Романовский Владимир

Сердце

Владимир Романовский

СЕРДЦЕ

Рассказ

К первой в России пересадке сердца все было готово. Больной с вечера находился под наблюдением бригады хирургов, и дальнейшее теперь зависело только от соседей - дежурных противошокового отделения. Из поступающих пострадавших, из самых тяжелых и безнадежных, им предстояло отобрать подходящего донора.

Феликс Григорьевич Шевчук, высокий, моложавый и быстрый, осмотрел операционный блок, сбежал по широкой лестнице на первый этаж и вышел на улицу.

Было уже два часа ночи, косая пелена снегопада слоилась и трепетала в зыбком неоновом свете, бьющем из высоких окон вестибюля. Набросив поверх халата теплую куртку, Шевчук направился к соседям.

В операционном зале противошокового отделения заканчивалась очередная операция. В холодном свете бестеневых ламп тускло поблескивали инструменты. Бригада работала молча, без слов понимая друг друга. Все устали - несколько часов не отходили от операционного стола.

Ведущий хирург, Владимир Васильевич Иванов, стянув на подбородок маску, посмотрел на операционную сестру: шапочка кокетливо сдвинута, над маской - быстрые подведенные тенями, глаза как голубые прожекторы, бесформенный халат ловко подобран в талии поясом.

- Света, пересчитай инструменты, иначе запутаемся. Сергей, - он повернулся к ассистенту, - заканчивай без меня. Я пока приготовлю кофе. Надо передохнуть: в приемном ещё один.

В ординаторской он ополоснул ледяной водой воспаленные сухие глаза и включил кофейник.

Когда появились Сергей и Светлана, в комнате пахло свежим кофе. Иванов, развалясь, полулежал в кресле. Сергей обошел его и присел на диван.

- Свет, а без маски ты выглядишь лучше, - Иванов подобрал ноги и выпрямился.

- Спасибо. Вы тоже, - Светлана деловито прошла к столу и принялась разливать кофе. Наполнив чашки, одна за другой передала их мужчинам. Рядом с рослым, пышущим здоровьем и молодостью, Сергеем 40 - летний Иванов, худощавый и явно усталый, не смотрелся. Только за операционным столом он и напоминал настоящего хирурга. Работал быстро, спокойно и решительно. За руками его Светлана не могла уследить, они летали, как у иллюзиониста. Она едва успевала подавать инструменты.

- Владимир Васильевич, а кого привезли? - поинтересовался Сергей.

- Нашли в сугробе. Сбит машиной, подобран рядом с шоссе. Сейчас на управляемом дыхании, ребята выводят из шока.

Иванов допил кофе и поставил стакан:

- Сергей, пока есть время, садись за протокол.

- Ну вот. Только окажешься в обществе симпатичной девушки, садись за протокол, - Сергей перебрался к столу.

Иванов посмотрел на Светлану: - Сколько перелито крови?

- Кажется полтора литра.

- Кажется, кажется... Знать надо, - рассердился вдруг Иванов.

Светлана удивленно и обиженно подняла глаза. Вовсе это не её дело учитывать кровь и выяснять литры, говорил её взгляд. Она безмолвно поднялась и удалилась, не забыв хлопнуть дверью.

- Зря вы на нее, - Сергей осуждающе покачал головой и снова склонился над протоколом. Иванов прикрыл глаза, он и сам теперь сожалел о неожиданной своей грубости. Резкости за операционным столом прощались, за операционным, но не за кофейным.

- Володя, ты мне нужен, - в дверь просунулась красивая, как у артиста, голова Шевчука.

Шумно вздохнув, Иванов вышел в полутемный ночной коридор

- Я слышал, к вам поступил кто-то в терминальном состоянии? - спросил ил Шевчук.

- Да, привезли сейчас. Как раз иду разбираться.

- Володя, только не затягивай. Чем раньше ты нам его передашь, тем лучше.

- Для кого лучше? - Иванов пожал плечами.

- Для исхода операции.

В реанимацинном зале мерно пощелкивали дыхательные аппараты. Реанимационная бригада возилась у последнего стола.

Иванов приблизился и натянул почти до глаз маску.

- Как он?

- Непонятно даже почему жив... Все на нуле. Поднимем давление, позовем.

Иванов снова вышел в коридор и едва не споткнулся с белобрысым озабоченным парнем с фотоаппаратом на шее.

- Я из газеты "Поиск". Мы планируем сделать репортаж о пересадке сердца... У Шевчука мы уже были. Но начнется все у вас... Скажите, донор уже есть?

Иванов представился:

- Владимир Васильевич. Только...

- Я постараюсь не мешать вам. Просто буду сопровождать вас рядом, можно?

- Возьмите у санитарочки халат, бахилы, шапочку и маску... Зачехлитесь.

- Хорошо, хорошо, - журналист попятился и исчез за дверью.

Светлану Иванов обнаружил в инструментальной. Склонившись над стерилизатором, она осматривала инструменты.

- Света извините...

Она повернулась к нему, в блестящих бессонных глазах её отражалась только усталость.

Дверь отворилась, в проеме возник Сергей с белой маской у подбородка.

- Этот парень у нас на столе. Его фамилия Шабанов. Здоровенный, еле подняли, - возбужденно выдохнул он.

- Света, пошли, - лицо Иванова мгновенно стало жестким.

Шабанов лежал совершенно обнаженный под безжалостным светом бестеневой лампы. Мощная грудь его равномерно вздымалась в такт работающему рядом аппарату. Изо рта к дыхательному автомату тянулась гибкая трубка.

Иванов осторожно поднял ему веки: плохо, зрачки расширены, отметил он. Осмотрев пострадавшего, удивился: явных повреждений не было, только сзади, на мощных ягодицах багрово отливали огромные кровоподтеки.

В коридор Иванов вышел так стремительно, что едва не сбил с ног топтавшегося у двери журналиста. Тот был облачен во все белое, на шее по-прежнему болтался фотоаппарат. Журналист бросился за ним и засеменил рядом.

- Владимир Васильевич, есть ли перспективы?

- Он был явно не ко времени, но обрывать его Иванов не стал: журналист не виноват в своей дотошности, у каждого своя работа.

- Перспективы всегда есть, - пробормотал Иванов. - Только смотря какие...

- Я имею в виду - для пересадки сердца.

- Пока не знаю. У пострадавшего мозговая кома. Мы разбираемся в причинах... Посидите пока в ординаторской, вас пригласят...

В коридоре в самом углу, на топчане темнела одинокая женская фигурка: опущенные плечи, склоненная голова, - она словно дремала. Услышав шаги, женщина подняла голову и поспешно встала. В широко открытых, заполненных слезами глазах застыли отчаяние и надежда.

Молоденькая, почти ребенок, подумал Иванов.

- Я жена Шабанова, - едва слышно произнесла она. - Мы нашли его у шоссе... Шел домой, выпил, конечно, после премии... Его сбила машина...Он был весь засыпан снегом, пролежал там часа три.

- Как вас зовут? - Иванов усадил её на топчан и опустился рядом.

- Нина, - брови е взлетели вверх, и по щеке скатилась слеза.

- А меня - Владимир Васильевич, я - дежурный хирург. - Не буду кривить душой. Он в крайне тяжелом состояниии. Но ведь не на улице, правда? А на операционном столе, у опытных специалистов. И парень он могучий, будем надеяться. Не отчаивайтесь...Неплохо бы вам поехать домой.

- Не могу, доктор... Что я скажу детям? Они сейчас у соседки, два сына: 6 и 8 лет. Они обожают отца. Что я скажу им? Я не работаю, как работать с двумя детьми. Он был у нас всем, понимаете? Всем на свете, - она опустила голову, пытаясь скрыть слезы.

Мгновенье она приходила в себя и вдруг порывисто схватила его за руку.

- Доктор, спасите его, ради Бога. Я буду молиться за вас, - она наклонилась и неловко поцеловала его руку.

Иванов поспешно отдернул ладонь:

- Что вы... Что вы. Не надо. Я и так сделаю все, что смогу. За него молитесь.

Сергей ждал его в ординаторской.

- А где журналист? - спросил Иванов и опустился на диван.

- В операционной. И Шевчук там.

- Что у Шабанова?

- Плохо. На энцефалограмме почти прямая линия. И ни единого всплеска. Мозг - на грани жизни. Но сердце, как часы. Идеальный случай для пересадки.

- Что значит, почти прямая линия? - Иванов надавил на "почти".

- Будто не знаете? При желании можно засчитать её за прямую.

- Что нашли при обследовании?

- Кости и внутренние органы без повреждений. А в крови дикая концентрация алкоголя. В нем бродит почти полтора литра водки. Ну и бугай... Даже завидно. Температура тела понижена: долго лежал в снегу.

Иванов резко поднялся:

- Посмотрю его ещё раз... И вот что: там в приемном его жена. Скажи санитарочке, пусть отведет к себе и напоит её чаем.

В операционной рядом с анестезиологом, склонившемся к дыхательной аппаратурой стоял Шевчук и что-то вдохновенно рассказывал журналисту. Увидев Иванова он прервал речь и двинулся навстречу.

- Володя, этот парень просто находка. Группа крови совпадает, сердце в превосходном состоянии. На энцефалограмме - прямая линия. Пишем акт о смерти, и я забираю его к себе.

- Давай подождем немного, Феликс.

- И что изменится? - Шевчук повысил голос.

Светлана в углу замерла, перестав греметь инструментами.

- Все тут предельно ясно, Володя. Шабанов уже убит, там, на дороге и просто не успел умереть. Он живет за счет дыхательной аппаратуры.

- А сердце? - Иванов поднял глаза на высокого Шевчук.

- А что сердце? Мозг не работает, самостоятельного дыхания нет, сердце бьется за счет местного автоматизма. Ему уже не поможешь, зато, Володя, мы спасем нашего больного. Пока не наступили необратимые изменения, Шабанова надо переводить к нам. Мне нужно свежее сердце, неужели не ясно?

- Свежее сердце... Неплохо сказано. Только не дави на меня, Феликс. Дай разобраться... - Иванов обошел операционный стол и остановился у распростертого, беспомощного Шабанова. Голова его теперь была опоясана лентой энцефалографа.

- Слава, включи, я гляну, - Иванов тронул за руку дремавшего анестезиолога. Тот вздрогнул, открыл глаза и щелкнул тумблером. По экрану потянулись светлые горизонтальные линии. Иванов наклонился: да, линии были почти прямые. Почти, но не совсем. Изредка, но набегала едва заметная легкая рябь, угасающая волна жизни.

- Что скажешь? - Иванов кивнул на экран.

- Дело - труба, - пробормотал анестезиолог. - Как ни печально, но он не жилец. Несколько часов в снегу, да под этим делом, - анестезиолог аппетитно щелкнул себя по горлу.

- Это понятно. Но он уже почти два часа под наблюдением. Почему нет отрицательной динамики?

- Вопрос, конечно, интересный, - начал анестезиолог, но Иванов уже повернулся к Шевчук, около которого, как привязанный крутился и строчил в блокнот журналист.

- Вот что, Феликс. Шабанов пока останется у меня, - вид у Иванова был столь непреклонный, что Шевчук растерялся.

- Но почему? Как же так?!

- Он требует наблюдения...

- Ты донаблюдаешься. В сердце начнутся изменения и тогда... Да ты что, Володя? Ты же ставишь под удар работу огромного коллектива. Однокашник называется...

- Извини, Феликс, не могу. Без акта о смерти я тебе его не отдам, а акт я пока подписать не могу.

- Послушай, Володя, так нельзя. Оставь ты эту бюрократию...

- Извини.

- Вот, Валерий, - Шевчук повернулся к журналисту. - Перед тобой типичный представитель современного медицинского консерватизма. Десятки людей старались. Правительство выделяет валюту на аппаратуру и материалы. Технически все отработано, нет проблем. Имеется идеальный донор. Везде эта операция поставлена на широкую ногу, только мы тащимся в хвосте, благодаря вот таким бюрократам, - он гневно сверкнул глазами в сторону Иванова. - Его не интересует ни прогресс науки, ни познание истины.

- Ты думаешь, если умеешь резать по живому сердцу, то уже познал все его тайны?

- Хватит! Я звоню директору, пусть он сам с тобой разбирается, Шевчук махнул рукой и направился к выходу. Журналист устремился следом.

Дверь хлопнула, Иванов вздохнул и вдруг почувствовал, что кто - то тронул его за плечо.

- Не уступайте, Владимир Васильевич, - горячо прошептала Светлана. - У него у самого нет сердца, это ему требуется пересадка...

- Ты умница, Света, - пробормотал он.

- Наконец-то услышала и я ласковое слово. И как это вы сподобились, Владимир Васильевич, - она усмехнулась.

- Не смотри на меня так, Светик. Не отдам я его им. Пусть зовет хоть директора, хоть министра хоть самого архангела Гавриила. Не отдам, пока не буду уверен.

Она опустила маску, тряхнула головой и вдруг порывисто поцеловала его в колючую щеку. Они были одного роста и стояли теперь рядом глаза в глаза. Иванов неловко провел ладонью по щеке и посмотрел на пальцы.

- Нет там губной помады, Владимир Васильевич, успокойтесь, - она снова подняла маску, глаза её смеялись.

- А ты доверила бы мне свое сердце? - спросил Иванов.

- Тебе? - она тут же поправилась: - Вам? Вряд ли: в сердцах вы тоже не очень-то разбираетесь.

- Так-так... - он не знал, что ответить и перешел на деловой тон. Операция Шабанову пока не потребуется. Будем просто наблюдать и лить растворы, - он повернулся и вышел из операционной. В коридоре его встретил слегка перепуганный Сергей.

- Там в ординаторской... Тебя шеф к телефону.

- А ты куда?

- Скорая привезла пострадавшего. Множественные резанные раны спины, кровопотеря. Врезался спиной в стеклянную дверь. Или его врезали. Был в одних трусах. Спина - как бифштекс.

- Понятно. Если понадоблюсь, вызовешь.

Иванов вошел в ординаторскую и поднял трубку:

- Дежурный хирург Иванов, - машинально отбарабанил он.

- Из трубки донесся знакомый глухой голос шефа с обычными ироническими интонациями. В хирургии он был легендарной фигурой, а противошоковое отделение было его детищем. Старик был резок на язык, но зла на него не держали - за отходчивый характер и простоту.

- Что там у тебя стряслось, черт побери? Почему директор мне спать не дает? Есть же договоренность о предоставлении доноров... Почему я в 4 часа ночи должен выслушивать от него всякую галиматью?

- Александр Николаевич, рука не поднимается. Он ещё не умер. Он - на краю. Не нравится мне этот ажиотаж. Уж слишком настырные ребята. Подняли шум, давят, вас разбудили. Не могут подождать что ли? - Иванов знал, чем зацепить шефа за живое. Тот не любил слишком быстрых и решительных хирургов. Ценил осторожность, умение ждать.

- Не уверен - не отдавай. Но не зли начальство. Все должно быть в меру - дипломатично, вежливо, без истерик. Понял? Шевчуку скажи, что команду от меня получил и все сделаешь. Кто сейчас в операционной?

- Сергей.

- Встань сам к столу. Чтобы не маячить по коридорам. И сам будешь при деле и от них на время отгородишься. И имей в виду: если меня ещё раз разбудит директор, выгоню из отделения к чертовой матери. Сошлю в НИИ, собак резать.

Иванов положил трубку и задумался. Странная вещь наша наука. Казалось бы: есть объективные законы природы, логические причины и следствия. Но вдруг оказывается, что все зависит от чего-то эфемерного, нематериального, нерегистрируемого приборами. Может ли в этом случае наша наука считаться наукой?

Закрыв комнату, он отправился в операционную.

- Сергей, я тебя заменю. Только обработаю руки. Иди в ординаторскую. Явится Шевчук, скажешь, я оперирую. Будем тянуть резину, - он подмигнул внимательно слушавшей его Светлане. - И еще: в коридоре возможно жена Шабанова. Заведи её к санитарочкам, спрячь. Как бы Шевчук ей там чего не наговорил. Он ведь на Шабанове уже крест поставил. В реанимации предупреди: явится Шевчук, пусть скажут, что энцефалограмма давала всплеск... пару раз.

- А если он...

- Пусть делает, как я говорю. Кто у нас старший? Могу я хоть раз воспользоваться служебным положением?

Через полчаса, наложив последний шов, Иванов стянул с лица маску.

- Ух! Давно столько не штопал.

Светлана подцепила корнцангом большую салфетку и несколькими касаниями промокнула ему блестящий от пота лоб.

- Спасибо. Ты была прекрасна.

- Была?

- Не придирайся, - он стянул перчатки. - Я загляну в реанимацию. А потом запрусь на ключ во второй ординаторской. Ищи меня там.

Светлана тоже сняла маску:

- Пять утра, Владимир Васильевич, больше никого не привезут. Народ успокоился окончательно. Я вот что подумала: в 9 мы уйдем, а наши сменщики возьмут и подпишут акт о смерти Шабанова...

- Ты молодец, Светик, я то же самое подумал. А потому я остаюсь.

- Можно и я останусь?

- Конечно.

В ординаторской стоял застарелый запах сигаретного дыма. Иванов открыл форточку, за окном продолжал сыпать снег. Включив настольную лампу, он не раздеваясь повалился на диван. Странно смотрела на него Светлана. Он попытался представить себе её без форменного халата, в обычной её одежде короткой юбочке и тесном свитере, вызвать а памяти её глаза... Странный взгляд, непонятный-то ли призывающий, то ли насмешливый...

Разбудил его панический стук в дверь. Иванов вскочил с дивана и повернул ключ. Перед ним стояла Светлана, глаза её сияли.

- Там... Там, - она показала рукой в сторону реанимации, - Скорее! Там этот Шабанов... Он очнулся и буянит.

- Как буянит? Он же был фиксирован. Трубка в трахее...

- Он все вырвал, представляете? Вырвал трубку и теперь сидит и ругается. Классно ругается...

В реанимационном зале царила неразбериха. Бригада анестезиологов, облепив сопротивляющегося Шабанова, пыталась уложить его на стол. Рядом, с длинным скатанным полотенцем в руках суетился Сергей, поджидая подходящего момента, чтобы связать Шабанова. Дыхательный аппарат был отброшен в сторону, на полу змеилась резиновая трубка для трахеи. Обнаженное мускулистое тело ничего не понимающего Шабанова билось в объятьях нескольких мужчин. Наконец, он сдался и повалился на реанимационный стол. Сергей ловко обмотал ему руки полотенцем, перехлестнул концы снизу, затянул и быстро проделал то же самое с его ногами. Шабанов затих, удивленно обводя присутствующих взглядом.

- Мужики, где я? - наконец прохрипел он.

- В надежном месте, - успокоил его Сергей.

- Тогда дайте похмелиться. Горло саднит... Зачем кишку-то в рот запихали?

Светлана прыснула и схватила Иванова за руку. Реаниматологи заулыбались.

- Почему он не был зафиксирован, черт побери? - Иванов гневно зыркнул глазами на Сергея. - Он же все отделение мог разнести. Вдребезги.

- Чего труп-то было фиксировать? - нервно хохотнул Сергей. - Вот ожил, и привязали.

Иванов, не говоря ни слова, развернулся и зашагал на выход.

- Владимир Васильевич, вы куда? - за ним бежала Светлана.

- Там где-то его жена. Найди её, Светик, и приведи. Кажется, она у санитарок.

- Хорошо, я найду... Только мне надо сказать вам...Обязательно, именно сейчас. Прямо здесь. Потом я не смогу...Нет, и сейчас не смогу, - она поспешно отвернулась и почти побежала по коридору. Иванов догнал её, взял за руку и развернул к себе.

- Что ты хотела сказать? Ну-ка выкладывай. Не отпущу.

Но Светлана уже пришла в себя. Она сняла шапочку, тряхнула головой, поправила рассыпавшиеся по плечам волосы.

В этот момент за дверью реанимационного зала раздался надсадный кашель, на мгновенье он прекратился, и хриплый голос вдруг затянул:

Войду я к милой в терем и брошусь в ноги к ней,

Была бы только ночка, да ночка потемней...

Из бокового коридора появился Шевчук, застыл и удивленно взглянул на Иванова:

- Что это? - он кивнул в сторону реанимационного зала.

- Русская народная песня, дорогой Феликс. Из того самого сердца, которое ты чуть не вырезал. Иди, иди, полюбуйся, тебе это будет очень полезно. Только не говори, кто ты, он ведь, бедолага не знает, что ты всю ночь прокараулил его здесь с ножом.

Content

Романовский Владимир
Сердце