частного сыщика.

- Ладно, Харитон, - наконец, нарушила молчание и Татьяна. - Что уж теперь? Расскажи...

- Со свету ведь сживет! - крикнул Харитон, вскакивая с места. - Да и слово я ему давал, как я могу слово мужское нарушить?

- Неужели вы полагаете, Харитон Федорович, что мы желаем Георгию Антоновичу зла? - укоризненно поглядел на Калиниченко Сергей.

- Я ваших дел не знаю, - задумчиво произнес Харитон. - Разобраться в них не только без поллитра, но даже и с поллитровкой никак невозможно. Я, конечно, вам все расскажу, что знаю. Только предупреждаю заранее, господа хорошие, чтобы вы никаких претензий ко мне не имели. Я ведь на самом деле не знаю, где сейчас Гошка.

Поначалу машины видно не было, поначалу вдали появилась лишь какая-то точка. И тем не менее эта точка почему-то вселяла в нее чувство уверенности, придавала сил. Именно увидевшее, она нашла в себе силы сделать резкий рывок. Потом она поняла, что по направлению к ним на предельной скорости мчится автомобиль.

Силы оставили ее, она уже чувствовала дыхание преследователей. Еще буквально несколько минут, даже минута, полминуты, и они схватят ее. А когда они ее схватят, они будут обращаться с ней по-другому, с Кузьмичева спадет маска благожелательности, которую он надел. Ей-то прекрасно известно, кто это такой - это садист, палач по своей природе, недаром она боялась его больше всех и тогда, в детдоме, боялась, и попав в его лапы спустя много лет, только старалась не подавать виду, что боится.

И помощник у него соответствующий. Даже не верится, что это вообще живой человек - лысое, безбровое чудовище, упырь, убивший Ираклия и Георгия, существо, способное на все. Да, они только что подрались, чем она сумела воспользоваться, но драка эта напоминала поединок чудовищ из фильма ужасов, и не более того. А сейчас они найдут общий язык, сейчас они с ней разберутся...

Вот она - развязка! Справа море, слева бескрайняя степь, сзади почти пустой поселок, над головой черные грозные тучи. И мерзлая, кривая дорога.

- Стой, гадюка, стой, хуже будет, - раздается за спиной грозный голос Кандыбы.

Кузьмичев молчит, он только шипит, тяжело дышит, хрипит. Как-никак ему идет шестой десяток.

Она больше не может, у нее останавливается дыхание. Такое ощущение, что сейчас разорвется сердце, так она устала. Ноги - ватные, а в висках стучит, словно маятник. Господи, за что ей все это?! За те преступления, которые она совершала?! За ограбленные квартиры? За сожженные дачи? Но ведь она бы могла жить по-другому, она всю жизнь напряженно борется за свое существование, почему же весь мир ополчился против нее? Господи, хоть бы кто-нибудь пришел к ней на помощь! Сережа, Сергей, где ты?! Где мои родители?! Все говорят, что они очень богаты и влиятельны?! Почему же они не могут найти ее и отомстить этим подонкам?!

- Вот и все, - наконец, раздается хриплый от усталости голос Кузьмичева, и его потная рука дотрагивается до ее спины. - Попалась... Ну, сейчас ты узнаешь, почем что и как. Скоро твой крутой папаша получит какую-нибудь часть твоего нежного тельца и будет несговорчивее.

Он задыхается, ему трудно говорить, и тем не менее он говорит, чтобы ей стало страшнее, чтобы силы совсем оставили ее. И он добивается своей цели, она замедляет бег.

- Кого еще черт несет? - слышит она голос Кандыбы. Он орет на несущийся на них военный "уазик".

Она видит в машине свое спасение, делает последний рывок. Только бы машина не проехала, только бы она остановилась. А может быть, это едут именно за ней, едут, чтобы ее спасти из этих страшных лап...

- Мама! - кричит она. - Папа! Сережа! Помогите мне!

Машина резко останавливается. Открывается дверца, и сильная рука помогает ей сесть.

- Стой! - закричал Кузьмичев, целясь из пистолета в водителя.

- Пригнись! - слышит Марина голос рядом и, даже не глядя на его обладателя, пригибается. И тут же раздаются сразу два выстрела. Кузьмичев и Кандыба стреляют почти одновременно.

Водитель "уазика" резко разворачивается. Затем тоже вытаскивает пистолет и стреляет в Кузьмичева. Марина видит, как тот падает, чтобы в него не попала пуля. Еще один выстрел водителя - и снова мимо.

Все, водитель нажал на педаль акселератора и погнал машину по неровной дороге. Вдогонку гремят выстрелы. Но они уже вне пределов их досягаемости, на сей раз выдержка подвела Кандыбу, он не попал ни в водителя, ни в колеса, ни в бензобак. Слишком уж неожиданно все повернулось.

И только тут Марина повернула голову к своему спасителю.

- Господи, - прошептала она, узнавая его. - Это вы?

- Я, девочка моя, я, - ответил Георгий Климов, отрывая руку от руля и дотрагиваясь до ее плеча, дрожащего как в лихорадке.

- Откуда вы взялись? - Происходящее кажется ей некой фантасмагорией, до того все это нереально и странно.

- Долгая история, - горько усмехнулся Усатый. - Когда-то нас послал твоей матери дьявол, теперь меня послал тебе бог. Об одном жалею - что не попал в него. Живуч, однако, Славик Шмыгло. Ох, живуч...

- Какой Шмыгло? - не поняла Марина.

- Еще более долгая история, - ответил Усатый. - Но я тебе все расскажу несколько позже. Ты обо всем должна знать.

Теперь у Марины появилась возможность внимательно поглядеть на Климова. Собственно говоря, она помнила его только по давнему свиданию в Бутырской тюрьме в девяносто первом году, все остальное - детские отрывочные воспоминания.

Теперь ему было где-то под пятьдесят. Его непокрытая голова была совершенно седой, он очень исхудал, щеки ввалились, а лицо было какого-то пепельного цвета. И только густые седые усы и задорно блестящие черные глаза напоминали о том человеке, который вместе с Надеждой приходил к ней на свидание в тюрьму. Климов был одет в кожаную куртку, шея повязана черным вязаным шарфом.

- А где... - Марина замялась, не зная, как ей назвать свою приемную мать, похитившую ее у настоящих родителей.

- Надя-то? - вздохнул Усатый. - Она умерла.

- Давно?

- Да уж почти пять лет. Это было в новогоднюю ночь...

- Она болела?

- Нет, это я болел. И теперь болею. Только никак не помру. А она... Она повесилась, Марина...

- Что вы говорите?!!!

- Да вот... Причем после того, как твой Сергей рассказал нам о твоей смерти.

- Боже мой! Какой кошмар! - Марина закрыла лицо руками, представляя себе повесившуюся Надежду. А потом убрала руки и внимательно поглядела на Усатого. Значит... Он был у вас?

- Был. Все подробно рассказал. И я недоглядел. Мы с ним пили в соседней комнате, а она... Я ведь слышал какой-то шум, но... А, что теперь говорить?! Ты знаешь, девочка, мы большие грешники, мы вмешались в твою судьбу, из-за нас все твои беды и страдания. И за это бог наказал нас обоих.

- Не надо теперь об этом... - Она не знала, как ей называть Климова.

- Георгий меня зовут, - понял ее Усатый. - Георгий Антонович. А бог нас с Надькой наказал за наше преступление перед тобой и твоими родителями. Она покончила с собой, а я... Болею все, но никак не помру. И хорошо, что не помер. Спас вот тебя.

- Вы знаете, кто гнался за мной?

- А как же? Собственной персоной Славик Шмыгло, то есть Павел Дорофеевич Кузьмичев, непотопляемый, бессмертный. Как жаль, что я не попал в него! Но, видно, не судьба. Значит, бог уготовил ему другую смерть. И еще это значит, что я еще не все дела сделал на этом свете и надо будет еще немного продержаться.

- А куда мы едем? Где мы вообще находимся? Море рядом. Мне ведь никто не сказал, куда меня привезли.

- А откуда тебя привезли?

- Из Стамбула.

- Значит, правду писали газеты, а я не верил. Послушай, девочка, мы ничего не знаем о жизни друг друга. Расскажи о себе. У меня такое ощущение, что все это происходит во сне. Я глазам своим не верю. Я же тебя похоронил несколько лет назад. Читал потом в газетах, что ты вроде бы жива, что родители тебя ищут. И про то, что в Стамбуле произошло, тоже читал. Только не верил. И ведь ехал я сюда не для того, чтобы спасти тебя.

- А для чего же? Неужели это случайность? Быть того не может.

- Да нет, не случайность, - усмехнулся Усатый. - Ехал я сюда как раз по душу моего старого кореша Славика Шмыгло, то есть Павла Дорофеевича Кузьмичева. Еду, спешу, готовлю оружие, чтобы всадить пулю в его толоконный медный лоб и вдруг... Как я умом не тронулся, до сих пор не пойму. По дороге бежит девушка. Ну, это все в пределах моего понимания. За ней гонятся Кузьмичев с каким-то уродом. Но когда я увидел, что это ты, тут я просто обалдел. Оттого-то и промазал, рука дрогнула. Ну и спешка, разумеется. Мысль одна была - спасти тебя, только тебя спасти и больше не подвергать никакой опасности. Разве, если бы это была не ты, я бы удрал от этих отморозков?! Мне так и так подыхать, а от пули лучше было бы, чем от болезни.

- А откуда вы узнали, что ваш враг здесь?

- Он не здесь, - устало улыбнулся Усатый. - Он уже там, - он показал рукой назад. - А мы едем в надежное место, где тебя никто не найдет. Ты должна жить, жить назло всем смертям и чертям! Я уверен, Надька на том свете видит нас и радуется, как она радуется, Маринка. Как она тебя любила, если бы ты только знала это, ты бы ей все простила. Бог не дал ей детей, а она так хотела. Вот и решилась на кражу ребенка, то есть тебя...

- Значит, вы знаете, кто мои настоящие родители? - спросила Марина.

- Знаю, - вздохнул Усатый. - Еще твой Сергей рассказывал. Да и, говорю же, из газет наслышан. Миллионер Раевский ищет пропавшую много лет назад дочь. Дочь миллионера Раевского в руках бандитов. Пресса шумела, дай боже. А потом писать перестали. И вот недавно новые сообщения. Про нападение в Стамбуле писали и про гибель твоего мужа. Только я не верил, что это ты, ну никак не мог поверить. И теперь не верю. А к своим родителям ты вернешься, обязательно вернешься, и очень скоро. Одна у меня к тебе просьба...

- Какая?

- Побудь немного со мной. Мне недолго осталось...

- Вы больны?

- Да, Маринка, болен. И очень тяжело. Вот и наказание за мои грехи. Но не будем об этом. Теперь мне стало легче, ты даже не представляешь, насколько легче. Ведь как только я услышал, что твоего мужа убили, а тебя похитили, мечтал только об одном - спасти тебя. Глупые мечты, несбыточные. А вот, надо же - сбылась мечта. А вторая мечта - рассчитаться со Шмыгло, то есть с Кузьмичевым. И тоже чуть было не сбылась. А сбудется ли, кто знает? Навряд ли уже...

- И все же, как вы попали сюда?

- Стечение обстоятельств, - слабой болезненной улыбкой улыбнулся Усатый. Счастливое стечение обстоятельств. Надо же такому случиться, чтобы тебя привезли в дом, находящийся по соседству с халупой моего двоюродного брата Харитона Калиниченко. Ну вот, на трассу выехали, - произнес он. Машина повернула и оказалась на широкой трассе. - Вот она, дорога на Ялту. Как я гнал, если бы ты знала, как я гнал, выжимал из этого козла возможное и невозможное. И успел...

- Они кричали, что изуродуют меня, как только поймают, - вспомнила Марина, и плечи ее задрожали. Она была уверена, что Кузьмичев и Кандыба выполнят свои обещания,

- Найду его, - заскрипел зубами Усатый. - Должен я его найти. Ладно, ты рассказывай, путь неблизкий, рассказывай все. А потом расскажу я.

- Мы едем к вам в Ялту?

- В Ялту, только не ко мне. Эти могут явиться туда, и не одни. Он же узнал меня, Славик-Павлик. Узнал, я видел. А дом мой он знает, киллеров туда подсылал в свое время.

- Это когда Сережу заподозрили в вашем убийстве?

- Точно. Так что туда никак нельзя. В другое место поедем, там и отсидимся. Про него никто не знает, ни одна душа. А Харитон продукты таскал твоим похитителям, картошку, селедку, хлеб. Они его за придурка считали, пьет он здорово, запойно. А память у него дай бог каждому. Вспомнил он лицо Кузьмичева, по телевизору видел, когда тот еще депутатом был. И я ему говорил о нем по пьяному делу. И вот, приехал недавно Харитон ко мне в Ялту и рассказывает, что жив Кузьмичев.

- А почему он должен быть мертв? - не поняла смысла его слов Марина.

- Потому что я его утопил, - усмехнулся Усатый. - Не знал, что говно в воде не тонет, выплыл он. Я про это Харитону не рассказывал, ни к чему, газеты шумели, что пропал он бесследно в Киеве. А тот, оказывается, жив. Харитон рассказал мне, что видел его в Рыбачьем. Я собрался, зарядил пистолет, сел на машину и вперед с песней. И что я вижу? Ладно, путано мы с тобой говорим. Теперь я тебя слушаю. Рассказывай все подряд.

Марина начала свой рассказ с того момента, когда Султан Гараев и Ахмед Сулейманов положили ее в свою машину в Царском Селе...

Усатый слушал внимательно, стараясь не пропустить из ее рассказа ни единого словечка. Порой он закрывал от ужаса глаза и качал головой.

- Бедная девочка, - произнес он, когда она закончила свой рассказ. Сколько же тебе довелось пережить.

Рассказ был длинным, и, когда Марина его закончила, они находились уже недалеко от Ялты.

- О себе я расскажу уже на месте, - сказал Усатый, находясь под сильным впечатлением от того, что рассказала ему Марина. - Думаю, что тебе тоже будет интересно. Хотя, должен заметить, моя жизнь была попроще, хотя и почти в два раза длиннее.

В Ялте они останавливаться не стали, а проехали дальше и вскоре оказались в чудном экзотическом месте - Никитском ботаническом саду.

- Мы с Сережей были здесь несколько лет назад, - сказала Марина. - Мы тогда побывали во многих местах и Кавказа, и Крыма.

- Ты очень скучаешь по нему? - спросил Усатый.

- Очень, - призналась Марина. - Я теперь не понимаю, как я могла столько лет жить без него. Ираклий сумел заменить мне всех - и родителей, и любимого человека. Если бы вы знали, какой это был человек. Мне кажется, что у него не было ни одного недостатка.

- Ты любила его?

- Наверное, нет. Не любила в истинном смысле этого слова. Но в другом смысле я очень любила его. Он заботился обо мне, как о ребенке, мне с ним было легко и просто. Но если бы тогда я не потеряла память, вряд ли мне было бы с ним так просто, я бы постоянно думала о Сереже. А так - только какие-то всплески воспоминаний, знаю, что есть где-то любимый человек. Но не могу вспомнить ни его лица, ни его имени. А рядом Ираклий, высокий, красивый, отважный, всеми уважаемый, создавший мне идеальный образ жизни. Выстрелы в Стамбуле окровавленные трупы на мостовой снова поставили все на свое место и вернули меня в ту холодную ночь в Царском Селе, где тоже были выстрелы, где был окровавленный труп. Только мой... Вы знаете, я стала жалеть, что все вспомнила. Я вообще очень жалею о том, что прекратилась наша жизнь с Ираклием. Она была спокойной, мирной. И он сам был всегда спокоен. Когда за нами в горное селение прилетел вертолет, он говорил о предстоящем полете, как об увеселительной прогулке, а не об опасном приключении. Он всегда говорил медленно, размеренно, с таким небольшим приятным акцентом. Мне очень нравилось, как он говорил, у него был такой красивый голос. И этот подонок, лысый подонок в парике и с наклеенными усами, лишил его жизни. - Голос у нее задрожал, на глазах появились слезы. - Скажите, почему на свете царит зло? Почему зло всегда побеждает добро? Зачем мы вообще родились на свет, если он так гадок и мерзок?!

- Нас не спросили, когда рожали на свет, девочка. Нам оставалось только бороться за свое существование. А кто не выдерживал этой борьбы, тот кончал так, как закончила свою жизнь моя несчастная Надежда. Ну что, кажется, мы подъезжаем. Здесь, в этом месте, тебя никто не найдет.

Машина подъехала к уютному маленькому домику, затерянному между деревьями и кустарниками Ботанического сада.

Усатый остановил машину и помог Марине выйти. Открыл ключом дверь домика.

- Заходи...

Она вошла в дом. Там было чисто и уютно. Три маленькие комнаты, кухня, все удобства.

- Ну как? Лучше, чем в гостях у Кузьмичева и Кандыбы?- спросил Усатый.

Марина улыбнулась с благодарностью и слегка дотронулась до плеча Усатого. Он едва заметно вздрогнул от этого прикосновения.

- Эх, Надька, Надька, - не произнес, а буквально простонал он. - Много бы я отдал, чтобы она сейчас нас видела. Как она тебя любила, если бы ты только знала. Как ей трудно было жить в последние годы. Жила одной надеждой, вздрагивала при каждом стуке, при каждом шорохе, все ждала, что ты придешь к нам, что ты найдешь у нас убежище. А вместо тебя пришел Серега со своей страшной вестью. И ведь не подтвердилась эта весть-то. Живая ты, девочка наша, живая. Эх, Надька, Надька, как бы она сейчас радовалась.

Марина ничего не ответила. Она до сих пор не могла прийти в себя после пережитого в Рыбачьем. Она вошла в комнату и села на диван.

- Тебе надо купить одежду, - заметил Усатый. - Ты в таком платье, без пальто, без обуви. Я позабочусь об этом.

- А чей это дом? - спросила Марина.

- Моей хорошей знакомой, Галины Петровны Вороновой. Она живет в Симферополе. Раньше она работала в Ботаническом саду, а ее покойный муж был ответственным работником горисполкома. Она познакомилась с Надеждой, когда та работала в ювелирторге, Надя доставала ей дефицитные товары. А домик этот тоже исторический. Тут, как она рассказывала, несколько лет назад скрывалась одна молодая московская парочка. И удачно скрывалась, надо заметить. Милиция, правда, все же вычислила этот домик, но было уже поздно. Но это другая история. Мы от милиции не скрываемся, мы скрываемся от бандитов. Трудно сказать, что у них на уме. А тебе рисковать больше нельзя, ты должна жить, хватит с тебя выстрелов, крови, погонь. Я должен вернуть тебя в целости и сохранности твоим родителям и твоему Сергею. А пока поживем здесь, если ты не против.

- Я не против, Георгий Антонович, я так устала от всего этого, - тяжело вздохнула Марина.

- Спасибо тебе, - прошептал Усатый, снимая с себя теплую кожаную куртку.

- За что?

- За то, что ты осталась жива. За то, что разговариваешь со мной, за то, что не смотришь на меня с ненавистью. У тебя есть на это все основания.

- Не надо больше об этом, - попросила Марина. - Не будем вспоминать про бездну, над которой, мы все летим. Надо лететь и не глядеть вниз, иначе все иначе страшный конец.

- А вот это ты хорошо сказала, нельзя глядеть вниз. Ладно, тут у меня кое-что есть, давай с тобой обедать. Наверняка ты устала от кузьмичевских харчей.

- Да уж это точно,.- весело засмеялась Марина. - Они меня разносолами не баловали.

- Если бы не Харитон Калиниченко, они тебя бы вообще голодом уморили, засмеялся и Усатый. - Я помню, что ты и в детстве очень любила покушать. - Лицо его снова помрачнело от будоражащих душу воспоминаний прошлого. - Ты была такая толстенькая, кругленькая, как мячик. Ела все подряд - и кашу, и сыр, и сосиски. Мясо любила, колбасу. Надька тебя перекармливала. Я ее за это ругал. Скажи, у тебя остались от детства хоть какие-нибудь воспоминания?

- Отрывочные. Сами понимаете, моя жизнь с вами закончилась, когда мне было всего четыре годика. Но помню женские руки - теплые руки, протянутые ко мне... И вообще какую-то ауру тепла и любви. Потом все стало по-другому. В первом детдоме было неплохо, хотя все равно это был казенный дом, а уж у Кузьмичева, сами понимаете. Обстановка страха и ненависти. И только Сережа вернул меня в нормальную человеческую обстановку. А потом были и Оскар, и Ираклий... Да и Ахмед, как впоследствии выяснилось, ранивший меня, тоже прекрасно со мной обращался. Нет, не так уж мало на свете хороших людей, как это порой кажется.

- Все равно, негодяев гораздо больше, - возразил Усатый, выходя на кухню за продуктами.

Вдвоем они накрыли на стол, Усатый пожарил картошки, сварил сосиски, порезал овощи, поставил бутылку коньяка.

- За что выпьем? - спросил он.

- За нее, за Надежду Николаевну, - произнесла Марина. - Выпьем ее памяти...

- Ты не держишь на нее зла? - удивился Усатый. - Ведь все твои беды именно из-за нее, чего там говорить?

- Конечно, не держу. Она столько перестрадала. Сейчас мы выпьем, и вы мне все расскажете о своей и ее жизни. Мне интересно, правда, очень интересно. Я ведь практически ничего об этом не знаю, а это большая часть моей жизни.

Они выпили по рюмке, и Усатый рассказал Марине о своей жизни и жизни Надежды. Она слушала внимательно, подперев подбородок кулаками и слегка приоткрыв рот.

- Нет, я не держу зла ни на нее, ни на вас, - произнесла Марина, когда Климов закончил свое повествование. - Вам тоже довелось перестрадать выше всех человеческих пределов. Однако очень интересна роль этого Шмыгло, или Кузьмичева, в нашей жизни. Долго ли этот человек будет становиться на нашем пути?

- Полагаю, недолго, - нахмурился Усатый. - Теперь он загнан в угол. Его будут искать и друзья Ираклия, и твои родители, да и я, разумеется, тоже, пока есть еще силы. Так что для него скоро все закончится, можешь быть в этом уверена.

-- И все же, я не устаю удивляться вашему рассказу о заплыве через Днепр. Как-то это все... - Она замялась, не зная, какое ей подобрать выражение.

- Глупо, ты это хотела сказать? Так оно и есть, Маринка. Очень глупо. В девятнадцатом веке люди стрелялись на дуэли или бились на шпагах. Я, разумеется, из простого сословия, но тоже захотелось какой-то романтики. А с таким, как он, какая может быть романтика, действительно, глупость одна получилась. Я бы мог его застрелить, зарезать, что угодно с ним сделать, он был полностью в моих руках. А я дал ему шанс выжить, маленький шанс, но он воспользовался и им. И Витька Нетребин еще с ним плыл, мог и утонуть, неважнецки он плавал, честно говоря. А этот профессионал, непотопляемый, несгораемый, недостреленный, недорезанный. Я вообще начинаю подозревать, не бессмертен ли он, как Кащей. Когда Харитон рассказал мне, что он видел в Рыбачьем живого и здорового депутата Кузьмичева, я ему не поверил, думал, плетет он что-то с пьяных глаз. Поехал разбираться, а тут вот что, оказывается, творится. Ладно, тебя я спас, это главное. А уж с Кузьмичевым в крайнем случае как-нибудь и без меня разберутся. Перед покойной Надькой только стыдно сколько раз она меня попрекала, что я ему не отомстил за все его дела. Ну что, Маринка, давай теперь выпьем за тебя, за то, чтобы твои приключения, наконец, закончились. Они подняли рюмки и чокнулись.

- Будь здорова и счастлива, Маринка! - улыбнулся Усатый. - Ты ведь тоже у нас непотопляемая и непробиваемая, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить.

Он любовался ее нежным лицом, небесно-голубыми глазами, распущенными русыми волосами. Она сидела напротив него и молчала.

- Какое сегодня число? - наконец, спросила она.

- Да уже тринадцатое декабря, - ответил Климов. - Скоро Новый год.

- Сегодня у Сережки день рождения, - мечтательно произнесла Марина. - Ему исполняется тридцать три года. Я не видела его уже более пяти лет. Каким он, интересно, стал?

Новый год они решили встречать вместе дома у Раевских. После того как выяснилось, что Марине удалось бежать и она прячется где-то у Климова, с плеч Сергея, Владимира и Кати упал словно какой-то тяжеленный камень. Ее не было с ними, но чувствовали они себя уже совершенно по-другому. Они постоянно находились в некоем возбужденном, взвинченном состоянии. Каждый день, каждый час, каждую минуту ждали ее появления, хотя бы телефонного звонка или другой какой-нибудь весточки. Но она не появлялась и не появлялась. И тревога за ее жизнь стала снова проникать в их души.

А тридцать первого декабря, часов в девять вечера, когда Сергей уже собирался ехать к Раевским, в его квартире раздался телефонный звонок. Он поднял трубку.

- Серега! - услышал он в трубке мужской голос. Он не узнал голоса звонившего, однако ему показалось, что когда-то давно он уже слышал этот голос. Это был голос из далекого прошлого, что-то мучительно напоминающий ему, вызывающий в душе какие-то светлые и грустные воспоминания. - Ну что, неужели не узнаешь? - засмеялся звонивший.

- Пока нет, - никак не мог догадаться Сергей.

- Зазнался, зазнался, крупным человеком стал, большими делами ворочаешь, в желтой прессе мелькаешь, - продолжал смеяться звонивший. - Про нас, бедных пскопских зэков, и думать забыл.

- Костя?! - закричал Сергей, сразу узнав старого друга. - Пискарь?! Ты?! Какими судьбами?!

- Узнал, наконец. Помнишь, как в Землянск-то ездили? Да, Серега, командировочка была еще та, вспомнишь - вздрогнешь... - снова засмеялся он, хотя смешного тут было мало. - Какими судьбами, говоришь? Да вот, занесла судьба в столицу. Только ты не подумай, я не какой-нибудь бомж или хулиган. Я теперь псковский предприниматель, свою строительную фирму имею. Маленькую, правда, но все же, не бедствую и в долг не клянчу. Занимаемся ремонтом квартир, офисов. Я еще позавчера приехал, повидаться надо было кое с кем, но закрутился с делами, только сейчас все закончил. Так что до Нового года мне домой уже не добраться, придется жене без меня праздновать. Я ведь, Серега, женился три года назад, сынишка у нас растет - Колька. А ты-то как? Водку еще пьешь? - спросил он, и Сергей тут же вспомнил восемьдесят второй год, себя, шестнадцатилетнего, оставленного в школе на второй год, и Пискаря, приблатненного, шустрого, только что освободившегося из зоны и щеголяющего своей опытностью, с папироской в зубах и в кепочке-малокозырке на голове. Какую большую роль сыграл Костя-Пискарь в его жизни! Ведь если бы не он, Сергей не попал бы в Землянск, не встретил бы там Марину, и вся его дальнейшая жизнь пошла бы по совершенно иному сценарию.

- Как я рад тебя слышать! - воскликнул Сергей. Возможно, это был единственный человек, кроме Марины, которого он действительно хотел бы сейчас видеть. - Приезжай, срочно приезжай!

Через полчаса Костя был у него дома. Он изменился за эти годы настолько, что его трудно было узнать. Ему было уже за сорок. Поправился он килограммов на двадцать, и при довольно высоком росте выглядел весьма внушительно. Он полысел, был солидно одет, исчезли резкость в движениях, блатные манеры. Однако он был так же весел, и глаза глядели с таким же задором, как в том далеком, восемьдесят втором году, когда он жил у Сергея на проспекте Вернадского и щеголял в костюмах его покойного отца. Одна перемена костюма обошлась ему в шесть лет заключения.

- Я все знаю, - произнес, нахмурившись, Костя, предупреждая рассказ Сергея о гибели Олега Жигорина. - Все знаю. Еще месяц назад узнал. Позвонил ему, хотел сказать, что скоро в Москве буду, а Оля мне все сообщила: И тебе звонил, но тебя не было. Давай выпьем за его память. Царство ему небесное. Золотой был парень Олег! Таких людей теперь редко встретишь. В основном все под себя, а он для других. Жил так и погиб так.

Они молча выпили. А потом Сергей подробно рассказал гостю о том, что произошло в Стамбуле. И о том, что им удалось задержать Крутого, тоже рассказал.

Тот слушал внимательно, боясь пропустить из рассказа хоть одно слово, постоянно курил.

- Вот так, Костя... - сказал Сергей, заканчивая свое скорбное повествование. - Нет больше на свете нашего Олега.

Тот молчал, глядел в сторону, кусал губы.

- Да... Но Кузьмичев-то... Надо же, как жизнь сложилась. Помню этого гада, хорошо помню, морду его очкастую перед собой вижу. Да, здорово он в Землянске со мной тогда разобрался. Шесть лет получил ни за что. Читал я в газетах в девяносто шестом про его эпопею и про то, что он свою жену Светлану угробил, тоже читал. А ведь говорил я ей тогда, предупреждал, чтобы с ним не связывалась, а она, значит, не послушалась, на выгоду польстилась. И вот чем все кончилось. А хороша, между прочим, была... - мечтательно произнес он, вспоминая время, проведенное со Светланой, еще не бывшей тогда женой Кузьмичева, а ныне давно уже покойной...

- Мне кажется, что Кузьмичев еще заявит о себе, - мрачно произнес Сергей.

- А где, - спросил Пискарь. - Где... тот, которого вы взяли в Солнцево? Его что, сдали в милицию?

- Да нет, Владимир Алексеевич где-то его прячет. Только мне не говорит, где. Боится, что я проникну туда и прикончу его. Никто ведь толком не знает, кто убил Олега. Этот отказывается, на другого все валит, на Кандыбу какого-то...

- Неплохо бы прикончить, - процедил Костя, затягиваясь сигаретным дымом. Все они виноваты, какая разница, кто именно стрелял в Олега?

- Да нет, - возразил Сергей. - Для меня, например, есть разница. И большая.

Они выпили еще, и Сергей рассказал Косте про Юрия Каширина, про его визит с женой к Раевским, про их партию в бильярд и про бесславный конец Каширина.

- Не жалко, - сказал Костя. - Ничуть не жалко. Помню его сытую физиономию в аэропорту Шереметьево. Он на всех людей смотрел как на грязь под ногами. Вот сам в грязь и превратился.

Раздался телефонный звонок.

- Сережа! - услышал он голос Раевского. - Куда ты запропал? А мы тебя ждем, к столу не садимся. Погляди-ка на часы!

- Владимир Алексеевич, ко мне старый друг приехал. Костя Пискарев, помните, я вам рассказывал. Ну, тот самый, с которым я попал в Землянск...

- Так приезжай с ним, какие проблемы! Нам с Катей будет приятно его видеть. Ведь если бы не он, как я понимаю, ты вообще бы не попал в Землянск и не встретился бы там с Варенькой. И он тоже пострадал от Кузьмичева. Мы очень ему признательны. Приезжайте вдвоем..

- Ладно, скоро будем: Садимся в машину и едем. Правда, мы уже выпили немного за встречу, но, ничего, полагаю, прорвемся. Вот, Костя, - улыбнулся он. - Тебя приглашает к себе Раевский.

- Да ну, - махнул рукой он. - Не поеду, неловко как-то. Такой человек, мне будет там не по себе. Я лучше поеду к Ольге. Посидим, Олега помянем.

- Стеснительным стал? Раньше за тобой такого не водилось. Ладно, не теряйся, мы пскопские, прорвемся. А Оли, кстати, нет дома, она встречает Новый год у своих родителей. Я договорился с ней, что буду у нее завтра вечером. Вот завтра вдвоем к ней и поедем.

- Ну ладно, поехали, - нехотя произнес Пискарь и улыбнулся. - А что, буду потом всю жизнь хвастаться, что у самого Раевского дома был. Никто, правда, все равно не поверит.

- А мы сфотографируемся там, - засмеялся Сергей. - И поверят как миленькие. Тебе потом в твоем Пскове цены не будет. Ты огромную фотографию в своей конторе на самом видном месте повесишь, сразу рейтинг поднимется, от заказов отбоя не будет.

Они оделись, сели в машину Сергея и поехали по Рублевскому шоссе. И вдруг... когда они уже были километрах в пяти от дома Раевского, машина неожиданно стала глохнуть и, наконец, встала.

- Вот так, - сделал смешную гримасу Костя. - Не судьба, значит, мне побывать дома у миллиардера. Будем встречать Новый год тут.

- Можно и так. Бутылка шампанского есть в багажнике. Но встречать Новый год мы тут не будем. Бросим машину и пешком пойдем. Тут не больше часа ходьбы. Я могу позвонить Раевскому, только неловко как-то. Ночь довольно теплая, дойдем пешком, воздухом подышим.

- Ладно, но все же пока попробуем разобраться, что там случилось с твоей тачкой. Тоже понятие имеем. У самого "восьмерка" была недавно. Фонарик есть?

- Найдем.

Сергей открыл капот и зажег фонарик. Костя нагнулся и стал проверять зажигание.

- Сделаем! - крикнул он. - Сделаем! Это для нас тьфу. Было у меня такое год назад, только не зимой, а наоборот, в тридцатиградусную жару. Повозился часа два, но разобрался, теперь знаю, что к чему. Сделаем! На машине приедем к твоему магнату, а не притопаем, как два фуцена какие-нибудь позорные. Через десять минут тронемся.

Однако через десять минут устранить неисправность не удалось. Но Пискарь не сдавался. Он возился и возился с машиной, бормоча под нос изощренные проклятия. Порой они были настолько экзотическими, что Сергей от души хохотал. Вообще в эту ночь у него почему-то было прекрасное настроение, словно бы Маринка была уже с ним.

- А ну-ка, горе-водитель, - произнес, наконец, Пискарь. - Сядь-ка ты, парень хороший, за руль и включи-ка двигатель. И век мне свободы не видать, если эта падла не заведется. Извини, машина, извини, хорошая ты, хорошая, погладил он машину. - Это хозяин у тебя плохой, не следит за тобой, а ты молодец. Сейчас ты заведешься и поедешь.

Сергей сел за руль, повернул ключ в замке зажигания. И машина действительно завелась.

- А! - торжествующе закричал Пискарь. - Ну что, соображаю я в машинах или нет?! То-то, есть еще порох в пороховницах! Все, поехали, доведется мне все же побывать дома у миллиардера! Давай только выкурим по сигаретке на свежем воздухе и поедем.

Они закурили и вдруг заметили на дороге огромную мужскую фигуру. Человек быстрыми шагами направлялся к ним. Он был в какой-то короткой куртке и с непокрытой, коротко стриженной головой. Лица в темноте видно не было.

- Хлопцы! - крикнул из темноты мужской густой бас. - С наступающим вас! Подбросьте до трассы, хорошо заплачу, бабки есть! - похлопал он по карману.

- Да ну его, - произнес Пискарь. - Пусть сам добирается. Что это с тобой, Серега? - удивился он странной реакции Сергея. Сергей бросил сигарету, напрягся и сделал шаг по направлению к мужчине.

В этот момент раздался звонок мобильного в кармане у Сергея. Он медленно вытащил телефон, не отрывая пристального, напряженного взгляда от приближающейся могучей фигуры. А мужчина продолжал двигаться к ним быстрым шагом.

- Да... - произнес Сергей. - Да, Владимир Алексеевич. Вот как? А я это и сам знаю. Почему, говорите? - понизил голос он. - Ладно, потом объясню, - он отключил телефон.

- Что-то случилось? - насторожился и Пискарь.

- Да... - прошептал Сергей. - Случилось... Бежал Крутой, тот самый, который был в Стамбуле.

- И это он идет навстречу нам по дороге? - сразу понял Пискарь.

- Понятливый ты, - подтвердил Сергей, чувствуя, как холодеет у него спина. Ему самому было стыдно своего страха, но поделать с собой он ничего не мог.

- Ну что, братаны, - послышался хохот Крутого, ускорившего свой шаг. Глаза его весело заблестели в темноте, было очевидно, что он узнал Сергея и очень этому обрадовался. - Подвезете до трассы, плачу щедро!

И тут же сделал резкий рывок в их сторону. Чудовищным по силе ударом своего пудового кулачища он сбил с ног Костю, стоящего несколько впереди Сергея. Костя, несмотря на свои габариты, словно пушинка, полетел в сугроб.

- Ну что, братан, посчитаемся за вечерок в Солнцево? - засмеялся Крутой. Ты мне тогда пару раз врезал, а я этого не люблю. Не люблю, понимаешь, когда всякие бакланы хвост поднимают.

Сергей отступал, понимая, что справиться с Крутым практически невозможно... Словно Кинг-Конг, Крутой шел на него медленной, уверенной поступью, расставив громадные ручищи, выставив вперед квадратную челюсть и зловеще улыбаясь огромным ртом.

- Я тебя руками порву, тварь позорная, - бубнил он под нос. - Яйца оторву своими руками. Нашел на кого хвост поднимать. Там-то вас много было на меня одного, там вы все борзые были. А тут дело другое. Тут место тихое, можно и по душам побазарить...

Он бросил быстрый взгляд назад, где лежал Пискарь, и, увидев, что тот делает попытки подняться, рванулся к нему и мощным ударом ноги в живот заставил его снова лечь. Костя застонал и схватился руками за живот.

- Лежи, отдыхай, парень, сегодня тепло, - хохотнул Крутой. - Скоро Новый год будем праздновать. Я вот лично кровью этого баклана побалуюсь. Она же у него голубая, вкусная... - И снова, растопырив руки, медленным шагом пошел на Сергея.

Выхода у Сергея практически не было, сзади была только пустая зимняя дорога.

- Убивай, вижу, твоя взяла, - обреченным голосом произнес Сергей. - Но перед смертью имею одну просьбу.

- Говори, уважу, - захохотал Крутой. - Это нам запросто.

- Скажи все же, кто убил Олега. Ну того, русского, который заступился за девушку? Яков или ты?

- Это нам запросто, - повторил Крутой. - Скрывать тут нечего, фраерок. Я убил, лично я, вот этой самой рукой и кончил его. Только он начал возникать, я ему пулю в сердце всадил, он и дернуться не успел. А когда он на мостовую упал, я его поганый череп второй пулей размозжил. Это так, для страховки, чтобы не ожил. А то всякое в нашем деле бывает, такие живучие попадаются, их мочишь, мочишь, а они никак не дохнут. Ну что, понял меня, фраерок? - улыбнулся он во весь свой огром- . ный рот. - Вижу, тот парень корешом твоим был, раз интерес имеешь. Так знай, я убил твоего кореша и тебя сейчас убью, баклан гребаный, фраер сытый...

Говорил он громко, все сказанное услышал и Пискарь, лежащий на снегу, держась руками за живот. И медленно стал приподниматься...

- Но ему повезло, он сразу скопытился, - продолжал Крутой. - Раз, и в лучшем мире. А вот ты умрешь не так. Ты про четвертование там что-то базарил, что на сорок частей меня порвешь. Так рви, вот он я перед тобой. Только не как тогда, в Солнцево - теперь один на один. Вернее, вас даже двое, фору имеете. Но для меня это тьфу, я таких фраеров, как вы, соплей перешибу. Это там вас много было, с пушками в придачу. А тут клево, тишина, природа, лесочек. Кайф, в натуре. И не ты меня, а я тебя рвать на части сейчас начну. Дело привычное...

Узнав, что именно Крутой убил Олега, Сергей вдруг перестал испытывать чувство страха перед этим чудовищем. Он понял одно - если он сейчас не отомстит за друга, он не должен жить на свете. И неважно, что Маринка жива и здорова, что она может скоро появиться в Москве. Она поймет его.

Он понимал, что вскоре тут появятся люди Раевского, но, во-первых, все решают секунды, а во-вторых, он должен был все сделать сам. Только сам... Иначе он не человек, он не мужчина. И он будет насмерть биться с этой человекообразной гориллой, лишившей его самого близкого друга.

Ему припомнились уроки самообороны, которым учила его Марина, припомнилось, как она смеялась над ним, когда у него ничего не получалось, смеялась над его неповоротливостью и плохой реакцией. Он жутко злился и назло ей четко отработал некоторые приемы.

Он помнил один завет, который передал Марине Оскар, а она, в свою очередь, ему. В самый трудный момент, когда жизнь в буквальном смысле висит на волоске, нужно до предела сконцентрировать все силы, сосредоточиться на ударе, вложить в этот единственный удар всю свою душу.

Вот он... Вот он идет на него. Это существо, которое убило Олега, которое хотело лишить его любимой женщины. Идет, улыбаясь во весь свой чудовищный рот, выставив квадратную челюсть. Вот оно, вот оно...

Видимо, те же чувства испытывал в этот момент и лежащий на снегу Костя-Пискарь. Превозмогая боль, он рванулся и бросился под коленные сгибы Крутого. Тот потерял равновесие, закачался, но все же удержался на ногах. Повернулся назад и ударил Костю ногой в челюсть. Тот упал и на сей раз замер без движения. Крутой повернулся к Сергею. Но внимание его на какие-то секунды было рассеянно. И именно в этот момент Сергей прыгнул. Согнул и выставил средний палец правой руки и коротко нанес Крутому удар в переносицу. Он вложил в этот удар все - неутихающую боль от потери Олега, любовь к Марине и ненависть ко всему тому, что долгие годы мешало им жить. Омерзительное громадное существо со стриженой головой и выпирающей челюстью было олицетворением этого зла.

Крутой издал какой-то странный гортанный звук, а затем рухнул на спину и замер без движения.

- Ни хрена себе... - изумленно прошептал Пискарь, лежа на снегу. - Вот это Серега...

В этот момент дорога осветилась ярким светом автомобильных фар. "Мерседес" Раевского резко притормозил около них. Из него одновременно выскочили Генрих и еще двое.

- Что произошло?! - крикнул Генрих.

Сергей каким-то неопределенным жестом махнул рукой в сторону неподвижно лежавшего на снегу Крутого. Генрих все понял и наклонился над бандитом. Бросил быстрый взгляд на Сергея, а потом наклонился еще ниже.

- Да он же... - прошептал он, медленно поднимаясь. - Ты же убил его. Он не дышит.

- Ну и пусть не дышит, воздух чище будет, - еще тише произнес Сергей. Он не раскаивался в содеянном и не испытывал чувства страха. Он знал одно - Олег теперь отомщен. Он сделал то, что должен был сделать. Именно он, и никто другой.

Вскоре все поняли суть произошедшего. Удар, нанесенный Сергеем, был такой силы, что перебил Крутому переносицу, кость вошла в мозг. Смерть наступила мгновенно. Такой прием мало кому удается, его нужно нанести с жуткой силой, а главное, с резкостью и абсолютной точностью. И он сделал это.

Генрих дотронулся до плеча Сергея.

- Он бежал из подвала... - произнес он, словно извиняясь. - Его держали тут, неподалеку. Проморгали, расслабились в новогоднюю ночь. А у него чудовищная сила. Отключил охранника, высадил дверь. Хорошо, что охранник еще жив остался. Сейчас его откачивают.

- Теперь это неважно, - тихим голосом произнес Сергей. - Это совсем неважно. Это даже хорошо, что так произошло. Помогите Косте, ему здорово досталось, - добавил он. - Если бы не он, я бы один не сумел.

Костя с помощью телохранителей поднялся с дороги, держась за свернутую кулаком Крутого челюсть. Его усадили в машину. В другую машину погрузили тяжеленный труп Крутого.

Сергей сидел рядом с Генрихом на переднем сиденье "Мерседеса". Раздался звонок мобильного телефона.

- Ну как, встретили тебя ребята? - спросил Раевский.

- Встретили, Владимир Алексеевич, все нормально, - ответил Сергей, подмигивая Генриху. - Через несколько минут будем у вас.

- Ну и слава богу, а то я боялся, не повстречаетесь ли вы с этим... Он ведь где-то тут бродит, далеко уйти еще не мог. Недавно ведь все произошло. Ну надо же, Борька упустил его. Перемудрили мы, ох, перемудрили. Надо было сдать его, давно сдать Бурлаку на руки, и все. Не тюрьма же у нас в конце концов. Вот и получили подарок на Новый год.

- Подарок в машине, Владимир Алексеевич, - негромко произнес Сергей.

- Неужели уже взяли?!!! Генрих взял?! Ну, молодцы! Быстро сработали. И как он там? Не брыкается?

- Уже нет, - совсем тихо ответил Сергей и стал глядеть вперед на заснеженную дорогу. На душе у него было весело и тревожно. До Нового года оставалось всего пятнадцать минут.

Часть IV.

Что же там, за дверью этой

В небо, в завтра, в даль иную?

Трудно верить без ответа.

Как во лжи, во тьме тону я.

Как бы вдруг задернуть шторы

И упасть на землю снегом?

Позабыть бы все укоры,

Не закрыв лицо побегом.

Как бы мне дойти до края,

Пролететь барьер свой прежний,

Умереть, не умирая,

И воскреснуть в дымке вешней?

Пронестись над этим миром

Ранней птицей, светлой песней,

Пробежать под звуки лиры

Мириады вечных лестниц,

И за этой странной дверью

Разглядеть нас вместе, рядом,

Позабыть свое неверье,

Знать, что рай мне будет адом

Без тебя, без нашей встречи

На земле, тепло-усталой,

Где сегодняшний я вечер

Залила водою талой.

Анастасия Толстова

Январь 1999 г.

- Я уж и не знаю, что мне делать, - услышал Сергей в телефонной трубке пропитой голос Харитона Калиниченко. - С одной стороны, я ему слово дал, а с другой, и вашему положению надобно посочувствовать.

- Вы дали ему слово, что не расскажете никому, что он надумал приехать в Рыбачье и рассчитаться с Кузьмичевым, не правда ли? - Сергей пытался говорить логично и резонно, хотя чувствовал, как яростно бьется его сердце. Он понимал, что Харитон так просто звонить ему не станет. Раз звонит, значит, есть сведения о местонахождении Климова, а соответственно и Марины.

- Ваша правда, - прохрипел Калиниченко.

- А вот где он скрывается, он вам не докладывал, а следовательно, никакого обета молчания вы ему по этому поводу дать не могли, не правда ли?

- Тоже ваша правда.

- Тогда говорите, не тяните, прошу вас.

- Ой, я уж и не знаю, что мне делать...

- Делайте по совести.

- Ладно, скажу... Видел я его, честно скажу, видел. Он направлялся...

-Куда?

- В Никитский ботанический сад, вот куда, - наконец, выпалил Харитон. Полагаю, там он ховается и женщину, которую вы ищете, там прячет.

- Когда вы его видели?

- Да дня три назад.

- Так что же вы сразу не позвонили, черт вас побери?! - с жуткой досадой спросил Сергей.

- Больно уж вы сердитый, - обиделся Харитон. - Скажите спасибо, что вообще позвонил. В раздумьях я находился, кого поддержать, то ли вас, то ли Гошку. Сами посудите, кто вы мне? Нет, люди вы, разумеется, порядочные, уважительные. И совсем даже не жадные, спору нет. Но он-то, как-никак, мой двоюродный братан. Я бы не стал и сообщать вам, только больно уж к вам сочувствие имею. Люди вы хорошие очень.

- Ладно, не обижайтесь. Спасибо вам большое, что позвонили.

- Только уж вы не выдавайте меня Гошке, просьбочка такая имеется, Сергей Валентинович. Скажите, ну, мол, сами как-то его местопребывание обнаружили, без моей помощи.

- Ладно, не будем.

- Тогда всего вам доброго. Ждем.

Сергей тут же перезвонил Раевским. Но там было занято, несмотря на поздний час. Было уже около двух часов ночи...

Едва он положил трубку, как раздался звонок. Владимир Алексеевич сам звонил ему.

- Никак не могу тебе дозвониться, Сережа, - сказал Раевский. - А у меня очень важные новости.

- И у меня тоже. Только что звонил Калиниченко, сказал, что позавчера ночью видел Усатого около Никитского ботанического сада.

- Вот оно как. А мне сообщили, что он в настоящее время находится в Землянске.

- Кто сообщил?

- Один из людей Марчука. Он еще с декабря находится в Землянске, предполагая, что там появится Кузьмичев. Скорее всего так и было, есть подозрение, что он навестил в Землянске свою бывшую жену Галину и ее сожителя. Но это, однако, не доказано. А сегодня вечером он видел, как человек, напоминающий по приметам Усатого, выходил из их дома. Он поначалу несколько растерялся, потому что увидел человека, которого не ожидал там встретить. Но потом стал следить за ним. К сожалению, это у него получилось плохо. Усатый исчез. Полагаю, что нам надо поехать в Землянск.

- А как же Крым? Ведь Калиниченко с полной уверенностью говорит, что видел своего двоюродного брата. Он не мог ошибиться...

- Ну и что? Три дня назад Климов был в Крыму, затем сел на самолет и прилетел в Москву, а потом поехал в Землянск. И сейчас он находится там. Короче говоря, сделаем так. Позвоним нашему другу майору Дронову, попросим его поехать в Никитский ботанический сад и обследовать там все вдоль и поперек. Вышлем к нему на подмогу Митю Марчука, а мы - я, ты и Генрих поедем в Землянск. Думаю, это будет самым правильным решением. Так что собирайся в очередную поездку, Сергей.

- Да уж, очередную. Сколько их еще будет? - вздохнул Сергей.

- Да нисколько не будет! - засмеялся Владимир. - Скоро наша девочка будет с нами, я в этом уверен. И Катя уверена. Один ты продолжаешь сомневаться.

- Я и буду сомневаться до той поры, пока не дотронусь до нее рукой. Я иногда вообще перестаю верить, что она существует, она словно какой-то фантом, который исчезает именно тогда, когда появляемся мы.

- Мы через полчаса будем у тебя, - подвел итог Раевский.

После того как стало ясно, кто спас Марину от ее преследователей, на душе у всех стало намного легче. Взволнованные и возбужденные мыслью о предстоящей скорой встрече с ней, они постоянно, каждую секунду ждали от нее весточки. Но она так и не объявлялась. Они ждали ее хотя бы к Новому году. Но от нее не было вести и в эту бурную, полную драматических событий ночь. И снова тревога начала закрадываться в их сердца.

- Ты знаешь, Володя, - сказала Катя, когда Раевский, уже одетый, стоял в дверях дома. - Я знаю, что Варенька сейчас в надежном месте, и от этого мне гораздо легче, чем прежде, но мне кажется, что над ней все еще нависает большая опасность. Будь осторожен во всем, очень осторожен.

Уже через час три машины на большой скорости мчались по Симферопольскому шоссе. А еще через два часа они были в Землянске.

В назначенном месте их ожидал помощник Марчука - Андрей Леонтьев. В свое время они вместе с ним служили в морской пехоте. Андрей был очень смелым человеком, однако пока еще мало искушенным в частном сыске. Поэтому ему и не удалось проследить за Усатым.

- Я не стал без вас заходить в дом Кузьмичева, - сказал он. - Мне кажется, что я бы только все напортил. Зря Митя послал меня сюда, - вздохнул он. - Если бы попался Кузьмичев, я бы сумел его обезвредить. Тут же я не стал предпринимать решительных действий, только попытался следить за Усатым, но он словно сквозь землю провалился.

- Ничего, - успокоил его Раевский. - Мы сумеем поговорить с женой Кузьмичева. Я уверен, что она сообщит нам нечто очень интересное.

Наученные горьким опытом, ждать наступления утра они не стали. Подъехали к воротам кузьмичевского дома и постучали в калитку.

Яростно залаяла собака, а через минут пять во дворе послышались шаги.

- Кто? - спросил заспанный мужской голос.

- Вас беспокоит Владимир Алексеевич Раевский, - сказал Владимир. - Мне нужно срочно с вами переговорить.

- Раевский? - удивленно спросил голос.

- Да, Раевский, Раевский... Вы не беспокойтесь, мы не собираемся причинять вам никакого вреда. Совсем даже наоборот.

- Хорошо, я открою.

Калитка открылась, и они увидели перед собой высокого молодого человека в накинутой на нижнее белье дубленке.

- Проходите, - сказал он, держа на поводке яростно рвущуюся на незваных ночных гостей огромную собаку.

Они зашли в дом. Молодой человек пригласил их в комнату. Тут же в дверях появилось испуганное лицо молодой женщины.

- Иди спать, Галочка, - сказал молодой человек. - У нас деловой разговор.

Галина закрыла дверь, и Владимир заговорил:

- Долго говорить не стану. Дело у нас весьма срочное. Мне доподлинно известно, что несколько часов назад вас посетил ваш старый знакомый, Георгий Антонович Климов. Так ли это? Вас, простите, как зовут?

- Меня зовут Виктор. - Молодой человек замялся, не зная, что отвечать на первый вопрос, заданный собеседником.

- Мы не желаем ему зла... - улыбнулся Раевский. - Наоборот, мы испытываем к Георгию Антоновичу глубокое чувство благодарности.

- За что? - не понял Виктор.

- Это неважно. Нам нужно встретиться с ним и -поговорить. Так был он у вас или нет?

- Допустим, был, - ответил Виктор, продолжая с искренним удивлением глядеть на магната, которого не раз видел по телевизору и о котором читал в прессе.

- И где же он сейчас?

- Он... Он...

- Говорите же, наконец.

- Он поехал в Москву.

- А зачем он поехал в Москву?

- Он... Он говорил очень невнятно, но по-моему, мне так показалось, он хочет встретиться с вами.

- А зачем же он приезжал сюда? - никак не мог понять суть дела Раевский. Почему сразу не приехал ко мне?

- Он искал здесь одного человека.

- Кузьмичева?!

Виктор замялся. Он находился в сложном положении. Усатый говорил с ним очень туманно, одними намеками, а раскрывать перед незнакомыми людьми тайну появления в Землянске Кузьмичева ему тоже не хотелось.

В этот момент запищал мобильный Раевского.

- Слушаю, - произнес он. - Митя? Ты?! - напрягся он, услышав в трубке голос Марчука. Сергей вскочил, встал рядом с Раевским.

- Владимир Алексеевич, я в Симферопольском аэропорту. Только что связался с Дроновым.

- Ну?!

- Он нашел дом, где Усатый прятал вашу дочь.

- А она?! А Варенька?!

- Ее здесь нет. Усатого тоже нет. Но у Дронова сложилось такое ощущение, что она уехала отсюда совсем недавно. Они еще толком ничего не обследовали в этом доме, они только что вошли туда.

- Час от часу не легче. Куда же она могла уехать? Что за чертовщина такая?!

- Я беру машину и еду в Никитский ботанический сад. Буду постоянно держать вас в курсе дела.

Раевский вкратце передал Сергею суть разговора. Тот обреченно вздохнул.

- Я же говорил, фантом, - прошептал он. - Призрак. Никогда нам не найти ее! Никогда! - крикнул он, взмахивая кулаком. - Это заколдованный круг! Она все время где-то рядом, поблизости, и все время ее нет.

Из соседней комнаты вышла и Галина.

- Витя, - произнесла она. - Расскажи им все, что знаешь. Или я расскажу.

- Ладно, рассказывай ты, - махнул он рукой. Галина села напротив Раевского и подробно рассказала о том, что произошло около трех недель назад в их доме.

- Вскоре после этого мне позвонил Георгий Антонович, и я рассказал ему о том, что Кузьмичев был здесь, - добавил Виктор. - И он пообещал найти его. Он сказал, что приедет сюда. Но он не приехал, как потом выяснилось, он тяжело заболел. Теперь вот ему стало лучше, и несколько дней назад он приехал в Землянск. Ночевал у нас, ездил по городу, наводил какие-то справки о Кузьмичеве. Еще несколько часов назад он сидел вот тут, на вашем месте. А потом собрался и куда-то поехал. Он очень плохо себя чувствует, у него был инфаркт, уже третий по счету. И он постоянно говорил мне, что обязательно должен найти Кузьмичева. Пока жив. Потому что, если он не найдет Кузьмичева, тот обязательно расправится с кем-то, только я не очень понял, с кем именно.

- Зато я поняла, с кем, - тихо сказала Галина. - Перед отъездом он все рассказал мне. Он жутко боится за свою приемную дочь, которую в Крыму спас от Кузьмичева. И считает, что перед смертью должен обязательно найти и убить его.

- Вы, надеюсь, поняли, кто родной отец его приемной дочери? - спросил Раевский.

- Разумеется. Я чаще, чем Виктор, слушаю новости и читаю газеты.

- Так куда же мог поехать Климов от вас? - спросил Владимир.

- Понятия не имею! Через два часа после того, как уехал от нас, он позвонил и сказал, что срочно едет в Москву, - ответил Виктор.

- Зато я имею понятие, - вдруг тихо произнес Сергей, в упор глядя на Раевского каким-то странным взглядом.

- Куда?!

- Он поехал к старой подруге Кузьмичева Ангелине Антиповне Грибулиной. Больше он никого в этом городе знать не может. И именно там он что-то узнал про Кузьмичева. Скорее всего, что тот собирается в Москву.

- К нашему обожаемому Ангелу? - удивился Виктор. - Это мне не пришло в голову. Почему же он меня не взял на помощь?

- Он решил разобраться во всем сам, не подвергая тебя опасности, - сказала Галина.

- Да. Когда-то очень давно мы за сто рублей водили Георгия Антоновича к Грибулиной, - вспомнил Виктор. - И я, и покойная Нинка Суровегина, и покойный Вовка Малой, - тяжело вздохнул он, вспоминая погибших друзей. - И если бы не внезапное появление милиции, славный жизненный путь Кузьмичева закончился бы уже тогда. А сколько он после этого дел навертел, подумать страшно.

- Поехали! - произнес, вставая, Раевский.

- Я поеду с вами, покажу дорогу, мне не впервой, - засмеялся Виктор. - Ее адрес мне хорошо известен. Такое не забывается.

До дома Грибулиной доехали за десять минут. Позвонили в дверь.

- Кто?! - послышался грубый женский голос за дверью.

- Откройте, это Владимир Раевский. Мне надо с вами поговорить.

- Ишь ты, какие почетные гости, - проворчала Ангелина Антиповна. - За что это мне такая честь, ума не приложу.

- Только за вашу дружбу с Павлом Дорофеевичем Кузьмичевым, находящимся во всероссийском розыске за ряд тяжелых преступлений...

- А мне-то что до него? Он преступник, его и ищите.

Тут наступила очередь Андрея Леонтьева. Резким ударом ноги он выбил дверь. Могучая Грибулина от удара дверью в лицо грохнулась всей тушей на пол.

- Вы что? Среди ночи? В мою квартиру? - бубнила она. Было очевидно, что после увольнения с поста директора детдома она злоупотребляет горячительными напитками.

- Вставайте и рассказывайте, - сказал Раевский. - И, честное слово, у нас нет ни времени, ни желания беседовать с такой персоной, как вы. Нам нужны два человека, Кузьмичев и Климов. Они были у вас?

- Я тебя, бочка с дерьмом, сейчас пристрелю, - процедил горячий Леонтьев. - Если ты сейчас же не откроешь свою пасть и не расскажешь все, что от тебя требуется. Говори!

Он поднял Грибулину за волосы с пола и сильно ударил ее спиной о стену.

- Говори, не зли меня.

- Господи, за что мне такие напасти? С вечера один бандит приперся, стращал, заснуть не могла. Только глаза сомкнула, и тут вы налетели, как коршуны. А еще уважаемые люди. Да пропади пропадом этот Кузьмичев, что мне из-за него страдать?! От него все мои беды. Заявился он ко мне, Кузьмичев, несколько дней назад, злой, бешеный, как собака, оборванный весь какой-то, бородой заросший. Я думала, он давно на том свете, ан нет - живуч. Приютить попросил на ночь. Я приютила по старой дружбе. Хоронился он у меня несколько дней. А дня три назад собрался и сказал, что в Москву едет.

- А еще что сказал? - спросил Сергей.

- Сказал он вот что. Сказал, что крышка ему, что все против него. И что он собирается кое-кому как следует отомстить. Все. И уехал. Поздно ночью уехал. А я после того к друзьям своим поехала, две ночи дома не ночевала. Только вчера вечером вернулась. Иду спокойно домой, поднимаюсь и только дверь в квартиру открываю, как меня кто-то в дверь и вталкивает. Этот ваш бандюга Климов, который с женой своей меня еще пятнадцать лет назад стращал и Кузьмичева чуть не пристрелил. Жинка его спасла. А он ее, изверг, потом... Откуда же я знала, что он такая сволочь? Интеллигентом еще прикидывался, кандидатом наук.

Все прекрасно понимали, что приютила Грибу-лина Кузьмичева даже не из страха, а из-за денег, которые он ей за этот приют заплатил. Да и пропадала она двое суток тоже по его приказу, а скорее всего он велел ей отсутствовать и подольше, чтобы не сболтнула кому-нибудь про его визит. Но это как раз никого не интересовало.

- И вы рассказали Климову...

- Все, что вам рассказала, рассказала и ему. Мне что, из-за этого гада жизни лишаться? Он быстро повернулся и уехал. Вот и все...

Зазвонил мобильный Раевского. Снова звонил Марчук.

- Владимир Алексеевич! - кричал он в трубку. - Я здесь, в Ботаническом саду, в домике. У меня в руках письмо. Она писала, Варя.

- Кому?

- Климову.

- Читай, Митя.

- "Дорогой Георгий Антонович! Спасибо вам за все, за то, что вы меня спасли, за то, что берегли от опасностей. Только я больше не могу здесь оставаться. Меня ждут дома. Меня ждут папа, мама и Сережа. Я уезжаю. Наверное, поеду на поезде, если будут билеты. Я взяла из тумбочки деньги на дорогу. Приезжайте к нам в Москву, все будут вам очень рады. Не обижайтесь на меня. Целую вас. Марина".

- Спасибо, Митя. Спасибо. И как ты полагаешь, когда и каким поездом она могла уехать? У нее ведь нет никаких документов.

- По ряду примет мы с Дроновым единодушно пришли к выводу, что она уехала отсюда позавчера. Документов у нее нет, значит, на самолет она не сядет. Мы уверены, что она села на ночной поезд в Симферополе, тем более что и она сама об этом пишет. Мы звонили на вокзал и узнали, что места на позавчерашний московский поезд были. Значит, через несколько часов она должна быть в Москве. Надо немедленно ехать на Курский вокзал и встретить ее.

- Во сколько поезд прибывает в Москву?

- Поезд прибывает в семь часов утра.

- Так... Сейчас уже десять минут шестого. Мы можем не успеть.

- Позвоните в Москву, пусть ее кто-нибудь встретит.

- Кто? Катя?! Только она может узнать ее. Хорошо, я позвоню, пусть она едет на вокзал с Генрихом. Он остался в Москве.

Владимир передал содержание разговора Сергею.

- Так-то вот, Серега, - засмеялся он. - А ты не верил. Через два часа мы увидим ее, нашу Варю-Марину.

- Не верю, - прошептал с горящими глазами Сергей. - Не верю, пока не дотронусь до нее рукой и она не растворится в утреннем тумане.

- Все, пошли отсюда. Смотри, если наврала, - весело и задорно подмигнул Владимир оторопевшей от всего происходящего в ее квартире Ангелине Ан-типовне. - А то, что ты издевалась над нашей дочкой в своем поганом детдоме, пусть бог тебе простит.

Выйдя из квартиры Грибулиной, Владимир позвонил домой.

- Катюша, - произнес он, услышав в трубке голос жены. - Ты только не волнуйся. Понимаешь, какое дело. Варенька едет в Москву. Поезд из Симферополя прибывает на Курский вокзал в семь утра. Мы при всем желании никак не успеем. Придется ехать тебе вместе с Генрихом и встретить ее. Никто, кроме тебя, ее не узнает.

- Я чувствовала, - прошептала Катя. - Я сердцем чувствовала. Я еду, немедленно еду.

- Мы не знаем номера вагона, мы ничего не знаем. Митя нашел дом, где она находилась, и прочитал записку, которую она оставила Климову. Сам Климов был в Землянске и поехал в Москву, чтобы расправиться там с Кузьмичевым. Вот, понимаешь, какая получилась заваруха. Но для нас главное другое. Главное, не потерять ее в очередной раз. Наступает твой час действовать, Катюша.

- Да, наступает мой час, - повторила Катя. - Я потеряла ее двадцать семь лет назад, я ее и должна встретить.

- Только держи себя в руках. Я так беспокоюсь за тебя.

- Все будет нормально, Володя. Я в хорошей форме, все будет нормально.

- Удачи тебе, дорогая. Надеюсь, что увижу тебя вместе с Варенькой.

Закончив разговор, он поглядел на Сергея и Леонтьева.

- Все, - произнес он. - По коням, ребята!

Она не могла больше ждать. Она сама не понимала, как могла так долго находиться в этом маленьком домике, затерянном в глуши Никитского ботанического сада. Впрочем, тому были и объективные причины.

Георгий Антонович Климов, спасший ее из лап Кузьмичева и Кандыбы, был тяжело болен. Вскоре после ее чудесного спасения он получил какую-то весточку, которая сильно взволновала его.

- Марина, - произнес он. - Мне плохо. Мне очень плохо с сердцем. Я даже не знаю, что делать.

- Что делать? Да это же так просто, - улыбнулась она. - Вам надо лечь в больницу, а мне ехать домой в Москву. Я побыла с вами, как вы просили, но теперь пора. Меня ждут.

- Не так уж все просто, девочка моя, - ласково улыбнулся Усатый. - Ты подвергаешься большой опасности. Я попросил тебя побыть некоторое время со мной не только из чисто эгоистических соображений. Есть еще одна, гораздо более важная причина. Этот человек, Кузьмичев, Шмыгло, как его еще там, Валерий Иванович, вне всяких сомнений, собирается отомстить тебе. Я уверен, что он искал тебя и у меня дома в Ялте, поэтому и привез тебя сюда, в место, о котором никто ничего не знает. Даже хозяйка этого дома ничего не знает. У меня есть ключ от дома, и я им воспользовался.

- Георгий Антонович, - улыбнулась Марина. - Неужели вы полагаете, что мой отец Раевский не сможет защитить меня от какого-то там Кузьмичева? Сообщим ему, что я здесь, и они немедленно прилетят за мной с такой охраной, что Кузьмичева и Якова Михайловича и близко не подпустят.

- Скорпион жалит незаметно. Он сумеет найти возможность расправиться с тобой. А я отвечаю за твою жизнь перед твоими родителями, у которых мы тебя отняли много лет назад, перед покойной Надеждой и перед самим господом богом. Сначала Кузьмичев должен быть уничтожен, а потом уже ты вернешься к родителям. Поверь мне, я не преувеличиваю опасности, которой ты подвергаешься. Они упустили такой куш, что теперь у них одна цель - мстить. И Кузьмичев это уже доказал.

- Он снова убил кого-то? - насторожилась Марина.

- Убил, - кивнул Усатый. - Не хотел тебе говорить, но скажу, раз ты не оцениваешь опасности. Он только что объявился в Землянске, хотел убить того самого Виктора, воспитанника вашего детдома, его жену, вернее, жену самого Кузьмичева, с которой живет этот Виктор, ну я тебе рассказывал, и их маленькую дочку. Только по счастливой случайности они остались живы. Подслеповатый Кузьмичев зарезал случайного прохожего, которого принял за Виктора. Так-то вот. У него агония, он начал мстить. А главные его враги - это ты и я. Я-то ладно, я почту за честь умереть от пули или ножа, а не сгнить на больничной койке. Но ты... Это будет ужасно, если после всего того, что тебе довелось пережить, ты погибнешь от руки этого бешеного пса. Так что надо потерпеть.

- Но вы? Вам же плохо.

- Тут в доме есть некоторый запас лекарств. Галина Петровна держит их на всякий случай. Я отлежусь, а ты будешь за мной ухаживать. А там видно будет.

Марина согласилась с ним. Две недели она ухаживала за ним, поила его лекарствами, кормила кашами и бульонами. Его здоровье пошло на поправку.

Они вместе встретили Новый, тысяча девятьсот девяносто девятый год. Помянули Надежду, выпили за Марининых родителей и за Сергея.

- Ты знаешь, - произнес Усатый, поднимая бокал с шампанским. - Мне кажется, что ты будешь очень счастлива.

- Почему? - спросила Марина.

- Потому что весь запас несчастий, предназначенных для одного человека, ты уже исчерпала. У тебя было все - сиротство, скитания, преступления, тюрьма, побег, у тебя была почти что смерть.

- Но ведь было и другое, - возразила Марина. - Были и годы, проведенные с любимым человеком, были годы, проведенные с Ираклием.

- Годы с Ираклием - это просто сон, блаженный сон, заменяющий действительность. А годы, проведенные с Сергеем, это было счастьем наперекор всему, каким-то пиром во время чумы. А теперь ты будешь по-настоящему счастлива и спокойна. Я верю в это и за это пью.

- Не пьете, а только касаетесь губами, - засмеялась Марина. - Нельзя вам еще пить, вы очень слабы.

- Пусть так, - улыбнулся и Усатый. - А я наслаждаюсь каждым днем, проведенным под одной крышей с тобой, мне до сих пор не верится, что это ты. И я знаю, что Надька видит сейчас нас и радуется. Не держи на нее зла, она была очень несчастна.

- Да не держу я на нее зла. Она не виновата, виновата судьба.

- Виновата, виновата, - проворчал Усатый, - судьба тут ни при чем, судьбу создают сами люди. Но она искупила свою вину. А мой час еще наступит...

Через несколько дней он стал собираться в дорогу.

- Маринка, я должен ехать. Я уверен, что Кузьмичев еще там, в Землянске. Я просто убежден в этом. Если я не вернусь через несколько дней, собирайся и поезжай в Москву сама. Но я обязательно вернусь, это я так говорю, на всякий случай. Дождись меня.

После его отъезда она стала страшно тосковать. Слова Климова о нависшей над ней опасности теперь казались ей неубедительными. И уже через два дня после его отъезда она, оставив ему записку, решила поехать в Москву.

Она вышла на трассу, поймала машину и попросила отвезти ее на Симферопольский вокзал. Дорога обошлась без приключений, и вскоре она уже сидела в купейном вагоне поезда, который мчал ее в Москву, где она не была уже несколько лет.

Она пила чай, весело болтала с доброжелательными соседями по купе, и ей самой не верилось, что еще совсем недавно она была участницей опаснейших и кровавых событий. Все представлялось ей тяжелым сном, ночным кошмаром, от которого она теперь проснулась.

Она предвкушала встречу с родителями, втайне боялась, как воспримет своих родителей, которых не знала, и как они воспримут ее. Она надеялась, что ее богатый и всемогущий отец поможет ей найти Сергея, о судьбе которого она ничего не знала.

Она подолгу стояла у окна, смотрела на пробегающие мимо нее заснеженные поля, леса с голыми деревьями и могучими елями, на маленькие деревенские домики, на большие города, на стоящих на перронах людей, и ей было весело и тревожно. Поезд мчал ее в будущее. Она верила словам Климова, что там ее ждет счастье, которое она выстрадала всей своей полной тревог и страданий двадцатисемилетней жизнью.

Она не знала адреса своих родителей, не знала номера их телефона. Она намеревалась подойти на перроне к любому милиционеру и попросить его связаться с предпринимателем Раевским.

Ночью она лежала на верхней полке купе. Ей не спалось. Душа была переполнена предвкушением какого-то небывалого счастья. Ей отчего-то было так хорошо, как не было еще никогда. Она заснула совсем ненадолго, но во сне успела увидеть всех - и родителей, и Сергея, и даже свою маленькую оранжевую резиновую собачку с поблекшими глазками-бусинками, которую забыла в горном селении в Абхазии и по которой так сокрушалась. Собачка ожила, она прыгала около ее ног и весело лаяла. А она пыталась поймать и взять ее на руки, но та никак не давалась, продолжала подпрыгивать и лаять. Марина протянула руку, чтобы схватить ее, но чуть было не свалилась с верхней полки. Проснулась и засмеялась своему смешному сну.

А поезд тем временем уже подъезжал к Курскому вокзалу в Москве.

Она чувствовала, как бешено колотится ее сердце. Сердце буквально было готово выпрыгнуть из груди, до того она волновалась. Ей почему-то показалось, что родители уже знают о ее приезде и встречают ее на перроне. Она улыбнулась своим глупым мыслям и спрыгнула с полки, чтобы привести себя в порядок.

- Граждане пассажиры! - раздался голос в репродукторе. - Скорый поезд "Симферополь - Москва" прибывает в город-герой Москву. Желаем вам всего хорошего.

Она ступила ногой на московский перрон. В Москве было довольно тепло, всего около трех градусов мороза. Она огляделась по сторонам.

Она ничего не знала в этот момент. Не знала, что Георгий Климов тоже направляется в Москву, не знала, что уже минут сорок назад к Курскому вокзалу подъехал кортеж лимузинов один краше другого, и в первом лимузине встречать ее приехала родная мать Екатерина Марковна Раевская, не знала, что вся милиция Курского вокзала уже оповещена об ее прибытии, не знала и кое-чего другого... Она стояла на перроне в темно-синем демисезонном пальто, купленном ей Климовым, в вязаной синей шапочке и не знала, что ей делать.

А к ней с разных сторон уже направлялись с совершенно разными целями совершенно разные люди. И кто из них окажется первым?

Человеческая жизнь ужасно хрупка, хотя порой человек способен выживать в любых, даже самых сложных ситуациях. Но тот же человек может умереть от случайного удара, от случайного падения, от упавшей на голову сосульки и уж тем более от чьего-то злого умысла. И порой зло оказывается куда проворнее и оперативнее, чем постоянно запаздывающее добро.

Так произошло и на этот раз. Злые глаза, направляемые самим дьяволом, увидели ее первыми.

В свое время, будучи депутатом Думы, Павел Дорофеевич Кузьмичев обогатил себя самыми разнообразными сведениями, которые могли пригодиться ему в дальнейшем. Узнал он и адрес, и телефон Владимира Алексеевича Раевского. По этому телефону Раевским звонил Крутой в тот день, когда попал в ловушку. Но об этом Кузьмичеву не суждено было узнать, как и о его смерти на проселочной дороге в пяти километрах от особняка Раевского.

Взяв в Москве напрокат "Жигули", он занял удобную позицию около дома Раевского. Он знал, что ждать ему придется долго, но он был готов ждать, сколько потребуется. Он знал, что эта девка, из-за которой он потерял целое состояние, обязательно появится здесь. Не может же она все время прятаться у Усатого. Он привезет ее сюда, обязательно привезет. И тогда он разделается с ними обоими.

Фиаско в Землянске не обескуражило его. Напротив, оно ожесточило и обозлило его, придало ему новых сил. Черт с ними, с этими Галиной и Виктором, будь они прокляты, эти два ничтожества. Не вышло с ними, так уж выйдет здесь. Обязательно выйдет. Сам дьявол должен помочь ему.

И он помог... Когда ранним утром открылись ворота особняка Раевского и оттуда в шикарной норковой шубе вышла дама в сопровождении сонма охранников, он понял, что настал его час. Дама и охранники уселись в лимузины и куда-то поехали. Он направился за ними. Он был уверен в своей догадке. Они должны были ехать на вокзал. Ехать на вокзал встречать ее. И там наступит его час...

На жалком "жигуленке" мчаться по шоссе за мощными иномарками было крайне сложно. Он выжимал из машины все, что можно, и молил своего покровителя, чтобы машина не отказала. И она не отказала.

Он отстал, безнадежно отстал уже через несколько километров, но случай снова помог ему. Одна из машин встала на обочине почти рядом с кольцевой. Порой ломаются и крутые иномарки. Кузьмичев притормозил поодаль и стал ждать. Наконец, водитель исправил поломку и рванул с места. Кузьмичев сделал то же самое.

В Москве было легче. Помогали светофоры. И он умудрился не упустить из виду машину, которую преследовал. Но он мог бы и не делать этого. Как он и предполагал, машина проследовала к Курскому вокзалу и встала рядом с остальными лимузинами, прибывшими на вокзал раньше. Кузьмичев остановил машину, передернул затвор пистолета и быстро направился к перрону, куда должен был прибыть симферопольский поезд. Он видел стоящую на перроне группу рослых телохранителей, окруживших даму в норковой шубе. Около толпы суетились милиционеры, дама что-то оживленно говорила им, показывая в сторону ожидаемого поезда. Кузьмичев прошел мимо них и направился к перрону.

"Сейчас я вам покажу, кто кого круче", - подумал он, проходя мимо.

И вот поезд прибыл. Кузьмичев стоял около четвертого вагона и вглядывался в пассажиров. Ну, должно на сей раз повезти, должно повезти, не может быть так, чтобы не повезло.

Сердце яростно забилось в его груди. Своими подслеповатыми глазками он заметил ее первый. Она стояла на перроне в темном пальто и вязаной шапочке, стояла и озиралась по сторонам.

Он нащупал в кармане куртки холодную сталь пистолета, дотронулся до спускового крючка. Сейчас, сейчас, пусть только немного расступится толпа прибывших.

Он в своей жизни сделал немало ошибок, но нелепая ошибка, сделанная им в Рыбачьем, мучила его больше остальных. Она просто не давала ему покоя. Если поначалу он пытался утешить себя мыслью, что ему повезло - он остался жив и невредим, хотя Усатый стрелял в него из окна машины чуть ли не в упор, но потом эта мысль куда-то улетучилась, зато стала точить другая - они с Кандыбой тоже промазали с близкого расстояния и потеряли огромный куш.

Это тогда они находились в некотором недоумении, как им провернуть последнюю часть операции, поначалу проходившей столь блестяще. Теперь же, задним числом у него было несколько вариантов, один лучше другого. Но теперь все было потеряно. У него практически ничего не осталось в карманах. После фиаско с Галиной и Виктором он побоялся ехать к Жанне, большая сумма денег осталась у нее дома. Денег со своих счетов он так и не получил. Он остался с тем, что было у него с собой, а этого могло хватить только на первое время.

Но теперь ему ничего не было нужно. Только одно - отомстить ей, этой везучей девчонке, которая много лет назад удачно сбежала из детского дома, в котором он был директором, а теперь удачно сбежала буквально из-под самого носа в поселке Рыбачьем. Тогда он чуть было не лишился должности директора, теперь же он навсегда лишился денег Раевского, которые должны были обеспечить ему безбедную старость.

У него не осталось ничего: ни денег, ни дома, ни имени. Осталось одно злоба и ненависть. Осталось желание мстить. И это тоже было немало.

Проклятая толпа никак не расступалась. А Марина продолжала стоять на перроне, озираясь по сторонам. Когда она пойдет, стрелять будет труднее. Так... Вот... Отлично... Трое здоровенных мужиков, заслонявших ее от него, взяли свои чемоданы и поперлись к выходу.

Все! Лучшего момента не будет.

Кузьмичев сделал несколько шагов вперед и вытащил из кармана пистолет.

- Вот она! - послышался сзади него громкий женский крик. - Варенька! Доченька моя! Генрих! Быстрее к ней! Я узнала ее!

Кузьмичев на секунду обернулся. Он увидел, как к девушке бегут несколько рослых мужчин, а за ними спешит женщина в длинной норковой шубе.

- Варенька! - еще громче крикнула она. - Я узнала тебя!

Девушка тоже повернулась на голос.

- Мама... - прошептала она еле слышно.

"Не будет по-вашему...", - подумал Кузьмичев и поднял пистолет.

И тут же упал на землю, сбитый каким-то грузным телом.

Он инстинктивно нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел.

Крик ужаса пронесся по перрону. Одни в панике бросились бежать в сторону здания вокзала, другие - в противоположную. Телохранители Кати оказались отрезанными от Кузьмичева и Марины этой несущейся на них толпой. Им осталось одно - встать плотной стеной, чтобы толпа не сбила с ног Екатерину Марковну.

Они были высокого роста и довольно хорошо видели, как некто в черном сидит верхом на человеке, который стрелял, и душит его. А девушка стоит поодаль, совершенно одна, в некоем пустом пространстве, образовавшемся вокруг нее, и с изумлением глядит на эту картину.

- М-м-м... - мычал Кузьмичев, пытаясь оторвать от своего горла стальные пальцы.

Но разорвать эту хватку было невозможно. Ненависть сделала ее железной, воистину мертвой.

- Теперь ты никуда от меня не денешься, - прохрипел Усатый, все сильнее и сильнее сжимая пальцы.

Телохранители никак не могли разойтись с перепуганными людьми, только Генрих умудрился, пригнувшись, буквально просочиться сквозь толпу.

Он быстро прошел мимо Усатого и Кузьмичева, как-то неопределенно махнул рукой в их сторону и подошел к девушке, в растерянности стоящей на перроне.

- Вы Варвара Раевская? - спросил он, и голос этого железного человека слегка дрогнул. Но девушка ничего не заметила.

- Да, - ответила она.

- Моя фамилия Генрих Цандер. Я руководитель службы охраны Владимира Алексеевича Раевского, вашего отца. Будьте любезны, держитесь меня. Мне кажется, что человек, стрелявший в вас, уже не сможет причинить вам зла, он находится под надежным контролем, как вы видите сами. Я буду стоять с вами рядом, пока не подойдут наши люди. Вы видите, что они не могут разойтись с толпой, напуганной выстрелом. Они обязаны охранять вашу маму - Екатерину Марковну. Может быть, вы видите ее?

Генрих старался говорить как можно более казенным языком, чтобы душившие его слезы не стали заметны.

Марина же была совершенно спокойна. Она почему-то была уверена, что все кончится хорошо. Ее вдохновлял сон, вдохновляли светлые мысли. Она верила, что бог на их стороне, что он поможет им. И он помог, появившись непонятно откуда в лице ее ангела-хранителя Георгия Антоновича Климова.

- Вы знаете этого человека? - спросил Генрих.

- Да. Это Георгий Антонович. Это он спас меня в Рыбачьем.

Наконец, толпе удалось разойтись, а телохранителям взять Екатерину Марковну в плотное кольцо. Они подошли к Марине...

И тут выдержка изменила Кате. Она замерла, в упор глядя на дочь, не в состоянии сделать ни единого шага.

- Это ты? - помертвевшими губами прошептала она.

- Мама?!

- Я... Я... - бормотала Катя. - Доченька... Прости меня за все... Прости...

Она уже буквально падала на руки охранников, но Марина подбежала к ней и сама поддержала ее. А тем временем двое мускулистых телохранителей сумели-таки оторвать пальцы Усатого от горла Кузьмичева.

- Он мертв, - произнес один, глядя на посиневшего, с вывалившимся языком и выпученными глазами Павла Дорофеевича, лежащего на перроне.

- Да и этот, кажется, тоже, - с изумлением произнес другой, глядя на Климова, упавшего своей непокрытой седой головой на промерзший перрон. Екатерина Марковна! - крикнул он. - Они оба мертвы!

Марина, услышав это, бросилась к Усатому и наклонилась над ним.

Он лежал на спине на обледенелом перроне без движения.

- Помогите ему! - крикнула она. - Помогите кто-нибудь! Врачей! Сюда надо врачей!

И, словно бы услышав на пороге жизни и смерти этот родной голос, Усатый приоткрыл глаза.

- Марина? - прошептал он. - С тобой все в порядке?

- Все, все в порядке. А вы!.. Что с вами?

- Я немного устал, дышать трудно, - попытался улыбнуться он. - Сама видела... Пришлось немного потрудиться.

- Откуда же вы на этот раз взялись? Свалились с неба?

- Нет, девочка, все гораздо проще, - произнес он дрожащими губами. - Я ехал в этом поезде из Тулы.

- Держитесь... Сейчас вам помогут.

- Я... Все... Все в порядке... - шептал Усатый. - Я сделал, что нужно. Надька видит меня... Она гордится мной. Прости меня и ее за все...

Подошла и Екатерина Марковна. Кто-то побежал за врачом.

- Вы... Мама? - спросил Климов. Катя молча кивнула.

- Простите нас... - совсем беззвучно прошептал он, делая попытку улыбнуться. - Меня и покойную Надежду. Возвращаю вам дочь...

И закрыл глаза.

- Он умер, - прошептала Марина, беспомощно огляделась и бросилась на шею к матери.

И тут, наконец, сказалось все жуткое напряжение, в котором она пребывала и которого даже не ощущала. Она разразилась отчаянными рыданиями, которые никак не могли прекратиться. Зарыдала и Катя, тоже дав волю накопившимся за последние дни эмоциям. И стоящие вокруг видавшие виды могучие телохранители тоже едва сдерживали слезы.

Мать и дочь сидели на заднем сиденье "Мерседеса", мчавшего их домой. За рулем сидел Генрих Цандер. Он думал о своем. Теперь он может выполнить обещание, данное самому себе, и вернуться в Германию, где его уже отчаялись ждать родители...

А Катя дрожащими пальцами набирала номер телефона Владимира.

- Ну что?!!! - услышала она в трубке взволнованный голос мужа.

- Володя... Володенька... - сквозь рыдания повторяла Катя. - Она здесь, наша Варенька здесь, со мной, я обнимаю ее. Вот она, она снова с нами. Вот она, я дотрагиваюсь до нее, я целую ее. Только... Только... Мы чуть снова не потеряли ее... Там, на вокзале... Не могу, не могу... Потом все расскажу... Володенька... Вот она... Вот она рядом со мной... Девочка моя дорогая... Я обнимаю ее, я целую ее... Доченька наша...

Владимир молчал, не в состоянии произнести ни слова.

- Ты где, Володя, ты где? - спрашивала Катя, не вытирая слез, обильно текущих по щекам.

- Подъезжаем к кольцевой дороге... - наконец сумел произнести он.

- Давай встретимся у поста ГАИ на Рублевском шоссе, - произнесла сквозь душившие ее рыдания Катя. - И вместе поедем домой...

- Договорились! - воскликнул Владимир.

- Это папа? - спросила Марина, прижимаясь к матери. Она вглядывалась в ее лицо и словно пыталась что-то припомнить, что-то далекое и давно забытое.

- Да, это он... Скоро ты увидишь его.

- Мама, я видела тебя сегодня ночью во сне, - шептала Марина. - И ты знаешь, я представляла тебя именно такой, какая ты есть.

Катя была очень бледна, щеки были испачканы черной тушью от слез. Она никак не могла поверить в то, что ее дочь, ее Варенька сидит рядом с ней, что она живая, теплая, что ее можно потрогать и поцеловать.

- Господи, - произнесла Катя, вспоминая произошедшее на вокзале. Господи, когда я думаю о том, что могло произойти, я теряю сознание от ужаса. Откуда мог взяться на вокзале этот Кузьмичев?! Вот эта страшная опасность, которую я все время предчувствовала.

- Это наш недогляд, Екатерина Марковна, - нарушил молчание Генрих. Полагаю, что он следил за нами от дома.

- Георгий Антонович второй раз спас меня, - произнесла Марина. - Спас меня и отомстил Кузьмичеву.

- Не выдержало сердце, - вздохнула Катя.

- Да, он был очень болен. Поэтому я и провела с ним некоторое время в Крыму. Я не могла оставить его. К тому же он постоянно боялся опасности со стороны Кузьмичева. И как же он оказался прав. Царство ему небесное. Мама, меня мучает только одна мысль, мне срочно нужно найти Сережу. Я же ничего не знаю о нем. В последний раз его видели в ночь с девяносто третьего на девяносто четвертый год в Ялте. Как раз тогда покончила с собой Надежда Климова. И все, больше никаких сведений...

В зеркале заднего вида Марина увидела сдержанную улыбку Генриха.

- Вы что-то о нем знаете?! - с надеждой спросила Марина.

- Неужели ты ничего не знаешь? - улыбнулась сквозь слезы Катя, понемногу начиная приходить в себя.

- А что я могу знать? Откуда?

- Но ведь с вами в Турции был этот... Султан Гараев, который вместе с нами был в Абхазии, когда мы в очередной раз потеряли тебя. Он что, ничего тебе не говорил?

- Он вообще не говорил со мной. Со мной говорил только Кузьмичев. Но он о Сергее тоже ничего не сказал.

- Тогда жди... Тебя ждет сюрприз.

-Когда?!!!

- Когда? Полагаю, минут через двадцать - двадцать пять, не более...

- Расскажи, мама, - прижалась к матери Марина.

- Нет, - твердо ответила Катя. - Ничего я тебе не скажу. Слишком много радостных впечатлений за такой короткий промежуток времени. Надо немного передохнуть.

- Вы нашли его?!!! - поняла Марина.

- Жди... Скоро ты все узнаешь.

Больше Марина ничего не спрашивала. Она глядела в окно машины, видела пушистые хлопья снега, видела зимнюю Москву, в которой она так давно не была. Ей вспоминалась вся ее жизнь, даже то, чего она вообще не могла помнить. Она словно бы видела воочию летний день семьдесят второго года, коляску около магазина, молодую маму, забежавшую купить ей пакет молока, затем Надежду Климову, вытащившую ее из коляски и быстрыми шагами направившуюся к машине, в которой ждал ее раздраженный и недовольный Георгий. Она видела и другой летний день, когда крепко, словно за спасательный круг в море зла и беспредела, держась за руку Сергея, она вышла из метро и ступила на московский тротуар, видела квартиру на проспекте Вернадского, откуда их вскоре выгнали, видела их уютный домик в подмосковном поселке Ракитино, из которого тоже пришлось бежать, видела переполненную потными озлобленными женщинами камеру в Бутырской тюрьме, а затем зимний пасмурный день в поселке Дарьино, когда следователь Цедринский дал ей возможность убежать со следственного эксперимента, видела квартиру Олега Жигорина, куда они пришли с Сергеем после побега, квартиру врача Зиновия Григорьевича, куда вошел Сергей после пластической операции. Все московские и подмосковные картины мелькали перед ней как в калейдоскопе. И снова она в Москве... Она едет домой...

Когда-то, в восемьдесят восьмом году, на перроне Курского вокзала она встретила Сергея, одинокого, беспомощного. Она протянула ему руку, и он схватился за нее, как в свое время она за него. Они поехали во Владимирскую глушь, бежали от человеческого зла, навалившегося на их молодые плечи со всей могучей тяжестью. Теперь же, спустя десять с лишним лет, на другом перроне того же Курского вокзала произошла развязка этой многолетней драмы.

Отвезли в морг тела двух старых заклятых врагов - Кузьмичева, умершего от удушья, и Георгия Климова, скончавшегося от обширного инфаркта, вызванного сильным душевным волнением.

А она сидела на заднем сиденье автомобиля рядом с матерью, которую практически не знала, и вспоминала всю свою почти двадцативосьмилетнюю жизнь.

- Мама, - спросила она. - А когда у меня день рождения?

- Десятого апреля.

- Надо же... А я всегда считала, что двадцать третьего мая.

- Нет, - побледнела Катя. - Это черная дата в нашей жизни.

Марина поняла смысл ее слов. Это был день, когда ее похитили. Надежда считала именно этот день днем ее рождения. Эта дата была записана в ее свидетельстве о рождении, именно в этот день она получала казенные поздравления от педагогов и воспитателей детского дома.

- Мама... - прошептала Марина. - Ты знаешь, мне поначалу будет очень трудно. Я не могу привыкнуть к нормальной жизни. Я привыкла к чему-то другому, к погоням, побегам, к тому, что надо скрываться и бояться...

- Я это знаю, - улыбнулась Катя и поцеловала ее в щеку. - У тебя будет немало трудностей, но ты не думай об этом. Думай о другом, думай о том, сколько радостных моментов тебе предстоит испытать. Ты увидишь наш дом, наш парк, нашу библиотеку, наш спортивный зал, бассейн. Теперь ты будешь жить в настоящем раю.

- Для меня рай - это то, что рядом теперь будешь ты, - прошептала Марина. - И папа, - добавила она. - А где жить, мне все равно.

- Для нас тоже. Вся эта роскошь была сущим адом, должна тебе сказать. Теперь все будет по-другому. Мы поедем с тобой на кладбище, где похоронены твои дедушка и бабушка, родители твоего отца, так и не дождавшиеся тебя, поедем в Киев, где похоронены мои родители...

- А что с Кириллом Петровичем Олеванцевым? - спросила Марина.

- Он умер в начале девяносто пятого года, в день своего рождения. Похоронен на Литераторских мостках Волкова кладбища в Петербурге. Вы обязательно съездите и туда.

- С Сережей?!

- Потерпи немного, девочка. Потерпи. Сегодня тебя ждет масса приятных сюрпризов.

Они подъехали к развилке окружной дороги и Рублево-Успенского шоссе.

- Ну что, дочка, - произнесла Катя, не зная, как именно ее называть, на какое имя она будет откликаться. - Нас опередили, они уже здесь. Погляди, там у машины стоят двое мужчин. Самое интересное, что они нас даже не замечают, так увлечены своим разговором. Узнаешь их?

До черного лимузина было довольно далеко. Светать еще не начинало. Около его передней двери стояли и курили двое высоких мужчин. Один стоял лицом к ней. Он был в длинном черном пальто, с непокрытой, совершенно седой головой. Марина поняла, что это и есть ее родной отец - Владимир Раевский. Второй же был в короткой черной дубленке и замшевой черной кепочке. Он стоял лицом к Раевскому и спиной к ней. Но Марина уже поняла, кто это. Чуть ли не на ходу она выпрыгнула из машины и бросилась к этим мужчинам.

- Сережка! Сережка! - кричала она, размахивая руками.

Мужчина в дубленке резко обернулся. Он хотел было сделать шаг по направлению к бегущей к нему женщине, но ноги отказывались слушаться его. Раевский даже слегка подтолкнул его в спину, но тот продолжал стоять без движения.

Он видел не бегущую к нему Марину, он видел черную ночь в Царском Селе, безжизненное тело на асфальте и себя, наклонившегося к ней, зовущего в жутком отчаянии кого-нибудь на помощь. Ему не верилось, что происходящее сейчас, мягким снежным январским утром, это правда, а не сон. Казалось, что чудо сейчас исчезнет, и он, как это часто бывало, проснется в тоске и одиночестве.

Она добежала до него и вдруг резко остановилась.

Они стояли друг против друга и молчали. Они не смогли бы ответить, сколько времени они так простояли.

- Это ты? - наконец, тихо произнес он. Марина молча кивнула.

- Ты не растворишься? Не улетишь от меня?

- Нет, - прошептала она, глотая слезы. - Мы никогда с тобой больше не расстанемся... Никогда.

Он протянул руку и, словно желая удостовериться, что перед ним не видение, дотронулся до ее плеча, затем до щеки. И только тут он осознал, что это она, живая и здоровая, стоит рядом с ним. Он взял ее за теплую мягкую ладошку и потянул к себе.

- Ты кое-что забыла там, в горном селении, - произнес он и вытащил из кармана маленькую оранжевую собачку с глазками-бусинками. Марина поглядела на нее и удивилась, что глазки были совсем черные, а не поблекшие от времени...

- У нее такие черные глазки, - протянула она.

- Они снова блестят, - улыбнулся он. - Радуются от того, что видят тебя. Шучу, - вдруг весело засмеялся он. - Я их недавно черным фломастером обновил. Хотел тебе сделать подарок на Новый год. А ты так и не появилась.

И только после этих слов они бросились в объятия друг друга. Поодаль стояли Владимир и Катя.

- Ты не верила, - произнес Владимир, обнимая жену.

- Нет, это ты не верил, - возразила Катя, улыбаясь сквозь слезы.

- Марина, - сказал Сергей, вспоминая про Владимира Алексеевича. - Ты же не познакомилась со своим отцом...

Марина резко обернулась и внимательно поглядела на Раевского, седого, бледного, в длинном черном пальто.

- Да мы уже знакомы, - улыбнулся Раевский, целуя дочь. - Только очень давно не виделись. С тех пор, когда я под предлогом подготовки к диплому переписывал на магнитофон пластинку Битлов и отказался с тобой погулять.

- Да, как она долго гуляла, почти двадцать семь лет, - совсем тихо, виноватым тоном произнесла Катя и крепко прижалась к мужу. - Вот она, Володенька, наконец-то я привезла тебе ее.

- Она прекрасно выглядит. Только очень выросла за это время. Дочка, ты почти с меня ростом и гораздо выше своей мамы, - удивился он. - А как ты похожа на нее.

- По-моему, больше на тебя, - возразила Катя.

- А где же вы нашли Сережу? - никак не могла взять в толк Марина.

- Неужели ты могла подумать, что мы не найдем друг друга? Ведь если бы мы не нашли друг друга, то не нашли бы и тебя. А подробности позже. Полагаю, нам есть что рассказать друг другу.

- Рассказывать о своих приключениях мы сможем всю оставшуюся жизнь, сказал Сергей.

- А жизнь у нас теперь будет очень долгой, - добавила Катя. - Однако, что мы стоим? Поехали домой.

- Да, действительно, - сказал Владимир. - Пока мы вас ждали, я уже позвонил домой. Там готовится настоящий пир.

- Надеюсь, свадебный? - спросила Марина, прижимаясь к плечу Сергея. - Я хочу, чтобы мы немедленно расписались с Сережей.

- Ты торопишь события, дочка, - засмеялся Владимир. - Будет и свадебный, ты не волнуйся. Вопрос возникает другой, как мы тебя должны называть. Для него ты Марина, для нас Варя. Как быть? Разреши наши сомнения.

- Я была Варей, была Еленой, - засмеялась она. - Но откликалась всегда только на одно имя. Каким меня называл он. - Она прижалась к Сергею и ласково поглядела ему в глаза. - Извините меня, папа и мама...

- Разве в этом дело? - сказала Катя, однако в ее голосе Владимир услышал нотки обиды и ревности и едва заметно укоризненно покачал головой. Разве дело в том, как ее называть? Ведь произошло настоящее чудо, в которое они порой уже отчаивались верить. Она стояла рядом с ними, она улыбалась им...

- Мы как-нибудь уладим этот вопрос, - сказал Сергей. - Честное слово, мы что-нибудь обязательно придумаем.

Они не садились в машины, продолжали стоять, словно желая продлить этот волшебный момент встречи.

- Я должен кое-что сказать тебе, - произнес Сергей, держа Марину за руку. - Ты помнишь, что произошло в Стамбуле?..

- Очень смутно. Мне было так страшно, я находилась как будто в бреду.

- Там был Олег. Он хотел спасти тебя. Если бы ему удалось это, наша встреча произошла бы еще в сентябре.

- Да. Ведь это он подошел ко мне в центре города в тот день. Теперь я точно вспомнила. Ты понимаешь, воспоминания пришли ко мне, словно из какого-то тумана. И что с ним?

- Его убили бандиты. Он остался там же, около твоего дома.

- Господи... - закрыла она лицо руками. - Бедный Олег...

- Я отомстил за него, - глухо произнес Сергей. - Но не будем больше вспоминать об этом. Я просто хотел, чтобы ты знала.

- А Георгий Антонович только что на моих глазах убил Кузьмичева. Кузьмичев стрелял в меня на перроне. И попал, если бы не он. А Георгий Антонович умер, не выдержало сердце... - произнесла Марина.

Сергей ничего не ответил, только вздрогнул при мысли, что он мог потерять ее. И уже навсегда. Крепко сжал ее ладонь и пристально поглядел ей в глаза.

Они долго стояли и молчали, понимая, как дорого заплатили многие люди за то, чтобы эта встреча состоялась. Катя, захлебываясь от волнения и заливаясь слезами, рассказывала Владимиру в подробностях, что произошло час назад на платформе Курского вокзала. Тот слушал, ничего не говорил, только молча хватался рукой за голову.

- Отдай мне мою собачку, - попросила Марина. - Ты опять положил ее в свой карман. А ведь это мой талисман.

- Собачка моя, - возразил он. - Ведь это ты подарила мне ее на Новый год в Ракитино.

- Да, действительно, - вздохнула она. - Я многое стала забывать. Но теперь я вспомню все.

- А многое, наоборот, забудешь, - добавил Раевский, подходя к ним. - Зачем помнить то, что не нужно?

- Нет, Володя, - возразила Катя. - Помнить надо все. Чтобы никогда не повторять ошибок прошлого и каждое мгновение ощущать, что каждый из нас значит друг для друга.

ЭПИЛОГ Апрель 2000 г.

В начале двухтысячного года Галина Кузьмичева и Виктор Нетребин переехали в Москву. После произошедших событий оставаться в Землянске им не хотелось, слишком уж много трагических событий было связано у них с этим городом. И от людской молвы тоже никуда не деться, а в таком маленьком городке это особенно ощутимо. Они продали дом в Землянске и купили двухкомнатную квартиру на проспекте Вернадского.

А во второй половине апреля они наконец собрались пойти в ЗАГС зарегистрировать законным браком свои отношения. Из Пензенской области приехали родители Галины и остались дома с трехлетней Дашей.

Был теплый солнечный день. Небо было синим и совершенно безоблачным, дул легкий весенний ветерок. Их темно-зеленая "Волга" подъехала к зданию ЗАГСа.

- Смотри, - показал Виктор Гале на вереницу иномарок, одна краше другой, стоящих у здания. - Крутые приехали жениться.

- Нам-то что до них? - улыбнулась Галя. - Главное, что мы с тобой наконец-то распишемся. А то живем, как чужие, а я до сих пор ношу ненавистную фамилию. И Дашенька тоже.

- Ничего, мы это дело сегодня уладим, - засмеялся Виктор. - Никаких ненавистных фамилий в нашем доме больше не будет.

Они вышли из машины. Галя взяла Виктора под руку, и они медленно пошли к дверям ЗАГСа.

В это самое время двери открылись, и оттуда вышло множество людей. Впереди - высокая женщина лет двадцати восьми в легком светлом плаще с непокрытыми русыми волосами. Рядом, с ребенком на руках - высокий брюнет с сильной проседью на висках, с небольшими усиками, одетый в черный костюм. Сзади - женщина лет сорока пяти в модном бежевом пальто. Они были плотно окружены толпой могучих телохранителей.

- Галка... - удивленно произнес Виктор. - Узнаешь?

- Это же... - сказала она. - Это же тот самый мужчина, который был у нас в Землянске вместе с Раевским.

- Значит, это... Она... Все газеты писали про то, что Раевский отыскал свою дочь.

Узнал их и Сергей. Он отдал ребенка жене и подошел к Виктору и Галине.

- Какими судьбами? - широко улыбнулся он.

- Вот, - смущенно произнес Виктор. - Теперь мы москвичи. Живем тут неподалеку. Пришли регистрировать наш брак. Задним, так сказать, числом.

- Запаздываете, - рассмеялся Сергей. - Мы давно уже зарегистрировались. И тоже живем неподалеку. Владимир Алексеевич выкупил мою старую квартиру на проспекте Вернадского, и мы теперь снова живем там. Так что будем ходить друг к другу в гости. Марина, подойди, пожалуйста, поздоровайся со своим бывшим однокашником.

- Здравствуйте, - сказал Виктор. - Да, обитали мы с вами когда-то в незапамятное время в одном славном заведении. Только в разное время. Вижу, вас можно поздравить.

- Поздравить надо прежде всего меня', - подошла к ним Екатерина Марковна. - Сережа выполнил свое обещание и уладил одну проблему. И теперь у нас снова есть Варенька. А то Марина нашлась, а Варенька так и пропала. А вот она! И, главное, как две капли воды похожа на маму, когда она была в ее возрасте.

Марина приоткрыла белоснежный конверт и показала Галине и Виктору сморщенное личико маленькой Вареньки. Девочка приоткрыла глаза и снова закрыла их, жмурясь от яркого солнца.

- А где Владимир Алексеевич? - спросил Виктор. - Почему его нет с вами?

- Летает по белу свету, занимается делами. Теперь у него есть на это время, - засмеялась Екатерина Марковна. - Но к вечеру обещал быть дома. Поздравляем вас с законным браком. Поехали, дочка, девочке пора кушать, сказала она Марине и пошла вперед. - Надеюсь, сегодня вы ночуете у нас? спросила она, оборачиваясь.

- Конечно, мама, сегодня ведь у нас праздник, - улыбнулась Марина. Когда она впервые попала в дом родителей, она была, разумеется, поражена его роскошью. Но самым лучшим подарком отца была выкупленная им у новых владельцев та самая трехкомнатная квартира на проспекте Вернадского, куда ее, одиннадцатилетнюю, за ручку привел много лет назад Сергей. И только там она чувствовала себя дома. В этом году отец обещал ей сделать еще один подарок восстановить домик в Ракитино. А особняк родителей так и оставался для нее чем-то вроде музея или культурного центра, в который она ездит на экскурсию.

- Скажите, - обратился Виктор, отзывая Сергея в сторону. - Я обо всем знаю из газет, кроме одного. Где похоронили Георгия Антоновича? Мы бы хотели когда-нибудь съездить на его могилу.

- Мы доставили его тело в Ялту и похоронили рядом с Надеждой. Это был наш долг. Если бы не он... - нахмурился от тяжелых воспоминаний Сергей.

Они пожали друг другу руки и разошлись. Когда Марина, Катя и Сергей уже сидели в машине, раздался звонок по мобильному.

- Да... Да... Здравствуй! Боже мой! - улыбнулась Катя. - Вот уж не ожидала, так не ожидала. Поздравляю тебя, от души поздравляю. Но и ты должен нас поздравить. Извини, тебе даже не сообщили. У нас десять дней назад родилась внучка Варенька. Надеялись, что родится десятого, как мама, но она нас подвела, немного задержалась и родилась двенадцатого. В День космонавтики... - добавила, засмеявшись, она. - Владимир Алексеевич ее еще не видел, он сейчас в Монреале, до этого был в Сан-Франциско, сегодня вечером прилетает. Мы только что зарегистрировали девочку в ЗАГСе, едем домой. Спасибо, спасибо... Не знаю, не знаю, постараемся. Спасибо, еще раз прими мои поздравления! Мы скучаем по тебе, нам тебя очень не хватает! Спасибо!

- Кто это? - удивленно спросила Марина. - Кого и с чем ты поздравляешь?

- Это наш Генрих. Вы представляете, он решил жениться. Вот не ожидала. Мне он представлялся каким-то вечным закоренелым холостяком. А он через две недели приглашает нас всех к нему на свадьбу. Вы как хотите, а мы с папой поедем. Я так скучаю по Генриху. Как я его отговаривала, когда он решил от нас уехать. Но он непреклонный человек, раз сказал, значит, все. Впрочем, там его родина, там его родители, он совершенно прав...

- Между прочим, Генрих очень переживал, что не он, а Георгий Антонович спас жизнь Марине, - добавил Сергей. - Он сам мне говорил об этом перед отъездом. И Митя Марчук огорчался, что его в этот день не оказалось в Москве.

- Нет, - произнесла Марина. - Хорошо, что получилось именно так. Именно Георгий Антонович, а не кто-либо другой должен был спасти меня в то утро. А он за один месяц сделал это дважды. Да, именно так должен был замкнуться этот круг. Только он, и никто другой. Жаль только, что он сделал это ценой собственной жизни.

Машина быстро мчалась к особняку Раевских. Ярко светило солнце, проплывали облака, мелькали еще почти совсем голые деревья, начинающие зеленеть поля, заборы, дома...

Все вдруг внезапно замолчали, ушли в себя. Каждый думал о своем, каждый вспоминал свое. Каждый отчетливо понимал, какую высокую цену он заплатил за счастье сегодняшнего дня, за этот солнечный апрельский день.

И только крошечная Варенька еще ничего не понимала. Впрочем, может быть, это только взрослые считали, что она ничего не понимала.

Девочка лежала на руках у Марины с открытыми глазками и смотрела куда-то вверх. Сергей внимательно поглядел на дочку, и вдруг ему пришло в голову, что она понимает в этот момент нечто такое, чего не понимает никто из них, что в этих ясных голубых глазках сосредоточен весь прошлый, настоящий и будущий мир, все его звуки, краски и запахи. И в глубину этого понимания не дано проникнуть никому...

Content

Рокотов Сергей
Свинцовый хеппи-энд